Дэн Джонс

Силы и престолы. Новая история Средних веков

Энтони, который думает обо всем

Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «Смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас.

Книга Екклесиаста, 1:9–10

Dan Jones

POWERS AND THRONES

A New History Of The Middle Ages

Впервые опубликовано в Великобритании в 2021 году издательством Head of Zeus Ltd

Научный редактор: Захаров А. О., доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института востоковедения РАН

© Dan Jones, 2021

© Jamie Whyte, maps

© Степанова В. В., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2022

КоЛибри®

* * *

В книге рассказывается о сложном, неоднозначном Средневековье, где Восток и Запад глубоко переплетены. Европа тех времен развивалась в тесной связи с другими регионами. Климатические катастрофы, чума и миграция разрушали семьи и империи, создавая новые. Хроника организована вокруг социальных групп (от монахов, рыцарей, крестоносцев и купцов до ученых, зодчих, мореплавателей и протестантов), которые в тот или иной период времени пользовались большим влиянием.

Washington Post

Эта не лишенная амбиций исследовательская работа охватывает тысячу лет истории Средневековья. Автор рассказывает о падении римлян, миграции варваров, расцвете исламских империй, эпохе франков, монгольской сверхдержаве и чуме, уничтожившей миллионы жителей Северной Африки, Азии и Европы. Несмотря на головокружительный темп повествования, чтение представляет собой истинное наслаждение, поскольку книга наполнена необычными деталями и остроумными замечаниями. Дэн Джонс ни на секунду не забывает о настоящем времени, тонко соединяя промежуточные пункты между «тогда» и «сейчас».

The Guardian

Повествование выходит далеко за рамки политической истории. Наряду с борьбой за власть императоров, монархов и племенных вождей освещаются силы пандемий, климатических и демографических изменений, последствия интеллектуального и коммерческого упадка и подъема, а также культурные влияния религии, завоеваний и путешествий. В результате получился всеобъемлющий отчет о жизни людей на протяжении всего Средневековья. Автор основывает анализ на обширной библиографии, большом количестве первоисточников и археологических данных. Все это в совокупности позволило создать захватывающую историю непрерывности и перемен… Экстраординарной представляется способность автора видеть и распутывать нити истории, а также формулировать и раскрывать важные глобальные исторические вопросы.

Get History

В книге рассказывается о ключевых событиях и личностях, которые определили тысячелетие от падения Западной Римской империи до начала современной эры. Перед читателем возникает целая процессия из королей, священнослужителей, завоевателей и людей искусства, тем самым создается живая история, которая читается как роман. Повествование обогащается историческими анекдотами и глубоким анализом событий, сформировавших эпоху. Расхожая идея о том, что раннее Средневековье было эпохой варварства и невежества, опровергается огромным количеством контраргументов… Автор затронул все основные темы, имеющие отношение к важнейшему периоду мировой истории, так что к концу книги каждый кусочек головоломки встает на место и мы начинаем лучше понимать не только мир Средневековья, но и современный.

New York Times

Идеально сбалансированная книга, в которой уделяется достаточно внимания каждой освещаемой теме и демонстрируется, как болезни, технологии и идеология часто становились движущими силами перемен. Автор не боится острых вопросов и исследует развитие и нравственность рабства, причины Крестовых походов и расцвета протестантизма… Ценное приобретение для любой домашней библиотеки.

Book Corner

Автор обнаруживает неожиданные связи между происходившими от падения Римской империи до Реформации событиями и действующими лицами. Богатое удивительными деталями исследование Средневековья придется по душе как историкам, так и всем интересующимся этим периодом.

Publishers Weekly

В захватывающей форме совершенно по-новому представлена, казалось бы, хорошо изученная тема – история Средних веков, географически охватывающая почти всю территорию земного шара.

Newsweek

Автор этой книги – историк с огромным опытом и писательским талантом. Он прекрасно знает, что именно делает рассказ интересным.

The Times

Необычайно амбициозная и успешно воплощенная идея. В этом повествовании связываются в единую картину многие нити.

Питер Франкопан, историк, директор Оксфордского центра византийских исследований

Эпизоды хроники будто сняты с большого расстояния широкоугольным объективом: то ясно показывается общая картина, то дается возможность разглядеть мелкие детали.

Дэн Карлин, создатель Hardcore History

Незаменимое чтение для всех, кто интересуется, как тысячелетний период коренным образом изменил ход истории.

BookPage

От автора

Эта книга охватывает временной период длительностью более тысячи лет, а с географической точки зрения – все континенты и регионы, кроме Австралии, Новой Зеландии и Антарктиды. В ней вы встретите множество разных языков, культур и денежных единиц. Какие-то из них будут вам знакомы, какие-то нет. Чтобы чтение оставалось легким и доставляло удовольствие, я решил обойтись без жестких систем конвертации валют и орфографических соответствий. Я предпочитаю узнаваемость точному соответствию и здравый смысл – всем прочим соображениям. Надеюсь на ваше понимание.

Введение

В XVI в. английский историк Джон Фокс окинул взглядом раскинувшееся позади прошлое, с древнейших времен до его современности, и заключил, что историю (точнее, историю церкви, которая интересовала его в первую очередь) можно разделить на три больших отрезка.

По мнению Фокса, история начиналась с «первобытных времен», под которыми он подразумевал ту далекую древность, когда христиане, гонимые злобными безбожными римлянами, прятались в катакомбах в надежде избежать распятия или чего похуже, и достигала кульминации в «наши последние дни» – в эпоху Реформации, когда хватка католической церкви в Европе заметно ослабла, а западные мореплаватели начали осваивать Новый Свет.

Между этими двумя периодами втиснулся громоздкий временной отрезок длиной примерно в тысячу лет, который Фокс назвал «средним веком». Как подсказывает название, он был не то и не другое – нечто среднее, неопределенное.

Сегодня мы по-прежнему пользуемся определением Фокса, хотя употребляем термин во множественном числе. Для нас Средние века – время от падения Западной Римской империи в V в. до протестантской Реформации. Все, что связано с этим периодом, называется средневековым – прилагательное появилось в XIX в., но имеет такое же значение[1]. Средними веками принято считать время, когда античный мир перестал существовать, а современному миру только предстояло возникнуть, – когда люди строили замки и сражались в доспехах, верхом на лошадях, когда Земля считалась плоской и все на ней казалось очень далеким. В XXI в. некоторые историки предложили обновить терминологию и говорить уже не о Средних веках, а о Среднем тысячелетии (Middle Millennium), но это определение пока не прижилось[2].

Слова «Средние века» и «средневековый» отягощены множеством дополнительных смыслов, и сами Средние века стали жертвой недоброй исторической шутки. Эти слова нередко используют почти как ругательство, особенно часто это делают редакторы газет, когда хотят нарисовать картину ограниченности, варварства и необузданного насилия. Другое популярное название этого периода, «Темные века», точно так же карикатурно изображает средневековое прошлое как время бесконечных интеллектуальных сумерек. По вполне очевидным причинам все это страшно раздражает современных историков. Если вы вдруг встретите одного из них, постарайтесь не употреблять слово «Средневековье» в пренебрежительном смысле, если не хотите выслушать долгую нотацию (или получить кулаком в нос).

Книга, которую вы держите в руках, рассказывает историю Средних веков. Это большая книга, потому что это большая задача. Мы пронесемся на головокружительной скорости по столетиям и континентам. Мы повстречаем сотни мужчин и женщин, от вождя гуннов Аттилы до Жанны д’Арк. И мы с головой погрузимся в дюжину разнообразных исторических отраслей, от юриспруденции и военного дела до искусства и литературы. В этой книге я собираюсь задать ряд важных вопросов – и, надеюсь, смогу найти на них ответы. Что происходило в Средние века? Кто тогда правил? Как выглядела власть? Какие великие силы влияли на жизнь людей? Как Средние века сформировали тот мир, который мы знаем сегодня, – и можно ли вообще задаваться таким вопросом?

Порой вам может показаться, что все это чересчур сложно для восприятия.

Но обещаю, будет весело.

Я разделил книгу на четыре части, следующие в приблизительном хронологическом порядке. В первой части мы рассмотрим то, что один выдающийся современный историк назвал наследием Рима[3]. Начнем с распада Западной Римской империи, сотрясаемой, помимо прочего, климатическими переменами и десятилетиями массовой миграции. Затем рассмотрим вторичные сверхдержавы, возникшие на обломках Рима: так называемые варварские королевства, из которых позднее вышли все европейские монархии, и обновленную Восточную Римскую империю, или Византию, а также первые мусульманские империи. Эта история разворачивается с начала V до середины VIII в.

Вторая часть начинается с эпохи франков, возродивших на Западе христианскую империю по римскому образцу. Здесь мы будем много говорить о политической истории, хотя и не только о ней. Мы не только понаблюдаем за становлением династий, превративших Европу в круг христианских королевств, но и увидим, как в конце первого тысячелетия возникли новые разновидности «мягких» культурных сил. Еще мы зададимся вопросом, почему монахи и рыцари стали играть такую важную роль в западном обществе в Средние века и как слияние их мировоззрений породило Крестовые походы.

Третья часть открывается впечатляющим выходом на сцену новой глобальной сверхдержавы. Стремительное, захватывающее и чудовищно жестокое возвышение монголов в XIII в. привело к тому, что восточная империя со столицей на месте современного Пекина ценой миллионов жизней добилась кратковременного господства над половиной мира[4]. Мы увидим, как на фоне этих драматических перемен в глобальной геополитике в период, который иногда называют высоким Средневековьем, происходило развитие других держав. Мы познакомимся с купцами, которые изобрели необычные новые финансовые механизмы, чтобы сделать богаче самих себя и весь мир; с учеными, которые возродили античную мудрость и основали великие университеты, дожившие до наших дней, а также с архитекторами и инженерами, которые построили города, соборы и замки, стоящие и пятьсот лет спустя, словно порталы в средневековый мир.

В четвертой части Средние века подходят к завершению. Мы начнем с пандемии чумы (Черной смерти), которая пронеслась по миру с востока на запад, опустошив целые страны, изменив экономику и перевернув представления людей об окружающем мире. Затем поговорим о том, как мир отстраивали заново. Мы встретимся с гениями эпохи Возрождения и отправимся в путь вместе с великими мореплавателями, которые стремились на поиски новых земель – и находили их. Наконец, мы увидим, как изменение религиозного учения, связанное с развитием новых коммуникационных технологий, вызвало к жизни протестантскую Реформацию, которая (по словам Фокса) опустила занавес над «средним веком».

Таково в общих чертах содержание этой книги. Я также должен сказать несколько слов о ее главных задачах. Как следует из названия, это книга о силе (или власти)[5]. Под этим я подразумеваю не только политическую власть и даже не только человеческую силу. Мы встретим множество могущественных мужчин и женщин (хотя, поскольку это Средние века, первых неизбежно будет больше, чем вторых). Мне показалось интересным также включить в картину великие силы, неподвластные человеку. Изменение климата, массовые миграции, пандемии, развитие технологий и возникновение глобальных сетей – все это звучит очень современно и где-то даже отдает постмодернизмом. Эти явления играли определяющую роль и в Средние века. И поскольку мы все в некотором смысле дети Средневековья, важно осознавать, насколько мы похожи на средневековых людей – разумеется, признавая при этом, что во многом мы глубоко от них отличаемся.

Эта книга в основном посвящена Западу и рассматривает историю других частей света сквозь призму Запада. Я не извиняюсь за это. Меня очаровывает история Азии и Африки, и на протяжении всего повествования я пытался показать, насколько глубоко средневековый Запад переплетался с Востоком и Югом. Само понятие Средних веков характерно именно для западной истории. Я пишу на Западе, где прошел большую часть своего жизненного и профессионального пути. Однажды я напишу – или, скорее всего, кто-то другой напишет – еще одну историю Средних веков, в которой этот период будет рассмотрен под прямо противоположным углом, как будто «извне»[6]. Впрочем, это произойдет не сегодня.

Таковы в целом очертания того, что нас здесь ждет. Как я уже говорил, это большая книга. И вместе с тем она безнадежно короткая. Я уместил более тысячи лет истории менее чем в тысячу страниц. Предметам и явлениям, о которых пойдет речь в отдельных главах этой книги, посвящены целые научные области. Углубиться в те из них, которые покажутся читателям интересными, помогут сноски и избранная библиография. И хотя в этой книге определенно есть на что взглянуть, очень многое осталось за рамками. Я могу лишь сказать, что во всех работах ставлю перед собой цель не только сообщать полезные сведения, но и развлекать. И если в этой книге вы найдете понемногу и того и другого, я буду считать, что мне повезло.

Дэн Джонс

Стейнс-апон-Темз,

весна 2021 г.

I

Империя

Около 410 г. – 750 г.

1

Римляне

Повсюду в чести и славе… имя римского народа.

Аммиан Марцеллин, римский историк и солдат

Они сошли с безопасной дороги и направились в глушь, таща вдвоем тяжелый деревянный сундук. Они несли его примерно две мили по пересеченной местности, и можно представить, как он все это время оттягивал им руки – этот небольшой (всего 1 м в длину) сундук из прочного дерева, доверху наполненный и запертый на большой серебряный пружинный замок. Чтобы перенести его, требовалось как минимум двое носильщиков или маленькая тележка – вес деревянного ящика вместе с содержимым составлял примерно половину веса взрослого человека[7]. Однако ценность запертого в сундуке добра намного превышала стоимость человеческого существа. Раб или рабыня, привезенные из Галлии через Британское море (Океанус Британникус – сегодняшний Ла-Манш) и купленные на одном из рынков Лондона (Лондиниума), могли в те дни обойтись в 600 денариев при условии, что были физически крепки, молоды и трудолюбивы или хороши собой. Достаточно крупная сумма – примерно вдвое больше годового жалованья обычного солдата[8], но знатный гражданин Римской империи в V в. вряд ли считал ее серьезными деньгами. Внутри дубового ящика, негромко поскрипывавшего, пока носильщики шагали по пологим загородным холмам, скрывалось состояние, которого хватило бы для покупки нескольких десятков домашних рабов.

Уложенный в дубовый сундук драгоценный груз состоял примерно из 600 золотых монет-солидов. Рядом позвякивали 15 000 серебряных силикв[9] и пригоршня случайных бронзовых монеток. Монеты украшали портреты императоров трех династий, последним среди них был злополучный узурпатор Константин III (пр. 407/409–411). Под слоем монет таились еще более ценные сокровища: множество великолепных золотых ожерелий и колец, модные нательные цепочки, повторяющие изгибы стройного женского тела, браслеты с чеканными геометрическими узорами и реалистичными сценами охоты, серебряные ложки и перечницы в виде диких зверей, античных героев и императриц, элегантные туалетные принадлежности (серебряные лопаточки для чистки ушей и зубочистки, похожие на длинношеих ибисов), миски, кубки и кувшины, а также крошечная шкатулка для драгоценностей, вырезанная из слоновой кости, – одна из тех безделушек, которые богатые мужчины, скажем Аврелий Урсицин, чье имя выгравировано на многих предметах из клада, любили покупать для утонченных женщин, таких как госпожа Юлиана. Один из браслетов украшен нежным посланием – тонкие полоски кованого золота складываются в буквы: VTERE FELIX DOMINA IVLIANE («Носи с радостью, госпожа Юлиана»). Символ, которым помечены десять серебряных ложек, сообщает о приверженности владельцев молодой, но уже широко распространившейся в то время религии: на ложках выбита хризма (хрисмон) – монограмма из первых двух греческих букв слова «Христос» (греч. ΧΡΙΣΤΌΣ). Этот знак с первого взгляда узнавали все единоверцы, члены христианской общины, распространившейся в то время от Британии и Ирландии (Гибернии) до Северной Африки и Ближнего Востока[10].

Клад монет, украшений и домашней утвари заключал в себе далеко не все ценности этой семьи. Аврелий и Юлиана принадлежали к небольшой, сказочно богатой прослойке христианской знати Британии, и их полная роскоши и комфорта жизнь на вилле мало чем отличалась от жизни остальных знатных семей по всей Европе и Средиземноморью. И все же попавшие в сундук предметы стоили немало, и следовало хорошо подумать, что именно в него спрятать. Это было разумное решение: богатый тайник служил своего рода страховкой на будущее. Хозяева приказали закопать его для сохранности в каком-нибудь неприметном месте, пока не станет ясно, чем обернется неспокойная политическая обстановка в Британии: крахом правительства, гражданскими беспорядками или чем-нибудь похуже. Только время могло показать, какая судьба уготована провинции. Между тем богатствам надежнее всего было полежать под землей.

Суета оживленной дороги, соединяющей восточный город Кайстер-бай-Норвич (Вента-Иценорум) с большой дорогой, ведущей из Лондона в Колчестер (Камулодунум), давно осталась позади, и двое слуг, несущие сундук, оказались в одиночестве, вдали от посторонних глаз. Они отошли достаточно далеко: от ближайшего города под названием Скол их отделяли две с лишним мили. Довольные тем, что нашли хорошее место, они поставили сундук на землю. Может быть, они немного отдохнули или даже подождали до наступления темноты. Вскоре лопаты вонзились в землю, появилась неглубокая яма, рядом с которой выросла горка вынутой почвы, состоящей из смеси глины и песка с гравием[11]. Рыть глубокую яму не было нужды – это только добавило бы им лишней работы в будущем, когда придет время доставать сундук. Углубив яму всего на несколько футов, они бережно опустили в нее свою ношу и начали забрасывать яму землей. Постепенно прочный дубовый сундук, в котором лежали ложки и прочее столовое серебро Аврелия, изящные украшения Юлианы и россыпи монет, скрылся из виду. Его похоронили, словно погребальный инвентарь, – те ценные вещи, которые клали в могилы вместе с владельцами в полузабытые давние времена. Слуги заметили место, а затем налегке и с легким сердцем двинулись обратно к дороге. Возможно, они говорили себе, что еще вернутся. Когда именно? Трудно сказать. Наверняка как только стихнут сотрясавшие Британию политические бури, как только захватчики-варвары, с утомительной регулярностью совершавшие набеги на восточное побережье, будут наконец изгнаны, а верные солдаты, воевавшие в Галлии, вернутся домой, мастер Аврелий снова пошлет их выкопать принадлежащие ему ценности. В 409 г. они не знали и вряд ли могли даже представить, что клад Аврелия Урсицина на самом деле пролежит под землей почти 1600 лет[12].

На заре V в. Британия была самой дальней окраиной Римской империи – великой сверхдержавы с более чем тысячелетней историей. Римское государство возникло в железном веке как монархия (годом основания традиционно принято считать 753 г. до н. э.), но после семи царей, каждый следующий из которых, согласно преданию, оказывался худшим тираном, чем предыдущий, в 509 г. до н. э. Рим стал республикой. Позднее, в I в. до н. э., республика пала, и с тех пор Римом правили императоры. Изначально император был только один, но в конце III в. н. э. их число увеличилось до четырех, а столицами империи, кроме Рима, стали Милан, Равенна и Константинополь. Завоеванием Британии занялся в 43 г. четвертый римский император Клавдий (пр. 41–54). Он выдвинул против коренного населения островов армию из 20 000 свирепых римских легионеров и нескольких закованных в броню слонов. К концу I в. большая часть Южной Британии была завоевана (а в той северной части, где так и не прекратились столкновения, через некоторое время вырос Адрианов вал). Британия перестала быть загадочной землей на границе известного мира, став более или менее усмиренной частью средиземноморской сверхдержавы. Следующие три с половиной века Британия провела в составе Римской империи – политического левиафана, соперничать с которым размерами, сложностью внутреннего устройства, военной мощью и долговечностью могли только восточные государства, такие как Парфянское царство и держава Сасанидов или китайская империя Хань. Историк Аммиан Марцеллин, грек по происхождению, который жил и писал в IV в., называл Рим городом, «которому суждено жить, пока будет существовать человечество», а о Римской империи говорил, что она, «согнув гордую выю диких народов, дала им законы, основы свободы и вечные устои»[13][14].

В какой-то мере это преувеличение, но не такое уж большое. Аммиан Марцеллин был далеко не единственным римским писателем, воспринимавшим историю Рима лишь как череду триумфов, протянувшуюся из мрака предыстории вперед в бесконечность[15]. Поэты и историки, такие как Вергилий, Гораций, Овидий и Тит Ливий, много говорили о природном превосходстве римских граждан и посвятили немало строк их славным достижениям. В «Энеиде» Вергилия, где изложен миф о магическом происхождении империи, говорится: «Я же могуществу их не кладу ни предела, ни срока, дам им вечную власть»[16]. Жителей империи при этом называют «римляне, мира владыки, облаченное тогою племя»[17]. «Римляне умеют и действовать, и страдать с отвагою», – писал Ливий[18][19]. Даже через четыреста лет после того, как империя пережила исключительно неспокойный период гражданских войн, узурпаций, убийств, вторжений, политического раскола, эпидемии и почти банкротства, Марцеллин все еще утверждал: «По всем, сколько их ни есть, частям земли чтят Рим как владыку и царя, и повсюду в чести и славе седина сената и имя римского народа»[20].

Но уже в следующем поколении после того, как Марцеллин написал эти хвалебные строки, западная половина империи погрузилась в состояние окончательного упадка. Римские гарнизоны и правители покидали земли, которые их предки занимали с начала тысячелетия. Власть империи в Британии в 409–410 гг. пошатнулась и больше не восстановилась. Нестабильность, вызванная внезапным выходом Британии из всеевропейского имперского союза, заставляла знатных людей, таких как Аврелий Урсицин и Юлиана, собирать свои богатства и закапывать их в землю, создавая своего рода финансовый тайник (совершенно непреднамеренно превратившийся в блестящую капсулу времени, запечатлевшую дух конца эпохи). К концу V в. Римская империя на западе пала. Это был, как писал великий историк XVIII в. Эдуард Гиббон, «переворот, который будут помнить вечно и до сих пор ощущают на себе народы земли»[21].

Закат и падение Западной Римской империи – исторический феномен, волновавший историков на протяжении многих веков. Наследие Рима остается с нами по сей день, отраженное в языках, окружающем ландшафте, законах и культуре. И если Рим продолжает говорить с нами даже в XXI в., то в Средние века, описанию и изучению которых посвящена эта книга, его голос звучал еще яснее. О закате Римской империи мы подробно поговорим в следующей главе. А сейчас нам предстоит обратиться к ее подъему (точнее, к тому, каким образом империя явилась из кокона республики) на рубеже первого тысячелетия, и увидеть, что происходило на ее землях непосредственно перед наступлением Средних веков. Чтобы должным образом изучить средневековый Запад, мы должны сначала спросить, каким образом вечному Риму (Roma aeterna) удалось выстроить империю, распространившуюся на три континента, объединившую в себе бесчисленное множество народов, огромное разнообразие религий и верований и столь же богатую палитру языков, – империю, в которой были и кочевые племена, и крестьяне-земледельцы, и столичная знать, – империю, простиравшуюся от центров античной культуры до краев известного мира.

Климат и завоевания

Римляне любили повторять, что пользуются особой благосклонностью богов. Действительно, им почти всегда очень везло с погодой. В 200–150 гг. до н. э., в период расцвета Римской республики и Римской империи, на западе царил мягкий благоприятный климат. Почти четыреста лет не случалось крупных извержений вулканов, из-за которых температура время от времени понижалась на всем земном шаре. Кроме того, этот период отличался высокой и стабильной солнечной активностью[22]. Западная Европа и обширные территории в окрестностях Средиземного моря пережили цикл необычно теплых, влажных и исключительно благоприятных во всех смыслах десятилетий[23]. Условия для растений и животных были прекрасные: по лесам, покрывающим Атласские горы, бродили слоны; виноградники и оливковые рощи выращивали дальше к северу, чем когда-либо на памяти живущих. Участки земли, которые в другие эпохи оставались бесплодными и не поддавались плугу, в это время можно было возделывать, а урожайность традиционно плодородных земель заметно возросла. Эти годы благоденствия, когда природа была готова щедро вознаграждать любую цивилизацию, решившую воспользоваться открывшимися возможностями, сейчас иногда называют Римским климатическим оптимумом (РКО), или Римским теплым периодом.

Рим официально стал империей 16 января 27 г. до н. э., когда сенат присвоил приемному сыну Юлия Цезаря, Октавиану, почетное имя Август. До этого республику двадцать лет терзали кровопролитные гражданские войны. В ходе этих событий в 49 г. до н. э. Цезарь захватил власть и начал править как военный диктатор. Однако Цезарь-самодержец не только был рожден своим временем, но одновременно опережал его и был убит 15 марта 44 г. до н. э. (в Мартовские иды). Как заметил ученый и бюрократ Светоний (ок. 70–130), такова была награда за его необузданное честолюбие, в котором многие римляне усматривали желание возродить монархию. «Привычка к власти поработила Цезаря», – писал Светоний. Он пересказывает слух, что в молодости Цезарь якобы видел сон, в котором изнасиловал собственную мать; предсказатели истолковали это как явный знак, что «сон предвещает ему власть над всем миром»[24][25].

Если уделом Цезаря была слава, то уделом Октавиана – истинное величие. У него на лице словно было написано «империя»: легкая небрежность облика лишь подчеркивала магнетическую красоту его светлых глаз и правильных черт, и можно было решить, что он совершенно лишен тщеславия, если бы не тот факт, что он носил обувь на высокой подошве, стремясь казаться выше своего естественного роста (около 170 см)[26]. Октавиан добился успеха там, где его не добился Цезарь, отомстил за смерть приемного отца и победил врагов в битве и в конце концов стал единственным бесспорным правителем Рима. Став Августом, он сосредоточил в своих руках все политические полномочия, предусмотрительно рассредоточенные при республике, и по сути одновременно играл роль сенатора, консула и трибуна, верховного жреца (pontifex maximus) и главнокомандующего. Что касается его характера, мнения римлян разделились. Был он возвышенным провидцем и несравненным воином и политиком или же растленным, кровожадным, вероломным тираном, спрашивал историк Тацит (ок. 58–116), не указывая, впрочем, к какому суждению склоняется сам[27]. Впрочем, достижения Октавиана как императора (или первого гражданина, Princeps civitatis[28] – он предпочитал это именование) не вызывают сомнений. Придя к власти, он затоптал тлеющие угли гражданской войны, истощившей силы погибшей республики. Затеянное им грандиозное строительство изменило облик Рима: при нем завершили постройки, начатые еще при Цезаре, и по его распоряжению возвели множество других. Марсово поле площадью около 250 гектаров с множеством храмов и памятников основательно перестроили. Появились новые театры, акведуки и дороги. В ход шли только лучшие строительные материалы: на смертном одре Август хвастал, что он принял Рим одетым в кирпич, но оставил его облаченным в мрамор[29]. Он осуществил радикальную реформу правления, сократив полномочия сената и сосредоточив власть в своих руках, и поощрял культ императора, при его преемниках дошедший до такой степени, что некоторых императоров стали почитать как полубогов.

К смерти Октавиана, скончавшегося 19 августа 14 г. в почтенном семидесятипятилетнем возрасте, Римская империя была значительно расширена, умиротворена и обновлена масштабными реформами. Хотя Британия по-прежнему оставалась нетронутыми дебрями (Цезарь, побывав там в 55–54 гг. до н. э., ужаснулся перспективам, которыми грозило серьезное вторжение, и его приемный сын тоже решил оставить бриттов в покое), в состав ранней Римской империи входили Апеннинский и Пиренейский полуострова, Галлия (современная Франция), трансальпийская Европа вплоть до Дуная, большая часть Балкан и Малой Азии, солидный кусок левантийского побережья от Антиохии на севере до Газы на юге, богатейшая провинция Египет, завоеванная Октавианом в знаменитой войне против последней правительницы из династии Птолемеев Клеопатры и ее возлюбленного Марка Антония, а также значительная часть Северной Африки, на западе доходившая до Нумидии (современный Алжир). Кроме того, была подготовлена почва для дальнейшего расширения в следующем столетии.

Рим был единственной в истории державой, которой принадлежало все побережье Средиземного моря, а также огромные территории, простирающиеся на многие мили вглубь суши. На пике могущества при Траяне (пр. 98–117), завоевавшем Дакию (современная Румыния), площадь империи от Адрианова вала до берегов Тигра составляла около 5 млн кв. км. Четверть всего населения Земли жила под властью Рима. Это был не просто огромный конгломерат захваченных империей земель – все они были реорганизованы и несли на себе характерный отпечаток римской цивилизации. В апогее имперского развития Рим представлял собой колоссальную централизованную державу, свирепо охранявшую свои границы, эффективно управляемую (хотя вряд ли отличавшуюся свободой и терпимостью), технически развитую и оплетенную сетью исправно работающих внутренних и внешних связей.

«Создав пустыню, они говорят, что принесли мир»

Что же особенного было в Римской империи? Первой и самой поразительной, на взгляд постороннего, особенностью была колоссальная, несокрушимая военная мощь Рима. Воинская культура тесно сплеталась с политикой. Избрание на гражданские должности во времена республики более или менее зависело от прохождения военной службы, а получение поста военного командующего, в свою очередь, зависело от политической деятельности. Неудивительно, что многие великие достижения в истории Рима завоевывались на полях сражений. Государственный аппарат опирался на профессиональную регулярную армию и в немалой степени существовал для ее обслуживания. В конце правления Октавиана Августа в армии насчитывалось около 250 000 человек, а на пике своего развития в начале III в. она могла выставить 450 000 человек со всех концов империи. Легионы по 5000 тяжелых пехотинцев из числа римских граждан были усилены вспомогательными отрядами (auxilia) из представителей многочисленного не имеющего гражданских прав населения империи и наемниками (numeri), набранными из варварских войск за пределами империи. Как мы увидим далее, в последние годы империи варварский контингент занял в римской армии господствующее положение. На флоте служило еще 50 000 человек. Содержание этих сил, рассредоточенных на огромной территории от Северного до Каспийского моря, поглощало ежегодно 2–4 % всего ВВП империи. На оборону уходило более половины государственного бюджета[30]. Были времена, когда римская военная мощь, напротив, становилась помехой гармоничному существованию империи – так случилось в последние дни республики в I в. до н. э. и при череде бесславных императоров в эпоху так называемого кризиса III в. Однако без римской армии никакой империи не было бы вовсе.

«Римлянин! Ты научись народами править державно. В этом искусство твое! – налагать условия мира, милость покорным являть и смирять войною надменных!» – писал Вергилий (70–19 до н. э.)[31]. Армия Римской империи превосходила размерами, скоростью передвижения, технической подготовкой, тактикой и дисциплиной любую другую армию того времени. Именно поэтому она могла достигнуть обозначенной Вергилием высокой цели[32].

Обыкновенно римский солдат нанимался на службу на срок не менее десяти лет. До III в. прослужившим 25 лет во вспомогательных войсках давали в награду полное римское гражданство[33]. В армии регулярно платили разумное жалованье, и, кроме того, открывалось множество карьерных возможностей. Помимо пехоты, обученной владеть коротким мечом, выгнутым ростовым щитом и метательным копьем, в римской армии были всадники, артиллеристы, медики, музыканты, писцы и инженеры. Существовала развитая культура поощрения и чествования за выдающиеся заслуги, однако ее оборотной стороной была крайне жесткая дисциплина: провинившихся лишали пищи, наказывали плетьми, иногда могли казнить без суда и следствия. По данным греческого автора Полибия, в подробностях описавшего историю Рима во II в. до н. э., солдат, не сумевших выстоять в битве, могли подвергнуть наказанию под названием fustuarium supplicum, когда товарищи сообща забивали их палками или камнями[34]. В случае массового поражения или неповиновения легион мог быть подвергнут децимации: каждого десятого солдата, выбранного по жребию, забивали до смерти свои же товарищи.

Во времена республики легионы утвердили владычество Рима в Средиземноморье, выиграв ряд эпохальных войн и победив македонян, Селевкидов и (это был, пожалуй, самый известный их триумф) карфагенян. Великий карфагенский полководец Ганнибал в 218 г. до н. э. переправил через Альпы войско с боевыми слонами, но так и не сумел прикончить республику, несмотря на то что в 216 г. до н. э. в битве при Каннах ему удалось разгромить самую крупную римскую армию за всю историю. Следующим поколениям карфагенян предстояло горько оплакать неудачу Ганнибала: римляне ответили на дерзкий вызов Третьей Пунической войной и уничтожением в 146 г. до н. э. их древней столицы Карфагена. В том же году уже на другом театре военных действий был разграблен и стерт с лица земли древнегреческий город Коринф. В совокупности эти войны продемонстрировали долгосрочное превосходство армий Рима, сохранявшееся до эпохи империи. Опыт столкновения с римской армией в полевых условиях был, мягко говоря, незабываемым. Приведем далее для примера всего один эпизод из I в., когда имперская армия открыто продемонстрировала силу во время завоевания Британии.

В 55 и 54 гг. до н. э. Юлий Цезарь совершил первые разведывательные экспедиции в Британию. Плодородные сельскохозяйственные земли юго-востока и богатые оловом, медью, свинцом, серебром и золотом рудники Британских островов представлялись привлекательной добычей. Кроме того, именно сюда обычно бежали мятежники из Галлии, спасаясь от римской власти. Наконец, завоевать архипелаг, лежавший на самом краю известного мира, было просто престижно. В тот раз добиться успеха Цезарю помешали воинственность коренного населения островов и дурная погода. Однако еще через сто лет, в 43 г. н. э., в правление Клавдия, на британский берег высадились четыре легиона, и началась оккупационная война, которая продолжалась, то разгораясь, то угасая, почти полвека. Некоторые племена (например, ицены, восставшие в правление королевы-воительницы Боудикки в 60–61 гг.) были беспощадно истреблены. Другие заключили с римлянами соглашения. Жизнь британцев безвозвратно изменилась. Безжалостность, с которой имперская армия завоевала их и привела к покорности, составляла предмет особой гордости римлян. Тацит с некоторым сарказмом отразил эти настроения в знаменитой речи обреченного племенного вождя Галгака, готовившегося дать бой римской армии под командованием Гнея Юлия Агриколы (по стечению обстоятельств приходившегося Тациту тестем):

Расхитителям всего мира, им уже мало земли: опустошив ее, они теперь рыщут по морю; если враг богат – они алчны; если беден – спесивы, и ни Восток, ни Запад их не насытят; они единственные, кто с одинаковой страстью жаждет помыкать и богатством, и нищетой; отнимать, резать, грабить на их лживом языке зовется господством; и, создав пустыню, они говорят, что принесли мир[35][36].

Вскоре после того, как прозвучала эта речь, люди Галгака в беспорядке бежали, спасаясь от легионеров, вспомогательных частей и конников Агриколы. Это было, по словам Тацита, «величественное и вместе с тем страшное зрелище». Воины племени «в полном вооружении целыми толпами убегали… Повсюду – оружие, трупы, обрубки тел и пропитавшаяся кровью земля». В ту ночь римская армия торжествовала, а «британцы, – мужчины и женщины, – бродя по окрестностям и оглашая их стенаниями, выносили раненых, призывали невредимых откликнуться, выбирали убежища, где бы укрыться, и сразу же их оставляли… Повсюду немое безмолвие, пустынные холмы, дымящиеся вдалеке строения»[37]. Галгак с абсолютной точностью предсказал судьбу своих товарищей и одновременно описал опыт, выпавший на долю многих других племен, веками обитавших на границах Римской империи. Даже когда легионы попадали в засаду или терпели поражение, как это время от времени случалось в Британии, Галлии, Германии, Дакии, Палестине и других землях, этих потерь почти никогда не было достаточно, чтобы положить конец римскому присутствию. В основе римского военного господства лежала способность империи выдерживать поражения, обострять конфликты и безжалостно мстить: Рим проиграл много сражений, но крайне мало войн.

Вместе с тем римская армия одержала много побед, в которых мечи не покидали ножен, копья не взлетали в воздух, и на землю не проливалась кровь. Слава могущественной и несокрушимой армии тогда, как и во все времена, давала одно неоспоримое преимущество – возможность выиграть бой без боя. Сила римской армии проявлялась не только на поле сражения – она действовала на потенциальных соперников как весомый сдерживающий фактор. Поскольку ни одна другая держава в западном мире не могла похвастаться такой же военной мощью, римские императоры охотно использовали этот факт как политический инструмент, чтобы заставить соперников подчиниться[38]. Этот урок по достоинству оценили многие сверхдержавы в мировой истории.

Золотой век римской военной мощи пришелся на двести лет после воцарения Октавиана Августа в 27 г. до н. э. Эту эпоху называли Pax Romana – то были годы, когда Рим мог предложить всем живущим под его эгидой исключительные (по меркам того времени) стабильность, мир и процветание. Это стало возможным, потому что все римские подданные так или иначе коллективно платили, чтобы их защищала самая опасная армия на земле. После смерти императора-философа Марка Аврелия в 180 г. Pax Romana начал ветшать и распадаться. В III в. империю на несколько десятилетий охватил кризис – за это время она раскололась на три блока, успела повидать несколько дюжин императоров и едва не рухнула окончательно. Все это не лучшим образом сказалось на состоянии и духе римских воинов. Тем не менее в IV – начале V в. римляне по-прежнему гордились своей армией. Стоя у границ империи (limes), она защищала окраины цивилизации от вторжения варварских народов. Благодаря ей, несмотря на противоречия и кризисы, борьбу за власть и внутренние распри, империя прочно стояла на ногах.

Итак, в период расцвета Рим был военной державой, не имеющей себе равных, способной сокрушить любого другого игрока на поле. Даже после кризиса III в., когда Риму доставляли серьезные неприятности персидское государство Сасанидов на востоке и варвары на западе, он оставался грозной силой. И все же не только подавляющая военная мощь и размах отличали Рим от других более или менее современных ему сверхдержав античного мира. В IV в. до н. э. Македонская империя Александра Великого простиралась от Ионических островов в Центральном Средиземноморье до Гималаев. Сравнимую территорию занимали персидские империи древности. На рубеже I–II вв. китайская Восточная Хань занимала территорию площадью около 6,5 млн кв. км, которую населяли 60 млн человек. Господствующее положение в Средиземноморье Риму обеспечил тот факт, что одновременно с подавляющей военной мощью в нем развивался сложный гражданский аппарат, усовершенствованная сеть социальных, правовых и культурных механизмов, которые римляне по умолчанию считали безоговорочным благом. Насколько они были правы, спорный вопрос – сегодня мы вполне можем усомниться в добродетелях общества, где резко ограничивали в правах миллионы женщин и бедняков, жестоко преследовали несогласных, превозносили кровавые виды спорта и иные формы гражданского насилия и само существование которого опиралось на массовое рабство. Тем не менее римский образ жизни был в высшей степени пригоден для экспорта и оставлял глубокие, часто неизгладимые следы всюду, где появлялся.

Граждане и чужаки

Через несколько лет после того, как император Клавдий отправил своих слонов в Британию, чтобы покорить племена, живущие на краю известного мира, он стоял в сенате перед возмущенно шумевшей группой римских сановников. Шел 48 г., и на повестке дня стоял вопрос, следует ли разрешить самым богатым и уважаемым гражданам римских провинций в Галлии избираться в сенат. Клавдий – слабосильный и близорукий, но блестяще образованный внук Октавиана, по стечению обстоятельств родившийся как раз в Галлии, в Лионе (Лугдунуме), – считал, что именно так и должно быть. В доказательство своей правоты он призвал сенаторов вспомнить древнюю историю Рима, а именно те дни, когда основателю и первому царю Ромулу наследовал сабинянин Нума Помпилий. Рим, утверждал Клавдий, всегда вбирал в себя достойнейших чужаков. «По моему мнению, провинциалов не стоит отвергать до тех пор, пока они будут служить к чести сената», – сказал он.

Далеко не все сенаторы готовы были с этим согласиться. Некоторые с пеной у рта доказывали, что добровольно «оказаться как бы в плену у толпы чужеземцев» – позор для Рима, особенно если учесть, что упомянутые чужеземцы, галлы, когда-то пролили немало крови, ожесточенно сопротивляясь римскому завоеванию[39]. В сердце этого спора лежали два извечных нерешенных вопроса, не дававшие покоя правителям могущественных держав с начала времен и до наших дней: первый – каким образом государству следует реабилитировать своих бывших врагов, и второй – укрепляет или, наоборот, ослабляет характер государства и общества вливание чужеземной крови. Этот спор не утихал в столетия имперского господства Рима и продолжался в Средние века и намного позднее.

Выступая перед сенаторами в 48 г., Клавдий хорошо подготовился. В ответ на высказанные подозрения о неблагонадежности галлов, которые целых десять лет противились Юлию Цезарю, он предложил вспомнить, что после этого они сто лет хранили верность Риму и не изменили своему слову, даже когда Рим был в серьезной опасности: «…если припомнить все войны, которые мы вели, то окажется, что ни одной из них мы не завершили в более краткий срок, чем войну с галлами; и с того времени у нас с ними нерушимый и прочный мир». В ответ на более общие возражения по поводу уравнения в правах римлян и неримлян он привел слушателям в пример древних греков: «Что же погубило лакедемонян и афинян, хотя их военная мощь оставалась непоколебленной, как не то, что они отгораживались от побежденных, так как те – чужестранцы?» В конце концов сенаторы согласились, убежденные (или напуганные) настойчивостью императора. С этого времени галлы могли не только получить римское гражданство, но и претендовать на высшие политические посты в империи.

Разница между гражданами и всеми остальными людьми составляла одно из важнейших социальных различий в Риме – в самом городе, на Апеннинском полуострове и в конечном итоге на всех огромных территориях, завоеванных римской армией. Римское общество было одержимо рангами и иерархиями – нюансы статуса крайне серьезно воспринимали и в высших классах сенаторов и всадников (эквитов), и в среднем классе плебеев, и даже в низшем классе безземельных бедняков, которых называли пролетариями. Однако самое большое значение имело гражданство. Быть гражданином Рима значило быть свободным в самом глубоком смысле слова. Мужчинам гражданство давало завидный набор прав и обязанностей: они могли голосовать, занимать политические посты, обращаться в суд, чтобы защитить себя и свою собственность, носить тогу во время церемониальных мероприятий, служить в легионах, а не во вспомогательных войсках, требовать освобождения от некоторых налогов. Кроме того, к ним не могли быть применены телесные наказания и смертная казнь, включая порку, пытки и распятие. Гражданство распространялось не только на мужчин: хотя женщины не имели многих прав, римские гражданки могли передать статус своим детям и в целом имели больше шансов на комфортную и изобильную жизнь. Статус гражданина представлял большую ценность, и именно поэтому римское государство предлагало его в качестве соблазнительной награды для воинов вспомогательных отрядов, отслуживших четверть века в римской армии, и для безропотно служивших рабов, которые знали, что, если хозяин освободит их, они как вольноотпущенники тоже смогут претендовать на ограниченное гражданство. Лишение гражданства – наказание за крайне серьезные преступления, такие как убийство или изготовление фальшивых денег – было чем-то вроде юридического четвертования, социальной казни.

Продвигая концепцию юридических и социальных привилегий, Рим не изобрел ничего нового – граждане были в Древней Греции, в Карфагене и многих других средиземноморских государствах той эпохи. Уникальность Рима заключалась в том, каким образом он развивал и расширял концепцию гражданства на протяжении своей долгой истории, сохраняя при этом собственное имперское господство. Основная цель империи состояла в выкачивании богатств из провинций и перенаправлении их в Рим – в сущности, это была эксплуатация на грани вымогательства. Обещание гражданства (то есть доли в награбленном) обычно помогало привлечь на свою сторону знать завоеванных земель. Таким образом, в первые два века существования империи по мере расширения провинций гражданство постепенно получили многие статусные группы за пределами Италии. Знать и магистраты, отслужившие полный срок ауксиларии (вспомогательные войска), отставные чиновники и их освобожденные рабы – все они могли получить либо полное гражданство, либо одну из многочисленных ограниченных форм, дававших неполный, но весьма желанный пакет прав[40]. В 212 г. император Каракалла завершил то, что начал Клавдий, издав эдикт, разрешавший всем свободным жителям провинций претендовать на ту или иную форму гражданства. Все население, объявил Каракалла, «должно разделить с ним радость победы. Этот эдикт послужит дальнейшему возвеличиванию римского народа»[41].

Многие историки рассматривают эдикт Каракаллы (иногда называемый конституцией Антонина) как поворотный момент в истории империи, поскольку это решение пошатнуло самые основы имперской системы, снизив привлекательность военной службы для неримлян и лишив гражданство былого престижа. Возможно, это так, но верно и то, что открытое отношение к ассимиляции внутри империи было одним из важнейших исторических преимуществ Рима[42]. Римская система ценностей ставилась превыше всего, при этом свободно и без всяких ограничений допускалось, что люди могут иметь больше одной культурной идентичности. Римлянин не обязательно должен был родиться в окрестностях Семи холмов Вечного города: он мог быть североафриканцем или греком, галлом, немцем или британцем, испанцем или славянином. Даже императоры не всегда были этническими римлянами. Траян и Адриан были испанцами. Септимий Север, захвативший власть в 193 г. и всеми правдами и неправдами удерживавший ее до 211 г., родился в Ливии (Лептис-Магна) – его отец был родом из Северной Африки, а мать из Сирии. Далее это афроарабское наследие перешло к его преемникам, династии Северов. Вторым императором из этой династии был не кто иной, как Каракалла. Таким образом, хотя у Каракаллы были веские политические причины издать в 212 г. свой эдикт – прежде всего его заботило расширение налоговой базы в тяжелое для государственной казны время, – возможно, будет не слишком большим анахронизмом предположить, что африканское происхождение императора повлияло на его образ мыслей.

Души на продажу

Если допустить, что личный опыт и африканское наследие повлияли на то, каким императором был Каракалла, придется признать, что в этом он был не одинок. За сто с лишним лет до его рождения Римом десять лет правил Веспасиан, основатель династии Флавиев. Веспасиан пришел к власти в 69 г., одержав победу в короткой, но жестокой гражданской войне, в ходе которой на троне за год сменилось четыре правителя[43]. До того как стать императором, он некоторое время вел дела в Северной Африке. В те годы за ним закрепилось прозвище «погонщик мулов» – иносказательное обозначение работорговца. В этом качестве Веспасиан прославился тем, что кастрировал маленьких мальчиков, чтобы их можно было продать дороже как евнухов[44]. Эта привычка принесла Веспасиану некоторую известность, хотя отнюдь не такую обширную, как могло быть в другую историческую эпоху. Рабовладение и повседневная жестокость по отношению к порабощенным людям в Риме не просто часто встречались. Они были распространены повсеместно.

Рабство было суровой реальностью жизни во всех уголках Древнего мира. Рабы – люди, считавшиеся собственностью, принуждаемые к труду, лишенные прав и социально «мертвые» – имелись практически во всех крупных державах того времени. В Китае эпохи Цинь, Хань и Синь существовали разные формы временного и постоянного рабства. Так же обстояло дело в Древнем Египте, Ассирии, Вавилонии и Индии[45]. «А чтобы раб твой и рабыня твоя были у тебя, то покупайте себе раба и рабыню у народов, которые вокруг вас», – сказал Бог иудеям. Он просил их лишь воздерживаться от порабощения друг друга[46]. Однако Рим был не таким, как все эти державы. В летописной истории есть лишь несколько примеров истинно рабовладельческих государств, в которых рабство пронизывало все аспекты существования общества и служило главной опорой экономики и культуры. Рим был одним из них[47].

Относительно того, сколько рабов было в Риме, историки не могут прийти к единому мнению, поскольку на этот счет нет никаких достоверных письменных свидетельств. По приблизительным оценкам, во времена Октавиана Августа на Апеннинском полуострове насчитывалось примерно 2 млн рабов, составлявших, вероятно, около четверти местного населения, но в провинциях их было гораздо больше[48]. Рабов можно было встретить где угодно, они исполняли в обществе все мыслимые роли (за исключением правящей). Они трудились на масштабном сельскохозяйственном производстве в крупных поместьях-латифундиях и в небольших усадьбах, где крестьянская семья могла владеть одним или несколькими рабами. В домах богатых римлян служили десятки и даже сотни рабов – уборщики, повара, пекари, прислуга за столом, привратники, прачки, кормилицы, няни, садовники, охранники, сторожа, учителя, писцы, музыканты, декламаторы стихов, танцовщицы, наложницы или просто невольницы для утех.

Жизнь некоторых рабов, трудившихся в богатых домах и имевших возможность в среднем или пожилом возрасте выкупиться на свободу, могла быть комфортной и даже роскошной. В Помпеях, погибших под слоем вулканического пепла в 79 г., найден принадлежавший одной рабыне прекрасный золотой браслет, выполненный в виде змеи (традиционное животное-защитник) с надписью: «Господин – своей рабыне» (DOM[I]NUS ANCILLAE SUAE). Однако далеко не каждый раб мог рассчитывать на дорогие подарки, способные более или менее примирить его с тем, что он был не человеком, а движимым имуществом. Пример прямо противоположного рабского «украшения» – так называемый ошейник Зонина, датируемый IV или V в. и сегодня выставленный в Термах Диоклетиана в Риме. К грубо выкованному железному обручу прикреплена массивная (и, вероятно, доставлявшая много неудобств) подвеска наподобие современного собачьего жетона. Надпись на подвеске сообщала каждому, кто мог заметить идущего в одиночестве человека в ошейнике, что это беглый раб. В награду за возвращение раба хозяин обещал уплатить одну золотую монету – солид[49].

Люди, проданные в рабство или родившиеся несвободными, по сути, низводились до положения вьючных животных. Мы не знаем и не можем знать, каково на самом деле жилось римским рабам, поскольку они не оставили никаких сообщений о том, как выглядела их жизнь изнутри. Все, что нам известно о рабстве в другие периоды истории человечества, говорит, что это состояние обычно подразумевало годы лишений, притеснений и всех видов дурного обращения, от просто грубого до совершенно бесчеловечного. На африканских зерновых мельницах и в испанских рудниках рабы трудились в ужасающих, нередко опасных для жизни условиях. В романе Апулея «Золотой осел, или Метаморфозы», написанном во II в., есть несколько гротескных эпизодов, связанных с тяготами рабской жизни. Хотя все сцены из жизни рабов в книге вымышлены, а повествование временами принимает фантастический, непристойный и сатирический оборот, произведение Апулея дает представление об истинной мрачной природе рабства. В начале истории главный герой заводит взаимно приятный роман с миловидной домашней рабыней своего друга, а позднее встречает группу работающих на мельнице несостоятельных должников: «Кожа у всех была испещрена синяками, драные лохмотья скорее бросали тень на исполосованные спины, чем прикрывали их, у некоторых короткая одежонка до паха едва доходила, туники у всех такие, что тело через тряпье сквозит, лбы клейменые, полголовы обрито, на ногах цепи, лица землистые, веки разъедены дымом и горячим паром, все подслеповаты…»[50][51]

К тому времени, когда Апулей написал эти строки, римское общество уже полтысячи лет было рабовладельческим. Рабовладение стало важной опорой римской жизни во II в. до н. э., когда республика вступила в период быстрой экспансии в окрестностях Средиземного моря. Блестящие военные победы на Балканах, на островах Греции, в Северной Африке и в других областях приносили богатую добычу, в том числе возможность захватывать рабов. В такие годы, как 146 г. до н. э., когда были стерты в пыль Карфаген и Коринф, в империю стекались десятки тысяч пленников. Переправленные на другой берег моря, не имевшие возможности бежать на родину, рабы стали главной движущей силой быстрого экономического развития Рима. С ними республика (и позднее империя) получила множество бесплатных рабочих рук для строительства храмов, акведуков, дорог и прочих общественных сооружений и для работы в шахтах. Богатые римляне покупали рабов для обслуживания больших городских вилл и загородных латифундий или для собственного удобства и удовольствия. Привлекательность принудительного труда казалась очевидной. Рабов можно было эксплуатировать так усердно, как владельцы считали нужным, избивать так сильно, как они пожелают, содержать как свиней, разводить как скот, а позднее, когда они становились слишком старыми или больными для работы, отпустить на свободу или просто бросить на произвол судьбы. Увезенные за тысячи миль от родного дома, глубоко травмированные и, вероятно, поначалу даже неспособные объясняться на местном языке, они изменили своим присутствием Рим – город, республику и позднее империю.

По мере роста римской экспансии в эпоху империи в рабовладельческую систему оказались втянуты галлы, бритты, германцы и другие племена. Пираты, промышлявшие захватом рабов, были бичом всей Европы и Средиземноморья. Греческий историк и географ I в. до н. э. Страбон описал разбойников-работорговцев, которые терроризировали окрестности Армении и Сирии, захватывая мирных жителей с целью продажи. «В особенности побуждал к насилиям приносивший огромные выгоды вывоз рабов; ибо поимка рабов производилась легко, а рынок, большой и богатый, находился не особенно далеко»[52], – писал он. Речь шла о Делосе на Кикладских островах, где, по утверждению Страбона, ежедневно продавали до 10 000 человек, обреченных отныне жить, трудиться и умирать в чужих землях[53]. Римское рабство по своей природе не было расистским (и это важное обстоятельство, отличающее его от рабства в Карибском бассейне или на американском Юге). Однако считалось само собой разумеющимся, что «варвары», проживавшие за границами империи, пригодны для порабощения намного больше, чем сами римляне. По мере расширения империи миллионы человек пострадали от чудовищного унижения человеческого достоинства. Это состояние исчерпывающим образом описал живший в IV в. ритор Либаний: «Раб есть тот, кто в какой-то момент будет принадлежать другому, тот, чье тело можно продать. Что может быть унизительнее… Ведь поистине, разве это тело не изувечено, а душа окончательно не загублена?»[54]

Тем не менее, несмотря на периодические восстания рабов (самым известным из которых было восстание Спартака в 73 г. до н. э.), систематически выступать за отмену рабовладения в Риме, по-видимому, никто не пытался. Лишь изредка предпринимались попытки защитить рабов от наиболее вопиющих злоупотреблений: Адриан (пр. 117–138) безуспешно пытался запретить работорговцам кастрировать африканских мальчиков, а Константин I (306–337) запретил практику татуировки лиц, очевидно имея в виду излишне усердных рабовладельцев. Однако пойти дальше и тем более представить себе мир вообще без рабов казалось абсурдом. С философской точки зрения рабство считалось неотъемлемой частью свободного общества – естественным явлением, без которого не могла существовать свобода истинного благородного римлянина. С экономической точки зрения все устройство Римской империи опиралось на массовое рабство, источником которого были все те же далеко протянутые разветвленные торговые сети, снабжавшие империю товарами первой необходимости и предметами роскоши. Рим был патриархальным обществом, и рабы занимали в нем низшую ступень – такова была их доля, и это не подлежало обсуждению. В общих чертах эту иерархию обрисовал христианский проповедник конца IV в. Иоанн Златоуст. Даже в доме бедняка, говорил он, «мужчина повелевает женой, жена повелевает рабами, рабы повелевают собственными женами, а кроме того, взрослые приказывают детям»[55]. В Средние века масштабы рабства сократились, но на Западе оно было почти повсеместным. И даже в тех местах, где рабство на первый взгляд исчезло, важной опорой экономики и культуры нередко оставалось крепостное право – система принудительного прикрепления людей к земле. Это было не совсем то же, что бесправный рабский труд, хотя вовлеченным в эту систему людям разница наверняка казалась крайне незначительной. Приверженность западного мира к рабству объяснялась не в последнюю очередь тем, что рабство составляло неотъемлемую часть громогласной славы Рима.

Романизация

Распространение рабства и римского гражданства в провинциях было далеко не единственным сохранившимся до Средних веков воспоминанием о Риме. Кроме очевидных средств влияния – легионов и институтов власти, – Рим был носителем мощного культурного бренда. Практически везде, куда приходили римляне, законы, языки и окружающий ландшафт вскоре приобретали характерный «римский» оттенок. Начиная с IV в. то же можно сказать о религии: империя стала мощным средством распространения христианства – первой из двух появившихся в первом тысячелетии великих монотеистических религий.

Это был далеко не равномерный процесс, и смешение римских обычаев с местными традициями Пиренейского полуострова, Северной Африки, Галлии, Британии, Балкан, Греции и Леванта (и многих других областей) породило широкий спектр существующих под знаменем империи самобытных субкультур. Следует отметить, что романизация затрагивала правящие классы провинций намного больше, чем простой народ, и была сосредоточена прежде всего в городах, а не в сельской местности. Но, несмотря на эти оговорки, экспорт римских институтов власти, ценностей, технологий и мировоззрения играл крайне важную роль в столетия после распада империи. Рим представлял собой пронизанную разветвленными сетями сверхдержаву, разношерстных жителей которой соединяли построенные по последнему слову инженерной науки дороги, эффективно регулируемые морские пути и простирающиеся до концов известного мира торговые маршруты. Однако империю связывали в единое целое не только эти физические нити. Кроме них были культурные константы, благодаря которым римский отпечаток мог существовать и оставаться узнаваемым еще десятки лет на территории в миллионы квадратных километров. Чувство общности сохранялось в бывших римских владениях еще долгое время после того, как империя прекратила свое существование.

Состоятельный путешественник, прибывший в совершенно незнакомый город на территории империи где-то в IV в., довольно хорошо представлял себе, что может ожидать его на этом новом месте. Городские улицы всегда пересекались под прямым углом. В богатых кварталах во дворах обширных вилл, принадлежавших самым состоятельным жителям, по вечерам горели факелы. В прекрасных домах из кирпича или камня под полом прятались обогревающие системы, чистую воду доставлял водопровод, а декор стен в характерном средиземноморском стиле отсылал к античной Греции и Древнему Риму. Ближе к центру города на открытом пространстве форума располагался рынок и множество официальных зданий – государственные канцелярии, лавки, храмы разных богов. На рынке продавали товары, доставленные со всех концов империи и из-за ее пределов: вино, масло, перец и другие специи, соль, зерно, меха, изделия из керамики, стекла и драгоценных металлов. Расплачивались за них общими для всей империи золотыми, серебряными или бронзовыми монетами, обычно с изображением римского императора. В городах можно было увидеть передовые системы водоснабжения и канализации (а также почувствовать их запах). Пресная вода поступала в город по акведукам, общественные уборные соединялись с городской канализационной системой. Позаботиться о чистоте и гигиене или просто отдохнуть позволяли общественные бани: в обширных римских термах в Бате (Аква-Сулис), Трире (Августа-Треверорум) и Бейруте (Беритус) имелись купальные камеры с водой разной температуры и завидный выбор расслабляющих процедур для тех, кто любил (и мог позволить себе) после омовения умаститься ароматными маслами.

В большом городе мог быть театр или арена для гонок на колесницах или кровавых гладиаторских состязаний. Конечно, она вряд ли могла сравниться с величественным римским Колизеем, открытым императором Титом в 80 г. и вмещавшим от 50 до 85 тысяч зрителей – точно так же, как бани в провинциальном городе не могли соперничать с грандиозными Термами Диоклетиана, открытыми для публики около 306 г. Помимо характерных римских элементов – стройных колонн и разноцветных мозаик, – в архитектуре каждого большого и малого города империи находили отражение свойственные данной местности стили. Важно отметить, что признаки римского влияния в повседневной жизни резко сокращались за пределами городов. Рим был преимущественно городской империей, и в сельских районах римские порядки и нововведения ощущались намного слабее. В любом случае у всех общественных построек и сооружений на территории империи была одна общая цель – организовывать и поддерживать течение гражданской жизни. По этой причине мужчины и женщины, приходившие в эти места работать, поклоняться богам или просто общаться, подтверждали свою связь с Римской империей всякий раз, когда проходили через двери.

Характерные признаки римской культуры в облике западных городов стали исчезать вскоре после политического распада империи. Однако в долгосрочной перспективе она не утратила своего значения: в эпоху Возрождения в XIV–XV вв. ее заново открыли и воспели как апогей развития цивилизации, к возвращению которого следовало по возможности стремиться. Кроме того, Рим оставил неизгладимый след еще в одной области – языковой. Общий язык оказался едва ли не самым долговечным наследием Рима и дошел не только до Средних веков, но и до сегодняшних студентов.

Официальным языком Римской империи была латынь. Однако это не значит, что все подданные империи от Антиохии до Сент-Олбанса разговаривали друг с другом эпиграммами Марциала. Классическая латынь великих римских поэтов, философов и историков имела для обычных повседневных разговоров не больше пользы, чем синтаксис и лексика шекспировских сонетов для трактирщика или пастуха в елизаветинской Англии. На востоке империи статус самого общеупотребительного, красивого и удобного языка у латыни оспаривал греческий, особенно после официального раздела империи в конце IV в. На западе латынь перенимали, адаптировали и скрещивали с местными языками – этот процесс в конечном итоге породил великие романские языки второго тысячелетия. Даже если латынь не была универсальным языком, она, несомненно, оставалась главным языком имперского делопроизводства и позволяла образованным римлянам во всех уголках империи объясняться друг с другом и косвенно сообщать о своем высоком статусе всем остальным.

Изучение латыни и навыков грамматики и риторики составляло основу образования знатного человека. Без практического знания языка невозможно было помышлять о политической или бюрократической карьере. В Средние века латынь стала незаменимым инструментом для священнослужителей, ректоров, ученых, юристов, судебных приставов, школьных учителей, знати и королей[56]. Даже человеку, не имеющему полноценного классического образования, могло пригодиться немного подхваченной там и тут латыни. Граффити из южноитальянского Геркуланума (одного из двух городов, погибших во время извержения Везувия в 79 г.) позволяют нам заглянуть в повседневную жизнь обычных римлян и прочитать их незатейливые мысли. В трактире рядом с общественными банями двое братьев написали: «Апеллес Мус и его брат Декстер с превеликим наслаждением дважды возлегли здесь с двумя девушками». В Помпеях на колонне рядом с гладиаторскими казармами один из обитателей оставил хвастливое послание: «Селад, фракийский гладиатор, – всех дев утеха».

Но разумеется, латынь была нужна не только для того, чтобы хвастаться своей половой удалью и любовными победами. На практике латинский язык как lingua franca, долгое время продолжавший существовать и в Средние века, был в первую очередь связан с римским правом. Римляне гордились своим древним законодательством: так называемые Законы Двенадцати таблиц были записаны предположительно в V в. до н. э. В них были сведены воедино римские традиции и обычаи, касающиеся судопроизводства, долгов, наследования, семейных дел, землевладения, религиозных практик и серьезных преступлений, от убийства и государственной измены до кражи и лжесвидетельства. Законы Двенадцати таблиц почти тысячу лет оставались незыблемым фундаментом римского права.

Конечно, за эту тысячу лет римское право значительно развилось. Двенадцать таблиц со временем дополнили статуты и указы императоров и магистратов. Поколения ученых-юристов посвящали жизнь изучению разных областей права и высказывали профессиональное мнение по тем или иным вопросам. Возник огромный и сложный свод законов, в основном касающихся интересов сильных мира сего: недвижимости, материальных ценностей, права собственности, контрактов и торговли. Подавать в суд в Риме разрешалось только гражданам. Судебный процесс обычно проходил довольно зрелищно: в государственных судах председательствовали магистраты, а десять «судей» (которых мы сегодня назвали бы присяжными) выслушивали аргументы истцов и ответчиков – опытных ораторов, облаченных в парадные тоги. После этого судьи выносили вердикт с помощью табличек для голосования с буквами C (condemno – виновен) или A (absolvo – оправдан). Римляне, чьи имена хорошо известны нам и сегодня – например, Цицерон и Плиний Младший, – выступали в судах в качестве адвокатов и магистратов. В 70 г. до н. э. Цицерон произнес одну из своих знаменитых обвинительных речей (и позднее опубликовал еще несколько), в которой осуждал богатого коррумпированного магистрата Гая Верреса за жестокость и преступные злоупотребления в бытность его наместником Сицилии. Позже, в I – начале II в., Плиний возвысился и занимал при нескольких императорах самые высокие судебные должности. Его труды до сих пор дают нам возможность увидеть, как работали законы в золотой век Римской империи.

В наиболее чистой форме римское право существовало, разумеется, в самом Риме, но в эпоху империи римская правовая система в том или ином виде дошла до провинций. Наместники провинций приезжали в находившиеся в их ведении города и проводили выездные судебные заседания, во время которых заслушивали судебные споры и выносили решение, руководствуясь наиболее подходящим для данного дела сводом законов. Споры между римскими гражданами – например, поселившимися в провинции военными ветеранами – разбирались согласно римскому праву. Тяжбы между негражданами могли рассматривать согласно ранее существовавшим законам данной местности, что позволяло местной общине сохранять немаловажный элемент автономии[57]. Одно из самых известных заявлений о римском праве сделал Цицерон в дни заката республики в I в. до н. э. «Не будет одного закона в Риме, а другого в Афинах, одного сейчас, а другого в будущем, – писал он, – но все народы во все времена будут подчиняться единому и вечному незыблемому закону»[58]. Он выступал одновременно с прагматической и с философской точек зрения, но мы должны помнить, что Цицерон, один из самых знаменитых римлян своего времени, говорил в первую очередь о заботах других богатых и влиятельных граждан, а не о миллионах живших по всей империи простых людей, чье взаимодействие с законом обычно ограничивалось его нарушением и последующим суровым наказанием. И все же римское право оставило в истории глубокий и долговечный след. Оно процветало не только при республике, когда жил Цицерон, но и при империи. Его влияние сильнейшим образом ощущалось в Средние века и сохраняется даже в наше время. В этом отношении римское право очень похоже на латинский язык. Что касается его исторической долговечности, здесь будет уместно сравнить его с римской религией – во всяком случае, с той, которая начала распространяться по всей империи в IV в. Это было христианство.

От многих богов к одному богу

Первые 250 лет после жизни Христа Римская империя была отнюдь не лучшим местом для христианина. Римляне с давних пор увлеченно коллекционировали разнообразных богов, начиная с Олимпийского пантеона и заканчивая мистическими восточными культами. По этой причине поначалу странная иудейская секта, бережно хранившая память о сыне плотника, который устроил непродолжительный переполох в Иерусалиме при Понтии Пилате, не вызвала особенного энтузиазма. Первые поколения христиан были рассеяны по городам Средиземноморья и спорадически общались между собой, но не имели возможности увеличивать свою численность. Ревнители веры, такие как апостол Павел, путешествовали по городам и весям, проповедовали и писали ставшие позднее знаменитыми послания, обращенные ко всем, кто желал их слушать (и к некоторым из тех, кто этого вовсе не желал), рассказывая о чуде искупительной жертвы Христовой. Однако в империи, которая делала богов из всего, от Солнца и планет до собственных императоров, и без стеснения заимствовала религиозные обычаи завоеванных земель, такие люди, как Павел, никого не удивляли. При его жизни в I в. ничто не предвещало, что его вдохновенные странствия и послания смогут вложить имя Христово в сердца миллиардов людей на следующие две тысячи лет мировой истории. В 112 г. Плиний Младший писал императору Траяну о судебном расследовании, которое провел в Вифинии (современная Турция), получив жалобу на местных христиан. Подвергнув пыткам нескольких человек, в том числе молодых девушек, Плиний смог установить только, что они придерживаются «скверного… и сумасбродного суеверия», которое «распространяется как заразная болезнь»[59].

Хотя в те первые годы христиане время от времени подвергались подобным притеснениям, это не делало их особенными. Гонения обрушивались и на приверженцев других странных новых религий – например, манихеев, последователей учения жившего в III в. персидского пророка Мани. Примерно между рубежом III – серединой IV в. положение христианства изменилось. Во-первых, христиан начали воспринимать всерьез. Во-вторых, в середине III в. их начали массово преследовать. Планомерные гонения на христиан развернулись при Деции (пр. 249–251), которого оскорбил отказ совершать по его распоряжению языческие жертвоприношения ради блага империи во время кризиса III в. При Деции, а затем при Валериане (пр. 253–260) и Диоклетиане (пр. 284–305) христиан избивали плетьми, сдирали с них кожу, бросали на растерзание диким зверям и предавали мученической смерти множеством других способов. Диоклетиан в особенности запомнился своими садистскими выходками, а его жестокость послужила богатым источником шокирующего материала для более поздних христианских писателей. Истории первых христианских мучеников собирал и записывал Евсевий Кесарийский. Приведем один вполне типичный для его сочинений отрывок (VIII.9.1–2):

Женщин, привязав за одну ногу, поднимали с помощью каких-то орудий в воздух головой вниз, совершенно обнаженных, ничем не прикрытых – зрелище для всех глядевших и позорнейшее, и по своей жестокости бесчеловечнейшее. Других привязывали к веткам деревьев: с помощью каких-то приспособлений две самые крепкие ветки притягивали одну к другой, привязывали к каждой ногу мученика; затем ветки отпускали, они принимали свое естественное положение, и человек был раздираем пополам[60][61].

В конце III в. несчастных приверженцев Христа истязали на дыбе, сдирали с них кожу, клеймили и сжигали заживо, и это была лишь малая часть постигших их ужасов. В начале IV в. положение христиан резко улучшилось. Сначала к ним стали относиться более терпимо, затем начали принимать и, наконец, их убеждения начали активно приветствовать. В начале V в., когда Римская империя на западе переживала окончательный упадок, христианство стало официальной религией империи. Его ждало блестящее будущее одной из главных мировых религий, и это произошло во многом благодаря императору Константину I.

Константин, родившийся в городе Нише (Наисс), стал императором в 306 г. Талантливый полководец, он находился в Йорке (Эборакум), когда умер его отец Констанций, так что именно в этом северном британском городе войска провозгласили Константина императором. К сожалению (или нет), это было время глубокого разброда и шатания в Римской империи, когда титул императора носили сразу четыре человека: учрежденная Диоклетианом тетрархия предполагала, что восточными и западными областями империи будут гармонично управлять в духе компромисса и сотрудничества две пары правителей. В действительности результатом этого решения, естественно, стала затяжная гражданская война. Однако именно она способствовала грандиозному успеху христианства. Осенью 312 г., когда Константин готовился к битве со своим соперником императором Максенцием у Мильвийского моста на реке Тибр, он взглянул на небо и увидел над солнцем пылающий крест и надпись на греческом: «Сим победиши» (Εν Τούτω Νίκα). Он истолковал это как послание от бога христиан – по-видимому, тогда этот бог больше интересовался сражениями и политикой, чем милосердием, прощением и примирением, о которых проповедовал его сын Иисус Христос. Так или иначе, в той битве Константин одержал решительную победу. Максенций утонул в Тибре и был посмертно обезглавлен. После этого Константин ликвидировал тетрархию и провозгласил себя единственным императором и единоличным правителем всей империи. С этих пор он щедро осыпал милостями христианских епископов и верующих. Его солдаты шли в бой с нарисованным на щитах знаком Христа. Чиновники по всей империи следили за исполнением нового эдикта императора, изданного в Милане в 313 г. и обещавшего положить конец гонениям христиан. В Риме начали строить новые храмы, в том числе Латеранскую базилику и собор Святого Петра. В Иерусалиме возвели первый храм Гроба Господня, отмечавший то место, где был распят и погребен Христос. В Средние века широко распространился и приобрел большое значение слух, будто мать Константина Елена, побывав там в 327 г., нашла обломки Креста Христова. А в 330 г. Константин официально основал Константинополь, новую имперскую столицу на востоке в Византионе, или Виза́нтии (ныне Стамбул), и застроил ее монументальными христианскими соборами.

Теперь христианского бога привечали по всей империи, и если поначалу ему не позволяли возобладать над традиционными римскими божествами, вскоре он стал первым среди равных. На смертном одре Константин принял крещение. После него христианином не был только один римский император – Юлиан Отступник, правивший в 361–363 гг. В V в. христианство стало официальной религией империи, а императоры начали серьезнее относиться к его теологическим тонкостям, особенно когда дело касалось преследования еретиков и схизматиков. В свою очередь, христианство пережило первую волну романизации, приобрело явный воинственный оттенок, остановилось на латыни как языке толкования священных текстов, обзавелось сетью епархий-диоцезов (по иронии судьбы название заимствовали из нововведений Диоклетиана, некогда главного гонителя христиан, для удобства управления разделившего империю на светские диоцезы) и тягой к монументальной архитектуре и зрелищным ритуалам и – что, пожалуй, оказалось самым важным – разделилось на восточную и западную ветви, зеркально отразив разлад, определивший характер Римской империи от Константина и далее[62].

Вряд ли кто-то мог предугадать, что Константин, закаленный в боях полководец, станет тем человеком, который откроет для христианства дорогу к великому будущему. Его попытки проповедовать своим придворным, скорее всего, выглядели не слишком естественно и наверняка оставались безответными, а о причинах, побудивших его так внезапно и глубоко уверовать, до сих пор идут споры. Простые римляне еще не один десяток лет сочетали христианскую веру с любовью к старым богам и языческим ритуалам. И все же принятое Константином в начале IV в. решение имело неоспоримое значение. До него христиан преследовали, ненавидели и отправляли на корм диким зверям на аренах. После него христианство превратилось из непопулярного маргинального культа в центральную религию империи. И это было (пожалуй, здесь это слово вполне уместно) настоящее чудо.

Наследие

«Одно торопится стать, другое перестать», – писал философ-стоик и римский император Марк Аврелий (пр. 161–180)[63][64]. Если бы мы задались целью отыскать особые переломные моменты в истории империи, которой он правил, мы нашли бы множество подходящих вариантов. Одним из таких моментов был изданный в 212 г. эдикт Каракаллы, радикально расширивший гражданские права для жителей провинций. Другим стал кризис III в., когда Рим содрогнулся, раскололся, почти рухнул, а затем обрел новую форму. Третьим – правление Константина, когда Рим принял христианство, а новая столица, Константинополь, передвинула политический центр и само будущее империи с запада на восток Средиземноморья. И четвертым, как мы увидим в следующей главе, стало пришествие в 370 г. в Европу кочевых степных племен, разрушительным образом подействовавшее на римские государственные институты, границы и структуры власти.

Каким образом мы распределим ответственность за падение Римской империи между этими – и не только этими – факторами, не столь важно в контексте нашей истории. Важнее то, что на рубеже V в. переживающая период упадка Римская империя почти тысячу лет оставалась на западе крупной политической, культурной, религиозной и военной силой. Владельцы клада из Хоксне, примерно в это время зарывшие в землю свои сокровища, пользовались неограниченным доступом ко всем благам римского образа жизни: христианская вера, гражданство, городской комфорт, общий язык, власть закона и возможность свободно пользоваться всеми этими преимуществами за счет рабского труда. Такую же жизнь вели многие подобные им от Британии на западе до земель, граничивших с империей Сасанидов на востоке.

Но в начале V в. было совершенно неясно, как долго еще будет существовать римский образ жизни. Это могло показать только время. В некоторых регионах, особенно в древнегреческом Восточном Средиземноморье, Риму суждено было жить, обновившись, но не претерпев радикальных изменений, еще много веков. В других местах – например, в Британии, с которой мы начали эту главу, – наиболее очевидные следы римского влияния резко исчезли сразу после ухода имперских легионов, а большая часть римского наследия оказалась похоронена (иногда в буквальном смысле) с прибытием новых волн переселенцев. Для одних крах Западной Римской империи стал огромным потрясением, и эти люди, собрав все свое имущество, закопали его в землю или увезли с собой к новой жизни на новом месте. Для других он прошел почти незамеченным. Точно так же, как не существовало единого универсального опыта жизни под властью Римской империи, не существовало и единого универсального опыта жизни без нее. Было бы наивно думать иначе.

Но все эти рассуждения и экивоки вовсе не означают, что падение Рима было мелким несущественным событием. Это один из важнейших этапов западной истории, и мы должны относиться к нему с полной серьезностью. Долговечность Римской империи, ее сложное устройство и исключительный географический размах, ее способность к благородству и к крайней жестокости – все это в той или иной мере укоренилось в западном культурном и политическом пространстве. Все это по-прежнему играло свою роль, когда античный мир превращался в средневековый. Даже после того как Рим канул в прошлое, он не был забыт. Он стал историческим фундаментом, на котором покоилось все построенное в Средние века.

2

Варвары

Кто поверит, что Рим, воздвигшийся завоеванием целого мира, пал? Что матерь народов им же разверзла могилу?

Преподобный Иероним Блаженный. Толкования на пророка Иезекииля

Тех, кто привык подмечать знаки, скрытые в ткани мироздания, о скором падении Западной Римской империи предуведомила череда знамений. В Антиохии собаки выли, словно волки, ночные птицы испускали ужасающие крики, а люди шептали, что императора следовало бы сжечь живьем[65]. Во Фракии на дороге лежал мертвец и глядел на прохожих пугающе пристальным, словно бы живым взглядом, пока через несколько дней внезапно не исчез[66]. А в самом Риме горожане упорно продолжали ходить в театры – и этим безобразным, вопиюще греховным времяпрепровождением, по словам одного христианского автора, прямо навлекали на себя гнев Всевышнего[67]. Люди во все времена были суеверны и особенно хорошо умели разгадывать смысл знамений, обладая преимуществом ретроспективного взгляда. Именно поэтому историк Аммиан Марцеллин в конце IV в., оглядываясь назад, мог заметить, что это было время, когда колесо Фортуны, «вечно чередующее счастливые и несчастные события», вращалось особенно быстро[68].

В 370-х гг., к тому времени, когда Римом начала овладевать гибельная слабость, Римское государство – монархия, республика и империя – существовало уже более тысячи лет. Однако прошло чуть больше столетия, и к концу V в. все провинции к западу от Балкан выскользнули из хватки римлян. В самом сердце древней империи распадались римские институты власти, механизмы сбора налогов и торговые сети. Из повседневной жизни исчезали видимые признаки римской элитарной культуры: роскошные виллы, дешевые импортные товары массового потребления, горячее водоснабжение. Вечный город несколько раз подвергался разграблению. Западную часть империи наследовала череда недоумков, узурпаторов, тиранов и малолетних детей, пока она в конце концов не перестала существовать, а земли, составлявшие ядро могущественного государства, не поделили между собой народы, которых гордые граждане времен расцвета Рима прежде презирали как дикарей и недочеловеков. Они были варварами – этим пренебрежительным словом называли самых разных людей, от кочевых племен, совсем недавно появившихся на Западе и не знавших римских обычаев или не находивших нужным с ними считаться, до издавна знакомых соседей, долгое время ощущавших в своей жизни влияние римских традиций, но не имевших возможности пользоваться плодами римского гражданства.

Возвышение варваров представляло собой сложный процесс, развитию которого способствовали массовые миграции на ближние и дальние расстояния, столкновение политических систем и культур и общий упадок имперских институтов. На Востоке Рим продолжал существовать в почти нетронутом виде и процветать, приняв вид грекоязычной Византии, но на Западе будущее Рима оказалось в руках пришельцев. Наступила эпоха варваров.

«Ужаснейший из воинов»

Мы имеем все основания говорить, что эпоха Античности полностью завершилась (а Средние века начались) в 370 г. на берегах Волги. В этот год у реки появились толпы людей, в совокупности известных как гунны, покинувших родные места, расположенные за тысячи миль отсюда в степях к северу от Китая. Вопрос о происхождении гуннов, вероятно, навсегда останется спорным, но глубина их влияния на историю Запада не вызывает сомнений. Первые появившиеся на Волге гунны были, как мы могли бы сейчас сказать, климатическими мигрантами, или даже беженцами. Однако в IV в. они пришли на Запад вовсе не для того, чтобы искать сочувствия. Они явились верхом на лошадях, сжимая выгнутые составные луки, отличавшиеся необычайными размерами и мощностью: пущенные из них стрелы без промаха поражали цель на исключительном расстоянии до 150 метров и пробивали броню на расстоянии до 100 метров. Столь мастерски сработанного оружия не было в то время ни у одного другого кочевого народа. Благодаря искусству в конной стрельбе из лука гунны обрели славу жестоких и кровожадных разбойников – и с воодушевлением поддерживали свою репутацию. Это была кочевая цивилизация, возглавляемая кастой воинов и имевшая в своем распоряжении революционные военные технологии – народ, закаленный бесчисленными десятилетиями жизни в безжалостной евразийской степи, не знавший никакого иного образа жизни, кроме кочевого, и считавший насилие неотъемлемым фактором выживания. Им предстояло потрясти римский мир до основания.

Гунны состояли в некотором родстве с кочевой группой, которая начиная с III в. до н. э. доминировала в азиатских степях и правила возникшей там племенной империей[69]. Эти кочевники сражались против китайских империй Цинь и Хань – китайские писцы называли их сюнну, «воющие рабы»[70]. Название прижилось и было позднее транслитерировано как «хунну», или «гунны». Во II в. н. э. империя сюнну распалась, но многие входившие в нее племена остались, а разрозненные потомки имперских сюнну сохраняли свое название и двести лет спустя. Сюнну, хунну или гунны – кто, где и когда называл их этими именами, известно крайне смутно, в силу фрагментарного характера источников того времени. Как бы ни писали и ни произносили это слово, в нем всегда ощущался отзвук ужаса – страха и отвращения, которые оседлые цивилизации издавна питали к чужакам-кочевникам.

К концу IV в. гунны уже не правили империей, но по-прежнему имели определенный политический вес. Не только китайские наблюдатели заостряли против них свои перья. Приблизительно в 313 г. купец из Средней Азии по имени Нанай Вандак писал, как безжалостно банды гуннов разоряют города на севере Китая – в Лояне они «сожгли дотла дворец императора и разрушили весь город»[71]. Еще через несколько десятков лет, после того как отколовшаяся от общей массы группа гуннских племен устремилась в Европу, злодеяния гуннов так же пылко и пространно принялись перечислять западные авторы. Аммиан Марцеллин писал, что гунны «превосходят в своей дикости всякую меру». Об этом говорил даже их облик – у гуннов было в обычае перевязывать черепа детей так, чтобы их головы приобретали вытянутую конусообразную форму. Приземистые, волосатые, грубые, привыкшие к жизни в седле и под полотняным пологом, писал Аммиан Марцеллин, гунны «не знают над собой строгой царской власти, но, довольствуясь случайным предводительством кого-нибудь из своих старейшин, сокрушают все, что ни попадется на пути»[72].

Что именно заставило гуннов в IV в. устремиться на Запад, долгое время оставалось загадкой для историков. К сожалению, гунны, как большинство кочевых племен того времени, были неграмотными: они не вели никаких записей и не имели летописной культуры. Они никогда не смогут заговорить с нами на своем языке, и мы никогда не узнаем их версию истории. Большая часть дошедших до нас сведений о гуннах оставлена теми людьми, которые их ненавидели. Такие авторы, как Аммиан Марцеллин, считали гуннов божьим наказанием – по его словам, их приход на Запад был проявлением «ярости Марса». Какие человеческие факторы способствовали их появлению, его не слишком занимало. Аммиан Марцеллин лишь отмечал, что они «пламенеют дикой страстью грабить чужое добро»[73]. Ни ему, ни другим авторам того времени не пришло в голову разобраться, почему гунны появились на берегах Волги в 370 г. Факт, что они это сделали.

И все же у нас есть один источник, способный дать ключ к разгадке и объяснить, что заставило гуннов покинуть родные азиатские степи и двинуться в сторону запада. Однако этот источник – не летопись и не записки купца, путешествующего по Великому шелковому пути. Это выносливое, покрытое колючками китайское дерево под названием можжевельник цилянь, или можжевельник Пржевальского (Juniperus przewalskii). Обильно произрастающее в горах неприхотливое растение со временем достигает высоты около 20 метров. Отдельные деревья нередко живут более тысячи лет и по мере роста сохраняют в своих годовых кольцах драгоценные сведения об истории окружающего мира. В данном случае можжевельник цилянь может рассказать нам, какое количество осадков выпало на Востоке в IV в.[74].

Опираясь на данные годовых колец образцов можжевельника цилянь из провинции Цинхай на Тибетском плато, можно предположить, что в 350–370 гг. Восточная Азия пережила чудовищную засуху, худшую из всех отмеченных за последние две тысячи лет. Небо попросту высохло. Суровые испытания, выпавшие тогда на долю Северного Китая, вполне можно сравнить с американским «Пыльным котлом» 1930-х гг. или китайской засухой 1870-х гг., во время которой от голода умерли от 9 до 13 млн человек. Миссионер Тимоти Ричардс оставил душераздирающий отчет о жизни простых людей во время засухи XIX в.: «Люди сносят свои дома, продают жен и дочерей, едят коренья и падаль, глину и листья… Если этого недостаточно, чтобы пробудить жалость, вообразите мужчин и женщин, беспомощно лежащих на обочинах дорог, и мертвецов, терзаемых голодными собаками и сороками… Известия же о том, что где-то варят и едят детей, столь ужасны, что одна мысль об этом заставляет содрогнуться»[75]. Вероятно, нечто подобное настигло и гуннов в IV в. Степные травы и кустарники высохли и превратились в едкую пыль. Для гуннов, полностью зависевших от пастбищных животных, дававших пищу, питье и одежду и служивших средством передвижения, это стало экзистенциальной катастрофой. Перед ними встал суровый выбор: отправиться куда глаза глядят или погибнуть. Они предпочли первое.

В 370 г. разрозненные отряды гуннов начали переходить Волгу, впадающую в Каспийское море на границе между современной Россией и Казахстаном. Само по себе это не представляло непосредственной угрозы для Рима. Когда Юлий Цезарь в 49 г. до н. э. пересек Рубикон, он находился примерно в 350 км от столицы империи, а переправлявшиеся через Волгу гунны были в десять раз дальше от Центральной Италии и более чем в 2000 км от восточной столицы империи, Константинополя. Прошли десятки лет, прежде чем они заявили о себе как о силе, с которой пришлось считаться римлянам. Однако в 370-х гг. главной проблемой были не гунны. Проблемой были те, кого они согнали с обжитых мест.

Перейдя Волгу и оказавшись примерно на территории современной Украины, Молдовы и Румынии, гунны вступили в контакт с другими племенными цивилизациями: сначала с ираноязычными аланами, затем с германскими племенами, в совокупности известными как готы. Достоверных записей о том, что именно происходило между этими двумя группами во время их первых встреч, не сохранилось. Впрочем, греческий летописец Зо́сим позволяет в общих чертах представить картину. Разгромив аланов, писал он, гунны вторглись на земли готов «вместе со своими женами, детьми, лошадьми и повозками». Хотя, по мнению Зосима, гунны были настолько грубы и нецивилизованны, что даже не передвигались на двух ногах, как это свойственно людям, они тем не менее, «катясь, нападая, своевременно отступая и стреляя с лошадей, учинили великое побоище» среди готов, которые были вынуждены покинуть свои дома и направиться в Римскую империю, где «умоляли императора принять их»[76]. Говоря другими словами, чрезвычайная климатическая ситуация на востоке Центральной Азии косвенным образом спровоцировала вторичный миграционный кризис в Восточной Европе. Засуха привела в движение гуннов, а гунны привели в движение готов. В 376 г. множество обездоленных готов из разных племен появилось на берегах еще одной крупной римской пограничной реки, Дуная. Общее число беженцев составляло, вероятно, от 90 000 до 100 000 человек, хотя подсчитать их количество с какой-либо точностью невозможно. Некоторые были вооружены, многие пребывали в отчаянии. Все они искали убежища в Римской империи, представлявшей собой если не рай на земле, то по крайней мере свободную от гуннов территорию, где нормой считался порядок, а армия могла обеспечить гражданам и зависимым народам защиту в период кризиса.

Гуманитарные кризисы никогда не выглядят привлекательно, и кризис 376 г. не стал исключением. Задача справиться с наплывом готов, то есть решить, кого и на каких условиях допустить в империю и где их поселить, выпала на долю восточного императора Валента (364–378). Нервный человек, своим положением на троне в Константинополе обязанный покойному брату и бывшему соправителю Валентиниану I, Валент в годы своего правления был занят главным образом тем, что пытался решить бесконечно возникавшие военные затруднения доступными ему ограниченными средствами. Его внимание постоянно поглощали то внутренние восстания, то конфликты с сасанидской Персией на границе в Армении и в других местах. До сих пор персы были самой серьезной угрозой для безопасности Рима на востоке, и соперничество между двумя империями играло главенствующую роль в ближневосточной политике. Однако даже так Валент не мог не придавать значения появлению огромного количества бедствующих чужаков из царства варваров. Это ставило перед ним как практическую, так и моральную дилемму. Что лучше: принять измученных готов или велеть им возвращаться назад и позволить гуннам перебить и поработить их? Если позволить им переправиться через Дунай, это повлечет за собой новые трудности: будет явно нелегко поддерживать общественный порядок, регулярно снабжать беженцев продовольствием и одновременно бороться с распространением болезней. В то же время отчаявшиеся мигранты всегда служили отличным источником дешевой рабочей силы, а римская армия постоянно нуждалась в новых рекрутах. Позволив готам войти в империю, Валент мог бы заставить мужчин воевать в его армии против Персии, а остальных обложить налогами. Положение было щекотливое, но вместе с тем не лишенное перспектив.

В 376 г. готские послы нашли Валента в Антиохии и обратились к нему с официальной просьбой принять их народ. Император некоторое время размышлял, затем сказал, что разрешит некоторым готам вместе с семьями пересечь Дунай и поселиться во Фракии (на территории современной Болгарии и Восточной Греции) при условии, что они будут присылать своих мужчин в римскую армию. На границу передали приказ, что перейти реку разрешается готскому племени под названием тервинги. Вместе с тем в империю не следовало допускать соперничающее с ними племя грейтунгов (остготов)[77].

Очевидно, этот замысел показался Валенту вполне разумным, а результат, согласно источникам, в том числе Аммиану Марцеллину, был принят им «скорее с радостью, чем со страхом»[78]. Казалось, из трагедии удалось извлечь пользу. Римский флот на Дунае начал крупную гуманитарную операцию – порядка 15 000–20 000 готов переправились через реку «на кораблях, лодках, выдолбленных стволах деревьев»[79]. Прошло совсем немного времени, и готский миграционный кризис принял весьма скверный оборот. Оглядываясь назад, легко утверждать, что Валент проявил беспечность и совершил катастрофическую историческую ошибку. Впрочем, в подобной ситуации наверняка оказались бы бессильны даже Октавиан Август или Константин I. Так или иначе, было ясно одно: официально открыв границы империи для огромного числа беженцев, этот процесс оказалось невозможно повернуть вспять[80].

Первая кровь

В недавнем прошлом у римлян и готов уже была общая история. В 367–369 гг. Валент вел войны против готских племен. Конфликт окончился мирными переговорами, но разорение римскими войсками готских земель вкупе с наложенными экономическими санкциями оставило у обеих сторон чувство недовольства. Вполне вероятно, именно война с Римом сыграла существенную роль в ослаблении готов незадолго до прихода гуннов. И поэтому государственная программа расселения мигрантов довольно скоро омрачилась случаями отвратительной эксплуатации, где «преступления совершались из худших побуждений… против доселе ничем не провинившихся новоприбывших»[81].

Согласно Аммиану Марцеллину, римские чиновники Лупицин и Максимус, поставленные руководить переправой через Дунай, пользуясь бедственным положением голодавших переселенцев-тервингов, вынуждали тех продавать детей в рабство за мешок собачьего мяса. Помимо жестокости они отличались некомпетентностью. Лупицин и Максимус не только притесняли готов-тервингов, но и оказались не в состоянии помешать проникнуть в империю другим беженцам, «нежеланным варварам». Партизанские переправы, происходившие втайне от римских речных патрулей в 376–377 гг., постепенно наполнили Фракию тысячами недовольных и притесняемых готских беженцев. Некоторые из них прибыли законным путем, многие – незаконным. Большинство утратили всякую связь с родиной, но не питали никакой любви к приютившей их стране. Инфраструктуры, которая позволила бы содержать, расселить и обеспечить пропитанием десятки тысяч прибывших, не существовало. Основное внимание империи по-прежнему было сосредоточено на границе с Персией, и Валент поручил решение готского вопроса людям, совершенно не подходившим для этой работы. Балканы постепенно превращались в пороховую бочку.

В 377 г. оказавшиеся в Римской империи готы подняли несколько восстаний. Разграбление богатых фракийских деревень и усадеб вскоре переросло в полномасштабную войну, в которой готы сражались с римскими военными отрядами с «неукротимой яростью в сочетании с отчаянием»[82]. В одной схватке в месте под названием Салиций (Ad Salices, «у ивовых деревьев») недалеко от берега Черного моря готы, атаковав римские войска, «метали в наших огромные обожженные палицы» и «поражали в грудь кинжалами наиболее упорно сопротивлявшихся… Все поле битвы покрылось телами убитых… одни – пронзенные свинцом из пращи, другие – окованной железом стрелой, у некоторых были рассечены головы пополам, и две половины свешивались на оба плеча, являя ужасающее зрелище»[83].

В 378 г. готов настигла расплата. Первое крупное сражение произошло в середине лета. К этому времени готские племена внутри империи объединились. На поле боя к ним присоединились группы аланов и даже некоторое количество гуннских наемников, которые также пересекли плохо охраняемую речную границу в поисках приключений. Общими усилиями они превратили широкий коридор между Дунаем и Гемскими (Балканскими) горами в дымящуюся выжженную пустошь. Однажды готский военный отряд даже проскакал в пределах видимости от стен Константинополя. Это была уже не третьестепенная миграционная проблема на окраинах империи, а полномасштабный кризис, угрожающий и целостности, и чести империи.

У Валента не оставалось выбора – ему пришлось действовать. Во время короткой передышки на персидском фронте он лично повел армию на Балканы. Валент отправил гонцов с просьбой о подкреплении к западному императору, своему девятнадцатилетнему племяннику Грациану. Само по себе это было разумно, поскольку, несмотря на молодость, Грациан уже одержал ряд впечатляющих военных побед над германскими племенами выше по Дунаю. Необходимость просить о помощи гораздо более молодого и успешного соправителя вызывала у Валента противоречивые чувства. Собственная гордость, а также советники настойчиво призывали его разобраться с делом без посторонней помощи. По этой причине Валент в конце концов не стал дожидаться прибытия Грациана. Большую часть лета он продержал армию в лагере, а в начале августа получил известие, что близ Адрианополя (ныне Эдирне в Турции) собралось множество готов под командованием вождя по имени Фритигерн. По сведениям разведчиков, у них было около 10 000 воинов. Валент решил атаковать самостоятельно.

На рассвете 9 августа «войска были быстро двинуты вперед»[84]. Валент повел своих людей из укрепленного лагеря в Адрианополь. Преодолев 13 км по пересеченной местности под палящим полуденным солнцем и наконец приблизившись к тому месту, где стояли готы, римляне обнаружили, что «широкая равнина блистала пожарами: подложив дров и всякого сухого материала, враги разожгли повсюду костры». «Истомленные летним зноем солдаты стали страдать от жажды, – писал Аммиан Марцеллин. – Беллона [римская богиня войны], неистовствовавшая со свирепостью, превосходившей обычные размеры, испускала бранный сигнал на погибель римлян»[85].

Вскоре к Валенту приехали готские послы. Они утверждали, что хотят заключить перемирие. На самом деле они просто тянули время, пока их вожди готовили для римлян ловушку. Переговоры окончились ничем, и вскоре после полудня Валент потерял контроль над своими уставшими и измученными жаждой войсками – не дожидаясь приказа, они напали на готов. Завязался бой. «Оба строя столкнулись наподобие сцепившихся носами кораблей и, тесня друг друга, колебались, словно волны, во взаимном движении, – писал Аммиан Марцеллин. – От поднявшихся облаков пыли не видно было неба, которое отражало угрожающие крики. Несшиеся отовсюду стрелы, дышавшие смертью, попадали в цель и ранили, потому что нельзя было ни видеть их, ни уклониться»[86]. Однако римляне понесли в сражении тяжелый урон.

Римские разведчики, предполагавшие, что готы собрали всего десять тысяч человек, ошибались. Их было намного больше – вполне достаточно, чтобы разгромить римскую армию численностью около 30 000[87]. «Высыпавшие несчетными отрядами варвары, – продолжал Аммиан Марцеллин, – стали опрокидывать лошадей и людей, и в этой страшной тесноте нельзя было очистить места для отступления, и давка отнимала всякую возможность уйти»[88]. Кроме того, готы предусмотрительно скрыли от римских разведчиков большой отряд конницы. В решающий момент эти всадники вступили в бой и переломили ход сражения. Валента перехитрили, его войско потерпело поражение. «Все кругом покрылось черной кровью, и, куда бы ни обратился взор, повсюду громоздились кучи убитых, – рассказывал Аммиан Марцеллин. – Этим невосполнимым потерям, которые так страшно дорого обошлись Римскому государству, положила конец ночь, не освещенная ни одним лучом луны»[89].

Самой дорогой потерей стал сам Валент. Подлинная судьба императора остается тайной: одни говорили, что он был опасно ранен стрелой и вскоре испустил дух, другие рассказывали, что лошадь сбросила его в болото, где он и утонул. Третьи утверждали, что Валент бежал с поля боя, преследуемый варварами, и вместе с горсткой стражников и несколькими евнухами укрылся в крестьянской хижине. Преследователи, не сумев выбить двери, «снесли вязанки камыша и дров, подложили огонь и сожгли хижину вместе с людьми»[90]. Так или иначе, тело Валента не нашли. Под Адрианополем варвары уничтожили от 10 000 до 20 000 римлян, в том числе восточного императора. Рим получил жестокие ранения – и со временем они загноились.

Буря возвращается

Хотя кризис 376–378 гг. серьезно пошатнул престиж Рима и значительно сократил численность имперской армии на востоке, он не стал причиной немедленного краха империи. В этом смысле большая заслуга принадлежала правителю, сумевшему в последние десятилетия IV в. вернуть порядок в обе части империи. Император Феодосий I пришел к власти в Константинополе после смерти Валента, а в 392 г., после довольно грязной борьбы за власть на западе, он захватил трон в Медиолане (Милане), служившем столицей Западной империи с конца III в. Феодосий заключил прагматическое соглашение с готами, официально разрешив им селиться во Фракии и воспользовавшись их воинами, чтобы залатать те дыры, которые они сами незадолго до этого проделали в рядах римской армии. По всей империи император подавлял традиционное римское язычество и принимал деятельное участие в прекращении раскола внутри молодой христианской церкви. Что особенно важно, он позаботился о том, чтобы традиционные границы империи в Европе (проходившие фактически по рекам Рейн и Дунай) оставались в относительной безопасности. Правление Феодосия нельзя назвать совершенно безмятежным, но, оглядываясь назад, можно сказать, что это действительно был краткий золотой век – в том числе потому, что Феодосий стал последним императором, правившим обеими половинами Римского государства как единым целым.

Но в один пасмурный и дождливый январский день[91] в 395 г. Феодосий умер, передав бразды совместного правления римским государством своим сыновьям. В Константинополе его преемником стал семнадцатилетний юноша по имени Аркадий. В Милане Августом провозгласили девятилетнего Гонория. Ни тот ни другой не считались достаточно взрослыми, чтобы самостоятельно пользоваться властью, поэтому правление делегировали двум влиятельным политикам. Позади восточного трона встал энергичный и бесцеремонный уроженец Галлии по имени Руфин. На Западе аналогичную позицию занимал харизматичный полководец по имени Стилихон. Хотя современники Стилихона придавали большое значение тому, что он был наполовину варваром (его отец происходил из германского племенного союза вандалов), он проявил себя стойким защитником Рима, даже когда империя совсем обветшала и начала расползаться по швам. В этом смысле Стилихон служит живым доказательством, насколько прозрачной могла быть граница между миром римлян и миром варваров, которые взаимно проникали друг в друга настолько же, насколько противостояли друг другу.

«С тех пор как люди появились на земле, никогда [ни одному другому] смертному не было даровано во всей чистоте столько земных благ», – писал поэт Клавдиан, служивший личным панегиристом Стилихона[92]. Приняв власть на Западе (для чего в числе прочего он выдал за юного императора Гонория свою дочь Марию), Стилихон приобрел множество врагов как внутри империи, так и за ее пределами, а кроме того, ему пришлось иметь дело с набиравшей силу новой массовой миграцией, которая в скором времени обернулась гибельным испытанием для римского Запада.

Когда Стилихон пришел к власти в 395 г., готский кризис 370-х гг. успел стать выцветшим воспоминанием из жизни прошлого поколения. Однако главные факторы, спровоцировавшие то великое вторжение готов, остались практически неизменными. Более того, ситуации вскоре предстояло повториться почти в той же форме, поскольку в 390-х гг. гунны снова пришли в движение.

Хотя данные неясны и допускают множество интерпретаций, известно, что по какой-то причине между серединой 380-х и серединой 420-х гг. гунны возобновили наступление на Запад[93]. Их поход, начавшийся в засушливых степях севернее Китая, теперь привел их примерно за 1700 км от Кавказа на Большую Венгерскую равнину (часть Среднедунайской равнины, Альфельд). Они передвигались огромными толпами, а перед ними, как и раньше, в беспорядке бежали другие племена[94].

В 370-х гг., выйдя на северное побережье Черного моря, гунны вытеснили готов. Теперь, устремившись на Большую Венгерскую равнину, они нарушили привычный образ жизни множества других групп варваров: аланов, вандалов, германского народа под названием свевы (свеи), а также бургундов, которых римские авторы особенно презирали за склонность к полноте и гнусную привычку смазывать волосы кислым сливочным маслом. Некоторые из этих групп (или все они) уже имели эпизодические контакты с гуннами в конце IV в., поскольку предприимчивые гуннские воины нередко отправлялись на Запад попытать счастья в роли наемников. Некоторым даже удавалось найти применение своему военному искусству в Римской империи: у Руфина в Константинополе и у Стилихона в Милане гунны числились в личной свите телохранителей-буцеллариев. Однако мелкие локальные стычки с наемниками никак не могли подготовить Запад к последствиям второго великого гуннского нашествия. Продвигаясь к окраинам Римской империи, гунны снова спровоцировали вторичную панику и подняли перед собой волны неконтролируемой миграции. В 405–410 гг. это обернулось чередой опустошительных нападений на римские границы.

Неприятности начались в предгорьях Восточных Альп, когда во второй половине 405 г. там появился готский король по имени Радагайс с огромной ордой, насчитывавшей около 100 000 человек (из них около 20 000 воинов), и силой пробился в Италию. Согласно Зосиму, в свою очередь черпавшему сведения у автора по имени Олимпиодор Фиванский, вести о «неминуемом нашествии» Радагайса привели всех в замешательство. Города впали в отчаяние, и даже Рим охватила паника перед лицом беспрецедентной опасности[95]. Для беспокойства имелись веские причины. Стилихон имел более чем достаточно сил для отпора захватчикам, но требовалось время, чтобы собрать их воедино. Для проведения крупной военной операции следовало вывести войска из Рейнской области, созвать подкрепления из числа аланов и гуннов, зарабатывавших ремеслом наемников, и стянуть все силы Италии. К тому времени, когда он был наконец готов сразиться с Радагайсом, наступила середина 406 г. – и готы уже около полугода занимались грабежами, не встречая никакого сопротивления. На юге Радагайс опустошил все земли вплоть до Флоренции, которую осадил и привел на грань голодной смерти.

За свою дерзость готы были сурово наказаны. Стилихон «полностью уничтожил их силы, – писал Зосим. – Ни один из них не спасся, за исключением тех немногих, кого он присоединил к числу римских ауксилариев». 23 августа Радагайса схватили и обезглавили под стенами Флоренции. Стилихон, разумеется, «был весьма горд этой победой и вернулся со своим войском, повсеместно прославляемый за чудесное избавление Италии от неминуемой опасности»[96]. Битва была выиграна решительно и относительно быстро. Но, стянув для сражения войска со всей Европы, Стилихон оставил обширные регионы имперского Запада плохо защищенными и уязвимыми. Вместе с тем эта победа ничуть не приблизила его к решению главной проблемы, служившей источником всех остальных трудностей Рима. В сущности, он воевал не с отдельным правителем или племенем, а с демографией и силами человеческой миграции, и эта война только началась.

К чему привело ослабление Стилихоном римской обороны на Рейне, стало ясно уже через год. 31 декабря 406 г. огромное смешанное войско вандалов, аланов и свевов переправилось через реку и оказалось в Галлии[97]. Мы уже не узнаем, замерзла река к середине зимы или ее просто плохо обороняли, но этот переход поверг в хаос Галлию и все окрестные провинции, включая Британию. Согласно письму библеиста и отца церкви святого Иеронима, кровожадные чужеземцы разграбили город Майнц, перебив при этом тысячи прихожан. Они осадили и покорили Вормс, бесчинствовали в Реймсе, Амьене, Аррасе, Теруане, Турне, Шпейере, Страсбурге, Лионе и Нарбонне. «Того, кого извне щадит меч, изнутри губит голод, – писал святой Иероним. – Кто в будущем поверит, что римлянам приходилось сражаться на своей земле не ради славы, а ради спасения собственной жизни?»[98] Почти такие же настроения высказывал христианский поэт Ориенций: «Вся Галлия пылает, словно единый погребальный костер»[99]. На территории провинции оказалось около 30 000 воинов и 100 000 прочих (ничем не занятых) переселенцев. Граница на Рейне прорвалась и больше не смогла восстановиться.

С этого времени ситуация стала стремительно ухудшаться. Кризис, охвативший Италию и Галлию, распространил ощущение глубокой неустойчивости до самых дальних западных окраин империи. В Британии римская армия, много месяцев не получавшая жалованья, находилась в состоянии полупостоянного мятежа. В 406 г. двое ее командующих, сначала Марк, а затем Грациан, объявили себя императорами. Каждый из них «правил» всего несколько месяцев, а затем был убит своими людьми. В начале 407 г. счастья решил попытать третий император-узурпатор. Константин III взял под контроль британские легионы, объявил себя правителем Западной империи и приступил к судьбоносному выводу войск из Британии. В следующие месяцы Константин переправил тысячи солдат из Британии в Галлию, чтобы попытаться спасти границу на Рейне. Британия оказалась предоставлена сама себе – номинально она по-прежнему входила в состав Римской империи, но в действительности была покинутой и чудовищно уязвимой перед набегами тех германских племен, которым хватало самонадеянности пересечь Северное море. Время, когда Британия перестала быть римской, приближалось все быстрее.

Между тем набеги продолжались. В 408 г. гунны впервые попытались прямо напасть на империю: полководец по имени Улд (или Улдин), некогда наемник и союзник Стилихона, пересек Нижний Дунай близ Кастра-Мартис (сегодня на границе Сербии и Болгарии) и объявил, что готов покорить все земли, которых касаются лучи солнца. Вскоре Улд был предан своими же людьми, потерпел поражение в битве и исчез – либо продан в рабство, либо, что более вероятно, сразу убит. В любом случае Римская империя оказалась в осаде.

Одним из самых опасных предводителей варваров и причиной постоянной головной боли Стилихона был военачальник по имени Аларих. В начале карьеры Аларих служил своего рода лицом кампании по интеграции готов в римский образ жизни. Он был христианином. Он командовал крупным отрядом готов и других варваров в составе римской армии. В общем и целом все его устремления, казалось, сводились только к тому, чтобы занять прочное законное место в римских политических и военных кругах. Однако примерно в 395 г. Аларих разорвал дружеские отношения с правителями Рима и сумел сделать так, чтобы его избрали королем коалиции готских племен, сегодня известных под именем вестготов. Это принесло ему десятки тысяч вооруженных сторонников. Дважды, в 401–402 и 403 гг., Аларих использовал эти силы для вторжения в Италию. В обоих случаях Стилихон одержал над ним верх, разбив вестготов сначала в битве при Полленце (Полленция), а затем при Вероне. «Учитесь, о самонадеянные народы, не презирать Рим», – злорадствовал Клавдиан, описывая поражение Алариха при Полленце[100]. Алариху суждено было смеяться последним.

Потерпев поражение на поле боя, Аларих как будто бы примирился с Западной империей. В 406 г. он отказался прийти на помощь римлянам, когда его соотечественник Радагайс возглавил собственное массовое вторжение готов в Италию. Затем в 408 г., когда Галлия погрузилась в хаос, а Британия оказалась в руках императоров-узурпаторов, Аларих с удовольствием присоединился к общей свалке. По-прежнему располагая десятками тысяч солдат, он отправил послов ко двору западного императора Гонория (к этому времени двор переместился из Милана в Равенну, ближе к востоку) с известием, что намерен снова вторгнуться в Италию, если ему немедленно не выплатят три тысячи фунтов серебра. Сенат возмутился, но Стилихон, понимая, что имперская армия уже держится на пределе возможностей и будет не в состоянии открыть новый фронт, убедил сенаторов подчиниться требованиям Алариха. Решение вызвало всеобщее недовольство, а сенатор по имени Лампадий вполголоса заметил, что это «больше напоминает рабство, чем мир»[101].

Вскоре недовольство переросло в политический бунт. Летом 408 г., когда вся империя была охвачена огнем, а вестготы выжидали удобного момента для нападения, враги Стилихона выступили против него в сенате. Одновременно поползли клеветнические слухи, призывавшие вспомнить о вандальском происхождении Стилихона и намекавшие, что полководец состоит в тайном сговоре с Аларихом и собирается посадить своего сына на восточный трон, освободившийся после недавней смерти Аркадия. Личная власть Стилихона быстро ослабла, и он даже не смог спасти свою жизнь. В мае 408 г. несколько верных ему командиров были убиты в ходе переворота. Гонорий наотрез отказался платить выкуп вестготам Алариха. Три месяца спустя Стилихона арестовали в Равенне и бросили в тюрьму. 22 августа его казнили как предателя – он пошел на смерть без жалоб. По словам Зосима, Стилихон спокойно «предал свою шею мечу» и был «самым умеренным человеком среди всех, кто в то время стоял у власти»[102]. Так, не ударив палец о палец, Аларих избавился от своего самого опасного врага. И извлек из этого максимум пользы.

Через несколько недель после казни Стилихона Аларих и вестготы шли маршем по Италии, намереваясь завладеть богатейшей добычей в центральной части империи. По мере продвижения численность их войска росла: после смерти Стилихона в империи начались масштабные репрессии и волны ксенофобных нападений на мигрантов. Пострадали тысячи солдат-варваров, служивших в римской армии, а также их семьи. Для многих присоединившихся к Алариху главной целью похода был не просто грабеж – это было личное дело. Варвары стремились к добыче, захватив которую нанесли бы Римской империи особенно болезненный удар, – к ее символическому сердцу, городу Риму.

В ноябре Аларих осадил Вечный город, остановив все поставки продовольствия, и потребовал в качестве выкупа все золото, имевшееся у горожан. Рим, население которого составляло примерно три четверти миллиона человек, не мог долго выдерживать голод. Через два месяца двор в Равенне пообещал дать Алариху 5000 фунтов золота и еще 30 000 фунтов серебра, а также припасы, чтобы накормить и одеть его армию, если он отступит. Это была высокая цена, но император Гонорий (которому тогда было 24 года) понял, что у него нет другого выхода: ему придется обратиться к старой стратегии Стилихона и заплатить выкуп. В Галлии император-узурпатор Константин ежедневно собирал все больше сторонников. Римская сельская местность находилась в состоянии полного упадка, экономически искалеченная на долгие годы. Кризисы следовали один за другим.

Но, отступив от Рима, Аларих предложил новые условия, при выполнении которых обещал совсем оставить Италию. Его требования были тесно связаны с той проблемой, которая изначально заставила готов переправиться через Дунай: теперь, когда Восточная Европа оказалась наводнена гуннами, у готов не осталось родины. Аларих просил императора позволить его вестготам поселиться на землях, примерно совпадающих с территорией современной Австрии, Словении и Хорватии. Он также просил для себя высокий пост в римской армии, желая стать преемником самого Стилихона. Он «предлагал свою дружбу и обещал быть союзником римлянам против всех, кто возьмется за оружие и поднимется воевать с императором»[103]. В предложении содержалось определенное рациональное зерно. Однако Гонорий высокомерно отказался от переговоров и предложил Алариху попытаться завоевать силой то, чего не смог добиться разговорами.

В 409 г. Аларих снова привел свое войско к Риму и второй раз осадил город. Теперь он пытался угрожать Гонорию свержением, для чего, запугав римский сенат, заставил выдвинуть альтернативного императора Аттала, по сути служившего готской марионеткой. Ненадолго покинув Рим, Аларих совершил вместе с войском прогулку по нескольким итальянским городам, где готы настоятельно рекомендовали горожанам принять власть Аттала или изведать, насколько остры их мечи. Однако Гонорий по-прежнему сидел в Равенне и отказывался от компромиссов, ожидая подкреплений из Константинополя и надеясь принудить Алариха к покорности. Он катастрофически просчитался. В августе 410 г. Аларих отменил псевдоправление Аттала и вернулся к Риму и своему изначальному плану. На вторую годовщину того дня, когда римляне обезглавили Стилихона, варвары стояли у ворот города. Еще через два дня, 24 августа 410 г., ворота распахнулись. Каким-то образом – хитроумной уловкой или простыми угрозами – Аларих заставил горожан впустить его людей.

Началось разграбление Рима.

Прошло восемьсот лет с тех пор, как Рим в последний раз подвергался разграблению. В прошлый раз это сделало кельтское племя из Галлии – сеноны. Они опустошили город, перед этим разбив римскую армию в битве в нескольких милях от городских стен. Ужасные воспоминания о том июльском дне 387 г. до н. э. сохранялись в римском фольклоре и романтической истории, а посвященный этим событиям отрывок из Тита Ливия переполнен мелодраматическими нотами. «Без всякого милосердия дома разграбили дочиста и, опустевшие, подожгли»[104]. На самом деле археологам не удалось обнаружить никаких следов крупного пожара в том году – скорее представляется вероятным, что в 387 г. до н. э. сеноны пришли, забрали все, что смогли унести, и через некоторое время быстро отступили перед приближающейся римской армией[105]. Тем не менее для римлян имело большое значение, что их город однажды – но только однажды – подвергся разграблению. И вот много времени спустя эта история должна была повториться.

Приступая к разграблению Рима в 410 г., вестготы не стремились его уничтожить – на это можно было рассчитывать, зная о приверженности Алариха и многих его последователей христианской вере. Вместе с тем нельзя отрицать, что это явно был праздник воодушевленного мародерства. Войдя в Рим через Соляные ворота, готы обошли все римские святилища, памятники, общественные здания и частные дома и вынесли оттуда все ценности, однако оставили большинство строений нетронутыми, а горожан – невредимыми. Простым жителям города разрешили укрыться в крупных соборах Святого Петра и Святого Павла, официально считавшихся местом убежища христиан. Вестготы разгромили Форум, подожгли здание сената и разрушили несколько больших особняков, но оставили большинство известных достопримечательностей Рима в целости и сохранности. Были похищены некоторые ценные предметы, в том числе серебряная скиния весом 2000 фунтов, и некоторые состоятельные граждане, за которых потом требовали выкуп.

Это были пугающие несколько дней. Истории об обуянных яростью варварах с каждым новым пересказом обретали все более апокалиптические краски – примером может служить отрывок, написанный святым Иеронимом в Антиохии: описывая судьбу Рима, он заимствовал выражения из 79-го псалма, где оплакивается разрушение Иерусалима вавилонянами: «Боже! Язычники пришли в наследие Твое, осквернили святый храм Твой… трупы рабов Твоих отдали на съедение птицам небесным, тела святых Твоих – зверям земным. Пал державный город древний, множество жителей его лежат безжизненно в домах и на улицах»[106]. Вести об осаде дошли до Северной Африки и вдохновили святого Августина на ряд проповедей, позднее составивших основу его монументального сочинения «О граде Божьем», в котором он презрительно отвергает претензии Древнего Рима на звание вечной империи и утверждает, что подлинное вечное царство можно отыскать лишь на небесах.

Впрочем, эти теологические тонкости имеют крайне опосредованное отношение к реальным событиям. В действительности в широком стратегическом плане разграбление Рима мало что изменило: после трех дней бесчинств Аларих отозвал вестготов, и они, покинув город, направились на юг, в сторону Сицилии. Осенью Аларих умер (вероятно, от малярии), оставив командовать вестготами своего зятя Атаульфа. После этого полководец по имени Флавий Констанций постепенно смог вернуть Западу подобие спокойствия, убедив Атаульфа привести вестготов в лоно Рима и дав им новую родину в Аквитании, на юго-западе Галлии. Кроме того, Констанций захватил и убил императора-узурпатора Константина III. Хотя к 418 г. около половины населения Рима навсегда покинуло город, в целом ситуация в Западной империи значительно улучшилась.

Но громогласные отклики таких авторов, как Иероним и Августин, дают понять, сколь глубоко потрясло людей разграбление Рима Аларихом. Так же как в случае с падением Берлинской стены или террористической атаки 11 сентября в США, ужасающий символизм нападения на мировую сверхдержаву многократно превосходил фактический физический ущерб. Готы Алариха ударили в самое сердце Римской империи, оставив шрамы, которые с годами становились только глубже.

Явление тиранов

Итак, Аларих нанес удар в самое сердце Западной империи, однако ее распад все же начался с периферии. По этой причине рассказ о варварских королевствах, возникших на ее месте, стоит начать с окраин. Наиболее стремительно процесс распада происходил в Британии – она стала последней крупной провинцией, завоеванной римлянами, и первой, которую они потеряли.

В кризисные 406–411 гг. римское военное присутствие в Британии практически сошло на нет. Из рядов британской римской армии вышли три претендента в узурпаторы: Марк, Грациан и Константин III. Обороноспособность провинции постепенно слабела. К началу V в. войскам в Британии крайне нерегулярно выплачивали жалованье, чем они, по-видимому, были очень недовольны. Впрочем, вскоре в провинции не осталось никого, кто мог бы роптать на судьбу: в 407 г. все силы вывели из Британии, чтобы защитить Галлию и границу на Рейне от вторжений варваров и поддержать притязания Константина на императорский пурпур. Вскоре после этого провинцию покинули и римские гражданские чиновники.

Существуют некоторые (небесспорные) данные, позволяющие предположить, что в 410 г. император Гонорий, осажденный в Равенне Аларихом, отправил послания в крупные римские города в Британии, сообщая, что в вопросе защиты они могут рассчитывать только на себя. Даже если допустить, что он действительно написал такие письма, это была лишь констатация действительности. Оставшись без армии и без финансовых и бюрократических каналов связи с центром империи, Британия почти сразу откололась от римского государства. К 440-м гг. видимые социальные признаки римского образа жизни – роскошные виллы, утонченная городская жизнь, чувство элитарности и принадлежности к международной культуре – в Британии пришли в упадок. Поместья стояли заброшенными. Торговые сети свертывались и распадались. Города уменьшались в размерах. Административные и налоговые округа постепенно прекращали существование, в провинции усилился беспорядок. Серебряные ложки, изящные золотые украшения и россыпи римских монет из клада в Хоксне[107] свидетельствуют о хаотическом отступлении римского правящего класса из Британии. Повсюду на островах богатые семьи эвакуировались из гибнущего государства, забирая с собой все, что могли унести, бросая или закапывая в землю все, что не смогли.

Откол Британии от Римской империи ускорили не только волнения за морем в Галлии и Италии, но и появление значительного числа воинов с женами и детьми из другой части Европы, далеко за пределами империи. Восточное побережье Британии издавна манило промышляющих разбоем пиктов, скоттов и германские племена, известные под общим (хотя и не вполне точным) именем англосаксов. 367–368 гг. ознаменовались особенно серьезным вторжением, вошедшим в историю как Великий заговор: мятеж войск на Адриановом валу стал предпосылкой череды массовых набегов на побережье со стороны не связанных с Римом северных британских племен, очевидно действовавших в союзе с саксами и другими народами за пределами провинции. Теперь этот маршрут снова оживился.

С начала V в. в Британии происходило непрерывное расселение военных отрядов и групп мигрантов, прибывавших с берегов Северного моря. Это не было единое скоординированное военное вторжение, наподобие того, которое совершили римляне во времена Клавдия или норманны в 1066 г., – это были отдельные разрозненные нашествия, растянувшиеся на многие годы. В более поздних источниках в числе прибывших тогда народов упомянуты саксы, англы и юты. Однако эти терминологические тонкости значили для бриттов в V в. гораздо меньше, чем разворачивающаяся перед их глазами объективная реальность, которая заключалась в том, что римские чиновники и солдаты уплывали за море в одну сторону, а с другой стороны появлялись германские поселенцы, несущие с собой новые языки, культуру и верования.

Где-то около 450 г., в правление императора Валентиниана III, доведенные до отчаяния набегами саксов старейшины обратились к полководцу Западной Римской империи Аэцию с мольбой о помощи. Их письмо вошло в историю под названием «Стон бриттов». Аэций был военным героем старого толка и прославился как борец с варварами и защитник чести империи. Судя по всему, бритты считали его своей последней надеждой. «Варвары гонят нас к морю, море гонит нас к варварам, – вопияли они. – Приходится нам выбирать между этими двумя смертями – заколотыми быть либо утопленными»[108]. Однако Аэций отказался прийти к ним на помощь. Британия была уже практически потеряна для Рима.

«Стон бриттов» дошел до нас в сочинении жившего в VI в. монаха по имени Гильда Премудрый. Его труд «О разорении Британии», повествующий об этом неспокойном периоде, изображает эпическую борьбу за господство между вторгшимися саксами и коренным населением островов, кульминацией которой стало полулегендарное вооруженное столкновение – битва при Бадонском холме, произошедшая, вероятно, в конце V в. Часто упоминают, что решающую роль в Бадонской битве сыграл некий «король Артур», которого иногда называют племянником римского воина по имени Амвросий Аврелиан – как писал Гильда, «человек законопослушный, который в такой буре и потрясении остался чуть ли не один из римского племени»[109][110].

Здесь не имеет смысла пускаться в бесплодные споры о том, был ли Амвросий Аврелиан «настоящим» Артуром. Важно, что после Бадонской битвы – или по крайней мере к тому времени, когда Гильда писал свой труд, – Британия оказалась разделена на две части примерно по диагонали с северо-востока на юго-запад. Саксонские королевства, сплотившиеся к востоку от этой границы, стали важными звеньями в цепочках торговых и культурных связей, протянувшихся через Северное море в Скандинавию. Взоры тех, кто оказался по другую сторону от этой границы, обратились к Ла-Маншу, Ирландскому морю и к самим себе. «Однако не заселены теперь города нашего Отечества, как раньше, но они до сих пор лежат в трауре, опустошенные и разрушенные, – писал Гильда. – Хотя и прекратились внешние войны, но не гражданские»[111].

Бедствия, постигшие британцев после ухода римлян, Гильда рассматривал как справедливую кару Божью. Правители Британии, писал он, заслуживают всего, что с ним случилось, ибо «они защищают и покровительствуют, но они – сутяги и разбойники. Они имеют огромное количество жен, но [их жены] – потаскухи и изменницы. Они… дают обеты, но почти постоянно при этом лгут… а тех воров, кто сидит с ними за столом, не только любят, но и защищают… Презирают безобидных и смиренных, а кровавых… отцеубийц возносят»[112]. Что касается саксов, то они, по его мнению, были настоящими дьяволами. Конечно, Гильда, как служитель церкви, был склонен усматривать во всем гнев Божий и зло человеческое. Его самое известное высказывание: «Есть в Британии цари, но тираны; есть судьи, но неправедные»[113]. Однако надрывный тон его повествования не должен заслонять от нас тот факт, что саксонские варвары на самом деле были носителями ослепительно высокой культуры. Вспомним хотя бы знаменитый шлем из корабельного погребения Саттон-Ху в Суффолке, выполненный по римскому образцу, с жутковатой личиной из железа и бронзы, украшенный драконьими головами и когда-то, возможно, принадлежавший королю Восточной Англии Редвальду. Этим бесценным произведением искусства гордился бы любой римский воин. Вместе с тем нетрудно понять весь ужас, который испытывал Гильда, наблюдая за происходившими у него на глазах поразительными демографическими и политическими переменами[114]. Справедливо или нет, массовая миграция почти всегда провоцирует страх и ненависть, поскольку, как наглядно показывает история Западной Римской империи, она действительно способна перевернуть мир с ног на голову.

Пока Британия постепенно отделялась от римского Запада, в других областях империи возник еще более серьезный раскол. В этом случае роль королей анархии досталась вандалам. Изгнанные из родных мест гуннами, многие вандалы присоединились к массовым переправам варваров через Рейн в 406–408 гг. Однако это только начало их пути. Из Рейнланда вандалы начали продвигаться на юг через бьющиеся в конвульсиях провинции Римской Галлии, пересекли Пиренеи и направились в Иберию. По пути они сражались с другими варварскими племенами, в частности вестготами и свевами, с которыми столкнулись у богатого и могущественного города Мерида в 428 г. и бились до тех пор, пока у обеих сторон не иссякли силы. После этого вандалы двинулись дальше к южной оконечности полуострова.

К этому времени численность вандалов достигла около 50 000 человек, из которых около 10 000 составляли опытные воины. Их предводителем был необычайно хитроумный и целеустремленный военачальник по имени Гейзерих, человек рассудительный и скромный в привычках. В юности Гейзерих упал с лошади и остался хромым на всю жизнь. Кроме того – что оказалось весьма полезным для вандалов, – он любил и прекрасно разбирался во всем, что касалось мореплавания и морского боя.

В мае 429 г. люди Гейзериха вместе со всем имуществом погрузились на корабли и переправились через Гибралтарский пролив. О причинах, побудивших Гейзериха сделать это, шли долгие дебаты, однако представляется вполне вероятным, что войти в римскую Северную Африку ему разрешил местный правитель Бонифаций – близкий союзник Галлы Плацидии, матери императора Валентиниана III, имевший большое влияние при дворе в Равенне. Если это действительно так, то Бонифаций совершил колоссальную ошибку. Прибыв на южный берег Средиземного моря, вандалы резко свернули налево и отправились в грабительский поход по римским территориям, разоряя на своем пути все значительные города.

По словам греческого ученого Прокопия, проявлявшего живой интерес к истории вандалов, Бонифаций осознал свою ошибку и попытался исправить ситуацию. «Он… стал умолять их, давая им тысячу обещаний, уйти из Ливии. Однако вандалы не соглашались на его просьбы; напротив, считали себя оскорбленными»[115], – писал он[116]. В июне 430 г. они подошли к портовому городу Гиппон (Гиппо-Региус, ныне Аннаба в Алжире) и осадили его.

Проживавший в Гиппоне святой Августин в то время был прикован болезнью к постели. Прибытие вандалов вдвойне огорчило его, поскольку они были не только варварами, но и христианами арианской секты – сам же Августин придерживался никейского обряда[117]. В письме к товарищу, также служителю церкви, он говорил, что лучшее для тех, кто оказался на пути вандалов, – бежать до тех пор, пока угроза не минует[118]. Сам Августин не последовал собственному совету: он умер летом 430 г., когда варвары еще стояли лагерем под стенами Гиппона. В августе 431 г. город пал, и Гейзерих сделал его столицей нового варварского королевства, собранного из римских колоний вдоль побережья современных Алжира, Туниса и Ливии[119].

Гиппон пробыл варварской столицей всего несколько лет. Уже в 439 г. вандалы захватили Карфаген, величайший город на побережье Северной Африки. Завоевание далось им поразительно легко. Теоретически в тот год вандалы и римляне соблюдали перемирие. Однако 19 октября, когда большинство жителей Карфагена смотрели представление на ипподроме, Гейзерих ввел в город свое войско. Необъявленное и непредвиденное нападение не встретило никакого сопротивления. Это был невообразимо дерзкий план. Однако он сработал. В один день могущественный город, с которым Римская республика сражалась в Пунических войнах с 264 до 146 г. до н. э., оказался отрезан от империи.

Дело было не просто в уязвленной гордости. Вся римская экономика зависела от экспорта карфагенского зерна, но теперь экспорт прекратился. Вырвав Карфаген и большую часть Северной Африки из-под контроля римлян, вандалы перекрыли источник жизнеобеспечения Западной империи. В следующие годы они еще больше укрепили власть и позиции своего королевства в Южном Средиземноморье. Гейзерих построил мощный флот и благодаря господству на южном побережье Средиземного моря смог создать, по сути, пиратское государство. Вандалы нападали на проплывавшие мимо суда и наносили немалый вред оживленным торговым сетям, обеспечивавшим экономический порядок Западной Европы. Гейзерих совершил набег на Сицилию и взял под контроль Мальту, Корсику, Сардинию и Балеарские острова. В 455 г. он даже привел свое войско в Рим и, подражая Алариху, разграбил Вечный город второй раз за столетие. Из этого похода он вернулся с доверху набитыми карманами. По словам Прокопия, Гейзерих, «нагрузив на корабли огромное количество золота и иных царских сокровищ, отплыл в Карфаген, забрав из дворца и медь, и все остальное»[120]. Пожалуй, самой скандальной частью его добычи в тот раз стали западная императрица Лициния Евдоксия и две ее дочери. Они семь лет оставались почетными пленницами в Карфагене, и за это время одна из девушек стала женой сына и наследника Гейзериха, Гунериха.

Для Рима это была настоящая катастрофа. Для вандалов – триумф, превосходящий самые смелые мечты. Гейзерих основал королевство, которое после его смерти в 477 г. перешло к Гунериху и далее к следующим представителям династии вандальских королей. Восточные императоры пытались вмешаться и в 460 и 468 гг. отправили несколько военных флотов, чтобы отбить Карфаген и отсечь змею голову. Однако они потерпели неудачу. Римский Запад остался изрядно потрепанным и критически сократился в размерах.

Неудивительно, что те, кто оказался по другую сторону вандальского завоевания, оставляли об этих событиях крайне возмущенные отчеты. Особенно яростно критиковал вандалов служитель церкви по имени Кводвультдеус, епископ Карфагена, поддерживавший переписку со святым Августином. После того как Кводвультдеус публично заявил о своем отвращении к арианству, его взяли под стражу, посадили в лодку без парусов и весел и отправили в открытое море. В конце концов его выбросило на берег в Неаполе, где он и прожил в изгнании остаток жизни. В своих письмах Кводвультдеус называл вандалов еретиками, дьяволами и волками[121].

Был ли Кводвультдеус справедлив в своих оценках? Несомненно, вандалы были свирепыми и жестокими захватчиками и во время завоевания Северной Африки пролили немало крови. Вместе с тем жестокость и кровопролитие – неизменные спутники любого вторжения. Римские войска под командованием Сципиона Эмилиана, взявшие Карфаген в 146 г. до н. э., едва ли обошлись с городом бережнее: они сожгли его дотла, причем многие горожане сгорели в собственных домах, завоеватели объявили своими все окрестные земли и увезли с собой около 50 000 рабов. Точно так же римские императоры, прежде чем обратиться в христианство, всемерно поддерживали преследование христиан в провинциях – жертвами подобных гонений стали в числе прочих и так называемые сцилитанские мученики, казненные в 180 г. н. э. за приверженность своей вере и отказ поклоняться правившему тогда императору Марку Аврелию. Вандалы с неизменной жестокостью притесняли никейских христиан, но в насилии, охватившем Северную Африку при вандалах, не было ничего имманентно варварского – так устроен мир.

На самом деле мы могли бы даже пойти дальше, поскольку некоторые данные позволяют предположить, что королевство вандалов в Северной Африке было в действительности отнюдь не логовищем пиратов и демонов, а вполне стабильным государством, и далеко не все считали его правителей тиранами. Хотя вандалы разорвали жизненно важную цепочку поставок зерна, связывавшую Карфаген и Рим, они не стали устраивать полную экономическую блокаду: по средиземноморским торговым путям в тот период продолжали переправлять популярную красноглиняную керамику. Вандалы чеканили собственную монету в имперском стиле и, очевидно, достаточно хорошо ладили с местным населением (значительно превосходившим их численностью), чтобы не доводить дело до народного восстания[122]. Судя по всему, они не стали уничтожать созданный римлянами государственный аппарат. Сохранившиеся мозаики эпохи вандалов позволяют говорить о существовании роскошной и утонченной материальной культуры. Одна такая мозаика, обнаруженная в Борд-Джедиде и сегодня выставленная в Британском музее, изображает всадника, скачущего прочь от обнесенного стеной большого города. Даже Прокопий, подробно писавший о вандалах и их отношениях с Римом, признавал, что эти варвары умели жить. Его слова стоит процитировать целиком:

Из всех известных нам племен вандалы были самыми изнеженными… С того времени, как они завладели Ливией, все вандалы ежедневно пользовались ваннами и самым изысканным столом, всем, что только самого хорошего и вкусного производит земля и море. Все они по большей части носили золотые украшения, одеваясь в мидийское платье, которое теперь называют шелковым, проводя время в театрах, на ипподромах и среди других удовольствий, особенно увлекаясь охотой. Они наслаждались хорошим пением и представлениями мимов; все удовольствия, которые ласкают слух и зрение, были у них весьма распространены. Иначе говоря, все, что у людей в области музыки и зрелищ считается наиболее привлекательным, было у них в ходу. Большинство из них жило в парках, богатых водой и деревьями, часто между собой устраивали они пиры и с большой страстью предавались всем радостям Венеры[123].

Как мы вскоре увидим[124], вандалам недолго оставалось наслаждаться всевозможными плотскими радостями. Однако до тех пор они как будто походили на римлян едва ли не больше, чем сами римляне, над чьей империей они, выражаясь современным языком, совершили акт вандализма.

От Аттилы до Одоакра

После окончания Пунических войн потеря Карфагена и появление в Северной Африке нового, нарушающего сложившееся равновесие королевства в любом случае создали бы серьезную проблему для римского Запада. В середине V в. трудность усугублялась тем, что именно тогда императорам в Равенне приходилось иметь дело с появлением на уязвимой границе еще одного враждебного государства, а именно недолго просуществовавшего, но натворившего немало бед королевства вождя гуннов Аттилы. По-настоящему выдающийся персонаж, чье имя и сегодня остается нарицательным, Аттила возглавил гуннов в середине 430-х гг., незадолго до того, как Карфаген пал перед вандалами. За двадцать лет правления Аттила сумел подтолкнуть Западную Римскую империю еще ближе к гибели.

Согласно описанию греческого дипломата и историка Приска Панийского, Аттила был невысокого роста, с приплюснутым носом и узкими глазами, широким смуглым лицом и редкой бородкой, тронутой сединой. Среди приближенных он держался гордо, «метал взоры туда и сюда и самими телодвижениями обнаруживал высоко вознесенное свое могущество»[125]. Он был осмотрительным и хладнокровным вождем, но, если его разозлить, мог проявить жестокость. «Этот человек был подлинный бич мира, рожденный, чтобы внушать трепет другим народам», – считал Приск. По словам летописца, одного лишь имени Аттилы нередко было достаточно, чтобы внушить людям ужас[126]. Западный император Валентиниан III пошел еще дальше – для него Аттила был «мировым деспотом, желающим поработить всю землю… [Ему] не требуется повода для битвы, ибо, по его мнению, любые его деяния оправданны… Он заслуживает всеобщей ненависти»[127].

Аттила родился в первом десятилетии V в. в семье гуннского вождя по имени Мундзук, скончавшегося в 435 г. предположительно от удара молнии. К этому времени гунны уже несколько десятилетий проявляли активность от Кавказа до Венгерской равнины, но к тому времени, когда Аттила достиг совершеннолетия, их уже нельзя было назвать в полном смысле кочевниками. Их племена обосновались на территории, простиравшейся от Рейнской области до Черного моря. Они признавали власть одной династии, а королевский двор уже не собирался в любом подходящем месте вокруг седла короля, а стал полуоседлым и располагался в нескольких зданиях. Сердцем гуннского царства была Большая Венгерская равнина – единственное в Европе достаточно обширное пастбище, способное прокормить огромное количество лошадей, составлявших основу военной мощи гуннов[128]. Но, как справедливо заметил Валентиниан, одной равнины гуннам было недостаточно. Их политическая система опиралась не на приобретение фиксированных участков территории, а на подчинение других народов. Гунны стремились расширять свое владычество, господствовать и взимать дань с соседей, и многие германские народы, в том числе готы, аланы, сарматы, свевы и гепиды, а также такие племена, как скиры, герулы и руги, были вынуждены признать власть гуннов. К середине V в. гунны начали доставлять серьезные неприятности римлянам.

Возвышению гуннов на востоке изначально способствовали непревзойденное искусство верховой езды и усовершенствованные военные технологии в виде составного лука. Это давало гуннам огромное тактическое полевое преимущество перед теми кочевыми народами, которых они гнали перед собой, но имело намного меньше пользы в борьбе с империями, чьи подданные укрывались в обнесенных крепостными стенами городах, а войска размещались в деревянных и каменных крепостях. Однако примерно во время воцарения Аттилы гунны добавили в свой арсенал исключительно важный новый технологический навык – осадную инженерию. Хотя с точки зрения ресурсов они не могли соперничать с соседними великими державами – Сасанидской Персией и римлянами, – они тем не менее представляли весьма серьезную опасность. Военные кампании гуннов стали намного более опустошительными по сравнению с простыми конными набегами, потому что теперь, захватывая города, гунны могли угонять с собой сотни и тысячи пленных, которых обращали в рабство или требовали за них огромный выкуп.

В начале V в. гунны, славившиеся своей военной удалью, нередко вступали в римскую армию как наемники. Однако в 440-х гг. Аттила начал посылать своих воинов в набеги на восточные римские города. Его всадники и осадные инженеры превратили Белград (Сингидунум), Ниш (Наисс) и Софию (Сердика) в дымящиеся пепелища: горы мертвых тел лежали на улицах, а оставшихся в живых угоняли в плен целыми колоннами. Огромные территории обезлюдели, особенно на Балканах, где Аттила захватил в общей сложности от 100 000 до 200 000 пленных[129]. В уплату за мир он требовал золото – очень много золота. В особенно прибыльные годы Аттиле и его войску удавалось получить до 9000 фунтов римского золота в виде частных выкупов и официальных выплат по условиям мирных договоров, что значительно превышало сумму налоговых сборов многих римских провинций в мирное время[130]. Одновременно он вынудил восточных императоров платить ему ежегодное жалованье[131].

Став единоличным правителем гуннов, Аттила вскоре переключил внимание с Восточной Римской империи на Запад. В 450 г. он разорвал сердечные отношения с двором Валентиниана III в Равенне, переправился через Рейн и так основательно принялся разорять Галлию, что народная память об этом потрясении не изгладилась и по прошествии полутора тысяч лет[132]. Позднее говорили, что предлогом для этого вторжения послужила просьба сестры Валентиниана – Гонории, молившей Аттилу спасти ее от позорного заточения, к которому ее приговорили за любовную связь со слугой. Возможно, это было правдой, возможно, нет. Так или иначе, в начале 451 г. Аттила ворвался в Северную Францию с крупной многонациональной армией, в состав которой входили готы, аланы и бургунды. Они пересекли Рейн и опустошили земли вплоть до Луары. В более поздней хронике говорится, что гунны «без жалости предавали людей мечу и даже служителей Божьих убивали перед святыми алтарями». Подойдя к Орлеану, «они вознамерились покорить его мощью своих таранов»[133].

Римской чести было нанесено невообразимое оскорбление. Остановить Аттилу смогло только объединенное войско римлян и вестготов во главе с могущественным полководцем Аэцием – ценой немалой крови им удалось одержать редкую победу над гуннами 20 июня 451 г. в битве на Каталаунских полях. «С обеих сторон было перебито неисчислимое множество народу – ни одна сторона не желала уступать», – писал Проспер Аквитанский[134]. И все же войску римлян и готов с огромным трудом удалось одержать победу и положить конец наступлению Аттилы, заставив его повернуть вспять и, переправившись через Рейн, вернуться на восток. Не привыкший к такому унижению, вождь гуннов объявил, что прекращает сезон военных действий, и, по некоторым сведениям, даже подумывал совершить самоубийство, чтобы смыть свой позор. Однако его дела на западе были еще не закончены. В 452 г. он совершил новое нападение, на этот раз на Апеннинский полуостров.

Ослабленная жестоким голодом Италия была не в состоянии противостоять Аттиле. Города Фриули, Падуя, Павия и Милан пали перед осадными орудиями и мечами гуннских воинов. Аквилея, один из самых богатых и прославленных городов Италии, расположенный недалеко от Адриатического побережья, был взят штурмом и стерт с лица земли (это разграбление имело глубокие долгосрочные последствия для всего региона, способствовав в конечном счете появлению и расцвету нового города – Венеции). Казалось, вся Италия была готова склониться перед гуннами, но, как гласит более поздняя легенда, положение спас епископ Рима, папа Лев I Великий. Призвав на помощь всю силу святого величия, он убедил Аттилу уйти прочь. В сообщении об этой чудесной встрече говорится, что, когда Лев встретился с Аттилой, гунн долго молча рассматривал роскошное облачение папы, «словно бы в глубокой задумчивости. И вдруг – узрите! – явились рядом апостолы Петр и Павел, одетые как епископы, встали по правую и по левую руку и простерли мечи над головой папы и угрожали Аттиле смертью, если тот ослушается его приказа»[135]. Бесспорно, захватывающая история, но, скорее всего, Аттилу побудило отступить отсутствие ресурсов в разоренной Италии, одолевавшие войско болезни и вероятность нападения восточноримской армии на центральные гуннские земли.

В 453 г. Аттила умер в ночь своей свадьбы с прекрасной женщиной по имени Ильдико, по некоторым сведениям, захлебнувшись от сильного носового кровотечения на фоне многодневного беспробудного пьянства. Правда это или нет, но после этого гуннская империя Аттилы поразительно быстро распалась. Впрочем, для Рима это все равно была не самая приятная новость. Да, тиран и мучитель, бичевавший Западную империю, умер. Однако после распада единого гуннского государства по Европе снова рассеялись огромные группы неустроенных германских племен, освободившихся от гуннского владычества. История повторялась. Еще двадцать лет после Аттилы тут и там появлялись группы неспокойных мигрантов. Гунны утратили единство и больше не выступали как политическая и военная единица, но их наследие продолжало жить.

Разбираться с запутанными последствиями смерти Аттилы было нелегкой задачей. Дело осложнялось тем, что как раз в это время в Равенне разворачивался новый политический кризис. В сентябре 454 г. был убит Аэций, одержавший победу в битве на Каталаунских полях. Его убийцей стал не кто иной, как император Валентиниан III, под влиянием придворных фракций начавший подозревать, будто его лучший полководец, закаленный в боях воин с тридцатилетним боевым опытом, претендует на трон. Во время встречи, где обсуждали финансовые вопросы, Валентиниан выхватил меч и изрубил Аэция на куски. Позднее, напрашиваясь на лесть придворных, Валентиниан спросил, считают ли они, что он сделал хорошее дело. Один из них ответил: «Хорошее это дело или нет, мне неведомо. Знаю лишь, что ты левой рукой отрубил себе правую руку»[136].

Месть не заставила себя ждать. В марте 455 г. два охваченных скорбью телохранителя Аэция подстерегли и убили Валентиниана во время состязания лучников. Приск писал: рассказывали, будто на тело императора слетел пчелиный рой и высосал кровь из его ран[137]. Так было положено начало циклу переворотов, в ходе которых на западном троне за двадцать лет сменилось девять императоров. Немногим из них удалось умереть в своей постели. Направление придворной политики в Равенне в тот период определялось главным образом стремлением отдельных влиятельных фигур (в первую очередь Флавия Рицимера, германца по происхождению) удержаться у власти и необходимостью защищать рассыпавшуюся империю от варварских вторжений. Вандалы, обосновавшиеся в Африке, вестготы и свевы, поделившие между собой Аквитанию, Иберию и Южную Галлию, и все настойчивее заявлявшие о себе новые державы, в том числе государства франков[138] и бургундов, доставляли Рицимеру и другим военачальникам немало хлопот. Однако эта партия с самого начала была проигрышной для Рима. На западе римлянам теперь принадлежало меньше земель, чем за тысячу с лишним лет до этого: лишь часть Апеннинского полуострова между Альпами и Сицилией и некоторые участки Галлии и Далмации. Системы снабжения и сбора налогов пришли в упадок. Армия сократилась, получала недостаточно средств и постоянно склонялась к мятежу. Самыми прочными теперь были не узы, связывавшие разные народы с императором или абстрактной имперской системой, а узы верности своему племени, полководцу или на мгновение возвысившемуся военному вождю. Землевладельцы во всех провинциях платили Римской империи дань (и занимали должности в римском бюрократическом аппарате), осознавая, что взамен империя дает им военную мощь для защиты их жизни, законы для защиты их собственности и аристократическую культуру, объединяющую их с соседями. Теперь все это утратило силу. Римское согласие, коллективное самосознание Рима разбилось вдребезги. Конец был близок.

Последним императором Западной Римской империи традиционно считается Ромул Август по прозвищу Августул – «маленький император». Марионеточному правителю было около пятнадцати лет, когда в октябре 475 г. его возвели на трон по настоянию его отца, военачальника Ореста, одно время служившего секретарем у самого Аттилы. В это бурное и неспокойное время такого молодого императора, как Ромул, явно не ждало ничего хорошего, тем более что у него был соперник – на его титул с полного одобрения восточного императора Зенона претендовал бывший наместник Далмации Юлий Непот. Несчастный подросток успел продержаться на вершине власти всего 11 месяцев и пал, погубленный очередным варварским кризисом.

На сей раз зачинщиками выступила коалиция готских племен – герулов, ругов и скириев, оказавшихся на свободе после падения гуннской империи и нашедших место в рядах римской армии. В 476 г., решив, что их служба достойна более высокой награды, они подняли мятеж. Их предводителем был вождь по имени Одоакр – хитроумный и находчивый командир, отличавшийся высоким ростом, густыми усами и приобретенной еще в юности после встречи с католическим святым Северином Норикским уверенностью, что судьба предназначила его для великих дел[139].

В 476 г. Одоакр двинул на Равенну внушительное войско. 2 сентября они разбили отца Ромула Августула, Ореста, в битве при Павии и казнили его. Еще через два дня шестнадцатилетнего императора вынудили отречься от престола и, назначив ему некоторое денежное содержание, отправили жить с родственниками. Одоакр стал править Италией вместо него, но не как император, а как король (rex). Он подчеркнуто признавал, что высшая римская власть исходит только из Константинополя (хотя это не слишком впечатлило восточного императора Зенона, который отказался признать его правление). В Италии и окрестных землях Одоакр проявил себя сильным правителем с хорошей хваткой. Он сосредоточил усилия на защите того, что оставалось от римского Запада, и негласно содействовал убийству последнего серьезного претендента на престол Юлия Непота. После смерти Непота Одоакр отправил императорские регалии – корону и мантию – в Константинополь, тем самым показав, что появление нового западного императора отныне физически невозможно. После этого титул канул в забвение. Это была важная историческая веха и вместе с тем вполне закономерный итог неуклонного разрушения римской власти и государственной организации, разворачивавшегося на протяжении предыдущих семидесяти лет.

Заключительный аккорд

Король Одоакр правил Италией более пятнадцати лет – гораздо дольше, чем удавалось любому из мелких западных императоров до него. Однако удерживать власть было нелегко, а его отношения с Константинополем оставались в лучшем случае ненадежными, а в худшем – напряженными. Ему удавалось выживать и преуспевать во времена неумолимых перемен, массовых миграций и общего разрушения политического строя. В конце концов он пал жертвой тех же сил, что способствовали его возвышению.

Пожалуй, нет ничего удивительного в том, что роковой удар нанес еще один предводитель готов. К концу V в. разнообразные племена готов распространились по всей Европе. Вестготы – ветвь, которая первой штурмовала Рим в 410 г. под командованием Алариха, – быстро и решительно основали королевство со столицей в Тулузе. На пике территориальной экспансии их владения простирались от реки Луары в Центральной Франции до южной оконечности Иберии. Далеко к востоку от них на Балканах кочевала еще одна значительная группа готов – вольный союз множества германских племен, известных под общим названием остготы. В конце V в. их предводителем был Теодорих Амал.

Теодорих получил традиционное классическое воспитание. Он родился в знатной готской семье на территории гуннской империи вскоре после смерти Аттилы, в 454 г. Когда гуннская империя начала рушиться, Теодориха, которому тогда было около семи лет, отправили в Константинополь. Официально он был заложником и гарантировал соблюдение условий мира между восточным императором и остготами. Однако за время своего пребывания в столице Теодорих получил превосходное образование, превратившее его в грамотного и культурного молодого аристократа – варвара по происхождению, но совершенного римлянина во всем остальном.

Когда Теодориху исполнилось шестнадцать, время его пребывания в Константинополе подошло к концу. Он вернулся к своему народу и в начале 470-х гг. возвысился и стал королем остготов. До этого он вступил в конфликт с соперником из другой готской племенной группы – Теодорихом Страбоном, Косоглазым, победил и убил его. Затем в 480-х гг. он втянул свой народ в длительное противостояние с восточным императором Зеноном. Кульминацией стал 487 год, когда Теодорих осадил Константинополь – город, так много ему давший. Зенон к этому времени успел изрядно устать от Теодориха, но вместе с тем видел, какую пользу можно извлечь из сложившейся ситуации. Король Одоакр агрессивно наступал из Италии на восточноримские территории, и Зенон задумал одним махом решить обе свои проблемы. Он заключил мир с Теодорихом и отправил его на запад, предложив в качестве мотивации простую сделку: если Теодориху удастся свергнуть Одоакра, он может забирать себе Италию. Так варвар обратился против варвара.

Летом 489 г. Теодорих и Одоакр начали ожесточенную борьбу. В одном из первых сражений в конце августа того же года на реке Изонцо (где почти полторы тысячи лет спустя во время Первой мировой войны также произошло больше десятка ужасных столкновений) армия Одоакра поджидала людей Теодориха в засаде, но была разбита и в беспорядке отступила в Италию. В 490 г. Одоакр осадил Теодориха в Павии. Войска двух вождей еще не раз сталкивались в битвах, однако удача медленно, но верно поворачивалась лицом к Теодориху. В 493 г. он оттеснил Одоакра обратно в Равенну и основательно осадил город. Через несколько месяцев тяжелой осады наступила зима, и дело зашло в тупик. Не в силах продолжать борьбу, Одоакр потребовал мира. Два вождя решили договориться и разделить королевство между собой.

15 марта 493 г., чтобы отпраздновать окончание изнурительной войны, устроили роскошный пир. Ему суждено было стать последним в жизни Одоакра. Во время застолья люди Теодориха схватили его. Окруженный многочисленными врагами, Одоакр не мог защитить себя и лишь с ужасом смотрел, как Теодорих надвигается на него с обнаженным мечом в руке. «Теодорих прыгнул вперед и ударил [Одоакра] мечом в ключицу, а Одоакр тогда выкрикнул: “Где же Бог?” – писал позднее греческий историк Иоанн Антиохийский. – Смертельный удар пронзил Одоакра насквозь и разрубил до поясницы». Глядя на поверженного противника, Теодорих усмехнулся: «У этого негодяя в теле нет ни одной кости»[140]. Затем он вместе с приспешниками устремился в Равенну, чтобы найти и уничтожить родных и соратников Одоакра. Переворот совершился в считаные часы. Теодорих шел к этому три с половиной года, но отныне он был королем Италии.

После 493 г. остготы расселились вокруг Равенны и нескольких других северных итальянских городов, и в следующие тридцать лет Теодорих, взяв в пример величайших правителей Рима, развернул смелую программу нового государственного строительства. Теодорих беспощадно сражался в Италии и так же безжалостно захватил трон, но не собирался продолжать кровопролитие и уничтожать побежденную итальянскую знать. Он не стал устраивать чистку в рядах аристократов и чиновников своего нового королевства. Он отправил несколько посольств в Константинополь, добиваясь от восточных императоров признания своих прав. К месту вспомнив о своем классическом римском образовании, он называл собственное королевство «лишь копией единственной истинной империи»[141]. Около 497 г. его энергичное подхалимство принесло плоды: преемник Зенона Анастасий I с осторожностью признал его правление и королевский статус.

Хотя впереди ждало еще много мелких ссор с Константинополем, Теодорих вскоре убедился, что римская политическая элита воспринимает его всерьез. И начал активно подражать в своем правлении римским образцам. Он был христианином арианского толка, но усердно привечал никейских епископов и выказывал уважение римской церкви. Он особо подчеркивал, что подчиняется римским законам, а не издает свои собственные, как это делали во многих зарождающихся варварских государствах Запада, прежде всего в королевствах франков и бургундов. С помощью военных походов и брачных союзов он добился мира с вандалами Северной Африки и установил тесные политические связи с разросшимся королевством вестготов, которым в 511 г. навязал в короли своего внука Амальрика, что позволило ему в итоге собрать огромное общеготское королевство, простиравшееся от Атлантического океана до Адриатического моря.

Теодориху было судьбой предназначено получить прозвище Великий, и он прожил свою жизнь так, будто заранее это знал. В своей столице Равенне и других крупных городах он тратил огромные средства на сооружение крепостных стен, величественных дворцов, базилик, мавзолеев и общественных сооружений, отделкой которых занимались самые искусные художники и ремесленники. Приехав сегодня в Равенну, мы можем познакомиться с поразительным художественным видением остготского короля: по заказу Теодориха было создано множество бесподобных мозаик для базилики Сант-Аполлинаре-Нуово. Эти и другие городские памятники, в том числе мавзолей самого Теодориха, наглядно свидетельствуют об удивительном великолепии новой варварской эпохи. В своем правлении Теодорих осознанно подражал примеру поздних римских императоров. Однако его королевство не было Римской империей. Положение дел на Западе изменилось навсегда.

Хотя Теодорих держался с подобающим правителю великолепием и подчеркнуто соблюдал римские традиции, а его правление длилось более тридцати лет, ко времени его смерти в 526 г. мир претерпел радикальные изменения. Изменилась не только этническая принадлежность правителей и землевладельцев, но и их политический кругозор, и сам государственный строй. Империя продолжала жить в Константинополе, постепенно обретая новый облик под действием новых факторов – религий, технологий, связей и болезней. На Западе на смену императорам и империям стремительно приходили короли и королевства, возвещая о наступлении эпохи, которая, когда мы снова вернемся к ней, выглядит для нас намного более средневековой в привычном смысле этого слова, чем предварявший ее мир бродячих варваров и малолетних императоров.

С тех пор как гунны перешли Волгу в 370 г., прошло чуть больше ста лет. Какое это было странное, во всех смыслах неустойчивое время! Все перевернулось с ног на голову, все пришло в движение, повинуясь непреодолимой силе климатических колебаний и человеческих миграций, добавившихся к существовавшим во все времена обычным историческим факторам: счастливым и несчастным случайностям, государственным устремлениям и личным амбициям. Жизнь приводила людей в замешательство, и, пожалуй, неудивительно, что авторы IV–VI вв. так часто обращались к метафорическому образу колеса Фортуны, завоевавшему на средневековом Западе исключительную популярность. Именно так события IV в. виделись Аммиану Марцеллину и еще одному известному автору, жившему и работавшему в Равенне ближе к концу этого периода, при короле Теодорихе. Аниций Манлий Северин Боэций – обычно просто Боэций – родился в благородной римской семье в Италии за год до того, как Одоакр согнал с трона последнего западного императора, юного Ромула Августула. Боэций отличался блестящим умом и безупречным аристократическим происхождением и к 25 годам стал сенатором в псевдоримском королевстве Теодориха. 25 лет спустя, в 522 г., будучи уже средних лет, Боэций занял самую высокую должность в правительственной бюрократии, став магистром оффиций (magister officiorum). Впрочем, и падать с такой высоты было намного опаснее.

В 523 г. жизнь Теодориха близилась к концу, а над его королевством сгущались тучи. Отношения с восточным императором Юстином I стали натянутыми, в сенате постоянно ходили слухи о предателях, поддерживавших сношения с Константинополем. Во время очередных жарких дебатов на эту тему Боэция обвинили в том, что он покрывает врагов государства. Его арестовали, бросили в тюрьму, судили и приговорили к смертной казни.

В течение жизни Боэций писал на самые разные темы: его в равной мере интересовали математика, музыка, философия и теология. Самое знаменитое произведение он создал в темнице, где ожидал казни за свои преступления. Трактат «Утешение философией» рассматривает земные горести в божественном контексте. Он написан в форме диалога между Боэцием и госпожой Философией и призывает читателей согласиться с тем, что за превратностями мимолетной человеческой жизни стоят высшие силы. В ходе размышлений Боэций обращается к понятию колеса Фортуны. «Теперь, когда вы вверили себя власти Фортуны, вам должно смириться с ее путями, – пишет он. – Тот же, кто пытается воспрепятствовать вращению ее колеса, поистине глупейший из людей»[142]. Вскоре после того, как сочинение было дописано, великого философа подвергли ужасным пыткам и до смерти забили палками. Через два года испустил последний вздох и великий король остготов Теодорих.

Впереди открывался странный новый мир.

3

Византийцы

Суета сует, всё – суета![143]

Гелимер, король вандалов

Иоанн Эфесский, посланный императором крестить язычников в Малой Азии, неожиданно попал в царство смерти. В городах, через которые он проезжал, по улицам бродили больные и страждущие: животы раздуты, глаза налиты кровью, изо рта сочится гной. В богатых домах царила тишина – их обитатели, хозяева и слуги, вымирали целыми семьями, в комнатах сидели трупы. Скорченные непогребенные тела лежали на улицах с лопнувшими от дневного зноя гниющими животами, полуобглоданные бродячими псами. Большие и малые дороги опустели, не видно торговцев и путешественников, не слышно обычного гула. В опустевших деревнях некому было собирать урожай с полей и фруктовых деревьев. Стада, оставленные без присмотра, бродили по окрестностям как им заблагорассудится.

Оставшихся в живых охватил ужас. Происходящее напоминало конец света. По дороге Иоанн встречал путников с привязанными к рукам самодельными табличками: «Я такой-то, сын такого-то, из такой-то местности. Если я умру, во имя Господа и ради милосердия Его, оповестите моих родных, пусть придут похоронить меня»[144]. Он слышал, что в больших городах каждый день умирают тысячи, десятки тысяч человек и их тела складывают в кучи, чтобы потом свалить в общую могилу. Описывая ужасы, свидетелем которых стал, Иоанн цитировал Книгу Плач Иеремии. «Смерть вошла в окна наши, вошла в ворота наши и опустошила дворцы наши, – писал он[145]. – Теперь погибли все они, ибо забыли имя Господа»[146].

Полные апокалиптических сцен записки Иоанна, в сущности, представляют собой мемуары о первой глобальной пандемии в истории человечества. Разновидность бубонной чумы, возбудителем которой служила бактерия Yersinia pestis (чумная палочка), а переносчиками – блохи, мелкие млекопитающие, черные крысы и, наконец, люди, в середине VI в. пронеслась по всем трем частям известного мира и опустошила Африку южнее Сахары, Персию и Ближний Восток, Китай и Среднюю Азию, побережье Средиземного моря и Северо-Западную Европу. По словам Прокопия Кесарийского, «ни острова, ни пещеры, ни горной вершины, если там обитали люди, она не оставила в покое. Если она и пропускала какую-либо страну, не коснувшись ее жителей или коснувшись их слегка, с течением времени она вновь возвращалась туда»[147][148]. Современные археологические исследования подтвердили присутствие чумной палочки на западе вплоть до Британии, Галлии, Испании и юга Германии[149]. Везде в местах ее распространения у людей наблюдались одинаковые симптомы: черные бубонные опухоли лимфатических узлов в подмышках и паху, бред, кома, кровохарканье, а у беременных женщин выкидыши.

Хотя мы никогда не узнаем точную статистику, эта ужасная болезнь – получившая название юстинианова чума в честь восточного императора, в правление которого она случилась[150], – по всей вероятности, унесла жизни миллионов или даже десятков миллионов человек, большую их часть в 541–543 гг. В последнее время некоторые исследователи утверждают, что такие авторы, как Иоанн Эфесский, сильно преувеличили размах, количество жертв и общее значение пандемии. Ученые призывают скептически оценивать общее число погибших[151]. Возможно, они правы. И все же в VI в. очень многие люди осознавали, что живут в эпоху огромных исторических потрясений.

Они не ошибались. Сама по себе юстинианова чума не изменила мир. Однако она была существенной частью более широкой картины преобразований, реформ, реорганизации и борьбы за превосходство в период между 520-ми гг., где закончилась наша предыдущая глава, и 620-ми гг., где начнется следующая. Это было судьбоносное столетие для осколков Римской империи. В тот период определился характер отношений между востоком и западом Средиземноморья, установился культурный баланс между «греческой» и «латинской» сферами, сложились региональные отношения Ромейской (Византийской) и Персидской империй, возникли знаменитые своды законов и крупнейшие религии, появилось множество градостроителей и великих художников. В эпоху, пережившую не только первую пандемию, но и глобальную климатическую катастрофу, возникли те политические реалии и менталитет, под влиянием которых средиземноморский мир развивался следующую тысячу лет.

Чтобы разобраться во всем этом, мы должны сосредоточиться на VI в. и рождении – или возрождении – Восточной Римской империи. В это время историки, как правило, перестают употреблять термины «Рим» и «Римская империя» и говорят о его наследнице Византии – грекоязычном государстве, служившем буфером между Востоком и Западом и существовавшем много веков до тех пор, пока его не разграбили крестоносцы, а затем не поглотила Османская империя (именно это событие ознаменовало окончание Средних веков). И для того чтобы сопровождать нас в этом путешествии, нет более подходящей фигуры, чем сам император Юстиниан.

Юстиниан, которого часто называют последним истинным римлянином, совершенно не заботился о том, по чьим головам идет в стремлении заново отстроить свою империю после варварских завоеваний, и потому имел много недоброжелателей. Прокопий Кесарийский называл его демоном в человеческом обличье с руками, обагренными кровью тысячи миллиардов[152] человек, который, «вычерпав… со всем легкомыслием все богатства Римской империи, явился творцом и создателем всеобщей бедности»[153][154]. Многие согласились бы с этим, но для других, особенно тех, кому не приходилось лично иметь с ним никаких дел, Юстиниан был образцовым императором, заслуживающим упоминания наравне с Октавианом Августом и Константином Великим. Таким людям он казался гигантом, и блеск его грозного великолепия распространялся далеко за пределы его собственного времени. Сияние его славы было так велико, что много веков спустя Данте Алигьери поместил его в рай как идеал истинного римлянина: несравненного законодателя и лучезарного, наделенного множеством талантов и добродетелей цезаря, сияющего в загробной жизни ярко и ослепительно, как само солнце[155].

Юстиниан и Феодора

1 августа 527 г. пожилой римский император Юстин умер от инфицированной язвы на ноге, после девяти лет правления оставив трон в Константинополе своему племяннику и приемному сыну Юстиниану. Передача власти прошла гладко, поскольку Юстин какое-то время назад назначил Юстиниана соправителем, и тот успел приобрести некоторую известность. Он рассылал в восточные провинции судебные приказы (рескрипты) для усмирения беспорядков в охваченных мятежами городах, закладывал церкви в Иерусалиме и спонсировал восстановительные работы и гуманитарную помощь для сирийского города Антиохии, разрушенного крупным землетрясением весной 526 г. До этого Юстиниан занимал высокий пост консула и прославился как устроитель пышных городских игр. Еще до того, как Юстиниан облачился в императорский пурпур, многие считали его настоящим правителем империи. После 527 г. он официально стал им.

Юстиниан вступил на престол в возрасте за сорок лет. На знаменитой золотой мозаике над главным алтарем в базилике Сан-Витале в Равенне мы видим его портрет: круглолицый румяный мужчина, кареглазый, с тяжелыми веками и поджатыми губами, с волосами, остриженными выше ушей и убранными жемчугом. Примерно так же его описывает греческий летописец Иоанн Малала из Антиохии: по его словам, Юстиниан родился в Бедериане (сегодня в Северной Македонии) и был красив, хотя не слишком высокого роста, и имел залысины. Юстиниан говорил на латыни, происходил из того же незнатного балканского рода, что и его дядя, и придерживался халкидонской разновидности христианства (империю в те времена сотрясали религиозные споры между халкидонитами и миафизитами, или монофизитами[156], и от императоров ожидали энергичной поддержки одного из соперничающих лагерей). Малала считал Юстиниана «исполненным христианского великодушия»[157][158], но во времена его правления, длившегося почти сорок лет, многие думали иначе.

Одним из самых сладкоречивых приближенных императора – и позднее одним из самых яростных его хулителей – был летописец Прокопий Кесарийский. Он много лет занимал важные посты в имперской администрации и написал несколько лестных отчетов об успехах Юстиниана в военном деле и управлении государством, щедро приправляя хронологическое изложение событий беззастенчивой пропагандой. Однако со временем Прокопий возненавидел своего господина. В 550-х гг. из-под его пера вышел блестящий памфлет под названием «Тайная история», в котором он наглядно продемонстрировал, что нет злее врага, чем бывший друг. Так, он с насмешкой отмечал, что пухлые щеки Юстиниана не столько наводят на мысль о природном добродушии, сколько напоминают статую Домициана, отлитую из бронзы по образу и подобию этого тирана I в. после того, как его растерзали подданные. Это сравнение, будучи гнусным, дискредитировало Юстиниана в политическом смысле. Далее Прокопий сообщает, что Юстиниан был «полон иронии и притворства, лжив, скрытен и двуличен… Друзьям он был неверен, неумолим к врагам, всегда жаждал крови и денег, очень любил ссоры и всякие перемены; на зло он был очень податлив, к добру его нельзя было склонить никакими советами; он был скор на придумыванье и выполнение преступлений, а о чем-либо хорошем даже просто слушать считал для себя горьким и обидным». Казалось, продолжал Прокопий, «природа собрала от всех людей все низкие качества и сложила их в душе этого человека»[159].

Весьма бодрящая зарисовка, но она меркнет по сравнению с тем, какую клевету Прокопий изливал на жену Юстиниана, императрицу Феодору. Она, как и Юстиниан, прошла долгий путь по ступеням общества, прежде чем достигла императорского дворца. Ее отец дрессировал медведей в цирке, а мать была актрисой. С ранней юности Феодора зарабатывала на жизнь ремеслом цирковой артистки, а если верить ее недоброжелателям, то и гораздо худшим ремеслом. На мозаике из Сан-Витале она изображена напротив мужа, изящная и стройная, с фарфоровым личиком, маленьким ртом и темными глазами, безмятежно глядящими из-под роскошного, усыпанного драгоценными камнями головного убора. Малала отзывается о ней как о добродетельной и благочестивой женщине[160]. Однако Прокопий с упоением повторяет слухи, что Феодора когда-то была малолетней проституткой и «предавалась любострастию на мужской лад с негодяями, одержимыми дьявольскими страстями», а когда подросла и созрела, тотчас стала «гетерой самого низкого пошиба», бесстыдно отпускала самые грязные шутки и продавала свое тело толпам мужчин, искусно танцевала непристойные танцы (во время одного такого представления дрессированные гуси вытаскивали зерна ячменя из-под узкой полоски ткани, прикрывающей ее интимные места) и, наконец, стала куртизанкой, ублажавшей развратных имперских чиновников. Там ее и подобрал Юстиниан[161].

Часть этих сплетен была обусловлена женоненавистничеством, часть – досадой, вызванной тем, что Феодора предпочитала учение миафизитской секты, а все остальное проистекало из личной ненависти. Юстиниану действительно пришлось изменить законы империи, чтобы жениться на Феодоре, поскольку она была низкого социального происхождения. Но, с наслаждением пересказывая грязные сплетни, Прокопий ни разу не упоминает о том, что Феодора всю жизнь играла важную роль в управлении империей и, в частности, помогала Юстиниану сохранять равновесие между богословскими фракциями, которые вели духовную (а иногда и вполне физическую) борьбу на просторах его империи. Как любой талантливый бульварный журналист наших дней, Прокопий знал, что секс, злословие и насмешки всегда найдут заинтересованную аудиторию и многим людям не так важно узнать правду, как потешить собственную похоть. Жизнь и дела такой знаменитой пары, как Юстиниан и Феодора, были слишком соблазнительны, чтобы оставить их без внимания[162].

Законы и еретики

Летом 527 г., когда Юстиниан и Феодора пришли к власти, перед империей стояло множество проблем. Хотя Константинополь благополучно пережил поглотивший Запад варварский кризис, сумев выстоять перед нападениями гуннов и готов, а империя сохраняла относительную финансовую стабильность, в первые десять лет правления Юстиниану пришлось вести масштабную войну на два фронта, подавлять внутреннее восстание, из-за которого он едва не лишился трона, и организовывать в столице масштабные восстановительные работы. Самой неотложной задачей после вступления на престол Юстиниан считал правовую реформу. Он был увлеченным законотворцем. Пожалуй, наиболее полно его отношение к правлению выражает максима, взятая из одного его юридического текста: «Величие империи должно быть не только прославлено силой оружия, но и вооружено законами, чтобы надлежащим образом управлять как в мирные времена, так и во время войны»[163]. В представлении Юстиниана юридическая упорядоченность шла рука об руку с праведностью и божественной санкцией его правления. По этой причине в первые полгода царствования Юстиниан приказал провести реформу и кодификацию всего свода римских законов[164].

Во главе комиссии, назначенной Юстинианом для выполнения этой колоссальной задачи, встал молодой и энергичный греческий юрист по имени Трибониан. Под его началом трудились выдающиеся знатоки законов из Константинополя. Общими усилиями они изучили миллионы записей, составлявших свод основных законов империи, – все законодательные акты, изданные прежними императорами, вплоть до Октавиана Августа. Всего за двадцать месяцев с начала правления Юстиниана комиссия систематизировала, отредактировала и скомпилировала имеющиеся законы в единый окончательный свод римского права, вошедший в историю как Кодекс Юстиниана (Codex Iustinianus). Кодекс был издан 7 апреля 529 г. и разослан во все провинции империи, где с этого времени автоматически заменял собой любой другой свод законов. Впрочем, он был не идеален: в декабре 534 г. свет увидело его второе издание, дополнительно отредактированное и очищенное от противоречий. Однако и это не означало, что римский закон отныне увековечен и навеки незыблем в своем совершенстве: право в силу самой своей природы постоянно развивается, а Юстиниан, также в силу самого своего характера, постоянно издавал все новые правовые предписания (их собирали в отдельный сборник под названием «Новеллы Юстиниана» – Novellae Constitutiones). Тем не менее Кодекс представлял собой феноменальное достижение. Он состоял из 12 томов, охватывавших различные аспекты гражданского, церковного, уголовного и публичного права. Этот практический образец разъяснения и бюрократической оптимизации законов установил золотой стандарт для конституционной реформы Средних веков. «Поняв, что законы не должны быть неясными вследствие ненужной их многочисленности и, явно один другому противореча, друг друга уничтожать, император, очистив их от массы ненужной и вредной болтовни, с великой твердостью преодолевая их взаимные расхождения, сохранил правильные законы», – писал Прокопий[165][166]. Из уст летописца, столь искушенного в словесных хитросплетениях, это была высокая похвала.

Но Кодекс был далеко не единственной правовой реформой в начале правления Юстиниана. Через год после издания Кодекса Трибониан приступил к новой грандиозной задаче. Расправившись с частностями римских законов, он собрал знатоков, чтобы подвергнуть толкованию общую теорию права, изложенную в сочинениях великих античных юристов. Большинство великих юристов эпохи империи – Гай, Папиниан, Ульпиан, Павел, Модестин и другие – жили и писали в дохристианские времена, поэтому их высказывания не только часто грешили противоречиями, но и балансировали на грани безверия. Они были язычниками, и их мнения и взгляды, разумеется, лишены христианского духа. Юстиниан не любил неверия. По этой причине Трибониану поручили создать обобщающее толкование римской юриспруденции, в котором великие труды древних были бы рационалистически объяснены и улучшены с помощью упоминаний о Боге Всемогущем. Этот проект разворачивался в два этапа: сначала вышли так называемые «Пятьдесят вопросов» (Quinquaginta Solutiones), затем, в декабре 533 г., «Дигесты», или «Пандекты». Здесь Трибониан снова отличился, сумев найти для императора элегантный выход из бюрократического лабиринта. Из поколения в поколение римляне жаловались на архаичную сложность, медлительность и коррумпированность законов. Теперь все они были приведены в порядок.

Последней правовой реформой Юстиниана, последовавшей сразу после публикации «Дигестов», было создание «Институций» (Institutiones Iustiniani) – фактически справочника-указателя к «Дигестам», предназначенного для студентов официальных юридических школ империи в Бейруте и Константинополе. Этот текст служил практическим пособием для изучения нового закона и гарантировал, что подающих надежды молодых юристов научат думать именно так, как хотел Юстиниан. В одном из Юстиниановых уставов говорится: «Наши подданные, как живые, так и умершие, есть предмет нашей постоянной заботы». Этими словами начинался текст закона о похоронах, однако их можно читать как общее заявление о намерениях императора, стремившегося оставить след во всех областях жизни римлян, в прошлом, настоящем и будущем, и не только мечом, но и словом.

Разумеется, в VI в. реформы римского права происходили не в вакууме. В варварских королевствах на Западе – во владениях франков, бургундов и вестготов – правители создавали собственные своды законов. Однако их труды не выдерживали никакого сравнения с успешным и долговременным пересмотром всей римской правовой системы. В Константинополе в Восточной империи реформы Юстиниана ознаменовали начало новой эпохи в законотворчестве – так называемой греческой эпохи в истории права. На Западе римское право, сформулированное в эпоху Юстиниана, стало краеугольным камнем всех дальнейших юридических построений. В XII в. в средневековых университетах в Болонье, Париже, Оксфорде и других городах преклонение перед ним доходило почти до фанатизма[167]. Даже составленный в XIX в. Кодекс Наполеона (Code Napoléon) – великая реформа французского гражданского права 1804 г. – явно создан по образцу Кодекса Юстиниана[168]. В сущности, можно утверждать, что в современном мире любое государство, имеющее кодифицированное право (в отличие от общего права, доминирующего в правовой системе Соединенного Королевства), в долгу перед Юстинианом и Трибонианом. Даже если их первоначальное намерение состояло не в этом, свод законов все равно стал невероятным достижением. Всего за пять с лишним лет интенсивной административной деятельности Юстиниан так основательно преобразовал правовую ткань и юридическую мысль империи, что последствия этого ощущаются даже полторы тысячи лет спустя. И это было только начало.

Пока Трибониан наблюдал за ходом правовых реформ Юстиниана, новый император уделял не меньше внимания тесно переплетенным вопросам ереси, вероотступничества, неверия и половых извращений.

Здесь многое предстояло сделать. В число самых сложных задач входила необходимость каким-то образом уладить проблему раскола и ереси в имперской церкви. К воцарению Юстиниана к раздорам между христианами арианского и никейского толка, терзавшим Западную империю со времен варварских нашествий в V в., добавился диспут между халкидонитами и миафизитами, которые расходились во мнениях относительно истинной природы Христа и соотношения Его человеческих и божественных качеств[169]. Сегодня причины этих споров вызывают недоумение почти у всех, кроме специалистов по церковной истории. Однако в VI в. их было вполне достаточно, чтобы спровоцировать народные волнения и международные дипломатические кризисы. Бесчинствующие толпы убивали епископов за то, что те проповедовали взгляды, расходившиеся с взглядами общины; официальный раскол по этому вопросу между римской и константинопольской церковью продолжался с 484 до 518 г.[170] И пока столица империи решительно придерживалась халкидонской традиции, окружающие ее обширные территории столь же решительно склонялись к миафизитству. К ним относилась и житница всей империи – Египет. Перспектива потерять провинцию из-за религиозных противоречий вряд ли казалась императору заманчивой, но она была вполне реальной.

В свете этого Юстиниану на протяжении всего правления приходилось как-то балансировать между халкидонитами и миафизитами. Ему несколько помогало то обстоятельство, что его жена Феодора была решительной миафизиткой и всячески покровительствовала членам этой секты, тем самым создавая впечатление, будто империя одинаково беспристрастно относится к обоим течениям. Однако Юстиниану так и не удалось решить этот вопрос с той же твердостью, какую он продемонстрировал при реформе римского права. В лучшем случае можно было сказать, что он смог не допустить превращения этого диспута в очередной официальный раскол в христианском мире.

Однако в других сферах инстинктивное стремление Юстиниана подавлять инакомыслящих и насаждать ортодоксальные взгляды ощущалось гораздо глубже. С особенной яростью он преследовал безнравственность и распущенность. Это крайне волновало упорядоченный ум Юстиниана, и, судя по всему, у него было достаточно поводов для беспокойства. Особенную неприязнь вызывали у императора содомия и педофилия: уличенных в подобном он наказывал без колебаний. Иоанн Малала приводит некоторые подробности суровой кампании за повышение нравственности среди римского духовенства. В 528 г., пишет он, «было донесено на некоторых епископов, что они оскверняют свою плоть и занимаются мужеложством. Среди них оказался Исайя с Родоса, а также [фракийский епископ] по имени Александр». Этих двух священнослужителей, а также некоторых других доставили в Константинополь, где их допрашивал эпарх города. Увы, им не удалось найти подходящих оправданий. По этой причине по приказу эпарха «Исайя после жестоких пыток был изгнан [из города], Александру же отсекли член и носили его [Александра] по городу на носилках». Другим подозреваемым вставляли в пенис острые соломинки и подвергали публичным унижениям на форуме. Это была не просто жестокая римская забава, но официальная политика империи. Впоследствии Юстиниан издал декрет, предписывавший «отсекать член у тех, кого уличат в педерастии». Многие умерли в муках. «И возник тогда страх у страдающих этим злом», – писал Малала[171]. Это была жестокая демонстрация предрассудка, сохранявшегося на протяжении всего Средневековья.

И наконец, существовала проблема духовного упадка, в особенности тот удручающий факт, что в христианской (невзирая на доктринальные разногласия) с виду империи упорно сохранялись островки старых языческих верований. Прошло очень много времени с тех пор, как Миланский эдикт Константина (313) провозгласил религиозную терпимость на территории Римской империи, и совмещать любовь к старым богам с образом жизни римлянина становилось все труднее. Последним язычником среди императоров был Юлиан Отступник, умерший в 363 г. Олимпийские игры запретили в правление Феодосия I в 390-х гг. Нехристианам запрещалось служить в армии империи и занимать государственные должности. Одна из целей Трибониана в ходе пересмотра римских законов состояла в том, чтобы придать собранным в «Дигестах» сочинениям языческих юристов отчетливо христианскую направленность. И это была не просто попытка выдать желаемое за действительное. Быстро приближалось время, когда языческие верования не только потеряли всякое влияние, но и были объявлены вне закона[172].

Среди множества законов, принятых в первые десять лет правления Юстиниана, был указ, впредь запрещавший язычникам учить студентов. Сам по себе он ничем не выделялся на фоне остальных антиязыческих законов в Юстиниановых кодексах. Однако вскоре стало ясно, какие последствия он имел для одного выдающегося научного заведения. Подлинное значение этого закона разъяснил Иоанн Малала. В записи, относящейся к 529 г., он писал: «…василевс послал в Афины указ, приказав, чтобы никто не преподавал философию, не толковал законы»[173].

По сообщению другого летописца, Агафия, последний схоларх (директор) Афинской академии Дама́ский был вынужден оставить не только школу и город, но и саму империю. В 531 г. он вместе с несколькими коллегами-преподавателями бежал в Персию. Он не просто решил сменить место жительства. Диктат Юстиниана, по сути, положил конец существованию знаменитой школы в древнегреческой столице, городе Платона и Аристотеля, где ученики из поколения в поколение впитывали идеи античной философии и естественно-научные знания.

Закрытие Афинской академии имело большое значение. Оно не уничтожило одним ударом все нехристианские знания в Восточной империи[174]. И не сразу воздвигло интеллектуальную стену между эпохой Античности и зарождающейся эрой христианской гегемонии в Европе и на Западе. Однако это было значимое, в том числе и символически, событие, ибо пока наука в Персии и других восточных странах процветала, а в библиотеках Багдада и других столиц Ближнего Востока хранили и переписывали копии сочинений Аристотеля и других великих нехристианских ученых, христианский мир в царствование Юстиниана и вообще в VI в. оказался втянут в замкнутый круг самоограничений. Мелкие детали христианской доктрины приобретали непомерное значение и нередко становились поводом для кровопролития, а все нехристианское вызывало глубокое подозрение. Когда-то Римская империя была главной распространительницей античного знания на своих обширных территориях. После того как ее западная часть распалась, а восточная увязла в доктринальных спорах, она на много веков стала активной помехой на пути передачи знаний, а распространение античных наук внутри самой империи постепенно остановилось.

Одна из причин, почему с шеи Средневековья оказалось так трудно снять ярлык «Темные века», заключается в том, что на протяжении целых столетий – с VI в. и до первых проблесков Возрождения в конце XIII в. – научные и рациональные наработки Древнего мира на Западе были забыты или подвергались гонениям. Это был не просто достойный сожаления признак надвигающейся культурной деградации. Это был результат целенаправленной политики Юстиниана и других восточных императоров, стремившихся изгнать из своего мира не исповедовавших христианство хранителей бесценных знаний.

Беспорядки и обновление

Учитывая масштабы проводимых в империи реформ и то, с какой скоростью Юстиниан стремился к переменам в первые годы своего правления, пожалуй, неудивительно, что серьезная вспышка народного недовольства произошла уже через пять лет после его восшествия на престол. Она разгорелась в первые зимние дни 532 г. на улицах Константинополя, и, хотя причины народного волнения тесно связаны с особенностями тогдашней политики города, его материальные последствия оказались более долговременными (их и сегодня можно увидеть в Стамбуле). По этой причине, прежде чем оставить позади первый период эпохального правления Юстиниана в Византии, мы должны взглянуть на так называемое восстание «Ника» – взрыв беспорядков, поставивший Византию на грань анархии.

В начале VI в. одним из самых популярных видов общественных развлечений в Константинополе и других крупных городах Восточной империи были гонки на колесницах. В столице они проходили на Ипподроме – огромном U-образном гоночном треке, входившем в комплекс спортивных сооружений, примыкавших к императорскому Большому дворцу. Одну из зрительских трибун здесь венчали четыре массивные бронзовые конные статуи, символически обозначающие то зрелище, которое разворачивалось внизу, где по дорожкам с самоубийственной (в буквальном смысле) скоростью неслись конные упряжки[175]. Гонки на колесницах были захватывающим и опасным видом спорта. Они делали из самых быстрых и искусных возничих настоящих звезд и превращали болельщиков в беснующихся фанатов.

Со временем страстные поклонники гонок объединились во фракции. В Константинополе их было четыре: Зеленые, Синие, Красные и Белые. Самыми крупными, могущественными и буйными были, несомненно, Зеленые и Синие. Члены этих фракций сидели блоками на Ипподроме и придерживались «командных» позиций по религиозным и политическим вопросам, рассчитывая, что их коллективный голос сможет повлиять на решения имперской администрации. С современными европейскими футбольными фанатами фракции Ипподрома роднили напыщенное самомнение, склонность к насилию и коллективная зацикленность на одежде и прическах[176]. Они отличались крайней мнительностью и мгновенно впадали в агрессию, если им казалось, будто к ним относятся без должного уважения.

В молодости, поднимаясь по карьерной лестнице во дворце своего дяди, Юстиниан был горячим сторонником Синих. Став императором, он попытался сменить позицию и начал одинаково пренебрежительно относиться ко всем партиям[177]. И тот и другой подход имели свои недостатки: императоры, чрезмерно потакавшие одной партии, разжигали неприязнь между соперничающими группировками, однако те, кто полностью отказывался поддерживать их, нередко толкали партии в объятия друг друга. Именно этого и добился Юстиниан зимой 531/32 г. И это чуть не стоило ему трона.

Неприятности начались в январе, когда эпарх Константинополя приказал повесить группу Зеленых и Синих, устроивших во время гонок беспорядки, из-за которых погибло несколько человек. Одному Зеленому и одному Синему из числа тех, кого признали виновными в убийстве и приговорили к смертной казни, удалось обвести правосудие вокруг пальца: во время казни под ними сломалась виселица. Преступники бежали и ненадолго укрылись в ближайшей церкви, но вскоре их снова взяли под стражу и заперли в претории, где заседал эпарх. При других обстоятельствах все это так и осталось бы очередной драмой в день казни. Однако этот случай обернулся полномасштабным крахом общественного порядка.

Как пишет Иоанн Малала, городские власти три дня держали осужденных под стражей. Все это время Зеленые и Синие агитировали за их освобождение и помилование. Во вторник 13 января Юстиниан появился в императорской ложе на Ипподроме, где снова должны были проходить гонки на колесницах. В течение дня сторонники Синих и Зеленых вместе скандировали обращения к императору, прося его проявить милосердие. Юстиниан, неизменно педантичный поборник закона и порядка, их словно бы не слышал. По этой причине, решив, что хуже прямого отказа может быть только отказ во внимании, после окончания гонок члены фракций обратились против самого Юстиниана. «Когда же дьявол внушил им злую мысль, они стали кричать друг другу: “Человеколюбивым венетам [Синим] и прасинам [Зеленым] многая лета!”» – писал Малала. Затем они высыпали на улицы вокруг Ипподрома, выкрикивая греческое слово «Ника» («Побеждай») – так болельщики обычно кричали во время состязаний, – и принялись поджигать окрестные дома. С наступлением ночи языки пламени охватили преторий. Двоих осужденных освободили, они затерялись в толпе, и больше о них никто не слышал. Участники восстания «Ника» достигли своей цели. К тому времени к изначальному поводу для недовольства добавилось множество других жалоб более общего вида. В основном это были характерные для любой эпохи жалобы городского населения на высокие налоги, коррупцию и межконфессиональные разногласия[178]. По словам Прокопия, особенную неприязнь горожане питали к префекту Иоанну Каппадокийскому, постоянно уличаемому в мошенничестве и имевшему привычку в обеденные часы объедаться до рвоты[179]. Однако при всей своей неоригинальности бунтовщики, безусловно, были опасны. И кровь кипела у них в жилах.

Восстание «Ника» случилось в самое неподходящее, по мнению Юстиниана, время. Помимо масштабных правовых реформ и кампаний по борьбе с язычниками и еретиками, император находился в разгаре весьма щекотливых переговоров с новым персидским шахиншахом Хосровом I, пытаясь добиться прекращения кровопролитной войны двух империй на ближневосточной границе. Во внешней политике наступал переломный момент, и император вполне обошелся бы без пожаров в столице. Однако у простых людей, возмущенных его деспотичным правлением, имелось на сей счет свое мнение. Утром в среду 14 января Юстиниан объявил еще один день гонок на колесницах, надеясь отвлечь бунтовщиков и вернуть им доброе расположение духа. Беспорядки, напротив, вспыхнули с новой силой. Вместо того чтобы успокоиться и наслаждаться состязаниями, бунтовщики подожгли Ипподром и начали требовать отстранения от должностей разных имперских чиновников, в том числе магистра права Трибониана. Юстиниан неохотно уступил, но и это не помогло. К этому времени бунт зажил своей жизнью, и покончить с ним можно было только одним крайне грязным и жестоким способом.

На следующие пять дней Юстиниан потерял контроль над столицей. В среду, решив, что время уступок кончилось и пришло время мстить, он отправил остудить горячие головы восходящую звезду своей армии – трезвомыслящего полководца по имени Велизарий, отличившегося в недавних войнах с персами. Велизария сопровождал отряд готских наемников. «Когда же вышел Велизарий со множеством готов и произошло столкновение, многие из димотов были убиты, – пишет Иоанн Малала. – Раздраженная толпа бросала огонь и в другие места и кого-то в беспорядке убивала»[180]. В следующие три дня пожары охватили почти всю центральную часть Константинополя. Двух племянников бывшего императора, Ипатия и Помпея, по отдельности провозгласили новыми императорами вместо Юстиниана. На помощь Велизарию в столицу прибыло крупное подкрепление из Фракии, но, несмотря на это, к вечеру субботы 17 января в городе по-прежнему царил хаос.

На следующий день ситуация достигла апогея. Вскоре после рассвета Юстиниан появился на обугленном Ипподроме с Евангелием в руках. Толпа осыпала его насмешками, и он снова скрылся во дворце, где уже подумывал о бегстве из города по морю. Однако здесь, по словам Прокопия, на помощь пришла Феодора. Она упрекнула его в малодушии, сказав: «Тому, кто однажды царствовал, быть беглецом невыносимо», и добавила, что не хотела бы «дожить до того дня, когда встречные не назовут меня госпожой»[181]. Юстиниан прислушался к ее словам. Он понял, что у него, по сути, остается только один выход. Заставить народ подчиниться теперь можно было лишь крайними мерами. Тысячи бунтовщиков собрались на Ипподроме и радостно выкрикивали имя Ипатия. Это было готовое поле боя. Велизарий приготовился возглавить атаку.

Ворвавшись на Ипподром в то же воскресенье, войска обнаружили внутри десятки тысяч протестующих. Солдаты получили приказ уничтожить бунтовщиков. Это оказалось легко. «Когда же с обоих входов на Ипподром вошли стратилаты, они начали избивать народ: одни бросали стрелы, а другие действовали мечами»[182]. Согласно Прокопию, было взято 2000 пленных и убито 30 000 мирных жителей. Если эти цифры верны, то за один день было уничтожено около 7 % населения Константинополя. Однако даже если они преувеличены, нельзя не согласиться, что это был поистине вопиющий случай, пугающая демонстрация пределов власти Юстиниана и его способности к жестокости. Ипатий, которого бунтовщики провозгласили новым императором, был схвачен и на следующий день убит, а его тело бросили в море. Почти на неделю после этого жизнь в Константинополе замерла, а торговля продолжалась только в продуктовых лавках. Тем временем спасенный от позора Юстиниан разослал в близлежащие города империи известия о своей победе и пообещал заново отстроить Константинополь, сделав его великолепнее прежнего. Он не снискал ничьей приязни, но он выжил.

Чтобы отвлечь подданных от ужасов восстания «Ника», Юстиниан поступил так же, как многие другие диктаторы в истории – решил вернуть славу с помощью строительства.

Одним из самых горьких последствий восстания «Ника» стала утрата Великой церкви, посвященной Святой Софии (Святой Премудрости) – важной достопримечательности империи и центральных районов Константинополя, сосредоточенных вокруг широкой улицы под названием Месе (Средняя улица). Этот район, к которому также относился Ипподром, больше всего пострадал от пожаров, и Юстиниан решил, что его в первую очередь следует отстроить заново. Базилика – прекрасное просторное сооружение с деревянной крышей – имела продолговатую форму и площадь около 5000 кв. м. Во время восстания деревянная крыша оказалась полностью разрушена – церковь, по словам Прокопия, «лежала обращенная в прах и пепел». Однако в пепле скрывались немалые возможности. «Император, – писал Прокопий, – со всем рвением приступил к строительству, не жалея никаких средств; со всей земли он собрал каких только мог мастеров»[183]. Он задумал построить величайшую церковь на свете.

Люди, которых Юстиниан нанял руководить этим проектом, принадлежали к числу лучших умов планеты. Одним из них был Исидор Милетский, знаток геометрии и механики, издатель трудов Архимеда и изобретатель специального устройства для вычерчивания парабол, превозносимый наравне с Евклидом и другими признанными гениями древности. Другим был Анфимий из Тралл, специалист по линзам, призмам и механическим инструментам, родом из удивительно одаренной семьи (его братьями были знаменитый грамматист Метродор, прославленный юрист Олимпий и великие врачи Александр и Диоскор). Современные историки сравнивают совместную работу Исидора и Анфимия с трудами Кристофера Рена и Леонардо да Винчи[184]. Не возьмемся судить, насколько справедливо это сравнение, но результатом сотрудничества византийских зодчих стал несомненный шедевр. Прокопий писал: «Всякий должен был бы прийти в восхищение перед умом императора, потому что для выполнения самых ответственных дел из всех людей он сумел выбрать наиболее подходящих»[185]. Новый собор Святой Софии, который Исидор и Анфимий возвели за пять лет в 532–537 гг., по праву занимает место в одном ряду с самыми великолепными архитектурными сооружениями всех времен и народов.

Новая базилика словно парила над крышами Константинополя. Она занимала примерно ту же площадь, но если прежняя церковь была длинной и узкой, то новая оказалась почти квадратной в плане и была увенчана потрясающим, непостижимо огромным куполом, затмевающим размерами даже римский Пантеон. По словам Прокопия, большой купол собора Святой Софии настолько изящен, что «как бы витает над всей землей». Его красоту дополняют и оттеняют другие, меньшие по размеру купола, которые смыкаются с ним и образуют чудесное множество внутренних форм, залитых естественным светом, проникающим сквозь расположенные в наилучших местах отверстия. «Все это, сверх всякого вероятия искусно соединенное в высоте, сочетаясь друг с другом, витает в воздухе, опираясь только на ближайшее к себе, а в общем оно представляет замечательную единую гармонию всего творения. Все это не позволяет любующимся этим произведением долго задерживать свой взор на чем-либо одном, но каждая деталь влечет к себе взор и очень легко заставляет переходить от одного к другому», – писал Прокопий.

Хотя сочинение Прокопия «О постройках» щедро приправлено лестью в адрес Юстиниана (поскольку, в отличие от шокирующих откровений «Тайной истории», это была официальная пропаганда), в данном случае гипербола вполне оправданна. Внутри базилики вниманием зрителя завладевают естественные узоры белого проконнесского мрамора, вырубленного в каменоломнях острова Мармара, и обширные мозаичные панно. Изнутри купол покрывает золотая мозаика – стеклянные квадратики с подложенными листками сусального золота, – создающая впечатление, будто вся внутренняя поверхность одета сияющим драгоценным металлом[186]. «Кто исчислил бы великолепие колонн и мраморов, которыми украшен храм? Можно было подумать, что находишься на роскошном лугу, покрытом цветами, – писал Прокопий. – И всякий раз, как кто-нибудь входит в этот храм, чтобы молиться… его разум, устремляясь к Богу, витает в небесах, полагая, что он находится недалеко».

Разумеется, это возвышенное великолепие обошлось недешево. На одно только алтарное убранство собора Святой Софии ушло 40 000 фунтов серебра. Однако оно производило сенсационный эффект. Собор Святой Софии был центральным элементом уникальной кампании городского обновления, которую проводили при Юстиниане с такой же энергией и скоростью, что и реформы римского права. А обновление Константинополя, в свою очередь, было лишь частью общеимперской программы монументального строительства, подарившей миру такие чудеса, как четыре гигантские колонны в Эфесе, увенчанные статуями евангелистов, и прекрасный город Юстиниана-Прима (Царичин-Град) на территории современной Сербии, заложенный недалеко от места рождения императора[187] и ставший центром новой епархии.

Красоту этих построек воспевали веками. Примерно через четыреста лет после завершения строительства (за это время купол Святой Софии успел пострадать от землетрясения и был восстановлен в еще более величественном виде) Константинополь посетили послы из Киева. Им любезно позволили осмотреть храм, в стенах которого тогда хранилась великолепная коллекция уникальных христианских реликвий[188]. Послы едва могли поверить своим глазам. Преисполненные изумления, они написали об увиденном домой, осыпая похвалами греков и их религиозную службу, намного превосходящую обычаи болгар или германцев. В соборе Святой Софии, сказали они, «не знали – на небе или на земле мы: ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой»[189].

Уничтожение вандалов

В восстановлении собора Святой Софий Юстиниан нашел самый простой и очевидный способ смыть с себя позор восстания «Ника». Однако этим он не ограничился. В начале 530-х гг. совсем в другом регионе император добился другого знаменательного успеха, ставшего важной вехой его долгого правления. Мы говорим о завоевании (или, скорее, отвоевании) Северной Африки, до этого находившейся в руках вандалов. В бурную эпоху варварских миграций римляне лишились этой провинции и ее прославленной столицы Карфагена. Ее возвращение обещало стать для римлян, с одной стороны, вполне прибыльным предприятием (поскольку под властью вандалов регион продолжал процветать), а с другой – немалым поводом для гордости.

В стратегическом и практическом смысле осуществить карфагенский проект Юстиниану позволило то, что в сентябре 532 г. император заключил соглашение с персидским царем царей Хосровом I. Царь пришел к власти осенью 531 г. в возрасте около 18 лет. Поскольку ему требовалось время, чтобы укрепить свое шаткое положение внутри страны, он согласился положить конец продолжавшейся уже четыре года ожесточенной войне Восточной Римской империи и Персии за Армению. Послы Юстиниана заключили с Хосровом соглашение под названием Вечный мир. Напыщенное название, как выяснилось позднее, совсем не отражало истинное положение дел, к тому же по условиям соглашения Юстиниан обязался выплатить Хосрову 11 000 фунтов золота за прекращение боевых действий. Однако это позволило императору сосредоточиться на западных кампаниях. И здесь он не терял времени даром. Всего через девять месяцев после прекращения войны в Персии летом 533 г. в водах около Константинополя собрался огромный военный флот: сотни транспортных кораблей, на борту которых разместились 15 000 пеших солдат и всадников, и более 90 боевых весельных судов-дромонов. Во главе флота стоял Велизарий, полководец, который приобрел первый военный опыт в Персии, а затем применил его против участников восстания «Ника» на Ипподроме. Собралась грозная армада.

Летом 533 г. Велизарий вывел флот из Константинопольской бухты и направился к землям вандалов, лежавшим примерно в 1500 км от него. Проведя пару недель в море, он бросил якорь на Сицилии, где ознакомился с последними донесениями из Карфагена. Его ждали многообещающие новости. Короля, правившего в то время вандалами, звали Гелимер. Три года назад он захватил трон, свергнув своего кузена Хильдерика. После узурпации Юстиниан написал Гелимеру письмо, укоряя того в дерзости. Ответ Гелимера был полон иронии: он сообщал, что имеет законное право на престол, и советовал Юстиниану не вмешиваться в чужие дела. «Хорошо бы, чтобы каждый занимался управлением своей собственной страной и не брал на себя чужих забот, – писал Гелимер. – Если же ты хочешь… идти против нас, мы встретим вас всеми силами, какие только у нас есть»[190]. В 533 г. у Гелимера оказалось исчезающе мало сил для сопротивления.

Прибытие Велизария застигло короля вандалов врасплох: его самого не было в Карфагене, а его лучшие войска отбыли в военный поход на Сардинию. Узнав об этом во время остановки на Сицилии, Велизарий быстро пересек Средиземное море, высадился в Тунисе и в начале сентября двинулся на Карфаген. Он разгромил армию вандалов в битве при Дециме и убил командовавшего ими брата Гелимера Аммату. 14 сентября он въехал в столицу вандалов. Полководец вошел во дворец Гелимера на вершине холма Бирса, сел на его трон и отобедал яствами, приготовленными за день до этого собственными поварами Гелимера[191]. «В этот день Велизарию пришлось услышать столько прославлений, сколько не досталось на долю никому ни из его современников, ни из тех, кто жил в древности», – пишет присутствовавший при этом Прокопий[192].

Даже если сделать скидку на известную склонность Прокопия к преувеличению, Велизарий действительно добился внушительного успеха. Когда вести о падении Карфегена достигли Константинополя, Юстиниан пришел в восторг и в честь этого взял себе титулы Вандаликус и Африканус. Дальнейшие победы оказались еще более блистательными. Некоторое (не слишком продолжительное) время Гелимер возглавлял повстанческое сопротивление против оккупационной армии империи. За каждую голову римлянина, которую принесут ему пастухи и крестьяне Северной Африки, он обещал платить золотом. Вскоре партизанская война закончилась. В декабре вандалы потерпели поражение во втором сражении при Трикамаруме. Гелимер бежал в горное убежище недалеко от древнего города Медеус. Здесь войска Велизария окружили его, и через несколько месяцев зимней осады голод вынудил его покориться. К тому времени, когда король вандалов согласился сдаться в плен, он впал в своеобразное состояние дзена. Во время последних переговоров с осаждающими он сказал, что желает получить лишь каравай хлеба, губку, чтобы промыть глаза, и лиру, чтобы сочинить жалобную песнь. Позднее, когда стало ясно, что плена не избежать, он писал: «Я не собираюсь больше противиться судьбе и спорить с тем, что предназначено, но тотчас последую туда, куда ей будет угодно меня повести»[193]. Фортуна, действуя руками Велизария, сочла нужным привести его в Константинополь, где его продемонстрировали Юстиниану как военнопленного.

Летом 534 г. на Ипподроме состоялся официальный триумф в честь завершения африканской кампании, которую Прокопий назвал величайшей со времен Тита и Траяна. Кульминацией торжества стал момент, когда Гелимера провели по арене на виду у горожан вместе с двумя тысячами пленников-вандалов, из которых выбрали самых высоких и красивых. С приведенного к подножию императорской трибуны Гелимера сняли королевскую мантию и вынудили его пасть ниц. Однако даже в тот унизительный момент правитель вандалов сохранял хладнокровие. «Когда Гелимер оказался на ипподроме и увидел василевса, восседавшего высоко на престоле, народ, стоявший по обе стороны, он, осмотревшись вокруг, осознал, в каком несчастном положении пребывает, не заплакал, не издал стона», – писал Прокопий[194]. Он лишь снова и снова повторял строчку из Книги Екклесиаста: «Суета сует, всё – суета!»[195]

Этой загадочной выходки оказалось достаточно, чтобы убедить Юстиниана проявить милосердие. Гелимер выполнил свою задачу и развлек публику, поэтому его вместе с семьей отправили на пенсию, доживать свой долгий век в Малой Азии. Его воинов присоединили к византийской армии и отправили на восток, к персидской границе – как выяснилось, Вечный мир с Персией оказался далеко не таким вечным. А образ посрамленного варвара стал центральной темой юстиниановской пропаганды – он занял свое место среди сверкающих мозаик на потолке парадного входа в императорский дворец, а много лет спустя даже украсил погребальные носилки императора.

На то имелись вполне веские причины. Отвоевание римской Северной Африки действительно было существенным достижением. Разумеется, оккупационное византийское правительство столкнулось с множеством политических сложностей – в числе прочего ему требовалось искоренить в провинции арианство, при этом продолжая сохранять равновесие между халкидонитами и миафизитами. Набеги мавританских племен на юге тоже требовали постоянной боеготовности. Вместе с тем благодаря победе над вандалами снова оживилась торговля между Северной Африкой и Восточным Средиземноморьем, и в долгосрочной перспективе это означало, что византийское присутствие в Карфагене сохранится до конца VIII в. Что касается ближайших перспектив, поход против вандалов позволил наметить схему дальнейших завоеваний в Центральном Средиземноморье. Следующей целью Юстиниана была остготская Италия, где «вторая» столица Римской империи также находилась в руках варваров.

Однако восстановить Римскую империю в ее прежнем виде было намного сложнее, чем сменить власть в одной из бывших провинций. И не только потому, что это требовало огромных затрат. Мечтам Юстиниана об отвоевании римских владений помешало появление нового врага, гораздо более упорного и смертоносного, чем самые многочисленные варварские армии. Это была бубонная палочка.

«Научение Божье»

В первые десять лет правления Юстиниан осуществлял в Восточной Римской империи реформы и преобразования, последствия которых пережили его на много веков и вписали безошибочно узнаваемую «византийскую» страницу в историю империи. И он не собирался останавливаться на достигнутом. После победы над Гелимером и возвращения принадлежавшей вандалам Северной Африки император снова отправил Велизария на запад. На этот раз ему предстояло сразиться с остготами Равенны, королями Италии, которые тогда правили землями Ромула, Юлия Цезаря и Октавиана Августа. Велизарий проявил себя, по обыкновению, блестяще: он бурей пронесся по Сицилии, а затем нацелился на материковую Италию. Однако его поход разворачивался на фоне зловещих предзнаменований, словно бы намекавших, что не только Римская империя, но и вся вселенная начинает обретать причудливую новую форму.

Первое знамение появилось в 536 г., когда по неизвестной причине изменилась, казалось, сама атмосфера вокруг. Во всем мире свет солнца потускнел, небо померкло, а температура заметно упала, как это происходит во время солнечного затмения. Но в отличие от затмения эти странные явления не закончились через несколько минут – они продолжались 18 месяцев. Это было, как писал Прокопий, «ужаснейшее предзнаменование» – «весь год солнце испускало свет как луна, без лучей»[196]. По-видимому, гибельный мрак принесло мощное извержение вулкана, случившееся в Северной Америке, в Исландии или в центре Тихого океана и выбросившее в атмосферу гигантские облака пепла и пыли. В 539 или 540 г. последовало еще одно крупное извержение, вероятно, в Илопанго на территории современного Сальвадора[197]. В совокупности оба вулкана извергли несколько десятков кубических миль горной породы и выбросили в небо над землей более миллиона тонн серы и пепла, положив начало одному из самых острых глобальных экологических кризисов в истории человечества. Климат во всем мире изменился на целое десятилетие. Средняя температура упала как минимум на 2 °C. Летний сезон фактически исчез. Повсюду, от Ирландии до Китая, засыхали посевы и не вызревали урожаи. Сельскохозяйственное производство пришло в полный упадок. Замедлился рост деревьев – в некоторых случаях они просто погибли на месте. Прокопий был уверен, что все это предвещает важные перемены в судьбах империи. «С того времени, как это началось, – размышлял он, – не прекращались среди людей ни война, ни моровая язва, ни какое-либо иное бедствие, несущее смерть»[198].

Впрочем, первый круг смертей стал делом человеческих рук. Под свинцовым небом Велизарий провел византийские войска беспощадным маршем через всю Италию на север, взял Реджо и Неаполь, а потом без кровопролития занял Рим, жители которого предпочли не сопротивляться. В мае 540 г. Велизарий с боями пробился к королевской столице Равенне и наконец добился перемирия, по условиям которого Италия делилась на две части: остготам отходили земли к северу от реки По, а византийцам – к югу. Короля остготов Витигеса свергли и отправили в Константинополь, но для его народа условия мира оказались на удивление мягкими. Впрочем, умеренность была необходима, поскольку в июне того же года персидская армия под командованием Хосрова I вторглась в византийскую Сирию и напала на великий город Антиохию, поджигая, грабя и немилосердно уничтожая его жителей. Надвигался очередной цикл войны между Римом и Персией. Хотя это стало ясно лишь впоследствии, Восточной империи вскоре предстояло вступить в изнурительный период войны на два фронта: конфликт в Италии затянулся до 560-х гг., а персидский – еще на два десятилетия после этого.

А потом ко всему этому добавилась чума. Мы вряд ли сможем точно установить ее происхождение, но есть основания предполагать, что изначально болезнь возникла в горах Тянь-Шаня, сегодня отделяющих Китай от Киргизии и Казахстана, а затем двинулась на запад по торговой магистрали Великого шелкового пути. Стоит заметить, что в VI в. чуму уже не считали неизвестным новым недугом: предыдущие вспышки болезни были отмечены в римском мире не далее чем в 520-х гг. Однако при всей своей опустошительности они обычно оставались локальным явлением, пока в 520–540-х гг., вероятно где-то в Юго-Восточной Африке в районе рынков слоновой кости на территории нынешнего Занзибара, болезнь не мутировала в сверхсмертоносный штамм. По стечению обстоятельств этот штамм получил сверхблагоприятные условия для распространения, поскольку климатический кризис 536 г. ослабил популяции людей и крыс, вынудив их к более тесному, чем обычно, сосуществованию[199]. После этого штамм быстро распространился по давно установившимся и процветавшим торговым маршрутам Средиземноморья.

В июле 541 г. население небольшого городка Пелусий (ныне Тель-эль-Фарама) в дельте Нила начало массово гибнуть: в подмышках и паху у людей появлялись черные бубонные нарывы, перед глазами умирающих проносились кошмарные лихорадочные видения. Из этого города-инкубатора болезнь устремилась в двух направлениях: на северо-восток вместе с торговыми судами и караванами, двигавшимися вдоль палестинского побережья в направлении Сирии и Малой Азии, и на запад через оживленные порты Северной Африки. Она распространялась почти два года, приводя в ужас современников и на много лет став неразрешимой загадкой для историков[200].

Чудовищные картины, свидетелями которых стали такие авторы, как Прокопий, Иоанн Эфесский и сирийский ученый Евагрий Схоластик, – безлюдные улицы, горы трупов, источающих телесные жидкости, словно переспелые виноградные гроздья – сок, заколоченные лавки, голодные дети, бессвязный бред больных, обезумевших от вида призраков, подкошенные горем люди, специально пытающиеся заразиться в попытке свести счеты с жизнью, выкидыши у беременных женщин, сотни и тысячи потерянных душ – все это происходило в разное время и в разных местах, но одинаково заставляло мир замереть в ужасе.

В Константинополе, по словам Прокопия, в течение четырехмесячного пикового периода пандемия уносила по 10 000 человек в день. Не избежал болезни и сам Юстиниан – опасный нарыв появился у него на бедре в месте укуса блохи. Однако через некоторое время император выздоровел, и столица смогла вернуться к некоторому подобию нормальной жизни. 23 марта 543 г. император объявил, что «научение Божье» подошло к концу. Это была попытка выдать желаемое за действительное. Бубонная чума продолжала бродить по Средиземноморью до конца десятилетия и снова и снова напоминала о себе в разных частях света вплоть до 749 г. О том, сколько всего человек за это время унесла болезнь, историки ведут бурные и в основном умозрительные споры (при этом мнения колеблются от «почти никого» до «сотни миллионов человек»). Так или иначе, наступивший экономический кризис был вполне реальным. Резкие колебания цен на пшеницу, стремительная инфляция заработков по мере исчезновения рабочих рук, разрушенная система наследования и почти полная остановка строительных работ – все это тяжким бременем легло на государственный бюджет, и без того перегруженный военными авантюрами императора. Налоги резко возросли и оставались высокими в течение многих лет[201]. Одновременно с этим происходили все те ужасы, которые живописали Иоанн Антиохийский и другие очевидцы. Полные оторопи сообщения выживших позволяют понять, какие глубокие и мрачные шрамы пандемия оставила в психике людей.

Все пошло прахом

Базилику Сан-Витале в Равенне официально освятили в 547 г. Приземистая и внушительная, восьмиугольная в плане церковь, сложенная из терракоты и мрамора, строилась более двадцати лет: фундамент заложили в начале правления дочери Теодориха, остготской королевы-регентши Амаласунты. Однако к тому времени, когда архиепископ Равеннский Максимиан прибыл, чтобы освятить Сан-Витале, остготы были изгнаны из Равенны и, как казалось в то время, совсем отступили из Италии.

Поэтому почетное место среди поразительных мозаик, украшавших великолепную новую базилику, заняли портретные изображения византийских правителей – императора Юстиниана и императрицы Феодоры. Юстиниан угрожающе взирает со стены, стоя в окружении наемников-варваров и священников с суровыми лицами и тонзурами или, наоборот, нестрижеными волосами и бородами. Феодору сопровождает собственная свита: двое священников помогают ей поднести золотой сосуд тонкой работы к небольшому фонтану, а по другую сторону собрались скромные женщины, все в изысканных нарядах и с покрытыми волосами. И сегодня посетители базилики (даже самые осведомленные и осмотрительные из них) невольно ощущают на себе силу величия портретов Юстиниана и Феодоры и мощное воздействие политического нарратива.

Само по себе появление этих изображений в Равенне в 547 г. было немалым достижением. Прошло более полувека с тех пор, как римская столица перешла в руки остготов, но император отказывался смириться с тем, что ее уже не вернуть. Великий полководец Велизарий (он тоже изображен на мозаике рядом с Юстинианом) возглавил поход и с боями прошел от Сицилии до Равенны, павшей в 540 г. Это еще не означало, что война в Италии окончена: как раз в то время, когда освящали базилику Сан-Витале, Велизарий на другом конце Италии сражался за Рим с упорным и могущественным остготским королем по имени Тотила. Однако это был подходящий момент, чтобы отпраздновать перемену византийской фортуны в Европе к лучшему и, возможно, даже сделать первый шаг к восстановлению подобия Римской империи на Западе.

Но даже если освящение базилики Сан-Витале было благом – а украшающие ее интерьер византийские мозаики до сих пор остаются одной из самых поразительных достопримечательностей Италии, – за ним вскоре последовала трагедия. В июне следующего года умерла (вероятно, от рака) императрица Феодора. Ей было около пятидесяти лет, и ее смерть глубоко опечалила Юстиниана, которому тогда было больше шестидесяти пяти. Эти двое были настоящими политическими партнерами – и именно Феодора нашла выход из сложившейся ситуации во время восстания «Ника». Она проделала удивительный путь: от бурных дней юности в сомнительных районах около Ипподрома до положения августы, перед которой просители простирались ниц и целовали носки туфель, прежде чем изложить императорскому двору свои просьбы[202]. Юстиниан плакал на ее похоронах – нетрудно представить, что это были слезы искреннего горя, а не игра на публику.

Это была не просто личная трагедия. В ретроспективе смерть Феодоры ознаменовала или по крайней мере совпала с поворотным моментом в судьбе Юстиниана. С трудом добытые победы первой половины его царствования – широкомасштабные правовые реформы, успешное подавление восстания «Ника», строительство собора Святой Софии, отвоевание Африки и Италии – остались в прошлом. Отныне впереди ждало больше трудностей, чем триумфов.

Часть глубоких и неразрешимых сложностей царствования Юстиниана была связана с религией. Несмотря на все усилия, ему так и не удалось найти удовлетворительный способ прекратить богословские споры, раздиравшие империю и церковь в VI в. После смерти Феодоры улаживать разногласия между халкидонитами и миафизитами стало намного труднее: раньше императрица активно поддерживала миафизитскую церковь, чем обеспечивала равновесие в императорском дворце и некоторым образом подстраховывала Юстиниана в его религиозной политике. Без нее его позиции опасно ослабли. Кроме того, политические шаги Юстиниана нередко влекли за собой немедленное обострение религиозных противоречий. Показательным примером служат его попытки вернуть старые римские территории. Почти везде, куда приходили византийские войска, начиналась межконфессиональная вражда. А заявляя права на варварские земли, такие как Карфаген, Юстиниан косвенно втягивался в сложные разногласия между арианами и католиками.

Юстиниан отнюдь не собирался закрывать глаза на эти затруднения. Однако он был совершенно не в состоянии их уладить. Предпринятая им масштабная попытка примирить враждующие течения на Пятом Вселенском соборе, состоявшемся в Константинополе в начале лета 553 г., обернулась дорогостоящим публичным провалом. Из западных епископов почти никто не откликнулся на приглашение. Собор лишь наглядно продемонстрировал глубину царившего в церкви раскола и, по-видимому, полную невозможность выработать общую позицию по вопросу истинной природы Христа. Кроме того, он предвосхитил будущее, в котором церкви Константинополя и Рима, подобно вскормившим их империям, разойдутся в разные стороны. Еще через два десятка лет великий ученый Исидор Севильский решительно объявил Пятый Вселенский собор незаконным сборищем, а самого Юстиниана тираном и еретиком. В богословии VI в. количество приложенных усилий еще ничего не значило.

Не лучше дела обстояли и во внешней политике. В Италии освящение Сан-Витале в Равенне отнюдь не стало первым шагом на пути к полному умиротворению и возвращению полуострова. Вместо этого конфликт обострился, а сопротивление остготов только усилилось. Их король Тотила оказался весьма крепким орешком. Прокопий, видевший его лично, описывал его как невероятно искусного всадника. На битву он обычно выезжал в шлеме с нащечными пластинами, отделанными золотом, и пускал коня скакать по кругу из стороны в сторону, при этом мастерски перебрасывая копье из одной руки в другую, «как будто с детства был обучен для такого рода представлений»[203][204]. В январе 550 г. он одержал блестящую победу: его люди пронеслись по Риму, убивая без разбору каждого встречного. «Была великая битва», – вспоминает Прокопий, а затем описывает, как Тотила установил на всех главных отходных путях из Рима заставы, что позволило готам ловить и убивать византийских солдат, пытавшихся спастись бегством. Остготы снова и снова брали верх над полководцами Юстиниана, и императору пришлось не раз отправлять в Италию десятитысячные подкрепления, чтобы не уступить варварам.

Окончательно победить Тотилу удалось только в 552 г. В 554 г. Юстиниан издал так называемую Прагматическую санкцию, согласно которой Италия объявлялась имперской провинцией со столицей в Равенне. Для островных государств Сардинии, Сицилии и Корсики были созданы отдельные системы правления. Однако даже так положение в Италии оставалось далеко не стабильным. Остготы были уничтожены, но вместе с ними разрушена и большая часть итальянской сельской местности. Тысячи человек погибли во время боев. От осад сильно пострадали города. Поместья аристократов разграбили. Рабы разбежались. Италия оказалась значительно беднее, чем была в начале войны: византийская армия так упорно стремилась к победе любой ценой, что ценность ее трофея в итоге существенно снизилась. Таким образом, хотя Италия теоретически принадлежала Византии, контроль над территорией можно было назвать в лучшем случае частичным. Возникшее в Италии правительство пыталось проводить волю Константинополя, удаленного от него почти на 2000 км. Тем временем по другую сторону Альп планировать собственное вторжение в Италию начала еще одна группа варваров – лангобарды, часть которых служила наемниками в византийской армии. За тридцать лет после вступления в силу Прагматической санкции многие с трудом добытые Юстинианом завоевания в Италии были утрачены: колония оказалась слишком слаба, чтобы защитить себя от угрозы со стороны другой державы. Хотя Византийская империя сохраняла интерес к Италии и островам до X в., после Юстиниана шансов на воссоединение двух частей Римской империи с каждым поколением становилось все меньше.

Одна из причин, почему Юстиниану было так трудно сокрушить остготов в Италии, заключалась в том, что на востоке на протяжении всего правления его беспокоили персы. Главным противником Юстиниана в этих краях был Хосров I Ануширван. Персидский царь был в высшей степени умным и рассудительным правителем, отличался ненасытной любознательностью (причем питал особенный интерес к философии) и педантичным подходом к правовой реформе. Хотя господствующей религией в Персии был зороастризм, Хосров осознавал, какую пользу его империи могут принести беглые языческие ученые из Афинской философской академии и растущее христианское население крупных персидских городов. Как и Юстиниан, Хосров был увлеченным градостроителем и прославился постройкой огромных крепостных стен вокруг своего королевства. Главным шедевром его царствования, великолепием ничуть не уступавшим собору Святой Софии, был дворец Таки-Кисра, отличительной архитектурной особенностью которого был изумительный арочный свод из кирпича. Одинокие руины дворца на территории сегодняшнего Ирака – единственное, что осталось от некогда могущественного города Ктесифона. Градостроительные начинания Хосрова были важны, поскольку в них выражалось его самоощущение: он воображал себя новым Киром Великим[205].

Подробное освещение истории войн Юстиниана с Хосровом не входит в задачи этой главы. Достаточно сказать, что, помимо давней исторической тенденции двух соседних империй бороться за положение и превосходство, Византия и Персия проявляли одинаковый экономический интерес к прибыльным торговым тропам Великого шелкового пути, проходившим через их приграничные земли. Эти экономические и географические реалии служили главной причиной того, что заключенный в 530-х гг. Вечный мир продлился менее десяти лет. В 540 г. Хосров вторгся в Сирию и вывез оттуда десятки тысяч захваченных пленных и рабов. Это положило начало бесконечному циклу войн и перемирий: мир, заключенный в 545 г., был нарушен в 548 г., перемирие 551 г. нарушено в 554 г., заключенный в 562 г. пятидесятилетний мир тоже оказался совсем не таким долгим и т. д. Обе империи опосредованно поддерживали воюющие на границе между собой арабские племена, а также оспаривали непосредственно друг у друга важные пограничные участки, такие как треугольный клочок земли под названием Лазика на восточном побережье Черного моря. В войне крайне редко наступали периоды передышки, а финансовым и военным требованиям, которые она предъявляла Константинополю, казалось, не было конца.

В 540-х гг. Юстиниан торжественно открыл монументальную колонну в свою честь в центре столицы на площади Августеум[206] между собором Святой Софии и Большим дворцом. Вершину шпилеобразной колонны венчала бронзовая конная статуя самого императора. В левой руке он сжимал увенчанный крестом шар, символизирующий весь мир, а поднятую правую руку обращал в приветственном жесте на восток, в сторону Персии. «Вытянув пальцы, он как бы приказывает находящимся там варварам сидеть спокойно дома», – писал Прокопий[207]. Головной убор императора, богато украшенный перьями, недвусмысленно отсылал к герою древности Ахиллу. Но вопреки всей напыщенности подобной наглядной пропаганды персидская проблема в конце концов оказалась Юстиниану так же не по силам, как и внутрицерковные распри. Казалось, Византия и Персия обречены бесконечно воевать друг с другом – по крайней мере до тех пор, пока в регионе не возникнет другая великая держава. Как мы увидим в следующей главе, именно это в конце концов и произошло. Однако к тому времени Юстиниан уже умер.

Неудивительно, что все это в конце концов подкосило Юстиниана. Он разделил несчастную участь многих великих правителей, которым пришлось еще при жизни увидеть, как их достижения обращаются в ничто. В 557–558 гг. череда землетрясений и подземных толчков обрушила купол собора Святой Софии. Еще через год кутригуры – коалиция варварских славянских племен из-за Дуная – прорвали оборону империи и подступили к стенам Константинополя. Хотя их удалось отбросить, столицу охватил неподдельный ужас. Чтобы прогнать кутригурских всадников, Юстиниану пришлось вызвать из отставки стареющего Велизария. Это была лебединая песня старого полководца: через два года после спасения города Велизарий оказался замешан в заговоре против императора и подвергнут унизительному публичному суду. Хотя позднее Велизарию простили его предполагаемые преступления, весной 565 г. он умер с испорченной репутацией.

Император скончался вскоре после Велизария, 14 ноября 565 г. Успев назначить преемником своего племянника Юстина II, он спокойно возлежал в торжественном великолепии своего дворца. Погребальные носилки Юстиниана украшали сцены его славных деяний и побед: на них он попирал пятой Гелимера, а остальные варвары смотрели на него в страхе. Зенит славы императора пришелся на 530-е гг.: одержимый идеей восстановить славу Рима, он был готов ради этого обратить ход истории вспять. Но, как предупреждал Гелимер, земным правителям не стоило поддаваться мирской суете. После смерти Юстиниана многие его достижения оказались под угрозой исчезновения. Среди неизвестности и неопределенности 560-х гг. дни славы Юстиниана казались делом давно минувшим.

После Юстиниана

Превзойти Юстиниана было бы непросто в любую эпоху, и его непосредственные преемники изо всех сил старались не посрамить оставленного им великого наследия. Его племянник Юстин II правил тринадцать лет и смог укрепить расшатанные финансы империи, но приобрел репутацию тирана и скряги. Его донимали лангобарды в Италии, набеги племен из-за Дуная и постоянные столкновения на персидской границе. В конце концов – что, пожалуй, вполне понятно – Юстин повредился рассудком. Это произошло после катастрофического поражения на персидском фронте, где Хосров в 574 г. захватил ключевую византийскую пограничную крепость Дару. С этого времени до своей смерти в 578 г. Юстин оставался в нетвердом уме, а власть в Константинополе, к взаимному недовольству, разделили между собой его жена София и приемный сын Тиберий.

В конце концов Тиберий стал полноправным императором, хотя имел на этом поприще не больше успеха, чем Юстин. Его главный вклад в историю состоял, пожалуй, в том, что его родным языком был греческий, а латынь всю жизнь оставалась для него понятным, но тем не менее чужим языком. После него греческий стал языком дворца и всей империи, а Константинополь отбросил последние культурные связи со «старым» Римом и Западным Средиземноморьем. Кроме этого, Тиберий прославился разве что причудливыми обстоятельствами своей кончины: в августе 582 г. он умер (по крайней мере, так говорили), съев блюдо ядовитой шелковицы.

Преемником Тиберия стал его зять Маврикий, полководец таких же выдающихся достоинств, что и покойный Велизарий. Маврикий был автором важнейшего трактата о военной науке под названием «Стратегикон», который почти на тысячу лет стал настольной книгой для всех честолюбивых полководцев Запада. Маврикий умел планировать сражения и за двадцать лет правления имел немало возможностей применить этот навык на практике. В Персии Маврикий добился значительных успехов: он вмешался во внутренний спор о престолонаследии, сверг Хормизда IV и вместо него посадил на трон своего сына Хосрова II (Маврикий официально усыновил Хосрова и заключил с Персией новый «вечный» мир). В Италии дела шли не так хорошо: там непоколебимо стояли лангобарды, а владения Византии ограничивались лишь Равеннским экзархатом[208]. Маврикий часто ссорился с папой Григорием I Великим, которого возмущали притязания патриарха Константинопольского на роль вселенского лидера всей церкви. На Балканах Маврикию постоянно приходилось сдерживать аваров. В 602 г. ему как будто удалось окончательно отбросить их за Дунай. Однако и это оказалось не так хорошо, как казалось поначалу. Маврикий потребовал, чтобы его войска перезимовали на северном берегу Дуная, что в сочетании с его давней привычкой задерживать жалованье вызвало в армии мятеж. Во главе мятежа встал командир по имени Фока. В ноябре восставшие солдаты двинулись на Константинополь, народ взбунтовался, а Маврикий бежал. Позднее его поймали и убили вместе с сыновьями, а изуродованный труп выставили на всеобщее обозрение. Этот пугающий новый способ демонстрации насилия в имперской политике вскоре стал своеобразной изюминкой Византии: в дальнейшем открытые убийства пресекли не одну ветвь наследственной монархии. Через восемь лет довольно некомпетентного правления Фока, в свою очередь, был свергнут и убит в 610 г.

Убийца Фоки Ираклий был в некотором смысле настоящим наследником Юстиниана (и не только из-за того, что заключил несколько скандальный брак: его второй женой стала его племянница Мартина, хотя законы запрещали подобное кровосмешение). Он правил более тридцати лет и довел до конца многие непростые начинания столетней давности. При нем византийские устремления в Италии незаметно сместились от надежд на завоевание к сохранению имеющегося. Положение на балканском фронте упрочилось. Византийцы уверенно держали в руках Северную Африку, но небольшое византийское присутствие в Вестготской Испании окончательно сошло на нет, положив конец римским интересам в старой Испании. Персидский вопрос удалось блестяще решить в пользу империи, хотя это усилие оказалось для обеих сторон почти фатальным. Иными словами, после Ираклия окончательно завершилось территориальное преобразование Восточной Римской империи в Византию. Отныне это было грекоязычное государство, прежде всего заинтересованное в господстве в Восточном Средиземноморье, центральная власть которого сосредоточилась в Константинополе, а наиболее важные геополитические соперники располагались на юге и востоке. В общих чертах такое положение дел сохранялось восемь с половиной столетий.

Но в этой истории таился еще один неожиданный поворот. Главным конфликтом в правление Ираклия была война с Персией. Вскоре после того, как он узурпировал трон, Византия оказалась на грани уничтожения. В 610-х гг. Хосров II, благополучно забыв, что занимает престол именно благодаря Византии, двинул против нее армии, которым удалось прорваться на римскую территорию. Они овладели Месопотамией, Сирией, Палестиной, Египтом и большей частью Малой Азии. Когда в 614 г. пал Иерусалим, персы захватили самую драгоценную реликвию христианства – фрагмент Креста Господня, на котором умер Иисус. Что еще хуже, посеянный ими на востоке хаос позволил аварам и другим кочевым племенам проникнуть на Балканы. В следующем году персы уже совершали военные маневры в Босфоре, а Ираклий в отчаянии намеревался перенести столицу своей империи в Карфаген и оставить Константинополь на произвол судьбы. Никогда еще Римская империя не была так близко к окончательному краху. Если бы Ираклию не удалось в порыве отчаяния купить весьма дорого обошедшийся мир, 615 г. вполне мог стать последним в этой истории.

Но он им не стал. Ираклий спас свой город и следующие семь лет восстанавливал армию, готовясь нанести Хосрову ответный удар. В 620-х гг. он его нанес, с весьма впечатляющими результатами. Его войско шло под хоругвями с изображением Христа – политика завоевательной войны с нескрываемым религиозным аспектом откликнется громким эхом несколько столетий спустя во время Крестовых походов. И точно так же, как во время Крестовых походов, Христос даровал своим последователям ошеломляющий успех.

За четыре военных сезона византийские солдаты уничтожили своих персидских противников в Армении и Месопотамии. После оглушительной победы в битве при Ниневии в 628 г. Ираклий едва не захватил Ктесифон. Он вернул Крест Господень и с триумфом отправил его обратно в Иерусалим. В том же году Хосров II был свергнут в результате дворцового переворота и убит. Его сын Кавад II, возглавивший заговор, сразу же потребовал мира и вернул все территории, захваченные его отцом. На этом между Восточной Римской и Персидской империей наконец установилось подобие Вечного мира. Шесть столетий то затухавшей, то снова вспыхивавшей войны закончились со смертью Хосрова II. Ираклий принял новый титул: отныне он был не август, а василевс (βασιλεύς) – это греческое именование подразумевало такую же степень величия, как у персидского царя царей. Все византийские императоры после него придерживались этой традиции.

Однако громкая и безоговорочная победа над персами не означала, что Византийская империя вернула себе безраздельное господство в регионе, ибо, несмотря на все свои достижения, Ираклий в конце концов обнаружил, что он так же, как и Юстиниан, беззащитен перед постоянно вращающимся колесом Фортуны. Суета, предупреждал Гелимер. Всё – суета. Стоило отпраздновать победу над Персией, как на горизонте подняла голову новая сила.

На Византию надвигались арабы.

4

Арабы

Людям не под силу было бы описать, в какую груду развалин превратилась Испания.

«Мосарабская хроника»

В разгар лета где-то между 634 и 636 гг.[209] Меч Бога (Сайфуллах) оказался у восточных ворот Дамаска[210]. Человека, носившего это прозвище, звали Халид ибн аль-Валид. Он был опытным полководцем, ветераном многих сражений и жил ради того, чтобы вести войны в пустыне и захватывать добычу. Он занимал один из главных постов в воинстве, недавно покинувшем Аравийский полуостров и вооруженном лишь острыми клинками и силой новой веры. Халид был мусульманином – членом племени курайшитов и одним из первых последователей ислама. Прозвище Меч Бога ему дал сам пророк Мухаммед, которому было ниспослано свыше слово Аллаха.

Но Мухаммед умер 8 июня 632 г., и своим высоким положением Халид был обязан другому человеку – пожилому и худощавому бывшему торговцу с впалыми щеками и тонкой крашеной бородой, который носил имя Абу Бакр, а также титулы халифа (земного преемника Мухаммеда) и эмира (повелителя правоверных)[211]. Халиф вручил Халиду высокое военное звание в награду за десять лет верной службы. В первые годы духовного и политического существования ислама в Западной Аравии Халид выступал против Мухаммеда – и даже нанес Пророку сокрушительное поражение в бою, но в 620-х гг. он обратился к вере и с тех пор преданно служил ей. В Аравии он сражался с враждебными племенами и другими претендентами на титул халифа. В Ираке Халид победил войско персов. Чтобы достигнуть Дамаска, он шесть дней вел своих людей через опаленную зноем сирийскую пустыню. А чтобы запасти достаточно воды для этого тяжелейшего перехода, они взяли 20 тучных старых верблюдиц, сполна напоили их и завязали им пасти, чтобы не дать жевать жвачку, и затем каждый день убивали часть из них и добывали воду из их желудков[212]. И вот Халид стоял под стенами Дамаска, готовый нанести удар своему самому опасному тогда врагу.

Дамаск был одним из главных городов византийской Сирии: прославленная твердыня империи на краю пустыни, древняя, как библейские сказания, с прекрасными каналами и улицами (самая широкая из них называлась Прямая) и множеством церквей, в одной из которых хранилась ценнейшая христианская реликвия – голова Иоанна Крестителя. Прямоугольник прочных каменных стен, строившихся в Дамаске при нескольких римских императорах во II–III вв., тянулся примерно на 1500 м в длину и вдвое меньше в ширину. Семь ворот в крепостных стенах строго охранялись, а в крепости на северо-восточном углу стоял греко-армянский гарнизон, защищавший город именем императора Ираклия. Помимо всего этого, в городе укрывались остатки византийской армии, недавно разгромленной арабами в долине реки Иордан и бежавшие в Дамаск для перегруппировки. Чтобы захватить Дамаск, Халиду требовалась не только сила, но и ум.

Изначально перспектива выглядела не слишком многообещающе. Арабы выставили для сражения самых опытных солдат и лучших военачальников, в числе которых был Амр ибн аль-Ас, такой же закаленный в боях, как Халид. Амр занял позицию к западу от Дамаска, недалеко от ворот Святого Фомы. На дороге к северу от города арабы поставили заставу в маленькой деревушке под названием Барза. Однако у арабских полководцев не было ни мощных осадных машин, ни передового вооружения – чтобы достать лестницы, им пришлось ограбить близлежащие монастыри. При таком положении дел вынудить горожан сдаться можно было, лишь запугав их или заставив голодать. Обычно для этого город брали в осаду: перекрывали все ворота и не впускали и не выпускали никого, кроме послов. При этом очень важно было проникнуть в сознание осажденных, убедив их, что у них будет больше шансов спасти свою жизнь, если они впустят нападающих, вместо того чтобы сопротивляться им.

О том, как долго Халид, Амр и их товарищи простояли под стенами Дамаска, можно только догадываться: в разных источниках срок колеблется от четырех месяцев до года с лишним. В любом случае этого времени оказалось достаточно, чтобы горожане поняли: ждать помощи от императора Ираклия бессмысленно. Ираклий, до этого потерпевший от арабов ряд поражений и вынужденный уступить им великолепный южносирийский город Босру, явно не желал тратить силы на нового врага, который сумел ненадолго возвыситься, но вскоре наверняка должен был исчерпать ресурсы и растерять единство и целеустремленность. Арабы не были персами. В конце концов, вряд ли они собирались захватить мир.

Вот только… они действительно собирались.

Как многое в истории арабских завоеваний VII–VIII вв., современные и близкие к современным отчеты об осаде Дамаска запутаны и с трудом согласуются между собой. Однако мы можем с некоторой уверенностью утверждать, что долгая осада помогла Халиду ибн аль-Валиду и арабской армии полностью сломить волю жителей Дамаска к сопротивлению. Согласно одному источнику, созданная Халидом шпионская сеть донесла, что византийский правитель города собирается устроить большой пир, чтобы отпраздновать рождение сына. В разгар празднования люди Халида забросили веревки с крючьями на зубчатые стены у восточных ворот и взобрались по ним, выкрикивая: «Аллаху Акбар!» («Бог велик!»)[213], перебили немногочисленную стражу и ворвались в город. По другой версии, измученные осадой горожане, не дожидаясь вторжения, сами начали переговоры с Амром у ворот и согласились сдаться. Возможно, в какой-то мере правдивы обе истории[214]. Так или иначе, в 635 г. (или 636) город официально передали мусульманам. Финансовые условия сдачи выработали на мирной конференции, проходившей на крытом рынке в центре города. «Дамаск покорился, и его жители заплатили джизью», – записал в начале X в. летописец ат-Табари, автор монументальной истории ислама[215]. Джизьей назывался подушный налог, который собирали с иудеев, христиан и других приверженцев монотеистических религий: выплачивая его, они получали право спокойно жить и совершать свои обряды. Победа подняла боевой дух арабов на небывалую высоту. И нанесла крайне болезненный удар по византийской гордости. Это было только начало.

Когда Ираклий понял, что больше не может закрывать глаза на арабскую угрозу и надеяться, что она исчезнет сама собой, то послал в Сирию 150-тысячную армию[216] (так гласит поздний источник, хотя более вероятной представляется цифра около 20 000). Армия состояла из греков, армян и арабов-христиан, в большинстве неспособных или не желавших общаться друг с другом в силу языкового барьера и несходства религиозных и политических взглядов. Арабы бросили в этот регион примерно столько же людей. Две большие армии столкнулись в долине реки Ярмук, в том месте, где сегодня пролегает неспокойная граница между Сирией, Иорданией и Голанскими высотами. Долгая битва началась, вероятно, в августе 636 г. и продолжалась несколько недель. В один из ключевых моментов Халид (который снова командовал войском, хотя успел впасть в немилость у нового халифа – Омара) обратился к своим людям с воодушевляющей речью. Он сказал, что их ждет «битва во имя Бога», и просил «сражаться с чистым сердцем, ища Бога в своих трудах», и не роптать, если сегодня придется отдать жизнь во имя Аллаха[217].

Это обращение к исконно мусульманской пылкости вкупе с продуманными кавалерийскими маневрами Халида, а также постоянными раздорами внутри византийской армии, вспышкой чумы и мощной песчаной бурей обеспечили арабам убедительную победу. Один франкский летописец, находившийся примерно в 4000 км от места событий и отделенный от них парой десятилетий, но хорошо осведомленный о делах на Востоке, сетовал в письме, что в битве при Ярмуке «войско Ираклия сокрушил меч Господень»[218]. Бог выбрал сторону – и, по-видимому, в этот раз он благоволил армиям ислама.

Осада Дамаска и битва при Ярмуке положили начало поразительно быстрому арабскому завоеванию византийских Сирии, Палестины и Египта. В 638 г. сдался Иерусалим. Патриарх Софроний мирно передал арабам управление городом, но позже оплакивал его участь в проповедях: явление «мстительных богоненавистных сарацин», по его мнению, доказывало, как сильно Бог разгневан грехами христиан[219]. Но, судя по всему, стаду Христову уже поздно было пытаться умилостивить своего Бога. В 641 г. после череды осад мусульманские армии взяли стратегически важный портовый город Кесарию. Из 7000 защитников города лишь немногим удалось спастись на кораблях в Константинополь; оставшиеся были казнены после падения города[220]. В том же году умер Ираклий. Примерно во время судьбоносной битвы при Ярмуке он произнес слова, оказавшиеся пророческими: «Покойся с миром, Сирия»[221].

Завоевание арабами Сирии в 632–642 гг. было одним из самых поразительных достижений своего времени. Прежде всего, оно окончательно и бесповоротно отрезало от Византийской империи восточное крыло, до этого почти семьсот лет принадлежавшее Риму. Граница Византии теперь отодвинулась к хребту Нур на восточной окраине Малой Азии и редко заходила дальше него до окончания Средних веков. Но, что гораздо важнее, завоевание Сирии стало одним из первых крупных триумфов новой державы – Арабского халифата, которому предстояло в скором времени завладеть немыслимыми территориями (площадью более 12 миллионов кв. км) и распространиться до границ Китая и Атлантического побережья Европы. За сто с лишним лет от смерти Мухаммеда до падения халифата Омейядов в 750 г. арабские армии появлялись везде, от Центральной Азии до Ближнего Востока и Северной Африки. Они бурей пронеслись по занятому вестготами Пиренейскому полуострову и были замечены даже на юге Франции. Повсюду они настойчиво насаждали мусульманские правительства и новые правила жизни, торговли, образования, мышления, строительства и богослужения. Столицей созданного ими обширного халифата стал Дамаск, увенчанный Великой мечетью – одним из мировых шедевров средневековой архитектуры. В Иерусалиме на месте старинного Второго храма иудеев они построили Купол Скалы, до сих пор ярко сверкающий на фоне остальных городских достопримечательностей. Из городков, где стояли арабские военные гарнизоны, выросли крупные новые города, такие как Каир (Египет), Кайруан (Тунис) и Багдад (Ирак). Другие поселения – Мерв в Туркменистане, Самарканд в Узбекистане, Лиссабон в Португалии и Кордова в Испании – переживали расцвет и превратились в крупные торговые города.

Халифат, возникший в результате арабских завоеваний, был не просто новым политическим объединением. Прежде всего, это была империя веры, далеко обогнавшая в этом отношении Римскую империю (даже если взять Римскую империю времен обращения Константина в христианство, реформ Юстиниана или насильственного крещения византийских иудеев в правление Ираклия). Старый язык (арабский) и новая вера (ислам) составляли важнейший аспект самосознания завоевателей и со временем стали играть огромную роль в жизни побежденных.

Возникновение в VII–VIII вв. глобального мира ислама оставило глубокий отпечаток в истории Средних веков, а последствия этого события мир ощущает на себе даже сегодня. За исключением Испании и Португалии (и позднее Сицилии) почти все крупные территории, захваченные раннесредневековыми мусульманскими армиями, сохраняли и до сих пор продолжают сохранять исламскую идентичность и культуру. Дух изобретательности и научного поиска, процветавший в ряде крупных космополитичных мусульманских городов, сыграл ключевую роль в наступлении эпохи Возрождения.

Религиозные расколы, возникшие в годы становления ислама, неотступно преследовали Ближний и Средний Восток в Средние века и влияют на внешнюю политику современного мира. Истоки разногласий между суннитами и шиитами лежат во времени первых халифов. Возникшие в VIII в. арабо-персидские противоречия продолжаются на современном Ближнем Востоке в виде геополитического соперничества между Саудовской Аравией и Ираном. Сложное наследие конфликтов и взаимного сосуществования мусульман, иудеев и христиан также отчасти связано с раннесредневековыми арабскими завоеваниями. Сражения, преломленные через призму веры, продолжают бушевать и сегодня, нередко в тех же самых местах, что и полторы тысячи лет назад: в Палестине, Иерусалиме, Сирии, Египте, Ираке, Иране и Ливии. Приведем всего один пример. Город Дамаск осаждали не только в 630-х гг. – в 1120-х гг. на него напали армии крестоносцев, в 1400 г. его осадили монголы-мусульмане и турки во главе с Тамерланом, в 1840-х и 1860-х гг. там бушевали религиозные погромы, в 1920-х его бомбили французы, и наконец, совсем недавно за него шли ожесточенные бои в ходе гражданской войны в Сирии. В районе Дамаска под названием Ярмук развернулась одна из самых печально известных битв современности.

Это невероятное наследие, но дело не только в нем. Арабские завоевания больше, чем любое другое явление, способствовали возвышению ислама как одной из главных мировых религий. В 2015 г. в мире насчитывалось 1,8 миллиарда мусульман, из них около 80–85 % составляли сунниты и 15–20 % шииты. На Ближнем Востоке ислам с большим отрывом занимает положение господствующей религии. Кроме того, он представляет собой крупнейшую по числу приверженцев религию в Северной и Восточной Африке, вторую в Великобритании и континентальной Европе и третью – в США. Таким образом, около четверти всего населения мира в том или ином виде придерживается той веры, которую исповедовали Халид ибн аль-Валид, Амр аль-Ас и их сподвижники, стоявшие под стенами Дамаска в 630-х гг.

Рождение веры

Город Мекка расположен в жаркой долине на западе Аравийского полуострова в области Хиджаз. Он находится примерно в 80 км от побережья и защищен от бескрайних песков внутренних районов Аравии горной цепью Сарават (Джибал-ас-Сират, или ас-Сирават)[222]. В зимние месяцы в Мекке царит умеренный климат, но затем приходит невыносимо жаркое долгое лето, когда дневная температура нередко поднимается выше 45 °C. В условиях раннего Средневековья знойный климат делал практически невозможным серьезное сельскохозяйственное развитие, но, несмотря на это, город процветал благодаря своему географическому положению и духовному значению. В VII в. экономика Мекки переживала подъем, поскольку город служил одним из перевалочных пунктов на главном торговом пути, по которому караваны верблюдов перевозили товары между оживленными портами Красного моря и шумными рынками, расположенными дальше к северу. Благовония, специи, рабы и шкуры животных – все это проходило через Мекку по пути в более крупные арабские города-оазисы, такие как Ясриб, и далее на богатые рынки Персии и Византии. Самые успешные жители Мекки в VII в. были не просто купцами: скорее это был класс торговцев и инвесторов – протокапиталистов, хорошо понимавших, как использовать те возможности, которые давало выгодное географическое положение и готовый доступ к финансам. Однако кроме них в городе был недовольный низший класс, отрезанный от деловых прибылей и инвестиций и постепенно осознающий глубину растущей пропасти между богатыми и бедными[223].

Впрочем, проходящие торговые караваны были не единственным преимуществом Мекки. Здесь находилось важное место паломничества – Кааба, кубический храм из черного вулканического камня, построенный, согласно преданию, ветхозаветным патриархом Авраамом[224]. Паломники приходили издалека, чтобы поклониться изображениям богов, стоящим вокруг Каабы, и увидеть лежащий в ее восточном углу издавна почитаемый Черный камень. Священный камень – некоторые считали его метеоритом, упавшим с неба на землю, – был старше, чем сама Кааба. Среди богов и богинь, которым поклонялись в Каабе, особое место занимал Аллах, но в начале VII в. там почитали также бога по имени Хубал и трех богинь, которых звали Манат, Аллат и аль-Узза[225]. Внутри Каабы находилось даже живописное изображение Девы Марии и Иисуса. Традиционно принято считать, что в окрестностях храма насчитывалось не менее 360 идолов.

Трудно понять, следует ли воспринимать это число буквально, но в любом случае раннесредневековая Аравия представляла собой бурлящий плавильный котел разнообразных культов и верований. В некоторых городах и областях (особенно в том, который мы сейчас называем Йеменом) процветали общины арабских иудеев и христиан. Во многих других местах нормой был политеизм. Кроме этого, были люди, которых мы могли бы назвать язычниками-монотеистами – верующие в единого Бога, но не того, о котором говорится в священных писаниях иудеев и христиан. Было множество пустынных пророков, мистиков, монахов и отшельников. Некоторые, следуя примеру раннехристианских отцов-пустынников, стремились приблизиться к Богу через аскетическую жизнь в песках под палящим солнцем[226]. Коротко говоря, арабская религия отличалась неоднородностью и многообразием и изобиловала мелкими местными культами, что в целом вполне естественно. Арабское общество было в основном племенным, и, несмотря на близость нескольких региональных сверхдержав – Византии и зороастрийской Персии, а также христианской Эфиопии, – ни одной из них не удавалось удерживать арабов в подчинении достаточно долго, чтобы за это время поощрением или насилием распространить среди них определенную «государственную» религию. Византийцы и персы смогли разве что опосредованно вовлечь две североарабские племенные группы, лахмидов и гассанидов, в свои приграничные войны. Это был клиентелизм, а не колониализм. В Аравии переменам суждено было прийти изнутри.

С середины V в. главенствующее положение в Мекке заняло племя курайшитов. Именно в этом племени примерно в 570 г. появился на свет Мухаммед. Он родился в состоятельной семье из клана Бану Хашим, но уже в детстве пережил несколько тяжелых потерь. Его отец Абдаллах умер вскоре после его рождения, а когда ему исполнилось восемь лет, умерла и его мать Амина. Далее его воспитывал дед, а позднее дядя Абу Талиб, предводитель Бану Хашим. В возрасте около двух лет Мухаммеда временно отдали на усыновление жившим в пустыне бедуинам[227].

Сводный брат Мухаммеда однажды увидел, как ангелы, одетые во все белое, вынули из его груди сердце, омыли снегом и вернули очищенным на прежнее место[228]. В юные годы мистики и монахи не раз предсказывали Мухаммеду, что его ждет великая судьба (по крайней мере, так рассказывали позднее, когда на него действительно снизошло величие).

Однако величие пришло к Мухаммеду относительно поздно. Всю жизнь он занимался торговлей, но примерно в возрасте 40 лет (ок. 609–610) начал видеть пророческие сны и видения, и ему стали являться обитатели небес. Все изменилось после того, как в пещере на горе Хира на окраине Мекки, куда Мухаммед любил время от времени удаляться для размышлений, ему явился ангел Гавриил, который прямо обратился к нему и велел читать во имя Господа. Мухаммед вскоре понял, что он избран быть пророком и посланником Аллаха – последним в длинной череде пророков, протянувшейся от Иисуса, Соломона, Давида, Авраама, Ноя и Моисея до первого человека, Адама. Это была ошеломляющая новость, но он смог преодолеть изначальный ужас и замешательство. В следующий раз ангел явился к нему только через три года. Однако после этого Мухаммед начал регулярно слышать откровения Господа, иногда в виде слов, а иногда в виде божественного звучания, которое требовалось расшифровать. Ангел показал ему, как правильно совершать ритуальные омовения и как молиться Аллаху. Эти обряды легли в основу новой религии – ислама. Откровения Мухаммеда в том виде, в котором он произносил их на арабском языке, позднее собрали в священную книгу Коран. Отдельные изречения Пророка, а также записанные со слов сподвижников воспоминания о его мнениях и поступках (хадисы) вошли в сборник священных преданий – Сунну, на основе которого сформировался исламский правовой кодекс и нравственные представления общества.

Разумеется, новая религия не имела смысла без последователей. Мухаммед был далеко не единственным пророком в раннесредневековой Аравии, и монотеистическая, опирающаяся на ритуалы вера, которой он отныне посвятил свою жизнь, стояла в одном ряду с сотнями других культов и верований, исповедуемых разными племенами. По этой причине его главной целью было убедить людей следовать за ним и правильно поклоняться Аллаху. Проницательный и умный, обладающий репутацией благонадежного, рассудительного и сдержанного человека, Мухаммед без труда склонил на свою сторону родных и друзей. Среди первых последователей были его жена Хадиджа, племянник Али, близкий друг Абу Бакр и его приемный сын Зейд. Других арабов, в том числе курайшитов, пришлось уговаривать несколько дольше. Учение Мухаммеда, призывавшее отвергнуть всех остальных богов и идолов в пользу одного Аллаха, вряд ли выглядело многообещающим коммерческим предложением в городе, экономика которого в значительной степени зависела от прибывающих издалека и поклоняющихся самым разным богам паломников. За несколько лет до этого Мухаммед потратил немало сил и средств, чтобы перенести священный Черный камень на новое место внутри обновленной, превосходно отреставрированной Каабы. Теперь он проповедовал новое учение, угрожавшее разрушить все, что она собой символизировала.

Выступать с публичными проповедями Мухаммед начал в 613 г. Это вызвало неоднозначную реакцию. Его призывы к милосердию, молитве и монотеизму нашли много заинтересованных слушателей и готовых новообращенных среди простых жителей Мекки, в частности (но не исключительно) среди неимущих и бедняков, а также среди арабов, рассеянных по всему Хиджазу. Однако в более могущественных и влиятельных городских кругах Пророка считали назойливой помехой и даже угрозой общественному порядку. Как показал за шестьсот лет до этого пример другого великого пророка и проповедника, Иисуса из Назарета, любой харизматичный и благочестивый человек, решивший положить в основу своего религиозного учения тему бедности и социального неравенства, очень быстро наживает себе богатых и могущественных врагов. Вскоре Мухаммед оказался изгоем в собственном племени. Первый кризис случился в 619 г. Это был год Скорби, когда умерли Хадиджа и Абу Талиб. Двойная утрата существенно ослабила позиции Мухаммеда в клане Бану Хашим и в племени курайшитов в целом. Еще через три года под угрозой оказалась сама его жизнь. Сначала Мухаммеда и мусульман травили и притесняли, затем начали активно преследовать. Одни погибли за веру, другие бежали из Хиджаза и переплыли Красное море в поисках убежища в Эфиопии.

В 622 г. (дата начала истории ислама и мусульманского летосчисления) Мухаммед тоже покинул Мекку. Племенные старейшины Ясриба пригласили в свой город всю общину мусульман, пообещав с почетом разместить их, а в обмен попросили Мухаммеда уладить давнюю вражду между языческими племенами и многочисленным иудейским населением города. В июне Мухаммед и его последователи покинули Мекку – как раз вовремя, потому что вокруг них уже затягивалась петля смертельного заговора. Проведя в дороге восемь дней и преодолев за это время около 320 км (этот путь называется хиджра), они пришли в Ясриб, позднее переименованный в Медину[229]. Там Мухаммед разработал так называемую Мединскую конституцию: соглашение, объединившее враждующие группировки в связанное единой верой сообщество – умму. Вера ставилась выше крови, выше племенной верности, выше всего остального. Вскоре Мухаммед встал во главе города и приступил к созданию духовного и политического объединения, во многих отношениях намного превосходившего обычный союз племен. Даже на заре своего существования это уже было первое исламское государство. В его рамках политическое единство, монотеизм и приверженность общей вере означали одно и то же. Ислам проникал повсюду и полностью подчинял себе все сферы жизни. В абсолютизме, обретшем вполне ясные очертания уже в начале Средних веков, лежала главная привлекательность ислама, его сила и вместе с тем неотъемлемо свойственная ему враждебность по отношению ко всем, кто еще не подчинился его учению.

Поначалу, когда мусульмане только прибыли в Медину, во время молитвы они поворачивались лицом в сторону Иерусалима, но вскоре, прислушавшись к словам Мухаммеда, его последователи начали поворачиваться в сторону Мекки. Кроме того, их крайне привлекала проходившая через Мекку торговля – они жили грабежом караванов, хотя это был весьма ненадежный способ существования. В марте 624 г. крупный набег на караван превратился в полномасштабное сражение – битву при Бадре, в которой мусульмане одержали блестящую победу вопреки значительному численному превосходству противника. Затем последовали новые сражения. Не все они оканчивались для мусульман благоприятно: в битве при Ухуде в 625 г. они потерпели поражение от мекканцев, а в так называемой Битве у рва в 627 г. едва не потеряли Медину. По прошествии десяти лет Мухаммед имел достаточно вооруженных сторонников и политического авторитета, чтобы задуматься о возвращении в Мекку, где мог отомстить за оскорбления, нанесенные ему в начале служения. В 630 г., ведя за собой 10 000 человек, он двинулся на свой родной город, ворвался в него, разбил стоявших в Каабе идолов и захватил власть. Курайшиты и остальные мекканцы, до этого достаточно долго сопротивлявшиеся Мухаммеду, обратились в ислам. Продолжавшие упорствовать немногочисленные неверующие были казнены. Вскоре Мухаммед начал обращать в веру племена по всему Хиджазу и за его пределами. Энергичность и продуманная тактика его военных кампаний, чистота и ясность его религиозного учения, а также тот неоспоримый факт, что мусульмане теперь контролировали торговые пути и основные рынки во всей Западной Аравии, стали главными слагаемыми успеха. Пророк умер в 632 г., но до этого он совершил, казалось бы, невозможное, духовно и политически объединив арабов в умму. Этому союзу суждено было просуществовать дольше, чем кто-либо мог предположить.

Праведные халифы

Рассказывая друг другу истории о своем происхождении, говорившие на арабском языке жители пустыни возводили родословную к Аврааму. Они называли себя агарянами, то есть потомками союза Авраама с Агарью, рабыней его жены Сары. Агарь родила Аврааму сына по имени Измаил. Открытая враждебность Сары довольно долго портила жизнь Измаилу. Однако это не помешало ему стать (как гласят легенды) родоначальником арабского народа, совершенно не похожего на потомков второго сына Авраама, Исаака, которого почитали как патриарха двенадцати колен Израилевых. В каком-то смысле эта древняя история много значила для современности. В Ветхом Завете жизнь Измаила описана в весьма ярких выражениях: «Он будет между людьми, как дикий осел; руки его на всех, и руки всех на него…»[230] То же самое вполне можно было сказать в VII в. о его потомках, аравийских мусульманах, которые объединились под знаменем ислама, чтобы отправиться покорять соседей[231].

В 632 г. Мухаммед умер и был похоронен в Медине. Его смерть обернулась серьезным испытанием для созданной им общины-уммы. Старый друг Пророка Абу Бакр провозгласил себя его преемником, но многие арабские племена заявили, что их верность принадлежит только Мухаммеду как посланнику Бога на земле и не распространяется на его заместителей. Появились другие пророки, воодушевленные примером Мухаммеда и утверждавшие, что их тоже связывают с Богом особые отношения (что, естественно, ставило в более привилегированное положение их племенные группы). Все это вылилось в короткое, но кровопролитное противостояние – войны с вероотступниками (ридда), когда Абу Бакру волей-неволей пришлось двинуть армии ислама против арабских отступников, чтобы насильно вернуть их к вере и единству.

Войны с вероотступниками продолжались около девяти месяцев, и за это время мусульманские командиры, в том числе Халид ибн аль-Валид и Амр ибн аль-Ас, показали свой истинный характер. Менее чем за год полководцы разгромили восставшие племена и вернули к покорности мятежные арабские города. Победа обеспечила дальнейшее единство уммы даже после смерти Пророка. Вместе с тем она привела в движение исламскую военную машину, мощную и полностью уверенную в своих силах, уже готовую захватывать земли угасающих империй на севере[232].

Маршрут завоевательных походов за пределами Аравии диктовала сама география региона. По мере расширения мусульмане естественным образом обратились к областям, лежащим на окраинах великой сирийской пустыни: Южной Сирии и Ираку. В 633 г. мусульманские армии выступили сразу в обоих направлениях. Сначала византийцы и персы оказали сопротивление. Однако обе великие империи были в материальном и многих других отношениях истощены долгими десятилетиями войны друг с другом. Византийским императорам настолько не хватало собственных сил, что они были вынуждены набирать почти все войско из тюрков – выходцев из новой державы степных кочевников, появившейся в районе Каспийского моря в VI в.[233]. Мусульмане, напротив, успели закалиться в боях, но еще не успели устать от них. Довольно скоро их армии прорвали оборону обеих империй. Дамаск оказался в руках мусульман в 635/636 г. В 648 г. было завоевано почти все побережье Леванта и внутренние районы пустыни. И это был не предел. Завоевав Южную Сирию, в 639 г. Амр ибн аль-Ас повел многочисленную армию через Синайский полуостров в Египет, к дельте Нила. Через три года все крупные города Египта, в том числе прибрежная столица Александрия, оказались в руках мусульман. В 641 г. Амр основал новый гарнизонный город под названием Аль-Фустат (примерный перевод – «Палаточный городок») и построил там первую мечеть в Египте. Аль-Фустат стал мусульманской столицей завоеванной новой провинции; сегодня это один из пригородов Каира. Египет, житница Средиземноморья, больше не кормил Византийскую империю. Теперь его богатства текли к халифам в Медину.

Одновременно и примерно такими же темпами разворачивалось вторжение в Ирак. В 636 г. (или, возможно, позже – хронология недостаточно ясна) мусульманская армия разгромила крупное персидское войско (усиленное к тому же боевыми слонами) в трехдневной битве при Аль-Кадисии. В начале следующего года арабы двинулись на великую персидскую столицу Ктесифон. На подступах к городу их сумел ненадолго задержать персидский отряд, у которого было собственное животное-талисман, дрессированный лев по кличке аль-Мукаррат. Увы, клыки и когти зверя оказались бессильны против мусульманского воина по имени Хашим ибн Утба, который сразил его мечом. После этого клинок получил славное имя «Сильный»[234].

Лев пал, и вслед за ним пал город. После непродолжительного обстрела из катапульт, решительного боя с защитниками города и дерзкого десантного рейда через реку Тигр весной 637 г. мусульмане взяли два центра Ктесифона. В большом Белом дворце сасанидских шахиншахов они обнаружили невообразимые сокровища: огромные корзины золота и серебра, драгоценности, короны и царские облачения и даже доспехи, когда-то принадлежавшие византийскому императору Ираклию, захваченные во время византийско-персидской войны в начале века. Добыча снова стала добычей. Лучшие трофеи отправили халифу Омару в Медину, «чтобы их увидели мусульмане и услышали о них кочевые племена»[235]. Великолепный дворец Таки-Касра в Ктесифоне превратили в мечеть. Арабская военная машина устремилась дальше. Вскоре после падения Ктесифона в битве при Джалуле победитель льва Хашим ибн Утба еще раз обратил в бегство персидскую армию.

Династия Сасанидов оказалась на грани краха, а окончательный роковой удар настиг ее в 642 г. Новый шахиншах Йездигерд III по крупицам восстановил армию после ужасных потерь 630-х гг., но ее ожидала та же участь, что и старую: в битве при Нехавенде десятки тысяч персов пали от мечей мусульман, и государство Йездигерда перестало фактически существовать. О победе при Нехавенде халифу Омару сообщили в письме, которое начиналось словами: «Возрадуйся, о повелитель правоверных, победе, которой Бог вознаградил ислам и его приверженцев и посрамил неверных»[236]. Прочитав письмо и узнав, как много мусульман погибло за веру, Омар не смог сдержать слез.

Омар стал вторым из праведных халифов (рашидин)[237] в 634 г. после смерти Абу Бакра. Ему было около 53 лет, и он славился как человек большой физической силы, образованный и неуступчивый. Хотя он не вел мусульманские армии в битву лично, он был исключительно одаренным стратегом, способным руководить войсками, находящимися за сотни миль от Медины, и доверял своим полководцам, считая, что они вполне способны наиболее эффективным образом достигнуть важных для расширяющегося исламского государства целей. Став халифом, он бдительно следил за своим публичным имиджем: на встречу с патриархом Софронием, который должен был официально передать ему ключи от Иерусалима, он явился в запыленной дорожной одежде – скромный вид подчеркнуто контрастировал с пышным одеянием христианского священника.

Однако Омар добился успеха не только благодаря своим военным талантам и харизме. Он был руководителем и духовным лидером объединения, созданного для завоеваний и подпитываемого завоеваниями, идеально соответствующего требованиям своего времени. Когда мусульмане расширяли и укрепляли свое господство в Аравии при Мухаммеде и Абу Бакре, обращение в ислам было непременной составляющей завоевания. Однако, выйдя за пределы арабоязычного мира, мусульмане не стали бездумно воспроизводить ту же модель. Проносясь по населенным кочевниками областям пустыни или выстраивая всадников и осадные катапульты под стенами великих городов Византии и Персии, они всякий раз ясно давали понять, что пришли не как армия веры, одержимая желанием обратить или уничтожить всех мужчин, женщин и детей на своем пути. Они требовали лишь одного: чтобы их противники как можно быстрее сдались и признали власть мусульманской правящей элиты. Христиан, иудеев и других монотеистов не заставляли переходить в ислам, а в некоторых случаях даже активно отговаривали от этого (из тех соображений, что, оставаясь неверными, они должны будут платить больше налогов, чем правоверные). Их освобождали от воинской повинности и обязывали только платить подушную подать джизью и управлять жизнью своих общин упорядоченным и цивилизованным образом. Мусульманские солдаты, из которых состояли завоевательные армии, обычно держались особняком от населения, стояли гарнизонами в отдельных военных городках и получали жалованье – ата, сформированное за счет налогов. Однако им не передавали в награду участки земли или конфискованные поместья: в краткосрочной перспективе эта политика помогала снизить напряжение в обществе, а в долгосрочной гарантировала, что мусульманские армии не сольются через пару поколений с местным населением, как это произошло в Римской империи.

Причины терпимости к подчинившимся без сопротивления народам не отличались большой оригинальностью: по сути, такую же политику проводили в свое время полководцы Римской республики и ранней империи[238]. Терпимость по отношению к местным религиозным практикам имела вполне прагматичные основания и как минимум в краткосрочной перспективе позволяла проводить военную экспансию, не провоцируя затяжных восстаний. Впрочем, не исключено, что в VII в. привлекательность веротерпимости заключалась не только в этом. Возможно, на фоне раздоров, отравлявших жизнь христиан в Византии, приход новой власти, мало интересующейся запутанными дебатами о духовной и человеческой природе Христа и облагающей неверных налогами вместо того, чтобы преследовать их, воспринимался как благословенная передышка.

Но конечно, это вовсе не значит, что арабские завоевания проходили в атмосфере мира и дружелюбия. Города и племена, активно сопротивлявшиеся мусульманским армиям, автоматически лишались права на приглашение в организованный круг единоверцев. Во время войн в Аравии сотням мужчин из иудейского племени Бану Курайза с одобрения Мухаммеда отрубили головы, а всех женщин и детей племени обратили в рабство[239]. Мусульмане и солдаты обеих империй много раз сталкивались в жестоких кровопролитных битвах – источники полнятся упоминаниями о тысячах, десятках тысяч и даже (хотя в это трудно поверить) сотнях тысяч погибших. Ат-Табари пишет, что после одной битвы в Персии «юные [мусульманские] воины отправились осматривать мертвых… и подносили воды мусульманам, в которых еще оставалось дыхание жизни, и убивали многобожников, в которых еще оставалось дыхание жизни… [Тем временем другие] бросились в погоню за бежавшими персами… и убивали их в каждой деревне, и в каждой чаще, и на берегах каждой реки, и возвратились вовремя к полуденной молитве»[240]. Это был путь войны и в каком-то смысле путь ислама. У нас есть много примеров, подтверждающих, что Мухаммед проповедовал о мире и терпимости, но вместе с тем в хадисах, собранных в правление Омара, встречаются обескураживающе недвусмысленные призывы к войне и насилию. Один из текстов следующим образом передает слова Мухаммеда: «Аллах ручается, что Он допустит моджахеда [святого воина], борца за Свое Дело, в Рай, если он будет убит. Если же нет, Он благополучно вернет его домой с почестями и военной добычей»[241]. Концепция джихада (буквально «борьба») требовала, чтобы все мусульмане неустанно трудились на благо ислама. В Средние века это очень часто означало взять в руки оружие и убивать других людей в ожидании награды в загробной жизни.

Фитны

Насилие и хаос, составлявшие оборотную сторону арабских завоеваний, в полной мере раскрылись в 644 г. после смерти второго халифа Омара, которого убил обращенный в рабство персидский воин по имени Пируз Нахаванди (или Абу Лулуа). Во время утренней молитвы в мечети Пророка (Аль-Масджид ан-Набави) в Медине Пируз выхватил обоюдоострый кинжал и смертельно ранил семь человек, в том числе самого халифа, ударив того в живот не меньше полудюжины раз. В хадисах говорится, что, когда лезвие вошло в тело Омара, он простонал: «Собака убила и съела меня»[242]. Через четыре дня он скончался от полученных ран.

В эти четыре дня Омар созвал на экстренный предсмертный совет шестерых самых уважаемых мусульман – сподвижников Пророка, членов той избранной и постепенно уменьшающейся группы людей, которые лично встречались с Мухаммедом и следовали за ним при его жизни. Омар поручил им выбрать из своего числа одного, который станет его преемником. Выбор пал на Османа, торговца из прославленного клана Омейя (Умайя) племени курайшитов[243]. Осман был среднего роста и крепкого сложения, с густыми волосами, с кривыми ногами, но красивым лицом, отмеченным небольшими шрамами от оспы[244]. Он одним из первых обратился в ислам и пользовался хорошей репутацией среди верующих. Ему было за шестьдесят, и он был очень богат, хотя не покрыл себя такой военной славой, как Омар. Он был серьезным и заслуживающим доверия кандидатом. Но, решив остановить выбор на Османе, совет отклонил притязания двоюродного брата Мухаммеда, Али, и это решение в конечном итоге имело огромные последствия для истории ислама и для всего мира.

За двенадцать лет правления Османа мусульманские армии продвигались все дальше на восток и особенно на запад. В конце 640-х гг. они сражались в Армении и в восточной части Малой Азии. На востоке они заходили все дальше на территорию распадавшейся Персидской империи. В 651 г. она почти целиком оказалась под контролем мусульман – граница проходила там же, где лежит граница современного Афганистана. Тем временем на западе сорокатысячная мусульманская армия вгрызалась в Северную Африку, отрывая куски от принадлежавшего Византии Африканского экзархата, и оказалась в нескольких днях пути от Карфагена.

Сражения происходили не только на суше, но и в открытом море. Одним из выдающихся военачальников, отличившихся во время войн с Византией и Персией, был Муавия ибн Абу Суфьян, высокий и лысый, осыпанный многими почестями полководец, сыгравший ключевую роль в завоевании Сирии, а затем двадцать лет правивший ею в качестве наместника. Имея в полном распоряжении длинную береговую линию Сирии, Муавия получил доступ к лучшим военным портам Восточного Средиземноморья, от Бейрута (современный Ливан) и Палестины до египетской Александрии. Муавия, как и Осман, происходил из рода Омейя. При поддержке халифа он активно развивал мусульманский флот, стремясь на равных соперничать с мощным византийским флотом. В конце 640-х и 650-х гг. мусульманские корабли завоевали Кипр и совершали набеги на Крит и Родос. Примерно в 654 г. они направились прямо к Константинополю. У берегов Ликии в Малой Азии они выиграли ожесточенное и крайне кровопролитное морское сражение, разгромив византийский флот под командованием императора Константа II – это столкновение вошло в историю как Битва мачт. Только череда разыгравшихся после победы бурь и понесенные в боях тяжелые потери помешали мусульманам сжать в кулаке бьющееся сердце Византийской империи.

Все это способствовало – по крайней мере, на первый взгляд – устойчивому росту. Однако стоило присмотреться чуть внимательнее, и становилось ясно, что под властью Османа далеко не все идет благополучно. Хотя халиф провел ряд важных внутриэкономических и идеологических реформ, в том числе распорядился составить «авторизованное» издание Корана, в молниеносно возникшем халифате со временем начались неизбежные брожения и борьба фракций. Летом 656 г. ситуация резко обострилась.

Противники власти Османа руководствовались в равной степени личными и политическими мотивами. Чем обширнее становилось исламское государство, тем громче в нем раздавались голоса недовольных (сосредоточенных главным образом в Египте и в Ираке), считавших, что в руки курайшитов стекается слишком много власти и наград. Это был достаточно щекотливый вопрос: сам пророк Мухаммед происходил из племени курайшитов, но именно это племя с самого начала наиболее ожесточенно противостояло ему. Из него вышли халифы и полководцы, такие как Халид ибн аль-Валид и наместник Сирии адмирал Муавия. В каком-то смысле курайшиты были своего рода мусульманской аристократией, но другие арабские племена, десятки лет воодушевленно участвовавшие в постоянных военных походах, чувствовали, справедливо или нет, что их затраты не окупаются, и возмущались высокомерием знатных курайшитов, которым при Османе позволялось распоряжаться всеми богатствами завоеванных земель по собственному усмотрению. Самые серьезные жалобы на этот счет высказывало племя Курра. Впрочем, они были не одиноки.

Неосведомленность или несостоятельность были тому виной, но в 650-х гг. Осман не сумел разглядеть признаки зреющего в империи крупного восстания. Когда около 655 г. он наконец начал принимать меры, удовлетворять жалобы и разрешать споры, было уже слишком поздно. Весной 656 г. протестующие начали стекаться из Египта в Медину и устраивать демонстрации возле дворца Османа. В июне большая толпа окружила его резиденцию и фактически взяла ее в осаду. Собравшиеся забрасывали стены камнями и требовали выдать им голову Османа[245].

17 июня они ее получили[246]. Небольшой группе повстанцев удалось проникнуть в резиденцию Османа и, избежав многочисленной охраны, напасть на халифа в его покоях. Завязалась драка, Осману наносили удары до тех пор, пока он не испустил дух. Кроме того, восставшие напали на одну из его жен – в потасовке ей отсекли два пальца, и вдобавок, прежде чем ей удалось бежать, кто-то ухватил ее за ягодицы[247]. После этого мятежники принялись грабить дом Османа и нападать на его слуг и других жен. Через несколько дней, когда тело Османа вынесли для погребения, в Медине еще продолжались беспорядки – толпа угрожала побить камнями участников похоронной процессии. В обществе возник глубокий, не поддающийся исцелению раскол.

Преемником Османа и новым халифом стал исключительно благочестивый и достойный человек – Али, двоюродный брат Мухаммеда, прославленный воин и близкий родственник Пророка, выросший вместе с Мухаммедом и женатый на его дочери Фатиме. Али пользовался всеобщим уважением и был безукоризненно чистым человеком. Помимо прочего, он был известен тем, что родился прямо внутри Каабы, и за свою жизнь заработал репутацию самого правоверного из всех правоверных. Он был живым образцом совершенства старинной добродетели, приверженцы которой – их называли шииты – преклонялись перед его способностью толковать учение, данное им Пророком, и неукоснительно его придерживаться.

Али обошли вниманием, когда халифом был выбран Осман. Теперь наконец его время настало, но, судя по всему, он уже не мог вернуть исламскому миру чистоту первых золотых десятилетий, 630-х и 640-х гг. Али ни имел никакого отношения к смерти Османа, однако вскоре стало ясно, что его личность и действия больше поляризуют общество, чем успокаивают. Единство уммы было забыто, вспыхнула гражданская война – первая фитна. В короткие четыре с половиной года своего существования халифат Али оказался втянут в непрекращающуюся борьбу с недовольными сторонниками Османа. Среди их предводителей были такие почтенные мусульмане, как вдова Мухаммеда Аиша, которая однажды лично повела войско в бой, восседая на верблюде[248], и умудренный жизнью наместник Сирии Муавия. Многие сражения этой войны разворачивались в Ираке – Али был вынужден перенести штаб-квартиру из Медины в Куфу, гарнизонный город на берегу Евфрата (на территории современного Ирака). В Великой мечети этого города в последние дни января 661 г. Али был убит – член радикальной фундаменталистской секты хариджитов, считавших его недостойным правления, ворвался внутрь и пронзил его мечом с отравленным острием.

Позже распространились слухи, будто Али предсказал собственную смерть или что такое пророчество произнес его близкий товарищ. Однако трудно представить, чтобы он или кто-нибудь другой смог предсказать, как отразится его убийство на мировой истории в ближайшую тысячу с лишним лет. В месяцы хаоса, последовавшего за убийством Али, Муавия сражался с его войсками до тех пор, пока противостояние не зашло в тупик. Запугав старшего сына Али, Хасана (внука пророка Мухаммеда), он вынудил его принять крупную сумму золота и взамен отказаться от притязаний на титул халифа. Отстранив таким образом Хасана от власти, летом 661 г. Муавия потребовал от главных региональных предводителей исламского мира поклясться ему в верности и принял их клятвы в святых местах Иерусалима. Он стал халифом – первым правителем из династии, которая войдет в историю под именем Омейядов (в честь рода Омейя, из которого вышел он сам и ранее Осман). С возвышением Муавии от правителя исламской Сирии до предводителя всех правоверных мусульман эпоха праведных халифов окончилась, и началась эпоха Омейядов.

Хотя Омейяды удерживали власть меньше столетия, это было захватывающее время перемен. Столица мусульманского мира перешла из Медины в Дамаск, а его границы на варварском Западе отодвинулись вплоть до юга Франции. На постоянно расширяющихся мусульманских территориях произошла культурная революция. Арабский язык и ислам глубоко проникли в жизнь тех сообществ, на которые так или иначе претендовали мусульмане. Одновременно халифат стал более мирским и менее теократическим. Омейядам удалось закрепить результаты арабских завоеваний и превратить разрозненные покоренные земли в настоящую империю. Однако вместе с тем они способствовали возникновению тех противоречий, которые позднее раскололи исламский мир на части.

В основе противоречий лежал тот факт, что приход Омейядов к власти и последующее укрепление их позиций глубоко затронули сами основы уммы. Преданные сторонники Али не могли и не хотели забыть его убийства и в правление Муавии восстали против нелегитимного в их глазах режима. В конце правления Муавии в 680 г. началась вторая фитна. На сей раз власть оспаривали друг у друга сын и избранный наследник Муавии Язид и оставшийся в живых младший сын Али Хусейн. Когда Муавия объявил о намерении передать халифат сыну, Хусейн отказался присягнуть ему на верность. Он отправился в долгий марш протеста из Аравии в Ирак и по пути погиб в стычке посреди пустыни. Его обезглавили, а голову отправили в качестве трофея в Дамаск. Омейяды снова одержали победу.

Но хотя этот кровавый театр позволил Омейядам устоять, он безвозвратно углубил пропасть, которая существует уже более тринадцати столетий. Секты и группировки, сформировавшиеся во время первой и второй фитны, породили явление, сегодня известное нам как суннитско-шиитский раскол[249]. Мусульмане-шииты отказались признать легитимность халифата Омейядов и правления Абу Бакра, Омара и Османа. Они настаивали, что законным преемником Мухаммеда – первым имамом – был Али. Это, в свою очередь, подразумевало другой порядок преемственности: все прочие имамы происходили от Мухаммеда через Хасана и Хусейна. Это был не просто династический спор. Из шиитского понимания истории ислама вытекала совершенно иная модель организации уммы и иной набор лидерских ценностей.

Раскол между суннитами и шиитами приобрел огромное значение в эпоху Средневековья, особенно (как мы увидим далее) во времена Крестовых походов. Однако он просуществовал намного дольше. В ХХ в. возрождение тлетворных разногласий, отчасти пересекающихся со спором суннитов и шиитов, наложило явный отпечаток на мировую геополитику, сыграв заметную роль в развертывании ирано-иракской войны и тесно связанных с ней войн США в Персидском заливе, затянувшейся «исламской холодной войны», в которой Саудовская Аравия и Иран начиная с 1979 г. боролись за гегемонию на Ближнем Востоке, а также ряда других мучительных смертоносных конфликтов в Пакистане, Ираке и Сирии[250]. То, что истоки всех этих событий лежат в махинациях влиятельных политических фигур VII в., может показаться удивительным, но, как мы еще не раз убедимся, Средние века остаются с нами и сегодня.

Омейяды

В 691 г. на огромной каменной платформе в Иерусалиме, где несколько веков назад стоял Второй храм иудеев, возвели необыкновенное здание. Знаменитый священный комплекс превратился в руины после осады 70 г., когда римский полководец (и будущий император) Тит прибыл в Иерусалим, чтобы подавить восстание иудеев. Уличные бои и пожары полностью стерли город с лица земли. Утрата Храма стала для иудеев катастрофой почти апокалиптического масштаба: его разрушение переломило ход восстания, вынудило иудеев рассеяться по всему Ближнему Востоку и оставило неизгладимый черный след в их культурной памяти. Храм так и не отстроили заново, и в начале Средних веков от него оставалась только обширная платформа, по одну сторону от которой раскинулся старый город, а по другую виднелась Елеонская гора. Иудейское пророчество гласило, что Третий храм построят, когда на землю придет новый Мессия, и конец дней станет совсем близок. Однако в VII в. до конца дней было, казалось, еще далеко. Иерусалим перешел под власть Омейядов, и эта династия решила оставить на Храмовой горе собственный впечатляющий след. Построенное там по их приказу сооружение называлось Купол Скалы.

Рядом с элегантным восьмигранником Купола Скалы на Храмовой горе, которую мусульмане называют Благородное святилище, или Харам аш-Шариф, расположены еще две постройки эпохи Омейядов: вытянутая в длину большая мечеть Аль-Акса (Масджид Аль-Акса) и меньший по размеру молитвенный дом под названием Купол Цепи. Купол Скалы, самый блистательный из этих трех архитектурных памятников, в наше время приобрел культовый статус и стал символом наднационального арабского братства. Его изображения встречаются на сувенирах, безделушках, открытках и дешевых настенных плакатах во всех уголках мира, где есть мусульмане. Его очертания настолько же узнаваемые, как статуя Свободы или Эйфелева башня. Венчающий постройку купол – круглая позолоченная полусфера, высота которой в самой высокой точке достигает 25 м, – так ярко сияет под лучами солнца, что путник, едущий по дороге через Иудейские холмы, может увидеть этот блеск за много миль от Иерусалима[251]. Внутри лежит обломок скалы из желтого известняка, для защиты и почитания которого и было выстроено святилище: считается, что именно с этой скалы Мухаммед вознесся в 621 г., чтобы совершить прогулку по раю в сопровождении ангела Гавриила. Изнутри купол покрыт мозаиками: благочестивые изречения и цитаты из Корана, написанные широко распространенным в VII в. куфическим письмом[252], тянутся по кругу на 240 м. Однако в мозаиках и декоративных мотивах, украшающих купол, достаточно явно чувствуется византийское художественное влияние, а среди надписей упоминается «Иисус, сын Марии», о котором говорится уважительно, хотя и с оговоркой, что его не следует считать Сыном Божьим. Купол часто принимают за мечеть. На самом деле это не так, но это необычное и таинственное сооружение, безусловно, наглядно подтверждает богатство и разнообразие культурных течений в Иерусалиме VII в.

Почти вся отделка Купола Скалы, которую мы видим сегодня, относится к Османской эпохе (XVII в.) или ко второй половине XX в., когда в святилище проводили реставрационные работы. Однако сама каменная постройка, возведенная по приказу омейядского халифа Абд аль-Малика, дошла до нас в неизменном виде с 690-х гг.[253]. По некоторым данным, на строительство храма ушла сумма, в семь раз превышавшая годовой доход провинции Египет. Это было не просто безрассудное расточительство. Огромные средства, потраченные на монументальный проект, привлечение множества искусных мастеров к работе над его отделкой и само по себе стремление построить подобное святилище в целом весьма характерны для халифата Омейядов и опосредованно рассказывают историю тех переломных девяноста лет, за которые мир ислама превратился из военной машины в полноценную раннесредневековую империю, пропитанную элементами культур, с которыми сталкивались завоеватели, но при этом обладавшую несомненной индивидуальностью.

Когда первая фитна закончилась триумфом Муавии, центр халифата переместился из священных городов Медины и Мекки в Дамаск, столицу оказавшейся под властью мусульман Сирии. Перемещение в пространстве означало важный сдвиг в мировоззрении. При праведных халифах правитель уммы по определению был не только главой государства и верховным главнокомандующим, но и духовным лидером нации, пребывающим в историческом сердце ислама. После того как омейядские халифы покинули Аравию, совмещать эти две роли стало труднее. Халиф не лишился в одночасье своего религиозного звания, но теперь он был гораздо больше, чем прежде, похож на императора.

В какой-то мере заимствование имперских обычаев было лишь делом времени. Явившись в Сирию, Омейяды оказались в непосредственной близости от Византии. Как только халифы обосновались по соседству со старым Римским государством, их правление стало приобретать характерные черты римской религиозной империи. Однако это был не совсем мирный процесс. Омейяды так основательно взялись подражать Византии, что между 660-ми и 710-ми гг. неоднократно пытались захватить старое Римское государство целиком. Эта широкомасштабная война продолжалась на Ближнем Востоке и в Южном Средиземноморье более ста лет. Две великие державы постоянно сталкивались в Северной Африке, где армии под командованием арабов продвигались к Магрибу (современные Алжир и Марокко). У берегов Малой Азии они сходились в морских сражениях, кульминацией которых стали две поражающие воображение осады Константинополя. В сущности, все это было не что иное, как война за мировое господство, поскольку Омейяды стремились захватить во имя ислама самый величественный город Западного полушария, бьющееся сердце Византии – Константинополь. Результаты этих столкновений определили направление восточноевропейской и балканской геополитики на много веков вперед.

Муавия впервые открыто напал на Константинополь в начале 670-х гг. Через двадцать лет после Битвы мачт полководец, ставший халифом, был как никогда полон решимости доказать, что арабские корабли вполне способны помериться силами с прославленными греческими кораблями, быстроходными и опасными. Год за годом он отправлял свои суда нападать на острова и порты Эгейского моря и грозил морским путям вокруг византийской столицы (кораблями командовали арабы, но в матросы нередко набирали христиан). Муавия создал командный центр в Кизике на другом берегу Мраморного моря, прямо напротив Константинополя. Согласно греческому летописцу Феофану, арабы использовали этот опорный пункт, чтобы «нападать каждодневно с утра до вечера», понемногу постоянно разрушая византийскую оборону[254].

Осенью 677 г. мелкие набеги сменились полномасштабным нападением. Это было поистине эпическое столкновение. Византийская империя давно стала лишь тенью некогда неприступного Римского государства, но в 670-х гг. у нее появилось секретное оружие. При императоре Константине IV (пр. 668–685) военные механики под началом ученого по имени Каллиник из Южной Сирии довели до совершенства смертоносную маслянистую смесь, вошедшую в историю под множеством названий – римский огонь, морской огонь, жидкий огонь или (самый известный вариант) греческий огонь[255]. Когда эту зажигательную смесь распыляли под давлением, словно из огнемета, из сифонов на носу специально оборудованных византийских брандеров, все, к чему она прикасалась, превращалось в огненный шар. Греческий огонь горел в воздухе и на воде, и потушить его можно было, только засыпав песком или залив уксусом. Он позволял уничтожить за одно сражение целый флот. Греческий огонь в корне изменил военное дело, и Византийское государство почти пятьсот лет строго охраняло тайну его изготовления и применения – настолько строго, что эти знания были в конце концов утрачены. Однако до этого греческий огонь успел обрести славу одного из самых гибельных ужасов средневековых сражений. Его ставят в один ряд с отравляющими газами времен Первой мировой войны, напалмом, использованным во Вьетнаме, и белым фосфором, который применяли против мирных жителей во время недавней гражданской войны в Сирии. Война против Омейядов стала для него удобным испытательным полигоном. В 678 г. император обрушил греческий огонь на мусульманские корабли, вынудив их бежать прочь от морских укреплений Константинополя с дымящимися мачтами и пылающими парусами. У берегов Малой Азии рассеявшийся мусульманский флот настиг сильный шторм. Утонуло до тридцати тысяч человек. Флот был «разбит вдребезги и полностью погиб», писал Феофан[256]. Это был триумф Византии, поворотный момент в военной истории и полное унижение для мусульман.

Вторая фитна 680–692 гг. прервала, но не остановила борьбу Омейядов с Византией. Поколение спустя, в 717 г., халиф Сулейман еще раз попытался захватить Константинополь, по-прежнему остававшийся для мусульман желанной добычей. Воодушевленный бурлившими в Византийской империи политическими волнениями и заговорами, Сулейман отправил армию к легендарным крепостным стенам города, обращенным в сторону суши. Одновременно заново отстроенный мусульманский флот должен был испытать свою удачу со стороны моря. Рассказы о второй осаде Константинополя рисуют еще более драматические картины по сравнению с первой. Передвигавшееся по суше арабское войско поразили голод и болезни. Феофан пишет, что арабы «ели без разбору всю свою павшую скотину – лошадей, ослов и верблюдов. Рассказывали еще, что они жарили в печах и поедали мертвецов и употребляли в пищу собственные экскременты»[257]. Это больше похоже на художественное преувеличение, чем на достоверный репортаж. Однако очевидно, арабская армия оказалась в ужасном положении. Пока на суше свирепствовал голод, моря снова осветил греческий огонь. «Огненный град обрушился на [корабли арабов], вода в море закипела, и, когда растаяла смола, скреплявшая кили, корабли пошли ко дну вместе со всеми людьми и припасами», – сообщает Феофан[258]. Византийская столица была опять спасена.

Омейяды снова опасно приблизились к тому, чтобы стереть Византию с лица земли, – и снова не смогли продвинуться дальше ворот Константинополя. Осада 717–718 гг. не отдала город в руки халифа – она лишь помогла коварному византийскому полководцу Льву Исавру свергнуть императора Феодосия III и самому занять трон. Эта неудача положила конец амбициям Омейядов в Малой Азии. В ретроспективе многие историки оценивают провал второй осады Константинополя как поворотный момент в западной истории и событие, решительно затормозившее наступление первых мусульманских армий на Балканы. После этого Константинополь оставался в руках христиан до конца Средних веков. Ислам смог прорваться через старинные римские территории в Восточную Европу только в эпоху османских завоеваний в XV–XVI вв.[259].

Игра с сослагательным наклонением и вопрос, а если бы Омейяды тогда захватили Византию, приводит нас в альтернативную реальность, в которой на горизонтах средневековой Европы вместо церковных шпилей высятся минареты. Принято считать, что именно события 717–718 гг. избавили мир от такой участи. Так это или нет, неизвестно, но несомненно одно: две неудачные осады Константинополя в 677–678 и 717–718 гг. определили направление дальнейшего развития халифата Омейядов и мусульманского Ближнего Востока.

Вместо того чтобы расширяться через Малую Азию и Балканы, при омейядских халифах в конце VII и начале VIII в. ислам начал распространяться на восток и запад. Захватив Персию, мусульманские армии в конце концов дошли до территории современного Пакистана, Афганистана и так называемого Мавераннахра (современные Узбекистан, Таджикистан, Туркменистан и Киргизия). Они проникли в Северную Африку и в 698 г. захватили Карфаген, положив конец византийскому господству в регионе. Затем они двинулись через Алжир к территории сегодняшнего Марокко на западном побережье континента. В 711 г. они пересекли Гибралтарский пролив и начали продвигаться по Пиренейскому полуострову. Приход ислама на территорию современных Испании и Португалии положил начало многовековому существованию исторической области Аль-Андалус.

Согласно ат-Табари, обреченный халиф Осман как-то сказал, что единственный способ захватить Константинополь – сначала взять под контроль Испанию[260]. Однако маловероятно, что именно эта грандиозная стратегия лежала в основе омейядского вторжения в 711 г. Гораздо вероятнее другое: после того как арабы открыли для себя путь через Северную Африку, умеренный климат и плодородные земли Южной Европы показались им более привлекательными для дальнейшего расширения, чем безжалостные просторы Сахары. Задача наверняка представлялась им не слишком трудной. Старая римская провинция Испания находилась в руках вестготов. Несмотря на свои успехи в эпоху варварских миграций, вестготы так и не смогли создать крупную региональную державу. Десятилетиями люди из Марокко переплывали проливы, чтобы грабить земли вестготов, и сейчас были все основания полагать, что военная машина Омейядов, усиленная марокканскими войсками, пойдет тем же путем.

Как оказалось, они не просто пошли тем же путем – они промчались по этому пути, сметая все перед собой. Под энергичным руководством генерала Мусы ибн Нусайра силы Омейядов за три года полностью вытеснили вестготов из Испании. Автор так называемой «Мосарабской хроники»[261] сохранил отчет очевидца, по словам которого Муса «предавал огню прекрасные города, приказывал распинать на крестах знатных и сильных людей, а подростков и младенцев резать кинжалами»[262]. В битве при Гвадалете в 711 г. вестготский король Родерик был убит, и его королевство оказалось беззащитным перед захватчиками. «Даже если бы каждый член тела превратился в язык, людям не под силу было бы описать, в какую груду развалин превратилась Испания и сколько зла она претерпела»[263][264], – сокрушался мосарабский летописец.

В 714 г. последний вестготский король Ардо принял власть в жалком королевстве, сократившемся до полоски земли между Безье (сегодня во Франции) и Барселоной. Он правил около семи лет, и после его смерти в 720 или 721 г. с вестготами было покончено. Можно спорить, что именно оказалось главной причиной стремительного падения державы, продержавшейся триста лет, – хрупкость верховной власти или непреодолимая мощь напавших на нее мусульман. При общей разрозненности летописных источников VIII в. ответить на этот вопрос нелегко. Ясно одно: королевство вестготов было далеко не единственным, обратившимся в прах под мечами арабов, а отступление вестготов ознаменовало коренной перелом в истории Пиренейского полуострова.

Таким образом, к 720-м гг. Омейяды контролировали крупнейший конгломерат территорий со времен распада великой Римской империи в V в. Примерно тогда же они занялись их внутренним обустройством. Главными инструментами перемен были язык и архитектура, а самыми влиятельными фигурами того времени – пятый и шестой омейядские халифы, Абд аль-Малик (685–705) и его сын аль-Валид (705–715).

Абд аль-Малик стал халифом в разгар второй фитны, когда все мусульманские провинции охватило открытое восстание. Ему предстояло в первую очередь восстановить единство и укрепить власть Омейядов в продолжающем расширяться исламском мире. Он добился этого путем централизации власти, назначив в провинциях могущественных наместников, отвечавших непосредственно перед его двором в Дамаске. В числе этих людей были исключительно одаренный аль-Хаджадж ибн Юсуф, благодаря которому Омейяды сохранили власть в Ираке, и брат аль-Малика, Абд аль-Азиз, твердой рукой управлявший Египтом из резиденции в Фустате. Помимо удачных личных назначений, аль-Малик предпринял ряд революционных мер, позволивших внедрить власть Омейядов в повседневную жизнь простых людей, как правоверных мусульман, так и немусульман.

Одной из наиболее важных реформ аль-Малика стал выпуск монет. Выйдя за пределы Аравии, мусульмане поначалу старались сохранять сложившиеся на завоеванных землях системы коммерческого и денежного оборота[265]. Однако в 690-е гг. все изменилось: по приказу аль-Малика монетные дворы в бывших византийских и персидских провинциях начали чеканить новые деньги. Их вид недвусмысленно заявлял о характере новой империи Омейядов. Вместо золотого византийского солида, главной средиземноморской валюты, хорошо знакомой всем со времен Константина Великого, контролируемые Омейядами монетные дворы начали выпускать другую монету – динар. На первых динарах был изображен в полный рост халиф во всем блеске псевдоимперского великолепия – очевидно, этим аль-Малик хотел показать, что он ничем не уступает императору в Константинополе. Правда, уже в 697 г. от подобных изображений отказались, поскольку они плохо сочетались с высказываниями Мухаммеда об идолопоклонстве. На динарах начали чеканить цитаты из Корана и другие благочестивые изречения, написанные куфическим письмом, восхвалявшие имя Аллаха и прославлявшие его милосердие и сострадание[266].

Монетное производство всегда было инструментом не только торговли, но и политической пропаганды, и денежная реформа Омейядов в этом смысле не открыла ничего нового. Все имевшееся на мусульманских землях старое золото под страхом наказания собрали и переправили в Дамаск, чтобы там перечеканить его на динары. Качество новых монет было безукоризненным, в полном соответствии со строками Корана: «Наполняйте меру сполна, когда вы отпускаете мерой, и взвешивайте на точных весах»[267]. В то же время, хотя уже не в такой спешке, были перечеканены и введены в обращение новые серебряные и медные монеты – дирхемы. Серебряные монеты чеканили во всех мусульманских землях, но выпуск золотых монет жестко контролировался Дамаском. По этой причине дирхемы нередко повторяли своей формой и весом те монеты, которые раньше имели хождение в том или ином регионе. Однако все они имели общее внешнее отличие: с монет исчезли изображения прежних неверных королей, и вместо них появились глубокомысленные и благочестивые арабские изречения, отсылавшие к откровениям Мухаммеда. Они ежедневно проходили через руки купцов и рыночных торговцев повсюду, от берегов реки Тахо в Испании до берегов реки Инд далеко в Азии.

Все эти перемены составляли часть более широкой картины. Когда халиф аль-Малик ввел в оборот мусульманскую монету, язык украшавших ее надписей был почти незнаком даже самым образованным людям, пользовавшимся этими деньгами. Как мы упоминали, сначала первые халифы не вмешивались в систему денежного оборота на завоеванных землях, а также не стремились навязывать массам ислам. Мусульмане предпочитали облагать неверных повышенным налогом и изолировать своих колонистов в недавно основанных гарнизонных городах. В результате умма распространилась по миру широко, но не слишком глубоко. Аль-Малик задумал изменить это и для этого решил обратиться к проверенному временем способу – задействовать средний класс.

Примерно в 700 г. аль-Малик распорядился, чтобы государственные служащие в его державе пользовались только одним языком – арабским. Подавляющее большинство населения халифата составляли неарабы, и самыми распространенными языками среди них были греческий и персидский. Аль-Малик не собирался притеснять людей, говоривших на этих языках в повседневной жизни, но он издал указ, запрещавший пользоваться ими на государственной службе. Христиане, иудеи и зороастрийцы, неплохо зарабатывавшие в качестве писцов, руководителей среднего звена и правительственных чиновников, в одночасье оказались перед сложным выбором. Если они не знали арабский язык или не могли быстро его выучить, то оставались без работы.

Простая административная реформа на самом деле имела огромное культурное значение для истории исламского мира – в сущности, благодаря ей стало возможным продолжительное существование именно исламского мира, а не кратковременного объединения бывших римских и персидских территорий под властью немногочисленной монотеистической знати. В главе 1 мы говорили о том, что Римская империя во времена наивысшего расцвета сохраняла целостность отчасти благодаря латыни – общему языку культуры и повседневного общения на ее огромных территориях. Аль-Малик сделал то же самое с арабским языком – он превратил его в универсальный язык халифата, единый язык записи и делопроизводства. Арабский язык стал таким же lingua franca, как латынь и греческий. В итоге он оказался полезным не только для чиновников, но и для ученых. В Средние века арабские ученые скомпилировали, перевели и сохранили сотни тысяч разнообразных античных текстов. Арабоязычный мусульманский мир стал преемником греческого и латинского мира и самым продвинутым в интеллектуальном и научном отношении обществом Запада. Однако этого не случилось бы, если бы аль-Малик в 690-х гг. не заставил чиновников Омейядского халифата заговорить на арабском.

Но это еще не все. Арабский язык был не просто инструментом бюрократии и науки. В отличие, например, от латыни арабский был языком, на котором говорил сам Бог. Коран был ниспослан Мухаммеду на арабском языке и записан на нем же. Первыми мусульманами были арабы, говорившие (само собой) на арабском языке. Призыв к молитве (азан), который раздавался в мечетях с тех пор, как его впервые пропели в Каабе, когда Мухаммед захватил Мекку в 630 г., также звучал на мелодичном арабском языке. Ислам невозможно представить без языка его первых последователей, и когда этот язык стал обязательным в жизни всех, кто хотел взаимодействовать с государством, вслед за ним пришла вера. С начала VIII в. на землях, принадлежавших мусульманам, вслед за внедрением арабского языка происходило постепенное обращение в ислам. Этот сдвиг даже в XXI в. можно увидеть, почувствовать и услышать почти во всех уголках бывшего средневекового халифата[268].

В 705 г. аль-Малик умер, оставив своему сыну и наследнику аль-Валиду казну, доверху наполненную новыми золотыми динарами. Централизующие усилия аль-Малика создали высокоэффективную финансовую систему, благодаря которой все налоги и добыча, захваченная во время новых завоеваний, стекались в Дамаск. Конечно, большая часть этих доходов уходила на содержание обширной регулярной армии и флота, которые продолжали раздвигать границы мира ислама на востоке и на западе, и на сражения с византийскими боевыми кораблями в бурных водах Средиземного моря. Однако даже с учетом этих огромных расходов аль-Валид обладал значительным профицитом бюджета. Он использовал эти средства, чтобы продолжать политику своего отца и прочно вплести ислам в ткань раннесредневекового мира. Приказав в 690-х гг. возвести в Иерусалиме Купол Скалы, аль-Малик положил начало псевдоимперскому монументальному строительству с характерным исламским колоритом. Аль-Валид развил эту практику. При нем были построены одни из самых необычных зданий за последние две тысячи лет. Многие из них сохранились до наших дней не только как исторические реликвии, но и как вполне функциональные религиозные постройки, где мусульмане могут общаться с Богом, друг с другом и со своим средневековым прошлым.

Сердцем этого эпического строительного проекта стали три мечети в трех важнейших (помимо Мекки) городах державы Омейядов: Великая мечеть Дамаска, мечеть Аль-Акса в Иерусалиме и мечеть Пророка (Масджид ан-Набави) в Медине (последнюю основательно обновили и расширили, чтобы разместить в ней гробницы Мухаммеда и халифов Абу Бакра и Омара). Эти молитвенные дома напоминали о важных этапах истории мусульман, одновременно наглядно демонстрируя богатство и имперскую самонадеянность омейядских халифов. Великая мечеть Дамаска, построенная в 706 г., на сегодняшний день изменилась меньше двух других: в ней посетители могут увидеть планировку и уникальные декоративные стили начала VIII в. На месте мечети изначально стоял языческий храм, посвященный Хададу и Юпитеру, затем христианская церковь Иоанна Крестителя, которую Омейяды выкупили и разрушили. В мечети, возведенной на этом священном месте, впервые появился михраб – ниша в стене, обозначающая направление на Мекку. Сегодня эта уникальная и важная архитектурная деталь есть во всех мечетях мира. Однако в Великой мечети Дамаска она окружена мозаиками, которые делают интерьер гораздо более похожим на прославленные храмы Византии, чем на более поздние монументальные мечети. На мозаиках нет людей, но много замысловатых изображений домов, дворцов, мест молитвы, деревьев, рек и всевозможной растительности. Все это напоминает одновременно и землю, и рай, позволяя предположить, что мусульманское искусство того времени в немалой степени заимствовало из христианских художественных традиций[269].

Хотя Великая мечеть Дамаска в каком-то смысле может казаться экзотической и странной, она была лишь первой из множества возникших на протяжении веков великих мечетей, в облике которых элементы местных стилей соединились с уникальными исламскими элементами. Это изысканные позднесредневековые мечети Османской империи, увенчанные многочисленными куполами, напоминающими о церквях восточной православной церкви, и великолепная мечеть Бадшахи эпохи Великих Моголов в Лахоре (Пакистан), построенная из красного песчаника и гармонично сочетающая индийский и персидский стили, и ультрасовременная мечеть Истикляль в Джакарте (Индонезия), построенная в 1987 г. в разгар движения нового формализма, подарившего миру такие знаменитые американские муниципальные здания, как Всемирный торговый центр в Нью-Йорке, Центр исполнительских искусств Джона Ф. Кеннеди в Вашингтоне, округ Колумбия, и здание Форума в Лос-Анджелесе. Архитектурная смелость построек, отражающих уникальный и подчеркнуто исключительный характер ислама и при этом свободно черпающих вдохновение из окружающего мира, восходит непосредственно к эпохе Омейядов, и в частности к халифату аль-Валида.

Ко времени смерти аль-Валида в 715 г. Омейяды находились на пике могущества. Полным ходом шло завоевание вестготской Испании. Строились огромные молитвенные дома. По всему мусульманскому государству развернулась масштабная программа общественных работ: халиф активно вкладывал средства в новые дороги и каналы, городское уличное освещение и оросительные канавы в сельской местности. Арабский язык стал не только языком молитвы, но и языком торговли и администрации. Благодаря этому ислам постепенно проникал в жизнь миллионов средневековых людей. Досадное поражение при первой осаде Константинополя осталось в стремительно уходящем прошлом, вторая осада 717–718 гг. пока лежала в неясном будущем. Это были поистине внушительные достижения, и их плодам предстояло сохраниться в веках. Однако самим Омейядам оставалось властвовать совсем недолго. Через 35 лет династия была низвергнута, а халифат достиг предела в своем расширении. И теперь, завершая рассказ об истории арабских завоеваний, мы должны обратиться к закату Омейядов.

Под черным флагом

В 732 г., ровно через сто лет после смерти Мухаммеда, омейядские воины перешли Пиренеи и совершили набег на земли франков. В герцогстве Аквитания они разрушили дома и разграбили церкви. Мусульмане разбили войско франков в битве на берегу реки Гаронны. Они захватили огромную добычу – «рабов и рабынь, и семь сотен прекрасных дев, и кроме того евнухов, лошадей, лекарственные снадобья, золото, серебро и посуду»[270].

Преодолевшие горный хребет мусульмане хорошо подготовились к долгому походу. Их предводителя Абд аль-Рахмана (Абду-р-Рахмана) больше всего интересовала базилика близ города Тура, стоящая на землях франкской династии Меровингов примерно в 750 км от границы. Базилика носила имя давно умершего христианского героя, святого Мартина, чья усыпальница находилась внутри. Святой Мартин жил в IV в. Он покинул римскую армию, чтобы стать воином Христовым, и при жизни совершил много разных чудес, в том числе изгнал бесов из одержимого стада коров и поджег трон под императором Валентинианом[271]. Теперь его плащ почитали как святую реликвию, к его усыпальнице приходили поклониться верующие, а внутри посвященной ему базилики хранилось огромное количество ценной добычи[272]. Однако на пути к ней Абд аль-Рахмана ожидало серьезное препятствие в лице Карла Мартелла.

Мартелл был не королем, а одним из самых влиятельных аристократов Франкского королевства. Как мы вскоре увидим, позднее его будут считать родоначальником династии Каролингов, давшей миру таких славных правителей, как Пипин Короткий и Карл Великий. Однако в 732 г., когда Омейяды пришли на земли франков, Карл Мартелл носил только титул майордома Австразии[273]. Его прозвище Мартелл означало «молот». Он был, по словам одного почти современника, «могучим воином» и всегда «брал отвагу себе в советчики»[274]. В тот раз он решил не мешкать и в одно октябрьское воскресенье собрал армию, чтобы защитить Тур и южные земли франков от завоевателей.

Узнав от герцога Аквитанского о бесчинствах арабов, Мартелл встретил Абд аль-Рахмана на дороге между Туром и Пуатье. Семь дней армии совершали предварительные маневры, затем наконец началась настоящая битва. Мартелл выстроил своих людей, приказал им поднять стену из щитов, несокрушимую, словно ледник, и двинул их вперед: «Мощными ударами мечей австразийцы косили арабов и, собравшись плотно вокруг своего предводителя, теснили всех перед собой»[275]. Хронисты, которые писали позднее о победе Карла Мартелла (как обычно, во многом выдавая желаемое за действительное и не чураясь поэтических преувеличений, в целом характерных для многих средневековых источников в оценке численности армий и количества погибших), утверждают, будто майордом уничтожил от 300 000 до 375 000 мусульманских воинов, в числе которых был и сам Абд аль-Рахман. Франки при этом потеряли всего 1500 человек.

Битва при Туре, которую также называют битвой при Пуатье, была хорошо известна современникам, и в следующие тысячу лет к ней не раз с воодушевлением обращались многие западные авторы, привлеченные как красочными подробностями сражения, так и его образцовой моралью. Не далее чем через три года Беда Достопочтенный написал о нем в «Церковной истории народа англов» (которую окончил незадолго до своей смерти в Ярроу в мае 735 г.): «В это время ужасная сарацинская напасть принесла жестокое опустошение в Галлию, но немного спустя они в той же провинции были сполна наказаны за свою нечестивость»[276][277]. Многие авторы как в Средние века, так и позднее следовали примеру Беды. Согласно хронисту из Сен-Дени, писавшему более шестисот лет спустя, в период наивысшего расцвета священного Французского королевства в XIII в., Карл Мартелл избавил «церковь Святого Мартина, город и всю страну» от «врагов христианской веры». По мнению Эдварда Гиббона, написавшего в 1776–1789 гг. «Историю упадка и разрушения Римской империи», поражение Абд аль-Рахмана спасло Европу от исламизации и не позволило истории пойти другим путем – тем, где арабские завоеватели могли достигнуть Польши с одной стороны и Шотландского нагорья – с другой, «в школах Оксфорда учили бы толковать Коран, а с церковной кафедры проповедовали бы обрезанным прихожанам святые и истинные откровения Магомета [sic]»[278]. Двести лет спустя, в 1970-е гг., во Франции возникла ультраправая террористическая организация «Группа Карла Мартелла», выступавшая против эмиграции алжирцев во Францию. В XXI в. в Америке «Общество Карла Мартелла» объединяет белых националистов и издает откровенно расистский журнал, в котором публикуются псевдонаучные статьи на темы евгеники и расовой сегрегации[279]. Даже сегодня победу Мартелла рассматривают как переломный момент, битву, изменившую облик мира и остановившую неудержимую волну арабских завоеваний, продолжавшихся целых сто лет после смерти Мухаммеда.

Но заметим снова, подобная интерпретация истории грешит излишней простотой. Прежде всего, не вполне ясно, действительно ли Абд аль-Рахман хотел завоевать королевство франков: в 730-х гг. самые важные средиземноморские порты между Пиренеями и Рейном уже находились в руках мусульман (завоеванные территории умиротворяли как путем расчетливого демонстративного применения силы – епископов иногда сжигали заживо в церквях, а из вестготской Испании приходили слухи, что берберские войска варят и поедают самых упрямых христиан, так и с помощью обычной джизьи). Тур и его окрестности представляли интерес для разграбления, но мы не можем с уверенностью утверждать, что в 730-х гг. мусульмане всерьез планировали покорить эти земли.

Более того, сама по себе битва при Туре имела не такое большое значение по сравнению с двумя одержанными несколько ранее победами, гораздо больше подходящими на роль судьбоносных событий, положивших конец расширению халифата. На первом месте стояла неудавшаяся осада Константинополя в 717–718 гг., о которой мы говорили ранее. На втором – случившаяся также в 717 г. битва при Аксу, в которой арабскую армию, усиленную отрядами тюрков и тибетцев, полностью уничтожила в районе современного Синьцзяна армия китайской империи Тан. Это поражение привело к постепенному свертыванию натиска мусульман на восток. В 750-х гг. между исламским миром и империей Тан установилась граница в Центральной Азии, где обе державы контролировали маршруты Великого шелкового пути. В середине VIII в. мусульманские завоевания достигли геополитических пределов не только в Европе, но и во всем мире. Победа Карла Мартелла в 732 г. была лишь небольшой частью гораздо более масштабного процесса.

На самом деле наиболее важное событие, определившее будущее Западной Европы в Средние века и место ислама в этом будущем, произошло между июнем 747 г. и августом 750 г., когда в Дамаске свергли династию Омейядов. Причины и ход этих революционных событий достаточно сложны, но, если говорить вкратце, различные группы несогласных внутри халифата, в том числе шииты и новообращенные мусульмане-неарабы (мавали), лишенные многих законных привилегий уммы, объединились под началом таинственного и скрытного человека из Восточной Персии, известного под именем Абу Муслим аль-Хурасани. Все началось с локального восстания в восточном городе Мерв, но вскоре дух революции распространился по всему халифату. Разгорелась третья фитна, закончившаяся поражением халифа Марвана II в битве при Забе (Ирак) в январе 750 г. Через три месяца пал Дамаск. На выживших представителей правящей династии открыли настоящую охоту и истребляли их одного за другим. Марван был убит уже после того, как бежал в Египет. На его место пришел араб из Иордании по имени Абу аль-Аббас ас-Саффах (чье прозвище означает «проливающий кровь»). Ас-Саффах стал основателем новой династии Аббасидов, утверждавших, что они ведут свой род от дяди Мухаммеда аль-Аббаса. В качестве знака отличия они выбрали простой черный флаг[280].

Аббасиды радикально изменили мусульманскую империю, отвоеванную у Омейядов. Они перенесли столицу на 800 км к востоку от Дамаска в Ирак, в новый город под названием Багдад, и наделили широкими политическими и юридическими полномочиями управлявших разными частями халифата наместников – эмиров. Кроме того, Аббасиды прикладывали много усилий, чтобы интегрировать в умму мусульман-неарабов и предоставить им примерно равные условия. Это было время политического раскола – время, когда эмиры становились все более независимыми от халифов, масса верующих разделилась на суннитов и шиитов, а в исламском мире появилось несколько соперничающих династий – Фатимиды в Египте, Альморавиды и Альмохады на территории современного Марокко. Никогда больше халифы не обладали такой обширной политической и духовной властью на столь огромной территории, как во времена праведных халифов и Омейядов. И все же эпоха Аббасидов, продолжавшаяся до 1258 г., когда халифат был разрушен монголами[281], вошла в историю как золотой век ислама, когда процветали искусство, архитектура, поэзия, философия, медицина и разнообразные науки. Аббасиды похитили секрет производства бумаги у империи Тан, а в XIII в. выведали секрет изготовления пороха у империи Сун. При них были собраны огромные библиотеки, такие как Дом Мудрости в Багдаде, где хранили, переводили, переписывали и изучали на благо общества десятки тысяч книг и свитков. Многие достижения европейского Возрождения были бы совершенно невозможны, если бы мусульманский мир не сохранил у себя античные знания и собранные со всего мира технологии.

Вместе с тем в эпоху Аббасидов центр и столица мусульманского мира переместились на восток. Халифы в географическом и культурном смысле отдалились от старых римских территорий, составлявших вместе с Аравией ядро первых двух халифатов. Теперь события, происходившие в мире ислама, влияли на Запад уже не прямо, а опосредованно. История растущего взаимного пренебрежения и враждебности между исламским Востоком и христианским Западом – один из главных сюжетов Средневековья. Однако на текущем этапе нашего повествования, когда Омейяды воевали и в целом активно вмешивались в дела Западного Средиземноморья, а также Ближнего и Среднего Востока, это разделение не имело большого значения. Хотя представления о якобы существующем цивилизационном барьере, о котором сегодня любят рассуждать крайне правые и экстремисты всех мастей, по крайней мере отчасти обязаны своим возникновением событиям, уходящим корнями в VIII в.

Принимая все это во внимание, мы не должны забывать, что, хотя Омейядский халифат рухнул в 750 г., сама династия не прекратила существование. Ее наследие сегодня особенно заметно в южных регионах Испании и Португалии, стремительно завоеванных в правление аль-Валида в 711–714 гг. В суматохе Аббасидского переворота один из внуков старого халифа аль-Малика бежал из Дамаска, спасаясь от преследовавших его по пятам убийц. Ускользнув от них, он шесть лет скитался в изгнании, долго путешествовал инкогнито по Северной Африке и наконец прибыл в Южную Испанию, где провозгласил себя халифом и основал независимую столицу в городе Кордове, в самой жаркой части Испании, где температура почти не уступает знойной Аравии. Следующие двадцать лет он неустанно трудился над превращением мусульманских иберийских владений в полноценное государство, вошедшее в историю под названием Кордовского эмирата.

Подобно Багдаду и Кайруану в провинции Ифрикия (современный Тунис), которые оставались в составе Аббасидского халифата до начала X в., Кордова славилась в Средние века как процветающий центр науки и культуры. В городе проживало около 400 000 человек, что ставило Кордову в один ряд с Константинополем или даже Древним Римом. Центром городской религиозной жизни была Великая мечеть[282], способная соперничать масштабами с жемчужиной империи Омейядов в Дамаске. Каменные блоки, из которых были сложены стены мечети, вытесали еще в римские времена, а в ее отделке прослеживается влияние мавританского декоративного искусства. Средства на постройку обеспечивала богатая добыча, захваченная у вестготов и в набегах на соседние франкские земли.

В течение ста лет (примерно с 900 до 1000 г.) Кордова и находившийся под ее контролем осколок Омейядского эмирата могли смело претендовать на звание самого передового и развитого государства в Западной Европе. Легендарное наследие того времени до сих пор глубоко укоренено в культуре Южной Испании и Португалии. Даже в географических названиях чувствуется явное арабское влияние: Лиссабон (Аль-Усбуна), Гибралтар (Джебель-Тарик), Малага (Малака), Ибица (Ябиса), Аликанте (Аль-Лакант) – все эти и многие другие известные города и популярные туристические направления Пиренейского полуострова несут на себе явный арабский отпечаток. Самая известная достопримечательность региона – великолепный дворец Альгамбра в Гранаде, но стоит упомянуть Алькасар в Севилье (ныне действующая резиденция короля Испании), построенный на фундаменте крепости позднесредневекового мусульманского правителя. Арабские бани в Хаэне намекают на существование в мусульманской Испании высокоразвитой утонченной городской культуры, вполне способной выдержать сравнение со старой римской Испанией.

Мусульманское присутствие в Испании сохранялось до конца Средних веков, и, хотя власть ислама начиная с XI в. неуклонно отступала под натиском Реконкисты, последнего эмира вынудили бежать с материка только в январе 1492 г. (после чего он провел остаток дней изгнанником в Марокко)[283]. Таким образом, более семи столетий Пиренейский полуостров как минимум формально сохранял связи с миром ислама, и они оставались живой (иногда смертоносной) частью национальной и культурной истории Испании в Новое время. Не все воспринимают это как повод для радости: в сегодняшней глубоко католической Испании исламское наследие страны вызывает у многих неприязнь.

Разумеется, далеко не все мусульманские правители средневековой Испании были просвещенными интеллектуалами, занятыми исключительно строительством библиотек и общественных купален. Берберские династии Альморавидов и Альмохадов, контролировавшие Аль-Андалус в XI–XIII вв., вошли в историю как суровые фанатики, на чьей совести лежат жестокие преследования и притеснения немусульман. Общественное предубеждение и подозрительное отношение к маврам (испанским мусульманам, предположительно действующим в интересах Северной Африки) постоянно напоминает о себе в политическом дискурсе Испании. При этом полуразмытые воспоминания о средневековом прошлом нередко смешиваются с гораздо более близкой памятью о Гражданской войне в Испании в ХХ в., которая началась в Марокко и в которой участвовали десятки тысяч мусульманских солдат из Северной Африки, сражавшихся на стороне националистов под началом генерала Франсиско Франко. Все это вносит свой вклад в сложившуюся в настоящее время непростую щекотливую ситуацию. Воронка истории продолжает раскручиваться вокруг нас, формируя отношения, убеждения, предрассудки и мировоззрения. И слова Бога, явленные в пещере в Хиджазе в VII в., продолжают влиять на повседневную жизнь мужчин и женщин в эпоху смартфонов и беспилотных автомобилей.

II

Владения

Около 750 г. – 1215 г.

5

Франки

О, железо, ах, железо![284]

Крик отчаяния лангобардов при появлении франкской армии

Во второй половине 751 г.[285] Хильдерик III сделал дорогую стрижку[286]. Одиннадцать лет он был королем франков – этот народ занял старую римскую провинцию Галлию после того, как переселение варваров разрушило Западную Римскую империю. Хотя на самом деле Хильдерик не имел почти никакой реальной власти (как пренебрежительно заметил один летописец, его единственным занятием было «довольствуясь царским именем, сидеть на троне… приняв вид правящего»), он тем не менее обладал королевским достоинством[287]. Символом его величия служили ниспадающие длинные волосы и борода, которые король отращивал, повинуясь освященной веками традиции, следуя остальным правителям из рода Меровингов[288]. За этот обычай их прозвали reges criniti, «длинноволосые короли». Это была не просто занятная особенность или праздная причуда. Волосы служили важным символом их полномочий. Подобно ветхозаветному Самсону, Меровинг с остриженными волосами считался лишенным всякой власти. По этой причине в 751 г. Хильдерик не просто сменил прическу. Он был торжественно низложен. В его королевстве бушевали беспорядки, и это событие стало их символическим апогеем. Старому королю выбрили на голове тонзуру и отправили доживать свои дни под домашним арестом в расположенном близ моря монастыре Сен-Омер в самой северной части Франкского королевства. Его место занял тот человек, который приказал покрыть его позором, – воин и политик по имени Пипин Короткий.

Согласно хронисту, Пипин был «избран королем всеми франками, рукоположен епископами и получил почести от великих людей»[289]. Такую оценку автор дает в «Анналах королевства франков», написанных по заказу самого Пипина и его потомков, – неудивительно, что в этом произведении они изображены в самом мягком и лестном свете. Так или иначе, 751 г. стал переломным в европейской истории, поскольку именно тогда во Франции началась эпоха Каролингов. Название династии происходит от ее родоначальника, отца Пипина, Карла Мартелла (Carolus Martellus) – того самого, который разбил Омейядов в битве при Туре (Пуатье). Из этой династии произошло множество знаменитых Карлов, в том числе Карл Лысый, Карл Толстый и Карл Простоватый. Самым знаменитым из них всех был Карл Великий (Carolus Magnus). За сорок лет правления Карл Великий объединил земли, которые сейчас составляют Францию, Германию, Северную Италию, Бельгию, Люксембург и Нидерланды, в одну европейскую сверхдержаву. В 800 г. папа римский даровал ей статус империи. Олицетворением этого воинственного франкизированного священного государства стал сам Карл Великий, которого запомнили как несравненного великого героя, не уступающего легендарному британскому королю Артуру[290]. Карл Великий был одним из самых могущественных и влиятельных средневековых правителей. Наследие, оставленное им в Европе, до сих пор[291] можно ощутить – и даже услышать: его латинское имя Carolus во многих современных европейских языках буквально означает «король» (ср. польское król, болгарское kral, чешское král и венгерское király)[292]. Не менее внушительными оказались его политические достижения. Объединение земель по обе стороны Рейна в сверхдержаву с центром на территории современных Франции и Германии потребовало колоссальных усилий. Удержать их в этом состоянии не удавалось не только преемникам Карла Великого, но и вообще ни одному государственному деятелю с того времени[293].

Но каким бы могущественным ни был Карл Великий и как бы далеко ни простиралась его империя, Каролингская держава была не единственной возвысившейся в этот период. В VIII в. на историческую сцену стремительно вышли исследователи, торговцы и разбойники из языческой Скандинавии. Сегодня мы называем этих людей викингами. Франки и викинги то конфликтовали, то сотрудничали в борьбе за ресурсы и власть в одних и тех же районах Северной и Западной Европы. В конце концов в подобии ядерного синтеза, в белом калении их противостояния родился третий народ, которому предстояло сыграть важную роль в средневековой истории. Это были норманны, о которых еще не раз пойдет речь во второй части этой книги.

Меровинги и каролинги

Когда мы впервые встретились с франками в главе 2, они представляли собой коалицию по меньшей мере полудюжины воинственных германских племен, переправившихся через Рейн в эпоху Великого переселения народов. Рассыпавшись по всей Римской Галлии, они позднее снова объединились в единое целое, осели на новом месте и постепенно отвоевали в свою пользу то немногое, что еще оставалось от Римского государства. В глазах римских авторов III в. франки были вполне заурядными странствующими варварами. Однако за минувшие столетия они заняли в мире более заметное место, а их барды и писцы тем временем сочинили грандиозный миф об их происхождении. Франки утверждали, что поселились в Европе еще в бронзовом веке и ведут свою родословную от тех воинов, которые отправились на запад во время Троянской войны[294]. Как бы то ни было, после 460 г. франки стали силой, с которой приходилось считаться. Поселившись к западу от Рейна, они последовательно теснили соседей (в первую очередь вестготов и бургундов), пока к VII в. не заняли всю территорию современной Франции, за исключением полуострова Бретань и прибрежного района между Арлем и Перпиньяном (сегодня известная мягким климатом приморская полоса Лангедок-Руссильон). Франки собирали дань с германских племен к востоку от Рейна вплоть до Баварии, Тюрингии и некоторых областей Саксонии. Основная часть этой экспансии пришлась на два с половиной столетия, когда франками правила длинноволосая династия Меровингов[295].

Первым королем Меровингов был Хильдерик I, о котором нам почти ничего не известно. Благодаря своим военным талантам он в середине V в. привлек к себе множество сторонников на землях севернее Луары. Хильдерик сражался против вестготов и саксов, умер в 481 г. и был похоронен в Турне вместе с невероятной коллекцией драгоценностей. Когда гробницу Хильдерика открыли в XVII в.[296], в ней обнаружили тайник с золотыми и серебряными монетами, великолепно украшенный меч с золотой рукоятью, множество золотых безделушек, королевский плащ, расшитый сотнями очаровательных золотых пчел, церемониальный перстень с печатью и надписью «Chilirici Regis», копье, метательный топор, остатки щита и как минимум два человеческих скелета. Захоронение находилось в центре огромного франкского кладбища, заполненного воинами, женщинами и дорогими боевыми конями (возможно, принесенными в жертву при погребении знатных людей)[297]. Все эти места упокоения когда-то образовывали колоссальный могильник, раскинувшийся на много миль вокруг королевского кургана. Гробница Хильдерика I говорит нам, что правители франков были не просто странствующими военными вождями. Уже в конце V в. они обладали всеми атрибутами королевской власти и считали себя повелителями земель, простирающихся на много дней пути во всех направлениях.

В V–VI вв. Меровинги находились на вершине могущества. На смену Хильдерику I пришел король по имени Хлодвиг. Он объединил племена франков в единое политическое и культурное целое. Его жена, бургундская принцесса Клотильда[298], обратила его из язычества в христианство. В 486 г. он выиграл битву при Суассоне и окончательно вывел старую провинцию из области римских интересов. В 507 г. Хлодвиг разгромил вестготов Иберии в битве при Вуйе, положив конец их влиянию в юго-западном регионе Галлии – Аквитании. В наследство от Хлодвига следующим франкским правителям досталась непоколебимая уверенность в своем праве повелевать всеми землями от Нидерландов до Пиренеев. При нем между 507 и 511 гг. был записан свод законов под названием Салическая правда (или Законы салических франков). Салическая правда оставалась краеугольным камнем франкского права на протяжении всего раннего Средневековья, и ее цитировали в спорах о престолонаследии даже восемьсот лет спустя, в XIV в.[299]. Правление Хлодвига ознаменовалось зарождением франкского коллективного самосознания, впоследствии легшего в основу французской национальной культуры. Хлодвига часто называют первым настоящим французом.

Но после Хлодвига величие меровингских франков росло обратно пропорционально их политической власти. Перед смертью в 511 г. Хлодвиг разделил власть во Франкском королевстве между своими четырьмя сыновьями. Это должно было обеспечить главные земли государства сильными правителями, но в действительности привело к их разобщению. Династия Меровингов еще два с половиной века носила корону – или, точнее, короны – франкских королей, но мало кто из потомков Хлодвига мог похвастаться его выдающимися достижениями. С конца VII в. их главной отличительной особенностью стало политическое бессилие. Слабых поздних Меровингов презрительно называли rois fainéants – «ленивые короли». Во всех главных франкских землях (Австразия, Нейстрия, Аквитания, Прованс и Бургундия) власть постепенно переходила в руки людей, которых называли дворцовые управляющие (maior palatii), или майордомы. Майордомы командовали армиями, определяли военную политику и стратегию, разрешали споры и вели дипломатическую деятельность. Они представляли собой нечто среднее между вельможами и премьер-министрами и держали в своих руках всю полноту политической власти, постепенно перетекавшей к ним от королей. Тем временем короли продолжали носить свои бесполезные короны. Согласно хронисту Эйнхарду, типичный roi fainéant «выслушивал приходящих отовсюду послов; когда же послы собирались уходить – давал им ответы, которые ему советовали или даже приказывали дать, словно по собственной воле. Ведь кроме бесполезного царского имени и небольшого содержания… король не имел из собственности ничего, за исключением единственного поместья и крошечного дохода от него… Куда бы король ни отправлялся, он ехал в двуколке… управляемой по сельскому обычаю пастухом». Двуколку «влекли запряженные быки»[300].

Карл Мартелл получил звание майордома в первой половине VIII в. и через некоторое время стал носителем полноценной и публично признанной королевской власти. За свою долгую жизнь Мартелл взял под контроль сначала Нейстрию и Австразию, а затем все остальные регионы Франкского королевства, став «герцогом и принцем франков». Летописец Эйнхард с восхищением писал о достижениях Мартелла: он «блестяще исполнял обязанности майордома… Изгнал тиранов, присвоивших себе господство над всей Франкской землей, [и] подавил атаковавших Галлию сарацин [т. е. Омейядов]»[301]. Что касается Теодориха IV Меровинга, из рук которого Мартелл теоретически получил власть, то он был эталонным roi fainéant. Мартелл позаботился, чтобы все шестнадцать лет своего правления Теодорих IV провел под домашним арестом в монастырях. В 737 г. этот никчемный монарх умер. Мартелл не стремился занять его место – он предпочитал и дальше осуществлять собственную квазикоролевскую власть, не гонясь за титулом. Таким образом, несколько лет франки формально оставались без короля. Это был еще не конец Меровингов, но такое положение значительно ускорило их упадок. В 743 г., когда Карл Мартелл умер, а его сыновья и родственники начали ссориться из-за наследства, преемником Теодориха назначили несчастного Хильдерика III. Как мы уже знаем, Хильдерик III оказался последним из Меровингов. В 751 г. ему остригли волосы по приказу сына Мартелла, Пипина Короткого. Династия Меровингов пала.

Подняться на следующую ступень и превратиться из дворцового управляющего в короля оказалось не так просто. Перед Пипином Коротким встала двоякая проблема. Отец велел ему разделить власть над франкскими землями с младшим братом Карломаном. Этот вопрос более или менее решился в 747 г., когда Карломан оставил политику и поселился в бенедиктинском монастыре в Монте-Кассино на полпути между Римом и Неаполем. Оставалась еще одна сложность. Устранив Хильдерика, Пипин вмешался в само устройство мироздания. Какими бы бесполезными ни были Меровинги, их правление длилось веками и несло на себе печать подразумеваемого божественного одобрения. Нельзя было просто бесцеремонно отодвинуть их в сторону. Пипину предстояло найти способ оправдать свое правление в глазах людей – и Бога.

В поисках решения он обратил взор к римским папам. Прежде чем выступить против Хильдерика, Пипин написал папе Захарию (пр. 741–752) с просьбой поддержать задуманный им переворот. Пипин спрашивал: «Хорошо ли это, что ныне во Франкском государстве есть короли, не имеющие королевской власти?» Вполне наводящий вопрос, и Пипин хорошо представлял себе, какой ответ даст папа. Захария беспокоило усиление лангобардов, чьи территориальные притязания в Италии представляли угрозу для папства и его давних светских защитников, византийских экзархов Равенны. Захарию нужны были друзья, к которым он мог бы обратиться, если лангобарды выступят против него. Пипин вполне подходил на эту роль. По этой причине Захарий дал на якобы невинный вопрос о франкской короне тот ответ, который от него ожидали услышать. Он написал Пипину, что гораздо лучше иметь деятельного правителя, чем бездействующего. И «силой своей апостольской власти, дабы не нарушать сложившийся порядок, он постановил, чтобы Пипин стал королем»[302].

После этого события пришли в движение. Получив теоретическую поддержку папы, Пипин решил, что его коронация должна стать не просто политическим событием – ей необходимо придать недвусмысленно религиозный оттенок. Ребенком Пипин воспитывался у монахов в аббатстве Сен-Дени в Париже, где самым внимательным образом изучил библейскую историю. По этой причине в 751 г., когда папский легат Бонифаций, архиепископ Меца, короновал Пипина как нового короля франков, он опирался на пример ветхозаветных королей. Перед вступлением Пипина на трон Бонифаций помазал его святым миром, щедро окропив его голову, плечи и руки.

Необычная церемония напоминала одновременно обряд крещения и рукоположение священника. Это продуманное, рассчитанное на публику действо сообщало, что возвышение Пипина поддерживает не только франкская аристократия, но и сама церковь. Представление имело далекоидущие последствия. С этого времени франкские короли могли считаться законными правителями только после того, как были помазаны рукой епископа или архиепископа. Подобно римским императорам христианской эпохи и первым мусульманским халифам, франкские короли заявляли, что их власть имеет священный характер. Отныне они могли претендовать на особую связь с Богом, пользоваться одобрением и защитой Всевышнего и называть себя его наместниками на земле. В то же время церковь получила право давать оценку деятельности французских королей. Последствия этого нового пакта ощущались до конца Средних веков – и долгое время после[303].

Многим правителям вполне хватило бы и одного священного помазания. Однако Пипин тяготел к театральности и был неравнодушен к аромату освященного масла. По этой причине через три года после церемонии в Суассоне он пошел дальше. Папа Захарий к тому времени скончался, но сменивший его Стефан II оказался столь же сговорчивым. Зимой 753/54 г. новый папа пересек Альпы и в день Крещения (6 января) явился во всем великолепии во дворец короля франков в Понтионе, чтобы просить военной помощи – как выразился один летописец, «чтобы при их, франков, содействии освободиться от притеснений и вероломства лангобардов»[304][305]. Сообразно с папским достоинством Стефан прибыл в сопровождении десятков священнослужителей, распевавших славословия и гимны. Пипин встретил их с большой торжественностью. «Милостивый владыка [т. е. папа] со своими сподвижниками громким голосом возносил непрестанно славу и хвалу Богу Всемогущему, – писал папский летописец. – И так, распевая гимны и духовные песнопения, они вместе с королем направились к дворцу»[306].

За нарочито эмоциональной встречей последовало еще несколько столь же тщательно подготовленных действий. Папа и король по очереди падали друг перед другом на колени и простирались в пыли. Тем временем на заднем плане их представители ожесточенно торговались между собой. Каким-то образом им удалось заключить еще один широкомасштабный договор между римскими папами и франкскими королями, подразумевавший, что папа сможет обращаться к франкам как к своим светским защитникам и распространит свою узаконивающую власть на новую каролингскую монархию, если взамен Пипин согласится, взяв на себя огромные расходы и значительный военный риск, отправиться через Альпы на юг, чтобы избавить папу от неприятелей. Ставки были одинаково высоки для обеих сторон. Однако в ретроспективе сделка ознаменовала переломный момент в западной истории, поскольку с этого времени римские папы искали поддержку и защиту не на востоке, в Константинополе, а на западе, у потомков варваров[307].

Кроме того, эта встреча была примечательна тем, что в тот раз сын Пипина Карл – будущий Карл Великий – впервые встретил папу римского. В 754 г. юному Карлу было около шести лет, но он оказался в самом центре пышных церемоний. Морозным днем в начале января его отправили во главе дипломатического эскорта сопровождать папу Стефана последние десять миль на пути к королевскому дворцу. Через полгода с небольшим, 28 июля 754 г., он стоял рядом с отцом, когда папа в завершение визита совершил еще одно помазание и коронацию в Сен-Дени. Возможно, вы сейчас подумали, что третья коронация – это уже перебор, но в тот раз папа помазал и благословил не только Пипина, но и маленького Карла, его брата Карломана[308] и их мать Бертраду. Это была не просто коронация одного короля – церемония освятила и подтвердила права всей Каролингской династии, первым двум поколениям которой предстояло полностью перекроить карту Западной Европы.

«Отец Европы»

После второй коронации Пипин правил еще семнадцать лет. Все это время он неуклонно расширял каролингские территории и добросовестно исполнял заключенный с папой договор. В следующие два года после визита папы Стефана франкский король дважды вторгся в Италию и сурово покарал лангобардов и их короля Айстульфа. «Он расположился лагерем со всех сторон, опустошил все, что находилось вокруг, выжег пламенем итальянские земли, разграбил всю эту страну, разорил все крепости лангобардов и захватил большие сокровища, как серебро, так и золото, а также многие другие украшения и шатры», – писал хронист Фредегар[309].

Под натиском франков лангобарды отступили. Айстульфа вынудили отказаться от завоеванных им земель и ежегодно выплачивать франкскому королю крупную сумму. Пипин упивался триумфом. Захваченные у лангобардов земли он передал папе и его будущим преемникам, чтобы те правили ими, как светские владыки. Так называемое Пожертвование Пипина положило начало существованию Папской области – региона Италии, просуществовавшего до XIX в. Сегодня папа правит только крошечным суверенным государством Ватикан в Риме. Униженный Айстульф прожил недолго. В 756 г. он отправился на охоту, врезался на лошади в дерево и погиб. Тем временем Пипин решил снова заняться делами Франкского государства.

Помимо Ломбардии Пипина больше всего интересовали две области – Аквитания и Саксония. В первой из них противником Пипина был воинственный герцог Вайфер (Вайфар), борьба с которым продолжалась почти пятнадцать лет. Аквитания не подчинялась франкским королям, и Пипин считал необходимым исправить это недоразумение. Он регулярно отправлял против Вайфера войска, которые поджигали, осаждали, показательно грабили и устраивали генеральные сражения. Это была война на истощение. Пипин одержал победу только в 766 г., после того как у Вайфера практически не осталось подданных – ни один крестьянин больше не хотел рисковать жизнью в систематически разоряемой Аквитании. Вдобавок к этому была схвачена и убита почти вся семья герцога. В 768 г. и сам Вайфер погиб от рук наемных убийц, вполне вероятно, подосланных Пипином[310]. Вайфер был последним герцогом Аквитании, который мог, не покривив душой, сказать, что не подчиняется ни одному королю.

В Саксонии дела обстояли иначе. Эта область создавала перед чужеземными армиями ряд специфических трудностей: болотистая местность и бездорожье затрудняли систематическое завоевание, а разрозненное племенное общество не имело верховного правителя, такого как герцог Вайфер, которого можно было просто убить и заменить кем-нибудь другим. По этой причине Пипин решил действовать иначе. Он не пытался завоевать Саксонию – вместо этого он рассматривал ее как источник добычи и наград для своих людей. На заре эпохи Каролингов войны по-прежнему вели так же, как во времена варварских военных вождей прошлого. В приграничные зоны каждый год отправлялись вооруженные отряды, жаждущие добыть золото, серебро, разнообразные ценности и рабов. Следуя этому обычаю, Пипин из года в год посылал франкские войска грабить Саксонию. Ему не удалось существенно отодвинуть ее границу и прирастить территорию Франкского королевства, но он, несомненно, сумел немало обогатиться за счет жителей Саксонии. Когда в 768 г. Пипин умер после непродолжительной болезни в возрасте между 50 и 60 гг., он оставил после себя армию, способную воевать на любой местности, а также политические границы и союзы, распространившиеся на сотни и даже тысячи миль во всех направлениях. Его сын Карл Великий принял это наследство и приумножил его.

Летописец Эйнхард описывает Карла Великого как человека высокого и сильного. Когда в XIX в. раскопали его могилу, оказалось, что его рост чуть больше 190 см – невероятный для своего времени. «Он имел круглый затылок, глаза большие и живые, нос чуть крупнее среднего, красивые белые волосы, веселое привлекательное лицо», – писал Эйнхард. Он отлично плавал, любил чистоту и нередко занимался делами, сидя в ванне. Из одежды он обычно носил «полотняные рубаху и штаны, а сверху [надевал] отороченную шелком тунику и оборачивал голени тканью… Зимой он защищал плечи и грудь шкурами выдр или куниц. Поверх он набрасывал сине-зеленый плащ и всегда подпоясывался мечом, рукоять и перевязь которого были из золота и серебра». Только в праздничные дни или во время визитов к папе в Рим он надевал вышитые золотом одежды и драгоценности, «в остальные дни его одежда мало чем отличалась от той, что носят простые люди». Он был демонстративно набожен, очень любил чтение и даже немного умел писать, чутко спал, ел здоровую пищу, никогда не напивался допьяна. Все это делало его – по крайней мере, на взгляд благосклонно настроенного Эйнхарда – образцовым великим королем[311]. И после восшествия на престол в 768 г. он не мог получить более многообещающего наследства – за одним исключением.

Этим исключением был его брат Карломан. Следуя старому обычаю Меровингов, Пипин отказался назначить королем только одного из своих сыновей. Вместо этого он настоял, чтобы Карл Великий и Карломан наследовали ему в ранге соправителей. Как и следовало ожидать, этот договор просуществовал недолго. Как и сам Карломан. В 771 г. он подозрительно кстати скончался от носового кровотечения. Отныне Карл Великий мог править один и как ему заблагорассудится. Его беспокоило, что у его брата остались сыновья, но уже через несколько лет это беспокойство разрешилось. Вероятно, опасаясь, как бы их тоже не постигло носовое кровотечение, молодые люди укрылись от своего дяди в Ломбардии, у нового короля лангобардов Дезидерия, который планировал, заручившись поддержкой папы, возвести их на франкский трон (таких правителей он мог бы контролировать, а если нет, с ними было бы явно легче сражаться). План оказался очень наивным. Карл Великий хладнокровно закончил дело, которое начал его отец. В 773 и 774 гг. он вошел в Италию и полностью сокрушил лангобардов. Летописец с запоминающимся именем Ноткер Заика оставил следующее описание Карла Великого и его армии:

Тогда-то стал виден и сам Карл в железном с гребнем шлеме, с железными запястьями на руках и в железном панцире, покрывавшем железную грудь и его платоновские плечи; в левой руке он держал высоко поднятое копье, потому что правая всегда была протянута к победоносному мечу… Такие доспехи были у всех, кто шел впереди него, с обеих сторон, и у всех, кто шел следом; да вообще все его воины имели подобное снаряжение, насколько было возможно. Железо заполняло поля и площади; на железных остриях отражались лучи солнца… Перед ослепительно сверкающим железом побледнел ужас подземелий. «О, железо, ах, железо!»[312] – раздавался беспорядочный вопль горожан.

В 776 г. Дезидерия схватили и бросили в тюрьму, а сыновья Карломана бесследно исчезли (ах, железо, как и было сказано). Чтобы окончательно закрепить победу, Карл Великий объявил себя новым правителем Ломбардии. Лангобардских герцогов, которым было передано повседневное управление страной, он заменил франкскими графами[313]. Это был неслыханно дерзкий захват власти. За прошедшие два века ни один западный король еще ни разу не присваивал силой трон другого короля[314]. Однако Карл Великий никогда не скрывал, что хочет собрать под своей рукой как можно больше земель Запада, и он любил пышные коронации не меньше, чем его отец Пипин. После войны с лангобардами он был коронован знаменитой Железной короной Ломбардии. Этой великолепной регалии, отделанной золотом и усыпанной гранатами, сапфирами и аметистами, уже тогда было не менее 250 лет. Название короны связано с вставленным в нее тонким железным обручем, выкованным, согласно легенде, из гвоздя с Креста Господня[315]. Изготовить корону якобы повелела Елена, мать Константина Великого. Это был во всех отношениях замечательный приз – корона одновременно делала Карла Великого богаче, укрепляла его благочестивую репутацию и расширяла его власть, но на этом его притязания не закончились.

В следующие двадцать лет Карл Великий избрал своей целью языческие племена Саксонии, намереваясь не просто ограбить их, как это делал его отец, но покорить и обратить в христианство. Кровопролитные и дорого обходившиеся войны с саксами тянулись с 772 до 804 г. Однако они закончились почти полным подчинением языческих саксонских племен. Их земли захватили и колонизировали, и там, где слово Христа до сих пор оставалось неуслышанным, были основаны епископства и аббатства.

Помимо этого масштабного военного мероприятия, в указанный период Карл Великий боролся с независимыми правителями Баварии, с мусульманскими правителями народа басков на северо-востоке Испании и с аварами, славянами и хорватами в Восточной Европе. Год за годом он собирал франкские армии и отправлял их к постоянно расширяющимся границам. Год за годом они возвращались домой, захватив в боях богатую добычу. У Карла Великого почти никогда не возникало проблем с вербовкой сторонников. Он был успешным вождем и превосходным стратегом. И он вдумчиво выбирал свои цели. На саксов напали, потому что они были язычниками. Похожие на гуннов степные кочевники авары подверглись нападению, потому что были богаты. А выступая в 795 г. против исламских правителей Испании, Карл Великий утверждал, что хочет воспрепятствовать поползновениям мусульман к северу от Аль-Андалуса и для этого создать по другую сторону Пиренеев «Испанскую марку»[316].

Это вовсе не означает, что Карл Великий выигрывал все свои битвы, но даже его поражения каким-то странным и неожиданным образом оборачивались победами. В 778 г. Карл Великий вел свою армию обратно в земли франков после похода на Иберию, где они ураганом пронеслись через Барселону и Жирону и долгое время осаждали Сарагосу. Во время перехода через Ронсевальское ущелье в Пиренеях войско Карла Великого атаковали из засады враги, перед этим долго и скрытно их преследовавшие. Франков застигли врасплох и атаковали с фланга. Их обоз захватили, арьергард окружили, отрезали от остального войска и после долгого боя уничтожили. Эйнхард писал, что «за мертвых невозможно было мстить», поскольку нападавшие быстро отступили под покровом ночной темноты[317]. Этот случай должен был запомниться как унижение. Получилось иначе. Потому что среди павших соратников Карла Великого оказался воин по имени Роланд.

Хотя в хрониках битвы Роланд заслужил лишь беглое упоминание, в Средние века он приобрел статус мема. Его имя стало нарицательным, а сам он превратился в идеал отважного христианского рыцаря, который героически погиб, сражаясь за своего господина и веру в неравном бою, но после обрел вечную славу. В XI в. была записана стихотворная «Песнь о Роланде» (La Chanson de Roland) – одна из многих песен, сочиненных о нем менестрелями. Сегодня она занимает почетное место старейшего дошедшего до нас произведения французской литературы, и хотя описываемый в ней мир не слишком похож на каролингскую Францию (он гораздо ближе к Франции времен Крестовых походов), это ничуть не помешало ей обрести широкую популярность. Один из кульминационных моментов битвы в Ронсевальском ущелье, когда Роланд подул в могучий рог, чтобы известить Карла Великого о своем отчаянном положении, автор описывает так: «Уста покрыты у Роланда кровью, висок с натуги непомерной лопнул»[318]. Позднее, окруженный погибшими товарищами, умирающий Роланд собирает последние силы, чтобы сразить сарацина, пытавшегося украсть его меч: «На землю вышиб из орбит глаза, труп нехристя свалил к своим ногам». Наконец Роланд умирает, но в последний момент, прежде чем покаяться в грехах и принять протянутые ему руки архангелов Гавриила и Михаила, он думает «о милой Франции и о родных, о Карле, ибо тот его вскормил»[319][320].

Излишне говорить, что все это не более чем фантазии. Ни Карл Великий, ни несчастный реальный Роланд не могли представить, что их бедственное поражение в Ронсевальском ущелье вдохновит кого-то на создание подобных драматических сцен и тем более ляжет в основу произведения, ставшего краеугольным камнем всей будущей европейской литературы. Однако почему-то в жизни Карла Великого даже откровенные неудачи нередко таили в себе зерно триумфа.

В конце VIII в. безжалостные ежегодные нападения Карла Великого на соседей привели к расширению границ Франкского королевства и власти франкской короны до беспрецедентных масштабов. Несомненно, он был самым могущественным правителем в Западной Европе. Он не только переписывался и обменивался подарками с аббасидским халифом в Багдаде[321], но и поддерживал близкие (хотя не всегда дружеские) отношения с императорским двором в Константинополе. Он даже обручил свою дочь Ротруду с византийским императором Константином VI, хотя брак, к общему сожалению, так и не состоялся. Константинопольская политика оставалась по-прежнему чужда сентиментальности: в 797 г. мать императора Ирина низложила и ослепила своего сына, сделав его бесполезным для брака с кем бы то ни было.

Но какие бы трудности ни омрачали отношения с Византией, в своем государстве Карл Великий пользовался безоговорочным авторитетом. Он сокрушил излишне самостоятельных правителей независимых областей, таких как Аквитания, и заставил весь франкский мир принять новую реальность, в которой старую децентрализованную систему правления Меровингов заменила новая структура власти и политики, единственной центральной фигурой в которой был сам король. Тех, кто отвергал этот новый централизованный общеевропейский союз или замышлял дурное против короля, ждала жестокая кара (особенной популярностью в этом смысле пользовались увечья и казнь без суда). Карл Великий подчинил Нидерланды, большую часть современной Германии, горные перевалы, ведущие в мусульманскую Испанию, и большую часть Италии. Да, его государство не могло сравниться размерами с первыми арабскими халифатами или с Римом эпохи расцвета. Тем не менее все жители территории площадью около 1 млн квадратных миль подчинялись (хотя бы в теории) указам Карла Великого. Масштабы его власти и личная приверженность подчеркнуто христианскому правлению привели к тому, что Карл почувствовал себя новым Константином Великим. Находясь в зените могущества, он решил отметить это монументальным строительством. Самым долговечным памятником его времени стал великолепный новый королевский дворец, построенный по приказу Карла Великого в Ахене. Его остатки сохранились до наших дней и наглядно демонстрируют размах королевских притязаний Карла Великого.

Капелла Карла Великого (Палатинская капелла) в Ахене, работа над которой началась в 790-х гг., была построена восьмиугольной в плане. Купол крыши спроектировал архитектор Одо из Меца. Это был центральный элемент дворцового комплекса, затмевающего собой десятки других великолепных каролингских резиденций, соборов и монастырей, построенных на франкских землях в VIII–IX вв. Из них до наших дней дошли руины императорского дворца в Ингельхайме и остатки аббатства Лорш, оба на территории современной Германии. В ахенских проектах Одо сознательно воспроизводил черты известных позднеримских зданий. Восьмистенная часовня перекликалась с базиликой Сан-Витале в Равенне, а зал для аудиенций длиной 125 м напоминал зал для аудиенций Константина Великого в Трире. Длинная крытая галерея напоминала о византийском королевском дворце в Константинополе. То внутреннее убранство, которое мы можем увидеть в Ахене сегодня, – результат реконструкции ХХ в., но летописец Эйнхард записал, как оно выглядело на рубеже IX в.: «Исключительной красоты базилика, украшенная золотом, серебром, светильниками, а также вратами и решетками из цельной бронзы». Большую часть этого великолепия привезли издалека. «Поскольку колонны и мрамор для этой постройки нельзя было достать где-либо еще, [Карл Великий] позаботился о том, чтобы его привезли из Рима и Равенны»[322]. Одной из достопримечательностей Ахена были знаменитые природные горячие источники, воды которых издавна ассоциировались с языческим божеством по имени Гранус. От него получил свое название Ахен – на латыни Аквис-Гранум. Когда Карл Великий не отдыхал в горячих источниках, его часто можно было видеть в построенной по его приказу прекрасной базилике, высоко в королевской ложе, откуда он мог смотреть вниз на алтарь или вверх на прекрасное мозаичное изображение Христа на своде огромного купола[323].

Однако Ахен был не просто местом для омовений, молитв и подражания Константину Великому. Под просвещенным покровительством Карла Великого он стал центром заседаний королевского суда, где время от времени должны были показываться все аристократы. В 786–787 гг. Карл Великий лично проехал более 3500 км, чтобы убедиться, что его империя защищена и управляется так, как он считает нужным. Это было беспрецедентное путешествие, и, пожалуй, ни один другой правитель в Средние века не совершал ничего подобного. Однако такие поездки вряд ли удалось бы повторять слишком часто. По этой причине вскоре Карл Великий решил, что гора должна прийти к Магомету[324]. У него было множество детей (по крайней мере девять из них – от второй жены Хильдегарды), и в 790-х гг. его старшие сыновья уже были взрослыми мужчинами. Карл Великий возложил на них руководство текущими военными кампаниями, а сам остался принимать просителей в своих главных дворцах, в том числе в Ахене. Это позволило ему уделять больше внимания своим многочисленным внутренним обязанностям – издавать законы, выделять средства на строительство церквей и увещевать подданных жить по заповедям Христовым. В письмах к верным франкам он часто призывал их «возлюбить Бога Всемогущего в мыслях своих и в молитвах и все, что будет Ему угодно, исполнять»[325].

Содержание этих писем нельзя назвать особенно оригинальным, но здесь важен именно тот факт, что их писал Карл Великий. Тем самым король брал на себя ответственность не только за светскую политику, но и за реформу церкви во франкских землях. Это заметно расширяло круг королевских обязанностей, но было логическим следствием отношений, установившихся между Каролингами и римской церковью во времена правления его отца. Через прикосновение римских пап франкские короли ощущали на себе руку Господа. По мнению Карла Великого, это давало ему особое право руководить духовной жизнью подданных.

Поскольку Карл Великий с большим энтузиазмом издавал разнообразные хартии, письма и директивы и рассылал их во все уголки своих владений и даже за их пределы (историкам эти документы известны как капитулярии, поскольку они состояли из капитулов – глав), его резиденция в Ахене естественным образом превратилась в центр интеллектуальных исследований и производства рукописей. Одним из самых известных сподвижников короля был английский богослов, поэт и ученый по имени Алкуин Йоркский – человек, способный рассуждать обо всем на свете, и автор самых разнообразных произведений, от философских бесед до стихов о зловонии отхожих мест[326]. По словам летописца, он был одним из умнейших людей во всем мире[327]. Под руководством Алкуина в Ахене возникла высшая школа риторики, богословия и свободных искусств, ученики которой, подражая своему учителю, называли Карла Великого царем Давидом.

Созданию рукописей в Ахене уделяли не меньше внимания, чем их изучению. В начале IX в. писцы ахенской школы запустили масштабную программу сохранения античных знаний и постепенно создали огромный архив, включавший около 100 000 переписанных сочинений древних писателей и мыслителей от Цицерона и Юлия Цезаря до Боэция (на сегодня это самые ранние известные экземпляры этих произведений). Грандиозный подвиг сохранения и упорядочения огромного массива средневековых «больших данных» был бы невозможен, если бы переписчики из Ахена не разработали специально для этой цели новый стиль письма – каролингский минускул. Это был исключительно простой, легко читаемый шрифт со свободно стоящими буквами и необычайно частым для того времени использованием заглавных и строчных букв, а также знаков препинания. Благодаря ему рукопись мог без труда прочесть любой грамотный человек в обширных каролингских владениях – почти так же, как сегодня определенные шрифты и языки программирования одинаково подходят для всех массово выпускаемых компьютеров и смартфонов.

Но писцы в Ахене не только переписывали ценные старинные произведения простым шрифтом. Из-под их рук выходили подлинные книжные шедевры, такие как Имперское Евангелие – книга на пергамене со страницами, украшенными полноразмерными портретами евангелистов в римских тогах и кожаных сандалиях. В иллюстрациях Имперского Евангелия чувствуется сильное влияние византийского искусства. Вполне возможно, над ними работал греческий мастер Деметрий, приехавший на Запад по приглашению Карла Великого. Книга была настоящим произведением искусства и одним из самых ценных предметов имущества Карла Великого – когда он умер, его усадили в гробницу и положили ее ему на колени[328]. Очевидно, Карл Великий ценил красивые вещи и Слово Божье. Однако дело было не только в искусной работе – у Карла Великого была еще одна причина считать эту книгу своим самым ценным сокровищем. Именно на ней он принес священный обет в Рождество 800 г., в день, ознаменовавший зенит правления Каролингов и определивший ход европейской истории на ближайшие тысячу лет. Это была третья большая коронация в его жизни, и она изменила статус Карла Великого, возвысив его от короля до полноправного императора.

От королей к императорам

Весной 799 г. с папой Львом III случилось несчастье. Лев стал понтификом четыре года назад после кончины излишне независимого в суждениях папы Адриана I. По случаю возвышения Карл Великий прислал Льву щедрый подарок – огромное количество золота и серебра, отнятого у аваров. Однако богатство принесло с собой беду. Драгоценный металл позволил Льву заниматься благотворительностью и строить в Риме роскошные церкви, что вызывало зависть у приближенных его предшественника Адриана. Этой фракции не нравилась мысль об усилении франкского влияния в Риме, и они решили что-то с этим сделать.

25 апреля 799 г., когда Лев вел торжественную процессию по улицам города, на него напали бандиты. Они повалили его на землю, сорвали с него одежду и пытались выколоть глаза и отрезать язык. Затем они потащили несчастного Льва в ближайший монастырь, где, по словам одного автора, «второй раз жестоко выкололи ему глаза и дальше отрезали язык. Избили его палками, нанесли множество ужасных ран и оставили полумертвого истекать кровью»[329]. Объявив Льва низложенным, они более суток держали его в заточении на грани жизни и смерти, пока его не нашли и не вызволили верные люди во главе с присутствовавшими в Риме франкскими посланниками.

Этот случай глубоко потряс Льва, но по счастливой случайности (или, как считали некоторые, благодаря чудесному вмешательству Бога) он не погиб и даже не ослеп навсегда. Как только он достаточно поправился, чтобы выдержать дорогу, он бежал на север через Альпы к Карлу Великому, который в это время находился в Падерборне, примерно в неделе пути на восток от Ахена в отвоеванной у саксов области[330]. Выбирая такого защитника, Лев поступал вполне разумно. Карл Великий был не только хорошо известен своим благочестием и интересом к церковной реформе, но и был самым могущественным правителем на Западе: по словам автора написанной примерно в то же время поэмы под названием «Падерборнский эпос» (или Karolus magnus et Leo papa / «Карл Великий и папа Лев»), его называли светочем и отцом Европы[331]. Предшественники Льва обращались к Пипину, чтобы тот спас их от лангобардов, – папа Лев теперь умолял сына Пипина вернуть ему достоинство и должность.

Когда Лев прибыл в Падерборн, там было большое празднование – возможно, это стечение обстоятельств напомнило Карлу Великому о детстве и о том, как папа Стефан встретился с его отцом в 754 г.[332]. Автор «Падерборнского эпоса» живо описывает эту сцену: «Вот Карл приглашает Льва в свой огромный дворец. Великолепный королевский зал сверкает пышным убранством, стены покрыты многоцветными гобеленами, скамьи отделаны пурпуром и золотом… Посреди высокого зала их ждет веселый пир. Золотые чаши налиты до краев фалернским вином[333]. Король Карл и Лев, высочайший прелат мира, делят трапезу и пьют из чаш игристое вино…»[334] Описание проникнуто радостными нотами. Карл Великий имел вполне вескую причину для радости. В его распоряжении оказался сам папа.

У нас нет достоверных сведений о том, что еще, помимо хорошего вина и общего обмена любезностями, служило предметом беседы Карла Великого и папы Льва в Падерборне в 799 г. и какие политические интриги там имели место. Однако в итоге была заключена сделка, значительно расширившая прежний договор между Каролингами и папами. Согласно новой договоренности, с 750-х гг. Каролинги признавались хозяевами не только Франкского королевства, но и огромных территорий в Центральной и Западной Европе. С этого времени франки, а не византийцы официально считались светскими защитниками папства. Карл Великий получал вознаграждение за то, что тратил на строительство церквей и монастырей добычу, захваченную в войнах против неверных – мусульман Аль-Андалуса, аваров и саксов. Коротко говоря, эта сделка давала Карлу статус, о котором он давно мечтал, и титул, ставивший его в один ряд с его героем Константином Великим. Карл согласился содействовать возвращению Льва в Рим и отправил вместе с ним франкское войско, чтобы победить его врагов. Взамен Карл должен был получить еще одну коронацию, которая сделает его уже не королем, а «императором и августом»[335].

В конце ноября 800 г. папа принял Карла Великого в Риме с высочайшими почестями. Когда он прибыл, Лев выехал вперед и встретил его в 12 милях от городских стен, а позднее официально приветствовал его на ступенях собора Святого Петра. Несколько недель Карл очищал город от противников папы. Наконец на Рождество он посетил мессу в соборе Святого Петра, с ног до головы одетый на римский манер, вплоть до тоги и сандалий[336]. Там Лев публично короновал его как императора, а затем поклонился ему в ноги.

Позднее летописец Эйнхард утверждал (не слишком убедительно), что Карл Великий ничего не знал о планах Льва и был удивлен оказанной ему высокой честью[337]. Это нонсенс: лукавство Эйнхарда адресовалось в первую очередь византийским читателям, не одобрявшим узурпацию императорского титула. На самом деле возвышение вовсе не стало для Карла Великого смущающей неожиданностью. Это был заранее обдуманный и тщательно спланированный революционный шаг. Фактически это вернуло в Западную и Центральную Европу империю, исчезнувшую несколько веков назад и уже начинавшую терять силу даже в Константинополе, где византийский престол занимала – о ужас! – женщина, императрица Ирина (пр. 797–802). Коронация, состоявшаяся в соборе Святого Петра в то Рождество, должна была положить начало возрождению Западной Римской империи.

По крайней мере так это видел Карл Великий. В феврале 806 г., официально объявив о намерении передать империю своим трем сыновьям, Карлу, Пипину и Людовику, он именовал себя следующим образом: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа, Карл, светлейший август, великий и миролюбивый император, коронованный Господом, правитель Римской империи, а также милостью Божией король франков и лангобардов»[338]. Еще через четыреста лет, в правление Фридриха I Барбароссы, возникла новая традиция: императоры, официально коронованные папами, получали право называть себя императорами Священной Римской империи. В таком виде этот титул просуществовал до Наполеоновских войн в начале XIX в.

Империя распадается

С возрастом здоровье Карла Великого стало ухудшаться, и соратники начали замечать знаки, предвещающие его кончину. «На протяжении трех последних лет его жизни случались частые затмения Солнца и Луны, а на Солнце в течение семи дней видели черное пятно», – вспоминал Эйнхард. Деревянные балки в Ахенском дворце зловеще скрипели и стонали, словно знали, что их хозяин болен, и тоже чувствовали его боль. В купол церкви, где Карл планировал устроить свою усыпальницу, ударила молния. Хотя Карл беззаботно отмахивался от предзнаменований и вел себя «как если бы ничто из них его самого никаким образом не касалось», другие понимали, что кончина императора неминуема[339]. Они были правы. В конце января 814 г. на сорок седьмом году царствования Карл Великий слег с лихорадкой, сопровождавшейся болями в боку. Он пытался излечиться, соблюдая строгий пост, но от этого ему стало только хуже. В девять часов утра 28 января император скончался и был торжественно похоронен в Ахене. «Франки, римляне, все христиане охвачены тревогой и великой скорбью, – писал анонимный монах из северного итальянского города Боббио. – Молодые и старые, славные вельможи и благородные дамы – все оплакивают потерю своего Цезаря»[340].

За свою долгую жизнь Карл Великий произвел на свет множество потомков. От четырех жен и как минимум шести наложниц у него было 18 или более детей, в том числе законные сыновья Карл, Пипин и Людовик. По мысли Карла Великого, после его смерти они должны были разделить между собой каролингские земли: один сын получал Железную корону Ломбардии, другой – обширные королевства Австразию и Нейстрию в центре и на севере, а третий – Аквитанию и Испанскую марку. Делая эти распоряжения, Карл Великий тешил себя старомодной меровингской фантазией, представляя, как сыновья будут править его империей в духе христианского согласия, сурово карать врагов, угрожающих их общим границам, и мирно ладить друг с другом, связанные узами крови и взаимным уважением к великому делу. Прошло совсем немного времени, прежде чем недостатки этого плана стали очевидными[341].

Не далее чем в том же 814 г. из братьев остался в живых только Людовик, вошедший в историю с прозвищем Благочестивый. В прошлом году он был коронован как соправитель в преддверии своего восшествия на престол и теперь целиком завладел всей обширной Каролингской империей, за исключением Ломбардии, которая досталась его племяннику Бернарду. Увы, удержать в руках империю, собранную отцом, оказалось Людовику не по силам. Отчасти его затруднения объяснялись самим масштабом задачи: не каждый способен поддерживать в порядке и защищать от врагов территории площадью в миллионы квадратных миль. В остальном главным источником неприятностей была семья. С начала правления Людовик всеми силами пытался найти способ удовлетворить притязания своих родственников мужского пола, включая собственных четырех сыновей. Все они уже присмотрели себе максимально выгодные доли в империи и не собирались терпеливо ждать, когда придет их очередь получить желаемое.

Через три года после воцарения Людовика король Ломбардии Бернард, сын одного из внебрачных детей Карла Великого, Пипина Горбатого, начал задумываться об отсоединении. Последней каплей для него стал опубликованный в 817 г. программный документ под названием «О порядке в империи» (Ordinatio Imperii), в котором Людовик пытался прояснить иерархию в Каролингской державе и составить предварительный план управления ею после своей смерти. Людовик намекал (хотя и не утверждал прямо), что в нужное время Бернард должен будет признать верховную власть старшего сына Людовика, Лотаря. Нельзя сказать, что это было неразумное и необоснованное требование. Однако гордость Бернарда была задета[342]. Объединение с общеевропейской империей начало представляться ему не взаимовыгодным партнерством, а принуждением к зависимости[343]. Очень скоро поползли слухи, что Бернард замышляет вывести свое итальянское королевство из состава империи и дальше без помех наслаждаться плодами полной самостоятельности. Когда эти слухи дошли до ушей Людовика, Бернарда арестовали, судили и приговорили к смертной казни. Хотя Людовик, по его собственным словам, проявил милосердие, заменив смерть ослеплением, процедура была исполнена с такой жестокостью, что через два дня Бернард умер – вероятно, от потери крови, инфекции и общего шока.

Заговор и смерть Бернарда наглядно продемонстрировали хрупкость общеевропейской империи, лишь условно связанной воедино общими ценностями, которые в Ordinatio Imperii назывались «взаимной братской любовью… общим благополучием и вечным миром». На Людовика со всех сторон обрушились потоки критики[344]. В разгар лета 822 г. Людовик публично покаялся в своих грехах на большом семейном собрании Каролингов в присутствии папы Пасхалия I. Описывая покаяние, симпатизирующие королю «Анналы королевства франков» умалчивают о его подробностях, но подчеркивают, что Людовик принес извинения не только за то, что убил Бернарда. «Он взял на себя труд исправить с величайшей заботой все, что… сделали он и его отец», – сообщает летописец[345]. Извинения и ритуальное покаяние так и не решили главной проблемы: доставшаяся Людовику империя была слишком велика, и он не мог удержать ее от распада.

В 830–840 гг. одно за другим произошли три крупных восстания, в которых сыновья Людовика в разном порядке объединялись, стремясь увеличить свои доли имперского наследства. Как это принято у Каролингов, родичи совершили множество жестоких и позорных деяний, в том числе ослеплений, утоплений и изгнаний, и продемонстрировали много неприкрытого стремления к власти, а жену Людовика, императрицу Юдифь, обвинили в колдовстве и прелюбодействе. В июне 833 г. в Ротфельде, в Эльзасе, Людовик встретился на поле боя со своим старшим сыном Лотарем, который неожиданно продемонстрировал отличное знание семейной истории Каролингов. Он убедил папу Григория IV поддержать его претензии на титул верховного правителя. Этот ход Лотаря так напугал сторонников Людовика, что они почти в полном составе переметнулись к его старшему сыну. Из-за этого акта коллективной бесхарактерности эпизод получил название «Поле лжи». Людовик оказался в неволе, а Лотарь, надев императорскую корону, возил отца за собой по всей Европе и пробовал свои силы в качестве самостоятельного правителя.

В конце концов этот фарс рухнул (что, пожалуй, было неизбежно) под тяжестью собственного беззакония. Через год произошел еще один семейный переворот, и корона снова вернулась к Людовику. Однако невидимая рука уже начертала на стене письмена, предвещающие гибель империи[346]. Карл Великий, подобно Александру Македонскому, построил державу, способную политически существовать лишь как отражение и продолжение его личности. Людовик Благочестивый умер в 840 г. – тогда из его сыновей были живы трое. После очередного витка гражданской войны в 843 г. они решили отказаться от европейской мечты. Верденский договор официально закрепил раздел империи Каролингов на три части и создание новых королевств: Западно-Франкского, Срединного и Восточно-Франкского. Очень приблизительно и неточно их можно соотнести с современной Францией, Северной Италией и Бургундией и Западной Германией.

Дальнейшие разделы Западной Европы и периодические войны между королевствами, чьи каролингские правители, как потомки Карла Великого, в целом были о себе гораздо более высокого мнения, чем в действительности позволяла природа, продолжались до конца IX в. В конце столетия правнук Карла Великого, нескладный, праздный и страдающий эпилепсией Карл III Толстый заявил права на все земли франков и даже ненадолго объединил их. После его смерти в 888 г. империя снова распалась на составные части: Восточно-Франкское и Западно-Франкское королевства, Германию, Бургундию, Прованс и Италию. В Средние века многие мечтали заново соединить эти осколки, но прошла почти тысяча лет, прежде чем появился правитель, которому удалось собрать воедино и какое-то время удерживать в руках наследство Каролингов. Это был Наполеон Бонапарт – еще один непобедимый воин и строитель империи, чьи успехи лишь подтвердили то, что до него продемонстрировал Карл Великий: объединить Европу можно только один или два раза за тысячелетие, и то ненадолго.

Явление северян

Весной 845 г., когда Западно-Франкским королевством правил младший сын Людовика Благочестивого Карл Лысый, вверх по Сене поднялся флот из 120 кораблей под командованием датского военачальника по имени Рагнар. Некоторые считают, что Рагнар был прототипом легендарного Рагнара Лодброка (Лохматые штаны), звезды датских хроник, исландских саг и весьма успешного телесериала XXI в. – непобедимого в битвах и неутомимого в любви, искусного мореплавателя, побывавшего всюду, от Британских островов до Балтийского побережья Киевской Руси[347]. Трудно сказать наверняка, так это или нет. В любом случае тот Рагнар, который напал на франков в 845 г., был очень опасен.

Пройдя около 75 миль вверх по реке, Рагнар и его соратники пристали на своих длинных кораблях к берегу и принялись совершать набеги и грабить. «Кораблей без счета идет вверх по Сене, и во всей округе зло укрепляется, – писал один отчаявшийся летописец. – Руан опустошен, разграблен и сожжен»[348]. Воодушевленные легкими победами, люди Рагнара продвигались вверх по реке, пока незадолго до праздника Пасхи не достигли Парижа. В то время население города состояло всего из нескольких тысяч человек – Париж еще не был тем центром власти, которым он стал в позднее Средневековье. Однако это был богатый город. Особенный интерес в нем представляли сокровища королевского аббатства Сен-Дени. А если Рагнар и умел что-то делать хорошо, то это грабить обители Божьи.

Как король западных франков, Карл Лысый не мог оставаться в стороне и позволить этому датскому хулигану наступать себе на пятки. Датчане и другие «люди с Севера» (или викинги – это слово означает «пираты» или «жители залива») уже не первый десяток лет угрожали Каролингам. В последние годы масштабы и частота их набегов на франкские земли возросли. По этой причине Карл Лысый собрал войско, разделил его на две части, по одной для каждого берега Сены, и отправился прогонять Рагнара.

Но что-то пошло не так. Если лангобарды при виде закованных в железо франков когда-то восклицали «о!» и «ах!», Рагнар и северяне в ответ оскалили зубы. Они окружили и взяли в плен один отряд франкских воинов и привезли их на остров посреди Сены, где Карл Лысый и его соратники могли их видеть, но не могли им помочь. Высадившись на остров, Рагнар немедленно повесил 111 пленников. Не сумев прогнать северян и напуганный тем, что, если они не уйдут, от Парижа мало что останется, Карл Лысый согласился заплатить Рагнару выкуп 7000 фунтов серебра и золота. Это была астрономическая сумма, сама по себе ставшая ужасным оскорблением для франкского короля. Карлу оставалось только утешать себя тем, что он был не единственным правителем, пострадавшим от подобного унизительного обращения. В том же году скандинавские корабли напали на Гамбург в Восточно-Франкском королевстве Людовика II Немецкого, Фризию в Срединном королевстве Лотаря и Сент в Аквитании. Когда-то франки были самой страшной военной силой на Западе. Ныне им на смену пришли северяне.

Рассказы о северянах, или викингах, нередко начинаются с того, что в конце VIII в. они внезапно покинули свои прибрежные поселения на территории современных Швеции, Норвегии и Дании. Самый известный отчет об их прибытии в западные христианские земли написан в Британии. В 793 г. у берегов Нортумбрии появились корабли, и высадившиеся с них воины разграбили остров Линдисфарн, осквернив монастырь и перебив всех монахов. Этот свирепый набег потряс Британию. Когда весть об этом дошла до двора Карла Великого в Ахене, Алкуин Йоркский написал королю Нортумбрии письмо, в котором сетовал, что «в церкви Святого Кутберта пролита кровь служителей Божьих, все сокровища, что украшали ее, расхищены дочиста, – самое священное место во всей Британии отдано на поживу язычникам»[349]. Он советовал королю и его придворным задуматься о своем поведении и для начала сменить прически и одежду на более подобающие христианам.

Но увы, для всего этого было слишком поздно. Северяне уже заявили о себе как о крупной силе на западной арене. В следующем, 794 г. разбойники появились по другую сторону Британских островов, на Гебридах. В 799 г. викинги совершили набег на монастырь Святого Филиберта в Нуармутье к югу от реки Луары. Еще через шестьдесят лет набеги викингов стали аспектом тягостной повседневной жизни не только на берегах Северного и Ирландского морей, но и в таких отдаленных местах, как Лиссабон, Севилья и Северная Африка, а силу северян поровну испытали на себе англосаксы, ирландцы, Омейяды и франки. В 860 г. воинственные потомки викингов, начав свой путь с территории современного северо-запада России, доплыли по Днепру и через Черное море до Константинополя и взяли город в осаду. Хотя хронист из Нуармутье наблюдал своими глазами лишь малую часть общей картины, его слова вполне могли бы стать эпиграфом для целой эпохи: «Кораблей все прибывает, число викингов беспрестанно растет… Викинги сметают все на своем пути, не встречая никакого сопротивления»[350].

Люди Скандинавии не возникли внезапно из небытия в конце VIII в. За тысячу с лишним лет до этого, около 325 г. до н. э., греческий мореплаватель Пифей совершил путешествие к скованному морозом северо-западу известного тогда мира и оказался в малонаселенном месте под названием Туле – возможно, Норвегии или Исландии (или нет)[351]. В это время жители Дании уже умели строить суда с клинкерной обшивкой[352], а Йортспрингская ладья, найденная в болоте на датском острове Альс в 1920-х гг., показывает, что древние скандинавы выходили в море на кораблях с командой из двадцати человек.

Следующие несколько веков северяне оставались где-то на границе известного мира, не привлекая к себе особенного внимания. Во времена Октавиана Августа римляне организовали военно-разведывательную экспедицию в Ютландию. В 515 г. датский правитель по имени Хохилаик совершил набег на земли франков в Нидерландах. Возможно, Хохилаик был прообразом короля гетов Хигелака, дяди Беовульфа, героя великой средневековой эпической поэмы. Однако до VIII в. контакты с северянами так и оставались немногочисленными, редкими и мимолетными. Хотя север имел выход к торговым путям, соединявшимся в конце концов с Великим шелковым путем, эти связи были относительно непрочными, а в V–VI вв. еще больше ослабли из-за миграций варваров. Сама география региона больше располагала к изоляции, чем к активным контактам. Показательно, что в раннем Средневековье ни христианство, ни ислам не коснулись северных земель, и вплоть до рубежа первого тысячелетия скандинавы оставались решительно глухи к зародившимся в пустыне монотеистическим религиям, превозносившим книгу и Слово. Предоставленная сама себе и развивавшаяся собственным путем культура викингов отличалась крайним своеобразием и несла на себе глубокий отпечаток уникальной природы субарктического пояса.

Заметный след в мировоззрении викингов оставил климат. В мифах о сотворении и конце мира много говорится о жизни деревьев и неизбежном наступлении вечной зимы Фимбульвинтер, когда земля замерзнет и вся жизнь на ней прекратится. Возможно, появление этого сюжета связано с извержениями вулканов, спровоцировавшими резкое падение температуры на всем земном шаре и неурожаи 530-х и 540-х гг. Северяне поклонялись красочному пантеону богов, среди которых были Один, Улль, Бальдр, Тор и Локи. Кроме того, они знали, что в их жизни важную роль играют другие сверхъестественные существа, в том числе женские – валькирии и фюльгьи, а также эльфы, гномы и тролли. Они обнаруживали магическое и мистическое во всех уголках разнообразного и часто недружелюбного окружающего мира, глубоко и живо ощущая его связь с «потусторонним» миром[353]. Способы их взаимодействия с этим невидимым царством, начиная от подношений еды и заканчивая ритуальными человеческими жертвоприношениями, были крайне далеки от литургической обрядности христиан, мусульман и иудеев Европы и Ближнего Востока.

Историки из поколения в поколение ломали голову над тем, почему викинги так внезапно, буквально за два-три десятка лет вышли из относительной изоляции и устремились терроризировать – и колонизировать – запад. В числе причин называли политические беспорядки, культурную революцию, изменение климата и демографическое давление[354]. Как все серьезные вопросы, этот вопрос не имеет однозначного ответа. Однако наиболее подходящей представляется следующая версия: по стечению обстоятельств как раз тогда, когда в Скандинавии изменились экономические условия и массовые технологии, во Франкском государстве начал разрушаться ранее сложившийся порядок.

Примерно с V в. активно совершенствовались скандинавские кораблестроительные технологии. Вероятно, стимулом здесь стала возможность торговать на берегах Северного моря, в том числе на длинном, изрытом фьордами, тянущемся на тысячу миль западном побережье Норвегии[355]. Корабли северян становились больше и быстрее, их кили делались прочнее, а паруса шире, глубокие плоские корпуса достигали в длину более 20 м и вмещали достаточно большую команду, чтобы гребцы могли, поочередно сменяясь, грести сутками без перерыва[356]. В обществе, где по-прежнему существовал институт многоженства (и где, возможно, убивали новорожденных девочек), мужчинам, желавшим заключить престижный брак, приходилось платить «выкуп за невесту» и всеми силами стараться повысить свое социальное положение. Лучшим средством для этого были торговля или морской разбой – или то и другое вместе.

Тем временем в Европе стараниями Каролингов происходили радикальные перемены. Северяне начали интересоваться франками еще во времена Карла Великого. Во-первых, войны Карла Великого с саксами так далеко отодвинули франкскую границу на север, что она почти коснулась земель викингов. С 810/811 гг. на севере империи существовала Датская марка – военизированная буферная зона, защищавшая от северных язычников. Во-вторых, Каролинги основали и щедро одаривали множество монастырей и других христианских святых обителей. Огромное количество ценного движимого имущества передавалось в руки монахов – физически самых слабых людей в обществе. Более того, многие монастыри (например, монастырь Святого Филиберта в Нуармутье, расположенный на косе в устье Луары) стояли на побережьях, на берегах рек или в глухих, удаленных от людей местах. Это ограждало братьев от царивших в светском обществе пороков и насилия (по крайней мере, они так думали).

Нетрудно догадаться, как все это выглядело в глазах людей, объединенных в высокомобильные военные отряды и передвигающихся на лучших кораблях за пределами Средиземного моря, чью жестокость Алкуин Йоркский сравнивал с жестокостью древних готов и гуннов[357]. Соблазнительный спелый плод висел так низко – только протяни руку. Когда в 830–840-е гг. франкские правители затеяли взаимно истощающую гражданскую войну, окончившуюся разделом некогда неприступной империи на три части, пришло время сорвать этот плод.

От викингов к норманнам

С середины IX в. и далее франкам пришлось более или менее признать тот факт, что у них в соседях оказалось экстенсивно развивающееся подвижное общество, притязания которого распространялись на весь Запад. Для викингов почти не существовало недоступных мест, и по мере продвижения характер их нападений изменился. На смену отдельным грабительским береговым набегам, типичным для конца VIII в., в IX столетии пришло масштабное наступление многочисленных отрядов, готовых вести осады, покорять и заселять новые земли.

Почти везде государства изо всех сил пытались сопротивляться викингам. В 865 г. в Англию вторглась Великая языческая армия, которой командовали, по некоторым данным, четверо сыновей Рагнара Лодброка. Одним из них был Ивар Бескостный (возможно, получивший свое прозвище по причине некоего патологического состояния ног). В предыдущие десятилетия небольшие отряды викингов нападали на отдельные монастыри и процветающие города, такие как Лондон, Кентербери и Винчестер. Однако Великая языческая армия была полноценным завоевательным войском и задалась целью сломить власть саксонских королей, в то время правивших мелкими королевствами Нортумбрия, Мерсия, Уэссекс и Восточная Англия. Вместе с армией шли общины переселенцев, среди которых было много женщин. Эти люди пришли не просто совершать набеги – они хотели найти новое место для жизни. Им это удалось. В 869 г. викинги казнили короля Восточной Англии Эдмунда[358]. В 880-х гг. около половины Англии находилось под контролем или в непосредственном управлении у скандинавов. Наступление викингов удалось остановить только после долгой борьбы, в которой саксов героически возглавлял король Уэссекса Альфред Великий. Заключенный где-то между 878 и 890 гг. договор официально закрепил раздел Англии: викингам отошли обширные территории на севере и востоке страны – так называемая Данелаг (или Де́нло), область датского закона. В Данелаге действовала другая правовая система, имели хождение англо-скандинавские монеты (в том числе монеты с изображением молота Тора), вошли в употребление новые языки и сменились топонимы[359]. Старые боги смешались с новыми – поселенцы привезли с собой скандинавский пантеон и одновременно приняли христианские обряды. В целом скандинавы сохраняли интерес к Англии и к ее отдельным частям до 1042 г., когда умер король Хардекнуд, правивший одновременно Данией и Англией.

Но Англия составляла лишь часть общей картины. Кроме нее викинги торговали, воевали и расселялись в островных королевствах Шотландии и Ирландского моря, на Оркнейских и Внешних Гебридских островах, на островах Мэн и Англси. В Ирландии колонисты-викинги создали в окрестностях Дублина большое королевство, просуществовавшее до начала XI в. Основу его процветания составлял оживленный невольничий рынок; захваченные во внутренних областях Ирландии рабы – их называли трэллы – могли оказаться проданными в сколь угодно далекие земли, вплоть до Исландии, разделив тяготы неволи со многими другими несчастными, привезенными со всех концов западного мира, от Северной Африки до Балтики.

Тем временем за тысячи миль от Дублина в Восточной Европе все более многочисленные группы скандинавов, которых называли русы, или Русь, начали совершать путешествия в сторону Константинополя. По достоинству оценив выдающиеся военные навыки северян, византийские императоры в середине X в. даже завели «варяжскую стражу» – набранный из викингов отряд личной охраны. В соборе Святой Софии до сих пор можно увидеть руны, выцарапанные на колонне двумя такими стражниками, которых звали Хальфдан и Ари. Некоторые бесстрашные северяне добирались из Византии до аббасидской Персии: по словам арабского ученого и географа ибн Хордадбеха, в 840-х гг. викинги-русы торговали в Багдаде, доставляя товары по суше верхом на верблюдах и выдавали себя за христиан, чтобы воспользоваться налоговыми льготами, распространявшимися только на людей Писания и недоступными язычникам[360]. Вскоре между землями викингов и Аббасидским халифатом установился активный обмен шелком и рабами, а на скандинавский запад хлынули серебряные аббасидские дирхемы[361]. Викинги неустанно расширяли глобальные связи и границы своих общин. Примерно к 1000 г. поселения скандинавов появились в Исландии, Гренландии и даже на Винланде – острове Ньюфаундленд в современной Канаде, где в Л’Анс-о-Медоуз было раскопано заброшенное поселение викингов[362].

Но вернемся к тем северянам, которые вторглись во владения франков. Хотя в 845 г. Рагнару заплатили, чтобы он оставил Париж в покое, это никоим образом не означало, что честолюбию викингов во франкских королевствах пришел конец. Многим франкам даже казалось, что северяне вскоре окончательно возобладают на их землях. В 857 г. Пипин II Аквитанский, боровшийся за власть в этой области со своим дядей Карлом Лысым, заключил с викингами договор, чтобы использовать их военную мощь в войне за контроль над долиной Луары. Поговаривали, что Пипин даже перешел из христианства в язычество, прежде чем его убили в 864 г. Однако в большинстве случаев франкские правители предпочитали сопротивляться викингам, а не заключать с ними союзы. В том же году, когда умер Пипин, франкский император Карл Лысый издал Питрский эдикт. Среди множества юридических постановлений, касающихся таких вопросов, как чеканка монет, условия и оплата труда и облегчение бедственного положения беженцев, был пункт, обязывавший франкских подданных финансово поддерживать предпринимаемые против викингов меры, в том числе строительство на реке Сене охраняемых укрепленных мостов, которые должны были помешать продвижению кораблей северян[363]. На какое-то время эти речные заставы действительно помогли, хотя наткнувшиеся на них северяне не ушли восвояси, а лишь переключили внимание на другие франкские земли и Англию.

Остальные земли франков, не защищенные укрепленными мостами, чувствовали себя в постоянной опасности. Примерно в это время монах-летописец с горечью писал: «Северяне же не переставали убивать и угонять в неволю христиан, разрушать церкви и дома, сжигать деревни. По всем улицам лежали тела священников, мирян, благородных и прочих людей, женщин, детей и грудных младенцев. Не было ни дороги, ни места, где бы не лежали мертвые. И всякий, кто видел истребление христианского люда, исполнялся печали и отчаяния»[364]. Естественно, монахи нередко задавались вопросом, почему Бог так разгневался и за что наслал на них викингов. Другой хронист предположил, что все это, вероятно, дано им в наказание за грехи: «Франкский народ… достаточно погряз в нечестии и низости. По заслугам осуждены вероломные люди и предатели, справедливо наказаны неверующие и нехристи»[365][366].

В 880-х гг., после смерти Карла Лысого и обветшания его мостов, викинги вернулись, чтобы отомстить. На сей раз они нанесли удар в символическое сердце Каролингского государства. В 882 г. армия викингов, всю прошлую зиму разорявшая Фризию, двинулась по Рейну к бывшей резиденции Карла Великого – городу Ахену. Они захватили Ахенский дворец, а в любимой часовне императора устроили конюшню[367]. По всей Рейнской области захватчики «губили слуг [Христовых] голодом и мечом или же продавали их за море»[368]. Многим летописцам (почти все они жили в монастырях, а значит, попадали непосредственно в поле зрения разбойников) казалось, что бедам и разорению не будет конца. Скандинавские искатели приключений, наоборот, ликовали – их дела шли как нельзя лучше. По оценке современного историка, в IX в. викинги грабежом и вымогательством (в виде выкупа или платы за защиту) собрали на землях франков около 7 млн серебряных пенни – примерно 14 % от общего количества выпущенных монет. Когда-то Каролинги обогащались, отнимая ценности у соседей, и щедро одаривали из этих средств монастыри и аббатства. Теперь по иронии судьбы они сами оказались в таком же положении – охотники превратились в добычу.

В 885 г. армия викингов вернулась в Париж, 40 лет назад ставший легкой добычей для Рагнара. На этот раз город был лучше защищен, но северяне осадили его и держали в осаде почти год. В хронике «О войне города Парижа с норманнами» монах Аббон из Сен-Жерменского аббатства так описывает воцарившийся хаос: «Страх охватил город – слышатся крики людей, звуки боевых рогов… Христиане бьются и перебегают с места на место, стараясь воспротивиться нападению»[369].

Одиннадцать месяцев жители Парижа удерживали город, жертвуя жизнью, свободой и благосостоянием. Наконец в октябре 886 г. каролингский король Карл Толстый подошел с армией на помощь городу. Но, к огромному недоумению и негодованию парижан, Карл не приказал своим войскам втоптать викингов в грязь. Вместо этого он последовал примеру своего предшественника Карла Лысого и заплатил им, чтобы они оставили Париж в покое. В следующие десять лет викинги стали реже нападать на франкские королевства. Однако события 880-х гг. оставили важный след в истории всех вовлеченных сторон.

Полвека нападений викингов в конечном итоге сыграли роковую роль в судьбе Каролингов. Малодушное поведение Карла Толстого при осаде Парижа основательно пошатнуло его репутацию. Возглавлявшего оборону города графа Эда (Одо) Парижского, напротив, прославляли как героя за его стойкость и готовность сражаться. В результате, когда Карл Толстый умер в 888 г., королем Западно-Франкского королевства избрали Эда. Таким образом, Эд стал первым со времен Карла Мартелла правителем Франкского королевства, не принадлежавшим к династии Каролингов. Сегодня его помнят как первого из династии Робертинов – династическое имя отсылает к его отцу Роберту Сильному. Хотя после него трон занял еще один каролингский король и в дальнейшем на западные и восточные франкские троны вплоть до середины X в. претендовали представители других ветвей каролингской семьи, ни одному правителю больше не удавалось повторить то, чего на короткое время добился Карл Толстый, правивший всей империей, собранной Пипином и Карлом Великим.

Погубленные собственными семейными распрями, неспособностью связать воедино огромное множество культурно разнообразных территорий и народов и нападениями северян (а также других неприятелей на восточных границах, в том числе венгров, которые совершали массовые набеги на имперские земли с территории современной Венгрии), Каролинги поколение за поколением дрейфовали по течению истории все дальше от величия и ближе к ничтожеству. В наследство от них Средним векам осталось несколько самостоятельных государств. Западно-Франкское королевство превратилось в королевство Францию. Восточно-Франкское королевство стало империей с центром в Германии и Северной Италии, которую позднее назвали Германской или Священной Римской империей. Срединное королевство, или Лотарингия, под натиском соседей постепенно полностью исчезло. В позднем Средневековье и раннем Новом времени королевство Франция и Германская империя оставались доминирующими державами на Европейском континенте. Их преемницы Франция и Германия занимают такое же положение в начале XXI в.

Кроме того, в эпоху Каролингов и викингов возникло еще одно государственное образование. Со временем скандинавы превратились из северных разбойников в правителей традиционных, похожих на все остальные христианских государств Запада. Первыми здесь приходят на ум, разумеется, королевства Швеция, Норвегия и Дания. В окрестностях Северного и Ирландского морей существовали известные королевства под властью викингов, от небольшого королевства Оркнейских островов и ирландского королевства Дублин до обширной области Данелаг, в состав которой входила большая часть современной Англии. Кроме того, была Киевская Русь – огромное лоскутное одеяло территорий, ныне относящихся к России, Белоруссии и Украине, которыми правила викингская династия Рюриковичей родом из Восточной Швеции. Однако ни одно из них не оказало такого влияния на дальнейший ход средневековой истории, как то государство, которое викинги основали на землях франков, – царство норманнов, или Нормандия.

Возникновение Нормандии напрямую связано с драматической осадой Парижа в 885–886 гг. Среди викингов, возглавлявших ее, был человек по имени Роллон (или Хрольф), вероятно родом из Дании. Его жизненный путь в несколько идеализированном, но, несомненно, захватывающем ключе позднее описал монах Дудо из Сен-Кантена. В его сочинении Роллон показан сверхъестественно выносливым и упорным воином: «наученный искусству войны и, если было необходимо, весьма свирепый в бою, облаченный в шлем, удивительно украшенный золотом, и кольчугу тройного плетения»[370]. Роллон был одним из самых неистовых людей даже по меркам своего исключительно кровожадного времени. Однажды он одержал победу в битве, приказав своим людям перебить всех своих лошадей, разрубить их туши пополам и сложить из этих обрубков импровизированную баррикаду. Вместе с тем он умел искусно вести переговоры. Во второй половине IX в. Роллон неплохо зарабатывал на жизнь в землях франков, занимаясь тем же, чем все остальные напористые молодые северяне: сжигал, опустошал города и деревни, грабил и убивал. К началу X в. он и его товарищи-викинги довели народ франков до полного отчаяния, а их правителей почти до помрачения рассудка. По сведениям Дудо, в 911 г. после очередной волны набегов викингов жители Западно-Франкского королевства обратились к своему королю Карлу Простоватому[371], жалуясь, что франкские земли «стали не лучше пустыни, ибо все население их погибло от голода или от меча либо уведено в неволю». Они призывали его защитить королевство «если не силой оружия, то хотя бы разумным советом»[372].

Карл согласился, и это было судьбоносное решение. Договор «о любви и нерушимой дружбе», вероятно заключенный в Сен-Клер-сюр-Эпт на полпути между Руаном и Парижем, давал Роллону возможность почувствовать себя на землях франков как дома. В ответ он был обязан отказаться от набегов, жениться на дочери короля Гисле и принять христианство. Состоялся ли брак с Гислой, не вполне ясно – известно, что ранее Роллон захватил еще одну молодую женщину по имени Поппа из Байе и сделал ее своей женой или наложницей. Однако Роллон точно принял крещение. Он «пропитался католической верой в пресвятую Троицу, – писал Дудо, – [и] заставил своих графов и воинов и все свое войско креститься и наставляться через проповеди в христианской вере». Он также изменил имя, приняв имя своего крестного отца Роберта – будущего короля франков Роберта I.

Это был довольно неожиданный поворот для человека, сделавшего имя на разграблении церквей. Однако дело того стоило, ибо взамен Карл Простоватый пожаловал Роллону обширные земли в долине Сены, позднее превратившиеся в герцогство Нормандия. Новообращенный христианин-викинг получил в свое распоряжение речные пути, ведущие к Парижу, широкую полосу прекрасных плодородных земель и береговую линию с множеством стратегически важных портов, из которых можно было следить за проходящими морскими судами, а также за кораблями, направляющимися в соседнюю Англию.

Кто больше выиграл от этой сделки, совершенно ясно – по крайней мере для Дудо, который привел в доказательство следующий анекдот. Во время официальной церемонии скрепления договора Роллон должен был пасть ниц перед Карлом Простоватым, но он заявил: «Никогда я не преклоню колени перед чужими коленями и не буду целовать ничью ногу». И попросил одного из своих дружинников сделать это вместо него. Этот воин, писал Дудо, «в тот же миг схватил короля за ногу и, стоя во весь рост, поднял эту ногу к своим губам и поцеловал, отчего король упал прямо на спину. И поднялся великий смех и великое возмущение в народе»[373].

Так, с карикатурной сцены падения незадачливого франкского короля Карла Простоватого на спину, началось существование викингского герцогства Нормандия. Роллон – или Роберт, как его теперь называли, – правил с 911 г. до своей смерти в 928 г. и передал власть сыну Вильгельму I по прозвищу Длинный Меч. Тот расширял границы Нормандии, воюя с соседями, и погиб в 942 г. Можно предположить, что через два поколения после крещения Роллона новые нормандские правители избавились от старых викингских привычек, но это было не так. При них в Нормандию массово хлынули скандинавские поселенцы, и хотя они постепенно смешивались с живущими в Нормандии франками, заключали с ними браки и перенимали их обычаи, в Средние века норманны еще долго продолжали ощущать себя отдельным народом.

Соперничество между герцогами Нормандии и королями Франции играло важную роль в политической истории Запада в XI–XII вв., особенно после 1066 г., когда прапраправнук Роллона, нормандский герцог Вильгельм по прозвищу Бастард отправил через Ла-Манш флотилию кораблей, вторгся в Англию, убил своего соперника Гарольда II Годвинсона и завладел английской короной[374]. На знаменитом гобелене из Байё, рассказывающем историю Нормандского завоевания в формате вышитого комикса, корабли Вильгельма имеют характерный викингский вид с резными носовыми фигурами и большими квадратными парусами. Нормандские герцоги правили Англией до 1154 г. и, имея в своем распоряжении все богатство и военные ресурсы английской короны, могли доставлять сколько угодно неприятностей французским королям, многим из которых пришлось пожалеть о том дне, когда Карл Простоватый, не чувствуя подвоха, передал изрядный кусок своего королевства банде несговорчивых людей с севера.

Но в одной области нормандские герцоги полностью отошли от своих викингских корней. Это было христианство. Франки обратились в христианство много веков назад, и их тесная политическая и обрядовая связь с церковью была источником огромного престижа и «мягкой» силы. В скандинавских землях христианству, напротив, предстояло пройти еще долгий путь. Даже на рубеже XII в. среди наиболее консервативных племен Швеции языческие верования еще свободно существовали рядом с наступавшими христианскими обрядами[375]. Однако викинги, колонизировавшие Нормандию, во многом отличались от скандинавских родичей. Они обратились в христианство быстро и решительно и с тех пор больше не оглядывались назад.

Пожалуй, самым занимательным примером здесь может служить герцог Ричард II, правивший Нормандией в 996–1026 гг. Бабушкой Ричарда была бретонка по имени Спрота, которую дед Ричарда, Вильгельм Длинный Меч, захватил в плен во время набега на Бретань и насильно взял в жены («по датскому обычаю», как это иносказательно называлось в те времена). В детстве и юности Ричард много общался со своими дальними родственниками из Скандинавии и позднее без стеснения приглашал наемников-викингов участвовать в своих военных походах. И все же этот герцог, образно выражаясь, принадлежал двум мирам. Он жил в том же веке, что и Роллон, и в его жилах текла скандинавская кровь. Вместе с тем Ричард II, несомненно, находился на своем месте среди франков. Он был христианином, первым нормандским правителем, принявшим титул герцога (dux), и именно он поручил Дудо Сен-Кантенскому написать историю своей семьи, из которой нам стало известно о крещении Роллона и его приходе к власти на землях франков.

Ричард II не только не грабил монахов – напротив, он активно покровительствовал им, причем не только в Нормандии. Этот наследник традиций викингов и франкского темперамента был так хорошо известен набожностью и щедростью, что христианские монахи из Синайской пустыни в Египте каждый год приходили в Нормандию, преодолев почти 5000 км пути, чтобы просить Ричарда подать им на пропитание[376]. Браконьеры превратились в известных на весь мир лесников.

Позднее норманны пошли еще дальше и превратились из гонителей церкви в ее самых ревностных защитников – мы увидим это, когда обратимся к Крестовым походам в главе 8. Однако до этого нам предстоит познакомиться с другими силами, определявшими облик Запада в X–XII вв. На сей раз это были не империи или династии, а наднациональные течения, опиравшиеся на религиозный и военный опыт. Группы, о которых пойдет речь в следующих главах, вызвали к жизни, пожалуй, два архетипа Средневековья – они первыми приходят на ум, когда речь заходит об этом периоде, а их одеяния всегда можно найти в хороших магазинах карнавальных костюмов.

Конечно, это монахи и рыцари.

6

Монахи

В мире полно монахов.

Бернард Клервоский, ок. 1130 г.

Где-то в 909 или 910 гг. герцогу Гильому Аквитанскому пришлось искать новое обиталище для своих охотничьих собак. Герцог хотел основать монастырь и обратился за советом к одному из самых уважаемых монахов своего времени, человеку по имени Бернон. Бернон когда-то сам был вельможей, но отказался от мирских утех, чтобы посвятить себя служению Богу[377]. Он построил собственное аббатство в Гиньи в Восточной Франции и управлял им с таким успехом, что вскоре ему предложили возглавить еще одно аббатство по соседству в Бом-ле-Месье. При Берноне оба монастыря славились своим руководством, строгим распорядком жизни и суровой дисциплиной. Монахов в них часто наказывали плетьми, запирали в кельях и морили голодом за малейшие провинности. Впрочем, многие не видели в этом ничего дурного – напротив, считалось, что это укрепляет репутацию Бернона как несгибаемого духовного настоятеля с превосходным послужным списком. Гильом обращался за советом к Бернону как к одному из ведущих авторитетов в области монашества во всех франкских землях.

Но, как рассказывали позже, приступив к работе над новым проектом, Бернон сразу поставил перед герцогом сложную задачу. Лучшим местом для нового монастыря ему показалось местечко Клюни в Бургундии, где стоял охотничий домик герцога. Гильом любил эту часть своих обширных владений – он держал там множество гончих и время от времени приезжал туда, чтобы насладиться азартом охоты. Однако Бернон заявил, что Клюни – единственное место, подходящее для аббатства, а собак придется отправить куда-нибудь еще.

– Это невозможно, – сказал Гильом (согласно более поздней хронике, описывающей этот разговор). – Я не могу прогнать своих собак.

– Прогоните собак, – ответил аббат, – и пустите на их место монахов. Вы хорошо знаете, какую награду даст Бог за собак – и какую за монахов[378].

Гильом неохотно согласился. Он решил отказаться от охотничьего домика в пользу святой обители, которая могла послужить спасению его бессмертной души. С согласия жены Энгельберги он составил грамоту, вверив будущую обитель покровительству святых Петра и Павла, а в их отсутствие на земле – папе римскому. Бернон должен был позаботиться, чтобы на месте охотничьего домика построили жилье для монашеской общины. Обеспечивать всем необходимым братьев, которые придут туда жить, будут окрестные леса и пастбища, виноградники и рыбные пруды, деревни и сервы – прикрепленные к земле несвободные земледельцы. Взамен монахи будут проводить время в постоянных молитвах и благочестивом служении, давать кров проезжающим путешественникам и вести почтенную и целомудренную жизнь по уставу святого Бенедикта (этот свод монастырских правил составил еще в VI в. живший на юге Италии монах Бенедикт Нурсийский). Покровителями монастыря будут римские папы, настоятелем – Бернон. Герцог Гильом и его потомки будут содержать и защищать обитель.

Так возникло Клюнийское аббатство. На первый взгляд в его появлении нет ничего необычного: в эпоху Каролингов богатые франки нередко основывали монастыри, а среди простых людей находилось немало желающих стать монахами и монахинями[379]. Однако аббатство в Клюни отличалось от многих современных ему обителей тем, как мало власти потребовал взамен герцог Гильом для себя и своих наследников. Он мог бы утвердить для своей семьи право назначать будущих настоятелей Клюни и непосредственно вмешиваться в управление монастырем, но он этого не сделал. Вместо этого он пообещал, что Бернон и все будущие братья Клюни смогут заниматься своими делами без оглядки на светскую власть и даже на местных епископов. Согласно уставной хартии, всякий, кто попытается вмешаться в дела Клюнийского аббатства, будет вечно гореть в адском пламени, пожираемый червями. А до этого ему придется уплатить штраф сто фунтов[380]. Таким образом, клюнийские братья были ограждены от посягательств и предоставлены сами себе настолько, насколько это вообще было возможно для средневековых монахов.

Строительство началось примерно в 910 г. Это был масштабный и дорогостоящий проект. Бернону и монахам, приглашенным для заселения Клюни, требовались церковь, общие жилые помещения, спальни, трапезная и библиотека, отдельные кельи и помещения для занятий, а также кухни и стойла для домашнего скота, где работали слуги-миряне. Строительство продолжалось много лет и было далеко от завершения и в 918 г., когда умер Гильом, и даже в 927 г., когда вслед за ним в могилу сошел Бернон.

Но хотя строительство Клюни шло крайне медленно и было окутано не славой, но облаками строительной пыли, оно тем не менее имело колоссальное значение в истории средневекового Запада. Следующие двести лет ознаменовались бурным расцветом монашества. За это время возникло множество разнообразных монашеских орденов: помимо бенедиктинцев появились цистерцианцы, картезианцы, премонстраты, тринитарии, гильбертинцы, августинцы, паулины, целестинцы, доминиканцы и францисканцы, а также военные ордена – тамплиеры, госпитальеры и тевтонские рыцари. Однако именно Клюни, расположенный в Бургундии и распространивший свое влияние не только во Франции, но и в Англии, Италии, на Пиренейском полуострове и на западе Германии, стал самым выдающимся монастырем Европы. С середины X в. он служил штаб-квартирой международной организации, на пике своего развития включавшей в себя сотни дочерних обителей. Все они подчинялись настоятелю Клюни, в распоряжении которого находились ошеломляющие богатства и огромные экономические ресурсы. К концу XI в. аббаты Клюни общались на равных с королями и папами и участвовали в переговорах высочайшего уровня и самых значимых конфликтах своего времени. К западу от Рейна клюнийские обители, словно филиалы духовного «Макдоналдса», можно было встретить буквально на каждом повороте, особенно вдоль паломнических маршрутов, ведущих в Сантьяго-де-Компостела на северо-западе Испании и другие святые места. Следует признать, влияние Клюни не затрагивало большую часть Германии, а также христианские области Восточной и Центральной Европы, не говоря уже о Византии, где развилась собственная уникальная форма монашества. Однако в течение нескольких веков Клюнийское аббатство обладало исключительной по степени воздействия «мягкой» силой, стоявшей выше светских границ и полномочий[381]. Клюнийская система инициировала стремительный общий рост монашества, который изменил отношения церкви и государства, придал культурной жизни христианского мира новые формы и наполнил ее новым смыслом, трансформировал не только религиозные обряды, но и письменность, архитектуру, изобразительное искусство и музыку.

Прекрасным примером всего этого служило само Клюнийское аббатство. Сегодня в нем, увы, почти не на что смотреть, кроме тех построек, которые не успели взорвать антиклерикально настроенные обыватели во времена Французской революции в XVIII в. Когда-то в Клюни находилась, возможно, одна из крупнейших церквей в мире, способная соперничать с собором Святого Петра в Риме и собором Святой Софии в Константинополе. Выросшая на месте охотничьего домика и собачьего загона церковь Клюнийского аббатства длиной 157 м стала самым большим зданием в Европе. В ней располагались всемирно известная библиотека и художественный центр, в ней собиралась влиятельная верхушка монашествующего сообщества, в ней билось сердце золотого века монашества. История аббатства переносит нас в эпоху активного развития монашеской жизни, эпоху экспериментов и роста. Влияние Клюни и остальных монашеских орденов и укладов ощущалось в латинском мире[382] до конца Средних веков.

От пустыни до вершины горы

Суть монашества наилучшим образом выражают слова Христа в рассказанной евангелистом Матфеем притче о богатом юноше. «Если хочешь быть совершенным, – сказал ему Иисус, – пойди продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; тогда приходи и следуй за Мною»[383].

Юноша, к которому Христос обратился с этими словами, не захотел слушать. Он ушел, жалуясь, что никак не может отказаться от своих денег. На это Христос ответил знаменитым изречением о верблюде и игольном ушке[384]. Однако через несколько сотен лет взгляды изменились. Примерно в III в. благочестивые мужчины (и некоторые женщины) в христианских землях римского Ближнего Востока пришли к выводу, что для спасения души необходимо при жизни полностью отказаться от всякой роскоши, мишуры и соблазнов. Они раздавали свое имущество, переставали выходить в свет или удалялись в пустыню, чтобы жить в телесной скудости, но в нравственной чистоте, молясь, созерцая окружающий мир и питаясь подаянием и объедками.

Подобно многим другим ключевым событиям в истории западного монотеизма в первом тысячелетии, аскетизм возник в пустынях Ближнего Востока (если точнее, в Египте). Одним из самых известных египетских христианских подвижников был святой Антоний Великий. Антоний был почти буквально тем самым богатым юношей из притчи: наследник состоятельной семьи, в возрасте двадцати лет он пошел в церковь и услышал поучение Христа о нищете и тут же «продал все, что имел, раздал вырученные деньги беднякам и стал вести жизнь отшельника»[385]. Его стойкость в самоотречении стала легендой и примером для многих поколений монахов, живших после него. Современник Антония епископ Афанасий Александрийский описал его отшельнические труды и тяготы в увлекательном и долгое время пользовавшемся большой популярностью житии. В нем рассказывается, как Антонию являлись в пещере демоны в обличье маленьких детей, свирепые дикие звери, груды сокровищ и гигантские чудовища[386]. Выдержка и сила веры помогли Антонию перенести эти испытания. Он подавал прекрасный пример другим отшельникам и новообращенным, приходившим к нему черпать вдохновение в жизни, исполненной тяжелого труда и строгости глубоких молитв. Несмотря на суровые условия, Антоний дожил – по крайней мере, так говорили – до 105 лет. После смерти его стали называть отцом монахов[387], но он был далеко не единственным выдающимся подвижником своего времени. Эпоха становления христианства породила целую плеяду отцов-пустынников и матерей-пустынниц. Среди них были главный ученик Антония – Макарий, римский солдат Пахомий, основоположник киновитизма (обычая совместного проживания аскетов в общежитиях-киновиях), раскаявшийся разбойник Моисей Черный, отшельница-анахоретка Синклетика Александрийская и некая Феодора, также из Александрии, которая вступила в мужскую общину аскетов и жила среди них в мужском образе неузнанной до самой смерти.

Эти ранние подвижники были на редкость разношерстной компанией: первооткрыватели и экспериментаторы, нередко (на наш взгляд) чересчур эксцентричные, но связанные одним и тем же стремлением испытать силу воли телесными лишениями в самых глухих и малопригодных для обитания местах. Они открыли для себя (и для всех остальных) то, что стало сутью средневекового монашества, и поколения монахов и аскетов в следующие одиннадцать столетий следовали их примеру.

Зародившись в пустыне, монашеское движение неуклонно росло и в III–VI вв. распространилось из Египта по всем землям христианского Востока и Запада. Значительные ранние центры монашества возникли в Кесарии Каппадокийской (современный Кайсери, Турция), Аквилее (Италия) и Мармутье (Франция). С последним связана деятельность примечательного святого по имени Мартин, римского кавалерийского офицера, который узрел свет Христа и отказался от военной службы, чтобы стать отшельником-епископом в Туре[388].

Говоря упрощенно, существовало два типа монахов. Отшельники селились поодиночке. Некоторые удалялись в глухие места, а крайние приверженцы отшельничества могли стать столпниками, то есть жили и молились на вершинах столпов. Другие отшельники бродили по городам и деревням, проповедовали, просили милостыню на пропитание и духовно наставляли мирян. Кроме них были киновиты, которые объединялись в однополые общины, жили вместе, обычно в постоянном жилище с общими помещениями и отдельными кельями, и целыми днями молились, изучали святые писания и трудились. Оба типа монашества (слово происходит от греческого μόνος и подразумевает единство с Богом) сосуществовали на протяжении Средних веков и сохраняются сегодня. Оба типа вызывали определенную тревогу у официальной церкви. Аскеты подрывали традиционную социальную иерархию. В большинстве случаев это были благочестивые миряне, а не рукоположенные священники. Они не подпадали под юрисдикцию епископов и нередко оттягивали к себе авторитет и благотворительные пожертвования, на которые претендовали официальные представители церкви. На Халкидонском соборе в Византии в 451 г. была предпринята попытка заставить монахов жить в монастырях и отказаться от странствий, но постановление не имело успеха[389]. Во-первых, было очень трудно практически контролировать проявления личного благочестия. Во-вторых, глобальные культурные сети в раннем Средневековье уже были достаточно обширными и прочными, чтобы позволить мужчинам и женщинам вести монашескую жизнь далеко за пределами Константинополя: в V в. христианские отшельники встречались повсюду, от Ирландии до Персии. Везде, где распространилось христианство, были монахи и отшельники, и, по-видимому, долгое время никому не удавалось навязать их спонтанным и энергичным локальным субкультурам какие-либо порядки и правила.

Огромную роль в процессе последовательного упорядочивания монашеской жизни сыграл (по крайней мере на Западе) итальянец Бенедикт Нурсийский. Подробности жизни Бенедикта вызывают множество вопросов[390], поскольку он, как и святой Антоний, стал героем чрезвычайно популярного жития, написанного папой Григорием I Великим вовсе не для того, чтобы удовлетворять современным требованиям исторической достоверности. Однако мы можем более или менее уверенно утверждать, что Бенедикт родился примерно в 480 г. Он происходил из зажиточной семьи, и у него была сестра-близнец по имени Схоластика. Некоторое время Бенедикт жил в Риме, но еще в молодости покинул город, «бросил учение и оставил дом и богатство своего отца с твердым намерением служить лишь Господу». По словам Григория Великого, Бенедикт искал «некое место, где мог бы достичь своих желаний и своей святой цели». Он нашел его в пещере близ Субьяко, в Лацио[391]. Там более опытный аскет Роман из Субьяко обучил Бенедикта премудростям отшельнической жизни. Вскоре ученик превзошел учителя в святости, и ему предложили управлять соседним монастырем.

Хотя поначалу Бенедикт не хотел отказываться от трудов в пещере ради жизни в общине, на новом месте он вскоре достиг успеха. Согласно житию, он совершил множество чудес. Недовольные монахи, возмущенные строгостью его правил, много раз пытались отравить его, но он выжил. Он воскресил мальчика, придавленного рухнувшей стеной. Он перехитрил гота по имени Ригго, который притворялся королем варваров Тотилой, и привел в замешательство настоящего Тотилу, предсказав дату его смерти (как оказалось, вполне точно). Он каким-то шестым чувством догадывался, когда монахи пытались вопреки уставу прятать кувшины с вином, принимали подарки (монахам запрещалось иметь личную собственность) и даже когда склонялись мыслями к гордыне. Бенедикт изгонял бесов, воскрешал мертвых и исцелил одну женщину от безумия. Раз в год он виделся со своей сестрой Схоластикой, которая жила в женской монашеской общине[392]. Схоластика тоже умела творить чудеса и могла упросить Бога в нужный момент вызвать грозу.

Но самое главное, Бенедикт Нурсийский основал на юге Италии двенадцать монастырей, в том числе один в живописном месте на вершине холма в Монте-Кассино, на полпути между Римом и Неаполем на месте заброшенного языческого храма римского бога Юпитера. Чтобы убедиться, что в Монте-Кассино и других обителях соблюдаются установленные им правила, Бенедикт «написал устав для монахов, превосходный в своем благоразумии и весьма красноречивый»[393]. Изложенные в уставе принципы позволяли монахам, по словам Бенедикта, «отречься раз и навсегда от собственной воли и, вооружившись крепким и благородным оружием послушания… сражаться за истинного Царя, Господа Иисуса Христа»[394].

Устав святого Бенедикта (Regula Sancti Benedicti) был отнюдь не уникален или оригинален. Он даже не первый письменно зафиксированный монашеский устав: святой Аврелий Августин, епископ Гиппона, написал свой устав в начале V в., а Цезарий Арелатский в 512 г. составил свод правил специально для женщин (regula virginum). Бенедикт заимствовал многое из трудов аскета V в. Иоанна Кассиана и анонимного текста VI в. под названием «Правило наставника». Тем не менее устав Бенедикта отличался простотой и элегантностью и приобрел большое влияние. Он служил образцом для многих следующих поколений западных монахов. Живших по этому уставу монахов стали называть бенедиктинцами, или черными монахами, поскольку они были обязаны носить черные рясы.

Устав святого Бенедикта, состоявший из 73 глав, излагал правила жизни монашеской общины под руководством настоятеля. Главными занятиями в жизни монахов были молитва, изучение святых писаний и физический труд; от них требовались скромность, личная бедность, целомудрие и умеренность в еде. Устав предусматривал иерархию внутри монастыря. Он указывал, какую пищу можно или нельзя есть и в какое время. Он устанавливал правила, касающиеся сна и одежды, определял, на каких условиях монахи могут продавать произведенную ими продукцию, как они должны путешествовать и даже как часто им можно улыбаться. За нарушение устава полагались разнообразные наказания, от выговора до изгнания из обители, хотя для заболевших могли сделать исключение. Устав был достаточно подробным, чтобы им могли руководствоваться настоятели других монастырей, но достаточно гибким, чтобы позволить монастырям сохранять определенную степень индивидуальности. Короче говоря, это было продуманное и изящное сочинение, поэтому Григорий Великий осыпал его похвалами и процитировал в своем жизнеописании Бенедикта. Тот, кто следует уставу, писал Григорий, может «понять всецело [бенедиктинский] образ жизни и дисциплину»[395]. Эти люди могли надеяться достичь совершенства, исполняя команды, как мы сказали бы сейчас, священного алгоритма. Подобно тому как святой Антоний в пустыне дал пример для подражания первым аскетам Римской империи, Бенедикт на вершине своей горы в Монте-Кассино составил пошаговое руководство для тех, кто хотел обратиться к монашескому образу жизни. В следующие десятилетия его устав экспортировали во все уголки христианского Запада.

Золотой век

Во второй половине VII в., примерно через сто лет после смерти Бенедикта Нурсийского, его кости вместе с костями его сестры Схоластики извлекли и похитили из захоронения в Монте-Кассино. В то время монастырь лежал в руинах: в 580 г. его разграбили лангобарды, а заново отстроен и заселен он был только в 718 г. Согласно более позднему источнику, грабители могилы считали, что делают доброе дело. Они сами были монахами и пришли из Центральной Франции, за сотни миль к северу от Монте-Кассино. Местонахождение гробницы им указали святые видения, вызванные усердным постом, и местный свинопас. Приложив некоторые усилия – им пришлось прорубить две толстых мраморных плиты, – они нашли останки Бенедикта и Схоластики, собрали их, вымыли и «завернули в тонкое чистое полотно… чтобы перенести домой, в свою страну»[396], то есть в монастырь во Флери (впоследствии Сен-Бенуа-сюр-Луар, примерно в 150 км к югу от Парижа). Настоятель Флерийского монастыря Моммолин сразу понял, какая ценная вещь попала к нему в руки. Полотно, в которое были завернуты кости, словно пропиталось чудесной святой кровью. Моммолин объявил это верным признаком подлинности мощей. Останки были с почестями перезахоронены, и новое святилище принесло аббатству Флери громкую славу[397].

Посмертное переселение святого Бенедикта из Италии в земли франков не просто авантюрная проделка. Это дерзкое ограбление имело долгосрочные последствия, поскольку благодаря ему в следующем столетии в землях севернее Альп Бенедикт и его устав обрели новую популярность. В раннем Средневековье в меровингской Галлии существовало множество разнообразных монашеских практик. Особенно сильно здесь было влияние ирландского монашества, делавшего упор на телесные лишения и миссионерские странствия (см. пример святых проповедников Колумбы и Колумбана[398])[399]. При этом существовало множество разных способов управления монастырем и не было единого мнения, какой из них лучше. Жившие в общинах монахи и монахини руководствовались бессистемной смесью правил, сочиненных или заимствованных откуда-то их настоятелями. Часто было довольно трудно отличить монашескую обитель от дома каноников – священнослужителей, которые жили вместе по собственным принятым между собой правилам и которым разрешалось иметь личную собственность и без ограничений общаться с людьми и окружающим миром. Появление бенедиктинского устава в корне изменило ситуацию[400].

Инициаторами перемен в этом, как и во многих других случаях в раннесредневековой Франции, стали Каролинги. Как мы видели в главе 5, Карл Великий быстро расширил и централизовал франкскую власть, в некотором смысле возродил христианскую империю на Западе и проявлял большой интерес к учебе, образованию и церковной архитектуре. Неудивительно, что ему понравилась мысль о единых правилах для всех монахов в своих владениях. Карл Великий и его сын Людовик Благочестивый увидели в уставе Бенедикта отличный способ упорядочить христианскую практику и целенаправленно осуществлять имперскую власть в повседневной жизни подданных. Это было особенно актуально в случае с монахами, которые занимали не вполне удобное положение, поскольку находились вне прямого контроля церкви и не подчинялись ни епископам, ни светским властям. Кроме того, основание бенедиктинских монастырей на недавно завоеванных языческих землях позволяло распространить одобренные христианские практики на окраинах империи, соединяя колонизацию с миссионерской деятельностью. И наконец, Каролинги признавали, что монастыри служили единственным источником серьезного образования, давая одаренным юношам и девушкам возможность изучать и разбирать христианские писания, изучать латынь и знакомиться с сохранившимися сочинениями античных языческих авторов[401]. По этой причине Карл Великий и Людовик продвигали и поддерживали устав Бенедикта всей мощью светской власти. Это был решающий момент в истории западной церкви.

Ответственность за практическое воплощение этой религиозной политики возложили на другого Бенедикта – Анианского. Он получил широкие полномочия и приступил к выполнению задачи с большим воодушевлением. На склоне лет его труды увенчались чередой церковных соборов, прошедших в 816–819 гг. в прекрасном Ахенском дворце. На тех собраниях Людовик и Бенедикт Анианский повелели всем франкским монастырям впредь соблюдать единые правила. Монахи должны были проходить стандартный обряд посвящения, беспрекословно подчиняться настоятелю, проводить дни в молитвах, работе и изучении святых книг, а самое главное, следовать уставу святого Бенедикта, дополнять который могли только постановления, соответствующие его изначальному духу. Любой монах, почувствовавший, что не в силах выдержать строгость монашеской жизни, должен был искать рукоположения в священники, переходя таким образом в лоно государственной церкви и под юрисдикцию местного епископа.

Итак, во Франкской империи было два пути: вы либо принадлежали непосредственно к церкви, либо подчинялись одобренному властями бенедиктинскому уставу. Нельзя сказать, что это сразу полностью упорядочило религиозную жизнь в обширных владениях Каролингов. Однако благодаря этому бенедиктинская практика стала общепринятой во многих областях Европы. С этого времени бенедиктинский стандарт брали за основу все крупные монашеские движения, в том числе клюнийцы X в., к которым мы теперь вернемся.

Когда герцог Гильом Аквитанский передал охотничий домик в Клюни аббату Бернону, он примерно представлял, что возникнет в будущем на этом месте – образцовая бенедиктинская обитель, не повинующаяся никаким земным властям, кроме папы римского, во главе с суровым настоятелем, который будет твердой рукой поддерживать в ней должный порядок. Вряд ли Гильом мог представить, насколько успешно будет развиваться монастырь в Клюни и насколько могущественным он станет.

Бернон умер в 927 г., передав управление Клюни новому настоятелю по имени Одо. Он с детства обучался воинскому искусству в доме герцога Гильома, но в ранней юности пережил кризис веры и сбежал, чтобы жить в пещере отшельником. Позднее Одо вступил в строгую монашескую обитель Бернона в Бом-ле-Месье и стал известен безупречным смирением. Сменив Бернона на посту настоятеля Клюни, Одо завершил первую фазу строительных работ в монастыре. Он добился от короля и папы подтверждения уставной хартии герцога Гильома, получал в подарок земли и деньги от благосклонно настроенной знати и поддерживал введенную Берноном традицию строгого соблюдения бенедиктинского устава. Особенным добродушием он при этом не отличался: братьев в Клюни сурово наказывали даже за недоеденные крошки на тарелках.

Но самое главное, Одо начал экспортировать высокие стандарты Клюни в другие монастыри. Он, словно внештатный инспектор по качеству, посещал обители бенедиктинцев в Центральной Франции и давал рекомендации по улучшению общинной жизни. Почти всегда это означало возвращение к первоосновам – тяжелому физическому труду и постоянным молитвам. Одо считал, что монахи обязаны хранить молчание и подавать голос лишь при крайней необходимости, и настаивал на воздержании в пище и полном исключении из рациона мяса. Он педантично следил за соблюдением правил одежды. По словам его биографа Иоанна Салернского, его прежде всего занимало «презрение к миру, а затем ревностное старание о душах, исправлении монастырей, одежды и пищи монахов»[402].

Возможно, сегодня меры Одо покажутся излишне суровыми, но необходимость в подобной реформе действительно существовала. Несмотря на неоднократные требования каролингских правителей (и не только их) поддерживать в монастырях порядок и соблюдать бенедиктинский устав, сохранившиеся источники того времени изобилуют красочными примерами снижения стандартов – очевидно, жизнь в изоляции действовала на многих братьев и сестер слишком расслабляюще. Живший в Северной Англии в VIII в. монах и историк Беда Достопочтенный оставил типичный нелестный рассказ о двойном монастыре (обитель, основанная одним аббатом или аббатисой, в которой проживали как женская, так и мужская монашеские общины) в Колдингеме (совр. Берикшир в Шотландии). По словам Беды, монахи и монахини там половину времени проводили в постелях, иногда даже друг с другом. Их кельи «стали прибежищем чревоугодия, пьянства, суесловия и прочих пороков», а монахини «при любом удобном случае ткут себе узорные одежды и наряжаются в них, как невесты, или же приводят к себе мужчин извне»[403]. Даже с учетом неприязненного отношения Беды к женщинам и высокой вероятности предвзятости восприятия (очевидно, любой отправившийся искать в монастырях несовершенства и пороки обязательно нашел бы их), его очерк рисует яркую картину моральной распущенности среди так называемых аскетов[404]. Одо не дошел до Британских островов – поколением позже монастырскую реформу там провели представители официальной английской церкви: архиепископ Дунстан Кентерберийский, епископ Этельволд Винчестерский и архиепископ Освальд Йоркский. Однако Одо решительно намеревался искоренить те пороки, о которых писал Беда.

Пример Колдингема сам по себе мог бы служить ужасным предупреждением для своенравных монахов и монахинь, поскольку, согласно Беде, «на это место и его обитателей пала суровая кара с небес в виде бушующего огня»[405]. Но, продвигаясь по Европе и постепенно распространяя клюнийские монастырские правила, Одо обнаружил, что его ждет очень много работы. Естественно, не все монахи, к которым он приезжал, радовались его визиту. Когда Одо явился реформировать Флери – место упокоения мощей Бенедикта и Схоластики, – обитатели монастыря встретили его копьями и мечами. Позднее они утверждали, что травмированы набегами викингов, поэтому с подозрением относятся ко всем незнакомцам. Так или иначе, Одо успокоил их, сделал выговор, исправил их порядки и поехал дальше. За следующие десять лет он донес клюнийскую реформу до монастырей Нормандии и Южной Италии, где реформировал даже монастырь Монте-Кассино. В числе прочего Одо прославился умением возвращать монахов в монастыри, опустошенные нападениями нехристиан – викингов, мусульман Северной Испании и славян, совершавших набеги из Центральной и Восточной Европы. Уезжая из реформированного монастыря, он обычно оставлял одного из своих доверенных и опытных собратьев следить за соблюдением новых порядков[406]. Во многих случаях эти люди занимали должность не аббатов, а приоров и подчинялись непосредственно самому Одо. Вскоре эта практика стала систематической. Таким образом, с каждой новой реформированной обителью настоятель Клюни расширял свою власть. Он стал не просто главой одной обители и странствующим специалистом по устранению неполадок в других: он активно соединял реформированные обители в единую духовную общину клюнийского толка. Стараниями Одо ко времени его смерти в 942 г. клюнийская реформа распространилась по всей Западной Европе.

К середине X в. аббатство Клюни приобрело известность. Более того, это случилось в самый подходящий момент, когда на монастыри, особенно западные, обрушились потоки денег и недвижимости, а существование духовных общин превратилось в процветающий бизнес. Бенедиктинские монастыри, такие как славная обитель в Горзе, недалеко от Меца на северо-востоке Франции, начали самостоятельно реформироваться по тому же принципу, что и Клюни, и играли роль инновационных центров в своих областях. Короли Германии у себя дома активно покровительствовали новым бенедиктинским обителям. Одновременно христианство вместе с сопутствующим ему аскетическим образом жизни продвигалось дальше по Европе. Правители Богемии (на территории современной Чехии), Венгрии, Польши и Дании обратились в христианство в X–XI вв. и в ознаменование этого основали в своих землях монастыри. Первыми монахами на территории Польши были поселенцы-миссионеры из-под Равенны, основавшие монастырь под защитой польского князя Болеслава Храброго. Увы, все они были убиты разбойниками[407]. Бенедиктинские монастыри появились в Палестине и Сирии, в святых местах Иерусалима и в прибрежном городе Антиохия[408]. И все же именно недавно основанный монастырь Клюни, отличавшийся быстрой реакцией и имевший все шансы стать международным брендом, наиболее успешно использовал хлынувшее на рынок богатство.

Причины взрывного интереса к монашеской жизни на рубеже первого тысячелетия вызывают горячие дебаты среди историков. Свою роль здесь сыграло множество факторов. Одной из элементарных причин могло стать изменение климата. Примерно между 950–1250 гг. глобальные температуры в Северном полушарии повысились, и, хотя это повышение не распределилось равномерно по всему земному шару, оно обеспечило самый продолжительный и устойчивый период климатического благоприятствования на Западе со времен Римского климатического оптимума[409]. Средневековый климатический оптимум продолжался далеко не все Средневековье, но, как мы увидим, благодаря ему в Европе существенно улучшились условия для земледелия. Это естественное преимущество совпало с появлением нового вида конской упряжи и большого железного плуга («тяжелого плуга»), что позволило значительно повысить производительность крупномасштабного сельского хозяйства[410]. Технологии соединились с благоприятными последствиями изменения климата, землевладение стало более прибыльным, а у землевладельцев появилось больше располагаемого дохода, который они могли потратить.

Но на что его потратить? Подходящий ответ – на спасение. Возвышение Каролингов изменило политическое устройство Западной Европы: многочисленные раздробленные «варварские» государства объединились в возрожденную христианскую империю, центральная власть окрепла, а военные действия отодвинулись на окраины организованного христианского Запада – в языческую Центральную Европу, мусульманскую Испанию и позднее в Скандинавию. Однако одновременно это создало в западных землях условия для мелкомасштабных внутренних столкновений. Франкские вельможи все больше зависели от правителей, которые вознаграждали их за верность земельными наделами. Защищая свои земли, знать сражалась друг с другом. Далее мы подробно рассмотрим, как это изменило аристократическую воинскую культуру. Все эти факторы привели к резкому росту междоусобиц среди христианских воинов. Одновременно многим воинам хотелось убедиться, что они не попадут за свои грехи в ад.

Изящное решение этой проблемы предложили монастыри. Церковь рекомендовала искупать грехи покаянием и молитвой. Это отнимало много времени и было неудобно и непрактично для людей, занятых другой работой – сражаться и убивать друг друга. К счастью, церковь придерживалась весьма свободных взглядов на покаяние, и церковные власти не возражали, если богатые люди платили кому-то другому, чтобы те совершали покаяние за них. Основывая монастыри, как это сделал герцог Гильом в Клюни, землевладельческие воинские классы Европы могли искупить свои грехи – они платили монахам, чтобы те просили прощения от их имени[411]. В результате начиная с IX в. основание монастырей и пожертвования в их пользу превратились в популярное времяпрепровождение богатых мужчин и женщин. Как все развлечения богатых людей во все времена, это быстро вошло в моду и породило конкуренцию и стремление обогнать других. Особенно ценились монастыри с самым высоким качеством служения, самыми большими церквями и библиотеками, многочисленными и набожными общинами и высокой международной репутацией. Сверхбогатые люди основывали монастыри. Просто богатые жертвовали им. Все остальные – и зажиточные, и те, кто едва сводил концы с концами, – по мере сил следовали их примеру[412]. Монастыри возникали сотнями. Оглядываясь на это бурное время роста, мы понимаем, почему X–XII вв. часто называют золотым веком монашества.

Путь на небеса

Одилон, пятый аббат Клюни, в детстве страдал инвалидностью – он не мог ходить. Он родился в богатой семье, и его родители были хорошо известны в своем уголке Оверни на юге Франции. Во время путешествий слуги несли маленького Одилона на носилках. В каком-то смысле это была роскошь, недоступная большинству детей в его положении. Однако все же Одилон страдал, и, по-видимому, ему суждено было всю жизнь оставаться калекой.

Но однажды случилась удивительная вещь. Семья Одилона путешествовала, и, проходя мимо церкви, слуги, которые несли мальчика, остановились, чтобы отдохнуть. Они поставили носилки около дверей и ненадолго отлучились. Вернувшись, они с изумлением обнаружили, что мальчик скатился с носилок, заполз в церковь, добрался до алтаря и теперь радостно прыгал вокруг него. Это чудо предопределило ход долгой жизни Одилона. Вне себя от радости, родители в знак благодарности отдали мальчика в местный дом каноников в Оверни, чтобы его воспитали для служения Богу. В то время у знати было в обычае передавать детей религиозным объединениям (таких детей называли облаты, что буквально означает «подношения»), что не только гарантировало ребенку образование, но и уменьшало количество потенциальных наследников в большой семье. Сегодня это может показаться жестоким, но некоторым облатам подобный поворот шел только на пользу. Одилон вполне благополучно вырос у каноников, а в возрасте примерно тридцати лет переехал в Клюни и стал монахом. Он произвел на своих собратьев такое сильное впечатление, что в 994 г., после смерти четвертого аббата Майоля, они избрали его своим руководителем[413]. Он провел Клюнийское аббатство через неспокойный период в начале нового тысячелетия, когда многие с тревогой ждали конца света, и после этого с отличием управлял обителью еще пятьдесят лет. За это время престиж, влияние и ресурсы клюнийского движения многократно увеличились.

Летописец называл Одилона «архангел среди монахов». Он был наперсником не только римских пап, но и нескольких франкских королей и императоров, принимавших его как дорогого гостя в своих дворцах на Рождество и по другим праздникам. Когда Генрих II, король восточных франков (или, как мы теперь можем их называть, германцев), стал императором в 1014 г., свой коронационный подарок, предназначавшийся папе – золотое яблоко, увенчанное крестом, – он преподнес аббату Одилону. Яблоко отослали в Клюни, где оно присоединилось к постоянно пополнявшейся огромной коллекции сокровищ и драгоценных безделушек. Однако Одилон вовсе не был жадным до золота вельможным бездельником. Он убедил своих влиятельных друзей защитить Клюни и дочерние обители от непорядочных соседей, посягавших на их земли и независимость. Полученные сказочные дары Одилон использовал для обустройства Клюни. Церковь аббатства перестроили еще в первые годы, когда он был монахом (современные археологи называют эту вторую церковь «Клюни II»). Теперь Одилон приступил к реконструкции общественных помещений и не жалел на это средств. Он заказывал для отделки мрамор и украшал обитель изумительными скульптурами. Уподобив себя Октавиану Августу времен расцвета Римской империи, он говорил, что принял Клюни одетым в дерево, а оставил его облаченным в мрамор[414].

Но при Одилоне величественными стали не только постройки в Клюни. Такими же грандиозными были ежедневно повторяющиеся в их стенах богослужения – проходившие в уставные часы совместные молитвы, чтения, пение псалмов и гимнов. Службы совершали по восемь раз в день. Они начинались до рассвета с заутрени и хвалы, далее следовали служба первого часа на рассвете (prime), служба третьего часа в середине утра (terce), служба шестого часа в полдень (sext), служба девятого часа в середине дня (nones) и, наконец, вечерняя служба и повечерие ближе к концу дня. Длительность молитвенных часов различалась в зависимости от сезона и количества дневного света. Ежедневно служили мессу. Исполнение всех этих служб называлось opus Dei (дело Божие), и в нем заключался основной смысл монашества: это был вклад монахов в общество и экономику, где большое значение придавали благополучию не только тела, но и души. Таким образом, монахи-бенедиктинцы проводили большую часть своего времени в богослужениях. И они должны были исполнять свой долг как можно лучше.

Это значило – очень много петь. Бенедиктинский устав с большим воодушевлением относился к музыке, благодаря которой, по словам святого Бенедикта, «разум приходит в согласие с голосом»[415]. Устав требовал, чтобы монахи организовали в обители хор, при этом ведущие партии позволялось исполнять только лучшим певцам[416]. Бенедикт рекомендовал братьям изучать хоровые распевы, которые в его дни пользовались большой популярностью в римских базиликах. Такие песнопения называли григорианскими, в честь друга и горячего сторонника Бенедикта папы Григория I Великого, которого нередко (и, вероятно, ошибочно) называют изобретателем этой манеры исполнения. Кроме этого, Бенедикт не давал никаких конкретных указаний, поэтому в период монастырского бума X–XI вв. у монахов оставалось много простора для музыкального творчества.

В жизни Клюнийской обители музыка, естественно, занимала главное место. Поскольку материнское аббатство, увы, разрушено, а его архивы утрачены, мы никогда не сможем восстановить во всей полноте пение клюнийских братьев. Однако о том, как важна музыка, в обители напоминали даже стены. На сохранившихся колоннах обнаружили резные изображения музыкантов и стихи о роли музыки в восхвалении Господа[417]. По крайней мере со времен Одилона братья много экспериментировали с манерой исполнения, стараясь достигнуть тонкой гармонии и согласия между голосом ведущего певца и голосами хора[418]. Разумеется, при таком плотном расписании служб у братьев было очень много возможностей для тренировки. В обычный день типичный монах-бенедиктинец в одном из сотен расположенных по всей Европе монастырей бодрствовал примерно 19 часов в сутки, из которых 14 часов были посвящены тем или иным литургическим обязанностям. В Клюни пошли еще дальше. Здесь день был расписан буквально по секундам, и все время, не занятое непосредственно повседневными богослужениями, братья или направлялись на службу, или возвращались с нее, или совершали богослужения, посвященные особым праздничным дням, или отпевали усопших, или упражнялись в смирении – например, ритуально омывая ноги нищим. Посетив Клюни в XI в., монах, реформатор и кардинал Пьетро Дамиани с изумлением обнаружил: там делается так много дела Божьего, что на отдых от песнопений у братьев остается меньше получаса в день[419].

Следующие поколения монастырских реформаторов ворчали, что святой Бенедикт вряд ли одобрил бы мраморные колонны в трапезной и многочасовые песнопения вместо тяжелого физического труда. Однако в Клюни считали, что роскошная обстановка только увеличивает силу хвалы, возносимой Господу в стенах обители.

Компостела и Клюни III

В эпоху высокого Средневековья[420] монастыри взяли на себя многие из тех функций, которые мы сегодня ассоциируем с либеральным государством всеобщего благоденствия. Они исполняли роль образовательно-просветительских центров, гостиниц, больниц, туристических справочных, центров психологической поддержки и социальной помощи для пожилых – помимо их главной и основной роли прибежища праведников. Они довольно далеко отошли от исходной точки, в которой были местом уединения неимущих. Теперь их соединяли с внешним миром прочные и весьма прибыльные связи.

Одним из самых заметных проявлений интеграции Клюнийского аббатства и его дочерних обителей в светское общество стала монополизация паломнических маршрутов, ведущих к святым местам Западной Европы. Самые знаменитые духовные магистрали сходились на северо-западной оконечности Пиренейского полуострова у собора Сантьяго-де-Компостела в Галисии. В 814 г. отшельник Пелагий увидел здесь пляшущие в небе огни, которые чудесным образом привели его к останкам святого апостола Иакова[421]. На месте его могилы возвели церковь. Сегодня это один из самых впечатляющих соборов в мире, соединяющий романские, готические и барочные элементы в монументальное и величественное целое. Для христианских паломников, имевших возможность путешествовать на дальние расстояния, Сантьяго-де-Компостела был и остается непреодолимо притягательной достопримечательностью. За пределами Святой земли апостольской усыпальницей мог похвастаться только собор Святого Петра в Риме. Помолиться у этой почитаемой святыни хотя бы раз в жизни не считалось у христиан такой же непреложной обязанностью, как совершение хаджа у мусульман, но все равно это было важно.

Если нанести на карту главные средневековые дороги, ведущие в Компостелу, нашим глазам предстанет подобие артериальной системы: тропы, начинающиеся в Италии, Бургундии, Рейнской области, Северной Франции и Фландрии, медленно, но неуклонно сходятся к нескольким горным перевалам в Пиренеях, а затем сливаются в одну религиозную магистраль, ведущую с востока на запад вдоль северного побережья Пиренейского полуострова до самого Сантьяго-де-Компостела. В XII в. был написан специальный справочник для паломников, странствующих по этому маршруту. В нем собрано много практических советов для отважных путешественников и отдельно отмечены места с хорошим вином и порядочными людьми. Кроме того, сборник предупреждал об опасностях на пути: гигантские осы и слепни в окрестностях Бордо, жадность и пьянство гасконцев, мошенники-перевозчики на речных переправах, способные обмануть и даже утопить благочестивых странников, и дикое варварство наваррцев (по словам автора, их речь напоминала собачий лай, а по ночам они совокуплялись с мулами и кобылами)[422].

Опасности и неудобства подобных путешествий сами по себе служили благой цели покаяния. Никто не говорил, что заслужить Божье прощение будет легко. Вместе с тем паломничество открывало прекрасную возможность для развития бизнеса. Много веков назад, когда Рим находился на пике имперского могущества, вдоль дорог, пересекавших империю из конца в конец, стояли специальные постройки (mansiones) – дорожные станции для имперских чиновников с конюшнями, помещениями для ночлега и прочими удобствами. Потребность в чем-то подобном возникла и на паломнических маршрутах[423]. Клюнийцы заметили эту потребность и обратили ее в свою пользу. Монастыри стали новыми mansiones и обеспечивали удобствами верующих, отправившихся искать спасения на севере Испании.

Гением, руководившим Клюни на этом этапе развития, был аббат Гуго Великий, сменивший Одилона, когда тот умер в преклонном возрасте 87 лет в первый день января 1049 г. Гуго, как и Одилон, был святым человеком – он стал монахом в четырнадцать лет, был рукоположен в священники в двадцать и избран аббатом в 24 года. По словам одного современника, Арнульфа Суассонского (покровителя бельгийского пива), Гуго был «наичистейший в помыслах и делах… непреклонный и безупречный хранитель монашеской дисциплины и размеренной жизни… неутомимый поборник и защитник Святой Церкви»[424]. Гуго, как и Одилон, пробыл на своем посту удивительно долго – целых шестьдесят лет. За это время он развил многие начинания Одилона. Гуго точно так же общался на равных с королями и папами, распространил свое политическое влияние по всей Европе и не забывал следить, чтобы не скудела казна Клюни. Он был блестящим администратором и имел отличную деловую хватку. Под руководством Гуго клюнийская сеть достигла апогея своего развития, расширившись до 1500 обителей.

При Гуго монастырские дома, непосредственно контролируемые Клюни или находившиеся под его влиянием, возникли вдоль дорог, ведущих в Сантьяго-де-Компостела. В XI в. паломники, отправлявшиеся за сотни миль поклониться мощам святого Иакова от пологих холмов в сердце Южной Англии, могли бы, вероятно, пуститься в путь из первой клюнийской обители в Англии – монастыря Святого Панкраса близ Льюиса в Суссексе. Монастырь, который основали граф Суррея Уильям де Варенн и его жена Гундрада, со временем превратился в одну из самых крупных и богато обустроенных обителей в королевстве. Если бы наши паломники затем пересекли Ла-Манш и двинулись по тропе пилигримов к югу от Парижа, по пути они увидели бы еще несколько десятков клюнийских домов в крупных городах, таких как Тур, Пуатье или Бордо, и в мелких городках между ними. Затем, преодолев горный перевал, паломники оказались бы на испанской дороге, вдоль которой снова обнаружили бы связанные с Клюни монастыри в Памплоне, Бургосе, Саагуне (тамошнюю великолепную обитель называли испанским Клюни) и Леоне.

Самые грандиозные из этих монастырей напоминали Клюнийскую обитель не только архитектурой, но и атмосферой и рутиной монашеской жизни. Во многих из них хранились мощи святых. Величественное аббатство в Везле утверждало, что владеет, как это ни удивительно, телом Марии Магдалины. В Пуатье монахини бережно хранили обломок Животворящего Креста Господня, когда-то присланный византийским императором Юстинианом в дар меровингской королеве Радегунде. Саагун мог похвастаться останками местных мучеников Факунда и Примитива, обезглавленных за веру в начале III в. (из их ран вместе с кровью хлынуло молоко)[425]. Телесным останкам всех этих святых паломники могли поклониться в качестве разминки перед храмом Святого Иакова в Компостеле.

Как ни странно, сама материнская обитель Клюни не владела реликвиями сравнимого значения. Однако в X–XI вв., пока она находилась на вершине гигантской пирамиды реформированных монастырей, Клюнийская обитель невероятно разбогатела. Помимо щедрых пожертвований от благотворителей и денег, которые приносили монастырю собственные обширные поместья, огромные богатства стекались в Клюни благодаря грамотным вложениям в паломнические маршруты, ведущие к Компостеле. Часть этих сумм составляли отчисления в размере нескольких фунтов серебра, которые ежегодно отправляла в Клюни каждая дочерняя обитель. Намного больше приносили взносы христианских королей северной части Пиренейского полуострова, которых аббат Гуго усердно обхаживал за их щедрые пожертвования. В 1062 г. король Леона и Кастилии Фердинанд пообещал ежегодно передавать Гуго тысячу фунтов золота на благо клюнийского движения. В 1077 г. его сын Альфонсо VI увеличил размер пожертвования до двух тысяч фунтов.

Это были огромные суммы, намного превышавшие совокупный доход всех земельных владений Клюнийского аббатства[426], но они свидетельствовали о том, каким уважением Гуго пользовался у испанских королей и как высоко они ценили то, что он мог предложить им взамен. Клюнийские монастыри не только обеспечивали бесперебойную работу механизмов туристического обмена в испанских королевствах – они могли предложить Фердинанду и Альфонсо самую элитную, на взгляд последних, услугу на земле – прижизненное очищение души. XI век ознаменовался началом Реконкисты – затяжных войн между христианскими державами севера Пиренейского полуострова и мусульманскими державами юга (Аль-Андалус). Короли Леона и Кастилии, глубоко увязшие в этих войнах, проливали много крови. Вместе с тем они получали много золота, награбленного или взятого в виде дани с завоеванных мусульманских городов, правители которых иногда соглашались выплачивать ежегодную подать в обмен на мирное существование.

Эти богатства давали христианским королям возможность искупить тяжкие грехи, совершенные в военных походах. Именно для этого они вкладывали средства в Клюни. Гуго обещал им, что в обмен на их щедрые пожертвования в клюнийских обителях будут безостановочно круглые сутки возносить молитвы о спасении душ испанских королей, их предков и – что особенно впечатляло – их еще не родившихся потомков. В Клюни даже соорудили особый алтарь, у которого служили мессы исключительно ради спасения души Альфонсо[427]. Это была во всех смыслах ангельская инвестиция, а полученные средства Гуго направил на строительство церкви, которая стала гордостью материнской обители и всего клюнийского движения и еще несколько веков оставалась настоящим чудом западного мира.

Строительство Клюни III (мы будем называть заложенную Гуго новую церковь тем неромантическим именем, которое предпочитают современные историки) развернулось в начале 1080-х гг. Согласно более позднему преданию, план церкви якобы начертали святые Петр, Павел и Стефан, явившиеся однажды ночью во сне хромому монаху по имени Гунзон, бывшему настоятелю Бом-ле-Месье. Во сне святые сообщили Гунзону архитектурный план и даже точные размеры новой церкви. Они велели передать их послание аббату Гуго и пообещали, что если Гунзон это сделает, то сможет снова пользоваться ногами. А если Гуго ослушается их приказа, они нашлют на него паралич[428]. Ни Гунзона, ни Гуго не пришлось просить дважды. Осуществлять святые планы Гуго доверил блестящему математику из города Льеж (расположенного недалеко от старого императорского двора в Ахене). Этого человека звали Гезелон, и он, по-видимому, неплохо разбирался в математических пропорциях, описанных великим римским инженером Витрувием, чьи работы вызывали живой интерес у многих гениев Средневековья, в том числе у Леонардо да Винчи[429]. Гезелон спроектировал церковь длиной почти 200 метров – теоретически она могла бы вместить не только 300 монахов, населявших Клюни, но, как тогда утверждали, вообще всех монахов и монахинь клюнийской конгрегации. Клюни III была более чем в два раза больше построенного Юстинианом собора Святой Софии и значительно превосходила размерами прославленную Великую мечеть Омейядов в Дамаске. Ни одно религиозное сооружение средневекового Запада не могло соперничать с ней размерами, даже Сантьяго-де-Компостела или старый собор Святого Петра в Риме[430].

Церковь была крестообразной в плане, с необычайно длинным, разделенным на два прохода нефом и одиннадцатью пролетами (травеями) по всей длине. В высоту церковь была разделена на три яруса[431]. Снаружи над апсидой и трансептом возвышалось несколько квадратных и восьмиугольных башен. В дальнейшем вокруг центральной части появились новые пристройки и башни. С южной стороны церкви как минимум такую же площадь занимали монастырские дворы, спальни, лазарет и хозяйственные постройки. Удлиненная крестообразная конструкция церкви с толстыми стенами, множеством колонн и закругленными арками отличала ее от более ранних монументальных зданий, таких как собор в Ахенском дворце Карла Великого или приземистые раннесредневековые базилики в Равенне и других местах. Клюни III была шедевром архитектурного стиля, впоследствии получившего название романского (поскольку в его основе лежали древнеримские архитектурные элементы и инженерные теории). Она недвусмысленно заявляла о том, какие богатства вращались на Западе на рубеже первого тысячелетия, и о готовности таких людей, как аббат Гуго и его покровители, вкладывать эти средства в долгосрочные строительные проекты. Церковь строили в несколько этапов, отчасти из-за того, что перемены военной фортуны в ходе Реконкисты периодически приводили к сокращению финансирования и вынуждали приостанавливать строительство. Клюни III освятили только в 1130 г., почти через полвека после закладки фундамента. К тому времени все, кто стоял у истоков этого проекта, уже лежали в могилах, а в монашеской среде начали возникать новые веяния. Однако миссия Гуго нашла продолжателей.

Хотя до наших дней от Клюни III сохранилась лишь крошечная часть – небольшая секция трансепта, у нас все же есть некоторые данные о том, как мог выглядеть этот изумительный архитектурный левиафан. В 10 км к югу от Клюни стоит часовня Берзе-ла-Виль, стены которой буквально от пола до потолка покрыты ослепительно-яркими фресками со сценами из Евангелий и из жизни святых. Эти потрясающие росписи почти наверняка были созданы по заказу аббата Гуго, и нечто подобное, но с гораздо большим размахом, скорее всего, можно было наблюдать в Клюни III. Записи начала XII в. позволяют составить представление о роскоши внутреннего убранства и обстановки аббатства: известно, что семья Генриха I Английского подарила обители серебряные канделябры и прекрасные колокола. Клюни III стала невероятным достижением, а ее влияние археологи прослеживают во многих сохранившихся романских постройках от Англии до Польши и Венгрии.

Но хотя Клюни стала настоящим чудом нового монашеского мира, она была крайне далека от изначального аскетичного идеала реформированной бенедиктинской практики. Монахи, которым состоятельные клиенты щедро платили за неустанные моления о спасении души, носили одежды из тонкого полотна и хорошо питались. Сложные, тщательно продуманные и прекрасно исполненные богослужения были произведением сценического искусства. Возможно, у рядовых братьев болело горло от постоянных песнопений, но их руки не огрубели от тяжелого труда, давно перепорученного монастырским зависимым крестьянам. В стенах аббатства можно было найти богатейшие библиотеки, винные погреба, огромные коллекции святых реликвий в усыпанных драгоценностями реликвариях, а также собрания прекрасной живописи и скульптуры.

Клюнийские монахи были учеными. Их настоятели были святыми, но люди вокруг понемногу начинали роптать. История совершила полный круг.

Новые пуритане

Гуго Клюнийский достиг пика могущества, и порой казалось, что под его дудку пляшет почти вся Европа. Влияние Клюнийского аббатства – и личное влияние Гуго – не знало границ. В 1050 г. немецкий король и император Генрих III просил Гуго стать крестным его сына и спросил у него совета, как назвать ребенка. Гуго согласился на просьбу, хотя подошел к делу без особой фантазии: ребенок вырос и стал императором Генрихом IV. Когда нормандский герцог Вильгельм Бастард в 1066 г. вторгся в Англию и завоевал ее, он завязал переписку с Гуго и просил прислать ему монахов из Клюни, чтобы основать монастыри в его новых владениях. Французский король Филипп I, в силу образа жизни остро нуждавшийся в духовном руководстве, на склоне лет обратился к Гуго, чтобы расспросить его, как удалиться от дел и начать монашескую жизнь[432]. Гуго даже побывал в Венгрии и нанес личный визит королю Андрашу I. Кроме того, Гуго поддерживал тесные связи с Римом, где интерес к реформам, лежавший в основе успеха Клюни и в целом широко распространенный в монашествующих кругах, развивался и приносил новые плоды стараниями череды пап-реформаторов.

Главное место среди них занимал монах Гильдебранд, который провел детство и юность в Тоскане и Рейнской области, сделал карьеру в папской администрации и наконец, во многом благодаря неутомимому трудолюбию и пробивному характеру, в 1073 г. стал папой Григорием VII. Несмотря на очень разные темпераменты, Григорий и Гуго стали близкими друзьями, и их дружбе не могли помешать даже периодические политические разногласия. Их связывала глубоко укоренившаяся вера в необходимость совершенствования и упорядочения институтов христианской веры и горячее желание поместить церковь в сердце повседневной жизни западных королевств.

Яростное стремление Григория исправить церковь и установить папскую власть во всех христианских королевствах вызвало в Европе серьезные политические волнения. Когда Григорий начал войну с крестником Гуго, императором Генрихом IV (этот конфликт называют борьбой за инвеституру, поскольку он разгорелся из-за права светских правителей назначать епископов – от латинского investio, «облачаю»), Гуго оказался в каком-то смысле между двух огней. Он очень сочувствовал Григорию, но он сохранял дружелюбные личные и политические отношения с обеими сторонами конфликта. Гуго изо всех сил старался оставаться беспристрастным и несколько раз предлагал свои услуги в качестве посредника. Однако по большому счету все, что он мог сделать, – это оставаться в стороне от безобразной ссоры и надеяться, что со временем на сцену выйдут новые лица и обстоятельства, которые позволят решить проблему[433]. В конечном итоге так и произошло. В 1088 г. клюнийский монах Одо из Шатильона, бывший заместитель Гуго в Клюни, был избран папой Урбаном II. Его усилиями необузданная энергия, породившая спор об инвеституре, нашла выход в новом эксперименте – Крестовых походах, следующие двести лет игравших огромную роль в жизни монашества и вообще в западной истории. К ним мы вернемся в главе 8. А пока Гуго и Клюнийское аббатство столкнулись с иными трудностями.

В 1098 г., под конец четвертого десятилетия Гуго в должности аббата, небольшая группа недовольных монахов и отшельников из Молема в Бургундии решила вернуться к аскетическим первоосновам и найти место для поселения, где их община могла бы жить во всей чистоте и строгости бенедиктинского устава. Они выбрали Сито́ – в высшей степени непривлекательный болотистый участок примерно в 130 км к северу от Клюни, недалеко от Дижона – и основали там новый монастырь, постаравшись сделать свою жизнь в нем как можно менее комфортной (а значит, как можно более благочестивой). Под руководством первого настоятеля Роберта Молемского и английского реформатора по имени Стивен Хардинг монахи Сито вернулись к истокам: тяжелый труд, скудная пища, суровая обстановка, социальная изоляция, много молитв и никакого веселья.

Задним числом кажется вполне закономерным, что эта небольшая группа воинов духа, собравшихся в Сито (по латинскому названию этого места Cistercium их стали называть цистерцианцами) в конце концов похитила славу Клюни. Такова извечная история радикальных движений. Однако цистерцианский аскетизм (как и клюнийский в свое время) никогда не стал бы настолько популярным, если бы у движения не было яркого лидера. Путеводной звездой цистерцианцев стал богатый молодой бургундец по имени Бернард. Он родился около 1090 г., еще подростком вступил в орден вместе с парой десятков состоятельных друзей и вскоре стал новой суперзвездой религиозной жизни и мысли. В 1115 г. Бернард основал собственное цистерцианское аббатство в Клерво и завязал активную переписку со всеми людьми, с которыми когда-либо общался Гуго Клюнийский (и не только с ними). Среди его корреспондентов были папы, императоры, короли, королевы и герцоги, а также вольнодумные молодые священники и беглые монахини.

В 1140-х гг. Бернард, как мы увидим далее, стал рупором Второго крестового похода. Кроме того, он был инициатором создания военного ордена тамплиеров – рыцарей Храма. Гуго Клюнийский видел, как его сподвижник стал папой Урбаном II – Бернард Клервоский торжествовал, когда один из его протеже стал папой Евгением III. Если Гуго носил обычную черную одежду бенедиктинцев, Бернард облачился в цистерцианский белый цвет, символизирующий чистоту. И если Гуго представлял величие, чувственность и аристократизм бенедиктинского монашества, Бернард выступал за простую жизнь, в которой не было места искусству и философии, сложным обрядам и дорогостоящим архитектурным проектам. Из этих взаимоисключающих подходов в конечном итоге мог победить только один.

Бернард много лет переписывался с преемником Гуго в Клюни, знаменитым и чрезвычайно одаренным аббатом-ученым Петром Достопочтенным. Они постоянно спорили: это был спор аскета и эстета, разгневанного радикала и рассудительного традиционалиста. Они придерживались прямо противоположных мнений обо всех важных вопросах и знаменитых скандалах своего времени, в том числе о печально известном романе блестящего парижского ученого Пьера Абеляра и его молодой ученицы Элоизы[434]. Бернард Клервоский сурово порицал распущенность Абеляра, а заодно его еретические взгляды. Петр Достопочтенный, напротив, проявил сочувствие к Абеляру, принял его в Клюни, когда тот был уже стар и слаб, и в последние месяцы жизни обеспечил ему достойный уход в благоустроенных монастырских владениях (Абеляр умер в 1142 г.)[435].

Приняв Абеляра под свое покровительство и защитив от суда, грозившего ему за его научные взгляды, Петр Достопочтенный вошел в прямую конфронтацию с Бернардом Клервоским. Однако в этом противостоянии не было ничего личного. Бернард и Петр столкнулись как соперники, но не как враги. В переписке они могли обращаться друг к другу резко, снисходительно, пренебрежительно, ехидно и откровенно грубо. Они всегда уважали друг друга и в 1150 г. даже встретили вместе Рождество – конечно, в уютном Клюни, а не в холодном аскетичном Клерво. То, что их связывало, – монашество, созерцание, правила, порядок, земные грехи, небесное искупление и высокая политика – было сильнее того, что их разъединяло.

Все же их переписка в каком-то смысле может служить иллюстрацией извечного вращения колеса Фортуны. При Гуго Великом богатство и слава Клюнийского аббатства достигли апогея. К середине XII в. блеск начал ослабевать. Аббаты Одилон и Гуго правили в общей сложности сто лет – за это время церковь успела увидеть двадцать пап (и еще несколько антипап). За пятьдесят лет после смерти Петра Достопочтенного в 1156 г. в Клюни сменилось девять аббатов[436]. Светские правители и папы начали освобождать старые клюнийские монастыри от подчинения материнской обители, но вместо них не возникло новых. Мир двинулся дальше.

Власть цистерцианского ордена под пылким руководством Бернарда Клервоского, напротив, росла еще долго после смерти Бернарда в 1153 г. К тому времени было основано или реформировано более трехсот цистерцианских обителей, включая аббатство Мелроуз в Шотландии и потрясающее аббатство Фаунтинс в Йоркшире в Англии. Множество новых монастырей появилось в Ирландии, где бенедиктинское монашество до этого оставалось удручающе слабо представленным. Во Франции движение получило поддержку короны, когда Людовик VI Толстый отправил своего сына Генриха обучаться в Клерво под руководством самого Бернарда. Цистерцианцы, как и клюнийцы до них, оказались косвенно втянуты в войны Реконкисты и пустили корни в расширяющихся христианских королевствах Иберии. Орден проник и в Центральную Европу: монастыри появились в Германии, Богемии, Польше, Венгрии, Италии, Сицилии и на Западных Балканах. В 1215 г. цистерцианцы достигли культурной вершины: Четвертый Латеранский собор провозгласил их образцом аскетической жизни и поручил цистерцианцам организовать и встать во главе монашеских советов, которые должны были собираться каждые три года во всех провинциях, подчиненных религиозной власти Рима[437].

Так началась новая эпоха в истории западного монашества. На пике развития цистерцианскому ордену принадлежало более семисот обителей по всей Европе. Хотя цистерцианцы, несомненно, стали ведущим монашеским орденом Запада, они уже не были единственным орденом, как некогда Клюни. Вслед за ними возникло множество других орденов, придерживавшихся иных правил, образа жизни и стиля одежды, считавших себя более приспособленными к меняющимся экономическим условиям и религиозным веяниям. Среди них были международные военные ордена – тамплиеры, госпитальеры и тевтонские рыцари, с которыми мы снова встретимся в главе 8, а также более мелкие локальные военные ордена Испании и Португалии – Калатрава, Алькантара и Сантьяго-де-Компостела.

Вместе с тем не было недостатка и в традиционных мирных монашеских орденах, мужских и женских. Премонстраты (или норбертинцы) появились в начале XII в.; их реформированный строгий орден каноников подчинялся уставу святого Августина, а не святого Бенедикта, но строил свою жизнь по аскетическому примеру цистерцианцев. Примерно в то же время начал расширяться орден картузианцев, основанный в 1080-х гг. святым Бруно Кельнским (Картузианским). Мужчины и женщины в нем вели простую замкнутую жизнь – жили, ели и молились вместе, но большую часть времени предавались созерцанию в кельях. Затем на заре XIII в. возникли нищенствующие ордена (мендиканты)[438] – францисканцы и доминиканцы, которые покинули монастыри и, подобно первым поколениям аскетов, отправились скитаться по городам и деревням, совершая богослужения, проповедуя и питаясь подаянием. В каком-то смысле монашество возвращалось к своим корням – оно снова превратилось в цветистую мешанину различных взглядов и укладов, отражавших местные вкусы и порой довольно эксцентричные предпочтения верующих, искавших собственный, ни на что не похожий путь к Богу и не ощущавших потребности вступать в ряды гигантской многонациональной духовной корпорации, какой был Клюни в период своего расцвета.

Бурный расцвет западного монашества в XI–XIII вв. может показаться одновременно странным и очень знакомым явлением. Немногие в западном христианском мире в наши дни стремятся найти пожизненное убежище в монашеских орденах. Жизнь, полная добровольных лишений, строгое воздержание и целомудрие, бедность и бесконечно повторяющиеся богослужения выглядят не слишком привлекательно для богатых молодых мужчин и женщин в XXI в. Однако мы, безусловно, можем признать, что сегодня наблюдается подъем чрезвычайно богатых и могущественных международных институтов и корпораций, обладающих огромной «мягкой» силой, лидеры которых вхожи в кабинеты ведущих политиков мира. Мы спокойно относимся к идее добровольного вступления в «орден», регулирующий наш распорядок жизни, с целью личного и коллективного совершенствования (одним из самых популярных примеров на Западе сегодня служит веганство). Наконец, мы считаем само собой разумеющимся, что в нашей жизни есть организации, которые обеспечивают нас образованием, пастырской заботой, организуют лечение и уход за пожилыми людьми, – не важно, находятся они в ведении государства или местного сообщества. В этом смысле мы, возможно, ушли от мира, которым правили монахи, не так далеко, как нам кажется.

Мы еще не раз вернемся к монашеству на страницах этой книги, прежде всего в последней главе, когда будем обсуждать религиозные потрясения Реформации в конце XV–XVI столетии. И мы снова встретимся с монахами, когда будем говорить о Крестовых походах. А сейчас пришло время покинуть безопасные стены монастыря и познакомиться с другим культурным течением, прокатившимся по западному миру одновременно с монашеством. Нам предстоит взглянуть на тот класс общества, который Бернард Клервоский в своей неподражаемой язвительной манере порицал за стремление «сражаться с великой напыщенностью и упорством… не имея перед собой иной цели, кроме смерти и греха»[439]. Он говорил о рыцарях – людях, которые обращались в монастыри, чтобы спасти от проклятия свою бессмертную душу, но вели прямо противоположный монашескому образ жизни, осуществляя свою власть не молитвами и песнопениями, а копьем и мечом.

7

Рыцари

Ведь Бог вы, да?

Кретьен де Труа. Персеваль

В середине августа 955 г., в то время, когда ночное небо словно осыпано от края до края мерцающей звездной пылью, король германцев Оттон I собрал армию чуть дальше на запад от города Аугсбурга[440]. Оттон был опытным правителем и ветераном множества больших и малых сражений. Он правил Германией почти двадцать лет, все это время неустанно собирая под своей рукой разрозненные земли бывшего Восточно-Франкского государства Каролингов, укрепляя власть короны и подавляя выступления мятежной знати. Этот опыт закалил его. По словам летописца Видукинда Корвейского, Оттон научился «выполнять обязанность и храбрейшего воина, и выдающегося полководца»[441][442]. В Аугсбурге ему пришлось призвать на помощь все свои способности, потому что городу угрожал опасный и безжалостный враг – венгры.

Мадьяры издавна посягали на германскую сферу интересов. Эти языческие племена мигрировали в Центральную Европу с востока и заселили обширные равнины у подножия Карпатских гор. Венгерские воины были искусными всадниками и непревзойденными стрелками из лука – ловкими, быстрыми, смертоносными. Христианские авторы германских королевств наперебой рассказывали небылицы об их небывалой свирепости. По их словам, венгры «разрушали города, поджигали храмы и убивали людей», а «чтобы внушить страх врагам, пили кровь своих жертв». Венгерские же матери, произведя на свет дитя, сразу «брали острый нож и резали [младенцам] щеки, чтобы приучить их терпеть раны»[443]. Излишне говорить, все это были слухи и клевета, но они свидетельствовали о глубоко укоренившемся среди простых германцев страхе перед венграми – таком же, как страх западных франков перед викингами. Итак, в середине лета 955 г. Оттон Германский узнал, что венгерская армия присматривается к Аугсбургу. Долг короля повелевал ему изгнать неприятеля.

Защитить Аугсбург было не слишком легко, но не невозможно. Расположенный между герцогствами Швабия и Бавария город служил укрепленной резиденцией епископа. Его стены были невысоки и не имели оборонительных башен, но он занимал достаточно безопасное географическое положение на стыке двух водных путей, что затрудняло подход к городу с трех сторон. К северу от городских стен река Вертах сливалась с рекой Лех, еще через несколько десятков миль впадавшей в Дунай. Множество притоков прорезало равнины на востоке, питая обширные болотистые области, почти непроходимые для обычных войск.

Сложность, однако, заключалась в том, что венгерское войско не было обычным. Подобно их варварским соплеменникам, наводнившим Европу в дни заката Западной Римской империи, они превосходно сражались на открытой, поросшей травой местности. Их предки обучались военному делу в евразийских степях, и они отлично знали, как вести себя на равнинах, а эффективность их боевой тактики была доказана прошлыми поколениями. В 910 г. шестнадцатилетний каролингский король Людовик IV Дитя столкнулся с войсками венгров в Аугсбурге и потерпел сокрушительное поражение, когда венгерские всадники, изобразив отступление, заманили его людей вперед, а затем безжалостно перебили всех до единого. Это совершенно подкосило Людовика – он умер через год или около того от меланхолии, вызванной военной неудачей. Оттон не мог допустить подобного поражения. По этой причине он подходил к Аугсбургу с большой осторожностью.

Прибыв на место 10 августа, Оттон обнаружил, что город полностью окружен. По оценке (не слишком правдоподобной) монастырского анналиста, под стенами стояло 100 000 венгров. Но, какова бы ни была их подлинная численность, эти венгерские воины под началом вождей, которых звали Булчу, Лехель и Таксонь, несомненно, были закалены в боях. Ранее они уже разграбили Баварию, «которую разорили и заняли всю от Дуная до темных лесов у подножия гор»[444]. Кроме того, у них были осадные башни и катапульты, и они уже несколько дней обстреливали город. Жители Аугсбурга стояли на стенах. Командовавший ими отважный епископ Ульрих восседал на коне в епископском одеянии, «не защищенный ни щитом, ни кольчугой, ни шлемом, когда вокруг свистели стрелы и камни»[445]. Однако было ясно, что долго они не продержатся. Епископ Ульрих делал все от него зависящее, но его возможности были не так велики. После того как он организовал горожан для самообороны, ему оставалось только молиться, служить мессы и отправлять монахинь на шествия с крестом по улицам города.

У Оттона было намного больше сил и оружия. Он прибыл в Аугсбург из Саксонии, где ранее тем летом сражался со славянами. Хотя в численном отношении его силы уступали венгерским, его воины были более дисциплинированны, и ими командовали способные командиры из числа знати (среди них был и Конрад Рыжий, герцог Лотарингии). Кроме того, они были обучены сражаться совершенно иначе, чем венгры. Если венгерские всадники в легких доспехах беспорядочно осыпали врага стрелами, делая ставку на ловкость и скорость, немецкие войска были организованы вокруг ядра тяжелой кавалерии. Эти конные воины, облаченные в прочные доспехи и шлемы, сражались мечом и копьем, сбивая врагов с ног и разрубая их на куски. Тяжелая кавалерия, соблюдающая привычный наступательный порядок и имеющая возможность завязать ближний бой, как правило, имела все шансы победить легких конных лучников. Единственный вопрос заключался в том, дадут ли венгры людям Оттона тот бой, который требовался немцам.

Как оказалось, да. Прибыв на место 10 августа, Оттон приказал своим людям атаковать венгров. Не желая оставлять город, они приняли вызов. Поначалу битва шла на равных, особенно когда венгры нацелились на германский обоз и попытались воспользоваться трудностями коммуникации между германскими отрядами. Однако в конце концов сказалась более высокая организованность сил Оттона. Поняв, что им не прорвать ряды противника, венгры вернулись к своей излюбленной тактике и изобразили отступление. Они развернулись и бежали на восток через реку Лех, надеясь, что люди Оттона последуют за ними, как это сделали люди юного Людовика IV в 910 г. Оттон был поседелым в боях воином, куда более хитрым, чем Людовик. Вместо того чтобы отправлять своих людей прямиком в ловушку, он приказал им продвигаться с осторожностью, переправиться через Лех, но не двигаться дальше, захватить венгерский лагерь на берегу реки и освободить взятых в бою германских пленников. Одновременно он отправил гонцов, которые должны были обогнать отступающих венгров, дальше на восток к баварским христианам, чтобы просить их препятствовать бегству врага, заблокировав мосты.

После этого в следующие два или три дня конные отряды Оттона смогли окружить раздробленные венгерские силы. Летописец Видукинд сообщает мрачные подробности о том, как это произошло. «Некоторые из оставшихся [мадьяр], поскольку лошади их устали, вошли в ближайшие деревни и, будучи окружены воинами, были сожжены вместе с домами, – писал он. – Некоторые, переплыв через реку, протекавшую поблизости, не смогли подняться на противоположный берег, были поглощены водой и погибли… Три предводителя венгров были взяты в плен… и, как того и заслуживали, приговорены к позорной смерти, а именно были казнены через повешение»[446].

Это была полная победа. Армия Оттона разбила венгров и спасла Аугсбург, наглядно продемонстрировав (по крайней мере в глазах монастырских летописцев), что Бог дарует победу праведным. Самого Оттона прославляли как великого короля и официально короновали как императора в Риме в 962 г. (так же, как короновали Карла Великого в 800 г.). Династия Оттонов правила Германией еще 60 лет. Столкновение, вошедшее в историю как битва при реке Лех, обрело полулегендарный статус. Погибшие в том бою – в частности, герцог Конрад Рыжий, который не вовремя поднял забрало, чтобы глотнуть воздуха, и получил стрелу в горло, – были объявлены героями и даже мучениками. Исход битвы начали оценивать как поворотный момент в истории германцев и венгров. После битвы при Лехе набеги ужасных мадьяр, уродующих собственных младенцев, резко прекратились. Над эпохой так называемых варварских миграций, присутствовавших в жизни Западной Европы почти пять столетий, окончательно опустился занавес. Еще через несколько десятков лет венгерский вождь по имени Вайк обратился в христианство, принял христианское имя Иштван (Стефан) и правил (1001–1038) как король в сфере влияния римской церкви.

Все эти события восходят – по крайней мере, в теории – к переломному моменту битвы при Лехе. Однако это сражение примечательно и по другой, не столь очевидной причине. Хотя сегодня оно почти неизвестно за пределами Центральной Европы, битву при Лехе можно рассматривать как символически значимый момент в торжественном шествии средневековой истории. Потому что победа тяжелой кавалерии над легковооруженными конными лучниками совпала с началом эпохи, когда всадники в доспехах, вооруженные копьями (такие, как те, которыми командовал Оттон), вышли в западных войнах на первый план. Следующие два столетия могучие конные воины доминировали на полях сражений и постепенно укрепляли свое общественное положение. Битва на Лехе не стала главной причиной этой перемены, но она показала, откуда теперь дует ветер[447]. Европейский рыцарь вступил в эпоху зрелости.

Начиная с X в. статус и значение рыцарей на средневековом Западе резко повысились. За пару поколений тяжелая кавалерия франкского образца добилась безоговорочного господства на полях сражений от Британских островов до Египта и Ближнего Востока. Одновременно быстро возросла социальная значимость и престиж тех, кто имел возможность сражаться верхом. В XII в. рыцарь стал человеком, чья ценность во время войны вознаграждалась земельными богатствами и высоким общественным положением в мирное время. Вокруг рыцарей сложился своеобразный культ, глубоко и всесторонне влиявший на искусство, литературу и высокую культуру еще долгое время после окончания Средних веков. Связанные с рыцарством метафоры и ритуалы сохраняются во многих западных странах до наших дней. В массовом сознании образ рыцаря, пожалуй, самый узнаваемый образ Средневековья. Как возник институт рыцарства и почему в эпоху высокого Средневековья он превратился в столь могущественный и долговечный международный институт, – вопросы, на которые мы попытаемся ответить в этой главе.

Копье и стремена

Люди и лошади вместе отправлялись в битвы по крайней мере с бронзового века. Датируемый серединой III в. до н. э. штандарт из Ура (штандарт войны и мира) – деревянная панель, богато украшенная инкрустацией из ярких ракушек и цветных камней, сегодня выставленная в Британском музее в Лондоне, – в деталях изображает процессию мужчин в боевом облачении[448], марширующих пешком и едущих в запряженных лошадьми колесницах. Люди и лошади движутся синхронно: воины на колесницах размахивают копьями и боевыми топорами, гордые скакуны в прекрасной парадной упряжи топчут тела лежащих на земле поверженных врагов. Эта пугающая картина – далеко не единственный источник, подтверждающий важную роль лошади на войне за последние 4500 лет.

Древние знали все о том, как использовать лошадей в бою. В Афинах в IV в. до н. э. историк Ксенофон много писал о военном искусстве верховой езды и советовал читателям, как выбирать, объезжать и тренировать боевого коня, а также рекомендовал, какую защиту выбрать для груди и живота, «когда [неприятельский всадник] намерится метнуть копье или нанести удар»[449]. Через несколько сотен лет республиканский Рим превратил концепцию военного искусства верховой езды в социальный институт: всадники были вторым высшим сословием в обществе после сенаторов. И хотя в эпоху империи всадники были уже не бойцами, а финансистами и бюрократами, в римской армии при общем преобладании пехоты нашлось место и для кавалерии. В IV в. Вегеций, главный автор военных учебников поздней Римской империи, подробно писал, каких лошадей лучше использовать в бою. Он особенно рекомендовал те породы, которые разводили для себя гунны, бургунды и фризы[450]. Позднее в войнах Византии против персов и готов великий полководец Велизарий использовал катафрактариев – всадников, полностью одетых вместе с лошадьми в броню из нашитых рядами небольших металлических пластин. Катафрактарии налетали ударным строем, сминая ряды противников и поражая их копьями и булавами. В этом смысле они были отнюдь не одиноки. Персы и парфяне, арабы и варвары, древние воинские классы Китая, Японии и Индии – все они так или иначе стремились использовать лошадей в сражениях[451].

Но даже если средневековое рыцарство не отличалось особенной оригинальностью, оно все же произвело в своей области революцию. В Европе после падения Западной Римской империи лошадей активно использовали на поле боя арабы и вестготы. Франки тоже умели разводить и обращаться с боевыми лошадьми и даже торговали ими. Однако в крупных столкновениях с иностранными армиями франки долгое время делали ставку на пехоту. В битве при Пуатье в 732 г., когда Карл Мартелл разбил большое войско арабов, франкские пехотинцы, встав неподвижной стеной, отразили атаку арабской кавалерии. Всего два поколения спустя франкские методы ведения боя изменились.

Здесь, как и во многих других областях, перемены принесли Каролинги. Ссоры и междоусобицы были неотъемлемой частью внутренней жизни Каролингского государства, но самые ожесточенные битвы шли на границах – с саксами, славянами, датчанами и испанскими мусульманами. Внешняя политика Каролингов требовала многочисленных высокомобильных армий, способных быстро перемещаться на большие расстояния. Чтобы получить их, Карл Великий потребовал, чтобы все крупные и средние землевладельцы лично являлись на военную службу или присылали кого-нибудь вместо себя. Он также создал отдельный корпус кавалерии. В 792–793 гг. Карл Великий издал указ, предписывающий всадникам вооружиться тяжелыми копьями, пригодными для нанесения колющих ударов, вместо распространенных до этого более легких метательных копий. Нововведение имело такой успех, что в следующие двести лет роль всадников с тяжелыми копьями в западных средневековых армиях многократно возросла. На латыни их называли miles (множественное число milites), на древнегерманском kneht. В XI в. это слово вошло в древнеанглийский язык как cnihtas, от которого произошло современное knight – «рыцарь».

Но до начала второго тысячелетия сражавшиеся верхом западные воины не слишком походили на рыцарей, поскольку в то время еще не существовало одного из важнейших элементов военной технологии, вернее, их сочетания. Рыцаря эпохи высокого Средневековья определяло не только то, что он сражался верхом на коне, но и то, каким оружием он пользовался. Кроме обычного рубящего и колющего оружия (мечей и кинжалов), важную роль играло боевое копье: длинная, прочная разновидность пики с металлическим наконечником, от трех метров в длину, с рукоятью ближе к концу древка, за которую мог крепко держаться всадник. Такое копье можно было зажать под правой рукой и направить на врага, когда лошадь во весь опор скакала вперед. Не самый простой навык, но овладевшие им воины существенно меняли картину на поле боя по сравнению с тем, что было раньше. На созданном в Южной Англии знаменитом гобелене из Байё – летописи и памятнике Нормандского завоевания 1066 г. – мы видим, как кавалерия использует копья старого образца: всадники Вильгельма Завоевателя (Бастарда) скачут на англосаксов Гарольда, держа копья в поднятой правой руке, готовые метнуть их или нанести удар сверху, но явно не собираясь таранить врагов копьями, наподобие бурильного аппарата. Разница между двумя способами ведения боя была огромной. Всадник с метательным копьем мог быть опасным, ловким, внезапным и страшным противником. Однако он мало чем отличался от вооруженного таким же копьем пехотинца, бегущего рядом с ним. Рыцарь, вооруженный тяжелым копьем, был уже не просто пехотинцем на коне. Он превращался в средневековое подобие управляемой ракеты[452]. Когда он скакал вперед вместе с полудюжиной или более таких же управляемых ракет, его было почти невозможно остановить. Как писала в XII в. византийская принцесса Анна Комнина, франк в пешем строю – легкая добыча, но франк на коне может пробить брешь даже в стенах Вавилона[453].

Впрочем, самого по себе копья было недостаточно. Чтобы сделать его максимально эффективным, требовались вспомогательные новые технологии – стремена и изогнутое седло. Оба служили одной и той же цели – противодействуя физическим законам, защищали всадника от его собственной инерции и давали возможность направлять ускорение и силу удара через древко и острие копья. Высокая задняя лука седла удерживала всадника на месте при ударе. Стремена позволяли ему держать ногами упор и сохранять равновесие. Копье превращало его в машину для убийства. Без этих приспособлений не было бы рыцаря[454].

Вопрос, когда именно на Западе широко распространилась комбинация копье – стремена – седло и какие это имело последствия, породил множество подробных исследований и неослабевающих споров (их иногда называют великой полемикой о стременах). По-видимому, с достаточной степенью уверенности можно утверждать следующее: в IV в. (возможно) или в V в. (совершенно определенно) стремена были изобретены на Дальнем Востоке кочевыми жителями Сибири и теперешней Монголии[455]. От них стремена воодушевленно заимствовали Китай, Япония, Корея и Индия, однако прошло довольно много времени, прежде чем стремена пришли на Запад. В конце концов это важное новшество проникло через Персию и арабские государства в послеримские христианские империи Ближнего Востока и Запада, и в VIII в. стремена появились в Европе. В 780-х гг. они стали настолько привычными, что автор богато иллюстрированного испанского списка «Толкования на Апокалипсис» (они назывались беатами, по имени создателя текста толкования, Беата Лиебанского) изобразил четырех всадников Апокалипсиса, непринужденно вдевших свои нечестивые ноги в стремена[456].

Хотя понадобилось некоторое время, чтобы стремена появились повсюду – повсеместное распространение они получили только к исходу XI в., – в конце концов они совершенно изменили принципы верховой езды и ведения боя[457]. Следует признать, растущая популярность стремян на Западе составляла лишь часть более широкой картины развития военных изобретений. В то время совершенствовались осадные машины, а следом за ними замковое строительство. С XII столетия крепости в Европе стали чаще сооружать из камня, а не из бревен и земляных насыпей[458]. Однако стремена были не менее важны – они способствовали общему совершенствованию военной техники. Они позволяли всаднику прочно сидеть в седле, развивать более высокую скорость и сражаться более интенсивно. Рыцари начали доминировать на поле боя и поэтому высоко ценились императорами, королями и прочей знатью. Наконец, по мере роста спроса на рыцарей их социальное положение, ранг и общее количество также начали меняться.

Впрочем, самая спорная часть в истории появления рыцарей связана вовсе не с датировкой распространения стремян. Гораздо больше вопросов вызывает то, в какой степени востребованность хорошо вооруженных конных воинов могла влиять на социальную революцию в Европе и наступление эпохи так называемого феодализма – всепроникающей пирамидальной системы социальной организации, в рамках которой сеньоры жаловали своим вассалам землю в обмен на военную службу, а вассалы затем раздавали участки менее состоятельным людям в обмен на услуги в виде той же военной службы или сельскохозяйственного труда либо того и другого вместе[459]. Большинство историков сегодня не торопятся ставить знак равенства между этими двумя феноменами, а некоторые вообще утверждают, что концепция феодализма выглядит излишне упрощенно по сравнению с тем, как на самом деле было устроено средневековое общество. Тем не менее мы можем, не слишком погрешив против истины, сказать, что в то время, когда конные воины прочно уселись в седла, изменилась и структура землевладения по всей Европе.

Основной причиной изменений – по крайней мере с точки зрения рыцаря – были эксплуатационные затраты. Участие в конном сражении стоило невероятных денег. На исходе первого тысячелетия одному полностью экипированному конному воину требовалось как минимум три лошади, кольчужный доспех, шлем, оружие (несколько копий, меч, топор или булава, кинжал), нательная одежда, несколько палаток и знамен, один или несколько помощников, которых надо было снабдить средствами для ухода за лошадьми, кухонной утварью и пропитанием. Все это требовало существенных расходов. На снабжение и содержание одного рыцаря в год уходило столько же, сколько на содержание десяти крестьянских семей за тот же период[460]. Это была астрономически дорогостоящая карьера, о которой могли мечтать только те, кто родился богатым или имел верную возможность разбогатеть.

Одним из способов обеспечить свое существование для рыцаря был риск: битвы давали возможность захватывать добычу, снаряжение и пленных с целью выкупа. Однако это был далеко не самый надежный способ заработка. Более надежный путь состоял в том, чтобы найти покровителя и в конечном итоге стать землевладельцем. Таким образом, на Западе начиная примерно с IX в. сражавшиеся верхом воины получали во владение сотни акров пригодной для возделывания земли, а в обмен были обязаны по первому требованию явиться на военную службу к более знатному сеньору или королю, который даровал им эту землю. Во франкских владениях часть этих земель была получена путем грубой конфискации: при Каролингах многие церковные поместья просто захватывали, делили на части и раздавали военным вассалам. Получив в управление пригодные для сельского хозяйства земли, воины приобретали источник средств существования и одновременно оказывались связанными системой обязательств с наделившим их землей королем или сеньором. Дальнейшему укреплению связей способствовало то, что кандидатам в рыцари необходимо было где-то изучать свое ремесло. Для этого родители обычно отдавали сыновей в дома богатых сеньоров, которые брали на себя ответственность за образование и физическую подготовку мальчиков, рассчитывая, что те позднее присоединятся к их военной свите.

Так в общих чертах выглядели основы сложной, но успешной политической организации тогдашнего общества. Подобная система существовала не только на землях каролингских франков. В других местах развивались точно такие же феодальные структуры – или, если мы хотим избегать слова «феодальный», существовал такой же социальный договор пожалования земель в обмен на военную службу. Приспособленный к местным обычаям и традициям, этот договор существовал в Нормандии, Англии, Шотландии, Италии, в христианских королевствах севера Пиренейского полуострова, в государствах крестоносцев, основанных в XII в. в Палестине и Сирии[461], и, наконец, в недавно принявших крещение Венгрии и Скандинавии[462]. По этой причине, когда западная половина Каролингской империи осталась без сильной центральной власти после смерти Карла Великого и его непосредственных преемников, социальные механизмы феодального господства и военной службы сохранились. Более того, их значение только увеличилось, когда эпоха Каролингов во французском королевстве подошла к концу, а герцоги, графы и другие сеньоры, в том числе высокопоставленные служители церкви, начали враждовать друг с другом, защищая свои владения.

В долгосрочной перспективе все это имело тройной результат. Во-первых, появился постепенно усложнявшийся набор законов и процедур, регулировавших отношения между теми, кто раздавал землю, и теми, кто ею владел. Сюда входили и полусвященная церемония феодальной присяги, обязывающей людей служить и защищать друг друга (по крайней мере в теории), и целый комплекс юридически закрепленных прав, обязанностей, налогов и других выплат, связанных с земельными пожалованиями. Если «феодализм» действительно существовал, то именно это сложное переплетение взаимосвязей и личных отношений, в совокупности складывавшихся в довольно беспорядочную, но вполне узнаваемую систему правления, и составляло его внутреннее содержание. Во-вторых, успех системы, позволявшей обеспечивать огромное количество воинов, способствовал росту в западном обществе общего ощущения ожесточенности и небезопасности (отчасти реального, отчасти воображаемого). В-третьих, тот факт, что воины теперь как нечто само собой разумеющееся владели поместьями, позволявшими вести аристократический образ жизни, способствовал развитию аристократического сознания, в котором прославлялись и даже обожествлялись связанные с рыцарством добродетели. Правила поведения и кодекс чести, которые со временем начали ассоциироваться с рыцарством, к концу Средних веков стали своего рода светской религией.

По крайней мере, так все выглядело в теории, но нам трудно визуализировать теорию. Чтобы лучше понять, как выглядел новый воин начала второго тысячелетия, как он действовал в бурном средневековом мире, чего он мог надеяться достичь в жизни лишь силой оружия и что могло сделать его героем для следующих поколений, нам стоит перейти от общего к частному и взглянуть на жизненный путь одного из самых известных персонажей ранней эпохи рыцарства. Рыцаря, о котором идет речь, звали Родриго Диас де Вивар. Он был уроженцем Пиренейского полуострова – места, где постоянно бушевали войны и не было единой власти, но зато существовала масса возможностей добиться успеха, полагаясь лишь на свой меч. Те, кто знал его при жизни, называли его Победителем (el campeador). Потомкам он больше известен под искаженным арабо-испанским прозвищем, которое ему дали посмертно воспевшие его подвиги барды. Они называли его аль-Саид, или Эль Сид.

Эль Сид

Родриго Диас родился в начале 1040-х гг. в семье знатного воина в городе Вивар, в королевстве Кастилия на территории современной Северной Испании. Его отец был верным сторонником кастильского короля Фердинанда I. За участие в битвах против христиан из соседнего королевства Наварра старику были отданы во владение обширные земли и замок под названием Луна[463]. Кроме того, он представил своего сына Родриго следующему поколению кастильской королевской фамилии и отослал его ко двору получать образование и обучаться военному делу. Там его взял под свое крыло сын и преемник Фердинанда, Санчо II Кастильский. Родриго взрослел и успешно постигал тонкости военного искусства, и Санчо планировал сделать его одним из главных командиров королевской армии. Когда Родриго достиг подходящего возраста для участия в войнах, Санчо «препоясал его рыцарским поясом»[464]. Эта торжественная публичная церемония, во время которой к поясу молодого воина пристегивали меч, в середине XI в. стала важным символом общественного признания, компетентности и высокого статуса. Почти все аристократы XI в. по определению принадлежали к воинской касте, и церемония опоясывания мечом имела большое значение для мужчин этого сословия: она обозначала переход от юношества, неопытности и гражданской жизни к взрослому существованию, где их ждали сражения и командование армиями[465].

Для Родриго церемония препоясывания стала первым шагом в блестящей ранней карьере. Вскоре он дослужился до высших командных постов. «Король Санчо так высоко ценил Родриго Диаса, таким одарял его уважением и любовью, что поставил его во главе своего войска, – говорится в одной почти современной биографии. – Так Родриго возвысился и стал самым могущественным воином»[466]. Санчо не только покровительствовал Родриго и финансово поддерживал его, но и дал ему почетное право нести в битве королевский штандарт. Сообщения о военной доблести Родриго дают представление о том, насколько опасным мог быть на поле боя даже один надлежащим образом обученный и хорошо вооруженный рыцарь. Во время осады Саморы (сегодня живописный город на полпути между Леоном и Мадридом, где сохранилась византийская базилика с куполом) Родриго в одиночку сражался с пятнадцатью вражескими солдатами, семеро из которых были облачены в кольчужные доспехи. «Одного из них он сразил насмерть, двоих ранил и сбил с коней на землю, а остальных обратил в бегство одной лишь силой духа и отвагой», – писал его биограф[467]. Это были впечатляющие числа – повторяя старое, но вполне уместное расхожее выражение, рыцарь на поле боя был средневековым эквивалентом танка. Не менее интересно в этом источнике благоговейное отношение автора к личной доблести Родриго, неотделимое, по его мнению, от его военных подвигов.

Примерно к 35 годам Родриго стал знаменитостью. Течение жизни продолжало нести его вперед. Король Санчо был убит, новым правителем Северной Испании стал его брат и, вполне возможно, его убийца Альфонсо VI, получивший корону Кастилии, Леона и Галисии. В начале 1070-х гг. Родриго присоединился к свите нового короля. В награду за верность ему отдали в жены одну из родственниц Альфонсо, молодую женщину по имени Химена. Вскоре его отправили к новому театру политических интриг и военных столкновений: Альфонсо сделал его послом при дворе исламского правителя аль-Мутамида, непутевого, но обаятельного поэта-эмира Севильи и Кордовы. Теоретически это было мирное поручение: аль-Мутамид когда-то проиграл в битве кастильскому королю и теперь считался вассалом кастильской короны и ежегодно выплачивал дань[468]. Находясь в Севилье, Родриго помог аль-Мутамиду отразить нападение враждебного мусульманского правителя – победа досталась ценой «великого кровопролития и многочисленных жертв», но принесла ему большую добычу, которую он отправил на родину, чтобы пополнить казну Альфонсо. Увы, успехи Родриго сделали его непопулярным. Ничуть не помогала делу и его склонность к независимым военным кампаниям. Во время одного несанкционированного набега на мусульманские земли в окрестностях Толедо они с друзьями взяли тысячи пленных и огромную добычу. Стараниями придворных завистников в середине 1080 г. Родриго впал в немилость у короля Альфонсо, и его изгнали из королевства. Этот случай отлично иллюстрирует один из главных недостатков всей системы рыцарства. Способного, прекрасно подготовленного убийцу, состоящего на службе у правителя и связанного обязательствами и вознаграждением, можно было сдерживать и контролировать. Однако освобожденный от службы воин мог стать непредсказуемым и опасным и принести много бед.

В начале 1080-х гг. Родриго Диас был готов поставить свои военные навыки на службу любому, кто больше заплатит. Предложив свои услуги графу Барселоны и получив отказ, он остановил взор на мусульманских правителях тайфы[469] Сарагоса, членах клана Бану Худ. От их имени он последовательно совершил несколько набегов на христианское королевство Арагон, которое «разорил и дочиста разграбил, а многих жителей увел в плен»[470]. Когда король Арагона заключил союз с мятежным членом Бану Худ, чтобы атаковать Родриго, тот встретил их на поле боя и одержал убедительную победу, захватив огромное количество ценных пленников и взяв «неисчислимую добычу» (что послужило в Сарагосе причиной безудержного ликования, переходящего в уличные беспорядки)[471]. Родриго продолжал в том же духе более пяти лет, набрал солидное личное войско, насчитывавшее, по некоторым данным, 7000 человек, и заработал репутацию одного из самых талантливых, хотя и непредсказуемых воинов на Пиренейском полуострове. Вероятно, примерно в это же время он получил прозвище Эль Сид.

Но вскоре обстановка на полуострове коренным образом изменилась. В начале века берберская династия Альморавидов, известных аскетизмом и консерватизмом мусульманских правителей, завоевала Марокко на северо-западе Африки, а в 1085 г. нацелилась на Аль-Андалус. Альморавиды вторглись и начали последовательно захватывать мелкие исламские тайфы, правителей которых глубоко презирали, считая растленными, безвольными и недостойными трона. Не очень уважали Альморавиды и христианских правителей северных королевств. В 1086 г. они нацелились на Альфонсо Кастильского. В октябре армия Альморавидов разгромила кастильскую армию в битве при Саграхасе (при Заллаке). Потрясенный до глубины души, Альфонсо понял, что ему придется поступиться самолюбием. Он снова призвал Родриго к себе на службу. Будучи не в том положении, чтобы торговаться, Альфонсо буквально умолял его вернуться, обещая, что «все земли и замки, которые он сможет захватить у сарацин [т. е. Альморавидов], будут принадлежать ему, и не только ему, но также его сыновьям, его дочерям и всем его потомкам»[472]. Такова была мера власти, которую мог обрести умелый и находчивый рыцарь. Теперь он сам был в состоянии выписывать чеки.

Но, как быстро понял Альфонсо, Родриго не собирался ограничиваться только выписыванием чеков. Хотя он помог изгнать Альморавидов из кастильских владений Альфонсо, король подозревал – и совершенно справедливо, – что Родриго планирует дальнейшее возвышение. По этой причине прошло совсем немного времени, прежде чем старые обиды снова дали о себе знать. В 1090 г. Родриго опять поссорился с королем – при дворе его назвали «злодеем и предателем», замышлявшим убийство Альфонсо руками Альморавидов. Родриго пришел в ярость и, отстаивая свою невиновность, прямо процитировал королю рыцарский кодекс: он заявил Альфонсо, что был ему «самым верным вассалом», а чтобы доказать свою правоту, предложил сразиться один на один с королевским представителем[473]. Однако король не хотел и слышать об этом. Так Родриго снова стал изгнанником. Он снова вышел в большой мир, но на сей раз не как наемник, а как потенциальный завоеватель. Он вознамерился захватить принадлежавший мусульманским правителям город Валенсия на восточном побережье современной Испании, примерно на полпути между Барселоной и Денией. Так начался последний акт в спектакле его жизни.

Завоевание Валенсии и окрестностей заняло у Родриго Диаса почти четыре года. При этом он одинаково сражался и с мусульманами, и с христианами. В ходе этой кампании произошла памятная битва против Рамона Беренгера, графа Барселоны, – граф был схвачен, заключен в темницу и уплатил за освобождение большой выкуп, а его лагерь полностью разграбили. Родриго совершал набеги на земли Альфонсо, где предавал поселения «безжалостному, погибельному, безбожному пламени»[474]. Когда предводитель Альморавидов Юсуф ибн Ташфин «послал [Родриго] письма, строго запретив ему появляться на землях Валенсии», Родриго в ответ «отозвался о Юсуфе с величайшим презрением» и разослал по всей области собственные письма, в которых заявлял, что готов встретить армию Альморавидов на поле боя, как бы велика она ни была, и так или иначе решить это дело[475]. Он упрямо и непоколебимо придерживался своих принципов: неистово сражался на поле боя и неукоснительно соблюдал кодекс чести за его пределами. В конце концов его усилия принесли плоды. 15 июня 1094 г. Валенсия пала. Люди Родриго с воодушевлением разграбили город, отняв у жителей огромное количество золота и серебра, «и от этого несказанно разбогатели»[476]. Родриго наконец стал бесспорным хозяином своей земли. Это было не королевство, но все же богатое и стратегически важное владение, и, защищая его, Родриго предстояло сражаться не на жизнь, а на смерть. В 1094 г. Юсуф ибн Ташфин послал огромную армию, чтобы изгнать его из Валенсии. По словам летописцев, войско Альморавидов насчитывало 150 000 человек. Эта оценка преувеличена как минимум на 600 %[477]. Однако масштабы кризиса были очевидны.

То, что произошло дальше, стало одним из самых выдающихся событий Реконкисты, а истории об этом сражении в следующие годы по понятным причинам покрылись густым романтическим флером. Вместо того чтобы ждать, пока Юсуф подойдет и осадит Валенсию, Родриго ввел в городе чрезвычайное положение и распорядился собрать все, какие только можно, металлические предметы, чтобы переплавить их на оружие. Затем он собрал столько воинов, сколько смог, и выехал вместе с ними из города, намереваясь обойти с фланга силы Альморавидов и отогнать их.

В хронике того времени мы находим довольно скромный и немногословный отчет о битве, развернувшейся далее на равнине Куарте. Родриго и его люди приблизились к армии Юсуфа и, «возвысив голос, привели врага в ужас громкими криками и угрожающими словами. Затем они напали, и завязалась великая битва. Милостью Божией Родриго победил всех моавитян [т. е. Альморавидов]. Так он восторжествовал над ними и одержал победу, дарованную ему Господом»[478]. Записанная немного позднее на староиспанском эпическая поэма «Песнь о Сиде» (El Cantar de mio Cid), повторяющая песни бардов, увековечивших позднее героические подвиги Родриго, рассказывает о битве куда более живо:

Бьет шпагой мой Сид, и копьем он колет,

Сражает стольких, что трупам нет счета,

В крови обагряет руки по локоть,

Королю Юсуфу три раны наносит,

Но спас неверного конь быстроногий…[479][480]

В действительности Родриго, по-видимому, воспользовался нестареющей военной уловкой: он выслал небольшой отряд навстречу армии Альморавидов, чтобы отвлечь их внимание, а затем двинул основные силы прямо на неохраняемый боевой лагерь противника, разгромил его, взяв много пленных и посеяв панику во вражеских рядах. Что бы ни было причиной его победы, личный героизм или низкая хитрость, исход одинаков. Родриго нанес Альморавидам серьезный удар и показал, что их мусульманская армия не так непобедима, как казалось. В его триумфе слышались отголоски победы Карла Мартелла над Омейядами при Пуатье в 732 г. Впереди ждало еще много военных походов, но, оглядываясь назад, мы можем назвать столкновение при Куарте переломным моментом в Реконкисте – той точкой, после которой чаши весов склонились в пользу христианских государств испанского севера[481].

Родриго Диас, рыцарь, ставший сеньором, жил и правил в Валенсии еще пять лет после того, как завоевал ее, и умер там же в 1099 г. Даже его недоброжелатели, сочиняя о нем поминальные слова, вынужденно признавали, что, хотя он и «бич своего времени», вместе с тем «со своею жаждой славы, благоразумием и стойкостью характера и подобающей герою отвагой он стал одним из чудес Божьих»[482]. Автором этой на удивление возвышенной похвалы был арабский поэт ибн Бассам из Сантарена (ныне в Португалии). Мусульманин и сторонник Альморавидов, ибн Бассам был в духовном отношении крайне далек от франкских владений, где зародилась культура рыцарства, верность которой Родриго Диас всегда хранил в своем сердце. И все же ибн Бассам с поразительной точностью определил в гордом, стойком, отважном и опасном Эль Сиде главные качества рыцаря XI в. В этом ибн Бассам был не одинок. Другие писатели сочиняли, переписывали, романтизировали и приукрашивали истории о жизни и подвигах Эль Сида, его деяния воспевались в песнях и обрастали небылицами. Все это были не только образцы захватывающих историй о безрассудной отваге, но и материал для изучения рыцарского духа как явления. Реликвии, связанные с жизнью Эль Сида, благоговейно хранили: прекрасный меч по имени Тизона (или Тисона), захваченный, по рассказам, у предводителя Альморавидов Юсуфа после того, как Эль Сид победил его в Валенсии, сегодня можно увидеть в муниципальном музее Бургоса в Северной Испании. С XIV в. это сокровище связывало своих владельцев с человеком, который стал национальным героем испанской культуры, образцом (несколько сомнительным) христианского воина и позднее был даже воспет Голливудом.

Итак, вскоре после смерти Эль Сид присоединился к новому пантеону бессмертных. Так же как у церкви были святые, подающие простым смертным пример благочестивого поведения, так и светское общество создавало собственных полубогов, реальных и мифических. В одном ряду с Эль Сидом стояли Роланд, король Артур, Персеваль и Ланселот – герои, олицетворяющие образ жизни и воинский кодекс, из которых складывалось понятие рыцарства. В позднем Средневековье рыцарство, как и христианская святость, стало мощным психологическим институтом, распространявшим свое влияние через литературную культуру и определявшим поведение мужчин и женщин во всех западных землях.

Роланд и Артур

Желание (или даже потребность) приукрашивать насилие и романтизировать воинов было свойственно человеческой психике еще на заре цивилизации. В 2017 г. на острове Сулавеси в Индонезии был обнаружен один из древнейших в мире наскальных рисунков. На известняковой стене пещеры красным пигментом в лаконичном карикатурном стиле изображены человекоподобные фигуры с копьями, атакующие кабанов и буйволов. Наскальной росписи не менее 44 000 лет – во время ее создания люди современного физического типа еще делили землю с неандертальцами, а до окончания последнего ледникового периода оставалось еще два десятка тысячелетий. Однако достаточно одного взгляда на изображение, чтобы уловить общую нить, связывающую доисторическую пещерную роспись с военными эпопеями от Илиады до «Спасти рядового Райана». Импульсивное желание осмыслить и уложить в сознании жестокость – старейшая тема в искусстве.

В свете этого, пожалуй, неудивительно, что, когда в Средние века возник новый способ ведения боя, вслед за этим люди создали новый жанр искусства. Реалии конных сражений в Средние века объективно были ужасны. Это было не только дорого, трудно и страшно – это было еще и очень больно. Скелет, найденный в 1990-х гг. на юге Англии и недавно датированный с помощью радиоуглеродного анализа временем битвы при Гастингсе, демонстрирует признаки чудовищной прижизненной физической деградации. Истертые кости запястий и плеч, изношенные суставы и позвонки – следствие частых, продолжительных и тяжелых верховых тренировок и конных боев. Сбоку и сзади на черепе имеется шесть отдельных глубоких ран, нанесенных мечами. На момент гибели мужчине было около 45 лет. Смертельные удары стали для него наградой за жизнь, полную физических тягот[483]. И это считалось совершенно нормальным. Тяжелая жизнь, ужасная смерть и вдобавок немалая вероятность попасть после смерти в ад в наказание за все совершенные убийства и нанесенные увечья – такова была суровая реальность средневековых воинов. Возможно, поэтому они сами и писавшие для них поэты инстинктивно стремились не отобразить эту действительность во всей ее неприглядной достоверности, а, наоборот, переписать ее заново в героических произведениях, где рыцари представали влюбленными героями и искателями приключений, а их возвышенные принципы отвлекали внимание от сомнительной истинной природы их поступков. Как писал в ХХ в. Т. С. Элиот, человечество не в состоянии вынести слишком много реальности.

Первое значительное письменное произведение, посвященное прославлению и возвеличиванию рыцарских деяний, мы уже встречали в главе 5. «Песнь о Роланде», самая ранняя из известных нам рукописей которой датируется примерно 1098 г., повествует о воине, который сражался за Карла Великого в Испанской марке и в 778 г. погиб в Ронсевальском ущелье в Пиренеях, окруженный «сарацинами», а перед смертью затрубил в рог с такой силой, что у него лопнули виски. В широком смысле «Песнь о Роланде» – историческое произведение, но его главная задача состоит не в достоверном изложении давно минувших событий или внимательном анализе сохранившихся данных. Скорее война Карла Великого против Омейядов служит автору удобной декорацией для рассуждений об отваге, любви, дружбе, мудрости, вере и справедливости. «Песнь о Роланде» относится к широкому жанру эпических, исторических, повествовательных поэм, известных под общим названием chansons de geste («песни о подвигах», или жесты).

Сегодня «Песнь о Роланде» занимает во французской литературе такое же место, как «Беовульф» в английской и «Песнь о Сиде» в испанской. И неудивительно. Это невероятно увлекательное, мелодраматичное и временами крайне жестокое произведение. В нем множество живых и запоминающихся героев – сам Роланд, его рассудительный друг Оливье, слабовольный и коварный отчим Роланда Ганелон, мусульманский царь Марсилий. Батальные сцены полны кровавых подробностей. В разгар великой битвы в Ронсевальском ущелье драматическое напряжение достигает предела: Роланд отказывается трубить в рог и звать на помощь, ведь, сделав это, он предаст высокие идеалы рыцарской доблести. Последние мгновения жизни Роланда проникнуты незабываемым пафосом – он все же подносит рог к губам, призывая своего короля и собственную смерть. И наконец, «Песнь о Роланде» рассказывает о том, каким суровым может быть правосудие. Мало кто из тех, кто слушал эту поэму поздним вечером перед очагом в замке какого-нибудь знатного сеньора в XI в., мог забыть ужасную сцену в конце: после смерти Роланда рыцари Тьерри и Пинабель вступают в смертельный поединок, чтобы определить, виновен или невиновен Ганелон. Когда Пинабель наносит удар по шлему Тьерри, брызнувшие из-под меча искры поджигают траву вокруг сражающихся. Устояв под этим почти смертельным ударом, Тьерри наносит собственный:

По голове врага ударил он

И до забрала шлем рассек на нем.

Из раны наземь вывалился мозг.

«Закончился ударом этим бой, – сообщает далее поэт. – Кричат французы: “Суд свершил Господь!”»[484]. Поскольку Пинабель потерпел поражение, тридцать заложников, вместе с ним поручившихся за честь Ганелона, уводят, чтобы повесить, а самого Ганелона привязывают за руки и за ноги к четырем жеребцам и разрывают на части. «Он умер смертью пленника и труса», – с редкой для себя сдержанностью замечает поэт[485].

Как мы должны все это понимать? По сути, «Песнь о Роланде» – нестареющий военный эпос, в котором герои и злодеи преодолевают трудности, сражаются, живут и умирают. Однако вместе с тем «Песнь о Роланде» отличает от многих других произведений оживленная пропаганда рыцарских ценностей. Эта история должна была в наиболее лестном виде показать слушателям их собственный мир – мир, в котором достойная жизнь определялась верностью вассалов и сеньоров своим клятвам и почти патологическим стремлением рыцаря держать слово и принимать любой вызов на бой, какими бы неравными ни были силы. И конечно, в конце концов высшей наградой для воина – как и для святого – служила славная смерть.

«Песнь о Роланде» – великолепное произведение, но она не уникальна. В начале XII в. и позднее были написаны сотни, возможно, даже тысячи chansons de geste. Те несколько десятков, что сохранились сегодня в рукописях, скорее всего, представляют собой лишь малую часть утерянных песен и еще меньшую часть тех, которые были много раз пропеты, но никогда не записывались на пергамен. Еще одна известная жеста под названием «Песнь о Гильоме» повествует о деяниях южнофранцузского графа Гильома Оранжского, сражавшегося против мусульман в конце VIII в. Третья, «Гормон и Изамбар», любопытным образом ниспровергает историю Роланда: ее герой, французский рыцарь Изамбар, терпит несправедливое обхождение от своего короля, отрекается от него и от христианской веры и переходит на сторону неверных, которыми правит король Гормон. В отличие от «Песни о Роланде» и «Песни о Гильоме» «Гормон и Изамбар» показывает непростую дилемму рыцаря, которому приходится восстать против несправедливого сеньора. Здесь явно прослеживается связь с историей Эль Сида и яркими красками нарисован сочувственный портрет рыцаря, чьи главные ценности – честь и отвага – считаются по умолчанию добродетельными. Рыцарь, даже когда он отказывается от присяги нарушившему клятву сеньору, все равно оказывается слишком хорош для этого мира. Рыцарское достоинство, как и любовь к чистоте, идет рука об руку с благочестием. Рассказы о Роланде, Гильоме и Изамбаре – не просто примеры литературного жанра, переживавшего расцвет в XII в. Это наглядный путеводитель, помогающий разобраться в сложных представлениях средневековых западных рыцарей и аристократов о самих себе (особенно в странах, говоривших на диалектах французского и итальянского языков).

Подобно современным кинематографическим франшизам о супергероях, chansons de geste порождали продолжения, предыстории, переработки и посвященные отдельным персонажам сочинения, а сменявшие друг друга поэты и переписчики раз за разом переиначивали эти истории сообразно своему времени. Как в случае с супергеройскими франшизами, здесь было несколько доминирующих «вселенных» со своими персонажами. Такие произведения, как «Песнь о Роланде» и «Песнь о Гильоме», действие которых происходит во времена Карла Великого, начиная с XIV в. входили в цикл «Дела французские» («Королевские жесты»). Те, в которых речь шла о давно минувших событиях – Троянской войне, основании Рима и других античных сюжетах, – составляли цикл «Дела римские». Тесей, Ахилл, Александр Македонский и другие герои представали в них в образе типичных средневековых рыцарей[486]. В третьей великой «вселенной», на сегодня, пожалуй, самой известной и лучше остальных выдержавшей испытание временем, действие происходило при дворе легендарного короля Артура – это были «Дела британские» («Артуровский цикл»).

Повести о короле Артуре дают изобильный материал для сценаристов даже сегодня, в эпоху Netflix. В этом нет ничего удивительного[487]. Даже в самых ранних версиях, известных по псевдонаучной «Истории королей Британии» Гальфрида Монмутского и откровенно фантастическим романам французского писателя Кретьена де Труа, это захватывающие произведения, в которых раскрывается огромный мир, полный приключений и неожиданностей, населенный множеством запоминающихся персонажей, среди которых сам король Артур, чародей Мерлин, неоднозначная королева Гвиневра и рыцари Персеваль, Гавейн и Ланселот. Под внешним покровом историй о загадочных королях и прекрасных девах, святом Граале и великанах поднимаются извечные темы любви, страсти, верности, неверности и предательства, поисков, веры, братства. Расширенные, переосмысленные и неоднократно переписанные в Средние века и позднее, романы Артуровского цикла помогают наблюдать за тем, как менялись и развивались с течением времени аристократические и придворные ценности. Однако во все времена у этих историй была общая черта – они позволяли изучать через деяния рыцарей саму человеческую природу. Некоторые рыцари служат живым воплощением своего кодекса. Многие другие, напротив, показывают, как нелегко достичь высот истинно рыцарского духа. Быть рыцарем по определению считается высшим призванием человека. В начале романа Кретьена де Труа «Персеваль» главный герой, еще мальчик, обучается военному искусству и наслаждается простыми радостями природы, тренируясь в лесу бросать копья. И вдруг он слышит, а затем видит пятерых закованных в доспехи рыцарей:

Они, покинув чащи мрак,

Ему предстали в светлых латах,

В шеломах блещущих, богатых,

При ладных копьях и мечах,

В сребре на солнечных лучах,

Лазурных, золотых, зеленых…

Решив, что видит перед собой ангелов, он спрашивает их предводителя:

– Ведь Бог вы, да?

– Да что вы, нет! – А кто тогда?

– Я рыцарь[488][489].

Вымысел бледнеет

Chansons de geste, рыцарские романы и тому подобные истории позволяют составить достаточно ясное представление о том, какого высокого мнения о себе были средневековые рыцари. Однако эти произведения были лишь частью более обширной литературы, посвященной явлению, которое можно обозначить широким и довольно расплывчатым термином «рыцарская культура». В XIII в. многие авторы писали, по сути, учебники по рыцарскому поведению. Самое раннее из этих произведений – написанная около 1220 г. аллегорическая поэма «Орден рыцарства» (Ordene de chevalerie), самое известное – «Книга рыцарского ордена» (Libre del Ordre de Cavalleria) майоркского философа Раймонда Луллия. Позднее в XIV в. французский дворянин Жоффруа де Шарни написал еще одну влиятельную «Книгу о рыцарстве». Посредством иносказательных историй и советов в духе колонки «письма наших читателей», все эти (и многие другие) книги излагали правила рыцарской жизни, со временем переставшей состоять из одних только конных сражений. Рыцари постепенно приобретали статус при дворе и положение в обществе, становились землевладельцами и аристократами, и сочинения, посвященные рыцарской жизни, начали уделять больше внимания ее духовным и эмоциональным аспектам. Рыцарей призывали демонстрировать отвагу, честность, милосердие, благочестие, заботиться о бедных и угнетенных, уметь подобающе вести себя в домах знатных сеньоров, хранить чистоту сердца и безукоризненную преданность своей даме (которая могла быть вовсе не подругой самого рыцаря, а недоступной супругой вышестоящего дворянина).

В некоторых рыцарских учебниках описана церемония посвящения в рыцари. Если во времена Эль Сида честолюбивого воина просто препоясывали мечом и отправляли убивать, в XIII–XIV вв. обряд посвящения в рыцари существенно усложнился – теперь ему предшествовали многозначительные ритуалы очищения, омовения, принесения клятв и наречения, и в целом процесс больше напоминал рукоположение священника или помазание короля. Ступив на эту стезю, рыцарь XIII–XIV столетий должен был думать уже не только о том, где ему в следующий раз удастся поесть и кого придется убить. Трудно сказать, сколько рыцарей на самом деле соответствовало (или хотя бы пыталось соответствовать) тем высоким стандартам, которые пропагандировали рыцарские трактаты. Вероятно, их было не слишком много. Однако были и те, кто добросовестно пытался, и среди них, пожалуй, самую необыкновенную жизнь прожил Уильям Маршал, человек, успевший застать в своей долгой жизни и XII, и XIII в. и стремившийся во всем следовать высоким рыцарским идеалам. Его нередко называют величайшим рыцарем всех времен – несомненно, такая похвала пришлась бы ему по вкусу[490]. Его жизненный путь стоит того, чтобы остановиться на нем чуть дольше: это прекрасный пример, что бывает, когда литературные идеалы рыцарства сталкиваются с реалиями средневековой жизни, войны и политики.

Согласно пространной биографии Уильяма Маршала, написанной в стихах на старофранцузском языке по заказу семьи вскоре после его смерти, его первое знакомство с военным делом состоялось, когда ему было около пяти лет, и король Англии Стефан посадил его в ременную петлю осадной катапульты. Король собирался швырнуть мальчика через крепостную стену замка, принадлежавшего его отцу Джону Маршалу[491]. Однако Уильям с очаровательной детской наивностью, предвосхитившей его инстинктивную храбрость во взрослой жизни, спасся от верной смерти, с удовольствием запрыгнув в пращу катапульты и начав раскачиваться на ней, как на качелях[492]. Вид беззаботно играющего юного Уильяма растопил королевское сердце. Хотя мальчик был заложником, а его отец бросил Стефану вызов, отказавшись уступить ему свой замок (что, конечно, давало королю полное право запустить ребенка из катапульты на верную смерть), Стефан смягчился и пощадил его. Следующие несколько месяцев он держал Уильяма при своем дворе, позволяя ему вдоволь играть, шалить и устраивать всевозможные проделки.

Эти события предопределили дальнейший ход жизни Уильяма Маршала. В гражданской войне 1135–1154 гг. (известной как Анархия – The Anarchy), в разгар которой он угодил в детские годы, английскую корону оспаривали друг у друга король Стефан и его кузина Матильда, вдовствующая бывшая императрица Германии. К тому времени, когда Уильям родился в 1146 или 1147 г., война бушевала уже десять с лишним лет. Она закончилась в 1154 г., когда Стефан умер, а сын Матильды Генрих II стал первым королем Англии из династии Плантагенетов. Восшествие на престол Плантагенетов помогло возвышению Уильяма. Помимо Англии, новый король контролировал Нормандию и центральные французские графства Анжу, Мэн и Турень. Кроме того, он претендовал на господство в Ирландии и имел военные притязания относительно Уэльса. Его жена Алиенора была герцогиней Аквитании, занимавшей юго-западную часть современной Франции. Царственная чета произвела на свет множество детей, из которых до совершеннолетия дожили четыре сына и три дочери. Самое главное, они очень много воевали – с мятежными вассалами, с соседними правителями и друг с другом. Это означало, что голодный молодой рыцарь всегда мог найти себе покровителя среди многочисленных Плантагенетов и почти каждый год участвовать в той или иной войне.

После того как Уильяма в возрасте примерно восьми лет вернули от королевского двора в семью, он начал готовиться стать рыцарем. Отец отправил его в Нормандию, и он восемь лет учился там в доме кузена, которого выбрали в наставники Уильяму за его безупречную репутацию: этот человек «никогда в жизни не навлекал позора на свой род»[493]. Хотя Уильям далеко не сразу произвел благоприятное впечатление на других оруженосцев, кузен верил в него. По словам биографа, если кто-то жаловался на мальчика, этот человек лишь кротко отвечал: «Вот увидите, он еще покажет всему миру, чего он стоит»[494].

На деле это оказалось несколько сложнее, чем на словах. Уильям был четвертым сыном своих родителей. Его посвятили в рыцари в возрасте около двадцати лет, но после смерти отца в 1166 г. он ничего не унаследовал. Ему предстояло пробиваться в жизни, полагаясь только на силу собственного оружия. Попутно ему пришлось усвоить несколько трудных уроков. В своем первом бою, который случился в Нормандии в конце 1160-х гг., Уильям сражался храбро (он разил врагов, «словно кузнец, кующий железо»), но слишком отчаянно и потерял всех своих лошадей, а самую хорошую из них убили прямо под ним[495]. Для рыцаря, чье благосостояние прямо зависело от того, сколько пленников, лошадей, седел и оружия он мог захватить во время боя, а затем обменять на выкуп, это была катастрофа. На пиру в честь победы над Уильямом посмеялись, как безрассудно он сражался, не думая о прибыли. Итак, не сумев обогатиться в этой битве, он был вынужден продать собственную одежду, чтобы купить новую верховую лошадь, и выпрашивать второго боевого скакуна у кузена. Ему предстояло научиться большему, чем он предполагал[496].

К счастью, у Уильяма был живой ум, и многие уроки военного дела он усвоил на турнирном поле. В XII в. турниры не имели ничего общего с теми хореографическими поединками перед зрительскими трибунами, которые вошли в моду в XIV–XVI вв. и по умолчанию присутствуют во всех сегодняшних голливудских картинах о Средневековье[497]. Турнир во времена Уильяма проходил в огромном открытом поле и представлял собой имитацию настоящей битвы, в которой участвовали десятки и даже сотни всадников. Они объединялись в команды или сражались один на один, стремясь захватить противника, вместо того чтобы покалечить или убить его (хотя избежать этого удавалось не всегда).

Турниры начали проводить примерно в 1090-х гг. О них оповещали заранее, чтобы потенциальные участники успели приехать (иногда за сотни миль) в нужное место и присоединиться к действию. Вместе с ними на поле толпами прибывали зрители, артисты, разносчики и торговцы, кузнецы, дрессировщики лошадей, гадалки, музыканты, мошенники, воры и просто бездельники. Колыбелью турнирной культуры были Фландрия и Нидерланды и земли, расположенные между королевством Франция и ее каролингским кузеном, Германской империей[498]. Со временем турниры становились все популярнее и распространились в других областях. Излюбленным местом проведения турниров всегда были земли между владениями двух сеньоров, поскольку там их рыцари могли дать волю своему соперничеству в относительно безопасной обстановке. При жизни Уильяма турниры обрели исключительную популярность. И неудивительно. Турниры были блестящим и рискованным развлечением богатых людей. Ими увлекались короли, высшая знать и их приспешники. Условия были суровы, а ставки высоки[499].

На турнирах рыцарь мог отточить воинские навыки и блеснуть своими способностями, чтобы произвести впечатление на потенциальных покровителей (или возлюбленных). Устремляясь в общую конную сшибку, он ставил на карту свое состояние, репутацию и жизнь. Церковь неоднократно пыталась запретить турниры, и время от времени отдельные правители также объявляли их вне закона как угрозу общественному порядку. Однако в большинстве своем эти попытки не имели успеха. Подобно полуподпольным вечеринкам XXI в., турниры были частью не признающей внешних ограничений культуры, воспевающей юношескую горячность и всячески потворствующей ее проявлениям. По словам автора немецкого романа XII в. «Ланселот» (Lanzelet) Ульриха фон Затзикховена, турнир давал шанс завоевать «славу и почет… Там можно колоть и рубить сколько душе угодно… Туда приедут все знаменитые люди, и можно увидеть знатных рыцарей и дам. Остаться в стороне от такого события было бы позором»[500].

На заре рыцарской карьеры Уильяма Маршала одной из самых богатых и знаменитых фигур на турнирной сцене был Генрих по прозвищу Молодой король, старший сын и наследник Генриха II и Алиеноры Аквитанской[501]. Молодой Генрих был богат, красив и щедр. Он был на семь или восемь лет моложе Уильяма – они познакомились, когда мать Генриха в 1170 г. наняла Маршала в учителя своему пятнадцатилетнему сыну, чтобы научить его искусству сражения и верховой езды. Уильям быстро стал главным человеком в доме молодого Генриха. Он обучал его турнирному искусству, выезжал вместе с ним и вообще присматривал за ним. В 1173–1174 гг., когда молодой Генрих восстал против старого Генриха (этот семейный конфликт Плантагенетов вошел в историю как Война без любви – War Without Love), Уильям поднялся вместе со своим сеньором против старой власти и, как пишет его биограф, в начале восстания посвятил восемнадцатилетнего Генриха в рыцари, тем самым обозначив, что отныне он официально мог вести войны.

По словам составителя биографии Маршала, эти двое были героями идеального рыцарского романа: молодой Генрих «достойный, учтивый и щедрый, как ни один другой христианин… превосходивший всех принцев на земле своей несравненной красотой, благородным поведением и верностью» – и Уильям, «лучший наставник в делах военных среди всех живших в то время и после… всей душой и сердцем преданный своему королю и ни разу ни в чем его не подводивший»[502]. Описание короля и рыцаря как неразлучных товарищей словно сошло прямиком со страниц chanson de geste или романа Артуровского цикла. Такие истории служили одновременно отражением и опорой той культурной среды, в которой жили Уильям Маршал и Генрих Молодой король. Они вместе выезжали верхом, путешествовали по Европе, сражались плечом к плечу – государь и подданный, наставник и ученик, братья по оружию.

Но воздействие искусства на жизнь на этом не заканчивалось. В романе Кретьена де Труа «Рыцарь телеги» трагический герой рыцарь Ланселот предает короля Артура, позволив своим рыцарским чувствам к королеве Гвиневре[503] перерасти во всепоглощающую плотскую страсть[504]. Этот мотив – соблюдение границ между целомудренной куртуазной любовью и откровенным блудом и прелюбодеянием – довольно часто возникал в рыцарских романах. Именно в такой капкан угодил примерно в 1182 г. Уильям Маршал. Благодаря близкой дружбе с королем Генрихом Уильям познакомился и с его молодой королевой Маргаритой Французской[505]. Это знакомство стало предметом непристойных сплетен в кругу Молодого короля. Свою роль здесь сыграла и зависть к победам Уильяма на турнирном поле, где он всякий раз забирал себе львиную долю наград и выкупов. Слухи о «безумном романе» дошли до Молодого короля и привели его в ярость – он «лишил Маршала своей благосклонности и более не желал с ним разговаривать»[506].

Даже если эта неверность существовала лишь в воображении клеветников, вызванная ею вражда оказалась вполне реальной. Уильяму пришлось покинуть двор и на несколько месяцев взять рыцарский творческий отпуск. Он посетил места паломничества в Германии и провел некоторое время при дворе графа Фландрии. В конце концов он помирился с Молодым королем, но ненадолго. В начале 1183 г. Генрих заболел и вскоре умер. Уильям успел к его постели и смог увидеться с ним и даже пообещал исполнить вместо Генриха данный им обет посетить Гроб Господень в Иерусалиме. Это было серьезное предприятие. Однако если такой рыцарь, как Маршал, живое воплощение рыцарского идеала, давал слово, это значило, что он сдержит его, несмотря ни на что. Он провел два года в Иерусалимском королевстве крестоносцев и вернулся на родину в возрасте около сорока лет. Так началась вторая часть его карьеры на службе у Плантагенетов, не менее яркая и полная событий, чем первая.

Послужив младшему королю Генриху, Маршал перешел на службу к старшему. В это время жизнь и царствование Генриха II приближались к закату, и его со всех сторон окружали враги, среди которых главным был новый король Франции Филипп II Август из династии Капетингов. В 1189 г. Филипп склонил к союзу двух оставшихся сыновей Генриха, Ричарда и Иоанна, и убедил их выступить вместе с ним против отца, уже больного и слабого. Было бы понятно, если бы Уильям Маршал решил поддержать новое поколение Плантагенетов: очевидно, Ричард должен был вскоре стать королем Англии, а Иоанн – его самым могущественным бароном. Однако Уильям ставил свою верность и репутацию превыше всех остальных добродетелей. Он оставался с Генрихом II до самого конца и сидел у смертного одра еще одного короля, когда тот умер в Шиноне 6 июля 1189 г. До этого, защищая интересы старого короля, Уильям как-то столкнулся лицом к лицу с Ричардом – принцем-солдатом, уже успевшим прославиться в Европе своими воинскими подвигами и позднее вошедшим в историю под именем Львиное Сердце. Львиное Сердце или нет, но в этом поединке Маршал одержал победу. Он убил под принцем лошадь, но пощадил его жизнь. «Пусть дьявол тебя поразит, – сказал он Ричарду. – А я этого делать не буду»[507].

Сочетание рыцарских приличий с боевыми успехами высоко поставило Уильяма в глазах Львиного Сердца, и, когда Ричарда короновали, Маршал перешел от одного Плантагенета на службу к другому. На сей раз он стал не просто рыцарем в свите короля. Ричард щедро одарил Уильяма, передав ему обширные аристократические поместья в Англии, Уэльсе и Нормандии, и женил его на богатой юной наследнице Изабель де Клер (этот брак продлился до смерти Уильяма). Изабель родила Уильяму множество детей и принесла земельные владения в Ирландии. В обмен на свою щедрость Ричард дал Уильяму немало работы. Между 1190–1194 гг. Ричард покинул свои земли, чтобы возглавить Третий крестовый поход. Долгое отсутствие государя стало еще более долгим, когда по пути домой его похитил и бросил в тюрьму германский император Генрих VI. В то время Уильяму в числе других лордов было поручено наблюдать за работой английских юстициаров[508], осуществлявших повседневное управление страной. Кроме того, ему приходилось принимать меры, чтобы сдерживать брата Ричарда, Иоанна, который стремился (крайне не рыцарственным образом) взять королевство под собственный контроль.

Уильям, как когда-то Эль Сид, со временем вышел из мира рыцарских приключений на передний план региональной и международной политики, но по-прежнему очертя голову бросался в бой, когда того требовала обстановка. Во время столкновения между английскими и французскими войсками в замке Милли на севере Франции Маршал в полном доспехе и с мечом в руке поднялся по приставной лестнице со дна пересохшего рва на вершину крепостного вала. Оказавшись наверху, он атаковал коннетабля Милли и «нанес ему такой удар, что разрубил ему шлем [так что коннетабль]… упал без сознания, побитый и оглушенный». Маршал же, «почувствовав теперь усталость», сел на побежденного коннетабля, чтобы тот не сбежал, когда придет в себя[509].

В кои-то веки Уильям Маршал не присутствовал при смерти короля, когда Ричард I скончался в 1199 г. от гангрены после того, как один удачливый арбалетчик подстрелил его во время осады замка Шалю-Шаброль. Однако он оказался втянут в политические игры, в результате которых брат Ричарда Иоанн занял трон Плантагенетов в обход своего юного племянника Артура Бретонского – это решение в конечном итоге оказалось для Артура роковым: Иоанн распорядился схватить его, бросить в тюрьму и убить. В награду за поддержку Уильям получил от Иоанна еще более ценные владения, в том числе графство Пембрук в Западном Уэльсе, связавшее воедино его обширные английские, валлийские и ирландские поместья. В очередной раз рыцарские ценности, главной из которых была верность, сослужили ему хорошую службу.

И все же Уильям не смог поладить с Иоанном. О характере нового короля метко высказался летописец, известный как аноним из Бетюна. Хотя Иоанн был способен на щедрое гостеприимство и великодушие, заметил этот автор, добавив, что он дарил своим домашним рыцарям красивые плащи, в остальном Иоанн был «весьма дурным человеком, куда более жестоким, чем прочие. Он вожделел красивых женщин, чем навлекал позор на многих знатных людей земли, и за это его сильно ненавидели. При всякой возможности он старался говорить не правду, но ложь… ненавидел всех честных людей и завидовал им… и весьма не по нраву ему было видеть, когда кто-нибудь поступал достойно. Он был доверху полон злых пороков»[510].

Это был далеко не единственный критический отзыв в адрес короля Иоанна, правление которого в 1199–1216 гг. стало одним из наименее успешных во всей английской истории. Даже если просто перечислить его государственные неудачи, получится довольно длинный список: Иоанн потерял большую часть земель Плантагенетов во Франции (включая герцогство Нормандия), убил Артура Бретонского, настолько вывел из себя папу Иннокентия III, что тот отлучил его от церкви; Иоанн так безжалостно вымогал у своих баронов деньги в виде налогов и полузаконных штрафов, что поставил многих на грань разорения либо бунта; он растратил все деньги, награбленные у своего народа, на безнадежную войну за возвращение французских владений; он вверг свое королевство в гражданскую войну, а чтобы окончить ее, был вынужден подписать мирный договор, резко ограничивший его королевские полномочия (Великую хартию вольностей); он снова начал гражданскую войну, объявив Великую хартию вольностей недействительной, после чего в его владения вторгся наследник французской короны принц Людовик; наконец, он умер, оставленный почти всеми союзниками, но перед этим еще успел потерять драгоценности короны в болотистой местности в Восточной Англии у залива Уош.

В какой мере Иоанн был действительно повинен во всех своих злоключениях, нас здесь не интересует[511]. Важно, однако, то, что аноним из Бетюна (который, вероятно, состоял на службе у фламандского сеньора этого города, расположенного недалеко от Кале), рассматривает недостатки Иоанна сквозь безошибочно узнаваемую призму рыцарской культуры. Иоанн был не просто некомпетентным и неискусным правителем, невезучим или недипломатичным. Он был к тому же лживым, бесчестным, похотливым, неблагонадежным и злопамятным. Биограф Уильяма Маршала изображал его восхождение в жизни как награду за преданность рыцарским добродетелям, и точно так же летописцы, такие как аноним из Бетюна, рассматривали падение Иоанна с королевского престола как заслуженное наказание за его бесчестные и неблагородные поступки. В XII и XIII столетиях рыцарский дух – или представления о нем – могли возвысить или погубить человека. Они возвысили Уильяма Маршала. Они уничтожили короля Иоанна Безземельного.

Уильям поссорился с Иоанном уже в начале его правления и провел семь лет в добровольном изгнании в Ирландии. Иоанн вызвал его обратно в Англию в 1213 г., когда трон под ним опасно зашатался. Маршал снова получил возможность продемонстрировать свою непоколебимую верность – он явился на службу к сеньору, вряд ли заслуживавшему этого по каким-либо иным причинам, кроме той присяги, которую Маршал принес ему, когда стал графом Пембрука. Он демонстративно оставался на стороне короля во время восстания, которое принесло Англии Великую хартию вольностей, – точно так же, как делал это в последний год жизни Генриха II, когда его люди (включая самого Иоанна) оставили старого короля в пользу новой власти. Даже когда Англия погрузилась в пучину гражданской войны, он отказался оставить своего монарха, хотя позволил своим сыновьям присоединиться к повстанцам (чтобы подстраховать семью и гарантировать, что в итоге кто-то точно окажется на стороне победителя). Когда Иоанн, наконец, умер в октябре 1216 г., Маршал, как обычно, был неподалеку. Он принял под свою персональную ответственность девятилетнего сына Иоанна, Генриха: посвятил его в рыцари, присутствовал на его коронации под именем Генриха III в Глостерском аббатстве и возглавил войско, выбившее французские войска с английской земли и воссоединившее королевство под властью нового молодого короля. Последний раз Уильям Маршал поднялся в седло своего скакуна в битве при Линкольне в 1216 г. – ему было около семидесяти лет, и пришлось напоминать, чтобы он надел шлем, прежде чем пришпорил коня и поскакал навстречу врагу.

Громкая победа в битве при Линкольне переломила ход войны. Что еще важнее, она укрепила репутацию Уильяма Маршала как величайшего из когда-либо живших рыцарей. Лежа при смерти несколько лет спустя в 1219 г., он позвал к себе молодого короля Генриха и прочитал ему торжественную нотацию. «Я молю Господа Бога нашего, чтобы… Он позволил вам вырасти достойным человеком, – слабо прохрипел Уильям. – А если вы пойдете по стопам какого-нибудь дурного предка и захотите стать таким же, каким был он, то я молю Иисуса, сына Марии, чтобы Он не дал вам долгой жизни». – «Аминь», – ответил король и оставил Маршала спокойно умирать[512].

Пример Уильяма Маршала имеет для нас особое значение. Его жизнь совпала с периодом наивысшего расцвета средневекового рыцарства, когда могущество тяжелой «франкской» кавалерии на поле боя достигло пика, а рыцарские ценности одинаково ярко сияли не только в литературе, но и в политике. Биография, написанная по заказу его сына Уильяма и его друга Джона Эрли, увековечивает его выдающуюся жизнь и представляет собой один из величайших сохранившихся документов западной средневековой истории, поскольку идеально сочетает черты рыцарского романа и политического репортажа. Разумеется, нередко повествование выглядит как явная пропаганда, маскирующаяся под лирическую историю: мы почти не видим, чтобы Уильям совершал дурные поступки, жаловался на невезение или терпел поражение на турнирном поле. Однако эти агиографические ноты ничуть не портят рассказ – напротив, они дают редкую возможность увидеть, как идеализированная рыцарская жизнь могла выглядеть в действительности. Хотя мы не всегда можем принимать утверждения автора биографии и его взгляд на события за объективную истину, жизнеописание Маршала не имеет себе равных в качестве наглядной демонстрации того, насколько глубоко рыцарская культура пронизывала политические события и направляла их ход. Она облекает в конкретную форму суть представлений о рыцарстве и показывает, как один человек, способный подчиняться требованиям строгого морального кодекса, мог придать своему времени определенный облик. Каждый, кто интересуется событиями и атмосферой 1939–1945 гг., рано или поздно должен обратиться к самовозвеличивающей, но грандиозной книге Уинстона Черчилля «Вторая мировая война» – и точно так же все хоть немного интересующиеся ранней историей династии Плантагенетов, войнами Генриха II, Ричарда I и Иоанна с королями Франции и умонастроением рыцарской Европы должны прочитать историю жизни Уильяма Маршала.

Рыцарское наследие

В 1184 г., примерно в то время, когда Уильям Маршал возвращался в Англию из иерусалимского паломничества, в бенедиктинском аббатстве в Гластонбери на юго-западе Англии случился страшный пожар. Аббатство сгорело дотла. Это была катастрофа, но вместе с тем уникальная возможность, за которую тогдашний аббат Гластонбери Генри де Салли ухватился обеими руками. В 1180-е гг. буйным цветом расцвел культ короля Артура и связанные с ним романтические, фантастические представления о рыцарстве. Ненасытному интересу состоятельных классов Англии и Западной Европы к Артуровскому циклу, казалось, не будет конца. По этой причине аббат Генри приказал провести раскопки в обугленных руинах аббатства. Его копатели «нашли» именно то, что искали, – двойное захоронение со скелетами королевской четы. На основании свинцового креста, на котором якобы были начертаны имена, останки идентифицировали как короля Артура и королеву Гвиневру. Осмотреть останки пригласили острого на язык валлийского писца Гиральда Камбрийского и ряд других ученых людей, пользовавшихся благосклонностью людей богатых и влиятельных. Все они согласились, что находка подлинная. Так была обнаружена гробница Артура и Гвиневры, а Гластонбери стал важным местом на карте. Артуровским легендам, память о которых берегли монахи – хранители гробницы, предстояло сыграть важную роль в жизни будущих поколений.

Шло время, но романы о рыцарях короля Артура по-прежнему прочно владели воображением средневековых высших классов. Когда Ричард Львиное Сердце покинул Англию в 1190-х гг., отправившись в Крестовый поход на Святую землю, то взял с собой меч, который считал Экскалибуром короля Артура. В 1230-х гг. младший брат Генриха III Английского, Ричард, граф Корнуолл, захватил остров Тинтагель (полуостров на северном побережье Корнуолла) и построил там замок, который затем настойчиво выдавал за место, где был зачат король Артур[513]. Пожалуй, самым знаменательным во всем этом был случай, произошедший на Пасху в 1278 г., когда король Англии, сын Генриха III Эдуард I Длинноногий (пр. 1272–1307) привез весь свой королевский двор в Гластонбери, чтобы лично посетить предполагаемую могилу Артура. Там в сопровождении своей двенадцатилетней королевы Элеоноры Кастильской он приказал вскрыть королевские гробницы. Он осмотрел останки Артура и Гвиневры (по сообщению летописцев, легендарный король оказался невероятно высок, а королева – обворожительно красива). Эдуард и Элеонора лично завернули кости в тонкое полотно и опустили их в новую гробницу, черный мраморный ящик, с обеих сторон украшенный изображениями львов. Он не сохранился – его уничтожили, когда аббатство было распущено в правление Тюдоров[514].

Это было просто придворное развлечение – светское паломничество, оживленное небольшим ритуальным спектаклем, однако в правление Эдуарда оно имело гораздо большее значение. Романы о рыцарях короля Артура имели политический подтекст – как мы помним, они составляли цикл «Дела британские», и главным достижением Артура считалось объединение им под своей властью раздробленных государств Британских островов. В конце XIII в. это воспринималось не как старинная легенда, затерянная в тумане полузабытого прошлого. Это была вполне живая государственная политика. Главной задачей правления Эдуард I видел утверждение английской королевской власти в Шотландии и Уэльсе. Он стремился стать единственным претендентом на титул повелителя британцев, оставив позади шотландских королей и коренных князей Уэльса. Теоретически именно у валлийцев были самые большие исторические основания претендовать на родство с Артуром, ведь именно они были потомками романо-бриттов, которых вытеснили на запад и загнали за реку Северн во времена саксонских вторжений в V–VI вв. Но, присвоив короля Артура, Эдуард перечеркнул притязания валлийцев на это родство и в более широком смысле на независимость. Именно он, Эдуард, прославленный воин и обладающий всеми рыцарскими достоинствами король, собирался стать повелителем всех бриттов, как когда-то Артур. Столкновение рыцарского романа с политикой и на сей раз имело вполне реальные, долговременные последствия.

В 1277 г., за год до визита в аббатство Гластонбери, Эдуард начал крупное морское вторжение в Гвинед, сердце власти коренных валлийских народов на севере страны. Его огромная армия состояла из сотен тяжеловооруженных рыцарей, гораздо лучше оснащенных, чем встретившее их валлийское сопротивление. Масштабы нападения приводили в ужас. Затем в 1282–1284 гг. король провел еще одну крупную военную кампанию. Ее кульминацией стала гибель последнего независимого князя Уэльса, Лливелина ап Грифита (известного, вполне резонно, как Лливелин Последний). Отныне Эдуард и его преемники правили не только Англией, но и Уэльсом. Чтобы закрепить положение, по приказу английского короля в Северном Уэльсе выстроили цепь огромных каменных замков, где должны были поселиться рыцари, лорды, которым раздали местные земли, и колонисты. Величайшие из этих замков – Карнарвон, Бомарис, Флинт, Руддлан и Конуи – до сих пор высятся на крутых склонах Северного Уэльса[515]. Проезжая по прибрежному шоссе между Честером и Бангором, вы и сегодня можете поразиться (или ужаснуться) масштабам и жестокости нападения Эдварда на свободных валлийцев – безжалостного завоевания, своеобразно воплотившего Артуровский цикл в жизнь.

Но уже в то время, когда Эдуард I воплощал в жизнь почерпнутые в рыцарских романах фантазии, роль рыцарей начала меняться. На поле боя им приходилось приспосабливаться к разнообразным тактическим и защитным нововведениям. Одним из самых катастрофических дней в истории рыцарских сражений на Британских островах стало 24 июня 1314 г., второй день битвы при Бэннокберне, когда сотни английских рыцарей под началом незадачливого сына Эдуарда I, Эдуарда II (пр. 1307–1327), оказались нанизаны на пики шотландской пехоты, которой командовал король и герой Роберт Брюс. В следующем столетии английские рыцари радикально изменили методы боя: они отказались от традиционной атаки тяжелым копьем и нередко въезжали в бой верхом, но затем спешивались и сражались стоя на земле (военные историки называют их «спешившиеся тяжелые всадники»). Их доспехи становились все тяжелее и постепенно эволюционировали: место кольчуги заняли латы из взаимосвязанных кованых стальных элементов, лучше защищавшие от ударов мечом, копьем и топором. Кавалерийская атака «управляемых ракет» в старой франкской манере перестала быть главным оружием в арсенале средневекового полководца. Помимо пеших рыцарей, английские короли нередко использовали в бою лучников с длинными луками (часто набранных в Уэльсе), а их континентальные коллеги – арбалетчиков (здесь самыми искусными стрелками считались генуэзцы).

Кроме того, в XIII–XIV вв. изменился и способ формирования армии. Короли больше не зависели всецело от феодальной системы пожалования земельных наделов в обмен на военную службу. Теперь они собирали со всего общества налоги и могли использовать эти деньги для содержания солдат и наемников, готовых явиться в нужное место и сражаться в течение определенного времени (обычно срок контракта составлял 40 дней). Рыцари еще много лет оставались важной частью любой армии – и даже во время Первой мировой войны на полях сражений в Западной Европе скакала в атаку кавалерия, за которой грохотали гаубицы, и пулеметный огонь стелился над увитой колючей проволокой ничейной землей. Однако в XIV в. военное превосходство рыцарей постепенно отходило в прошлое.

Как ни странно, это не погасило блеск рыцарства. Даже наоборот – чем менее существенную роль рыцари играли на поле боя, тем выше становилось их положение в обществе. С середины XIII в. английских рыцарей стали созывать в парламент, где они заседали в палате общин – второй (сегодня самой важной) из двух палат английского парламента. Похожее нововведение появилось и в испанских королевствах, где кабальеро (caballeros) получили право заседать в парламентских органах – кортесах, и во Франции, где Людовик IX созвал 19 рыцарей в свой первый парламент (parlement). После того как рыцари начали брать на себя новые, не связанные с военными действиями социальные функции, рыцарское звание постепенно стало признаком гораздо более широкого социального класса – дворянства[516]. Знатных людей продолжали посвящать в рыцари – рыцарское звание было по-прежнему неразрывно связано с воинственным духом баронской касты и ее шаблонными представлениями о мужественности. Ныне рыцарским званием обладали и представители тех семей, которые были богаты, но не слишком, владели поместьями, но не целыми областями, участвовали в войнах, но не командовали армиями, а в мирное время исполняли обязанности членов парламента, судей, шерифов, судебных следователей и сборщиков налогов. Постепенно гражданская служба полностью вытеснила военную, и в некоторых случаях джентльмены вообще перестали стремиться к рыцарскому званию. В Англии их иногда даже принуждали к этому из налоговых соображений.

На эту тему можно говорить еще очень долго. Здесь мы ограничимся лишь тем, что вкратце коснемся поразительной долговечности рыцарской культуры, которая пережила самих рыцарей примерно на пятьсот лет. В XVI в., когда на полях сражений давно господствовали огнестрельное оружие, пушки и профессиональные армии, а последние следы феодального уклада безвозвратно исчезли, очарование закованной в латы кавалерии, рыцарства и рыцарского духа по-прежнему оставалось непреодолимо притягательным для европейских высших классов. И рыцарь все еще мог завоевать такую же международную славу, как когда-то Эль Сид и Уильям Маршал. Одним из таких рыцарей был немецкий наемник и поэт Готфрид фон Берлихинген, более известный как Гец с Железной рукой. В 1504 г. во время осады города в Баварии фон Берлихингену пушечным ядром оторвало руку, в которой он держал меч (этот случай сам по себе может служить идеальным символом заката рыцарской звезды на военном небосклоне). Однако он завел себе железный протез и продолжил военную карьеру. Всю жизнь он провел, набиваясь на неприятности во всех уголках Германской империи (его специальностью была кровная месть), а в 1520-х гг. возглавил народное ополчение во время Крестьянской войны в Германии. Каким-то чудом фон Берлихинген дожил до 1560-х гг. и умер дома в своей постели в почтенном возрасте восьмидесяти с лишним лет.

История фон Берлихингена – далеко не единственный пример того, какие физические опасности подстерегали рыцаря на закате Средневековья. В 1524 г. современник Геца английский король Генрих VIII был тяжело ранен во время поединка на турнире. Неустрашимый Генрих продолжал выезжать на турниры, но через некоторое время история повторилась. В 1536 г. еще более серьезная травма навсегда подорвала его здоровье и чуть не стоила ему жизни, к большому ужасу его придворных и тогдашней супруги Анны Болейн. Однако даже это не отбило у него страсти к рыцарской атрибутике, в его глазах составлявшей неотъемлемую часть его образа. Посетитель лондонского Тауэра или Виндзорского замка сегодня может осмотреть гигантские доспехи, изготовленные по приказу Генриха примерно во время его последней военной кампании во Франции в 1540-х гг. Эти доспехи оказались бы совершенно бесполезны, если бы в короля угодило пушечное ядро, но они показывали, кем он себя видит – благородным рыцарем романтической традиции, уходящей корнями в глубь веков до его рождения.

Генрих был не последним английским королем, любившим наряжаться в средневековые одежды. В лондонском Тауэре выставлены прекрасные, богато украшенные доспехи, изготовленные для Карла I (1625–1649) и Якова II (1685–1688). Несмотря на все перипетии их правления, они вряд ли нашли бы средневековым доспехам какое-то серьезное применение – самое большее, в них можно было показаться на публике во время торжественной церемонии. И все же атрибуты рыцарства в их время оставались тесно вплетены в жизнь монархов и аристократии. Более того, дела и сейчас обстоят точно так же. Присвоение рыцарского звания сегодня одна из самых высоких и исключительных публичных наград в Соединенном Королевстве. Особо избранных могут принять в орден Подвязки – этот клуб в стиле короля Артура был основан в 1348 г., и изначально в него входила пара дюжин турнирных товарищей Эдуарда III. В наше время в ордене Подвязки состоят старшие члены королевской семьи, бывшие премьер-министры, высокопоставленные государственные служащие, шпионы, банкиры, генералы и придворные. В ордене также есть подразделение иностранных рыцарей, членов которого выбирают из зарубежных королевских семей: в него входят монархи Дании, Испании, Японии, Швеции и Нидерландов.

Однако Соединенное Королевство не имеет монополии на рыцарство в современном мире. Рыцарские институты до сих пор существуют во всем мире, в том числе в Австрии, Дании, Германии, Италии, Польше, Шотландии, Испании и Швеции[517]. Рыцарей и рыцарские организации можно найти даже в Соединенных Штатах Америки. Во время работы над этой книгой я попал на церемонию посвящения современного американского рыцарского ордена, проходившую в церкви в Нэшвилле, штат Теннесси. Новых рыцарей и дам официально посвящали в рыцарское звание прикосновением меча, а сама церемония была разработана на основе многотомной, сильно романтизированной истории династии Плантагенетов, написанной в ХХ в. французским писателем Томасом Костейном. Получившие посвящение становились участниками частного рыцарского клуба, в котором числились боевые генералы с двумя и тремя звездами на погонах, сотрудники служб безопасности США, судьи, юристы и финансисты с Уолл-стрит[518]. Тогда я с изумлением осознал, что и сегодня рыцарство, по сути, осталось таким же, каким было всегда: это подчеркнуто элитарное международное предприятие, отчасти фантастическое, иногда откровенно глупое – не столько повод для общей борьбы, сколько набор общих допущений, – но некогда опиравшееся на философию самых влиятельных людей Запада и дававшее им возможность менять мир вокруг себя.

8

Крестоносцы

За нас Господь – мы правы, враг не прав.

Песнь о Роланде

В последнюю неделю августа 1071 г. византийский император Роман IV Диоген созерцал сельджукского султана Алп-Арслана из крайне невыгодного и неудобного положения. На его шее покоился сапог Алп-Арслана. Раненную накануне руку терзала боль. Роман был с ног до головы покрыт грязью и кровью. Ему пришлось приложить некоторые усилия, чтобы убедить султана, что он представляет собой хоть что-то, а тем более что он правитель государства, наследовавшего великому Риму. Когда ему наконец удалось донести свою мысль до Алп-Арслана, вождь сельджуков настоял на совершении ритуального унижения и наступил сапогом ему на шею. Словом, день у Романа выдался не из лучших.

События, которые привели его к этому безрадостному моменту, разворачивались так. В начале лета Роман набрал со всех окрестных земель огромную армию численностью около 40 000 человек. Помимо грекоязычных воинов из внутренних районов империи, в нее входили франки и викинги-русы, печенеги и огузы из Средней Азии и грузины с Кавказа. Роман повел их на восток, где Алп-Арслан совершал набеги на территорию Византийской империи со стороны Армении и Северной Сирии. Роман планировал решительно оттеснить султана и его обширную армию, состоявшую в основном из легкой кавалерии (конных лучников), и предотвратить дальнейшие вторжения в свои провинции в Малой Азии. Однако события пошли иначе. 26 августа Роман попытался навязать сельджукам бой при Манцикерте недалеко от озера Ван (сегодня на востоке Турции). Однако Алп-Арслан перехитрил его. Легкая кавалерия отказалась принять вызов и начала отступать, заставив византийскую армию следовать за собой. Когда сгустились сумерки, сельджуки внезапно развернулись и атаковали, вызвав в войске Романа замешательство, панику и даже дезертирство. С неприличной легкостью византийские войска были обращены в бегство, и, хотя сам Роман упорно сражался – под ним убили коня, а его рука, державшая меч, оказалась иссечена в клочья (и это помимо остальных ранений), его в конце концов окружили и взяли в плен[519]. Он провел мрачную ночь, истекая кровью в темноте, а на следующий день его приволокли к Алп-Арслану. И вот он лежал под пятой султана.

К счастью для Романа, эта неловкая ситуация длилась недолго. Разъяснив свою позицию, Алп-Арслан отпустил императора, помог ему подняться на ноги и сказал, чтобы тот не беспокоился. Несмотря на то что он был пленником, отныне с ним будут достойно обращаться, хорошо кормить и оказывать медицинскую помощь. Он будет проводить время в обществе султана в качестве его почетного гостя. Примерно через неделю ему разрешат вернуться в Константинополь, где он сможет восстановить силы и дальше заниматься своими делами, как сочтет нужным. Эта расчетливая демонстрация великодушия была призвана подчеркнуть благородство султана. Жизни Романа Диогена ничто не угрожало – на какое-то время.

Сельджуки, которыми командовал Алп-Арслан, принадлежали к тюркским народам. По вероисповеданию они были мусульмане-сунниты и происходили от кочевых племен, населявших окрестности Аральского моря (сегодня между Казахстаном и Узбекистаном). Однако в конце X в. они возвысились, заняли господствующее положение в исламском мире, проложили себе путь из Средней Азии в Персию, в 1055 г. с одобрения аббасидского халифа взяли под контроль Багдад, а потом двинулись в сторону Сирии, Армении, Грузии и восточных окраин Византии. К тому времени, когда император Роман выступил против них, сельджуки держали под контролем огромную (около 3000 км) полосу территорий на Ближнем Востоке. И они собирались продвинуться еще дальше – в Египет, которым с 909 г. правили шиитские халифы из династии Фатимидов, на север через Кавказ к землям Руси, и через всю Малую Азию до пролива Босфор, на котором стоял Константинополь. Вот почему Роман был вынужден встать у них на пути. Вот почему его неудача, поражение и унижение в Манцикерте имели огромное значение.

По возвращении в Константинополь дела Романа пошли не очень хорошо. Алп-Арслан понимал: единственное, что гарантированно посеет в Византии больше раздора, чем убийство императора, – возвращение побежденного императора. Роман не только проиграл на поле боя, он потерял северные сирийские города Антиохию и Эдессу и заодно Манцикерт. Он согласился выплачивать Алп-Арслану крупную ежегодную дань и пообещал выдать одну из своих дочерей замуж за одного из сыновей султана. Очевидно, он перестал быть тем человеком, на которого можно полагаться в вопросе защиты Малой Азии от будущих нападений. Следующий очевидный вопрос – сможет ли он сдержать соперников из Европы на другом конце империи и не дать им захватить имперские территории на Балканах – также не находил утешительного ответа. Роман был ущербным императором. Византия таких не терпела.

Восстание началось, как только новости о поражении Романа достигли столицы. Императором провозгласили его соперника Михаила VII Дуку. Михаил командовал войсками при Манцикерте, но спасся с поля боя невредимым. Он послал своего сына Андроника Дуку перехватить Романа, прежде чем тот достигнет Константинополя. Старого императора схватили. Чтобы политически умертвить Романа, Андроник велел ослепить его и перевезти на остров Проти недалеко от Пелопоннеса. Увы, ослепление погубило Романа не только в переносном, но и в самом буквальном смысле. По свидетельству одного летописца, раны Романа загноились – «его лицо и голова кишели червями». Вскоре (летом 1072) он умер. Спасать Византию от турок-сельджуков должен был клан Дука.

Но Дука потерпели неудачу. Почуяв слабость и инакомыслие в самом сердце Византии, сельджуки устремились в Малую Азию и начали совершать набеги, заходя все дальше на византийские территории. Михаил VII оказался несостоятельным правителем и спровоцировал несколько внутренних восстаний, прежде чем оставил престол в 1078 г. В начале 1080-х гг. на Ближнем и Среднем Востоке происходила масштабная перестановка сил, угрожавшая полностью лишить Византию какого-либо значения в этом регионе. Византийцев не только вытеснили из Малой Азии – серьезно пострадала их репутация оплота христианства в Восточном Средиземноморье. В 1009 г. они оказались бессильны, когда правивший Египтом фатимидский халиф аль-Хаким приказал разрушить Храм Гроба Господня над могилой Христа. Положение византийцев сделалось еще более непрочным. Вместо них господствующими силами на Востоке стали сельджуки и, в меньшей степени, египетские Фатимиды.

Фатимиды и сельджуки, конечно, тоже не ладили между собой: этому мешали религиозные противоречия и экономическое соперничество в Сирии и Палестине. Тем не менее сообща они вполне успешно подтачивали духовную и территориальную мощь Византии – без императора, способного принять срочные меры, от старой Римской империи вскоре могло остаться очень мало. Казалось, ждать спасения неоткуда.

Но в 1081 г. на престол взошел новый император Алексей I Комнин. Блестящий полководец и ветеран битвы при Манцикерте, Алексей имел некоторые соображения, как вернуть Византии былое могущество. Спасения, считал он, следует искать в той части Римской империи, которая отделилась от Константинополя около семисот лет назад. На втором десятке лет своего правления Алексей отправил сигнал бедствия, круто изменивший дальнейший ход истории. Византийские послы направились в западные земли, чтобы просить военной и моральной помощи у «второй» половины христианского мира: в Западной Европе и землях франков. Так началась цепь событий, которые сложились в один из самых удивительных феноменов средневековой истории – Первый крестовый поход.

Урбан II

12 марта 1088 г. французский епископ Одо из Шатильона взошел на папский престол под именем Урбана II. До этого Одо сделал в церкви блестящую карьеру. В молодости он принял постриг в бенедиктинском монастыре и позднее стал звездой клюнийской системы, заняв в ней второе по значимости место, – он был приором Клюнийского аббатства при великом аббате Гуго. Как мы видели в главе 6, прелаты Клюни в золотые годы обители непринужденно чувствовали себя в самой высокой компании, и Одо не был исключением. Он, как и Гуго, снискал расположение многих европейских правителей и особенно сблизился с великим папой-реформатором Григорием VII. Около 1080 г. Григорий забрал Одо из Клюни, чтобы назначить его кардиналом-епископом Остии. Этот пост послужил для него трамплином на пути к папскому званию.

Политическая обстановка в то время, когда Одо стал папой Урбаном, не внушала оптимизма. Церковь находилась в состоянии двойного раскола. Первый раскол имел доктринальный характер и начался чуть более тридцати лет назад, в 1054 г. Разногласия между константинопольской и римской церквями по таким вопросам, как длительность соблюдения поста и виды хлеба для евхаристии, вылились в обмен презрительными письмами, за которыми последовало взаимное отлучение. Отношения между восточной и западной половинами христианского мира всегда были непростыми, и Урбану приходилось искать способ по возможности сгладить их.

Истоки второго раскола лежали по ту сторону Альп. В 1076 г. между Григорием VII и немецким королем Генрихом IV вспыхнул так называемый спор об инвеституре. Хотя на первый взгляд причиной разногласия стало право светских правителей назначать (или «облачать», investio) епископов без одобрения папы, на самом деле за ним стоял намного более серьезный вопрос, уходивший корнями во времена Карла Великого, когда правители франкской Германии с одобрения церкви возрождали христианскую империю. Оттуда вытекал ряд конституционно важных вопросов. Мог ли папа римский считаться единственной высшей властью на Западе, как это утверждал Григорий в 1075 г. в документе под названием Диктат папы (Dictatus papae)? Или короли были высшей властью в своих владениях и подчинялись только Богу? Такой позиции придерживался Генрих IV[520]. Ставки были крайне высоки, и спор стал ожесточенным, а затем перерос в открытую вражду. Ко времени избрания Урбана Германия поддерживала антипапу Климента III, а Рим недавно подвергся нападению норманнов из Южной Италии.

Ко всему этому добавлялись другие неотложные вопросы управления. Урбан был реформатором григорианского толка и полностью разделял стремление своего покойного наставника распространить высокие стандарты в среде духовенства и подчинить папской власти весь христианский Запад. При этом речь шла не только о нравственности внутри монастырей. Урбан имел в виду и светские дела.

С конца X в. европейские священнослужители мучительно искали способ остановить разгул насилия, основным источником которого были рыцарские междоусобицы. Папы были не понаслышке знакомы с этим явлением из-за набегов норманнов из Южной Италии. Однако в целом эта проблема встречалась повсеместно. Сначала в попытке навязать буйным рыцарям церковную дисциплину были введены понятия «Божий мир» (Pax Dei) и «Божье перемирие» (Treuga Dei). Посредством этих массовых программ общественной защиты духовенство пыталось внушить воинам мысль о недопустимости разграбления церквей, а также убийства, изнасилования, нанесения увечий и отъема имущества у гражданского населения. Божий мир давал епископам возможность принимать отдельные города и целые области под защиту церкви и угрожать Божьими карами любому, кто причинит вред их жителям. Божье перемирие запрещало вести боевые действия в определенные дни и периоды времени[521]. Оба понятия пользовались огромной популярностью у простого народа, но в целом оказались не слишком успешными. Таким образом, в числе множества проблем, не дававших покоя Урбану в начале его папства, был вопрос, каким положительным подкреплением усилить моральное порицание.

В 1095 г. эта проблема получила неожиданное решение. В первую неделю марта на Запад прибыли послы из Константинополя от Алексея I Комнина[522]. Они нашли Урбана в Пьяченце, где он проводил церковный собор (синод), и сделали ему необычное предложение. Согласно немецкому хронисту Бернольду Констанцскому, они «смиренно умоляли господина папу и всех верных Христу людей оказать [византийцам] хотя бы малую помощь против язычников и защитить святую церковь, кою язычники в этих местах почти обратили в ничто, захватив земли вплоть до стен города Константинополя»[523]. Это была далеко не рядовая просьба. Однако мольбы послов нашли благодарных слушателей. Подобные запросы поступали из Византии уже не в первый раз: после катастрофы при Манцикерте граф Фландрии получил анонимное письмо, автор которого умолял прислать военную помощь для борьбы с турками. Папа Григорий в индивидуальном порядке склонял светских князей «прийти на помощь христианам, тяжко страдающим от беспрестанных жестоких нападений сарацин»[524]. До сих пор этот вопрос не вызывал ни у кого по-настоящему серьезного интереса, но в 1090-х гг. вышло иначе.

Весной 1095 г. папа Урбан отправился в необычный пропагандистский тур. Его внимания удостоились в первую очередь Южная Франция и Бургундия. Он радушно вел себя при встрече с могущественными дворянами и епископами – среди них были такие влиятельные люди, как граф Раймунд Тулузский, герцог Одо Бургундский и Адемар, епископ Ле-Пюи, – и призывал официальных и неофициальных проповедников распространять его послание повсюду. Это послание произвело эффект разорвавшейся бомбы. Урбан призвал воинов римской церкви взяться за оружие и отправиться на Восток, чтобы помочь византийскому императору изгнать из его владений вероломных турок. Однако это было еще не все. Их главной целью должен был стать не Константинополь, а Гроб Господень в Иерусалиме, которым тогда правили мусульмане. Если византийские императоры не могут защитить интересы христианства, рассуждал Урбан, за дело возьмутся папы. Они не просто спасут Византию. Они вместо римских императоров станут хранителями святынь христианского мира.

Каким образом этот грандиозный план пришел Урбану в голову? Вероятно, не последнюю роль здесь сыграл опыт лет, проведенных в клюнийских монастырях. Как мы видели, под руководством аббата Гуго Клюнийская обитель оказалась плотно вовлечена в экономику войны с нехристианскими державами и поддерживала близкие отношения с Альфонсо VI Кастильским, ревностным поборником Реконкисты. Финансовая мощь и территориальное влияние Клюни в немалой степени опирались на прибыль, которую приносила аббатству Реконкиста, а успехам миссии римской церкви на Пиренейском полуострове в 1080-х и 1090-х гг. немало способствовали победы таких людей, как Эль Сид. Удастся ли использовать неплохо зарекомендовавший себя на Западе опыт на Востоке? Наверняка это будет нелегко. Затея Урбана с завоеванием Иерусалима была сродни средневековому полету на Луну, но папа был уверен в успехе. В октябре 1095 г. он посетил Клюни, где шло строительство самой большой в мире церкви. Он благословил главный алтарь Клюни и провел неделю среди бывших коллег и друзей. Затем в ноябре он созвал еще один церковный собор в Клермоне, в 90 милях от Клюни. 27 ноября он произнес проповедь, о которой людям предстояло вспоминать еще тысячу лет. Точный текст проповеди утерян, но, по словам летописца Фульхерия Шартрского, Урбан обратился к аудитории с такими словами:

Вы должны поспешить прийти на помощь, обещанную вами вашим нуждающимся собратьям, живущим на Востоке. Турки, народ персидский [sic]… разоряют их [владения] вплоть до самого [Константинополя]… и все больше и больше захватывают христианские земли. И вот уже в седьмой раз разбили они несчастных [христиан], убив и пленив многих из них, разрушив церкви и разорив землю Господа. С просьбой об этом деле обращаюсь к вам не я, а сам Господь, поэтому призываю вас, провозвестники Христовы, чтобы собрались вы все – конные и пешие, богатые и бедные – и поспешили оказать помощь уверовавшим в Христа, чтобы отвратить, таким образом, то поганое племя от разорения наших земель[525][526].

К этой воодушевляющей и, позволим себе заметить, откровенно призывающей к насилию речи Урбан добавил еще один аргумент. Он объявил, что все, кто отправится в объявленный им истребительный поход и погибнет в пути, получат в награду полное отпущение грехов. Им простятся все земные прегрешения, и они беспрепятственно вознесутся на небеса. В эпоху, когда искупление грехов представляло для жителей Запада вполне серьезную моральную и финансовую проблему, предложение звучало весьма заманчиво. Урбан разработал новую устойчивую систему духовных взаиморасчетов. Тот, кто решил покинуть свой дом и идти за тысячи миль убивать других людей, получит награду на небесах. Предложение было воспринято на ура. Такую же реакцию вызвал план папы отправить западные армии из Византии на Святую землю. Летописец Роберт Монах, также оставивший отчет о судьбоносной проповеди Урбана II, сообщал[527]: когда папа заговорил о необходимости освободить Иерусалим – «царственный город в центре мира, что тоскует и молит о свободе», – его слушатели, запрокинув головы к небу, разразились криками: Deus vult! Deus vult! («Так хочет Бог»)[528].

Подобно современному политику на предвыборном митинге, Урбан придумал зажигательную крылатую фразу, своеобразный пароль и отзыв, который вдохновлял его сторонников еще долго после его кончины. Папа придал происходящему изящный оттенок театральности. В разгар собрания в Клермоне преданные сторонники папы во главе с епископом Адемаром бросились на колени, умоляя позволить им присоединиться к славному походу. Урбан приказал всем, кто желает участвовать в этом предприятии, нашить на плечо или на грудь знак креста, а затем идти и повсюду распространять весть о походе и готовиться к отъезду. Хотя термин «крестовый поход» еще не был придуман, Урбан создал первых крестоносцев[529]. Так возник феномен, сначала известный как «великое волнение», а затем как Первый крестовый поход.

Первый Крестовый поход

Первыми ощутили на себе гнев крестоносцев Урбана II не турки у ворот Константинополя, не сельджуки в Сирии и не Фатимиды в Иерусалиме. Это были простые евреи – мужчины, женщины и дети в городах Рейнской области. Поздней весной 1096 г. они пали жертвой кровожадной христианской толпы, доведенной до исступления проповедниками, которые обещали им короткий путь на небеса. В Вормсе, Майнце, Шпейере и Кельне бродячие банды рыскали по улицам, поджигали синагоги, избивали и убивали еврейские семьи, принуждали евреев обратиться в христианство или совершить самоубийство. Рассказы о зверствах того времени служат горьким напоминанием о долгой и тяжелой истории европейского антисемитизма, достигшего апогея в ХХ в. В 1096 г. евреев таскали по улицам, накинув на шею петлю, толпами загоняли в дома и сжигали, обезглавливали на улицах на глазах у ликующей толпы[530]. «Лишь немногие иудеи спаслись в той жестокой резне», – писал хронист Альберт Аахенский. Затем «взбудораженная толпа мужчин и женщин [т. е. крестоносцев] продолжила свой путь к Иерусалиму»[531].

Совсем не так представлял себе развитие событий Урбан II. По его мысли, в первый Крестовый поход в Святую землю должны отправиться могущественные и знатные люди, за которыми последуют крупные, хорошо организованные армии. Однако первая волна крестоносцев, устремившихся из Европы на Восток, состояла из плохо обученных и едва поддающихся контролю фанатиков, подстрекаемых демагогией стихийных вождей, в числе которых были побитый жизнью, но популярный аскет Петр Пустынник и богатый, но пользующийся дурной славой немецкий граф Эмих из Флонхейма. Участники Народного (Крестьянского) крестового похода, как позже стали называть этот непрофессиональный авангард, летом 1096 г. двинулись на Восток через Европу, проследовали по Дунаю через Венгрию на Балканы и в начале августа явились к воротам Константинополя. Император Алексей Комнин им не обрадовался. Во-первых, по дороге они устраивали в византийских городах беспорядки и стычки, во-вторых, отсутствие военного опыта и дисциплины делало их совершенно бесполезными для выполнения текущей задачи – вряд ли стоило рассчитывать, что они смогут изгнать из Малой Азии турецкие армии под командованием самопровозглашенного «султана Рума»[532] Кылыч-Арслана I.

Образованная и эрудированная дочь Алексея Анна Комнина вспоминала, в какое смятение пришел Константинополь, когда до его жителей дошла молва о приближении крестоносцев. Петра Пустынника она сочла совершенно выжившим из ума. О его последователях отозвалась пренебрежительно: жалкая горстка воинов в окружении «безоружной толпы… их было больше, чем звезд на небе и песка на берегу… в руках они несли пальмовые ветви, а на плечах кресты»[533]. Эта разношерстная компания расположилась лагерем на берегу Босфора напротив византийской столицы, ожидая прибытия остальных крестоносцев. Они проводили дни в увеселениях и совершили несколько несерьезных набегов в глубь страны. В сопутствующих мелких стычках с сельджуками Кылыч-Арслана многие погибли. Начало выглядело не слишком многообещающе.

Но в 1097 г. дела крестоносцев как будто бы стали налаживаться, поскольку на византийских землях появились организованные армии под командованием знати в сопровождении рыцарей. Это, по крайней мере, были серьезные воины. Среди предводителей так называемого Крестового похода принцев были граф Раймунд Тулузский, брат французского короля – Гуго де Вермандуа, сын Вильгельма Завоевателя – Роберт Куртгёз, герцог Нормандии, граф Роберт Фландрский и двое честолюбивых братьев – Готфрид Бульонский и Балдуин Булонский.

Епископ Адемар из Ле-Пюи сопровождал их как представитель Урбана II и папский легат. Итальянских норманнов представлял Боэмунд Тарентский, один из самых противоречивых и харизматичных персонажей своего времени. Отец Боэмунда, Роберт Гвискар, много лет был занозой в боку Алексея Комнина и не раз совершал набеги на Западную Византию из своих владений на юге Италии. Так что Боэмунда в Константинополе уже знали: Анна Комнина писала, что он злопамятен, злонамерен и совершенно ненадежен – злодей, желающий погубить Византию под видом ее спасения. Вместе с тем Анна, нехотя восхищаясь мужественным обаянием Боэмунда, описывала его как высокого, широкоплечего и красивого человека, гладко выбритого, с коротко остриженными волосами и сверкающими голубыми глазами[534]. С появлением Боэмунда среди армий, явившихся для спасения Константинополя, начались разногласия. Несмотря на это, ему и его соратникам, в числе которых было 80 000 вооруженных паломников, вскоре предстояло радикально изменить расстановку сил на Ближнем Востоке.

Боэмунд и другие князья прибыли в Константинополь в первые месяцы 1097 г., несколько недель после Пасхи наслаждались щедростью и гостеприимством императора Алексея и наконец на исходе весны решили приступить к делу. Перед ними стояла огромная задача: изгнать Кылыч-Арслана и других турецких полководцев из Малой Азии, вернуть захваченные ими города под контроль византийского императора, а затем двинуться через Сирию в Иерусалим. Это было непросто даже для армии, ядро которой состояло из 7500 рыцарей, в совершенстве владевших смертоносным франкским методом атаки с тяжелым копьем. Им предстояло сражаться в незнакомой местности, полагаясь на присланных Константинополем военных советников, таких как Татикий, евнух арабо-греческого происхождения, лишенный не только понятной части тела, но и носа, на месте которого он носил золотой протез. Крестоносцам предстояло пройти сотни миль под палящим зноем по суровой пересеченной местности, отражая постоянные нападения турецких всадников и диких зверей. Это не шутка: летом 1097 г. на Готфрида Бульонского напал гигантский медведь и чудом не загрыз его насмерть[535]. И самое главное, им предстояло сразиться с врагом, победить которого до сих пор не удавалось всей мощью Византии.

Поэтому то, что произошло в 1097 г. и начале 1098 г., было практически чудом. Здравомыслящий человек поставил бы на то, что крестоносцы погибнут от голода и жажды или падут под саблями врагов уже через несколько недель после выхода из Константинополя – провожая их в поход, Алексей, скорее всего, полагал, что больше их не увидит. Вместо этого западные пришельцы совершили один из величайших походов в истории Средневековья – они прошли через Малую Азию и, одолев горный хребет Нур (Аман), вошли в Сирию. Они терпели неописуемые лишения, но продолжали двигаться вперед, невзирая ни на какие трудности. И когда они время от времени останавливались, чтобы сразиться с врагами, они одерживали такие победы, которые не оставляли им – и будущим поколениям – никаких сомнений, что сам Бог был на их стороне и защищал их, идущих вперед во имя Христа.

Первую остановку они сделали в городе Никея. В конце мая – начале июня армия крестоносцев несколько недель успешно осаждала город (в ходе этой осады снарядами для катапульт служили отрубленные головы, а после нее многие франкские рыцари обзавелись турецкими ятаганами, со злорадным ликованием взятыми из мертвых рук всадников Кылыч-Арслана). Затем 1 июля крестоносцы победили «бесчисленные, ужасные, почти неодолимые полчища турок» в битве при Дорилее. Во время атаки турки издавали леденящий боевой клич – как писал автор хроники «Деяния франков» (Gesta Francorum), они выкрикивали «некое незнакомое мне дьявольское слово» (скорее всего, «Аллаху Акбар»). В ответ по рядам крестоносцев пронесся собственный клич. «Стойте крепко и дружно, уповая на Христа и победу Святого Креста, – кричали они. – Сегодня, даст Бог, вас всех ждет богатая добыча!»[536] Не самый лаконичный лозунг, но он емко характеризовал причины, побуждавшие людей в Средние века регулярно сражаться во имя Господа: ужасающие тяготы похода сулили в равной мере и духовное, и земное богатство.

К осени 1097 г. крестоносцы прошли всю Малую Азию и через горные перевалы спустились в Сирию. Они были измотаны, их ряды поредели, а предводители постоянно ссорились между собой, но их дух не был сломлен. Наоборот, они чувствовали себя готовыми к новым подвигам. И хорошо, потому что впереди их ждало еще много испытаний. В октябре крестоносцы осадили древний римский город Антиохию, где правил седобородый наместник Яги-Сиян. Яги-Сиян был толковым правителем, а Антиохии повезло иметь как природные, так и созданные руками человека укрепления. И все же она не выстояла перед крестоносцами. Они стояли лагерем под стенами целых девять месяцев, пережили зиму, ставшую для многих из них самой суровой зимой в жизни, и, наконец, в июне 1098 г. хитростью прорвались в голодающий город. К тому времени они были совершенно измотаны болезнями и военными тяготами и крайне озлоблены. Проникнув в город, они выместили накопившееся раздражение на его жителях, устроив неописуемую, чудовищную резню. Как выразился один летописец, «земля была залита кровью и завалена вперемешку трупами убитых… христиан, галлов и вместе с ними греков, сирийцев и армян»[537]. После того как город пал, Боэмунд Тарентский провозгласил себя его новым правителем и принял титул князя Антиохии (между прочим, расширив пределы владений норманнов от Адрианова вала на севере Англии до берегов реки Оронт). Чуть раньше еще один предводитель крестоносцев, Балдуин Булонский, возглавил небольшой побочный поход и захватил город Эдессу в Северной Сирии. Он объявил себя графом Эдессы. Так появились первые два из четырех государств крестоносцев на Ближнем Востоке[538]. На горизонте медленно вырисовывалась конечная цель Первого крестового похода – Иерусалим.

Этот эндшпиль начался почти через год после падения Антиохии. Проведя в пути еще много трудных месяцев, армии крестоносцев с боем прорвались на юг вдоль Левантийского побережья и в июне 1099 г. появились на Иудейских горах, где поднимали вокруг себя облака пыли, хором распевали гимны и плакали от радости, наконец оказавшись на Святой земле. Преградить крестоносцам путь в священный город должен был шиитский наместник Иерусалима Ифтихар аль-Давла, подчинявшийся фатимидскому халифу и его визирю (что-то вроде премьер-министра) в Каире. Задача как будто была не слишком сложной: любой приехавший сегодня в Иерусалим может сразу заметить, что город расположен вдали от крупных природных водоемов, с одной стороны защищен глубокой Иосафатовой долиной (долина Кедро) и окружен крепостными стенами, соединенными с отвесными каменными стенами огромной платформы, на которой стоит Иерусалимский храм[539]. Однако аль-Давла не сумел воспользоваться этими оборонными преимуществами. Он также оказался отрезан от подкреплений, которые могли прийти к нему из Египта. Между тем к крестоносцам в начале лета весьма своевременно прибыли подкрепления и осадные орудия, доставленные небольшим флотом генуэзских галер. В сочетании с неудержимым рвением осаждающих этого оказалось достаточно, чтобы решить исход дела.

Осада продолжалась месяц. 15 июля 1099 г. армия крестоносцев прорвала оборону стен Иерусалима в двух местах. Так же как год назад в Антиохии, они ворвались внутрь и предали город мечу. Даже стоявшие на стороне христиан хронисты не смогли представить этот ужас в благоприятном свете – в описываемых ими сценах виделось предвестие Апокалипсиса. Наместник аль-Давла сдал город и сбежал. За его спиной воины-пилигримы, претерпевшие множество лишений за четыре года военных походов, перевернули Иерусалим вверх дном, грабя и убивая с животным остервенением. «Одних язычников милосердно обезглавили, других, пронзив стрелами, сбросили с башен, а третьих, подвергнув долгим пыткам, сожгли в пламени, – писал Раймунд Агилерский. – На улицах и в домах высились горы отрубленных голов, рук и ног. Пешие и конные на ходу попирали трупы»[540]. Вторя зловещим пророчествам Откровения Иоанна Богослова, летописцы упоминали, что кое-где кровь доходила «до колена всаднику и по уздцы лошади». Они преувеличили, но не сильно. Сотни иудеев были сожжены в синагоге. Тысячи мусульман оказались в ловушке на Храмовой горе (Харам аль-Шариф) у мечети Аль-Акса: одни были убиты, другие покончили с собой, бросившись вниз с крутых стен. Когда известие об этих зверствах достигло аббасидского халифа в Багдаде, «на глазах у него выступили слезы, а сердце пронзила боль»[541]. Многие придворные халифа пришли в ярость, и по крайней мере один из них винил во всем суннитско-шиитский раскол, ослабивший единство уммы до такой степени, что франки (аль-ифрандж, как называли всех выходцев с Запада образованные мусульмане того времени) смогли завоевать их священные земли. Однако, увы, им оставалось лишь скрежетать зубами и сыпать проклятиями. Несмотря ни на что, дерзкий план Урбана II нанести удар по Византии и Иерусалиму сработал. «Франки» пришли на Восток. И оставались там почти двести лет[542].

Царство Небесное

Издалека оглядываясь в прошлое и имея все преимущества ретроспективного взгляда, иракский хронист ибн аль-Асир[543] заметил в событиях, разворачивавшихся в Средиземноморье в конце XI в., интригующую и, на его взгляд, довольно удручающую закономерность. На Пиренейском полуострове христианские короли, прежде всего Альфонсо VI, сделали немалые территориальные приобретения за счет мусульманских эмиров, управлявших Аль-Андалусом со времен Омейядов. В 1060–1080-х гг. норманны завоевали Сицилию, изгнав оттуда арабских правителей, и в начале XII в. Сицилия стала христианской монархией под властью нормандского короля Рожера II (пр. 1130–1154). В то же время порты североафриканской мусульманской провинции Ифрикии (бывший Карфаген) подвергались спорадическим набегам христианских пиратов. А в Палестине и Сирии воины инициированного Урбаном II Первого крестового похода одерживали сенсационные победы как над турками, так и над арабами. На этом этапе мировой истории, заключил ибн аль-Асир, христиане решительно наступали, а мусульмане отступали все дальше.

В чем-то ибн аль-Асир был прав. Однако нам следует соблюдать осторожность и не торопиться безоговорочно принимать это утверждение. Многие поколения историков пытались опровергнуть мысль, что средневековые Крестовые походы представляли собой, по сути, «столкновение цивилизаций» – христианского и исламского мира. Во-первых, эта черно-белая бинарная интерпретация средневековой истории неудобным образом подыгрывает нарративу современных экстремистских течений, начиная от сторонников превосходства белой расы и неофашистов Америки и Европы и заканчивая фанатиками-исламистами и приверженцами «Аль-Каиды» и ИГИЛ[544]. Во-вторых, считать Крестовые походы простым религиозным противостоянием ислама и христианства – значит сознательно игнорировать целый пласт сложной региональной и местной политики, сыгравшей существенную роль в истории Крестовых походов с конца XI в. и далее. Крестовые походы были не просто столкновением двух переживавших расцвет монотеистических религий. Они изменили общий облик западного мира. Со времен Первого крестового похода и до конца Средневековья папы инициировали или санкционировали проведение военных кампаний в трех частях света, и в числе их противников в разное время оказывались турецкие полководцы, арабские султаны, курдские генералы и испано-арабские эмиры, а также балтийские язычники, французские еретики, монгольские военные вожди, непокорные христианские короли Запада и даже императоры Священной Римской империи.

Другими словами, если говорить о священной войне, ислам не может претендовать на роль ее единственной жертвы. Даже если сбросить со счетов огромные различия между мусульманами Испании, Египта и Сирии, так называемые сарацины все равно останутся лишь одним врагом среди многих. И что не менее важно, христиане и мусульмане в эпоху Крестовых походов никогда не были непримиримыми врагами по умолчанию. Иногда они увлеченно рвали друг друга в клочья. Однако во многих других случаях крестоносцы и мусульмане общались, торговали и взаимодействовали, не чувствуя ни малейшей потребности обезглавливать или сжигать друг друга заживо. Это не значит, что Крестовые походы можно вычеркивать из истории. Я лишь хочу сказать, что важность Крестовых походов в средневековой истории и их наследие в современном мире очень часто ошибочно воспринимается сквозь призму отношений между христианами и мусульманами – и не более того. Как мы увидим дальше в этой главе, Крестовые походы были важны именно в силу разнообразия этого феномена и изменчивости его концепции. Они не просто определяли отношения между христианством и исламом – скорее они создали шаблон проекции военной мощи римской церкви против любых ее врагов.

Итак, каким образом развивались государства крестоносцев? Начнем с того, что на Святой земле, куда крестоносцы так эффектно прибыли в 1096–1099 гг., происходила медленная и крайне мелкомасштабная колонизация: «франки» и «латиняне» прибывали из всех областей Запада, но в особенности из Франции, Фландрии и Северной Италии. Некоторые из первых крестоносцев остались на Святой земле: Готфрид Бульонский стал первым правителем Иерусалимского королевства, а после его смерти в 1100 г. его преемником стал его брат Балдуин Булонский, бывший граф Эдессы[545].

Другие отправились домой. Третьи продолжали с некоторым опозданием прибывать на вечеринку – благодаря этим разрозненным мелкомасштабным крестовым походам на Восток ежегодно поступали людские подкрепления и техника. Это позволило франкам в Иерусалиме расширить свои владения за пределы городов, захваченных в 1098–1099 гг. Прежде всего их интересовали прибрежные города: Бейрут, Тир, Акра, Антиохия, Аскалон и Триполи. Крестоносцы осадили их один за другим с суши и с моря и в конце концов захватили.

Участники сражений за эти города – западные христиане называли то место, где все они находились, Утремер (outremer – «на том краю моря») – являлись порой из самых отдаленных и неожиданных мест. В 1110 г. город Сидон, расположенный на полпути между Бейрутом и Тиром, отбила у мусульманских правителей армия, в которую входил отряд норвежских викингов, приплывших в Святую землю из Скандинавии во главе с бесстрашным королем-подростком Сигурдом I[546]. Сигурд помог покорить Сидон и вернулся в Скандинавию с полученным в награду за службу обломком Животворящего Креста Господня, самой священной реликвии Иерусалима. Так между Норвегией и Святой землей возникла связь, имевшая очень большое значение в те времена, когда земли викингов переходили от язычества к христианству. Кроме того, Сигурд своими действиями немало помог государствам крестоносцев. Благодаря таким событиям, как завоевание Сидона, к 1130-м гг. на Левантийском побережье образовались четыре взаимосвязанных военизированных государства во главе с Иерусалимским королевством. Разумеется, они были невелики, и их со всех сторон окружали враги. Более того, их регулярно постигали библейские напасти – нашествия саранчи, землетрясения и другие стихийные бедствия. Однако поселенцы-латиняне сумели выжить и обосновались на Святой земле, сохранив при этом духовные, эмоциональные, династические и экономические связи с Западом.

С первых лет существования крестоносных государств в них стекались восторженные паломники, желавшие поклониться местным святыням. Христианское паломничество не запрещалось и при мусульманских правителях, но после захвата Иерусалима крестоносцами он стал куда более привлекательным местом. В дневниках паломников начала XII в. эти земли предстают в равной мере притягательными и опасными. Британский паломник Зевульф, посетивший Иерусалим примерно в 1103 г. и за время долгого морского путешествия на Восток и обратно переживший кораблекрушение и нападение пиратов, жаловался, что дороги вокруг Иерусалима, Вифлеема и Назарета наводнены разбойниками, которые скрываются в пещерах и «бодрствуют днями и ночами, высматривая, на кого бы напасть». А на обочине дороги, писал он, «лежат без счета трупы, растерзанные дикими зверями»[547]. Тем не менее он провел несколько месяцев, путешествуя по святым местам, связанным с разными библейскими героями, от Адама и Евы до Христа и апостолов.

Другой паломник, игумен Даниил из-под Киева (по его собственным словам, «из земли Русской» – ныне Украина) за полтора года с воодушевлением объехал все уголки Святой земли и отбыл на родину с небольшим камнем от святого гроба Христова, подаренным ему в качестве сувенира местным монахом-ключником[548]. Вернувшись домой, он с гордостью сообщил многочисленным друзьям, родным и местной знати, что отслужил за них мессы в самых святых местах христианского мира. Более того, он оставил список имен самых знатных русских князей, их жен и детей монахам пустынного монастыря близ Иерусалима, чтобы те регулярно молились о них. Это были не просто добрые пожелания – игумен Даниил создал значимую духовную связь между своей родиной и Иерусалимским королевством, удаленными друг от друга более чем на три тысячи километров.

Но не только религиозные узы связывали новые государства крестоносцев с остальным миром. Обретя устойчивость при новой монархии, Иерусалимское королевство стало напоминать западное феодальное государство с баронами и рыцарями, получавшими поместья и деревни в обмен на военную службу. Иерусалим никогда не был сказочно богатым и, конечно, не шел ни в какое сравнение с империями, которые претендовали на эти территории в раннем Средневековье. Однако туда молодые рыцари могли отправиться попытать счастья. Множество знатных и королевских родов пустили корни на Востоке и протянули узы родства из одного конца Средиземноморья в другой. В некоторых семьях, таких как родственные кланы Монлери и ле Пюизе из области Шампань во Франции, мужчины считали своей почетной обязанностью участвовать в обороне Иерусалима и его окрестностей или принять во владение земли на Востоке и навсегда остаться там[549].

Для других это был скорее вопрос долга. В конце 1129 г. графа Фулька Анжуйского из Центральной Франции убедили передать земли сыну Жоффруа и отправиться в Иерусалим, чтобы жениться на дочери и наследнице стареющего короля Балдуина II, Мелисенде. Через два года Балдуин умер, Мелисенда стала королевой Иерусалима, а Фульк – королем. Он оставался на Востоке до своей смерти в 1143 г. В числе прочего это означало, что у западных потомков Фулька появились родственники на Святой земле. В 1180-х гг. внуку Фулька Генриху II Английскому предложили из уважения к истории рода возложить на себя корону Иерусалима, где тогда возник кризис престолонаследия. Генрих отклонил предложение, но Плантагенеты всегда оставались горячими сторонниками Крестовых походов: каждый король из их династии до начала XIV в. давал обет крестоносца, а двое из них (Ричард Львиное Сердце и Эдуард I) совершили немало военных подвигов на Святой земле (об этом далее)[550].

Разумеется, в Крестовых походах и развитии государств крестоносцев участвовали не только короли и знать, но и деловые люди. Владения крестоносцев открывали европейским купцам заманчивые возможности для бизнеса: многочисленные прибрежные города служили перевалочными пунктами, где морские торговые маршруты Восточного Средиземноморья соединялись с караванными путями Великого шелкового пути, ведущими по суше в Среднюю Азию и Китай. Это были весьма оживленные торговые центры: в XIII в. годовой доход города Акра, по некоторым данным, превышал годовой доход всего Английского королевства. В каждом завоеванном крестоносцами крупном городе вскоре вырастала одна или несколько колоний купцов-переселенцев. Они торговали фруктами, медом и мармеладом, тростниковым сахаром, хлопком, льном, тканями из овечьей и верблюжьей шерсти, стеклянной посудой и привезенными из невообразимого далека экзотическими товарами, такими как индийский перец и китайский шелк[551]. Затонувший корабль крестоносцев, обнаруженный у берегов Израиля в 2019 г., перевозил четыре тонны слитков свинца, материала, весьма полезного для строительства и изготовления оружия[552].

Особенной предприимчивостью и неразборчивостью в средствах отличались выходцы из крупных торговых городов Северной Италии: Генуи, Пизы и Венеции. Они имели большой опыт работы с иностранными торговыми станциями: итальянские колонии много лет существовали в числе прочих мест даже в Константинополе[553]. Значение этих аванпостов было так велико, что на генуэзцев, пизанцев и венецианцев обычно можно было смело рассчитывать – когда их экономическим активам угрожала опасность, они не жалели финансовых средств и военных сил для их защиты. В 1122–1125 гг. дож Венеции лично командовал флотом из 120 кораблей, обеспечивая безопасность морских торговых путей, и участвовал в захвате города Тира (современный Ливан), за что получил в награду третью часть доходов этого города на неограниченный срок и существенные налоговые льготы для проведения там деловых операций. Это не единичный случай. За два века существования на Востоке латинских государств пизанцы, генуэзцы и венецианцы не раз прибывали туда на своих узких боевых галерах и транспортных кораблях, иногда чтобы укрепить оборону коммерчески ценных для них городов, а иногда чтобы сражаться друг с другом за торговые преимущества.

Наконец, существовали духовно-рыцарские ордена, возникшие в первые десятилетия XII в. и неразрывно связанные с Крестовыми походами. Самыми известными среди них были ордены госпитальеров и тамплиеров. Оба возникли в Иерусалиме немедленно после Первого крестового похода. В эти братства благочестивых рыцарей вступали те, кто был готов отказаться от своих владений и жить на монашеский лад в целомудрии, бедности и послушании, посвятив себя уходу за ранеными и больными паломниками (госпитальеры) или защите их на дорогах (тамплиеры). От обычных монахов военные ордены отличало то, что для выполнения своих обязанностей в небезопасных землях они продолжали тренироваться с оружием: меч и копье требовались, чтобы сражаться с врагами Христа и, если нужно, служить чем-то вроде сил спецназначения в войске короля Иерусалима.

В концепции военного ордена, соединившего две до сих пор существовавшие отдельно роли – рыцаря и монаха, – явно было нечто парадоксальное, однако она получила полное одобрение и признание церкви. Во многом это произошло благодаря поддержке Бернарда Клервоского, энергичного цистерцианского аббата, с которым мы познакомились в главе 6. Бернард и его протеже папа Евгений III, ставший понтификом в 1145 г., считали, что это поможет реформировать пришедший в упадок институт рыцарства (так же как цистерцианцы стремились реформировать чересчур снисходительные к слабостям и непомерно разросшиеся бенедиктинские монастыри). По этой причине они активно покровительствовали тамплиерам, в особенности первому Великому магистру Гуго де Пейну. В 1120-х и 1130-х гг. папа Евгений даровал тамплиерам первый официальный устав и облачение – знаменитые белые плащи с красными крестами, а также широкие налоговые льготы и другие привилегии в рамках церкви. Имея поддержку папы, прочную финансовую базу в виде собственных доходов и щедрых пожертвований и не имея недостатка в работе (дороги Святой земли приходилось постоянно патрулировать), тамплиеры преуспевали и благоденствовали. Численность ордена резко возросла. Они получали обширные земли, возможность пользоваться доходами и другие подарки от богатых покровителей со всей Европы и Ближнего Востока. Кроме того, они построили почти во всех христианских землях Запада сеть монастырских домов, где невоюющие братья работали, чтобы финансировать военное крыло на Востоке.

Во всем этом за тамплиерами, почти не отставая, следовали госпитальеры, позднее им начали подражать германские тевтонские рыцари и ряд более мелких испанских и португальских военных орденов. В совокупности эти военные ордены стали ядром постоянной армии крестоносцев на Святой земле и на Пиренейском полуострове. Они имели большой опыт постройки и содержания огромных замков (таких как гигантские цитадели Крак-де-Шевалье в Сирии и Шато-Пелерин в Израиле) и неприступных крепостей (Монсон в Испании и Томар в Португалии). Со временем военные ордены начали играть все более заметную роль в повседневной организации Крестовых походов и к XIV в. превратились в своеобразные частные предприятия. Однако до этого они не раз участвовали в сражениях, защищая границы государств крестоносцев от враждебно настроенных соседей.

Второе пришествие

Задолго до того, как ибн аль-Асир связал успехи крестоносцев с разобщенностью мусульманского мира, примерно такую же точку зрения высказал христианский священник Фульхерий Шартрский. Фульхерий принимал участие в Первом крестовом походе и был среди тех, кто надолго остался на Востоке после его окончания. Он служил капелланом у короля Балдуина I и написал официальную историю Крестового похода под названием «Деяния франков» (Gesta Francorum). В ней Фульхерий поражается тому факту, что крестоносцы вообще выжили. «Это было чудо из чудес, что мы остались живы среди тысяч и тысяч неприятелей и сумели завоевать их, сделав одних своими данниками, а других разорив, ограбив и взяв в плен», – писал он[554]. Фульхерий внес последние поправки в свою хронику примерно в 1128 г. и, по-видимому, вскоре умер. В то время государства крестоносцев были еще молоды и расширялись. Если бы Фульхерий прожил дольше, он бы увидел изменение обстановки.

Неприятности начались в 1140-х гг., когда турецкий военачальник и политик Имад ад-Дин Занги напал на Эдессу – столицу самого маленького и уязвимого государства крестоносцев. Эдесса находилась далеко от побережья, на полпути между Антиохией, которую удерживали латиняне, и Алеппо, где Занги был наместником. Это географическое положение уже делало ее достаточно уязвимой. Занги имел репутацию пьяницы и славился крайней жестокостью по отношению не только к врагам, но и к собственным войскам, но он был блестящим стратегом и к тому же задался целью объединить под своей властью как можно больше сирийских городов. Отнять Эдессу у крестоносцев ему повелевал не только религиозный долг – Занги хотел собрать из отдельных частей сельджукской Сирии собственное государство.

В 1144 г. Занги появился под стенами Эдессы с войском, осадными башнями и профессиональными землекопами. Копатели начали рыть туннели под городскими стенами, а артиллеристы обстреливали горожан с помощью гигантских катапульт-мангонелей. Туркам не потребовалось много времени, чтобы сломить сопротивление Эдессы. Когда они ворвались в город, жители запаниковали, бросились бежать, и в поднявшейся давке погибло множество женщин и детей. Для Занги это была полезная победа. Однако для крестоносцев это стало катастрофой. Дело даже не в территориальной потере. Гораздо хуже было чувство, что через полвека после побед 1096–1099 гг. Бог перестал им улыбаться.

Достигшие Европы новости о капитуляции Эдессы вызвали всеобщую тревогу. Вместе с тем они открывали многообещающую возможность. Папе Евгению III тоже досталось не самое мирное правление. Он по-прежнему боролся с неистребимой схизмой и кознями антипап. На улицах Рима бунтовали коммунары. Во Франции проповедники-еретики настраивали людей против церкви. Сложностей хватало, и Евгений, как и Урбан II до него, чувствовал, что ему нужен особый повод, который станет главной опорой его правления и позволит привлечь солидную политическую поддержку. Таким поводом для него стал Второй крестовый поход.

Второй крестовый поход с самого начала строился по образу и подобию Первого, но на сей раз его интеллектуальным и риторическим обеспечением занимался наставник Евгения Бернард Клервоский. Вместе Евгений и Бернард придумали для своего проекта блестящую декларацию. По их словам, с тех пор как пал Иерусалим, прошел не один десяток лет, и за это время христиане сошли с пути праведности и самопожертвования, который когда-то привел их к удивительным победам. Пришло время вернуться к основам. Пора дворянам и рыцарям всей Европы доказать, что «доблесть отцов не уменьшилась в сыновьях»[555]. Чтобы продемонстрировать это, требовалось повторить подвиг отцов, и как можно точнее. На Пасху в 1146 г. Бернард, воспроизводя собрание Урбана в Клермоне, выступил с этим посланием перед крестоносцами в Везле. Бернард был худ и болезненно слаб из-за неустанных постов, но по-прежнему мог очаровать любого. По словам одного летописца, Бернард «излил росу божественного слова, [и] со всех сторон поднялся громкий крик людей, требующих крестов»[556]. Бернард виртуозно исполнил свою роль в импровизированном публичном спектакле и разорвал свой плащ на полосы, чтобы крестов хватило на всех. Разумеется, толпа скандировала: «Deus vult!» Через пару недель в моду вошла французская песня, в которой говорилось, что Крестовый поход – верный путь на небеса, ибо «Бог устроил турнир между раем и адом»[557]. В ответ на великий призыв Запад вновь охватила крестоносная лихорадка. Все нужные элементы были на своих местах. После того как Бернард объявил о начале нового Крестового похода (а папа поддержал его буллой Quantum Praedecessores), повсюду зазвучали проповеди и начались переговоры с потенциальными предводителями армий. Рыцари и необученные гражданские записывались толпами. Народный энтузиазм, как и раньше, выплескивался вспышками фанатизма, нетерпимости и антисемитских нападений. Новое поколение евреев в Рейнской области избивали, грабили, калечили, ослепляли, убивали или травили, вынуждая кончить жизнь самоубийством. Это была гротескная в своей масштабности театрализованная историческая реконструкция событий прошлого. Она имела дальнейшие трагические последствия.

Одно из неизбежных отличий Второго крестового похода от Первого заключалось в статусе его светских предводителей. Если в 1096 г. Урбан уговорил встать во главе армии только графов и епископов, в 1140-х гг. Бернард Клервоский и Евгений III сумели вручить командование двум величайшим королям Европы[558]. Когда Бернард произносил свою проповедь в Везле, рядом с ним стоял один из них – Людовик VII Французский (пр. 1137–1180). Вскоре дипломатическому давлению Бернарда поддался и король германцев Конрад III (пр. 1138–1152)[559]. Участие двух могущественных правителей много значило для успеха предприятия. Они были первыми королями, отправившимися в Крестовый поход со времен Сигурда Норвежского, и имели в своем распоряжении финансовую и военную мощь всех старых франкских территорий. Трудно было представить, что они могут потерпеть неудачу[560].

Но именно так и произошло. Несмотря на многообещающее начало, Второй крестовый поход оборачивался катастрофой почти на каждом шагу. Короли с помпой выступили в поход примерно на Пасху в 1147 г. Конрад торжественно возложил корону на голову своего сына Генриха на случай, если он сам не вернется на родину. Людовик отбыл из Парижа после долгого празднования в аббатстве Сен-Дени в сопровождении своей супруги Алиеноры Аквитанской, отряда рыцарей-тамплиеров и десятков тысяч паломников. Однако очень скоро они столкнулись с непредвиденными трудностями. Они решили в буквальном смысле пойти по стопам первых крестоносцев: вдоль Дуная, через Балканы в Константинополь, а затем по суше через Малую Азию в Северную Сирию. В этом был определенный поэтический шарм, и это полностью соответствовало призывам Бернарда Клервоского и Евгения III, требовавших повторить подвиг предков, но времена и обстоятельства изменились. Тот поход, который в 1090-х гг. казался невозможным чудом, ныне стал просто невозможным. Новый византийский император Мануил I Комнин (пр. 1143–1180) не звал крестоносцев, не желал видеть их у своего порога и оказал им лишь минимальную помощь в пути. Новый «султан Рума» – сын Кылыч-Арслана Масуд – держал Малую Азию еще более крепкой хваткой, чем его отец. С трудом продвигаясь через Малую Азию, армии Конрада и Людовика подвергались постоянным нападениям турецких воинов. В октябре 1147 г. Конрад сразился с турками в Дорилее, но на этот раз крестоносцы оказались разгромлены, а Конрад потерял большую часть обоза. Через несколько месяцев, в январе 1148 г., Людовику VII едва удалось спастись, когда его собственная армия попала в засаду у горы Кадм (Хоназ).

Ко времени прибытия в Сирию Людовик остался практически без гроша, а обе армии понесли многотысячные потери. Более того, им пришлось иметь дело с новым врагом. Занги уже умер (его, спящего пьяным сном в шатре, зарезал затаивший злобу слуга), но вместо него объединением Сирии теперь занимался его одаренный сын Нур ад-Дин, который стремился восстановить порядок на мусульманском Ближнем Востоке и вовсе не собирался позволять крестоносцам расстраивать свои планы. Об отвоевании Эдессы можно было забыть, и так же мало надежды оставалось на успех где-либо еще.

Конрад и Людовик на несколько месяцев задержались на Святой земле, все это время отчаянно пытаясь придумать план, который позволил бы им сохранить остатки достоинства и оправдать огромные расходы и неудобства Крестового похода. То, что они придумали, было, пожалуй, еще хуже полного бездействия. В июле они вместе с королем Иерусалима Балдуином III (пр. 1143–1163) попытались осадить могучий город Дамаск. Их ждало полное фиаско. Крестоносцам не удалось даже прорваться через сады в пригородах Дамаска – их ряды почти сразу пришли в смятение и были отброшены. Осада закончилась через неделю. Делать больше было нечего, и Конрад быстро сел на свой корабль и вернулся в Германию. Людовик еще шесть месяцев бродил по Иерусалиму, осматривая достопримечательности и молясь, и уехал на Пасху в 1149 г. К тому времени его успела покинуть жена Алиенора Аквитанская, изнывающая от скуки и донельзя утомленная неудобствами Крестового похода (слегка скрашенными только обществом ее дяди, князя Раймунда Антиохийского, в кровосмесительной связи с которым ее позднее обвиняли)[561]. На следующий год они с Людовиком развелись, и Алиенора вышла замуж за будущего короля Англии Генриха II Плантагенета. Этот союз оказался гибельным для Людовика и привел Англию и Францию в состояние непрекращающихся спорадических войн, положить конец которым удалось только в 1453 г.[562] Это было последнее унижение Второго крестового похода, который стал даже не бледной тенью Первого, а его нелепой пародией. Однако это еще не конец истории.

Неудивительно, что после провала Второго крестового похода интерес Запада к дальнейшим религиозным походам на Восток на несколько десятилетий угас. Военные ордены продолжали наращивать численность, а отдельные небольшие группы бойцов – совершать вооруженные паломничества в Сирию и Палестину. Тем временем короли Иерусалима начали задумываться об экспансии в Египет, где во главе коррумпированного и неустойчивого правительства в Каире стояли шиитские халифы и их визири, но многие жители Западной Европы находили возможность сражаться за Христа гораздо ближе к дому.

В Испании и Португалии полным ходом продолжалась Реконкиста. В 1147 г. группа английских и фризских крестоносцев, плывших на корабле, чтобы присоединиться к французам и германцам во Втором крестовом походе, сделала по пути остановку и отвоевала Лиссабон у мусульманских правителей. Это событие стало важной вехой в завоевании Западной Иберии и истории королевства Португалия. Альморавиды, наводившие ужас на Аль-Андалус в XI в., ныне находились в состоянии затянувшегося упадка; вскоре в Марокко произошел переворот, и их свергли приверженцы еще более пуританской мусульманской секты Альмохады. Этот хаос превратил Пиренейский полуостров в готовое поле боевых действий. Воины, которые отправлялись туда, чтобы сражаться во имя Христа, получали от папы Евгения III статус крестоносцев и сопутствующее отпущение грехов.

Тем временем открылся третий фронт Крестовых походов. Когда Бернард Клервоский призывал ко Второму крестовому походу в Германии, часть саксонской знати испросила у него разрешения совершить крестовый поход, не уходя далеко от дома, – вместо того чтобы отправиться в Святую землю, они хотели заняться колонизацией земель современной Северной Германии и Западной Польши, где в те времена проживали языческие славянские народы, известные под общим названием венеды. Бернард дал на это согласие, назвал неверующих венедов врагами Божьими и прямо потребовал обратить их или уничтожить. Тогда это событие прошло почти незамеченным, но для следующих поколений оно имело огромное значение. Хотя крестовый поход против венедов был скромным и крайне немногочисленным по сравнению с королевской миссией в Сирии или сражениями Реконкисты, провозглашение его именно крестовым походом сыграло важнейшую роль в средневековой истории: это позволило представить колонизацию и насильственное обращение Северо-Восточной Европы в христианство как священную войну. Северные крестовые походы, направленные на приобщение язычников к церкви, крещение славянских народов и присвоение их земель, начались в 1140-х гг. и продолжались до XV в.[563].

Учитывая все это, тот факт, что Крестовые походы на Восток не прекратились после второй попытки, может показаться странным. Однако они продолжались, и большая заслуга в этом принадлежала курдскому политику и полководцу по имени Салах ад-Дин Юсуф ибн Айюб, более известному сегодня как Саладин.

Даже сегодня Саладин остается одним из самых знаменитых и противоречивых персонажей во всей средневековой истории[564]. Родившийся около 1138 г. в зажиточной курдской семье, Саладин сделал карьеру на службе у Нур ад-Дина, где показал себя толковым и заслуживающим доверия государственным деятелем. Общаясь с пожилым правителем, он получил немало ценных сведений о природе политики в неспокойном Леванте, где Нур ад-Дин в 1150-е и 1160-е гг. настойчиво пытался собрать в единое целое разрозненные сельджукские земли и объединить под своей властью автономные города-государства. В 1160-х гг. Саладина отправили в Египет. Несколько лет он сражался там против короля-крестоносца Амальрика I, стремившегося расширить Иерусалимское королевство до дельты Нила. Одновременно Саладин входил в оппозиционную группу египетских мусульман, тихо готовивших уничтожение фатимидских халифов – шиитских правителей Египта с 969 г. В 1171 г. Саладин совершил дворцовый переворот, свергнув последнего Фатимида. В политическом отношении Египет теперь был верен Нур ад-Дину в Сирии, в религиозном – суннитскому халифу из рода Аббасидов в Багдаде. Само по себе это было огромным достижением (и оно навлекло на голову Саладина вечные проклятия шиитов). Однако Саладин не собирался на этом останавливаться.

Нур ад-Дин умер в 1174 г., оставив Ближний Восток в довольно неустойчивом положении. Четверть века он кропотливо собирал по крупицам некое подобие единой Сирии, но без его личного руководства все снова могло рухнуть. По этой причине Саладин решил стать, по сути, наследником Нур ад-Дина. Сочетая дерзкие военные маневры с дипломатической хитростью, он действительно добился этого – и даже большего. К концу 1180-х гг. он объединил под своей личной властью государство, включавшее в себя большую часть Сирии и весь Египет. Аббасидский халиф признал его султаном. Родственники Саладина занимали высокие посты в правительстве. По мере возвышения он со временем начал представлять себя спасителем ислама – воином джихада, сражающимся не ради личной выгоды, но ради блага всех мусульман. Вероятно, в какой-то мере это должно было отвлечь внимание от того факта, что до этого Саладин много лет убивал в сражениях собратьев-мусульман. Так или иначе, поднимаясь к вершинам успеха, султан преисполнился, по словам одного исламского автора, «великого рвения вести священную войну против врагов Бога»[565]. На практике это означало, что он сосредоточил свое внимание на главной державе неверных в регионе – Иерусалимском королевстве крестоносцев.

В 1180-х гг. Саладин и правители Иерусалима посматривали друг на друга с некоторой настороженностью. Однако в тот период королевство крестоносцев одолевали кризисы престолонаследия и внутренние раздоры[566], а Саладин занимался укреплением своей власти в Сирии. Так что какое-то время обе стороны не горели желанием ввязываться в полномасштабную войну, и череда перемирий помогала им поддерживать неустойчивый мир, но в 1187 г. Саладин почувствовал себя достаточно уверенно для наступления. Воспользовавшись удобным предлогом – им стало нападение знатного крестоносца Рено де Шатильона на мусульманский караван, – Саладин весной этого года ворвался в Иерусалимское королевство с «бесчисленным войском»[567].

Расплата наступила 3–4 июля, когда Саладин заманил бесталанного и презираемого всеми короля Иерусалима Ги I и его армию, включавшую в себя почти все военные силы королевства, к двойным пикам потухшего вулкана под названием Рога Хаттина близ Тивериадского озера. Там люди Саладина отрезали армию Ги от источников воды, подожгли вокруг них траву и кустарники на опаленных зноем горных склонах, а затем обрушили на них конницу. В ходе катастрофической битвы армия крестоносцев оказалась полностью уничтожена, Ги попал в плен, а Животворящий Крест Господень – самую драгоценную реликвию христианского мира – отняли у крестоносцев, и больше его никто никогда не видел. Две сотни захваченных тамплиеров и госпитальеров – цвет христианской армии – были ритуально обезглавлены после битвы приближенными и духовниками Саладина.

В следующие месяцы Саладин захватил почти все города крестоносцев на левантийском побережье, включая самый важный торговый порт Акру. В октябре он осадил Иерусалим, защищать который остались в основном женщины и подростки, поскольку городской гарнизон входил в состав армии, разбитой при Хаттине. После непродолжительного символического сопротивления город сдался. Саладин демонстративно запретил своим войскам устраивать в городе бесчинства и резню. Однако потеря Иерусалима в любом случае стала огромным потрясением для западного мира. Она спровоцировала последний по-настоящему серьезный Крестовый поход в Латинское королевство – Третий крестовый поход. Неописуемое унижение на грани экзистенциального кризиса побудило к действию новое поколение королей-воинов – Филиппа II Французского и Ричарда Львиное Сердце. Оба в срочном порядке начали готовить свои королевства к войне: Ричард выставлял на аукционы государственные должности, взимал 10-процентный подоходный налог (так называемая десятина Саладина) и накапливал огромные запасы продовольствия и оружия, готовясь к путешествию на Восток. Воевать за спасение Божьего Царства отправились десятки лордов и священников. На сей раз никто не собирался слепо следовать по стопам старых крестоносцев. Правитель Германии, император Священной Римской империи Фридрих Барбаросса пытался пройти по суше, но утонул в речке в Малой Азии. Ричард и Филипп двинулись на Восток морем и по дороге сделали остановку на Сицилии и на Кипре (не переставая все время препираться, но не подвергая сомнению важность общей миссии). Чтобы привлечь удачу и заполучить частичку воинской доблести короля Артура, Ричард взял с собой меч по имени Экскалибур.

Филипп и Ричард пришли на Святую землю в 1191 г. За два года они отвоевали Акру, а затем Ричард повел большую армию вдоль левантийского побережья, по пути убивая пленных, вступая в стычки с войсками Саладина и отвоевывая разные города. Однако даже Ричард, величайший полководец своего времени, оказался не в состоянии вернуть Иерусалим. Дважды он приближался к нему и дважды отступал, устрашенный потенциальным масштабом осады. Ближе всего к возвращению Иерусалима он подошел, когда выдвинул примечательно прогрессивный для своего времени вариант решения вопроса – он предлагал создать в Палестине двойное государство, которым будут совместно править его сестра Иоанна и брат Саладина, аль-Адиль (также известный как Сафаддин). Переговоры зашли в тупик, когда пара не смогла согласовать религиозные условия вступления в брак, и в конце концов этот проект – как и сам Крестовый поход – заглох. Так Иерусалим остался в руках Саладина. А крестоносцы, как обычно, осели в окрестностях или отбыли домой[568].

Итак, в 1192 г. королевство крестоносцев было спасено, но обрело новый облик. Благодаря вмешательству воинов Третьего крестового похода оно не погибло окончательно. Однако Священный город был потерян, а само государство теперь состояло из цепочки портов, в которых доминировали купеческие фракции, и разбросанных на внутренних землях замков тамплиеров и госпитальеров. Графство Триполи и княжество Антиохийское устояли, но также несколько уменьшились в размерах и утратили могущество. Все три государства крестоносцев существовали еще почти сто лет, но эпоха массовых Крестовых походов в Сирию и Палестину закончилась. В крестоносном движении произошел значительный сдвиг. На рубеже XII–XIII вв. христианская священная война развернулась в совершенно новом и неожиданном направлении.

«Гнусное дело»

Папа Иннокентий III, длиннолицый и с острым как бритва умом, был избран понтификом в 1198 г. в исключительно юном возрасте – ему было около 37 лет. Иннокентий принадлежал к итальянскому аристократическому роду и при рождении получил имя Лотарио деи Конте ди Сеньи (Лотар из рода графов Сеньи). За свою короткую, но успешную карьеру каноника-юриста и кардинала он разработал грандиозную систему личных взглядов – плод долгих размышлений о фундаментальной природе человеческого бытия и о системах власти, лежащих в основе христианской вселенной. Первой теме посвящен полемический философский труд Иннокентия «О несчастии человеческого положения»[569] (De Miseria Humanae Conditionis), подробно освещавший неизбывные ужасы и убожество человеческого существования. Несмотря на мрачное название и пессимистическое содержание, De Miseria стал средневековым бестселлером: его переписывали много сотен раз и распространяли из поколения в поколение по всему Западу[570].

Что касается второго вопроса, об иерархии власти на Западе, здесь Иннокентий III был горячим приверженцем политической теории Солнца и Луны – астрономической аллегории, утверждавшей главенство папы во всех христианских королевствах. Согласно ей, папа был Солнцем, излучающим свет, а короли и прочие правители (особенно император Священной Римской империи) были подобны Луне и сияли отраженным светом. Они не равны друг другу. В 1198 г., в самом начале своего папского правления, Иннокентий писал: «Подобно тому, как Бог, создатель Вселенной, сотворил на небесной тверди два великих светила и поставил большее из них править днем, а меньшее править ночью… так и на небосводе Вселенской Церкви, обозначенной именем Неба, Он установил два высоких звания – старшее, чтобы руководить… дневным и душевным, и младшее, чтобы начальствовать над ночным и телесным. Таковы папская власть и королевская власть»[571]. Идея была не нова: к тому времени, когда Иннокентий взошел на папский престол, папы боролись с императорами за первенство почти четыреста лет. Однако Иннокентий пошел дальше, чем любой другой папа в истории, и превратил высокую философию в политическую реальность. За время своего правления, длившегося с 1198 г. до его смерти в 1216 г., Иннокентий активно и последовательно пытался навязать власть Рима всем и повсюду, порой с незаурядными результатами.

Третий крестовый поход окончился ничем незадолго до того, как Иннокентий III стал папой. По понятным причинам европейские короли испытывали некоторую тошноту при мысли об очередной атаке на священный город (и этого отношения не могла изменить даже смерть Саладина в марте 1193 г.). Казалось, Третий крестовый поход лишний раз подтвердил, что повторить чудо 1099 г. просто невозможно. Однако идея крестовых походов по-прежнему горячо интересовала папу Иннокентия III. В сущности, после Урбана II он как папа сыграл в истории Крестовых походов вторую по важности роль: он взял теряющую актуальность концепцию христианской священной войны и переделал ее сообразно новому веку. Как Урбан II и Евгений III до него, Иннокентий III понимал, как полезен может оказаться Крестовый поход для укрепления папской власти. Но если его предшественники обращали оружие на врагов за пределами христианского мира, Иннокентий решил направить его внутрь. Он призвал крестоносцев преследовать не только мусульман и язычников, но и христианских еретиков и инакомыслящих. Это был момент исключительной важности. Из-за Иннокентия III в XIII в. на Западе произошел взрывной рост Крестовых походов и крестоносной риторики. Вместе с тем – отчасти в результате переосмысления Иннокентием сути и цели Крестовых походов – это привело к упадку и в конечном итоге гибели государств крестоносцев на Ближнем Востоке.

Первый объявленный Иннокентием III Крестовый поход начался вполне предсказуемо, хотя сохранял предсказуемость не слишком долго. Вскоре после своего избрания папа издал буллу (известную как Post Miserabile), в которой призывал молодых рыцарей Запада отомстить за потерю Иерусалима и Креста Господня и остановить «прискорбное вторжение на Святую землю, по которой ступали ноги Христовы»[572]. Призыв совпал с распространением слухов, что в Каире недавно родился дьявол. Простые люди в Европе были взволнованы, многие считали, что Апокалипсис уже близок. Все это побудило небольшую группу западных сеньоров (в первую очередь графов Фландрии, Шампани и Блуа) и их соратников начать планировать новое вторжение в Святую землю. Четвертый крестовый поход должен был стать дерзким нападением с моря: огромный флот военных кораблей нанесет удар по египетской Александрии, к западу от дельты Нила, а высадившаяся там армия пробьется в Палестину и освободит Иерусалим с юга, а не с севера. Это был смелый, в чем-то даже прозорливый план. Однако для ведения боевых действий требовалось около 200 боевых галер и флот транспортных кораблей с полностью укомплектованным экипажем, а также армия численностью около 30 000 человек. Эта логистическая задача и погубила Четвертый крестовый поход[573].

Чтобы построить флот галер, французы обратились к гражданам Венецианской республики, которые гордились репутацией давних участников Крестовых походов и внушительным списком благочестивых дел, а кроме того, имели крупный денежный интерес в государствах крестоносцев, где располагались их торговые станции. После непростых переговоров правитель Венеции, слепой девяностолетний дож Энрико Дандоло, в начале 1201 г. согласился подписать договор на постройку кораблей. Всего через год в венецианских верфях стояли корабли, доверху нагруженные продовольствием, вином и фуражом для лошадей, готовые в любой момент отплыть в Крестовый поход. Иннокентий III, следивший за развитием событий, объявил, что полностью удовлетворен. Увы, французские графы подвели и его, и всех остальных участников сделки. В начале лета 1202 г. они должны были заплатить за строительство кораблей 85 000 серебряных марок и посадить на них 30 000 воинов. Однако когда лето пришло, стало ясно, что ни того ни другого у французов нет. Они собрали менее трети обещанной армии и едва половину требуемых денег. Это была не просто дипломатическая катастрофа – она грозила обанкротить Венецию.

В ответ Энрико Дандоло принял судьбоносное решение. Вместо того чтобы отступить и развести руками, он сделал шаг вперед и фактически взял на себя командование Крестовым походом. В октябре 1202 г. он принял обет крестоносца и велел нашить крест из ткани себе на шляпу (не на плечо). Через несколько дней флот вышел из порта. Впереди шла личная галера дожа, выкрашенная киноварью и отделанная серебром. Венецианцы решили возместить нанесенные городу потери, но они направились не в Александрию. Вместе с теми французскими союзниками, которые все же явились воевать, они поплыли вдоль Адриатического побережья современной Хорватии и бросили якорь возле христианского города Зара (Задар). Несколько лет назад этот город нанес Венеции оскорбление, отказавшись платить дань и заявив о своей верности христианскому королю Венгрии. Несмотря на протестующие вопли горожан, которые вывесили на стены знамена с крестами, пытаясь обратить внимание на тот факт, что многие из них тоже приняли обеты крестоносцев, венецианцы и французы взялись за дело. Обстреляв город из катапульт, они заставили жителей открыть ворота. Затем захватчики вошли в город и всю зиму жили за счет горожан, а весной 1203 г. ушли, оставив город разграбленным, крепостные стены разрушенными, а все здания, кроме церквей, сожженными дотла. Летописец Гюнтер Пэрисский (Pairis) назвал случившееся «гнусным делом»[574]. Иннокентий III, узнав об этом, пригрозил отлучить от церкви всех участников похода, но затем смягчился и лишь сделал крестоносцам строгое внушение, велев впредь не повторять ничего подобного. Однако, увы, подобное снова произошло, и на сей раз с еще большим размахом. Следующий город, павший жертвой крестоносцев, тоже был христианской твердыней. Более того, это был величайший христианский город в мире – Константинополь.

Изначально крестоносцев привлекли в Константинополь просьбы недалекого юноши, принца Алексея, сына бывшего византийского императора Исаака II Ангела. Исаак пришел к власти в Константинополе после переворота в 1185 г. и следующие десять лет своего правления растрачивал эту власть попусту. Его, в свою очередь, сверг его брат Алексей III Ангел. Исаака ослепили, заточили и оставили гнить в тюрьме. Теперь брат был у власти, а девятнадцатилетний принц Алексей жаждал мести. Ради этого он был готов пообещать что угодно, поэтому явился к предводителям Четвертого крестового похода и с совершенно серьезным видом предложил заплатить им 200 000 серебряных марок, отправить в Иерусалимское королевство постоянный гарнизон из 500 рыцарей и подчинить Константинополь религиозной власти папы римского – все это если они просто посадят его на трон, с которого был свергнут его отец. Предложение выглядело слишком хорошо, чтобы оказаться правдой, но крестоносцы решили испытать удачу. В июне 1203 г. венецианский флот появился под стенами Царьграда. Он оставался там почти год.

За это время события развивались хаотично и порой очень быстро. Летом 1203 г. Алексей III скрылся из Константинополя. Исаака освободили из тюрьмы и снова посадили на трон, а сын стал его соправителем под именем Алексея IV. Теоретически на этом миссия крестоносцев в Константинополе могла считаться успешно выполненной, но венецианцы в очередной раз столкнулись с ситуацией, когда правитель оказался не в состоянии заплатить за оказанные услуги. Тогда они решили взять причитающееся им другим путем и разграбили церкви по всему городу. Вспыхнули беспорядки, между греками и латинянами то и дело завязывались уличные бои, а в августе в городе запылали пожары. Пламя охватило около 400 акров древнего центра города и угрожало уничтожить даже собор Святой Софии и Ипподром. В конце концов сторонам удалось заключить непрочный мир: Алексей IV пообещал выплатить долг по частям и даже предложил венецианцам новую работу – бороться с его врагами во Фракии и в других областях империи. Однако к декабрю 1203 г. деньги снова иссякли. Дряхлый венецианский дож пригрозил, что низложит молодого императора.

Однако Дандоло не пришлось утруждать себя. В конце января 1204 г. старый Исаак умер, а Алексей Ангел в ходе очередного дворцового переворота был задушен по приказу соперника, Алексея Дуки, прозванного Мурзуфлом (вероятно, это прозвище он получил за чрезвычайно густые брови). В начале весны Мурзуфл попытался проявить строгость и потребовал, чтобы венецианцы убирались, иначе все они будут перебиты. Венецианцы в ответ только рассмеялись. 9 апреля они начали обстрел города с моря. Через три дня они высадили людей на крепостные стены, протянув перекидные мосты с мачт своих кораблей. Когда стены пали, армия крестоносцев ворвалась внутрь и перевернула город вверх дном. Дома, церкви и государственные учреждения были разграблены. Горожан убивали и насиловали. Грабители хватали буквально все, до чего могли дотянуться. В числе прочего венецианцы сняли и погрузили на свои корабли четыре древние бронзовые конные статуи, украшавшие Ипподром. Их и сегодня можно увидеть в Венеции в базилике Святого Марка. В стенах собора Святой Софии проститутка из лагеря крестоносцев танцевала вокруг святого престола константинопольского патриарха. Мурзуфл бежал из города, но его выследили и вернули в столицу, где подвергли пыткам, а затем сбросили с вершины колонны Феодосия. В тот момент, когда он разбился о землю, Византийская империя в каком-то смысле тоже умерла. Его место занял уже не греческий правитель – императором Константинополя провозгласили крестоносца графа Балдуина Фландрского. Между тем венецианцы, успешно покрывшие все затраты на Крестовый поход, отказались идти дальше в Александрию или куда-либо еще. Они снялись с якоря и отправились домой подсчитывать прибыль. Греческий летописец Никита Хониат назвал всю эту ситуацию «безобразной»[575]. Он был прав. Четвертый крестовый поход стал одной из самых постыдных и возмутительных выходок в истории Средневековья. Иннокентий III в гневе осыпал его участников горькими упреками. Но, при всех ужасах и злодеяниях этого похода, венецианцы показали, для каких еще целей можно использовать крестоносные знамена. Несмотря на полные праведного негодования речи, посвященные разграблению и падению Константинополя, Иннокентий III в полной мере усвоил этот урок.

За 18 лет своего папского правления Иннокентий III призвал еще к пяти Крестовым походам, подготовил шестой и инициировал седьмой. Ни один из них не был направлен на Иерусалим, но воинственный взгляд папы не оставлял без внимания ни одну сторону света. Иннокентий призвал христианских королей Испании и Португалии объединиться и выступить против Альмохадов. Они так и сделали и в 1212 г., получив подкрепление от тамплиеров и госпитальеров, а также крестоносцев из-за Пиренеев, разгромили альмохадского халифа ан-Насира в битве при Лас-Навас-де-Толоса. Это был переломный момент Реконкисты, после которого христианские державы начали быстро продвигаться на юг, неуклонно оттесняя Альмохадов к Средиземному морю. Между тем в далекой Северной и Восточной Европе Иннокентий III с таким же воодушевлением поощрял датских, германских и скандинавских сеньоров нападать на проживавших в этих местах язычников. Все христианские воины, участвовавшие в кампании по колонизации новых земель в окрестностях Балтийского моря (Ливонский крестовый поход), в том числе члены недавно образованного Тевтонского ордена, могли рассчитывать на полное отпущение грехов. Эти военные походы имели крайне тяжелые последствия для испанских мусульман и для язычников-ливов. Однако на этом революционные идеи Иннокентия не заканчивались – он решил пойти дальше и организовать Крестовые походы в самом сердце Западной Европы. Поспорив с королем Англии Иоанном Безземельным о назначении архиепископом Кентерберийским Стивена Лэнгтона, Иннокентий подготовил (но не опубликовал) документы, санкционирующие крестовый поход против Иоанна, которого он отлучил от церкви за непослушание и общую дерзость. Примерно в это же время, в 1209 г., он призвал к Крестовому походу против еретической христианской секты катаров на юге Франции. Эта кампания, известная как Альбигойский крестовый поход, поскольку часть действий происходила в окрестностях южнофранцузского города Альби, продолжалась 20 лет.

Внутренние враги

Катары, против которых был направлен Альбигойский крестовый поход, известны в Европе по крайней мере с 1170-х гг., когда на Третьем Латеранском соборе высшие церковные прелаты объявили их верования «отвратительной ересью». В самом деле, эти люди придерживались крайне неортодоксальных взглядов и вывели традицию христианского аскетизма на такой уровень, до которого было далеко даже цистерцианцам Бернарда Клервоского. Их основные принципы не вызывали возражений: катары считали человеческую плоть от природы греховной и отвратительной (эту точку зрения, как мы видели, когда-то искренне разделял и сам Иннокентий III) и считали единственным способом избавления от пороков смертного существования жизнь в простоте, строгости и самоотречении, сексуальное воздержание и вегетарианство. В этом они мало чем отличались, например, от нищенствующих орденов, появившихся в Европе примерно в то же время. Однако катары перешли от обычного христианского аскетизма к ереси, когда отвергли иерархию западной церкви в пользу собственного священства и отказались от причащения, крещения и других церковных таинств. Это сделало их изгоями – особенно в глазах пап наподобие Иннокентия III, абсолютно зацикленного на повсеместном распространении командно-административной власти церкви.

Катарство вызывало опасения еще и потому, что у него было много верных последователей среди жителей городов на юге Франции и в Северной Италии. Дружественный катарам город Витербо ощутил на себе всю тяжесть гнева Иннокентия III в 1205 г., когда горожане избрали нескольких катаров в городской совет. «Вы гниете в своих грехах, как скотина в своем навозе», – писал им разъяренный папа[576]. Вскоре Иннокентий III понял, что для искоренения катарской ереси ядовитых писем недостаточно. Катарство было крайне необычным и эксцентричным учением, но у него было очень много преданных сторонников. Более того, некоторые сеньоры французского юга, в первую очередь граф Раймунд Тулузский, охотно закрывали глаза на ересь, которая, при всей своей странности, не приносила никакого ощутимого вреда нравственным и религиозным устоям общества. По этой причине папа решил действовать. Как он писал в 1205 г. королю Франции Филиппу II Августу, «раны, не поддающиеся исцелению припарками, следует вскрывать скальпелем»[577].

В 1208 г. папа получил повод для войны, когда один из его ведущих дипломатов Пьер де Кастельно был убит после бесплодных переговоров с Раймундом Тулузским по вопросу о катарах. Уже через несколько недель Пьера объявили мучеником. Иннокентий III разослал знатным сеньорам и правителям Запада письма, в которых называл катаров «более опасными, чем сарацины», и призывал всеобщими усилиями стереть их с лица земли[578]. Он призвал крестоносные силы собраться летом 1209 г. в Лионе и раз и навсегда расправиться с врагами Господа.

Объявление Крестового похода на христианской земле было беспрецедентным шагом, но это начинание быстро нашло поддержку у короля и северофранцузской знати. Южная Франция с ее жарким климатом, роскошной природой и окситанским диалектом, так непохожим на язык севера Франции, была для них почти чужой землей. Долгое время этот регион находился вне досягаемости королевской власти. Это совершенно не нравилось Филиппу Августу, который задался целью утвердить власть французской короны над возможно большей частью королевства[579]. Сам Филипп не слишком увлекался крестоносными идеями – опыта, полученного в молодости в Третьем крестовом походе, оказалось вполне достаточно, но он молчаливо поддерживал гонения катаров в своем королевстве, рассчитывая, что это поможет подорвать самостоятельность таких людей, как граф Тулузский. Командовать армией против альбигойцев поручили опытному крестоносцу Симону де Монфору, ветерану Четвертого крестового похода и неутомимому, упрямому фанатику, главной страстью которого было везде и всюду при любой возможности уничтожать врагов веры[580]. В Альбигойском крестовом походе он нашел подходящий выход для своих кровожадных инстинктов.

Два полных года, начиная с июня 1209 г., Симон де Монфор и его соратники-крестоносцы шли кровавым маршем по Южной Франции, осаждая города, заподозренные в укрывательстве катаров, жгли, резали и пытали людей до смерти. Де Монфор охотился на еретиков в Безье и Каркассоне, Минерве и Кастельнодари, и, когда он их находил, пощады ждать не следовало. По словам автора хроники «Песнь о крестовом походе против альбигойцев», «так много было убито, что… об этом будут говорить до скончания времен». Крестоносцы шли по землям катаров, предавая огню деревни и разрушая стены городов, уничтожая людей тысячами, чтобы ни один еретик не избежал кары. Они распевали Veni Creator Spiritus[581] и бросали женщин в колодцы. К 1210 г. количество их жертв исчислялось десятками тысяч. Де Монфор не собирался останавливаться. Более того, он добился такого успеха, что начал собирать на юге собственное обширное владение из земель, конфискованных у сеньоров, которые отказались встать на его сторону и воевать с еретиками. К концу 1212 г. он присвоил значительную часть Южной Франции и осуществлял управление в ней согласно Памьерским статутам, крайне жестоким и дополнительно обострявшим общественные разногласия. Он стал совершенно неуправляемым. В 1213 г. де Монфор попытался расширить свое крестоносное государство за счет территорий, принадлежавших Педро II, королю Арагона и графу Барселоны, чьи владения простирались к северу от Пиренеев. Педро был героем Реконкисты, его короновал сам Иннокентий III, и в 1212 г. он участвовал в великой битве против Альмохадов при Лас-Навас-де-Толосе. Однако все это оказалось не важно: 12 сентября 1213 г. де Монфор вызвал Педро на битву при Мюре недалеко от Тулузы, разгромил его армию и убил арагонского короля. Какую бы опасность ни представляла катарская ересь для единства церкви, ни один катар не был повинен в убийстве монарха-крестоносца. Очевидно, теперь самую большую угрозу порядку на юге Франции представлял сам де Монфор.

Но Иннокентия III это не волновало, или он просто не мог обуздать своего подчиненного. Папа начал планировать Пятый крестовый поход, о котором собирался объявить на Четвертом Латеранском соборе в 1215 г. Целью похода должен был стать город Дамьетта в дельте Нила. Де Монфор, безусловно, отвлекал внимание папы от подготовки к этой миссии, но не настолько, чтобы убедить Иннокентия III в необходимости прекратить преследование врагов Христа. Папа позволил продолжаться гонениям. Де Монфор был еще жив и вполне активен в июне 1216 г., когда Иннокентий III заболел и умер в Перудже в возрасте около 55 лет. После этого де Монфор с удовольствием играл роль бича катаров еще два года, но и его настигло неизбежное: во время осады Тулузы его убило камнем из катапульты, заряженной группой городских женщин. Это был отличный бросок. Увы, он не мог исправить нанесенного ущерба. После смерти де Монфора знамя катарских войн подхватил сын Филиппа Августа Людовик VIII по прозвищу Лев, в 1223 г. сменивший отца на троне Франции. Людовик продолжал войну с южными еретиками до конца 1220-х гг. и успешно лишил графство Тулуза последних остатков независимости. Помогло ли это решить исходную проблему ереси, неясно. Катарство существовало на юге до XIV в. и оставалось не более и не менее опасным для нравственности западного общества, чем раньше. Таким образом, при всех политических достижениях Альбигойского крестового похода ему не удалось сломить дух еретиков[582]. Однако благодаря ему вид крестоносцев, сражавшихся в христианских землях Запада, стал восприниматься как нормальное явление. В XIII–XIV вв. это зрелище вообще перестало кого-либо удивлять.

Повсюду крестоносцы

Пятый крестовый поход, спланированный Иннокентием и провозглашенный на Четвертом Латеранском соборе в 1215 г., прошел под руководством его преемника Гонория III с весьма скромным успехом. Хотя для штурма Дамьетты были отправлены крупные, преимущественно французские и германские силы, четыре года войны не принесли сколько-нибудь весомых результатов. Дамьетту захватывали и снова теряли, а попытку взять штурмом египетскую столицу Каир легко отбил султан аль-Камиль, племянник Саладина, затопив долину Нила и оставив армию крестоносцев барахтаться в непроходимой жидкой грязи. Почти так же прошел Крестовый поход на Дамьетту под предводительством Людовика IX Французского в 1248–1254 гг. Эти два похода стали последним, слегка фарсовым аккордом в истории массовых нападений на Восток. Далее защитой восточных владений занимались в основном военные ордены, к которым время от времени присоединялись независимые экспедиции, снаряженные в частном порядке знатными сеньорами.

Но это не означало, что Крестовые походы прекратились. Эпоха великих крестоносных кампаний уходила в прошлое, но их место заняли более мелкие походы в разных направлениях. В Испании победа над Альмохадами при Лас-Навас-де-Толосе в 1212 г. положила начало новой фазе Реконкисты, в которой христианские державы все более усиливались, неуклонно продвигаясь на юг, пока к 1252 г. под властью ислама не остался только эмират Гранада на крайнем юге полуострова. Тем временем в Северной Европе Крестовые походы шли практически безостановочно: тевтонские рыцари обосновались в пограничных областях и совершали ежегодные набеги на языческие земли Балтики (Пруссию), стремясь силой обратить неверующих язычников и завоевать новые земли для христианских сеньоров и епископов. Процесс шел медленно, но в конечном счете успешно. Какое-то время на Балтике существовало военное государство крестоносцев, распространившееся от современной Северной Польши до Эстонии (Ливонский орден). Вместе с тем, как мы увидим в главе 9, Крестовые походы стали средством защиты границ христианского мира в Восточной Европе от новой мировой сверхдержавы – монголов.

Но если эти и им подобные крестоносцы сражались по крайней мере с нехристианами, начиная с XIII в. появилось немало тех, кто, давая обет сражаться во имя Христа, обращал оружие против единоверцев. Одним из самых печально известных предводителей крестоносцев и позднее их общей мишенью был император Священной Римской империи Фридрих II Гогенштауфен. Один из самых ярких людей своего времени, Фридрих был прозван чудом света (stupor mundi) за проницательный ум, политический гений и неугомонную натуру. Фридрих вырос на Сицилии, где стал королем в возрасте трех лет в 1198 г., и был хорошо знаком с арабским языком и мусульманской культурой, а также с собственной христианской верой. Кроме того, он всю жизнь живо интересовался научными исследованиями, натурфилософией, математикой и зоологией и написал высоко оцененный учебник об искусстве охоты с ловчими птицами. В 1220 г. Фридрих был коронован как император Священной Римской империи, расширив свою власть от Сиракуз на юге до границ Германии с Данией на севере. Даже если не учитывать силу его личности, он был одним из самых влиятельных светских правителей христианского мира. Когда он решил обратить внимание на Крестовые походы, то добился впечатляющих результатов.

Но Фридрих не повел армию в массовый Крестовый поход на Восток. В конце 1220-х гг. он совершил поездку в Иерусалимское королевство и там благодаря своему редкому взаимопониманию с султаном аль-Камилем смог достичь того, что многие считали невозможным, – возвращения христианской власти в Святой город. В личных переговорах с султаном Фридрих добился передачи Иерусалима христианам при условии, что мусульманам будет оставлен беспрепятственный доступ в Харам аль-Шариф и они смогут молиться в Куполе Скалы и мечети Аль-Акса. Фридрих принял титул и корону короля Иерусалима, однако вернулся в Европу, оставив повседневное управление в руках назначенных наместников. Хотя гармония и политическое равновесие сохранялись всего шестнадцать лет, это было удивительное достижение, бескровное и равно благоприятное для обеих сторон, и в ответ Фридрих мог бы ожидать от христианского мира благодарности и восхищения. Увы, этого не произошло.

В течение жизни Фридрих Гогенштауфен постоянно ссорился с папами и поставил своего рода рекорд – его четырежды отлучали от церкви. По сути, в то самое время, когда его короновали как короля Иерусалима в Храме Гроба Господня в 1229 г., он был формально исторгнут из лона римской церкви. Он стал заклятым врагом папы Григория IX (пр. 1227–1241), человека деспотичного и брюзгливого, по характеру очень похожего на Иннокентия III и считавшего своей главной миссией на земле искоренение ереси, повсеместное преследование неверующих и внушение всем земным правителям мысли, что их власть ничто по сравнению с папским величием. С ужасом осознав, что власть Фридриха в Сицилии, Южной Италии, Германии и Ломбардии дает династии Гогенштауфенов возможность окружить папские государства и доминировать над папами, Григорий неоднократно обвинял Фридриха в ереси и поощрял других правителей вторгаться в земли Гогенштауфенов. Эта вражда пережила обоих: с 1240-х по 1260-е гг. сменявшие друг друга папы призывали к войне против Фридриха и его преемников. Тем, кто решил вместо похода в Святую землю остаться на Западе и сражаться с императором Священной Римской империи, разрешали носить знаки крестоносцев и обещали полное отпущение грехов. В конце концов Гогенштауфены потерпели поражение – удача оставила их в 1268 г., когда шестнадцатилетний внук Фридриха Конрадин, коронованный король Иерусалима, был захвачен союзниками папы в ходе борьбы за власть на Сицилии, доставлен в Неаполь и обезглавлен. Трудно представить себе большее искажение – или даже извращение – первоначальной идеи Крестового похода, чем латинский король Иерусалима, потерявший голову в войне против папы. Однако именно так обстояли дела в мире.

С середины XIII в. восточные государства крестоносцев окончательно пришли в упадок. Геополитическая обстановка в Сирии и Палестине радикально изменилась, в том числе из-за хаоса, вызванного возвышением монголов. В 1244 г. Иерусалим был захвачен и разграблен турками из Хорезма, вытесненными из Средней Азии монгольским наступлением. Затем начиная с 1260-х гг. новая египетская династия мамлюкских султанов (изначально мамлюки были сословием турецких рабов-воинов) начала отбирать оставшиеся прибрежные форты и крепости у Иерусалимского королевства, графства Триполи и княжества Антиохийского. За тридцать лет они окончательно стерли в пыль уязвимые и слабо охраняемые города крестоносцев. Кульминацией этих событий стала масштабная осада Акры в мае 1291 г., закончившаяся вынужденной эвакуацией по морю. После этого латинское Иерусалимское королевство переместилось на Кипр, где постепенно угасло.

Крестовые походы на Восток сошли на нет, и вслед за этим прекратили существовать многие вызванные ими к жизни институты. В начале XIV в. был уничтожен орден тамплиеров, ставший мишенью систематических циничных атак со стороны французского короля Филиппа IV Красивого[583] и его министров, обвинивших предводителей тамплиеров в богохульстве, сексуальных извращениях и пренебрежении долгом[584]. Хотя многие авторы в XIV–XVI вв. мечтали о наступлении новой эпохи, когда дух 1096–1099 гг. возродится и христианский мир сможет вернуть Иерусалим, в следующий раз западный полководец вошел в ворота Святого города как завоеватель только в 1917 г. – это был Эдмунд Алленби, который прибыл, чтобы принять командование от имени союзников, изгнавших османов в Первой мировой войне.

Но в других местах Крестовые походы продолжались и в некоторых случаях даже принимали первоначальную форму борьбы с «неверными» нехристианами. Тевтонские рыцари воевали с язычниками Балтики вплоть до XV в. Рыцари-госпитальеры основали международный штаб на Родосе, где вели непрерывные морские сражения, под видом священной войны охраняя Средиземное море от мусульманских пиратов из Малой Азии и Северной Африки. Когда Османская империя начала наступление на Восточную Европу, христианские рыцари сплотились, чтобы дать ей отпор, и нарисовали кресты на нагрудниках своих лат. Однако вместе с тем идея Крестового похода нередко служила лишь способом придать дополнительную легитимность любой инициированной христианами войне. В 1258 г. папа Александр IV призвал своих союзников (включая Венецианскую республику) начать войну с Альбериго Романо, правителем Тревизо; призывая к Крестовому походу против Альбериго, папский легат вывел на площадь Сан-Марко процессию обнаженных женщин, подвергшихся, по его словам, сексуальному насилию со стороны Альбериго. Вскоре после этого в 1260-х гг. Симон де Монфор – младший (сын гонителя катаров) объявил Крестовым походом свой мятеж против английского короля Генриха III[585]. Джон Гонт, герцог Ланкастерский, объявил себя крестоносцем, когда отправился воевать на Пиренейский полуостров в надежде захватить корону Кастилии от имени своей жены, дочери убитого короля Педро Жестокого. В 1380-х гг. епископ Нориджа, англичанин Генри Диспенсер возглавил Крестовый поход во Фландрию, якобы для того, чтобы уничтожить сторонников антипапы Климента VII. На самом деле это была побочная военная кампания в рамках затянувшегося англо-французского противостояния, известного как Столетняя война. В XV в. пять Крестовых походов снарядили против гуситов – последователей чешского еретика Яна Гуса, одного из первых теологов-отступников, предвестников Реформации[586]. В 1493 г. генуэзский исследователь Христофор Колумб вернулся из первого плавания в Америку и объявил в выражениях, поразительно близких к риторике крестоносцев, что открыл богатые земли, населенные множеством язычников и способные послужить на благо всему христианскому миру.

Это было далеко не последнее упоминание слова на букву «к». Идея Крестового похода пережила Средние века и сегодня остается излюбленным клише ультраконсерваторов, неонацистов и исламистских террористов – всех тех, кто продолжает держаться за откровенно сомнительную мысль, что именно Крестовые походы на протяжении тысячи лет определяли суть отношений христиан и мусульман. Они не правы, но они не оригинальны в своей ошибке. Крестовые походы, побочная смесь религии и насилия, возникшие как инструмент воплощения папских амбиций и со временем вышедший из-под контроля и способный обратиться против кого угодно, были одной из самых успешных и неизменно губительных идей Средневековья. То, что эта идея дожила до наших дней, подтверждает не только ее гениальность, но и то, что люди и тогда, и сейчас одинаково готовы бросаться в бой во имя высшей цели.

III

Возрождение

Около 1215 г. – 1347 г.

9

Монголы

Они пришли, разрушили, сожгли, убили, ограбили и ушли…

Ата-Малик Джувейни о монголах

В прохладные первые месяцы 1221 г. в великий город Дамьетта в дельте Нила пришли странные новости с Востока. В то время Дамьетта находилась в руках многонациональной армии крестоносцев. Четыре года они вели затяжную кампанию против султана Египта и, хотя взяли город, ничего больше им сделать не удалось. Воевать в Египте было жарко, дорого и неудобно (санитарные условия также оставляли желать лучшего). Айюбидский султан аль-Камиль невозмутимо сидел в Каире, и дальнейшие территориальные приобретения за его счет представлялись затруднительными, а скорее вообще невозможными. Крестоносцы потратили много денег и потеряли много людей, но ситуация, очевидно, зашла в тупик. Однако дошедшие до Дамьетты письма все изменили.

Их переслал армии крестоносцев Боэмунд IV, князь Антиохийский. В письмах сообщалось о слухах, которые принесли в государства крестоносцев торговцы пряностями, передвигавшиеся по торговым путям между Персией и западным побережьем Индии. Согласно сенсационным документам, предъявленным купцами, некий чрезвычайно могущественный правитель, которого они называли «Давид, царь Индийский», прокладывал себе путь через мусульманские владения Центральной Азии, обращая в бегство всех перед собой. Рассказывали, что этот царь Давид уже победил персидского шаха и захватил огромные богатые города, в том числе Самарканд, Бухару (оба в современном Узбекистане) и Газни (современный Афганистан). Он не собирался останавливаться на достигнутом, упорно продвигаясь на Запад, громя неверных на своем пути. «Нет силы на земле, которая могла бы противостоять ему, – пересказывал слухи летописец. – Его называют орудием божественного возмездия, молотом Азии»[587].

Человеком, получившим в Дамьетте эти поразительные разведданные, был Жак де Витри, епископ Акры, трудолюбивый ученый-церковник, чья любовь к письменному слову доходила до того, что он носил епископскую митру, сделанную из пергамена[588]. У де Витри были все основания поверить прочитанному. Примерно в это же время небольшая группа крестоносцев, несколько месяцев назад попавших в плен во время боев в окрестностях Дамьетты, вернулась в город и рассказала похожую историю о своих невероятных приключениях. Захваченные в Египте войсками султана, они сначала были отправлены как военнопленные ко двору аббасидского халифа в Багдаде, а затем их преподнесли в качестве живого подарка послам, прибывшим от могущественного правителя с гораздо более дальнего востока. Этот самый могущественный монарх, в свою очередь, отправил их обратно в Дамьетту, чтобы они могли свидетельствовать о его силе и великодушии. История была крайне занимательная, но, поскольку в ходе своих приключений крестоносцы все больше удалялись от стран, где говорили на европейских языках, они, по большому счету, не слишком понимали, что именно видели и с кем именно встречались. Однако с учетом контекста представлялось вполне вероятным, что их спасителем был не кто иной, как царь Давид.

Архиепископ Жак де Витри распространил эту новость по всему Западу и лично написал таким высокопоставленным особам, как папа римский, герцог Австрийский и ректор Парижского университета[589]. Крестовый поход спасен, объявил он. Царь Давид уже в пути, и он поможет разгромить египетского султана. Сопоставив различные христианские пророчества с несомненно захватывающими свидетельствами вернувшихся из плена очевидцев, де Витри и другие церковники решили, что этот царь Давид, вероятно, потомок мифического христианского воина-правителя, которого знали под именем пресвитера Иоанна. В былые времена люди рассказывали легенды о пресвитере Иоанне, правителе неизвестного государства под названием Три Индии, которому якобы платили дань десятки королей, – было предсказано, что он придет в Иерусалим «с огромным войском, подобающим величию нашему, и нанесет горькое поражение врагам Христовым»[590]. К сожалению для них, этого так и не произошло по той простой причине, что пресвитера Иоанна никогда не существовало, но теперь многие решили, что исполнить пророчество едет его сын или, возможно, внук. Если донесениям разведки, подкрепленным пророчествами, можно было верить, то крестоносцы могли рассчитывать, что вскоре захватят Александрию, потом Дамаск, а потом вместе с царем Давидом триумфально ворвутся в Иерусалим. Казалось, дела наконец начали налаживаться.

Но конечно, это было не так. Когда крестоносцы в Дамьетте, воодушевленные известием о скором подкреплении от царя Давида, решили атаковать султана и положить начало своему победному маршу, султан без труда одержал над ними победу, а они утонули в Ниле. Новые отряды крестоносцев, прибывавшие на Святую землю в следующие годы, так и не увидели никакого царя Давида. Пророчества о неизбежной близкой победе оказались вымыслом, и вскоре всякие разговоры о царе Давиде прекратились.

Однако слухи о царе Давиде не были полностью выдумкой. Индийские торговцы пряностями и побывавшие в плену крестоносцы не лгали, когда рассказывали о непобедимом правителе, неудержимо наступающем с Востока. Они просто не знали, кого именно видят перед собой[591].

Человеком, которого они считали царем Давидом, внуком пресвитера Иоанна и спасителем христианского Запада, на самом деле был Чингисхан – нищий мальчишка-кочевник из степей Монголии, превратившийся в самого успешного завоевателя своего времени. За двадцать лет Чингисхан создал безжалостную и непобедимую армию и опробовал ее силу от Кореи до Месопотамии. Он разрушил политические структуры Средней Азии и Ближнего Востока и стал причиной гибели двух величайших имперских династий восточного мира: Цзинь в Китае и Хорезмшахов в Персии. И это было далеко не все.

Со времени возвышения Чингисхана в начале 1200-х гг. и до 1259 г., когда созданная им сверхдержава официально поделилась на четыре огромные четверти, монголы контролировали крупнейшую в мире сухопутную империю. И хотя период их мирового господства длился всего 150 лет, за это время они успели достигнуть не меньше, чем древние македоняне, персы или римляне. Жестокостью методов они превосходили любую другую мировую империю до начала Нового времени. Монголы без колебаний ровняли с землей целые города, истребляли целые народы, опустошали огромные регионы и оставляли дымящиеся руины на месте некогда оживленных мегаполисов, чтобы затем выстроить там нечто новое по своему усмотрению либо навсегда предать это место забвению[592]. Но, всецело признавая ужасающие последствия осуществленного монголами разорения и геноцида, нельзя отрицать и тот факт, что они полностью изменили порядок торговли и общего взаимодействия в Азии и на Ближнем Востоке. Введенные монголами жесткие меры охраны порядка на завоеванных территориях способствовали наступлению периода относительного порядка, который историки иногда называют Pax Mongolica. В это время стали возможными невероятные путешествия в неисследованные ранее места и упростился обмен знаниями, технологиями и профессиональными кадрами между Востоком и Западом. Возможно, как мы увидим далее в главе 13, эти налаженные связи способствовали и стремительному распространению самой страшной пандемии в мировой истории.

Монголы первыми ввели в употребление административные инструменты глобальной империи: почтовую связь мирового класса, универсальный свод законов, реформу армии на основе десятичной системы и чрезвычайно суровые, но эффективные методы городского планирования. Устройство Монгольской империи задало золотой стандарт, до этого существовавший в подобных масштабах до падения Рима, а в следующий раз появившийся только в XIX в. Ни одна другая империя со времен дохристианского Рима не проявляла подобной снисходительности к чужим религиям (хотя Чингисхан запретил мусульманский ритуал халяльного забоя животных). Монголы не возражали против сохранения местных обычаев под своей властью и проявляли уважение к представителям духовенства, не отдавая предпочтения ни одной секте или вере перед другими.

В свете всех этих и многих других достижений историки склонны приписывать монгольским ханам самые разные заслуги, от коренного переворота в средневековом банковском деле до основополагающей роли в формировании взглядов американских отцов-основателей. В свое время монголы вызывали у одних зависть и восхищение, а у других нескрываемый ужас. Историю Средневековья и становления Запада невозможно рассказать, не упоминая о монголах. По этой причине мы начнем с их собственного отца-основателя – бедного степного мальчика Тэмуджина, который вырос и стал Чингисханом.

Чингисхан

Согласно «Сокровенному сказанию монголов» – наиболее близкому по времени (хотя и не вполне достоверному) рассказу о жизни Чингисхана, – великий завоеватель был потомком «серо-синего волка, чья судьба предопределена небесами свыше», и рыжей лани[593]. Среди его человеческих предков значились одноглазые великаны, способные видеть вдаль на десятки миль, и бесчисленное множество воинов-кочевников из племен, населявших холмистые равнины на территории современной Северной Монголии. Они жили в шатрах, меняли место проживания в зависимости от времени года и добывали пропитание охотой и облавами. Приблизительно в 1162 г. около священной горы Бурхан-Халдун на свет появился младенец, который впоследствии стал Чингисханом – рассказывают, что он родился, «сжимая в правой руке запекшийся сгусток крови размером с костяшку пальца»[594]. Мальчика назвали Тэмуджином, потому что его отец, известный воин из рода Борджигин, воюя против заклятых врагов монголов, татар, недавно взял в плен знатного человека того же имени. Когда Тэмуджину было девять лет, татары отравили его отца. Мальчик и шестеро его братьев и сестер остались на попечении своей матери Оэлун. Тяжелое положение еще ухудшилось после того, как племя отвергло их и откочевало, бросив их на произвол судьбы. Для пропитания они собирали в степи ягоды и коренья и ловили сусликов. Словом, поначалу жизнь Тэмуджина складывалась не самым благоприятным образом.

К счастью, когда для Тэмуджина и его семьи наступили трудные времена, природные условия в степи были необычайно мягкими. Исследования древних деревьев в сосновых лесах Центральной Монголии показали, что в годы детства Тэмуджина в этом районе пятнадцать лет подряд стояла мягкая погода и выпадали обильные осадки[595]. Это был самый благоприятный период в регионе за тысячу с лишним лет. Степи цвели и плодоносили, люди и животные благоденствовали. Тэмуджин и его семья сумели пережить трудные годы в глуши, и за это время мальчик научился ездить верхом, сражаться, охотиться и выживать. В конце концов семью снова приняли в племя. Повзрослевший Тэмуджин завел собственное стадо и женился на девушке по имени Бортэ (первой из дюжины или даже больше жен и наложниц, побывавших за время его жизни в его юрте – иногда одновременно). Сильный и энергичный, с быстрыми, как у кошки, глазами, он постепенно приобрел немалый авторитет в кочевом обществе. Однако пережитый в детстве опыт отвержения наложил отпечаток на всю его дальнейшую жизнь и правление. Тэмуджин вырос необычайно суровым и дисциплинированным и превыше всего ценил верность. Он не терпел ни малейшего намека на нечестность или предательство и с бешеной яростью реагировал на любой отказ, сопротивление или попытки помешать ему.

Жизнь степных племен вращалась вокруг выпаса домашнего скота и облав на диких животных, а направление политики определяла сложная и изменчивая система союзов между разными племенами. Войны между ними были вполне обычным явлением, и в этой области Тэмуджин весьма преуспел. К 25 годам он заработал такую репутацию, что его провозгласили вождем (ханом) племенной конфедерации хамаг-монгол. Это высокое положение позволяло Тэмуджину призывать десятки тысяч конных воинов, когда он отправлялся воевать с соседними племенами. Самым драматическим эпизодом в этих войнах стало столкновение с соперничающим союзом племен, во главе которого стоял его друг детства и кровный брат Джамуха – Тэмуджин победил его и убил в наказание за предательство. К концу XII в. Тэмуджин стал одним из самых способных и опытных вождей в своей стране.

Причины его успеха были просты, но вполне действенны. Он не только умел хорошо драться и выгодно жениться (и то и другое образует важный инструмент степной дипломатии), но и радикально изменил традиционную племенную и военную организацию монголов. Подобно Мухаммеду, объединившему в VII в. враждовавшие племена Аравии, Тэмуджин осознал, что клановые и кровные узы могут не только связывать людей, но и разобщать их, и что, ослабив эти узы и заменив их непосредственной связью с собой, он сможет создать могущественное целое, намного превосходящее возможности составных частей.

Для этого требовалось предпринять ряд простых, но важных шагов. Одним из них стало активное введение в организацию армии принципа меритократии. Монгольское общество строилось по принципу племенной иерархии, где главную роль играли происхождение и богатство. Тэмуджин не оставил от этой системы камня на камне. Он выбирал союзников и командиров исключительно за их способности и личную верность. Кроме того, он упорядочил организацию войска. Основной военной единицей стал отряд из 10 человек – десяток, или арбан, состоящий из шести легких конных лучников и четырех копейщиков в тяжелом доспехе. Десять таких отрядов составляли сотню, или джагун (зуун), десять сотен – тысячу, или минган. Самым крупным подразделением, численностью 10 000 человек, была «тьма» (тумен). Важную объединяющую роль для армии играло то, что в эти подразделения входили представители разных племенных групп, тем самым семейные и клановые связи отодвигались на второй план[596]. Попав в определенное подразделение, воины не могли переходить из него в другое под страхом смертной казни. Однако если им удавалось договориться и общими усилиями победить, они могли захватить множество денег, женщин и лошадей (три главные ценности в степи).

Точно так же Тэмуджин стремился сплотить под своей властью все остальное общество. Здесь он некоторым образом пошел по стопам великого византийского императора Юстиниана. Введенный им свод постановлений (яса, или джасак) повелевал всем монгольским подданным не красть и не обращать друг друга в рабство, строго блюсти законы дружбы и гостеприимства, безоговорочно подчиняться власти хана, гнушаться насилия над женщинами и содомии, не стирать одежду во время грозы и не мочиться в водные источники. Суровое наказание (обычно смертная казнь) быстро настигало любого, кто без уважения относился к Тэмуджину и его законам: простых людей, признанных виновными в преступлениях, обезглавливали мечом, а заслуженным военачальникам и вождям ломали спину, чтобы они могли умереть, не пролив крови.

Жестокость стала главной отличительной особенностью монголов в любом деле. В своих завоевательных походах Тэмуджин и его полководцы придерживались беспощадного и отвратительно кровавого алгоритма действий. Любой народ или город, сдавшийся власти монголов без боя, мог пользоваться их благосклонностью и покровительством. Малейшая попытка сопротивления или намек на неподчинение приводили к массовой резне и полному уничтожению. Противники, дурно обошедшиеся с монгольскими послами, могли быть уверены – их рано или поздно выследят и убьют. Жителей городов, пытавшихся утаить от монголов хотя бы часть своих богатств, подвергали массовым казням, нередко в гротескно жестокой показательной манере. Это служило двум целям. Во-первых, это была разновидность психологической войны: Тэмуджин понимал, что враги скорее сдадутся при одном его приближении, если будут знать, что альтернативой немедленной капитуляции для них станет немедленная гибель. Во-вторых, физическое уничтожение противников, за исключением тех, кого привели к полной покорности, давало Тэмуджину возможность выигрывать войны относительно небольшими силами, поскольку ему не приходилось оставлять много войск для охраны завоеванных государств.

Но одновременно с властью террора в Монгольской империи существовала поразительно высокая степень терпимости к тем, кому монголы все же позволили остаться в живых. Покорившиеся народы и племена активно включались в жизнь Монгольской империи. Мужчин поощряли вступать в армию, женщины и дети становились частью общества. Вполне терпимо относились к иным религиозным верованиям – этот факт приобрел особое значение, когда Монгольская империя начала стремительно расширяться. Тэмуджин живо интересовался разными религиями, но воспринимал их не как конкурентов, а как полезное дополнение к языческой картине мира монгольского шаманизма[597]. Таким образом, уже в начале своего пути Тэмуджин замыслил построить империю, отличавшуюся не только непревзойденной военной мощью, но и высокой степенью принудительной социальной сплоченности. Многие диктаторы в мировой истории лелеяли подобные идеи, но немногим удалось достигнуть цели с таким оглушительным успехом, как это сделал Тэмуджин.

Примерно в 1201 г. хамаг-монголы под руководством Тэмуджина стали в своей степной области самым могущественным племенным союзом. Еще через пять лет Тэмуджин победил все соседние державы – меркитов, найманов, татар и уйгуров. Все они склонились перед ним, и в 1206 г. на совете верховных племенных вождей (курултае) в знак признания завоевательных подвигов Тэмуджина ему дали новое имя – Чингисхан (примерное значение: «свирепый правитель»). В «Сокровенной истории монголов» сообщается: «Когда люди из войлочных юрт пришли давать клятвы верности в год Тигра [1206 г. ], все они собрались у истока реки Онон[598]. Они подняли Белое знамя [Тэмуджина] с девятью хвостами и там дали [ему] титул хана»[599]. Чингисхан вполне заслужил свое прозвище, поскольку монголы, которыми он командовал, наводили ужас на всю степь. Как выразился один отчаявшийся враг: «Даже если мы вступим с ними в бой и будем сражаться до конца, они не моргнут своими черными глазами. Стоит ли нам воевать с этими дикими монголами, которые не дрогнут, когда их колют копьем в щеку, когда проливается их черная кровь?»[600] Многие миллионы людей в следующем столетии задавали себе тот же вопрос.

Марш ханов

После триумфов 1206 г. владения Чингисхана расширились далеко за пределы монгольских равнин. В Северном Китае он напал на правителей Западного Ся и Цзинь, сокрушил в бою китайские армии и уничтожил сотни тысяч воинов и мирных жителей. В 1213 г. посланные им войска пробили в трех местах Великую Китайскую стену и устремились к цзиньской столице Чжунду. В 1215 г. город осадили, взяли и разграбили. Император Сюаньцзун был вынужден отступить перед монголами и, бросив свою столицу и всю северную половину своего государства, бежал более чем за 350 миль в Бяньцзин (современный Кайфын). Династия Цзинь так и не смогла оправиться от этого унизительного удара. Однако для Чингисхана это была лишь одна из многих побед. После этого монголы повернули на запад и нацелились на Каракитайское ханство (Западное Ляо). Согласно «Сокровенному сказанию монголов», Чингисхан «истреблял [народ Кара-Китай], пока все они не остались лежать на земле, словно груды гнилых бревен»[601]. В 1218 г. монгольские войска двинулись на восток в направлении Кореи, и на запад, где в поле их зрения оказались Средняя Азия и персидские земли.

В это время Персией и обширными окрестными территориями правили хорезмийцы – тюрки, которые когда-то были мамлюками, но возвысились и стали хозяевами собственной огромной империи, вобравшей в себя множество богатых городов и немалую часть Великого шелкового пути в Центральной Азии. В 1218 г. Чингисхан собирался заключить торговую сделку с правителем этого государства – хорезмшахом и отправил к нему дипломатическую делегацию из ста монгольских чиновников. Увы, на пути ко двору хорезмшаха посланников задержали в городе Отрар (в современном Казахстане) и казнили по подозрению в шпионаже. Излишне говорить, что Чингисхану это вовсе не показалось забавным. Он поклялся «отомстить и отплатить злом за зло» и далее проводил заявленную политику с крайним предубеждением.

Именно о походе Чингисхана против хорезмийцев в конце концов услышали участники Пятого крестового похода, до которых эти слухи дошли в виде истории о завоеваниях «царя Давида». В 1219 г. армия, согласно одной малоправдоподобной оценке, насчитывавшая 700 000 человек[602], пересекла Алайские горы (между современными Таджикистаном и Киргизией) и начала двухлетнюю кампанию, в результате которой Хорезмское царство оказалось уничтожено, его города разрушены, а хорезмшах, спасая свою жизнь, навсегда бежал из Средней Азии в Индию[603]. Величайшие города Центральной Азии, в том числе Мерв (сегодня в Туркменистане), Герат (Афганистан), столица Хорезма Самарканд (Узбекистан) и Нишапур (Иран) были преданы мечу. «Они пришли, разрушили, сожгли, убили, ограбили и ушли», – писал персидский ученый Ата-Малик Джувейни, цитируя слова редкого очевидца, которому посчастливилось спастись от монгольского нашествия[604].

Разграбление Мерва отличалось особенно гнусным цинизмом. Этот многонациональный мегаполис, прекрасный оазис посреди сурового плоскогорья, насчитывавший около двухсот тысяч жителей, располагался на пересечении нескольких крупных международных торговых путей, имел множество промышленных предприятий и процветающие сельскохозяйственные пригороды с устроенными по последнему слову техники оросительными системами[605]. Чингисхан послал своего сына Толуя требовать сдачи города. Толуй получил обычные распоряжения: если Мерв откажется немедленно покориться власти монголов, его следует уничтожить. Толуй не разочаровал отца. Когда Мерв оказал сопротивление, Толуй расставил вокруг города свои войска, а затем предложил горожанам уйти с миром, взяв с собой все свое имущество, и пообещал, что они будут в безопасности. Однако они не были в безопасности – тысячи людей вышли из города только для того, чтобы быть ограбленными и убитыми. После этого город разорили, забрав все, что в нем было ценного. Оросительную систему внимательно изучили, чтобы позднее скопировать, а затем разрушили. Та же участь постигла крепостные стены Мерва. Немногочисленных жителей, прятавшихся в подвалах и в канализации, выкурили наружу и перебили. Убедившись, что сражаться больше не с кем, монголы двинулись дальше.

То же самое с небольшими вариациями повторялось в хорезмийских землях повсюду: монголы разрушали города и методично осаждали крепости на холмах, пока наконец вся империя не оказалась в их власти. Управление перешло к монгольским наместникам, попытки восстания быстро и жестоко подавляли. Обычным явлением стали массовые обезглавливания, во многих городах высились горы отрубленных голов и обезображенных торсов, оставленных разлагаться под открытым небом. Погибли сотни тысяч, возможно, даже миллионы людей – в основном мирных жителей. Многие оставшиеся в живых были насильно завербованы в монгольскую армию или угнаны в рабство в Монголию для тяжелой работы или сексуальной эксплуатации. Лишенный предводителей беспомощный хорезмийский народ террором привели к покорности, а государство уничтожили. Хорезмийская империя слишком жестоко поплатилась за свою разобщенность и слабость, обусловленную внутренними религиозными трениями между иранцами и турками.

В 1221 г. Чингисхан добился своего и был готов вернуться с войсками в Монголию. Но, несмотря на все одержанные в Хорезме победы, он не собирался уходить тихо. Хищникам все кажется добычей, и монгольским полководцам еще было чем поживиться. Покорив Персию, Чингисхан разделил свои силы. Сам он не торопясь двинулся на восток по направлению к дому, по пути совершая грабительские набеги на территорию Афганистана и Северной Индии. Тем временем два его лучших полководца, Джебе и Субэдей, направились дальше на запад и север, обогнули Каспийское море и вторглись на Кавказ, в христианские государства Армению и Грузию. Здесь они действовали в своей обычной манере, уничтожая целые города и подвергая чудовищным истязаниям их жителей. Солдаты Джебе и Субэдея совершали групповые изнасилования, вспарывали животы беременным женщинам и рубили на части вынутых из чрева детей, с упоением пытали и рубили головы. Летом 1222 г. они дважды победили в битве царя Грузии Георгия IV – от ран, полученных в бою, он скончался. Вскоре после этого сестра и преемница Георгия царица Русудан отправила папе Гонорию III письмо, в котором существенно уточнила те искаженные сведения о царе Давиде, которые передавал папе Жак де Витри. Она сообщила Гонорию, что монголы отнюдь не благочестивый народ – это язычники, которые лишь притворяются христианами, чтобы обмануть своих врагов. Они были, по ее словам, «дикое племя – татары, вида самого ужасного, алчные, как волки… [и] безжалостные, как львы»[606]. Сопротивляться им было практически невозможно. В этот раз монголы прошли насквозь через ее царство, решив не тратить время на его покорение. Однако поколение спустя они вернулись, чтобы завершить начатое.

Из Грузии Джебе и Субэдей устремились в южнорусские степи. На подходах к Крыму их встретили послы Венецианской республики, за несколько лет до этого (во время Четвертого крестового похода на Константинополь) продемонстрировавшие, что в погоне за прибылью они способны вести себя почти так же безжалостно, как монголы. Венецианцы заключили с монголами сделку: последние согласились напасть на их торговых соперников генуэзцев, основавших богатую колонию Солдайю (ныне Судак) на Крымском полуострове в Черном море. Этот случай положил начало продолжавшемуся вплоть до XIV в. сотрудничеству венецианских дожей и монгольских ханов, благодаря которому Марко Поло совершил знаменитое путешествие[607], а Венецианская республика сказочно разбогатела. Как оказалось, эти дьяволы вполне способны найти общий язык.

Перезимовав в Крыму, Джебе и Субэдей долгим окольным путем отправились назад, чтобы присоединиться к Чингисхану. По пути они разгромили несколько степных тюркских племен, в том числе половцев и кипчаков. Затем они двинулись на север в сторону Киева (современная Украина). Весть об их продвижении по реке Днестр принесли в земли Киевской Руси потрепанные половцы, хотя и тогда многим еще оставалось неясно, с кем они имеют дело. Даже осведомленный автор «Новгородской первой летописи» заметил только, что эти новые враги посланы как божий бич «за грехи наши». Кроме этого он мог лишь добавить, что это «племена неизвестные… никто не знает ни кто они, ни откуда вышли, ни какой у них язык, ни какого они племени, ни какова их вера; но называют их татарами»[608]. Так или иначе, было ясно, что появление таинственных пришельцев не сулит ничего хорошего. Русские князья – в их числе галицкий князь Мстислав Мстиславич Удатный, великий князь Киевский Мстислав III Романович (Старый) и волынский князь Даниил Романович Галицкий[609] – объединились, собрали войско и попыталась прогнать их. Вряд ли нужно говорить, что это был безрассудный поступок. Однако когда князья казнили десять монгольских послов, присланных для переговоров, это было уже не безрассудство, а самоубийственная глупость.

В конце мая 1223 г. русские князья догнали монголов у реки Калки. Им удалось перебить около тысячи воинов из монгольского арьергарда, но при столкновении с основными силами Джебе и Субэдея они потерпели сокрушительное поражение. В битве погибло до 90 % русского войска, трое князей попали в плен. Монголы не забыли о дерзости русских, казнивших их послов, и жестоко отомстили. Мстислава III Киевского и двух его зятьев завернули в ковры и уложили под доски юрты, в которой монгольские вожди устроили пир в честь победы. Русские князья были раздавлены заживо, и в последние моменты жизни у них в ушах звенели звуки вражеского торжества[610]. На этот раз монголы не стали задерживаться, чтобы присоединить русские земли к своей значительно расширившейся империи. Однако они заметили их богатство, а также сочные пастбища на европейском краю степи и собирались вернуться сюда, как и в Грузию, позднее.

Между тем Чингисхан со своими военачальниками и войском неторопливо продвигался домой в Монголию. Долгий путь еще удлинялся из-за привычки сражаться по дороге буквально с каждым встречным и устраивать богатые пиры с возлияниями, чтобы отпраздновать победы. В 1225 г. оба монгольских войска наконец воссоединились на родине и смогли окинуть взглядом созданный ими новый мир. К тому времени Чингисхану уже исполнилось шестьдесят, и он владел землями, простиравшимися от Желтого моря на востоке до Каспийского моря на западе. Огромные размеры этой империи с трудом укладывались в голове. Позже в том же столетии иракский летописец ибн аль-Асир писал: «Эти татары совершили то, о чем не слышали ни в древности, ни в новое время». Он даже сомневался, что будущие читатели ему поверят: «Поистине, всякий, кто обратится по прошествии лет к этой книге и увидит запись об этом событии, откажется верить, что это правда»[611]. Монголы обогатились сверх самых смелых ожиданий. Завоевательные армии гнали перед собой тысячные табуны украденных лошадей. Золото и серебро, рабы и иностранные ремесленники, новые экзотические продукты и крепкий алкоголь – все это уже много месяцев стекалось в Монголию из покоренных земель. Никогда не отличавшиеся особым культурным догматизмом монголы охотно перенимали технологии и обычаи тех стран, где побывали. Китайских кораблестроителей и персидских осадных инженеров забирали в армию. Уйгурских писцов отправили служить в правительственной администрации, и их стараниями делопроизводство в империи перешло на официально принятую новую систему письма. В 1227 г. Чингисхан начал выпускать бумажные деньги с обеспеченной серебром и шелком ценностью, наподобие тех, которые имели хождение в побежденной китайской империи Цзинь.

В том же 1227 г. во второй половине августа свирепый завоеватель умер. Точная причина его смерти доныне неизвестна, но в Средние века ей нашлось сразу несколько захватывающих объяснений: одни говорили, что Чингисхана поразила молния, другие – что он был убит отравленной стрелой, третьи – что причиной его гибели стала пленная царица, которая взошла к нему на ложе, спрятав в интимных местах бритвенное лезвие[612]. Как бы то ни было, он умер в своей постели, перед этим отдав подобающие последние распоряжения, потребовав, чтобы его преемники построили новый город под названием Каракорум, который стал столицей Монгольской империи, и приказал казнить тангутского императора Моди из государства Западное Ся, с которым недавно сражались монгольские армии, вместе со всей его семьей (их привязали к кольям и изрубили на части).

Где сейчас покоится тело Чингисхана, так же неясно, как неясны и причины его смерти, поскольку эту тайну с самого начала бдительно охраняли: место захоронения разровняли, прогнав по нему несколько табунов лошадей, после чего, согласно преданию, убили всех, кто копал могилу, и всех, кто совершал похороны, а затем убили и их убийц. К тому времени счет жизням, впустую загубленным Чингисханом в неудержимом стремлении править миром, давно потеряли. Несколько поколений спустя Марко Поло, оглядываясь назад, говорил, что Чингисхан был человеком «похвальной честности, великой мудрости, превосходного красноречия и выдающейся доблести»[613] – оценка, одновременно чересчур выборочная и излишне сдержанная. Так или иначе, после случившейся при Чингисхане молниеносной территориальной экспансии и стремительного культурного развития будущее монголов как единственной мировой сверхдержавы XIII в. не вызывало никаких сомнений. Оставалось только выяснить, кто будет руководить монголами на следующем этапе их господства и как далеко они смогут зайти.

Среди «татар»

Вскоре после Пасхи 1241 г., через четырнадцать лет после смерти Чингисхана, монгольские армии вернулись на Запад[614]. С промежутком всего в 72 часа они одержали в Центральной и Восточной Европе две ошеломляющие победы, подготовившие почву для монголизации всего континента. 9 апреля монгольские полководцы Байдар и Кайдан скосили объединенное войско поляков и чехов, подкрепленное отрядами тамплиеров, возле Легницы (сегодня на юге Польши). Они убили герцога Нижней Силезии Генриха II и, насадив его голову на пику, продемонстрировали ее напуганным жителям Легницы. Когда бой закончился, монгольские воины прошли по полю и отрезали у каждого убитого вражеского бойца правое ухо, чтобы затем отправить эти трофеи в Монголию. Ушей оказалось достаточно, чтобы заполнить девять больших мешков. Через два дня, 11 апреля, вторая и гораздо более крупная монгольская армия в Венгрии нанесла столь же тяжелое поражение королю Беле IV в битве на реке Шайо в Трансильвании. Бела потерял большую часть своей армии и был вынужден бежать в Далмацию. Польский летописец Ян Длугош с содроганием писал о ярости монгольских армий: «Они жгут, убивают и истязают как им заблагорассудится, и никто не смеет им воспротивиться»[615].

После того как Бела и другие правители в панике бежали, монголы продолжали бесчинствовать в Восточной Европе. Вскоре новости об их злодеяниях дошли до Западной Европы. Папа Григорий IX, приведенный в ужас вторжением «тартаров» (и без того неточное название «татары» дополнительно исказила игра слов – от латинского tartarus, «ад»), решил, что должен предпринять какие-то меры. До этого он два года пытался уговорить кого-нибудь отправиться в Крестовый поход против императора Священной Римской империи Фридриха Гогенштауфена, но ныне изменил тактику[616]. В июне он издал буллу, в которой просил крестоносцев, обещавших отправиться в Святую землю, на Балтику, в латинское Константинопольское королевство или в земли Гогенштауфенов, изменить обеты и двинуться в Венгрию, чтобы сразиться с монголами. К несчастью для Белы и венгров, в 1241 г. одновременно разворачивалось такое количество Крестовых походов, что практически никто не внял призыву папы. Рождество наступило и прошло. В марте монголы приблизились к Далмации, явно намереваясь добраться до короля Белы. Положение выглядело хуже некуда.

Но вдруг – совершенно неожиданно – монголы прекратили преследование. Они развернули коней и ускакали прочь, к центру своей империи. Восточная Европа, в ужасе замершая на грани уничтожения, облегченно выдохнула. Монголы ушли. Как будто сам Бог сжалился, протянул руку и убрал с земли гонителей своего народа. По мнению хорватского хрониста Фомы Сплитского (Архидиакона), причиной внезапного отступления стало то, что венгерская степь, хотя и вполне обширная, не давала достаточно травы, чтобы прокормить огромные табуны лошадей, необходимые монголам для длительной кампании[617]. В действительности же дело было в том, что в монгольской внутренней политике произошел резкий поворот: великий хан Угэдэй, третий сын и преемник Чингисхана, умер в конце декабря 1241 г., и в Монголии ненадолго возник вакуум власти. Благоразумные монгольские полководцы и чиновники отправились домой, чтобы своими глазами увидеть, как власть перейдет к новому правителю. Монголы не отказывались от запада – богатства Италии и Германии манили их не меньше, чем богатства Хорезмийской империи и городов Северного Китая. Однако на какое-то время им пришлось сделать паузу.

Несмотря на этот неожиданный перерыв, в 1240-х гг. монголы по-прежнему владели гигантским куском суши. За четырнадцать лет правления Угэдэя они неустанно расширяли свои владения, применяя при этом новые осадные технологии, заимствованные у своих китайских и мусульманских подданных[618]. Азербайджан, Северный Ирак, Грузия и Армения, а также Кашмир перешли под власть монголов. Следующим планировалось вторжение в сельджукскую Малую Азию. Кочевые племена центральных степей и князья Руси подверглись набегам разной степени жестокости. Практически все города Киевской Руси, включая и сам Киев с его двойным кольцом крепостных стен, были разграблены. В летописном отчете о разорении города Рязани (примерно в 250 км на юго-восток от Москвы) говорится: «И весь град пожгли, и всю красоту прославленную, и богатство рязанское… А храмы Божии разорили… И не осталось во граде ни одного живого: все равно умерли… Не было тут ни стонущего, ни плачущего… но все вместе лежали мертвые»[619][620]. Монгольская империя достигла пика своего территориального развития и соединила части света, которые долгое время оставались отрезанными друг от друга. Начиная с середины XIII в. в неведомые новые земли стали отправляться бесстрашные исследователи, которые рассказывали в своих путевых заметках обо всем увиденном в пути и о странных обычаях жителей самой крупной сверхдержавы Средних веков, ибо монголы не только разоряли чужие владения, но и открывали их для внешнего изучения. Даже во времена Римской империи Дальний Восток оставался недосягаемым для простого путешественника – шелк и другие китайские товары прибывали в Рим опосредованно, пройдя по дороге через множество рук. Индия была почти так же мало известна. Под властью монголов все изменилось – по крайней мере на какое-то время.

Средневековые путешественники, уезжавшие в XIII в. в новые земли, нередко вели дневники. По этой причине сегодня мы можем взглянуть на жизнь Монгольской империи их глазами. Одним из таких путешественников был фламандский монах-францисканец Гильом Рубрук, который в 1253 г. отправился на восток из Константинополя, посетил Монголию и вернулся в государство крестоносцев Триполи в 1255 г. В следующем поколении похожее путешествие совершил венецианский купец Марко Поло, хотя он отсутствовал гораздо дольше, объехал существенно больше земель и провел во владениях ханов не менее четверти века. Однако самым первым из этих бесстрашных людей – первым западным путешественником, оставившим письменный отчет о жизни и обычаях монголов, – был итальянский монах и впоследствии архиепископ Джованни Плано Карпини.

Джиованни Плано Карпини отправился в Монголию в 1245 г. Он начал путь из Лиона во Франции, где тогда временно располагался папский двор. С собой он вез письма от папы Иннокентия IV, в которых тот призывал великого хана прекратить нападать на христианские земли и задуматься о переходе в христианство, потому что «Бог сильно разгневан» его поступками[621]. Эта миссия, при всех ее надеждах, вполне могла оказаться бесполезной. Однако Карпини, невзирая на огромные трудности, продолжал путь, и наградой за его упорство стала история на все времена.

Чтобы попасть в Монголию, Карпини сначала проехал через Прагу и Польшу, а затем через земли Руси в сторону Киева. Пять лет назад монголы опустошили этот город: около 90 % жителей были убиты, большинство зданий сгорели дотла. К приезду Карпини Киев был лишь тенью самого себя в прошлом. Совершенно ясно, какая сила тогда главенствовала на территориях древнерусских княжеств: каждый русский князь, по землям которого проезжал Карпини, нервно указывал ему в ту сторону, где находился кочевой двор военного предводителя западных монголов, внука Чингисхана – Бату, у которого Карпини следовало получить разрешение для дальнейшего путешествия. Многие советовали Карпини, если он хочет расположить к себе монголов, воспользоваться врожденной любовью этого народа к подаркам и красивым вещам. По этой причине Карпини и его спутники везли с собой полные мешки польских бобровых шкур, которыми охотно оделяли всех, кто требовал дани.

Карпини встретился с Бату на Пасху в 1246 г. Это был как минимум познавательный опыт. Еще до того, как западные посланцы вошли в лагерь, их подвергли средневековому аналогу досмотра службы безопасности в аэропорту: Карпини и его товарищам приказали пройти между двумя большими кострами «ради того, чтобы, если вы умышляете какое-нибудь зло против нашего господина или если случайно приносите яд, огонь унес все зло»[622][623]. Затем их в весьма суровых выражениях предупредили, чтобы они ни в коем случае не наступали на порог юрты для аудиенций – монголы считают это настолько плохой приметой, что казнят любого, кто так сделает. Встретившись с Бату, Карпини нашел его мудрым и рассудительным, но пугающим. «Бату очень милостив к своим людям, а все же внушает им сильный страх», – писал он[624]. Весьма проницательное наблюдение: терпимость, обеспеченная террором, составляла суть власти монголов.

После недолгого пребывания в лагере Бату Карпини и его спутникам велели продолжать путь к Каракоруму, где вскоре должен был взойти на престол новый хан, сын Угэдэя Гуюк. Это была захватывающая, хотя и чреватая немалыми побочными неудобствами перспектива. Скудный рацион монголов, состоявший главным образом из проса и огромного количества алкоголя, был совершенно не по душе западным гостям – и они так и не смогли привыкнуть к алкогольному напитку из скисшего кобыльего молока (кумысу), который до сих пор служит в Монголии основным средством оживления беседы[625]. Всю дорогу Карпини и его спутники страдали от тошноты, разнообразных неудобств и сильного холода. Путешествие заняло много месяцев, даже с учетом созданной Угэдэем замечательной системы ямских почтовых станций, позволявшей менять уставших лошадей до семи раз в день (благодаря этому нововведению чиновники могли передвигаться так быстро, как только позволяли возможности человеческого организма, и проводить в дороге круглые сутки или несколько дней подряд).

И все же это утомительное долгое путешествие было исполнено чудес. Карпини живо интересовался жизнью монголов, а их внешний вид, привычки и обычаи вызывали у него огромное изумление. «Между глазами и между щеками они шире, чем у других людей, – писал он, – щеки же очень выдаются от скул; нос у них плоский и небольшой; глаза маленькие, и ресницы приподняты до бровей. В поясе они в общем тонки, за исключением некоторых, и притом немногих, росту почти все невысокого. Борода у всех почти вырастает очень маленькая, все же у некоторых на верхней губе и на бороде есть небольшие волоса, которых они отнюдь не стригут»[626]. Религия монголов, объединявшая в себе черты монотеизма, шаманизма и идолопоклонничества, интриговала и одновременно поражала его. Монголы придавали очень большое значение астрологии, суевериям и приметам, за соблюдением которых следили с поразительной строгостью: смертная казнь ожидала того, кто воткнет нож в огонь, выплюнет пищу на землю, ударит костями друг о друга или помочится в юрте. «А убивать людей, нападать на земли других, захватывать имущество других всяким несправедливым способом, предаться блуду, обижать других людей, поступать вопреки запрещениям и заповедям Божиим отнюдь не считается у них греховным», – писал Карпини[627].

Противоречивые черты характера монголов вызывали у него любопытство и нередко приводили в недоумение: он отмечал, что они физически выносливы, послушны своим правителям, щедры, не склонны к ссорам и миролюбивы друг с другом, но горды и надменны, враждебны и лживы с посторонними. При этом монголы не обращали никакого внимания на грязь и убожество, беспробудно пьянствовали и были готовы есть что угодно: мышей, вшей, собак, лис, волков, лошадей и даже человеческую плоть. Особенно восхищали Карпини монгольские женщины: «Девушки и женщины ездят верхом и ловко скачут на конях, как мужчины. Мы также видели, как они носили колчаны и луки. И как мужчины, так и женщины могут ездить верхом долго и упорно. Стремена у них очень короткие, лошадей они очень берегут, мало того, они усиленно охраняют все имущество. Жены их все делают: полушубки, платья, башмаки, сапоги и все изделия из кожи, также они правят повозками и чинят их, вьючат верблюдов и во всех своих делах очень проворны и скоры. Все женщины носят штаны, а некоторые и стреляют, как мужчины»[628].

Много месяцев Карпини и его спутники путешествовали по землям, покоренным монголами, наблюдая по пути «бесчисленные истребленные города, разрушенные крепости и много опустошенных селений»[629]. Когда они наконец прибыли в Монголию, стояло лето. Как и планировалось, западные посланцы прибыли точно в срок, чтобы своими глазами увидеть, как Гуюка провозглашают великим ханом. Их встретили, словно почетных гостей (и наконец-то поднесли им пива, а не кобыльего молока). Хозяева находились в приподнятом и несколько взвинченном состоянии. В ставку нового хана съехалось множество послов со всех концов света, в том числе немало людей с Запада – русские, венгры, люди, говорившие на французском и латыни, и многие другие. Шатер Гуюка стоял в центре лагеря. Он был отделан прекрасным шелком, и его поддерживали золотые столбы, но разглядеть его ближе было трудно, поскольку любого, кто подходил слишком близко, ханская стража могла схватить, раздеть донага и избить. Карпини испытывал неловкость из-за того, что он привез в подарок только бобровые шкуры – драгоценные дары других гостей едва помещались в 50 больших повозок. Кроме того, Карпини побаивался за свою жизнь: один русский князь, приехавший поклониться хану, недавно был найден мертвым в своем шатре – он лежал навзничь с пепельным лицом, как будто его отравили. После томительного ожидания длиной в несколько дней Карпини в конце концов получил аудиенцию у Гуюка.

Он обнаружил, что новому хану «от роду сорок или сорок пять лет или больше; он небольшого роста; очень благоразумен и чересчур хитер, весьма серьезен и важен характером. Никогда не видит человек, чтобы он попусту смеялся и совершал какой-нибудь легкомысленный поступок»[630]. Хан расспросил Карпини через переводчиков о его повелителе папе римском, пожелав узнать, кто он такой и говорит ли он на монгольском, арабском или русинском (славянском языке, распространенном среди русов). Латынь показалась Гуюку безнадежно провинциальной. Однако у Карпини возникло отчетливое ощущение, что хан, не впечатленный латынью, все же имеет некоторые виды на папские владения: Гуюк настоял, чтобы дать ему для путешествия обратно на Запад монгольских провожатых, и Карпини был уверен, что его будут сопровождать шпионы или военные разведчики. Впрочем, помешать этому он никак не мог. Гуюк продиктовал ответные письма к папе: он отклонял предложение принять крещение и резко повелевал главе римской церкви склониться перед ним, иначе его ждут неприятные последствия. После того как эти письма перевели на латынь, а также на арабский, Карпини отпустили восвояси. Ему и его спутникам подарили лисьи шубы, подбитые шелком, и проводили обратно в ту сторону, откуда они пришли. Им снова предстояло долгое путешествие от одной ямской станции к другой, и Карпини еще не раз приходилось спать на снегу морозными ночами. Когда он вернулся в Киев, русские встретили его с изумлением – они считали его давно погибшим, но Карпини не умер. Он совершил путешествие, возможное только раз в жизни (и порой даже получал от него удовольствие), и увидел изнутри земли, которые в его время только начали открываться для европейцев. В середине 1247 г. он вернулся в Европу, передал письма хана папе в Лионе, рассказал свою историю и получил награду: ему дали высокую должность архиепископа в черногорском городе Антивари (Бар), сделали папским легатом и послом к королю Франции Людовику IX, который проявлял живой интерес к монгольским делам. После этого Карпини прожил всего пять лет – очевидно, тяготы путешествия не лучшим образом сказались на его здоровье. Однако перед смертью он написал книгу обо всем, что увидел, описав в ней новый мир, новые возможности и новые опасности молодой восточной империи. Он боялся только, что люди назовут его фантазером и лжецом, потому что рассказы о его приключениях по меркам того времени действительно казались невероятными.

Раскол империи

По горячим следам за Плано Карпини устремилась длинная вереница предприимчивых дипломатов и миссионеров. Примерно в то же время отправиться на восток поручили некоему Лоуренсу Португальскому (но после этого о нем больше ничего не слышали). В 1247 г. монахи-доминиканцы Симон из Сен-Кантена и Аскелин Ломбардский посетили в Персии монгольского полководца Байджу. В 1249 г. братья Андре и Жак де Лонжюмо отправились в Каракорум с подарками и письмами от французского короля и папы римского[631]. В 1253 г. в Монголию поехал еще один монах-францисканец, на сей раз для того, чтобы обращать в веру язычников (что считалось одной из главных обязанностей последователя святого Франциска)[632].

Этот последний был фламандец по имени Гильом Рубрук, и он, так же как Плано Карпини, описывал все увиденное в путевом дневнике, намереваясь затем подать эти записки в виде отчета королю Людовику IX Французскому. Брат Гильом, в отличие от Карпини, пошел несколько иным путем: он начал путь из Константинополя, переплыл Черное море и высадился в торговом порту Солдайя – бывшей генуэзской торговой колонии, теперь захваченной монголами, где, однако, продолжали вести дела преуспевающие группы итальянских купцов. Он тоже встречался с западным ханом Бату и провел в его обществе пять недель, путешествуя вниз по Волге, после чего отправился в Монголию.

По пути внимание Рубрука привлекали те же странные монгольские обычаи, которые до этого замечал Карпини: грязь и бытовая нечистоплотность, сила и трудолюбие монгольских женщин, сложная система суеверий, социальное насилие и частые смертные казни, ужасный вкус кобыльего молока (которое многие христиане в Монгольской империи к этому времени отказывались пить из религиозных соображений), тяга к подаркам, смесь невежества и нездорового любопытства во всем, что касалось Запада (один собеседник Рубрука слышал, что папе римскому исполнилось пятьсот лет), всеобщий страх перед грозой, отвратительная всеядность, доходящая до поедания мышей, и пристрастие мужчин и женщин к странным прическам. Рубрук точно так же страдал от тягот дальнего путешествия и тоже провел немало времени, мучаясь от холода, голода, жажды и болезней. Однако он точно так же не собирался отступать.

Через два дня после Рождества 1253 г. Рубрук прибыл в ханскую ставку, расположенную прямо за стенами Каракорума. Город показался ему не слишком впечатляющим по сравнению с аббатством Сен-Дени и другими чудесами европейской архитектуры, но, несомненно, многонациональным и мультикультурным – в нем было 12 храмов, две мечети и одна церковь. Хан Гуюк умер, ему наследовал его двоюродный брат Мункэ. В остальном хорошие времена еще были в самом разгаре. Монгольская столица оставалась очень богатым городом и привлекала купцов и посланников со всех концов земли. Здесь никого не удивлял вид индийского вельможи, ведущего по улице цепочку лошадей, на спине у которых сидели борзые или леопарды. В городе даже проживала небольшая группа христиан с Запада: некий несторианин, служивший личным секретарем хана Мункэ, парижанин Гильом Бушье, работавший придворным ювелиром, англичанин Базиль, который говорил на множестве языков и много путешествовал, но, очевидно, находился в Монголии без всякой определенной цели, и добрая французская девушка Пакетта, которая попала в плен к монголам в Венгрии и теперь служила в их царстве кухаркой.

Хотя эта скромная дружеская компания несколько скрашивала Рубруку пребывание на чужбине, его миссия по обращению язычников в целом не имела большого успеха. Он много месяцев оставался в Каракоруме и не раз пытался лично проповедовать слово Христа великому Мункэ. Но, очевидно, его не воспринимали всерьез, и в конце концов в награду за свои труды он получил только нотацию от хана: отхлебывая большими глотками из чаши, тот принялся рассуждать о распущенности и недисциплинированности жителей Запада и их прискорбном несоответствии высоким стандартам Востока[633]. Как все умные монгольские правители, Мункэ охотно перенимал и адаптировал лучшие аспекты культур народов, покоренных его армиями. Однако ничто не заставило бы его обратиться в сомнительную веру, не способную предъявить никаких доказательств своего самопровозглашенного превосходства. «Вам Бог дал Писание, а вы не соблюдаете его, – сказал Мункэ. – Нам же он дал прорицателей, и мы исполняем то, что они говорят нам, и живем в мире»[634].

Получив подобную отповедь, Рубрук в июле 1254 г. покинул ханский двор (отъезду предшествовала череда пьяных застолий). С собой он увозил письмо для Людовика IX, в котором французскому королю сообщали, что ему лучше уже сейчас безоговорочно подчиниться хану, потому что монголы рано или поздно придут и за ним. Мункэ заявил Людовику, что узнает покой лишь тогда, «когда силою вечного Бога весь мир от восхода солнца и до захода объединится в радости и в мире». Он предупреждал, что географическое положение не защитит короля от монгольского войска: «Если же вы выслушаете и поймете заповедь вечного Бога, но не пожелаете внять ей и поверить, говоря: “Земля наша далеко, горы наши крепки, море наше велико”… то вечный Бог… ведает, что мы знаем и можем»[635][636].

Впрочем, несмотря на пассивно-агрессивные угрозы Мункэ, монголы так и не добрались до Французского королевства. Гильом Рубрук совершил долгое путешествие обратно на Запад и догнал Людовика IX в Крестовом походе на Святой земле в конце 1254 г. Он посоветовал Людовику впредь отговаривать других монахов от повторения подобного путешествия, поскольку его опасности отныне совершенно очевидны. Однако он добавил, что опыт, полученный им на Востоке, может оказаться для них полезным, особенно в отношении Крестовых походов. «Уверяю вас, что если бы ваши поселяне, не говоря уже о королях и воинах, пожелали идти так, как идут цари татар, и довольствоваться такою же пищей, то они могли бы покорить целый мир», – писал он[637]. И этого тоже не произошло. Мир крестоносцев на Востоке был на грани краха. Более того, монгольскому миру вскоре тоже предстояло пережить радикальную трансформацию.

В 1258 г. монгольская армия разграбила Багдад. Один из величайших городов мусульманского мира был разрушен с типичной для монголов дикой жестокостью. Войска под командованием брата Мункэ, Хулагу, и китайского военачальника по имени Го Кан прорвали оборону города и уничтожили десятки, возможно, сотни тысяч мирных жителей. Багдадский Дом мудрости, заслуженно претендовавший на звание лучшей библиотеки мира, был разграблен. Тысячи книг и трактатов, посвященных философии, медицине, астрономии и другим наукам, за много веков переведенные на арабский с греческого, сирийского, индийского и персидского языков, бросили в реку Тигр. Погибло так много книг, что вода в реке, по словам очевидцев, стала черной от чернил.

Затем произошло еще более шокирующее событие: Хулагу приказал казнить аббасидского халифа аль-Мустасима. Аль-Мустасим совершил ошибку, отказавшись сразу капитулировать при появлении монголов, предрешив свою судьбу. Высшего духовного лидера мусульман-суннитов завернули в ковер и бросили под копыта коней. Так погас свет династии, история которой восходила к восстанию против Омейядов в 750 г.[638] Казалось, жестокость монголов не имеет пределов и в мире нет ни одной святыни, на которую они не могли бы покуситься.

Но уже на следующий год непобедимая и ненасытная Монгольская империя основательно пошатнулась. В то время, когда монгольские армии снова выступили в походы – одни вторглись в Сирию и Палестину и до смерти напугали христиан в государствах крестоносцев, другие вернулись в Восточную Европу и разграбили Краков в Польше, – на Востоке произошла катастрофа. В августе 1259 г. хан Мункэ погиб во время осады горной крепости Дяоюйчэн в провинции Сычуань, принадлежавшей южнокитайской династии Сун. Историки спорят, что стало причиной его смерти: дизентерия, холера, вражеская стрела или падение с осадной лестницы. Скорее всего, доподлинно узнать это никогда не удастся[639]. Так или иначе, Мункэ был мертв. Его смерть повлекла за собой беспорядки, гражданскую войну и в конечном итоге раздел Монгольской империи на четыре отдельные региональные державы, каждая из которых имела уникальный характер и собственные политические цели.

Впрочем, это был отнюдь не быстрый процесс. Сразу после смерти Мункэ на Дальнем Востоке вспыхнул конфликт между его преемниками, претендентами на звание великого хана. Четыре года братья Мункэ, Хубилай и Ариг-Буга, боролись за власть[640]. В 1264 г. Хубилай-хан одержал победу. Однако на этом неприятности далеко не закончились. Едва Хубилай утвердил свою власть, как ему бросил вызов его племянник Кайду (сын покойного Угэдэя), что спровоцировало новый конфликт, бушевавший почти сорок лет. Тем временем на фоне вакуума власти вспыхнул региональный спор между багдадским палачом Хулагу-ханом и Берке, младшим братом западного полководца Батыя, о котором много писали Джованни Плано Карпини и Гильом Рубрук и который умер в 1255 г.

Здесь мы не будем останавливаться на подробностях этих конфликтов и на участвовавших в них многочисленных внуках и правнуках Чингисхана. Нас больше интересует тот факт, что Монгольская империя, успешно функционировавшая на огромном пространстве в первой половине XIII в., оказалась не в состоянии сохранить целостность, когда под угрозой оказался ее основополагающий принцип – непоколебимая верность и подчинение власти единственного бесспорного лидера. Выдающаяся почтовая система, созданная при Угэдэе и позволявшая монгольским полководцам держать связь, находясь за тысячи миль друг от друга, стала бесполезной после того, как эти полководцы решили, что собственная выгода интересует их больше, чем устойчивость верховной власти хана и благо империи. Более того, монголы в каком-то смысле стали жертвами собственной высокой приспособляемости. Для наместников, отправленных в Китай, Среднюю Азию, Персию и русские степи, эти земли через пару поколений стали ближе, чем концепция единой монгольской державы. Одни предпочитали городскую жизнь существованию в войлочной юрте. Другие приняли местную религию, отказавшись от шаманизма в пользу тибетского буддизма или суннитского ислама. Пожалуй, это вполне естественно: даже могучая Римская империя не могла помешать своим региональным полководцам рано или поздно перенять местные обычаи. В XIII в. это означало, что империя Чингисхана не могла вечно оставаться монгольской.

Несмотря на все это, четыре ханства, возникшие в результате кризиса 1260 г., по любым меркам могли считаться могущественными державами. Первое и теоретически старшее из них располагалось в Китае и известно как Великая Юань (или империя Юань). Это государство основал Хубилай-хан в 1271 г., и оно было – или быстро стало – явно китайским по характеру и культуре, а его жители приняли конфуцианство и проявляли истинно китайскую склонность к техническим изобретениям. Хубилай перенес столицу из Каракорума в новый город, отстроенный рядом с руинами старой цзиньской крепости Чжунду. Новый мегаполис назывался Ханбалык, или Даду, и именно отсюда Хубилай и его потомки из династии Юань стремились распространить свою власть на Тибет, Корею, восточную часть России и Юго-Восточную Азию. Этот город до сих пор существует, и, хотя его внешний вид радикально изменился, в политике он играет такую же роль, как раньше. Мы называем его Пекином.

К западу от Великой Юань лежали еще три государства-преемника Монгольской империи. Чагатайское ханство (или Чагатайский улус), получившее такое название, потому что его правители были потомками второго сына Чингисхана, Чагатая, занимало большую часть Центральной Азии, от Алтайских гор на востоке до реки Окс (Амударья) на западе. Это ханство сохранило кочевой племенной уклад и отличалось крайней нестабильностью, а его правители нередко ссорились и враждовали между собой. В XIV в. оно раскололось, сократилось в размерах и превратилось в государственное образование под названием Моголистан. Кроме того, оно десятилетиями конфликтовало с монгольским Ильханатом (в русской историографии – государство Хулагуидов), основанным Хулагу и его потомками на территории, некогда принадлежавшей Персидской империи хорезмшахов.

Уничтожив халифат Аббасидов, обратив в руины Багдад и утвердив свое господство в Персии, Ираке, Сирии, Армении и западной половине Малой Азии, ильханы на некоторое время стали доминирующей силой на Ближнем Востоке. Из-за этого ими заинтересовались жители Запада – монголы естественным образом попали в политическую орбиту государств крестоносцев, и многие на Западе снова вспомнили старые фантазии о царе Давиде и принялись тешить себя самообманом, полагая, что монголов можно превратить в слуг Христовых. В 1262 г. Людовик IX Французский, прочитав рассказ Гильома Рубрука о его путешествии в Каракорум, предложил ильхану Хулагу полуфантастический проект христианско-монгольского союза против новых исламских правителей Египта, мамлюков. Хулагу немного подыграл этой фантазии и попутно похвастался Людовику, что недавно избавил Сирию от ассасинов – затворнической шиитской секты, члены которой скрывались в горах и прославились внезапными террористическими нападениями на политических лидеров региона, независимо от их конфессии. В письме он называл себя «ревностный гонитель вероломных сарацинских народов, друг и защитник христианской веры, неутомимый враг врагов и верный друг друзей» и поклялся Людовику, что уничтожит мамлюков, которых презрительно назвал «трусливыми псами вавилонскими»[641].

Но, как выяснилось, в борьбе с мамлюками Хулагу и его преемники смогли добиться лишь ограниченных успехов. Мамлюки, сами потомки степных кочевников, крайне дисциплинированные и искусные воины, оказались тем заслоном, который остановил монгольскую экспансию в Леванте. Они захватили Египет, Палестину и позднее большую часть Сирии, а в конце XIII в. пресекли последние поползновения монголов в Северную Африку и Аравию. Таким образом, ильханы, по сути, стали последними правителями старой Персидской империи и, осваиваясь с этой ролью, постепенно начали выглядеть и разговаривать точно так же, как их предшественники, правившие этой частью мира ранее. В 1295 г. ильхан Газан перешел из буддизма в ислам суннитского толка – весьма неожиданное решение для правнука Хулагу, в 1258 г. казнившего последнего аббасидского халифа. Но если отставить иронию, то Газан был просвещенным и дальновидным правителем. Однако после его смерти в первой половине XIV в. власть ильханов начала слабеть, а мелкие региональные эмиры постепенно приобретали все больше самостоятельности. К середине века в Ильханате уже едва угадывались черты монгольского государства.

Наконец, оставалось еще одно ханство – так называемая Золотая Орда[642]. Как мы видели, Джованни Плано Карпини и Гильом Рубрук, путешествуя по Монгольской империи, выяснили, что ее западной частью, лежащей в русских степях, правил полководец Батый (Бату). В XIII в. в этом регионе возникло независимое ханство во главе с собственным ханом, потомком Чингисхана по линии его старшего сына Джучи. Здесь, как и в Чагатайском улусе, монгольская правящая каста долгое время продолжала вести сезонно-кочевой образ жизни. Впрочем, они не пренебрегали и городской жизнью[643]. Некоторые крупные русские города, разграбленные в годы завоеваний, были восстановлены, другие отстроены заново. Подобно советским диктаторам, которые господствовали в этой части мира в ХХ в., монгольские правители Золотой Орды предпочитали заново построенные города, самыми известными из которых были Старый Сарай и Новый Сарай.

Новый Сарай, расположенный на реке Ахтубе, был процветающей и элегантной столицей. В конце XIV в. ее посетил мусульманский путешественник ибн Баттута, довольно подробно описавший ее в своих записках: «Один из прекраснейших городов, большой и просторный, с множеством жителей, с прекрасными базарами и широкими улицами», – писал он. По его подсчетам, на то, чтобы обойти весь город, требовалось полдня. Он заметил в городе «тринадцать соборов и множество других мечетей», что, очевидно, отвечало потребностям многонационального населения. «Жители города из разных народов; среди них монголы, которые есть жители и правители этой страны, и часть из них мусульмане; народ ас [т. е. осетины], и они также мусульмане; и кипчаки, черкесы, русские и греки, которые все христиане. Все они живут по отдельности в своих кварталах со своими базарами. Купцы и путешественники из Ирака, Египта, Сирии и других мест живут в квартале, обнесенном стеной, чтобы уберечь свое имущество»[644].

Эта космополитическая картина вполне отвечала духу города, через который проходила одна из главных магистралей Великого шелкового пути. Как мы увидим в следующей главе, монголы сыграли очень важную роль в расцвете мировой торговли на этих путях в XIII в. и позднее, а Золотая Орда представляла собой обширный промежуточный рынок всевозможных товаров: шелка, специй, драгоценных камней и металлов, мехов, соли, шкур и рабов. Кроме того, это был плавильный котел разных религий и культур. Как отмечал ибн Баттута, монгольские ханы приняли ислам. Однако при этом они весьма снисходительно относились к христианству и освободили православную церковь на своих землях от налогов, а православных священников от обязанности служить в монгольской армии. Более того, ханы просили русских священников молиться об их душах. Точно так же ханы Золотой Орды были готовы мирно вести дела с русскими князьями, если те признавали их господство и платили дань.

Одним из таких князей был русский герой Александр Невский, великий князь Киевский и Владимирский (ум. 1263), в середине XVI в. канонизированный Русской православной церковью. Невский поддерживал прекрасные отношения с ханом Золотой Орды Сартаком, старшим сыном Батыя, видя в нем важного союзника в борьбе с христианскими армиями из Швеции и Германии, которые вторгались на его территории и стремились втянуть его в орбиту влияния римской церкви. Эта дружба ставила политический прагматизм выше религиозной солидарности в эпоху Крестовых походов, когда христианам и мусульманам далеко не всегда удавалось найти общий язык. И в этом не было ничего необычного. Ужас монгольского нашествия постепенно изгладился, и с середины XIII в. между Золотой Ордой и русскими князьями установились сравнительно спокойные взаимоотношения: монголы брали дань и забирали часть мужского населения для службы в своем войске, а взамен сохраняли среди князей мир, позволяли им пользоваться преимуществами прибыльных торговых сетей и защищали от врагов с Запада. Для сравнения: в тот же период ханы Золотой Орды нередко враждовали и воевали со своими монгольскими родичами из Ильханата, которые мешали их территориальным претензиям на Кавказе и оспаривали у них право контролировать торговый трафик на разных участках Великого шелкового пути. Это причудливое положение вещей, при котором монголы сражались с монголами, но благоволили иноземным князьям, во многих отношениях противоречило всему, за что боролся Чингисхан. Медленно, но верно междоусобная вражда монголов положила конец империи, которая когда-то была бичом всего мира.

Последний хан

Примерно через сто лет после смерти Чингисхана, в 1336 г. (или чуть раньше), в тюркском кочевом племени на территории современного Узбекистана родился последний из великих монгольских завоевателей. Он отличался поразительным умом, военным талантом и физической силой (хотя навсегда остался калекой после юношеской авантюры, в которой был ранен стрелами в правую ногу и руку). Его звали Тимур – иногда его называли Хромой Тимур, или Тамерлан, и хотя этот человек не был связан с Чингисханом, он сделал для возвращения мира под монгольское иго больше, чем любой другой правитель до и после него.

В 1360-х гг., к тому времени, когда Тамерлан возмужал, бывшая Монгольская империя представляла собой ряд разрозненных государственных образований в разной степени упадка. Как мы увидим в главе 13, волны чумы, начавшиеся с эпидемии Черной смерти, поразили монгольские государства с такой же силой, как все остальные государства мира. Это была не единственная проблема четырех великих ханств. На Дальнем Востоке правители династии Юань окончательно отошли от не склонной к излишествам, агрессивной культуры степных кочевников и превратились в обыкновенных китайских самодержцев: деспотичных, чрезмерно подозрительных, безнадежно погрязших в гнусностях и дворцовом разврате. Долгое и крайне кровопролитное восстание Красных повязок, продолжавшееся с 1351 по 1368 г., уничтожило империю Юань как региональную державу. В 1368 г. к власти пришла новая династия – Мин. Выжившие представители Юань бежали обратно в монгольские степи, и до XVII в. там существовало маленькое и ничем не примечательное окраинное государство Северная Юань. Похожие процессы происходили и в других великих ханствах. В Персии монгольский Ильханат к 1330-м гг. превратился в лоскутное одеяло из мелких вотчин военных вождей, а последний законный ильхан умер в 1335 г. – примерно в то же время, когда родился Тамерлан[645]. Золотую Орду сотрясали бесконечные внутренние распри. Чагатайский улус, место рождения Тамерлана, по сути, распался на части. Если бы Чингисхан, Угэдэй или даже Хубилай-хан увидели это, они не поверили бы своим глазам. Государства, наследовавшие Монгольской империи, даже отдаленно не напоминали сверхдержаву, в состав которой когда-то входили.

Но Тамерлан смог, хотя и ненадолго, повернуть время вспять. За несколько десятков лет, с 1360 г., когда он впервые вышел на поле боя, до начала XV в., когда он умер, Тамерлан собрал осколки великой Монгольской империи и связал их воедино своей личной властью. Он шел к превосходству хорошо известным путем. Возвысившись в племенном обществе Средней Азии благодаря военному искусству и дипломатическому таланту, Тамерлан вскоре устремил взор вовне. Он собрал и вдохновил огромную многонациональную армию, которая пронеслась по окрестным землям, терроризируя всех, кто отказывался немедленно подчиниться. В оправдание агрессии Тамерлан ссылался на историю: хотя сам он не был потомком Чингисхана, от старого хана вели свой род две из четырех десятков его жен и наложниц. Тамерлан настаивал, что это дает ему право восстановить империю, когда-то собранную стариком. Он называл себя зятем (куругэн) Чингисхана, и, хотя сам не был ханом (он утверждал, что лишь исполняет волю марионеточных ханов Средней Азии), он носил титул великого эмира и держался с царственной властностью монгольского вельможи[646].

Итак, Тамерлан хорошо понимал, какое место занимает в монгольской истории. И того, чего требовала история, он достигал историческими же методами. При Тамерлане девизом дня снова стали резня и пытки. Города обращались в руины. Головы летели с плеч. Мертвые тела бросали гнить на солнце на поживу стервятникам. Толпы рабов, угнанных из родных мест во владения Тамерлана, никогда не вернулись домой. Многие сотни тысяч, если не миллионы мирных жителей были принесены в жертву честолюбивым устремлениям Тамерлана, уверенного, что политический успех выглядит как объединение половины мира под знаменем монгольского владычества.

За десятилетия завоевательных походов в Азии, южных областях России и на Ближнем Востоке Тамерлан утвердил свою власть в трех из четырех старых ханств – Чагатайском улусе, Ильханате и Золотой Орде; дать ему отпор в конце концов смогла только династия Мин. Более того, он пробивался на запад, в глубь Малой Азии, и какое-то время казалось, что он собирается прийти в Европу. Новости о его обширных завоеваниях встревожили одних христианских королей и привели других в радостное волнение. Многие по-прежнему оставались в плену слегка обновленной фантазии о пресвитере Иоанне и задавались вопросом: чем трепетать перед именем Тамерлана, не лучше ли попытаться обратить его в христианство и с его помощью уничтожить общих врагов, особенно турок-османов, которые в это время начали возвышаться и постепенно завоевывали одну за другой бывшие византийские провинции в Восточном Средиземноморье? Разумеется, эти надежды, как и прежде, не оправдались: Тамерлан вовсе не был другом христиан и, если уж на то пошло, вообще чьим бы то ни было другом, кроме себя самого. Иногда он оставлял в покое христианские общины в своих провинциях, требуя лишь, чтобы они исправно платили ему налоги за эту привилегию. В других случаях ему нравилось изображать верного суннита и воина джихада (несмотря на то что он без малейших колебаний убивал других мусульман, когда это приносило ему выгоду). Так, христиан-несториан в Персии и Средней Азии он преследовал до их полного истребления.

Ко времени своей смерти в 1405 г. Тамерлан успел повторить многое из того, что сделал Чингисхан, хотя не всегда его достижения имели такие же глубокие корни. Он держал в страхе почти весь Ближний и Средний Восток, собрал под своей личной властью огромную империю и осуществил стремительное перераспределение богатств и профессиональных кадров, подготовившее почву для наступления культурного и интеллектуального золотого века в Средней Азии. Его столица Самарканд, как до этого Каракорум, благодаря военным трофеям стала богатым и процветающим городом. После нападения Чингисхана в XIII в. Самарканд стоял полузаброшенным, но при Тамерлане он обрел новую жизнь: его перепланировали, перестроили и заселили заново. К осуществлению этого грандиозного имперского проекта привлекли насильно перевезенных из других стран ремесленников и художников. Благодаря им в Самарканде появились монументальные архитектурные сооружения, дворцы и общественные сады, крепостные стены, ворота, мечети и статуи[647].

Но построенная на крови Монгольская империя Тамерлана оказалась такой же недолговечной, как и Чингисхана в XIII в. К концу XV в., когда Средние века близились к завершению, она развалилась. Потомки Тамерлана Тимуриды оказались не в состоянии удержать завоеванные им земли. В Китае правила династия Мин. Конфедерация суннитских тюркских племен Ак-Коюнлу захватила Персию и Месопотамию. Узбекские племена утвердились в Средней Азии. Золотая Орда, серьезно пострадавшая от вторжения Тамерлана в 1390-х гг., окончательно и бесповоротно распалась в XV в., оставив после себя несколько независимых татарских ханств. Два из них – Крымское государство, иногда называемое Малой Тартарией, и Казахское ханство, примерно соответствовавшее современному Казахстану, – пережили Средние века. В Афганистане и Северной Индии Тамерлан действительно оставил важное имперское наследие через своего потомка Бабура, в начале XVI в. основавшего империю Великих Моголов со столицей в Кабуле. Но, хотя империи Великих Моголов в начале Нового времени суждено было стать могущественной державой, в ней с трудом можно было узнать наследницу монгольских завоеваний. Главный талант Тамерлана, как и Чингисхана, заключался в завоевании и экспансии. Умение создать устойчивую единую сверхдержаву, способную пережить его на несколько поколений, не входило в число его сильных сторон. Но, справедливости ради, такую цель он перед собой и не ставил.

Итак, менее чем за два столетия монголы успели выйти из восточных степей и добиться безоговорочного господства в Евразии, после чего Монгольская империя раскололась на части, затем ненадолго воссоединилась и снова распалась. Это была по-настоящему странная и, пожалуй, самая кровавая история за все Средние века. Монгольские завоевательные методы, разработанные и усовершенствованные Чингисханом и умело скопированные Тамерланом, предвосхитили приемы террористических автократий XX в., при которых миллионы мирных жителей подверглись бездумному уничтожению ради сумасшедших личных амбиций харизматичных лидеров или максимально широкого распространения по миру определенной идеологии. Но, говоря о вопиющей кровожадности и жестокости монголов, которую не удастся отбросить даже при помощи исторического релятивизма, нельзя забывать, что они глубоко изменили мир – как в лучшую, так и в худшую сторону.

В некоторых случаях изменения коснулись самых основ политической географии. Привычка монголов сжигать города дотла и оставлять их в таком виде либо строить на этом месте нечто совершенно новое, по сути, привела к переориентации целых регионов. На Дальнем Востоке монгольские завоевания породили устойчивую концепцию Великого Китая, где одна имперская (или квазиимперская) держава с центром на месте современного Пекина властвовала на огромной территории, простирающейся вплоть до степей и заселенной огромным количеством разных этнических групп. На Ближнем Востоке бедный разрушенный Багдад пришел в полный упадок, и вместо него возвысился Тебриз в Азербайджане. В Средней Азии Самарканд благодаря награбленным Тамерланом богатствам стремительно превратился в центр власти. В России захолустный купеческий городок Москва стал главным торговым центром региона – сначала как место, где купцы могли действовать на безопасном расстоянии от монголов Золотой Орды, затем как союзник золотоордынских ханов и начиная с XVI в. как центр доминирующего государства Восточной Европы, правитель которого носил титул царя и претендовал на господство над всеми русскими княжествами[648].

Далее, конечно, возникает вопрос религии. Изначально свободное отношение монголов к другим религиям выглядело освежающе на фоне фанатизма эпохи Крестовых походов – один современный ученый даже утверждает, что этот великолепный исторический пример имел весьма далеко идущие последствия, и принцип свободы вероисповедания, закрепленный на Западе в целом и в Конституции США в частности, берет начало именно во взглядах Чингисхана[649]. Помимо этого, монголы произвели радикальные перестановки на религиозной сцене Евразии. Приняв ислам, монгольские правители Ильханата, Чагатайского улуса и Золотой Орды создали обширную мусульманскую зону, простиравшуюся от Тянь-Шаня до Кавказа, где она соединялась с турецкими и арабскими владениями Восточного Средиземноморья и Северной Африки. Отчетливо мусульманский характер современной Средней Азии и ряда южных областей России во многом сложился под влиянием монголов. Это было заметно не только в ретроспективе. Христианские короли и монахи-францисканцы, периодически пытавшиеся уговорить то одного, то другого монгольского хана обратиться в христианство и стать «царем Давидом», вполне осознавали, как может повлиять религиозное самосознание этой огромной и доминирующей имперской державы на мировой религиозный баланс в долгосрочной перспективе. Если бы им удалось убедить кого-нибудь наподобие хана Мункэ принять крещение, сегодня в Азии было бы гораздо больше церковных шпилей, чем минаретов. И отношения между такими современными государствами, как США и Иран или Россия и Турция, могли бы выглядеть совсем по-другому.

Конечно, это всего лишь абстрактные рассуждения. Несомненный и заслуживающий более пристального изучения факт заключается в том, что монголы радикально изменили порядок торговли и передвижения по миру. Неудержимые территориальные притязания монголов и масштабы их завоеваний в итоге привели к тому, что люди могли уехать в неведомые дали за много тысяч миль, а затем вернуться, чтобы рассказать о своих приключениях. Монголы переустраивали Среднюю Азию, Персию и Киевскую Русь с жестокостью поздних колониальных империй XIX в. Но, как колониальные экспансии XIX в., кровавые походы монголов по карте мира в конечном итоге привели к возникновению глобальных торговых и информационных сетей, открывших новую эру в западной истории. При всей чудовищности своих средств и методов монголы смогли произвести поразительные, эпохальные изменения. Пожалуй, величайшим вкладом монголов в ту историю, которая рассказывается в этой книге, можно назвать изменение торговли. Именно к этой части их наследия мы теперь обратимся, чтобы узнать, как бесстрашные купцы, ученые и исследователи с Востока и Запада преуспевали после монгольских завоеваний, обменивались идеями, товарами и богатствами и одновременно перестраивали западный мир и западный образ мыслей.

10

Купцы

Во имя Бога и прибыли.

Личный девиз тосканского купца Франческо ди Марко Датини

В начале сентября 1298 г. два военных флота столкнулись в Адриатическом море в проливе между материковой частью современной Хорватии и большим Далматинским островом, который тогда назывался Курзола (Корчула). Десятки узких галер, полных вооруженных солдат, шли под флагами двух ведущих морских государств Европы – Венецианской и Генуэзской республик. Расположенные друг против друга по краям Апеннинского полуострова – Венеция на северо-востоке, Генуя на северо-западе, – эти честолюбивые города-государства (а также их третий соперник, Пизанская республика) почти пятьдесят лет не могли уладить свои споры. Они бились на Святой земле и в Константинополе. Они сражались в портах Черного моря, близ островов Эгейского и Адриатического морей. Они боролись за абсолютное морское господство и не стеснялись в средствах, потому что победитель получал не просто добычу или возможность покрасоваться перед соседями. Венецианцы, генуэзцы и пизанцы оспаривали друг у друга право быть ведущей торговой державой Запада. На рубеже XIV в. это был весьма солидный приз. Мировая торговля переживала расцвет. Сырье, товары и предметы роскоши разлетались по всему земному шару с невиданной доселе скоростью. Коммерческое господство в это время стоило того, чтобы сражаться за него – и погибать.

В кровавом столкновении в проливе Курзола силы изначально были неравны. Блестящий генуэзский адмирал Ламба Дориа, представитель прославленного дворянского рода, имел значительно меньше кораблей, чем его противник Андреа Дандоло – родственник старого дожа Энрико Дандоло, который сжег Константинополь в Четвертом крестовом походе. Однако на стороне Дориа были удача и прилив. Когда галеры сцепились веслами, его капитаны погнали венецианские корабли на мелководье, где многие из них сели на мель. Генуэзцы взяли на абордаж обездвиженные вражеские корабли, без разбору убивали и захватывали пленных, а затем потопили почти весь венецианский флот. В бою погибло до 7000 венецианских моряков. Адмирал Дандоло попал в плен и покончил с собой в тюрьме, не в силах пережить позор поражения. Когда весть о его унижении дошла до Венеции, власти города были вынуждены просить мира. Битва при Курзоле не стала славной страницей в истории Венеции.

Но, как ни странно, она не запомнилась потомкам и как триумф Генуи. Самую большую славу кровопролитная стычка в голубых водах у побережья Далмации принесла одному из венецианских пленных. Это был опытный искатель приключений из семьи торговцев, и он успел объехать больше стран, чем любой другой живший тогда человек, видел множество необыкновенных вещей и встречал много удивительных людей. Он умел выживать в любых обстоятельствах, очаровать кого угодно и имел в запасе бесконечное множество поразительных историй. После того как он попал в плен в битве при Курзоле, у него появилась возможность поделиться ими. Вместе с ним в тюрьме сидел талантливый профессиональный писатель по имени Рустикелло из Пизы – он с интересом расспрашивал сокамерника о его приключениях и записывал эти рассказы для потомков. Так на свет появился популярный дневник путешествий, тысячи экземпляров которого ежегодно продаются и в наши дни. Этим торговцем, конечно, был Марко Поло, а его история по праву считается одним из самых знаменитых повествований Средневековья.

Марко Поло родился в Венеции в 1253 г. в семье предпринимателей, и на момент участия в битве при Курзоле ему было 45 лет. Большую часть взрослой жизни он провел вдали от Европы. Его отец Никколо Поло и дядя Маффео Поло значились среди первых европейских путешественников, посетивших Монгольскую империю. Первый раз они прибыли ко двору Хубилай-хана в 1260 г., перед этим спешно ликвидировав все свои торговые предприятия в Константинополе после того, как на престол взошел византийский император[650]. Приехав на Дальний Восток, они обнаружили, что монголы вполне открыты для торговли с Западом и заинтересованы в обмене дипломатическими письмами с европейскими королями и папами. Следующие десять лет Никколо и Маффео провели в разъездах между Востоком и Западом. Отправляясь из Венеции в очередное путешествие в 1271 г., они взяли с собой юного Марко. Так начались его чудесные странствия. В предисловии к мемуарам Марко Поло (известным сегодня как «Путешествие Марко Поло», «Книга чудес света» или «Книга о разнообразии мира») говорится: «С тех пор как Господь Бог… сотворил праотца Адама, и доныне не было такого христианина, или язычника, или татарина, или индийца, или иного какого человека из других народов, кто разузнавал бы и знал о частях мира и о великих диковинах так же точно, как Марко»[651][652]. Рустикелло, написавший эти строки, успел отточить навыки автора бестселлеров на романах о короле Артуре, которые писал для английского короля Эдуарда I. Однако эта цветистая гипербола была не так уж далека от истины.

Как мы видели в главе 9, братья Поло были отнюдь не первыми европейскими путешественниками, совершавшими экспедиции в земли ханов в XIII в. Начиная с 1240-х гг. на Восток регулярно уезжали посланники и миссионеры. Мы уже встречались с Джованни Плано Карпини и Гильомом Рубруком, но было и много других. Джованни Монтекорвино по распоряжению папы отправился в 1290-х гг. в Ханбалык (Пекин), чтобы стать первым архиепископом города. Он почти двадцать лет успешно вел в Китае миссионерскую деятельность, читал проповеди и крестил людей в основанных им церквях, а также перевел Новый Завет на монгольский язык. Примерно в это же время Фома Толентинский совершил поездку по Армении, Персии, Индии и Китаю, где неустанно проповедовал до тех пор, пока его не казнили за богохульство в Тане (сегодня часть столичного округа Мумбаи), когда он заявил мусульманским властям, что пророк Мухаммед, по его мнению, горит в аду. Позднее в 1318–1329 гг. Одорико Порденоне отправился в марафонский миссионерский тур по Китаю и Западной Индии. Джованни де Мариньолли в 1338–1353 гг. состоял духовным советником при последнем императоре династии Юань Тогон-Тэмуре.

Но Марко Поло отличался от всех этих путешественников. Почти все они были доминиканскими или францисканскими монахами и считали своей главной обязанностью нести Слово Божье и укреплять власть Римско-католической церкви, а тяготы путешествия воспринимали как часть своего духовного пути. Поло тоже были христианами, но не служителями церкви. Они уезжали за тысячи миль от дома не для того, чтобы спасать души. Они были купцами, искали прибыль (в частности, продавали богатым монгольским князьям драгоценные камни) и при необходимости выступали в роли деловых посредников и международных дипломатов. Более того, они были венецианцами – гражданами одного из самых циничных и внешнеориентированных государств Запада. Приключения Марко Поло в корне отличались от приключений монахов. Он отправился на Восток не за спасением души, а за золотом.

Путешествие братьев Поло на Восток проходило по хорошо известному маршруту. В 1271 г. они отплыли из Венеции в Константинополь, пересекли Черное море и высадились в Трапезунде в Армении. Долгий переход на верблюдах через Персию привел их в Среднюю Азию, а затем в летний дворец хана в Шанду (иногда Ксанаду), куда они прибыли через три с половиной года пути. В этой роскошной резиденции, отделанной мрамором и золотом, обитало множество самых причудливых и экзотических прихлебателей: колдуны, которые приносили в жертву животных, ели плоть осужденных преступников и показывали фокусы во время застолий, а также тысячи бритоголовых монахов-аскетов, которые поклонялись огню и спали на голой земле[653]. Конечно, в этом сезонном дворце жил сам Хубилай-хан, внук Чингисхана, о котором Марко Поло писал так: «Доныне не было более могущественного человека и ни у кого в свете не было стольких подвластных народов, столько земель и таких богатств»[654]. Что ж, Марко Поло имел все основания петь дифирамбы старику Хубилаю, ведь именно он, последний из великих ханов, открыл перед Марко возможности, навсегда изменившие его жизнь.

Молодой, настойчивый, умный, культурно восприимчивый и уверенно чувствующий себя в незнакомой обстановке, Марко сразу привлек внимание Хубилая, как только его представили ко двору, и вскоре получил место в почетной свите хана. Это был огромный шаг в неизвестное, но Марко преуспел на новом поприще, не в последнюю очередь благодаря способностям к изучению языков: «Он очень скоро присмотрелся к татарским обычаям, – говорит автор “Книги о чудесах”, – […] и научился он их языку и четырем азбукам»[655]. Пока Никколо и Маффео торговали золотом и драгоценными камнями, Марко исполнял обязанности государственного посланника, которому хан доверял «все важные дела в далеких странах». Выполняя официальные дипломатические поручения, он не забывал подмечать странности и слабости людей в самых дальних уголках Монгольской империи, о чем Хубилай-хан всегда расспрашивал его, когда он возвращался ко двору[656].

Красочные истории, которые Марко Поло собирал для Хубилая, легли в основу «Книги о чудесах». Описания великих городов Восточного Китая, Бирмы, Малайзии, Шри-Ланки, Западной Индии и Персии, рассказы о России и «Темной стране», где бледнолицые племена живут в вечных сумерках и охотятся на диких зверей ради их шкур, развлекали хана, а позднее очаровали многих европейцев. Особенный интерес у Марко вызывали необычные религиозные практики, новые продукты и блюда, диковинные сексуальные обычаи, странные болезни и причудливые черты внешности. Он хорошо разбирался в флоре, фауне и топографии. Однако больше всего его интересовала коммерция. Хотя его отец и дядя занимались бизнесом намного активнее его, у Марко как у истинного венецианца глаз тоже был наметан на прибыль.

Везде и всюду Марко Поло подмечал перспективные деловые возможности. Он обнаружил, что из Шебергана в Афганистане привозят лучшие сладости из сушеной дыни[657]. В окрестностях Балха (также в Афганистане) добывают невероятной красоты рубины, но их производство и продажа за границу строго ограничены, чтобы поддерживать высокие цены[658]. В Кашмире, по его словам, кораллы продаются «дороже, чем в любой другой части света»[659]. Основу быстро развивающейся экономики Хами на северо-западе Китая составляют проституция и сутенерство[660]. В месте, которое он называет Су-чау (современная китайская провинция Ганьсу), растет много восхитительного ревеня, «и купцы, накупив его тут, развозят по всему свету»[661]. О Мосуле говорится: «Все шелковые ткани и золотые, что называются мосулинами [муслин], делаются здесь»[662]. Лучшая камфара встречается на острове Ява[663]. Лучший жемчуг добывают профессиональные ныряльщики в Полкском проливе между Индией и Шри-Ланкой[664]. В Колламе (индийский штат Керала) производят великолепный краситель индиго, который можно продавать в Европе по наивысшим ценам[665]. Марко весьма ответственно относился к своей коммерческой разведке и перечислял торговые преимущества даже тех мест, где ему не довелось побывать самому: лучшая слоновая кость и амбра, по его словам, поступали через Индийский океан с Мадагаскара и Занзибара, а в Адене (Йемен) можно было с максимальной прибылью торговать лошадьми, специями и лечебными снадобьями[666].

Но самыми восторженными похвалами Марко Поло осыпал город Кинсай (современный Ханчжоу, недалеко от Шанхая в Восточном Китае), который считал самым красивым местом на земле. Он искренне любил Кинсай с его лабиринтами улиц и каналов, рынками, площадями и лавками, «коим нет числа». Ему нравились рынки дичи, где живых животных продавали за бесценок и тут же забивали для покупателей. Он с удовольствием пробовал фрукты, рыбу и местное вино, покупал «пряности, безделушки, снадобья и жемчуг» в лавках на первых этажах высоких зданий. Его поражал ежедневный гул толп покупателей и продавцов – по его оценкам, в городе их было не меньше сорока или даже пятидесяти тысяч. Он восхищался эффективностью городского управления: полиция ловила преступников, выслеживала мошенников и разгоняла сборища смутьянов, удары гонга отмечали каждый прошедший час, по улицам, вымощенным отнюдь не золотом, но практичной брусчаткой, передвигались многочисленные курьеры, пешеходы и экипажи, и в светлые дневные часы любые деловые операции совершались быстро и без помех. Бумажные деньги, надушенные куртизанки, оживленные мастерские, налаженная торговля – Кинсай был второй Венецией, где 1,6 миллиона семей (по крайней мере, такую цифру называет сам Марко) жили «в таком довольстве и так чисто, словно цари»[667]. Сидя в генуэзской тюрьме и диктуя свои мемуары, Марко, казалось, мог закрыть глаза и снова перенестись туда.

Живописные экзотические детали рассказов Марко Поло сами по себе делали (и продолжают делать) «Книгу о чудесах» достойной прочтения. Однако на заре XIV в. его работа воспринималась не только как собрание восточных диковинок – она имела вполне практическую пользу. «Книга о чудесах» была не просто средневековым аналогом дневника студенческих путешествий академического года. Это был трактат, полный ценных коммерческих сведений. Мы только что видели, какие рекомендации Марко Поло дает предприимчивым купцам, которые хотели бы торговать драгоценностями, слоновой костью или ревенем. Вдобавок он часто обращал внимание на общую обстановку и условия для торговли в разных местах. Марко отмечал, что в Персии, где существовал оживленный транзитный рынок лошадей, которых затем переправляли для продажи в Индию, люди во многих районах «злые и кровожадные… и вечно режут друг друга». Однако купцов и путешественников они не трогали, поскольку сами жили в страхе перед монголами, которые «сурово их наказывали»[668]. В Китае имели хождение бумажные деньги (благодаря передовому взгляду на макроэкономику «ни у кого в свете не было такого богатства», как у великого хана)[669]. Марко Поло заметил, что вдоль обочин главных дорог по всей империи сажают деревья – это позволяло сделать дороги безопаснее и красивее[670]. Все эти важные наблюдения показывали, что на обширных землях Pax Mongolica, умиротворенных и бдительно охраняемых ханами, открылось новое, пронизанное глобальными связями пространство с самыми благоприятными условиями для коммерции.

Марко был преданным апологетом монгольского режима: при всей своей жестокости и нелиберальности ханы поддерживали в империи мир, при них торговля процветала на невообразимой до сих пор территории, христианский Запад напрямую соединился с китайским и индийским Востоком, а путешествия по суше через мусульманскую Персию стали безопасными и надежными. Нельзя сказать, что Марко Поло был совершенно объективен: для миллионов убитых мирных жителей монгольское наступление XIII в. было катастрофой и трагедией, а не экономическим чудом. Однако в аморальной картине мира жадного до прибыли торговца ханы стали глашатаями эпохи небывалого расцвета. По мнению Марко Поло, восточные рынки были вполне готовы к появлению решительно настроенных купцов и предпринимателей из Европы, особенно из высокоразвитых итальянских городов-республик.

Догадки Марко Поло были вполне верны. В некотором смысле он даже прав насчет монголов. И все же его воспоминания отражали лишь часть общей картины того времени, ибо в XIII в. набирала обороты не только торговля на дальних расстояниях. Основные изменения происходили намного ближе к дому. При жизни Марко и в следующие сто лет на Западе произошли радикальные экономические изменения. Возникали все более сложные механизмы торговли и финансирования бизнеса, открывались новые рынки. Историки называют перемены, происходившие в эту эпоху, коммерческой революцией, и это громкое наименование вполне оправданно. Процессы, разворачивавшиеся в XIII и XIV вв., имели такое же экономическое значение, как промышленная революция XIX в. и цифровая революция, которую мы переживаем в настоящее время. Коммерческая революция передала власть в новые руки. Теперь миром управляли не только императоры, папы и короли – видное место в средневековом обществе и культуре заняли торговцы. Города, в которых доминировали купцы, обрели новый политический статус и независимость. Искусство и литература находились под влиянием вкусов и нравов купеческого сословия, которое могло позволить себе выступать как покровителями искусства, так и его творцами. Политические режимы и войны оплачивались деньгами купцов. Историки часто повторяют расхожую фразу, что в Средние века одни молились, другие сражались, а третьи трудились. Начиная с XIII в. к ним следует добавить четвертое сословие: тех, кто вел учет, отправлял товары, копил и тратил. О возвышении купцов и о том, что они сделали для Средних веков и для современного мира, и пойдет дальше речь в этой главе.

Спад и подъем

Торговый обмен существует почти столько же, сколько существует само человеческое общество. Более двухсот тысяч лет назад в Восточной Африке (современная Кения) у людей каменного века предметом обмена служил обсидиан – прочное вулканическое стекло, пригодное для изготовления инструментов и оружия. Его перевозили на расстояния свыше 150 км[671]. В бронзовом веке предприимчивые ассирийские купцы, торговавшие оловом, серебром, золотом, роскошными тканями и шерстью, доставляли свой товар за сотни километров на территорию современных Ирака, Сирии и Турции. Они вели бухгалтерские записи на глиняных табличках и договаривались с местными правителями о возможности безопасно провести свои караваны через их земли и получить защиту[672]. В V в. до н. э. греческий историк Геродот описал несколько успешных торговых экспедиций в дальние земли: в его «Истории» есть рассказ о греческом владельце корабля по имени Колей из Самоса, чья команда первой доплыла до места, которое историк называет Тартесс (юг Испании), и вернулась обратно. «Поэтому из всех эллинов самосцы получили от привезенных товаров по возвращении на родину (насколько у меня об этом есть достоверные сведения) больше всего прибыли», – писал Геродот[673][674].

Через пятьсот лет, во времена расцвета Римской империи, в Средиземноморье шла самая оживленная торговля – под крылом империи возникло беспрецедентное единое политическое и экономическое пространство. Товары и люди перемещались в пределах этой торговой зоны без малейших помех и в огромных количествах, достигая самых отдаленных регионов, от Сирии до Шотландской низменности, от Северной Африки до Арденнских лесов. Империя создала самые благоприятные условия для торговли: надежные и безопасные дороги, по которым можно передвигаться, не боясь застрять в пути или быть ограбленными, стабильная денежная система, общие законы для разрешения коммерческих споров. Кроме того, она давала возможность простым людям участвовать в торговом обмене: земледельцы производили зерно, чтобы кормить армию, богатые горожане покупали дорогую керамику и импортные пряности, мастерским и домохозяйствам требовались рабы для выполнения грязной работы.

Что любопытно, несмотря на весьма активную сухопутную и морскую торговлю (особенно в первые двести лет существования империи), римляне относились к купцам без особого уважения. Купля и продажа считались неподобающим занятием для патриция, и экономическая деятельность высших классов в целом ограничивалась управлением загородными поместьями[675]. Финансовые инструменты Римского государства, помимо сбора налогов и чеканки монет, оставались относительно слаборазвитыми. Тем не менее, как стало совершенно ясно в ретроспективе, римские императоры смогли создать торговый блок, отличавшийся уникальной для своего времени мощностью и разнообразием, и его отсутствие остро ощущалось после распада империи. Римская торговля напрямую зависела от единства Рима. Как только Рим рухнул, а его власть сошла на нет, условия для активной торговли на дальних расстояниях резко ухудшились.

Конечно, в «варварских» государствах – преемниках Рима тоже существовала торговля, но когда римские города начали хиреть, а римские политические горизонты сузились, некогда оживленная средиземноморская экономика замедлилась. Торговля сократилась до обмена между соседними поселениями. Обмен между послеримским Западом и Индией и Китаем осложняли политические и религиозные потрясения на Ближнем Востоке и в Центральной Азии – не в последнюю очередь войны Византии и Персии, возвышение ислама и грабительские набеги венгров в Восточной Европе. Импортировать предметы роскоши стало труднее. Вместе с глобальной торговлей застопорилась и региональная в окрестностях Средиземноморья и в бывших римских провинциях. По сравнению с остальным известным миром Европа начиная с VI в. стала торговым захолустьем – ей было практически нечего предложить на экспорт, за исключением балтийских мехов, франкских мечей и рабов[676]. Хотя было бы неправильно вычеркивать все раннее Средневековье как «темные века», когда всякая деловая активность иссякла, а человеческий прогресс почти остановился, на общем фоне западной истории это действительно был период длительной (несколько сотен лет) экономической стагнации.

Но постепенно деловая активность восстанавливалась. Примерно с XI в. население Европы начало быстро расти, одновременно росло и сельскохозяйственное производство. Средневековый климатический оптимум создал благоприятные условия для земледелия, за счет расчистки лесов и осушения болот значительно увеличилось количество пахотных земель. Обширные земли, захваченные у кочующих славян-язычников, тоже попали под христианские плуги – этот процесс начался еще при Каролингах и продолжался при крестоносцах[677]. Появились новые сельскохозяйственные технологии: тяжелый плуг улучшал качество почвы, система трехполья позволяла не допускать ее истощения. Совершенствовались методы кораблестроения, а значит, более быстрыми и безопасными стали долгие морские путешествия, будь то походы викингов для захвата рабов и ограбления монастырей или более цивилизованные поездки с целью покупки и продажи товаров на зарубежных рынках. Со времен Карла Великого западные христианские монархи постепенно укрупняли свои владения и развивали механизмы центрального контроля и управления, позволявшие (по крайней мере в теории) сделать долгие торговые путешествия по суше более безопасными и надежными.

По мере расширения торговых сетей появились структуры, повышавшие доходность деловых процессов. В XI в. во многих городах Европы возникли рынки, работавшие в определенные дни месяца или в определенные недели в году. Здесь можно было обменять излишки зерна на вино, кожу, обработанный металл или домашний скот, привезенные странствующими торговцами. В следующие двести лет рынки и ярмарки (изначально привязанные к дням религиозных или светских праздников) занимали все более важное место в экономической жизни Европы. С подъемом рынков активизировалось производство монет, а также добыча серебра и меди, необходимых для их чеканки[678]. Тем временем в растущих городах Запада коммерческие сети (в первую очередь еврейские) начали осуществлять основные виды финансовых операций. В IX–XI вв. евреи Запада активно занимались ростовщичеством и играли заметную роль в дальней торговле – перевозили соль, ткани, вино и рабов по всем территориям бывшей Римской империи[679]. Разумеется, никакой благодарности за этот новаторский вклад в мировую макроэкономику европейские евреи не дождались – наоборот, они стали объектом подозрений, насмешек и жестоких преследований, которые усилились во время Крестовых походов и достигли апогея в конце XIII в., вылившись в волны погромов и массовых изгнаний по всей Западной Европе[680]. Как бы то ни было, евреи внесли существенный вклад в великое экономическое возрождение Средних веков.

Итак, на рубеже тысячелетий экономика западных стран медленно, но верно начала возвращаться к жизни. Один из самых известных коммерческих центров того времени находился в графстве Шампань восточнее Парижа. С XII в. в этом независимом графстве, яростно сопротивлявшемся власти французских королей, начали проводить ежегодные торговые ярмарки. Главных ярмарок было шесть, их устраивали в четырех городах (Ланьи, Бар-сюр-Об, Провен и Труа) согласно заранее оговоренному расписанию, и каждая ярмарка длилась от шести до восьми недель. Это были уже не просто базары, где жители Шампани могли раз в неделю сделать нужные покупки. Шампань занимала удобное географическое положение, и сюда стекались производители тканей из Нидерландов, продавцы предметов роскоши, ввезенных через Византию и Италию, а также торговцы мехами из Прибалтики[681]. Давая лицензию на проведение ярмарки, графы Шампани гарантировали всем ее участникам защиту, пресекали мошенничество и беспорядки и следили за тем, чтобы разрешение споров и преследование несостоятельных должников происходило в рамках закона. Вскоре на ярмарки в Шампань стали приезжать торговцы издалека, преодолевая сотни миль ради возможности совершать крупные сделки в постоянно действующем, стабильном и безопасном пространстве.

Поначалу участники ярмарок привозили с собой огромное количество товаров и образцов, которые хранились на специально построенных складах в ярмарочных городах и их окрестностях. Однако со временем ярмарки в Шампани превратились в нечто более близкое к тому, что мы сегодня назвали бы фондовой биржей: там переходили из рук в руки деньги, оформлялись кредиты и заключались контракты, а доставка товаров происходила (или не происходила) в оговоренное время где-то в будущем. При этом сделки в основном заключали посредники, действующие от имени богатых компаний, банков и правительств. В конце XIII в. посетитель ярмарки в Шампани или Фландрии мог наблюдать, как представители итальянских деловых консорциумов торгуются с многочисленными представителями производителей шерсти и тканей из Северо-Западной Европы, составляя договоры и разрабатывая графики платежей и погашения долгов на будущих ярмарках, которые пройдут через месяцы или даже годы[682]. Ярмарки Шампани были не единственными в своем роде – в соседней Фландрии также проводились крупномасштабные ярмарки, в частности в Ипре, где в позднем Средневековье возникла развитая суконная промышленность. Ярмарки же в Шампани были самыми длительными и самыми известными в свое время и наглядно свидетельствовали о наступлении эпохи международной торговли.

Расцвет республик

Самые крупные игроки приезжали на ярмарки Шампани и Фландрии из итальянских городов-республик по ту сторону Альп, а самым преуспевающим из этих городов была Венеция. При Римской империи города, прозванного Ла-Серениссима, еще не существовало – поселение возникло в окрестностях лагуны и на близлежащих островах примерно в VI в. Первоначально оно подчинялось власти Константинополя (через Равеннский экзархат), но в IX в. венецианские дожи избавились от византийского господства и начали укреплять свою независимую власть на берегах Адриатики. Поначалу венецианцы занимались производством соли и стекла, но со временем обнаружили, что преимущества географического положения (вкупе с необходимостью обеспечивать себя пропитанием при отсутствии сельскохозяйственных угодий) открывают для них гораздо более широкие возможности, и превратились в профессиональных посредников между рынками арабской Северной Африки, греческой Византии и латинского Запада.

Рука об руку с торговлей шла чеканка монет, которой занимался Венецианский монетный двор (Дзекка)[683]. Не менее важную роль в жизни портового города играло судостроение. На городские верфи (Арсенал) поступали заказы от городских властей, купцов и иностранных клиентов, среди которых в XII–XIII вв. не последнее место занимали сеньоры и короли, которым требовался флот для отправки армий в Крестовые походы. Поскольку воды Средиземного моря могли быть не только бурными, но и опасными, венецианцы вскоре научились сражаться – они конвоировали собственные корабли, отгоняли враждебные арабские и греческие суда и просто пиратствовали. Граница между торговлей и набегами в Средние века всегда была достаточно расплывчатой, и венецианцы обычно с легкостью ее пересекали. Покровителем города был (и остается) святой Марк-евангелист, которому посвящена базилика на Риальто, но даже он был в некотором смысле краденым добром. В 828 г. двое венецианских купцов похитили мощи святого Марка из египетского города Александрии и контрабандой провезли их через таможню в бочке с вяленой свининой, вполне обоснованно понадеявшись, что мусульманские чиновники не станут изучать ее слишком пристально.

На исходе первого тысячелетия Венеция и другие итальянские города, в основном расположенные на побережье длинного полуострова, переживали экономический подъем. Движущей силой их успеха была врожденная тяга к приключениям. Вместо того чтобы торговать у себя дома, они предпочитали заводить торговые колонии во всех крупных иностранных городах. Там итальянцы селились соседскими общинами в защищенных кварталах и, как правило, получали разрешение совершать свои богослужения и использовать собственные весы и меры, а также добивались освобождения от многочисленных местных налогов и податей. Их привилегированный статус и замкнутый образ жизни вызывали у многих раздражение, и кровопролитные выступления против итальянских купцов в позднем Средневековье представляли собой обычное явление. В 1182 г. в Константинополе случилась ужасающая резня: десятки тысяч итальянских купцов были убиты или отданы в рабство на волне поощряемой императором антизападной агрессии. Папскому легату тогда отрубили голову и пустили ее по улицам, привязав к собачьему хвосту.

Словом, торговля была сопряжена с определенным риском, но очевидно, награда того стоила, потому что в XI–XII вв. итальянские купцы распространились по всем западным землям. В портах Восточного Средиземноморья они вели дела с турками, арабами и торговцами, двигавшимися по Великому шелковому пути в Среднюю Азию. Их прибыли значительно выросли, когда в Сирии и Палестине возникли государства крестоносцев. Черное море, к которому проявляли особый интерес генуэзцы, открывало доступ к Балканам, Малой Азии, Кавказу и землям Киевской Руси. В XI в. пизанские купцы активно интересовались портами Северной Африки: пизанские корабли привезли войска, которые разграбили Карфаген и Махдию, а затем попытались окончательно подчинить их. Торговцев из четвертого итальянского города-республики, Амальфи, можно было встретить почти во всех крупных средиземноморских портах, хотя их дела резко пошли на спад в 1130-х гг. после того, как Амальфи потерпел поражение в войне с Пизой. Между итальянскими городами-государствами разворачивалась острая конкуренция, и ни одна из сторон не обременяла себя излишними моральными терзаниями. В XIII в. генуэзские торговцы из черноморского порта Каффа поставляли мамлюкским правителям Египта рабов, захваченных на Кавказе монголами, – их переправляли в дельту Нила через Черное и Средиземное моря, после чего насильно завербовывали в мамлюкскую армию. Фактически это означало, что христиане-генуэзцы непосредственно вовлечены в поставку солдат державе, стремившейся сокрушить западные государства крестоносцев в Сирии и Палестине. Что касается Венеции, она не поставляла мамлюкам рабов, но поддерживала исключительные торговые соглашения между Александрией и западными портами, благодаря чему государство мамлюков получало немалую долю прибыли от торговли между Дальним Востоком и Европой. Таким образом, Венеция и Генуя извлекали для себя существенную выгоду, поддерживая экономику и армию Египта как раз в тот период, когда Египет открыто стремился стереть с лица земли государства крестоносцев.

Разумеется, с этической точки зрения все это выглядело крайне сомнительно. Впрочем, тогда, как и сейчас, в рыночных отношениях не было места угрызениям совести. Не испытывали их и сами торговцы. В эпоху монгольских завоеваний, когда Марко Поло наслаждался приключениями при дворе Хубилай-хана, итальянские города-государства занимали ведущее место в средиземноморской торговле, а значит, могли извлечь немалую выгоду из открытия торговых путей, ведущих на Дальний Восток. Персидский историк Ата-Малик Джувейни писал: страх перед ханами Монгольской империи сделал дороги настолько безопасными, что «женщина с золотым сосудом на голове могла пройти [по дороге] одна без всякого страха и опасения»[684]. Итальянцы не носили на головах золотые сосуды, но в полной мере воспользовались открывшимися преимуществами.

Вместе с тем приключения Марко Поло и других путешественников привлекли внимание к одному серьезному затруднению, с которым неизбежно сталкивались те, кто хотел вести торговлю на Востоке. Проблема заключалась в огромных расстояниях. Братьям Поло потребовалось целых три года, чтобы добраться из Венеции в Китай. Независимо от того, насколько хорошо был обеспечен путешественник, физических тягот такого пути вполне достаточно, чтобы у человека не возникло желания когда-либо повторять его. В сущности, то же можно сказать о любой более или менее масштабной торговле: купец имел гораздо больше шансов получить прибыль, если оставался на одном месте, поручив другим отправлять товары от его имени. Здесь на сцену выходит еще один аспект средневековой коммерческой революции. В XIII–XIV вв. появились новые финансовые инструменты и институты, помогавшие предпринимателям реализовать свои цели и зарабатывать деньги без необходимости постоянно путешествовать по миру лично. Эти новые способы получения прибыли давали торговцам огромную власть как в родных городах, так и за их пределами. Чтобы лучше понять, как это работало, рассмотрим пример времен наивысшего подъема коммерческой революции, когда сила торгового капитала определила политический облик целого королевства. Торговцами, о которых идет речь, были флорентийские банкиры, участвовавшие в экспорте шерсти. А королевством была Англия.

Белое золото

На рубеже XIV в. английская шерсть считалась лучшей в мире. Дававшие ее овцы паслись на сочных пастбищах Линкольншира, Нортгемптоншира и Котсуолда. Из этой шерсти можно было соткать плотную, прочную, качественную ткань. И в ней никогда не было недостатка. Даже после того, как Северо-Западную Европу в 1315–1317 гг. поразил ужасный голод, сопровождавшийся массовым падежом овец и другого домашнего скота, английская шерсть по-прежнему пользовалась высоким спросом у производителей тканей и предприятий вторичной промышленности на Западе. Ежегодно из портов на южном и восточном побережье Англии экспортировали десятки тысяч мешков шерсти, а доходы от налогов на торговлю шерстью составляли существенную часть национального бюджета Англии. Постоянный налог на продажу и экспорт шерсти ввел король Эдуард I Плантагенет, чтобы получить средства на дорогостоящие завоевательные войны в Шотландии и Уэльсе и оборонительные кампании против французского короля в Гаскони и соседних землях. Налог на шерсть был одним из самых важных. Шерсть называли белым золотом. Она не только обогащала корону. Благодаря спросу на английскую шерсть преуспевали английские овцеводы. Среди крупнейших производителей шерсти было немало монастырей. Так, монахи аббатства Риво в Йоркшире, первого цистерцианского монастыря в Англии, основанного в 1132 г., сказочно разбогатели благодаря огромным стадам овец, которые паслись в их обширных владениях. О том, какие доходы приносила аббатству шерсть, до сих пор свидетельствуют величественные руины Риво, распущенного во времена английской Реформации. Это далеко не единственный пример. В 1297 г. говорили (при этом почти не преувеличивая), что шерсть приносит Англии 50 % ее состояния[685].

Накопление этих баснословных богатств стало возможным благодаря тому, что английские овцы находились на производственном конце длинной экономической цепочки. Полные мешки шерсти, собранной в таких местах, как Риво, обычно везли через Ла-Манш во фламандские мастерские. Там из необработанного руна делали пряжу и ткали полотно, которое затем продавали оптом на ярмарках в Шампани или в самой Фландрии. Очень часто ткань покупали итальянские торговцы и переправляли через Альпы, где ее красили и нарезали, после чего продавали потребителям для изготовления одежды и отделки мебели. Тогда, как и сейчас, высокая мода и домашний декор зависели от качественного сырья, а в случае с шерстяной тканью все начиналось в Англии.

На каждом этапе этой экономической цепочки можно было делать деньги, но в первые десятилетия XIV в. проницательные итальянские купцы начали понимать, что к ним в карман попадет гораздо больше денег, если удастся сократить этот процесс. Намного проще было бы избавиться от посредников: покупать шерсть напрямую у производителя, а затем привозить ее из Англии в Италию, где из нее изготовят ткань, или напрямую давать заказы суконным мастерам во Фландрии. Однако для этого итальянцам требовалось утвердиться в Англии. Кроме того, им был нужен способ безопасной и надежной транспортировки большого количества шерсти в одном направлении и больших сумм наличных в другом. Разработанная ими система, достигшая расцвета в первые четыре десятилетия XIV в., в лучшем виде показывает средневековые принципы организации коммерческих процессов.

Флоренция не была приморским городом, но в период экономического бума конца XII–XIII в. там возникло процветающее торговое сообщество. Хотя флорентийцы многое умели делать хорошо (и умеют сейчас), самых больших успехов они добились в торговле и банковском деле. Первый банк на Западе возник в XII в. в Венеции, однако к началу XIV в. самыми успешными банковскими домами стали флорентийские Барди, Перуцци и Фрескобальди. А самой известной банковской династией Средневековья были Медичи – в XV в. этот род флорентийских финансистов дал миру олигархов, римских пап и королев[686]. Эти семейные «суперкомпании» покупали и продавали акции, открывали банковские вклады для крупных и мелких клиентов и оказывали множество вторичных финансовых услуг: давали ссуды и инвестировали в коммерческие предприятия, осуществляли междугородные денежные и кредитные переводы, а также собирали налоги по лицензии пап и королей[687]. Для упрощения транзакций флорентийцы, следуя примеру генуэзцев, венецианцев и пизанцев, размещали своих агентов во всех крупных городах от Франции, Англии и Фландрии до Сирии, Кипра и больших греческих островов, и далее на восток до самого Ханбалыка и Кинсая, Сарая и Дели[688].

Неудивительно, что в Лондоне, столице Англии и растущем коммерческом центре Северо-Западной Европы, флорентийское присутствие ощущалось особенно сильно. Флорентийцы пользовались явным успехом в Лондоне с 1270-х гг., когда агенты банковских домов Барди и Фрескобальди обеспечили Эдуарда I средствами для ведения войны. После того как они завоевали доверие короля, им поручали некоторые государственные дела, в том числе сбор таможенных пошлин и других налогов от имени короны[689]. Впрочем, это было довольно рискованное предприятие: в 1311 г. во время восстания баронов против Эдуарда II, сына и преемника Эдуарда I, Америго Фрескобальди, главу английского отделения компании, выгнали из страны как «врага короля и королевства»[690]. Огромные ссуды, выданные им английской короне, остались невозвращенными, и эта неудача ненадолго обанкротила дом Фрескобальди. Все же, несмотря на очевидные риски в случаях, когда политические ветры дули против банковских интересов, подобные услуги приносили финансовым компаниям колоссальные выгоды.

После того как мятеж баронов утих, место Америго Фрескобальди занял блистательный Франческо Бальдуччи Пеголотти, представитель еще одной флорентийской «суперкомпании» – Барди. В учебнике по управлению финансами, который Пеголотти написал ближе к концу жизни, он составил подробный перечень тех мест, где в Англии производят лучшую шерсть, и указал, по какой цене ее можно приобрести[691]. Пеголотти хорошо знал, о чем говорил: с 1317 по 1340-е гг. Барди были тесно вовлечены во внутренние дела Англии.

И Фрескобальди, и Барди имели в Англии значительные и разнообразные интересы. Прежде всего, английские короли брали у итальянских банкиров взаймы, сначала относительно небольшие суммы – несколько тысяч фунтов тут, несколько тысяч фунтов там, а позже, начиная с 1310 г., огромные займы, кратные годовому доходу короны. Погашать эти долги предполагалось за счет налога на торговлю шерстью, который флорентийцам разрешили собирать напрямую[692]. Кроме того, итальянские банкиры активно взаимодействовали с крупными английскими магнатами и землевладельцами. Иногда их деятельность была связана с шерстяной промышленностью: например, если цистерцианский аббат желал построить в монастыре новую церковь, он мог получить от флорентийцев крупную единовременную ссуду и затем постепенно возвращать ее непосредственно товаром (шерстью) или скидками на его закупку[693]. Иногда это был просто бизнес. Расточительный и развращенный фаворит Эдуарда II, Хью Диспенсер-младший получил в награду за дружбу с королем немало земельных пожалований и доходов. Он использовал Барди и Перуцци, чтобы вложить нечестным путем полученные средства, и брал займы под залог своих активов. К тому времени, когда Диспенсер был повешен, выпотрошен и четвертован[694] за государственную измену в 1326 г. (незадолго до государственного переворота, положившего конец беспорядочному правлению Эдуарда), он был должен Барди почти 800 фунтов стерлингов[695], но и Перуцци были должны ему почти 200 фунтов стерлингов[696].

Наконец, Барди дополнительно договорились с папой, что будут собирать в Англии папские налоги. Это была сложная операция, если не сказать больше, но она дополнительно укрепила присутствие флорентийцев в экономической и политической жизни Англии, к 1320-м гг. создав своего рода финансовый замкнутый круг. Благодаря своим связям с производителями шерсти флорентийцы могли закупать товар с огромными скидками еще до того, как английская шерсть официально выходила на экспортный рынок. Как заимодавцы короны, они получали прямую прибыль от таможенных пошлин, взимаемых с каждого вывезенного из страны мешка шерсти, независимо от того, куда он потом направлялся. Когда им требовались наличные деньги, чтобы потратить на шерсть или дать взаймы клиентам в Англии, они черпали их либо из депозитов таких людей, как Диспенсер, либо из доходов от папских налогов. А когда папа требовал предъявить собранные для него налоги, представители банка в Риме могли сделать это, используя вклады других клиентов и прибыль, полученную от продажи шерсти и ткани. В общем и целом это означало, что английская шерсть и английские деньги текли в Италию, а итальянские кредиты текли в Англию. Эта ситуация полностью устраивала обе стороны – по крайней мере, до определенного времени.

В XIV в., так же как и сейчас, даже относительно несложные финансовые операции были сопряжены с некоторым риском. Причины этих рисков могли быть самыми разными, от политической неустойчивости (как убедился на собственном горьком опыте Америго Фрескобальди, когда его выгнали из Англии в 1311 г.) до практических затруднений, связанных с физической транспортировкой наличных денег и товаров. С первой из этих проблем банкиры мало что могли сделать: государственная политика была деликатной сферой (и именно поэтому приносила огромную прибыль). Однако вторая, практическая проблема, безусловно, должна была иметь какое-то решение. В сущности, именно совершенствование процессов перемещения денег и товаров во многом обусловило средневековую коммерческую революцию.

В числе первых средневековые финансисты решили проблему транспортировки денег – для этого они изобрели систему безналичных кредитных переводов, опиравшуюся на так называемые переводные векселя. Если использовать приблизительную аналогию, это было нечто вроде средневековых дорожных чеков: по этим бумагам предъявителю выплачивали фиксированную сумму денег в пункте назначения, весьма удаленном от того места, где был выдан вексель, и часто в другой валюте. Первыми систему векселей начали использовать тамплиеры в XI–XIII вв.: они выдавали расписки, позволявшие паломникам, отправлявшимся на Восток, брать взаймы под залог своего имущества и активов на родине и снимать средства в одном из домов тамплиеров на Святой земле. Расписки и векселя широко и успешно использовали итальянские банкиры. Сегодня эти финансовые инструменты кажутся нам незначительными, но в Средние века они произвели настоящую революцию. Они позволяли безопасно переводить кредиты на большие расстояния и были защищены от мошенничества с помощью печатей и кодовых слов. Они позволяли христианским купцам обходить наложенный католической церковью строгий запрет на ростовщичество, поскольку при обмене одной валюты на другую можно было сыграть на разнице между обменными курсами в пользу кредитора, фактически получая прибыль от сделки, но официально не называя это процентами. Более того, переводные векселя можно было продавать и иными способами пускать в обращение – например, передавать со скидкой третьим сторонам, которые могли самостоятельно обналичить их. Это позволяло заключать гибкие и порой авантюрные международные сделки. Группы торговцев могли действовать, по сути, как международные компании и заниматься разветвленной коммерческой деятельностью, при этом почти не утруждая себя дальними поездками, за исключением перевозки товаров. Купец, пользующийся финансовыми новшествами XIV в., получал беспрецедентную возможность стать «оседлым» – жить в одном городе, но вести дела во многих других городах. Это был огромный шаг вперед.

В XIII–XIV вв. появилось немало других прогрессивных финансовых инструментов, напрямую повлиявших на деятельность коммерческих сетей, в том числе таких, как флорентийско-английская сеть торговли шерстью. Прискорбный факт судоходства заключался в том, что корабли иногда тонули, обычно вместе с ценными грузами и командой. По этой причине самое позднее с 1340-х гг. купцы в Генуе начали составлять договоры страхования, позволявшие получить компенсацию в случае гибели товаров. Примерно в это же время торговцы начали разрабатывать формальные правила совместной работы и совместных инвестиций в коммерческие предприятия, распределяя между собой как риски, так и прибыль. Это способствовало активному развитию купеческих компаний, в которых несколько партнеров и инвесторов вкладывались в деятельность общей абстрактной коммерческой структуры, а если компания хотела расшириться, для нее разыскивались новые инвесторы. При этом компания вела записи о своей деятельности, позволявшие подсчитывать прибыли и убытки и понимать, каким образом в будущем можно повторить достигнутые успехи (или избежать аналогичных неудач).

Понятие бухгалтерского учета изобрели намного раньше Средних веков – оно восходило по крайней мере к Римской республике. Однако учет по методу двойной записи, когда прибыли и убытки систематически перечисляли в противоположных столбцах, а подведенный баланс показывал состояние компании в численном выражении, вошел в деловой обиход на Западе только в XIV в., когда им начали активно пользоваться итальянские купцы. Это давало конкурентное преимущество, позволяя ясно понимать собственный потенциал и степень успеха своей работы. Бухгалтерия, понятие корпоративного риска и не требующий разъездов бизнес составляли первооснову существования таких компаний, как Барди, Перуцци и Фрескобальди. Они остаются основными слагаемыми капитализма и сегодня.

Деятельный и много путешествовавший купец Франческо ди Марко Датини, родившийся в Прато близ Флоренции во второй половине XIV в., оставил после своей смерти в 1410 г. более 600 бухгалтерских книг и почти 150 000 листов деловой переписки[697]. Он также оставил 70 000 золотых флоринов фонду борьбы с бедностью в Прато – этот фонд выплачивает проценты и сегодня. Датини во многих отношениях мог служить символом новой, яркой и оживленной коммерческой эпохи позднего Средневековья. На первой странице каждой бухгалтерской книги он записывал свой личный девиз, резюмирующий его отношение к жизни. «Во имя Бога и прибыли», – писал он. Однако прибыль, как и Бог, могла быть капризной, и иногда торговцам и финансистам приходилось убеждаться в этом на собственном горьком опыте. Средние века подарили предпринимателям замечательный новый набор инструментов, позволявших многократно увеличивать прибыль, но иногда наступали времена, когда рынки и события, словно сговорившись, делали все, чтобы разорить их. Для примера вернемся к компаниям Барди и Перуцци, которые баснословно разбогатели, эксплуатируя английскую шерстяную торговлю и удовлетворяя денежные потребности расточительных Плантагенетов в первой половине XIV в.

В 1327 г. Эдуарда II заставили отречься от короны. Позднее он был убит в тюрьме в замке Беркли, и на трон взошел его сын-подросток Эдуард III. Эдуард II был слабым, коррумпированным, неумелым и неудачливым монархом – мало кто сожалел о его уходе. Однако еще меньше людей могли бы предсказать, что его сын Эдуард III так быстро откроет новую страницу в истории Англии. Вскоре после того, как Эдуард III стал достаточно взрослым, чтобы самостоятельно осуществлять королевскую власть, он начал строить планы, преследовать несогласных и тратить огромные суммы на войну с Шотландией и Францией, отстаивая свое законное (как он сам считал) право не только на старые владения Плантагенетов в Нормандии и Аквитании, но и на французскую корону. Так началась Столетняя война, которую историки обычно датируют 1337–1453 гг. Она с самого начала обходилась дорого и с течением времени не становилась дешевле. С 1340 г. Эдуард ежемесячно тратил огромные суммы, в основном на подкуп континентальной аристократии, которую стремился привлечь на свою сторону против французов, и на сбор контрактных армий с фиксированными условиями службы и установленным жалованьем, которые он ежегодно отправлял в зарубежные походы.

Чем обширнее становились финансовые обязательства Эдуарда, тем больше денег он занимал у флорентийских банкиров. Вскоре им пришлось организовать совместное предприятие, чтобы удовлетворить его потребности. Кроме того, он брал взаймы из других источников: подобно современному шопоголику, чей бумажник лопается от вычерпанных до дна магазинных и кредитных карт, Эдуард открывал счета у заимодавцев во Флоренции, Венеции, Асти и Лукке, а также во многих других местах. Он усердно облагал Англию налогами и даже пытался навязать лондонским купцам договор, согласно которому немалая доля годовой прибыли от продажи шерсти на внешних рынках должна была отойти правительству[698]. Итальянские банки регулярно получали от Англии выплаты по кредитам в виде налоговых сборов и скидок на покупку шерсти, но к середине 1340-х гг. и сам Эдуард, и его итальянские кредиторы оказались в весьма щекотливом положении. Разразился шторм. Политические и социальные волнения во Флоренции спровоцировали ряд быстрых перестановок у власти, и в этих событиях Барди поддержали не того кандидата. Примерно тогда же они много потеряли на безуспешной войне в Тоскане. После 1341 г. Барди и Перуцци с трудом удавалось удовлетворить финансовые потребности английского короля. В 1341 г. они даже не смогли выплатить от имени Эдуарда оговоренную сумму фламандским купцам, и по условиям заключенной ранее сделки Эдуард был вынужден передать своих друзей-аристократов графа Дерби и графа Уорика в заложники фламандцам[699]. Эта ситуация была унизительной для всех участников.

В дальнейшем она не улучшилась. Эдуард III продолжал тратить, банкиры – ссужать его средствами. Однако финансовое положение обеих сторон становилось все более и более неустойчивым. В 1343 г. семейное предприятие Перуцци, пережив быструю смену нескольких председателей, обвинение членов правления в политической коррупции и столкнувшись с постоянной неуплатой долгов англичанами, разорилось[700]. В 1346 г. Барди также были вынуждены объявить себя банкротами. Они не полностью лишились средств и даже тридцать лет спустя, в 1370-х гг., давали английской короне взаймы крупные суммы денег, но это потрясение едва не заставило их свернуть бизнес. По оценке банкира и летописца Джованни Виллани, ко времени падения Барди долг Эдуарда составлял примерно 1,5 миллиона золотых флоринов, то есть около четверти миллиона фунтов стерлингов, что примерно равнялось общему доходу короны за пять лет. Даже если это (вполне возможно) грубое преувеличение, было ясно, что король увяз в долгах по уши[701]. Но, как ни странно, его это не слишком беспокоило. Несмотря на финансовый крах, усугубленный, если не напрямую вызванный неспособностью Эдуарда III возвращать свои долги, в той войне, на ведение которой король не жалел никаких средств, Англии сопутствовала удача. В августе 1346 г. Эдуард выиграл первое и, возможно, самое крупное из своих сухопутных сражений в Столетней войне, уничтожив французскую армию в битве при Креси и положив начало краткому золотому веку английского военного превосходства в Северной Европе. Великий экономист ХХ в. Джон Мейнард Кейнс говорил: «Если вы должны банку 100 фунтов, это ваша проблема. Если вы должны банку 100 миллионов фунтов, это проблема банка». В 1340-х гг. это было так же верно, как в любое другое время.

Деньги и власть

Средневековые купцы могли проявлять свою власть разными способами. Разумеется, богатство само по себе было разновидностью власти. Обладание ресурсами и запасами золота и серебра позволяло итальянским городам, таким как Венеция, Генуя и Пиза, добиваться успехов в коммерции, что, в свою очередь, немало способствовало их политической независимости от королей и императоров. Богатство позволяло им, несмотря на крошечные географические размеры, выступать в роли полноценных государств: воевать, присоединяться к Крестовым походам и даже возглавлять их, вторгаться на территории врагов и колонизировать земли, занятые нехристианами. В то же время такие люди, как Марко Поло, создавали у жителей других стран определенное представление о выходцах с Запада: они были не только дипломатическими, но и культурными посланниками. Помимо этого, как мы видели на примере Англии, купцы и торговые компании могли оказывать огромное влияние на государственную экономику.

Все сказанное относится не только к Италии, хотя, несомненно, итальянские города-государства стали колыбелью коммерческой революции. В Северной Европе, где Датский полуостров выдавался в Балтийское море почти так же, как «сапожок» Итальянского полуострова – в Средиземное, на севере Германии возникла небольшая, но столь же оживленная группа торговых городов-государств. Северной Венецией был город Любек, укрывшийся в бухте, где река Траве впадает в Балтийское море. Когда-то Любек был языческим поселением, но в 1143 г. Адольф II, граф Шауэнбурга и Гольштейна, превратил его в христианский город, а в 1226 г. император Священной Римской империи Фридрих II Гогенштауфен даровал ему статус вольного города.

Благодаря выгодному географическому положению Любек превратился в оживленный порт, связавший христианские государства Северной Европы с недавно колонизированными территориями вокруг Балтийского моря и позволявший в полной мере использовать коммерческий потенциал региона, богатого деревом, мехами, янтарем и смолой. Честолюбивые устремления местных купцов с годами превратили Любек в самый влиятельный город среди подобных ему городов-государств в окрестностях Балтийского моря (в эту группу входили Данциг, Рига, Берген, Гамбург, Бремен и даже Кельн). К середине XIV в. местные купцы объединились в свободное партнерское предприятие – Ганзейский союз. Купцы Ганзы вели дела на огромных территориях, от Лондона и Брюгге на западе до Новгорода на востоке – во всех уголках этого обширного торгового региона можно было найти ганзейских агентов, продвигающих интересы своего торгового блока. Их коллективная коммерческая власть ограждала их от политического влияния извне, и они, так же как итальянцы, были готовы защищать свои деловые интересы любыми способами, вплоть до вступления в войну (как показала война с Данией в 1360-х и 1370-х гг.). В конце XIV в. Ганзейскому союзу немало досаждала свирепая банда пиратов, называвших себя виталийскими братьями и разорявших набегами ганзейские порты. У них был девиз: «Друзья Господа, враги всего мира». Однако в конце концов от братьев удалось избавиться, а в XV в. Ганзейский союз стал достаточно богатым и могущественным, чтобы вмешиваться в дела других государств, как это было в 1460-х и 1470-х гг., когда стычки с местными английскими купцами втянули Ганзу в Войну Алой и Белой розы.

По мере роста Ганзейского союза и укрепления гегемонии итальянских городов-государств в Средиземноморье класс купцов начал играть на Западе все более заметную роль. И если в античные времена торговля не считалась благородным занятием, то в позднем Средневековье богатство и повсеместная распространенность купцов постепенно принесли им уважение общества. Иногда бизнес неожиданно открывал равные карьерные возможности: в Париже в начале XIV в. самую успешную торговлю полотном вели две женщины, Жанна Фуасьер и Эрембур де Мустерёль. Кроме того, бизнес открывал дорогу к статусу. В Италии уже в XIII в. купеческие семьи получили возможность пробиться в аристократическое общество, устраивая браки своих детей с отпрысками принцев и других вельмож. Нередко купцы так успешно осваивались в рядах знати, что сами начинали вести себя как дворяне. В Венеции немало купеческих семей пришли к власти как раз благодаря тому, что в этом городе деловые качества всегда ценились выше знатной родословной. Однако в XIV в. богатые семьи, возглавившие венецианское правительство, приняли ряд законов, запрещавших незнатным династиям участвовать в дальней морской торговле, что фактически закрывало для них наиболее прибыльный сектор венецианской экономики и одновременно резко ограничивало социальную мобильность[702].

Тем временем в Англии, где итальянские купцы участвовали в финансировании первых кампаний Столетней войны, богатые держали в руках рычаги власти наравне с высокородными. В течение века крупные торговцы из Лондона и Йорка играли заметную роль в управлении военными финансами, при этом нередко принимая на себя значительный личный риск. В 1340-х гг. сэр Джон Палтни, изначально торговец шерстью и вином, а позднее ростовщик, регулярно ссужал короне немалые суммы денег на услуги, обозначенные в документах как «тайные дела короля». Одновременно ему как государственному служащему поручалось проводить аудит счетов итальянских банкиров, заседать в судебных комиссиях, обеспечивать сбор войск и следить за состоянием оборонительных укреплений Лондона. В течение года он служил мэром Лондона. Попутно Палтни собрал солидный портфель недвижимости, в который входили великолепный особняк на берегу Темзы под названием Колдхарбор (позднее там жил сын Эдуарда III, Черный принц) и превосходная укрепленная загородная усадьба Пенсхерст-плейс в Кенте, где и сегодня еще сохранился потрясающий средневековый большой зал с потолочными балками из каштана, которые ставил сам Палтни. Вся эта роскошь имела не только денежную, но и политическую цену. Когда в начале 1340-х гг. военная фортуна ненадолго отвернулась от короля, виновным объявили Палтни – его арестовали и бросили в тюрьму в замке Сомертон в Линкольншире, где он просидел два года[703].

Несомненно, это было не слишком приятно, но по сравнению с тем, какая участь позднее постигла других лондонских купцов, вмешивавшихся в публичную политику, Палтни отделался сравнительно легко. В 1376 г. трое лондонских торговцев, занимавшие должности городских администраторов и правительственных советников, – Ричард Лайонс, Адам Бери и Джон Пекки – предстали перед «Хорошим парламентом»[704] по обвинению в мошенничестве, коррупции и растратах, были подвергнуты суровому осуждению и лишены должностей. Позднее Лайонс был убит возмущенной толпой во время крестьянского восстания под руководством Уота Тайлера 1381 г. Его современник, бакалейщик и экспортер шерсти Николас Брембер, был мэром Лондона и предоставлял королю Ричарду II крупные ссуды как из собственного кармана, так и в виде корпоративного кредита от имени города. Наградой Брембера за чрезмерную верность бесталанному и непопулярному королю стало повешение, потрошение и четвертование – в 1388 г. он был казнен мятежными дворянами как изменник.

Такие риски поджидали торговцев, ввязавшихся в политику. Пожалуй, неудивительно, что тогда – как и сейчас – деловые люди, стремившиеся занять или уже занимавшие политические посты, постоянно подвергались обвинениям в коррупции, должностных преступлениях и неразрешимых конфликтах интересов[705]. Как бы то ни было, к концу XIV в. купеческий класс Западной Европы неоспоримо вступил в эпоху зрелости и оставил заметный след в обществе и культуре. Часть этого наследия вполне осязаема: мы и сейчас можем посетить Палату суконщиков в Ипре, возведенную в начале XIV в. (и кропотливо восстановленную после артиллерийских обстрелов времен Первой мировой войны), и осмотреть необыкновенные архитектурные памятники в городах, преобразившихся благодаря коммерческой революции XIII в. В Венеции туристы могут увидеть выстроенный в XIII в. дворец Ка-да-Мосто, наиболее известный как место рождения жившего в XV в. работорговца и первооткрывателя Альвизе да Кадамосто, но на самом деле построенный намного раньше его состоятельными предками-торговцами. Даже туристы, проезжающие далеко не столь блистательный английский прибрежный город Саутгемптон, могут взглянуть на деревянный каркас Дома купца, построенного в конце XIII в., и задуматься о том, какой вклад средневековые торговцы шерстью внесли в благополучие и процветание своего мира.

Но коммерческая деятельность увековечена не только в камне – она оставила свой след и на страницах книг. В «Кентерберийских рассказах» Джеффри Чосера, написанных в 1390-х гг., одну из самых странных и непристойных историй рассказывает персонаж-купец[706]. В том, что среди героев новелл Чосера есть торговец, нет ничего удивительного, поскольку автор всю свою жизнь был так или иначе связан с коммерцией. Его отец был виноторговцем и по долгу службы много путешествовал. Чосер вырос в Винтри-уорде, в то время самом многонациональном районе Лондона, где селились немцы, французы, итальянцы и фламандцы (многие из них приезжали в Лондон только ради бизнеса), и проводил много времени в окрестностях порта, куда круглый год прибывали торговые корабли со всего света[707]. В зрелом возрасте Чосер служил королевским таможенным чиновником и более десяти лет прожил в квартире над Олдгейтом – главными воротами в восточной стене Лондона, через которые в город стекались толпы торговцев. В 1372–1373 гг. Чосера отправили за границу в Геную и Флоренцию в качестве торгового посланника, чтобы договориться об открытии базы для итальянских купцов в одном из городов на южном побережье Англии[708]. Бизнес, как и поэзия, был у него в крови.

Но бурно развивающийся средневековый мир торговли и обмена повлиял на Чосера не только в этом смысле. В «Кентерберийских рассказах» прослеживается явное влияние элитной международной художественной культуры, в рамках которой обмен историями и идеями происходил так же активно и на столь же обширных территориях, как обмен индийскими специями и английской шерстью. И то и другое стало возможно благодаря коммерческой революции. Произведения Чосера следовали традициям той международной литературной культуры, наиболее известными представителями которой были историк и поэт Петрарка и флорентийский писатель, автор «Декамерона» Джованни Боккаччо. Классическое образование Чосера, беглое знание французского и итальянского и европейское мировоззрение пригодились ему в творчестве точно так же, как в деловой и бюрократической карьере. Мы можем без преувеличения сказать, что великий культурный расцвет, пришедшийся на конец Средневековья, во многом опирался на предшествовавший ему коммерческий расцвет.

Мы подробнее поговорим о культуре эпохи Возрождения и о силе позднесредневекового искусства и литературы в главе 14. Однако прежде чем оставить позади мир бизнеса, обратимся еще к одному заслуживающему нашего внимания торговцу. Он был, пожалуй, самым успешным английским предпринимателем своего времени и при жизни успел застать пятерых английских королей. Сейчас он больше всего известен (во всяком случае, в Англии) как персонаж детского спектакля, который бродит по улицам Лондона с узелком на плече в компании кошки. В действительности все обстояло совсем иначе. Он четырежды становился мэром Лондона и один раз мэром Кале, был превосходным финансистом и торговцем, вел политические переговоры более искусно, чем многие его современники, и оставил в физическом и духовном пространстве своего второго родного города глубокий след, который люди могут ощутить даже сегодня. Его звали сэр Ричард Уиттингтон, но в наши дни он больше известен как театральный персонаж, простодушный парень Дик.

Дик Уиттингтон

Если бы Ричард Уиттингтон родился на сто лет раньше, он мог бы стать служителем церкви. Однако он появился на свет около 1350 г. и был третьим сыном рыцаря из Паунтли в Глостершире: его отец с трудом выплачивал долги, а семейное поместье в любом случае не могло обеспечить молодому Ричарду надежное будущее аристократа-землевладельца[709]. Пойди Ричард традиционным путем, он начал бы со строгого церковного образования и далее терпеливо поднимался бы наверх в кругах духовенства, но Уиттингтон был дитя XIV в. У него были другие возможности – и он ухватился за них обеими руками.

В те времена котсуолдская шерсть считалась самой мягкой и ценной в Англии, а значит, лучшей в мире. Детство Уиттингтона в Глостершире прошло в окружении шерсти, пряжи и сукна, поэтому вполне естественно, что, повзрослев, он ощутил тягу к торговле тканями. Подростком Уиттингтон стал учеником галантерейщика – так в Англии называли всех торговцев, занимавшихся импортом шелка, льна и подобных тканей и экспортом шерсти и сопутствующей продукции. Его отправили в Лондон, где вели дела самые видные и преуспевающие галантерейщики. Постепенно стало ясно, что у него есть способности к делу. В 1379 г., когда ему, вероятно, было около тридцати лет, Уиттингтон чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы давать денежные ссуды городским властям. Еще через десять лет он начал баллотироваться и занимать второстепенные политические посты: сначала стал членом местного совета округа, затем олдерменом[710]. В 1393 г. его избрали на годичный срок одним из двух городских шерифов. Вскоре он был назначен главой недавно созданной Компании галантерейщиков[711] – торговой ассоциации для продвижения и защиты интересов всех городских торговцев тканями. Как и его современник Джеффри Чосер, Уиттингтон постепенно стал уважаемым жителем оживленной европейской столицы.

Между тем (и вовсе не случайно) его торговые дела шли с оглушительным успехом. Молодой король Ричард II обожал изысканность и внешний блеск королевской власти и окружал себя придворными, разделявшими его вкус к дорогим удовольствиям. Королевский двор вряд ли можно было назвать оплотом мудрого и твердого правления. Однако это было отличное место для торговца галантереей. Уиттингтон наладил связи при дворе и выжимал из них максимум. Продажа шелка и других тканей приносила ему тысячи фунтов в год. Среди его клиентов числились самые богатые и знатные люди страны: дядя короля Джон Гонт, герцог Ланкастерский, Томас Вудсток, герцог Глостерский, его двоюродный брат Генри Болингброк, граф Дерби, и его лучший друг Роберт де Вер, граф Оксфордский. Самое главное, к 1390-м гг. Уиттингтон мог считать своим покупателем самого короля. Ричард II был рослым, сильным мужчиной с тонкими, слегка женственными чертами лица – он был красив и знал это, и ему нравилось наряжаться, подчеркивая свою красоту. Помимо традиционных королевских развлечений, таких как соколиная и псовая охота, Ричарда интересовали изысканная кухня, дорогая одежда и аксессуары. По-видимому, он был первым английским королем, который начал пользоваться носовым платком[712]. Уиттингтон поставлял Ричарду самые роскошные ткани, какие только существовали на рынке: вышитый и простой бархат, золотую парчу, дамаст и тафту[713]. В середине правления Ричарда Уиттингтон за один год продал королевскому двору тканей примерно на 3500 фунтов стерлингов. В награду за свои услуги он получал не только деньги.

Другие купцы, например несчастный Николас Брембер, жестоко поплатились за близость к неспокойному двору Ричарда II, где главной причиной конфликтов, как правило, были некомпетентность, пристрастность и злопамятность самого короля. Однако Уиттингтону каким-то образом удалось не только не увязнуть в придворных играх, но и не навлечь на себя ненависть врагов двора. Он поддерживал профессионально близкие отношения с Ричардом и получил высокий политический пост, но, несмотря на это, его никогда не считали приспешником короля. В 1397 г., когда действующий лорд-мэр Лондона Адам Бамм умер при исполнении служебных обязанностей, Ричард потребовал, чтобы его любимый галантерейщик Уиттингтон занял это место и исполнял обязанности лорд-мэра до конца назначенного срока. В следующем, 1398 г. Уиттингтона уже законно избрали на второй полный срок. Казалось бы, это должно было ассоциативно связать Уиттингтона с Ричардом, но этого не произошло. В 1399 г. правление Ричарда окончательно скатилось к деспотизму, и король был свергнут и убит в ходе переворота, который возглавил его кузен Болингброк. Однако Уиттингтон не пал вместе со своим прославленным клиентом и покровителем. Более того, когда Болингброк – отныне Генрих IV – назначал свой первый Королевский совет, одно место в нем он оставил именно Уиттингтону. Профессиональная ли гибкость тому причиной, сила характера или простое везение, но Уиттингтон благополучно пережил безобразный период смены монархов. При новом ланкастерском режиме Генриха IV он зарабатывал не меньше денег и занимал не менее почетные гражданские должности, чем раньше.

В приукрашенных, романтизированных пьесах и рассказах о Дике Уиттингтоне, которые появились в начале XVII в. и разыгрываются в театрах до сих пор, его восхождение к власти и славе изображается несколько иначе. В художественных произведениях Уиттингтон традиционно предстает нищим мальчишкой, который приезжает в Лондон наниматься в подмастерья, заводит кошку, терпит притеснения и решает бежать, но передумывает после того, как по дороге на север через Хайгейт[714], сев на камень передохнуть, слышит звон колоколов Сент-Мэри-ле-Боу в Восточном Лондоне, предвещающий ему славу, если только он вернется в город. Затем он отправляет свою кошку на торговом корабле в чужую страну, где она избавляет местного короля от докучающих ему мышей и крыс. В благодарность король присылает Дику огромную сумму денег, и он трижды становится мэром Лондона. Эта увлекательная сказочная история, несомненно, хороша сама по себе, однако в ней очень мало правды. К началу XV в. Уиттингтон стоял на пороге большой власти: один поэт называл его «путеводной звездой торговли и первым цветком среди избранных»[715]. Однако его успех и репутация не имели никакого отношения к кошкам, мышам или колоколам, зато прямо связаны с его замечательным упорством и талантами торговца и гражданского администратора.

Именно эти качества сослужили ему отличную службу в следующие двадцать лет. При Генрихе IV Уиттингтон не только занимался импортом тонких тканей, но и занял видное место в шерстяной промышленности. Он собирал налог на шерсть от имени короны. Он сам экспортировал немалое количество мешков шерсти. Уиттингтон одалживал короне крупные суммы из своих личных средств, в том числе выдал существенный аванс 1000 марок зимой 1400/01 г., когда в Лондон с двухмесячным государственным визитом прибыл византийский император Мануил II Палеолог – его развлекали блестящими представлениями, турнирами и зваными вечерами, на которые новый король тратил огромные средства[716]. Уиттингтон еще дважды избирался мэром Лондона, в 1406 и 1419 гг. Он также был мэром Кале, города на северо-западе Франции под управлением Англии, в котором был создан крупный экспортный рынок. С годами Уиттингтон приобретал все больше опыта, и ему начали давать поручения, выходящие за рамки чистого бизнеса: однажды он служил сборщиком папских налогов, в другой раз заседал в королевской комиссии, расследовавшей деятельность еретиков-лоллардов. Его даже назначили в комитет, руководивший реконструкцией Вестминстерского аббатства, начатой при Ричарде II и продолженной новым королем[717].

Пожалуй, самой удивительной частью истории Уиттингтона было то, что в правление неугомонного Генриха V, сына Генриха IV, он активно занимался военными финансами. В первые десятилетия XV в. Столетняя война была в самом разгаре, и в начале 1415 г. Генрих планировал выдвинуть большую английскую армию для оккупации Нормандии. Это грандиозное предприятие подразумевало высадку десанта на другом берегу Ла-Манша, осаду замков и городов, присвоение всего, что можно присвоить, и, возможно, встречу с французами на поле боя. Ничуть не помогало снизить затраты и то, что Генрих собирался использовать в этой кампании пороховые пушки и другие поражающие воображение, но крайне дорогие артиллерийские новинки. Генрих черпал средства всюду, где только мог, и Уиттингтон помог ему, предоставив короне совместную ссуду в размере 1600 фунтов стерлингов (около 3 % военного бюджета на первые три месяца), а также вел переговоры с лондонскими торговцами, чтобы обеспечить королю больше кредитов под залог королевских драгоценностей, коллекций произведений искусства и церковной утвари[718]. Во время осады Арфлёра Уиттингтон поддержал позиции Англии чрезвычайным кредитом в размере почти 500 фунтов стерлингов[719]. Это было не просто проявление патриотизма: можно с уверенностью утверждать, что без доброй воли и финансовой поддержки Уиттингтона и его товарищей, лондонских купцов, Нормандская кампания 1415 г. могла бы не состояться, а Генрих V никогда не выиграл бы самую знаменитую битву Столетней войны – битву при Азенкуре.

После Азенкура Уиттингтон продолжал заниматься военными финансами и поверхностно интересовался рынком выкупа – оживленной (хотя и сомнительной с моральной точки зрения) торговлей военнопленными. Рыцарь или солдат, захваченный на поле боя, по закону считался собственностью победителя, который имел право потребовать денежную выплату от короля, сеньора или родных пленника. У простого лучника или измотанного боем пехотинца обычно не хватало сил и средств, чтобы самому организовать получение выкупа и отчислить часть прибыли короне, но он мог продать своего пленника торговцу-посреднику, и тот оформлял юридическое соглашение-ручательство, уплачивал королю требуемую пошлину, а затем начинал процесс взыскания выкупа. Записи показывают, что после Азенкура Уиттингтон купил французского пленного по имени Хью Коньерс и затем продал его итальянскому торговцу, который уплатил за него очень крупную сумму – 296 фунтов стерлингов[720]. Был ли этот итальянский купец конечным поручителем или намеревался продать пленника дальше, мы не знаем. Однако эта поразительная подробность позволяет нам лучше понять, каким образом торговцы, подобные Уиттингтону, могли получать прибыль от войны, даже не приближаясь к полю битвы.

Все это и многое другое приносило Уиттингтону устойчивый доход. Как заимодавец он был хорошо известен своей ликвидностью и готовностью давать ссуды высокопоставленным клиентам. Что было необычно для его класса и времени, он никогда не делал серьезных инвестиций в недвижимость за пределами Лондона. Он женился на женщине из Дорсета по имени Алиса Фитцуоррен, но детей у них не было, и она умерла в 1410 г., на тринадцать лет раньше его. Уиттингтон хранил почти все свое состояние в виде активов: наличных денег и кредитов, выданных высокопоставленным и влиятельным людям. Кроме того, у него был прекрасный дом в центре Лондона, недалеко от Темзы в районе Ройял. Там же Уиттингтон реконструировал церковь, посвященную святому Михаилу, и распорядился пристроить к ней колледж, чтобы священники и ученые могли изучать святые книги и молиться за души друзей и коллег Уиттингтона, в том числе покойного короля Ричарда и его супругу Анну Чешскую. Колледж, увы, был распущен в 1540-х гг. во времена английской Реформации, а церковь сгорела в Великом лондонском пожаре 1666 г. Ту церковь, которая заменила ее на этом месте, построил Кристофер Рен. Это были единственные осязаемые следы, оставленные Уиттингтоном в лондонском Сити, где он заработал свое состояние, но они не задумывались как памятники: Уиттингтон, подобно многим деловым магнатам, избегал публичности и не считал славу подходящей спутницей богатства. Его главным наследием в Лондоне (и не только) стали филантропические проекты и огромные траты на благотворительность.

Уиттингтон умер в конце марта 1423 г., оставив после себя состояние 7000 фунтов стерлингов – весьма солидную сумму, почти всю в наличных. Всю ее до последнего пенни он распорядился отдать на благотворительность. Уиттингтон и при жизни тратил часть состояния на добрые дела: ремонт мостов, оборудование общественных уборных, основание женского приюта для матерей-одиночек и строительство библиотеки для францисканцев из лондонского монастыря Грейфрайерс, где к XVI в. собралась богатая коллекция книг по истории и философии и сборников проповедей. После его смерти этот список расширился: на его деньги соорудили питьевые фонтаны на улицах и отремонтировали стены в больнице Святого Варфоломея. Уиттингтон основал вторую новую библиотеку в Ратуше – прекрасном готическом муниципальном здании, которое стоит до сих пор и в котором ко времени смерти Уиттингтона как раз происходили масштабные восстановительные работы. Он оставил деньги на капитальный ремонт Ньюгейтской тюрьмы на западной окраине города – тесной, убогой и грязной, где заключенные нередко умирали просто из-за ужасных условий содержания. Уиттингтон дал прочную финансовую опору колледжу церкви Святого Михаила. Он оставил средства на содержание богадельни для лондонских бедняков и обездоленных.

Этот впечатляющий и свидетельствующий о развитой гражданской позиции список проектов выглядел весьма необычно для своего времени и мог бы служить примером в любую эпоху. Хотя лондонский Сити радикально изменился за столетия после смерти Уиттингтона, его рука в нем все еще чувствуется. Почти шестьсот лет Компания галантерейщиков содержала основанную Уиттингтоном богадельню. Ныне она переехала из центра Лондона и находится близ Ист-Гринстеда в Западном Суссексе, недалеко от аэропорта Гатвик. Колледж Уиттингтона (как теперь называют это учреждение) объединяет пятьдесят домов, которые сдают в аренду по субсидируемым ставкам пенсионерам – одиноким женщинам либо стесненным в средствах парам. Люди, проходящие через эти дома, пользуются результатом благотворительных усилий сэра Ричарда Уиттингтона – торговца, ростовщика, военного финансиста и друга королей, который в Средние века делал деньги и проявлял власть самыми разными, порой весьма тонкими способами.

Но они далеко не единственные, кто вкушает плоды того времени. Изменения, произошедшие в средневековом обществе и экономике в эпоху коммерческой революции, заложили основы наступившего несколько веков спустя золотого века западного капитализма. Сегодня каждый, чью жизнь делают лучше и удобнее китайский экспорт, банковские кредиты, туристические страховки и инвестиции в ценные бумаги, чем-то обязан Средневековью. Мы стоим на плечах гигантов[721].

11

Ученые

Почти все монахи тут философы…

Норманнский хронист Ордерик Виталий

В субботу 14 октября 1307 г. группа старших магистров Парижского университета спешила по улицам города к собору Нотр-Дам. Их вызвали на аудиенцию к советнику и хранителю печати французского короля Филиппа IV Гильому де Ногаре и велели явиться как можно скорее из-за неотложного дела. Они подошли к парящему готическому зданию собора, и их провели в зал капитула. Затем Ногаре вышел и обратился к ним лично.

Неоднозначная личность хранителя печати была хорошо известна всему французскому обществу. Когда-то он тоже занимался наукой: в 1280-х гг. изучал юриспруденцию в Университете Монпелье, дослужился до звания профессора, но затем покинул академию, чтобы сделать карьеру в политике, и на этом поприще прославился умением расчетливо и хладнокровно решать проблемы и устранять неугодных. Его репутация человека умного и крайне жестокого вышла далеко за пределы Франции. В 1303 г. де Ногаре с одобрения короля Филиппа пытался похитить папу Бонифация VIII с его виллы в городке Ананьи в Центральной Италии, и в завязавшейся тогда стычке папа получил пощечину[722]. Все знали, что с де Ногаре шутки плохи, и относились к нему с подобающей серьезностью. Однако сейчас он рассказал парижским ученым историю настолько возмутительную, что в нее просто невозможно было поверить. История о разврате и грехе, богохульстве и ереси касалась рыцарей-тамплиеров – военного ордена, почти два века стоявшего на передовых рубежах Крестовых походов.

За тамплиерами, как сообщил ученым де Ногаре, уже давно велось тайное наблюдение, и он лично следил за ходом расследования по распоряжению французского правительства. Его изыскания показали, что орден тамплиеров от низов до самой верхушки погряз в самых гнусных злодеяниях. Прикрываясь покровительством папы, высокопоставленные тамплиеры за десятилетия превратили свою благородную организацию в рассадник содомии, идолопоклонства и порока, где неуважение к имени Христа не только разрешалось, но и открыто поощрялось. По словам летописца Жана Сен-Викторского, оставившего отчет об этом собрании, де Ногаре утверждал, что во время своих ночных ритуалов тамплиеры плевали на распятие, топтали изображения Христа и отрицали его святость[723]. Они поклонялись ложным идолам и совершали друг с другом развратные и непристойные действия. В официальных обвинениях, выдвинутых правительством, якобы имевшие место поступки братьев клеймились как «позор рода людского, тлетворный пример зла и вселенский скандал», а сами тамплиеры назывались «волками в овечьей шкуре» и «сынами безбожия»[724].

Ученым сообщили, что в свете этих разоблачений французское правительство предприняло быстрые и решительные действия. Накануне в пятницу, 13 октября все тамплиеры Франции, вплоть до Великого магистра ордена Жака де Моле, были арестованы правительственными агентами, имущество ордена конфисковано, дома тамплиеров (они назывались прецептории, или командорства) захвачены и обысканы. Сотни тамплиеров находились в тюрьмах. Очевидно, им следовало ожидать наказания, потому что Филипп относился к их делу очень серьезно. Король в частном порядке жаловался на свои подозрения в отношении тамплиеров по крайней мере с весны 1305 г.[725]. Было не вполне ясно (и до сих пор остается неясным), действительно ли он считал, что орден погряз в разврате и безбожии. Однако его явно очень интересовали богатства тамплиеров, за счет которых он мог бы поддержать неустойчивую экономику страны и финансировать свои зарубежные войны. Кроме того, ему нравилось изображать из себя непримиримого борца с церковной коррупцией. Можно было не сомневаться, что, когда дело сдвинется с мертвой точки, Филипп призовет на помощь университетских ученых. Парижский университет был одним из лучших на Западе, и его магистры участвовали во всех важных теологических поисках и диспутах своего времени. Их коллективное суждение помогало сформировать общественное мнение во Франции и за рубежом. Вот почему де Ногаре не преминул как можно скорее уведомить их о том, что происходит. Нравилось им это или нет, но им суждено было сыграть важную роль в спасении – или уничтожении – тамплиеров[726].

Французское нападение на тамплиеров, начавшееся в 1307 г., стало одним из самых трагических событий в истории позднесредневекового Запада. Как мы видели в главе 8, тамплиеров хорошо знали в христианском мире и за его пределами. Почти двести лет братья-тамплиеры играли заметную роль в самых драматических битвах и осадах на Ближнем Востоке. Они сражались с Саладином при Хаттине в 1187 г., прорывались через затопленную дельту Нила во время катастрофических Крестовых походов в Египте в 1217–1221 и 1249–1250 гг. и стояли до последнего, когда мамлюки захватили Акру в 1291 г. Тамплиеры со временем накопили немалый опыт в сфере организации финансовых услуг как ростовщики, бухгалтеры и государственные служащие: французская корона поручала им управление важными аспектами государственных финансов. Невоюющие братья держали прецептории по всему Западу, практически во всех королевствах, от Англии и Франции до германских государств, Сицилии и Венгрии. Тамплиерам покровительствовали короли, королевы и высшая знать. Таким образом, решив уничтожить орден, французы понимали, что это нелегкая задача. И все же им это удалось – в том числе благодаря попустительству парижских ученых.

25–26 октября, примерно через две недели после первой встречи с де Ногаре в соборе Нотр-Дам, парижские магистры были созваны на второе собрание в собственной штаб-квартире тамплиеров во Франции – большой городской крепости, стоявшей на территории современного района Маре в Париже[727]. На сей раз собрались почти все ученые университета: магистры-регенты (те, кто имел право обучать студентов), просто магистры (сдавшие все экзамены, но не преподававшие) и бакалавры (прошедшие не менее половины учебного курса). Ранее их всех ознакомили с обвинениями против тамплиеров, и теперь им предстояло услышать предоставленные правительством доказательства: десятки братьев-тамплиеров, в числе которых был и Великий магистр Жак де Моле, публично зачитали перед ними свои признания.

Признания были получены под пытками. Две недели над тамплиерами работали лучшие дознаватели короля Филиппа во главе с его личным духовником, доминиканским монахом Гильомом Парижским. Их лишали сна, морили голодом, держали в кандалах, запирали и избивали. Некоторых пытали огнем или растягивали на дыбе. Их физически и психологически ломали до тех пор, пока они не согласились признать свою вину. Длинную вереницу запуганных людей провели перед учеными и заставили дать показания. Один за другим они зачитывали свои признания. Затем их отводили обратно в камеры. Два долгих дня ученые наблюдали это чудовищное представление, и, когда они наконец разошлись по своим кафедрам, страшные истории де Моле и его братьев продолжали звенеть у них в ушах. Однако это был не последний раз, когда ученым пришлось услышать о тамплиерах. Вскоре им предстояло вынести свое официальное суждение по существу дела.

Хотя на аресты и выбивание признаний из тамплиеров ушло меньше трех недель, вскоре дело полностью вышло из-под чьего бы то ни было контроля. Тогдашний папа Климент V (пр. 1305–1314), слабый и бесхарактерный человек родом из Гаскони, получил свой пост под политическим давлением Франции с расчетом, что в дальнейшем он будет напрямую подчиняться Парижу, и весь срок своего папского правления провел во Франции[728]. Впрочем, даже Климент не мог безропотно позволить светскому правителю уничтожить тамплиеров. Он попытался остановить Филиппа, заявив, что должен сам расследовать злодеяния тамплиеров и для этого намерен изучить их деятельность во всех королевствах западного христианского мира[729]. Начались два параллельных расследования – одно в отношении личных преступлений отдельных тамплиеров, другое в отношении ордена в целом. Потребовалось несколько лет, чтобы получить нужные сведения из таких отдаленных мест, как Ирландия и Кипр. За это время тамплиеры во Франции смогли организовать коллективный юридический ответ.

В ходе расследования обе стороны снова обратились в Парижский университет. Примерно в начале февраля 1308 г., через три месяца после первых арестов, доктора и магистры университета получили анонимное открытое письмо, известное как «Плач о тамплиерах». Автор послания с возмущением писал, что аресты тамплиеров произведены спонтанно и незаконно, что многие из них умерли под пытками, а их тела были затем тайно похоронены, и что выдвинутые против ордена обвинения лживы, нелогичны и абсурдны. В письме сообщалось, что во время ареста французских тамплиеров около сотни братьев томились в тюрьме в Египте, раз за разом отказываясь от предложений принять ислам, чтобы обрести свободу, – вряд ли подобное поведение характеризовало их как безбожных мерзавцев. Письмо, написанное, вероятно, обычным священником, резко осуждало избранную французским правительством тактику запугивания[730]. Однако оно повлекло – или, возможно, прямо спровоцировало – закономерную ответную реакцию.

В конце февраля университетским регентам и магистрам теологии прислали от имени короля семь формальных вопросов. Витиеватым протокольным языком магистров просили высказать коллективное мнение о некоторых спорных пунктах, касающихся права – или долга – французской короны преследовать еретиков и отступников на французских землях. Ученых просили рассудить, имеет ли светский правитель «обязанность или дозволение» принимать меры, когда он «слышит, что имя Господне подвергается хулению, а еретики, раскольники и прочие безбожники отвергают католическую веру». Их просили обдумать, следует ли судить тамплиеров – «неслыханную секту, объединившую великое множество людей столь ужасных и столь отвратительных», – по светскому закону как рыцарей или согласно каноническому праву как служителей церкви. Их спрашивали: если «пятьсот с лишним» тамплиеров к тому времени сознались в своих преступлениях, означает ли это, что орден следует считать безнадежно погрязшим в разврате и безбожии, и можно ли узнать, как глубоко проникли эти злоупотребления, если известно (так, во всяком случае, утверждалось), что они начались в ордене уже давно и продолжались вплоть до недавнего времени[731]. Эти и другие наводящие вопросы были поставлены перед парижскими теологами с явным намерением заручиться их дальнейшей интеллектуальной поддержкой в решении вопроса, который на самом деле уже решил монарх.

Ответ пришел 25 марта 1308 г. И он ясно показал, на чьей стороне симпатии ученых. Магистры восхваляли «светлейшего и христианнейшего принца Филиппа, Божьей милостью достославного короля франков», за проявленное им «рвение святой веры». После этого они продемонстрировали мастер-класс по перестраховке и уклонению от прямого ответа. Трудно утверждать, говорили магистры, должно ли короне быть какое-то дело до суда над тамплиерами, поскольку это право очевидно принадлежит церкви. Однако в их дальнейших ответах содержалось столько оговорок и лазеек, что министры Филиппа могли, по сути, толковать сказанное как заблагорассудится. Уточнив, что они всего лишь «скромные, преданные служители Божьи… всегда готовые с великой охотой и благодарностью верно служить и его королевскому величеству», ученые далее рассуждали, что, хотя высшее право судить тамплиеров принадлежит папе, уже полученные от них признания вызывают сильнейшие подозрения в том, «что все члены ордена еретики или сочувствующие ереси… что упомянутая ересь свирепствует в ордене… [и] этого должно быть достаточно, чтобы люди осуждали и ненавидели их». Имущество ордена, говорили магистры, следует использовать на благо церкви, «что же касается того, кто должен распоряжаться этим имуществом, то, по нашему мнению, следует устроить это так, чтобы оно наилучшим образом послужило означенной цели». Коротко говоря, они высказались достаточно двусмысленно, чтобы Филипп мог утверждать, будто получил солидную юридическую консультацию, и вместе с тем продолжал поступать как ему вздумается. В конце своего письма магистры выражали надежду, что «его королевское величество сочтет эти [ответы] приемлемыми». Они выразили надежду, что «та рана, на которую все добрые христиане взирают с ужасом и стыдом, будет вскоре отмщена по вашему святому желанию»[732]. Словом, они сделали все, чтобы обелить короля.

Возможно, малодушный ответ магистров можно понять. Король Филипп, несомненно, был из тех людей, кого следует опасаться, и за время правления он не раз доказывал, что способен разорить и погубить любого, кто пришелся ему не по нраву. Многие магистры теологии в Парижском университете состояли в монашеских орденах и, подобно тамплиерам, находились под покровительством папы, а значит, тоже могли стать мишенью королевских нападок. Они вовсе не желали разгрома тамплиеров, но точно так же никто из них не хотел навлечь гнев короля на свой орден. Кроме того, эти педантичные служители церкви от природы были склонны усматривать повсюду ересь. В университете все же нашлись один или двое несогласных, как, например, престарелый итальянский ученый-отшельник, подписывавшийся именем Августин Триумфус, который лично составил опровержение всех сфабрикованных правительством обвинений против тамплиеров[733]. Однако в подавляющем большинстве ученые предоставили правительству делать свое сомнительное дело, надеясь, что теперь, когда они высказались, им дадут спокойно учиться и преподавать дальше. Они были не первыми учеными в истории, поставившими собственную спокойную жизнь превыше всего. Не были они и последними.

После долгой и беспощадной юридической и политической борьбы Филиппу IV удалось уничтожить тамплиеров. В марте 1312 г. на соборе в Вене папа Климент объявил, что орден уже не исправить. В марте 1314 г. Жака де Моле сожгли на костре в Париже – он умер, призывая Господа отомстить за него. Его смерть стала последним актом ужасного спектакля, который не принес ничего хорошего всем участникам. Сегодня процесс тамплиеров вспоминают как поворотный момент в средневековой истории, когда светский правитель выступил против власти папы и одержал трудную, но решающую победу.

О роли Парижского университета в деле тамплиеров источники обычно упоминают лишь мельком. Однако мнение университетских магистров имело огромное значение для всех вовлеченных сторон. Если вы подумали, что в этом нет ничего удивительного, позвольте возразить. Неформальные собрания и сообщества ученых существовали в Париже с середины XII в., но Парижский университет был официально основан папой Григорием IX только в 1231 г. Таким образом, к 1307 г. ему еще не исполнилось ста лет, и он вообще был одним из немногих существующих в мире университетов – его ближайшими конкурентами были Оксфорд и Болонья. Тем не менее, несмотря на свою молодость, Парижский университет уже приобрел репутацию опоры существующего порядка, а мнения его ярчайших представителей имели не только академический, но и политический вес. В средневековой картине мира это имело большое значение. Парижский университет быстро превратился в дискуссионную площадку, где искали ответы на важнейшие вопросы о Боге, устройстве общества и природе власти[734]. Кроме того, по стечению обстоятельств он служил местом вербовки чиновников французской королевской администрации, откуда профессоров время от времени переманивали на государственную службу. Обучение в университете пока не считалось обязательной ступенью в жизни молодежи из среднего и высшего класса, и университеты еще не существовали как нечто само собой разумеющееся в каждом крупном городе. И все же в начале XIV в. средневековые университеты уже начали превращаться в подобие тех высших учебных заведений, которые хорошо знакомы нам в XXI в. В качестве образовательных и научно-исследовательских центров они со временем обрели значительную власть: сделанные в них открытия меняли облик окружающего мира, а их наследие сохранилось вплоть до наших дней[735]. Чтобы понять, как это произошло, нам придется взглянуть на ту интеллектуальную и культурную традицию, которая породила университеты, и для начала обратиться к VI в., когда античный мир пришел в упадок и вместе с ним на Западе постепенно угасло стремление к смелому академическому поиску.

Слово Божье

Исидор, будущий архиепископ Севильи и один из величайших ученых первого тысячелетия, в юности посещал школу. Нельзя сказать, что это совершенно необычное явление, но это определенно была привилегия. В конце VI в. образование оставалось прерогативой состоятельных людей, и Исидор смог получить его только потому, что его родители принадлежали к старой римско-испанской элите. В начале Средних веков на Пиренейском полуострове правили вестготы, но способный ребенок пока еще имел шанс получить старомодное «римское» образование. Так что юному Исидору повезло. У него, как у большинства успешных людей в истории, хватило ума добавить к удаче упорный труд. Он извлекал из своей учебы максимум, жадно поглощал любые доступные знания и имел неограниченный круг интересов.

Школа, которую посещал Исидор, находилась в Севильском кафедральном соборе, где его старший брат Леандр служил епископом. Далеко не все изучаемые там предметы имели отношение к христианской вере. Базовая учебная программа, которую преподавали в Севилье и во всех остальных подобных школах, была разработана более тысячи лет назад, задолго до рождения Христа. Эту классическую программу одинаково хорошо знали и Аристотель в IV в. до н. э., и Цицерон в I в. до н. э., и Марк Аврелий во II в. н. э., и Боэций в VI в. н. э. Ее основу составляли так называемые семь свободных искусств (свободных, потому что некогда они предназначались для свободных людей, а не для рабов). Они делились на две группы. Первым изучали тривиум – искусство выражения мыслей и ведения спора: грамматику, логику и риторику. Затем шел квадривиум, куда входили искусства счета: арифметика, геометрия, астрономия и музыка. Тривиум и квадривиум не исчерпывали собой всю сумму человеческих знаний – помимо них пытливые молодые умы могли обратиться к богословию, медицине и праву. Однако они составляли основу формального образования. Боэций называл квадривиум краеугольным камнем, на котором покоятся все философские изыскания о природе мира, и очень немногие серьезные средневековые мыслители были готовы поспорить с этим утверждением[736].

Исидор учился увлеченно и с большим удовольствием. Тривиум и квадривиум не вызвали у него никаких затруднений. Он также освоил богословие. Исидор изучил латынь, иврит и греческий язык. Он азартно набрасывался на самые разные темы, от военного дела, права и богословия до судоходства, географии и экономики домашнего хозяйства. В зрелые годы его побуждала двигаться вперед мысль, что он может иметь в своем распоряжении все знания мира. Его невероятные способности к обучению поражали всех, кто его знал. Друг Исидора Браулио писал, что он «весьма сведущ во всех видах ораторского искусства, отчего его речи вполне понятны и ученой, и невежественной публике. Поистине, он славился своим несравненным красноречием»[737].

Природная одаренность Исидора сама по себе делала его примечательной личностью. За свою жизнь он написал не менее 24 книг, в том числе исторические хроники, естественно-научные исследования, учебники по математике, краткие биографии Отцов Церкви, сборники эпиграмм и знаменитые «Этимологии» – гигантскую энциклопедию, в которой постарался описать все, что следовало знать образованному человеку, начиная от пищевых привычек ежей и заканчивая географическим положением частей света[738]. Неслучайно сегодня Исидор считается святым покровителем интернета. Каждая из этих работ по отдельности заслуживала уважения. Вместе взятые, они составляли солидный свод научных трудов. «Этимологии» и вовсе были настоящим шедевром, и поколения будущих читателей высоко ценили их за широту затронутых тем и живость изложения. Это была одна из самых читаемых и влиятельных книг средневекового Запада[739].

Огромный и устойчивый успех «Этимологий» не был случайностью. Несмотря на то что Исидор получал образование в церкви, он прекрасно разбирался в трудах не только христианских, но и языческих авторитетов и цитировал Аристотеля, Катона, Платона и Плиния так же свободно, как святых Амвросия и Августина. Гениальность Исидора заключалась в способности соединять в одно целое идеи величайших мыслителей – юристов, теологов, философов, поэтов и полемистов уходящей античной и зарождающейся христианской эпохи. Он знал, что многие его ученые современники избегают черпать одновременно из христианских и нехристианских источников. Однако сам он не имел подобных предубеждений. Исидору приписывают стихотворение, в котором есть строчки, посвященные этим сомнениям: «Вот перед вами на лугу полно растений – коль не хотите брать шипы, возьмите розы»[740]. Исидор хорошо понимал: тот, кто хочет обладать энциклопедическими знаниями, не может позволить себе быть излишне догматичным.

Итак, с чисто академической точки зрения Исидор был в высшей степени авторитетным ученым. Кроме того, он не чуждался политики. Его брат Леандр, руководивший его обучением, был не только церковным, но и государственным деятелем и водил дружбу с папой Григорием Великим (еще одним выдающимся ученым) и с правившей в Испании вестготской королевской семьей. Под влиянием Леандра король Реккаред I обратился из арианства в ортодоксальное христианство (позднее это событие признали основополагающим в истории Испании). Исидор пошел по стопам брата и тоже оставил след в политике. После смерти Леандра Реккаред назначил Исидора его преемником, епископом Севильи, и с этого времени Исидор был близок к королевскому двору, где его просвещенные советы имели немалый вес[741].

В общей сложности Исидор служил епископом Севильи более тридцати лет. Ближе к концу жизни, в 633–634 гг., он председательствовал на Четвертом Толедском церковном соборе, постановления которого во многом определили культурный и политический облик христианской Иберии в Средние века. Собор ужесточил дискриминационные законы против испанских евреев и укрепил связи церкви со светскими христианскими правителями Испании. Кроме того (и, пожалуй, для Исидора это стало самым важным), собор постановил, чтобы епископы открыли при своих соборах школы, наподобие той, в которой он сам сделал первые шаги к научной и политической известности. В каком-то смысле это было признание: Исидор осознавал, что все хорошее в его жизни началось с образования. Однако вместе с тем это решение в широком смысле определило направление дальнейшего развития средневекового Запада, где христианская церковь обладала монополией на школьное обучение, имела возможность создавать организованную интеллектуальную среду и диктовать допустимые – и запрещенные – темы для изучения.

Со времен Исидора в VI в. и до конца Средних веков (а также позднее) церковь крепко держала в руках западное образование и науку. Помимо всего прочего, это имело чисто практическую пользу. Христианство, точно так же, как иудаизм и (как вскоре выяснится) ислам, опиралось на Слово Божье, а оно распространялось в первую очередь через текст – записанный, прочтенный и услышанный. Апостол Павел, сделавший больше, чем кто-либо другой, для популяризации учения Христа, был образованным человеком, уверенно владел несколькими языками и неплохо разбирался в философии. В следующие пятьсот лет на свет появилось еще много таких же, как он, выдающихся мыслителей и писателей. Святые ученые люди – Августин, Амвросий, Иероним и другие – служили несущими стенами в интеллектуальном и литургическом здании церкви и, соответственно, в жизни миллионов средневековых христиан. В V в. друг святого Иеронима обратился к нему за советом относительно воспитания девочки по имени Паула, родители которой готовили для нее карьеру настоятельницы. В ответ Иероним прямо высказался о важности образования. «Изготовьте для нее азбуку из самшита или слоновой кости и расскажите, как называются все буквы, – писал он. – Пусть она забавляется с ними, постигая науку чтения через игру… Когда она правильно сложит слово, наградите ее каким-нибудь пустячным подарком из тех, какие нравятся маленьким детям. Пусть на уроки вместе с нею приходят другие дети, чтобы она могла соперничать с ними и чтобы похвалы, которые они заслужат, раздразнили ее»[742]. Церковь создали образованные люди, и церковь никогда не теряла интереса к умножению их числа.

Но образование не только давало церкви возможность нести дальше благую весть. С самого начала Средних веков религиозные организации были крупными землевладельцами, а значит, им приходилось разбираться на практике в таких мирских вопросах, как оформление прав на землю и управление своими владениями. Папы собирали налоги и вели полемическую переписку с королями и императорами. Епископы должны были разъяснять многочисленным священникам в своих епархиях последние изменения в вероучении и правилах поведения. Монастыри имели обязательства перед своими благотворителями в прошлом и настоящем и должны были точно знать, когда и за чью душу молиться. Для монастырского хора требовались мальчики и юноши, умеющие читать ноты и достаточно разбирающиеся в музыке, чтобы исполнять высокие партии в повседневных службах и мессах. Делопроизводство и документооборот никогда не заканчивались. По этой причине образованные люди требовались церкви постоянно и на всех уровнях.

Очевидно, лучший способ регулярно пополнять запас умных, грамотных людей, согласных с последними официально одобренными доктринальными веяниями, заключался в том, чтобы обучить их своими силами. Именно так Исидор получил образование в Севилье, и именно поэтому на Четвертом соборе в Толедо он выступал за развертывание официальной системы соборных школ. По той же причине наука на Западе продолжала жить после того, как Римская империя отступила с Балкан. Именно поэтому всюду, где был собор или монастырь, имелись школа, скрипторий и библиотека[743]. И поэтому устав святого Бенедикта требовал, чтобы монахи посвящали по нескольку часов в день чтению святых писаний[744]. В Средние века «идентичность бренда» некоторых монастырей и соборов основывалась на их высоких образовательных стандартах. В VI в. римский государственный деятель Кассиодор заложил монастырь Виварий (недалеко от Сквиллаче на юге Италии), ставший центром изучения и сохранения раннехристианских и античных текстов. Еще через пятьсот лет центром притяжения для образованных людей стало недавно основанное аббатство Бек в Нормандии, о котором летописец Ордерик Виталий заметил: «Почти все монахи здесь философы»[745].

Но церковь воспитывала не только философов. Хотя посещение школы давало необходимое основание для церковной карьеры, монастырские и соборные школы служили стартовой площадкой для тех, кто собирался добиться успеха в мирской жизни: открывал юридическую практику, занимался предпринимательством или работал в гражданских канцеляриях, обслуживавших королей и землевладельцев[746]. Образованные священнослужители в Средние века нередко поднимались к самым вершинам власти. Библеист Августин, настоятель аббатства Святого Андрея в Риме, по поручению папы Григория I возглавил английскую миссию 597 г. и убедил короля Этельберта Кентского принять крещение, тем самым положив начало христианизации саксонской Англии. Математик и астроном Герберт Орильякский, который в конце X в. принес в Европу счетную доску абак и написал несколько влиятельных учебников по математике, позднее взошел на папский престол под именем Сильвестра II. Англичанин Алкуин Йоркский много лет сидел по правую руку от Карла Великого. Летописец Эйнхард называл Алкуина самым ученым человеком во всем мире. Даже если это преувеличение, Алкуина, бесспорно, можно назвать самым влиятельным государственным деятелем в правление Карла Великого. Император внимательно прислушивался к его мнениям о духовной реформе в 780-х гг. и о язычестве в 790-х гг. Он обращался к нему за разъяснениями по поводу еретических учений. Начатая Алкуином программа переписывания рукописей, которая помогла распространить в империи множество научных текстов, получила всемерную поддержку властей. Алкуин, так же как Исидор, сознательно использовал свою политическую власть на благо образования: он взрастил собственную группу учеников в дворцовой школе в Ахене и ввел обновленный учебный план, который позднее переняли многие процветавшие в Каролингскую эпоху и позже монастырские и соборные школы. На рубеже тысячелетий наступал золотой век образования и науки. Это было хорошее время, чтобы быть студентом.

Но, как это ни парадоксально, это было плохое время, чтобы стать ученым, ибо, хотя в эпоху Каролингов наука на Западе пользовалась уважением, покровительством и защитой, в раннем Средневековье латинский христианский мир постепенно все больше замыкался на самом себе и все подозрительнее относился к другим религиям, образу мыслей и авторитетам. Ученые в подавляющем большинстве обитали в монастырях и соборах, поэтому наука в целом приобретала все более отчетливый христианский оттенок, а недоверчивое отношение к трудам нехристианских и дохристианских авторов со временем только усиливалось. Если в VI в. Исидор Севильский жадно изучал труды греческих и римских язычников и ранних Отцов Церкви, на рубеже тысячелетий подобная научная всеядность решительно вышла из моды. В VI–XI вв. мудрость древних для латинского мира оказалась в основном утеряна. Греческий язык начал угасать на Западе еще в VI в., а к XI столетию стал для западных авторов фактически мертвым языком. Труды Платона[747] и других основоположников философии были почти никому не известны[748]. Только в XII в. интеллектуальные плотины снова открылись, и языческие знания хлынули обратно.

Переводы и Возрождение

Хотя Западная Европа в конце первого тысячелетия отнюдь не считала себя интеллектуальными задворками мира, в действительности в начале XI в. она сильно отставала от многих других стран. Каролингский центр массового производства рукописей в Ахене, соборные школы, разбросанные по Франции, Англии и Германии, и монастырские библиотеки (заполненные в основном текстами христианских авторов) – все это было замечательно. Однако любой путешественник, попавший на Восток, в великие города арабо-персидского мира, быстро понимал, что движущие силы всемирного научного поиска на самом деле сосредоточены в мире ислама и халифов.

Ислам с самого начала был религией купцов, но это не означало, что он противопоставлял себя науке. Со времен Аббасидского переворота в 750 г. высоко ценилось образование, а правители покровительствовали ученым. Что особенно важно, наука была отделена от религии, что позволяло восточным христианам и иудеям активно участвовать в накоплении общей массы знаний в мусульманской империи. В библиотеках, таких как багдадский Дом мудрости[749], хранились коллекции из сотен тысяч рукописей, переведенных на арабский язык почти со всех языков образованного мира. Просветительские и образовательные центры существовали в таких городах, как Кордова и Севилья в Андалусии, Ктесифон и Гондишапур в Персии, Эдесса и Нусайбин в Сирии и Палермо на Сицилии. При Аббасидах в городах, которыми управляли мусульмане, появились религиозные школы – медресе (старейшая из них открылась при большой мечети в Фесе (современное Марокко), построенной дочерью богатого купца Фатимой аль-Фихри в середине IX в.). С точки зрения масштабов, широты охвата и чистой любознательности мало что на свете могло сравниться с научными заведениями мира ислама, которые в VII–XIII вв. протянулись, словно нить жемчуга, от Месопотамии на востоке до Иберии на западе.

Эта питательная интеллектуальная среда взрастила величайших мыслителей мировой истории, от персидского математика IX в. аль-Хорезми, которого называют отцом алгебры[750], и его современника, блестящего химика Джабира ибн Хайяна, до медика XI в. ибн Сины (Авиценны) и гениев XII в., андалузского картографа Мухаммеда аль-Идриси и философа ибн Рушда (Аверроэса). Этот период сегодня называют золотым веком ислама, не в последнюю очередь из-за научных достижений. Но, несмотря на то что исламский мир непосредственно граничил с христианскими королевствами Средиземноморья, в VIII–XI вв. между ними не существовало почти никакого научного и культурного обмена. Только на рубеже XII в. – по сути, с началом эпохи Крестовых походов, когда мусульманские интеллектуальные центры, такие как Толедо, Кордова, Палермо и Антиохия, перешли под контроль христиан, а Дамаск, Александрия и Багдад внезапно оказались намного более доступными, чем раньше, – воздвигнутые между арабскими и христианскими владениями интеллектуальные границы начали разрушаться, и новые (а также хорошо забытые старые) научные знания хлынули из арабского мира на Запад.

Одним из провозвестников новой эпохи информационного обмена был живший в XI в. бенедиктинец Герман Хромой (Германус Контрактус) из монастыря на острове Райхенау на Боденском озере (сегодня на границе между Германией, Австрией и Швейцарией, в Северных Альпах). Герман родился около 1013 г. и с детства страдал глубокой инвалидностью: он почти не мог пользоваться руками, не мог ходить, с большим трудом говорил, и ему требовалась помощь даже для того, чтобы принять другое положение в кресле[751]. В 1020 г., когда ему было семь лет, родители отдали его на попечение монахам Райхенау. Там, несмотря на свои физические недуги (или, наоборот, благодаря им), Герман активно занялся наукой и превратился в блестящего ученого. По словам его биографа и ученика, Бертольда из Райхенау, Герман «постиг в совершенстве все тонкости разных искусств и стихотворных метров». Подобно Исидору Севильскому до него, он с легкостью занимался историей, математикой и естественными науками и сочинял превосходные гимны. Более того, он неожиданно оказался блестящим рассказчиком: Бертольд отмечал, что, хотя «по слабости своего языка и губ Герман мог производить лишь отрывистые и едва внятные звуки… он проявил себя красноречивым и усердным учителем, весьма деятельным и остроумным»[752]. Кроме того, писал Бертольд, он отличался терпением, скромностью и целомудрием и приверженностью вегетарианству, словом, был образцовым ученым.

Герман Хромой хорошо разбирался во многих науках, но больше всего любил астрономию. Наблюдение за звездами считалось одной из основных дисциплин квадривиума. Вычисление траектории небесных тел относительно Земли требовало серьезных математических навыков, но позволяло глубже понять устройство Божьей Вселенной. Кроме того, оно имело вполне практическую пользу: астрономы могли предсказывать сезонные изменения продолжительности светового дня и соотношение дневных и ночных часов, что было крайне важно для монахов, чья жизнь полностью строилась вокруг регулярно повторяющихся месс и богослужений. Соединяя эмпирические наблюдения с передовыми математическими знаниями, Герман мог решать важные практические задачи: рассчитывать диаметр Земли и точную продолжительность лунного месяца и составлять карты звездного неба, иллюстрирующие его изменения от месяца к месяцу.

За свою историю человечество изобрело немало приспособлений – от песчаниковых глыб Стоунхенджа до атомных часов, – помогающих отображать, воспроизводить и наблюдать смену состояний звезд и планет. В Средние века самым популярным из них была астролябия – механическое устройство, обычно металлическое или деревянное, позволяющее обученному пользователю определять положение небесных тел и вычислять местное время и географическую широту. Астролябию изобрели греки во II или в III в. до н. э., а ученые из Византии и арабских стран позднее создали множество различных вариаций этого прибора. Для мусульман он имел особое религиозное значение, поскольку с его помощью можно было определить направление на Мекку из любой точки земли, что позволяло правильно совершать ежедневные молитвы. По сути, это была тонко настроенная средневековая система GPS, которую изучали, совершенствовали, обновляли и о которой писали многие образованные мужчины и женщины средневекового мира[753].

До начала второго тысячелетия астролябия оставалась для западных христианских ученых тайной, покрытой мраком, но однажды Герману из Райхенау удалось заполучить часть рукописи, описывающей ее работу. Этот документ каким-то образом попал к нему на маленький остров из Кордовского халифата, вероятно, через монастырь Санта-Мария-де-Риполь, примерно в 100 км к северу от Барселоны. Возможно, автором этой работы был Герберт Орильякский, французский ученый, позднее ставший папой Сильвестром II. Как бы то ни было, рукопись содержала научные сведения, широко распространенные в исламском мире, но смутно известные или вообще неизвестные к северу от Альп и Пиренеев. Герман держал в руках сенсационные сведения.

Он извлек из рукописи максимум пользы. Увлеченный экспериментатор, хорошо разбирающийся в «устройстве часов, музыкальных инструментов и механических приспособлений», Герман, опираясь на неполные сведения рукописи, смог собрать астролябию[754]. Затем он доработал и закончил попавший к нему в руки текст, чтобы передать сведения о своем открытии следующим поколениям. Для христианской Европы это само по себе было значительным научным достижением, поскольку в дальнейшем благодаря астролябии изменились методы измерения времени и навигации, что в конечном итоге открыло европейским путешественникам дорогу к Новому Свету. Однако и непосредственно в контексте XI в. работа Германа над астролябией имела не меньшее значение, так как ознаменовала наступление научной революции. Во времена Германа распространение знаний исламского мира в Европе только начиналось, и его работа выглядела чем-то из ряда вон выходящим. Уже через несколько десятков лет подобные научные проекты стали крайне популярными. Новые каналы распространения информации привели христианскую науку в Европе на порог масштабных изменений.

Почти через сто лет после того, как Герман Хромой из Райхенау изучил устройство астролябии, другой талантливый ученый решил отправиться к интеллектуальному центру арабоязычного мира. Его звали Герард Кремонский, он родился, вырос и получил образование в Северной Италии. Герард, как и Герман, интересовался движением небесных тел и большую часть своей жизни посвятил изучению астрономии. Однако в отличие от Германа, чье физическое состояние не позволяло покидать стены монастыря, Герард чувствовал, что если он хочет развиваться как ученый, то ему необходимо отправиться на поиски новых рубежей. В частности, Герард давно мечтал прочитать сочинения великого античного ученого Клавдия Птолемея. Птолемей был подданным Римской империи, жил во II в. в Александрии и писал на греческом языке. В фундаментальном астрономическом труде «Математическое построение в 13 книгах» (араб. «Альмагест») он представил математически обоснованную модель Солнечной системы, в которой Земля находилась в центре, а вокруг нее вращались Солнце, Луна и остальные планеты. Конечно, теперь мы знаем, что это представление ошибочно, но оно господствовало в науке более тысячи лет, вплоть до окончания Средних веков. По этой причине для Герарда Птолемей был лучшим авторитетом.

К XII в., когда Герард заинтересовался астрономией, «Альмагест» был известен на Западе только из вторых рук, а его перевода на латинский не существовало. Однако существовал перевод на арабский язык. По счастливой случайности огромный новый корпус арабской литературы именно тогда попал в руки западного правителя. В 1085 г. герой Реконкисты, король Кастилии и Леона Альфонсо VI отвоевал у мусульманских правителей город Толедо. Когда-то один из самых прекрасных городов омейядской Андалусии, Толедо славился множеством библиотек, в которых хранились арабские переводы античных текстов, недоступные больше нигде в Европе. В 1140-х гг. Герард Кремонский перебрался из Италии в Кастилию и направился в Толедо. Прибыв на место, он сразу приступил к делу: выучил арабский и присоединился к сообществу ученых, занятых переводом сокровищ городских библиотек на те языки, которые могли прочитать на Западе.

За время пребывания в Толедо Герард перевел с арабского языка около сотни важных научных произведений. Он долго и упорно трудился над созданием достоверного и надежного перевода «Альмагеста» (впоследствии его вариант считался основным и оставался в ходу до конца Средневековья). Он работал над математическими трактатами греческих гигантов Архимеда и Евклида и над оригинальными сочинениями мусульманских астрономов, таких как математик и инженер-строитель IX в. аль-Фергани и философ и юрист-теоретик X в. аль-Фараби. Герард переводил работы уважаемого врача ар-Рази и физика ибн аль-Хайтама, которого называли отцом оптики. Герард оставался в Толедо до своей смерти в 1187 г., и его деятельность немало способствовала растущей репутации этого города. По словам английского философа Дэниэла Морли, который встречался с Герардом и беседовал с ним об астрологии, Толедо в конце XII в. был пристанищем «мудрейших философов всего мира»[755].

Обратите внимание на множественное число – «философов». Герард Кремонский работал не один. Он входил в оживленное научное сообщество, которое буквально взахлеб переводило на латинский и каталанский языки тексты, до этого много веков остававшиеся недоступными для западных умов. Англичанин по имени Роберт из Кеттона отправился в Кастилию, чтобы изучать математику и астрономию, но в итоге перевел несколько мусульманских религиозных текстов, в том числе Коран и хронику деяний первых халифов. Другой итальянский ученый, тоже Герард, перевел труды Авиценны, в том числе его обширную энциклопедию «Канон врачебной науки». Шотландец, известный просто как Майкл Скотт, переводил произведения самых разных писателей, от Аристотеля до Аверроэса. Позднее Майкл пользовался покровительством и получил место при дворе Фридриха II Гогенштауфена, любознательного императора Священной Римской империи, всю жизнь питавшего огромный интерес к науке, математике и философии[756]. В Толедо плодотворно работало множество еврейских ученых, особенно в правление просвещенного кастильского короля Альфонсо X Мудрого (пр. 1252–1284). Альфонсо покровительствовал переводчикам толедской школы (среди них было немало евреев), поощряя их переводить как можно больше материалов не на латынь, а на кастильский язык. Тем самым он и все они помогли заложить основы испанского языка, на котором сегодня говорит около полумиллиарда человек во всем мире. Переводчики из Толедо создали текстовый фундамент новой эпохи западной мысли, бурно оживившейся в период высокого Средневековья.

Работа толедской школы переводчиков имела огромное значение и ознаменовала начало периода, который историки называют Возрождением XII в.[757]. Массовое возвращение произведений античных авторов в западную культуру, которое было бы невозможно без таких людей, как Герард Кремонский, перевернуло целые отрасли научной мысли и радикально преобразило академические дисциплины, в том числе философию, теологию и право. Кроме того, этот переворот имел и вполне осязаемые последствия. Новые технологии, появившиеся благодаря новым знаниям и вызванные к жизни духом захватывающей эпохи научных открытий, постепенно заняли свое место в жизни обычных людей.

В XII в. резко увеличилось число книг, издаваемых в традиционных просветительских центрах – монастырях и соборных школах. Среди них было много переведенных на латынь древних текстов – в первую очередь, конечно, Библия и труды Отцов Церкви, а также богослужебные сборники и произведения гениев раннего Средневековья – Боэция, Исидора Севильского и североанглийского монаха-историка Беды Достопочтенного, написавшего в первой трети VIII в. огромную «Церковную историю народа англов». Однако рядом с ними теперь стояли работы Аристотеля и Евклида, Галена и Прокла. Произведения римских поэтов – Вергилия, Овидия, Лукана и Теренция, а также риторов – Цицерона, Катона и Сенеки, разумеется, не нуждались в переводе, но интерес к ним возродился. Их труды переписывали и анализировали средневековые грамматики, посвятившие себя изучению классической латыни и составлявшие на основе своих открытий новые лингвистические учебники и справочники[758].

По мере того как старинные сочинения вновь наводняли западные библиотеки, менялись и тенденции в науке и творчестве. В теологии и философии глубоко ощущалось влияние Аристотеля, спровоцировавшее рождение схоластики – метода изучения Библии с упором на логику и дедукцию, где читателю предлагалось разрешать парадоксы и противоречия Святого Писания с помощью рациональных рассуждений и упорядоченной аргументации. Пытливость и стремление к сравнению данных побудили парижского ученого Петра Ломбардского (ум. 1160) написать «Сентенции» – колоссальное собрание выдержек из Библии и вспомогательных текстов церковных авторитетов, посвященное фундаментальным вопросам христианства, от Сотворения мира до тайны Троицы. По окончании работы над «Сентенциями» (примерно в 1150 г.) они стали главным учебным пособием для всех студентов-богословов до конца Средних веков. Будущие поколения великих средневековых ученых, в том числе Фома Аквинский, Дунс Скот и Уильям Оккам, начинали академическую карьеру с составления комментариев к «Сентенциям», и ни один богослов не мог считать себя магистром, не осилив это произведение от начала до конца.

Но в XII в. изменился не только высокий академический дискурс. Это было время активного литературного творчества в менее абстрактных областях – не в последнюю очередь в романтической литературе и историописании. Как мы видели в главе 7, XII век ознаменовался всплеском интереса к рыцарским романам и эпическим сказаниям. Неслучайно многие произведения, сочиненные или широко распространившиеся в эпоху высокого Средневековья, обращались к темам и сюжетам Античности. Великие герои Афин и Рима, извлеченные переводчиками из тумана забвения, продолжали жить в историях, которые рассказывали у очагов в залах сеньоров, и в балладах менестрелей.

В то же время возникла новая мода на составление хроник политических событий, охватывающих огромные периоды времени от древности до современности. Герман Хромой, познакомивший Запад с астролябией, написал эпический исторический труд о событиях, случившихся за тысячу лет от рождения Христа до его собственного времени (в последних главах особое внимание уделялось делам Германии и противостоянию императоров и пап). После смерти Германа хронику продолжил его друг Бертольд из Райхенау. Многие другие последовали этому примеру. В XII–XIII вв. вместе с традицией исторического повествования расцвели такие жанры, как жизнеописание, рассказы о путешествиях и трактаты о добросовестном управлении.

В Британии ученый и придворный Гиральд Камбрийский (Уэльский) оставил немало просвещенных и временами уморительно смешных отчетов о своих путешествиях по Уэльсу и Ирландии и о пребывании при английском королевском дворе. Видное место среди исторических произведений занимают «Большие французские хроники» (Grandes Chroniques de France), скомпилированные несколькими авторами начиная с XIII в. во французском аббатстве Сен-Дени и включающие в себя ранние средневековые источники, переведенные с латыни на французский. Они рассказывают эпическую историю Франции и французских королей – от мифического переселения троянцев на Запад до Людовика IX, по распоряжению которого и был создан этот монументальный труд. Но, пожалуй, величайшим летописцем Средневековья был живший в XIII в. монах Матвей Парижский из английского монастыря Сент-Олбанс. Его изложение английской истории начиналось от Сотворения мира и доходило до злоключений его современника короля Генриха III. Хроники Матвея Парижского украшены великолепными иллюстрациями и картами, выполненными им собственноручно.

Наконец, немалые достижения были сделаны в некоторых областях помимо науки и литературы. В XII в. на Запад пришла не только астролябия. В 1180-х гг. в Европе появились ветряные мельницы – устройства, использовавшие для превращения зерна в муку то, что мы сейчас называем возобновляемой энергией. Их сооружение требовало развитых математических и инженерных навыков[759]. Были изобретены новые виды часов: эти сложные механизмы, приводимые в движение водой или гирями, отмеряли часы, не удлиняя и не укорачивая их в зависимости от продолжительности светового дня. С XIII в. ученые, такие как англичанин Роджер Бэкон, начали записывать рецепты пороха – приход этого изобретения на Запад со временем стал восприниматься как символ окончания Средних веков. Эти и многие другие изобретения возникли благодаря научному Возрождению XII в. В их основе лежали образование, научные знания и практические исследования – все, что во многом по-прежнему оставалось прерогативой священнослужителей, но постепенно становилось более доступным светскому миру за пределами монастырей.

Подъем университетов

Типичный ученый в начале XII в., как правило, был от природы одаренной личностью, обычно работал в монастыре или соборной школе, много путешествовал, контактировал с другими мыслителями и писателями и имел связи с крупными ненаучными организациями. В числе этих людей были склонная к поразительным святым видениям немецкая аббатиса Хильдегарда Бингенская – плодовитая сочинительница церковных гимнов, нравоучительных пьес и трактатов о медицине, естествознании, гигиене, траволечении и теологии, Аделард Батский, в поисках знаний отправившийся из родного города на юго-западе Англии во Францию, на Сицилию, в Антиохию и Малую Азию, а также живший в XII в. Леонардо по прозвищу Фибоначчи, сын купца из Пизы, освоивший индо-арабскую систему счисления[760] после того, как познакомился с ее успешным практическим применением в своих торговых походах по Средиземноморью.

Каждый из них сам по себе был видным мыслителем. В Средние века на передний план постепенно выдвинулся другой тип ученых: не монахи или монахини, посвящающие свободное время науке, и не странствующие торговцы, а ученые-магистры, объединенные в профессиональное сообщество, занятые непосредственно научной деятельностью, исследованиями и дебатами и преподававшие в крупных университетах, появившихся на Западе в XI–XIV вв.

Традиционно принято считать, что первый западный университет был основан в Болонье на севере Италии. В конце XI в. Болонья находилась между двумя крупными сферами влияния: к северу лежали Альпы и владения германских императоров, на юге – Папская область. Поскольку в позднем Средневековье папы и императоры почти непрерывно враждовали друг с другом, начиная с X в. в Болонье появились сообщества юристов – специалистов по каноническому либо гражданскому праву, которым город служил удобной площадкой для ведения бизнеса.

Официальной датой основания Болонского университета обычно считают 1088 год. Не исключено, что эта дата – тоже дань традиции, но, так или иначе, ясно, что примерно с этого времени у студентов-юристов в Болонье появилось очень много работы. Помимо обширной посреднической и судебной практики, обусловленной извечным стремлением пап и императоров перегрызть друг другу глотки, в 1070-х гг. юристы Северной Италии нашли для себя новое обширное поле деятельности. В то время были заново открыты «Дигесты» великого византийского императора Юстиниана, вызвавшие в академической среде большое волнение. В главе 3 мы говорили о том, что в свое время «Дигесты» стали крупнейшим достижением в области права. Вместе с Юстиниановым «Кодексом» и «Институциями» они могли служить авторитетным пособием для изучения всего свода римских законов в том виде, в котором он существовал в VI в. Теперь, в конце XI в., эта сокровищница юридических текстов давала множество новых увлекательных материалов для размышлений о правосудии и государственном управлении. Однако чтобы с пользой приложить этот свод законов к миру, который сильно изменился за прошедшие 550 лет, требовалось внимательно проанализировать его, прокомментировать и интерпретировать в новом контексте. Так что студентам-юристам предстояла большая работа, и среди них не было недостатка в добровольцах.

В 1080-х гг. болонский юрист по имени Ирнерий начал составлять пояснения (глоссы) к римским законам, для чего дословно переписывал их и добавлял между строками или на полях собственные комментарии. Он читал лекции, посвященные разнообразным аспектам римского права. В 1084 г. Ирнерий основал школу юриспруденции, в которую стали стекаться студенты со всей Европы. За одно поколение Болонья приобрела репутацию лучшего юридического учебного заведения на Западе, а сам Ирнерий применял свои научные знания в политике, на службе у германского императора Генриха V. В 1118 г. после смерти папы Пасхалия II Генрих, вопреки упорному сопротивлению коллегии кардиналов, пожелал сделать следующим папой своего кандидата. В ходе развернувшейся политической борьбы Генрих нанял Ирнерия для подготовки юридических аргументов в защиту своего права как императора и легитимности своего ставленника, антипапы Григория X. Хотя Генрих проиграл эту битву – папа-соперник Каликст II отлучил Григория от церкви, после чего его схватили и заключили в монастырь, где он оставался до самой смерти, – сам факт обращения к Ирнерию говорил о том, каким уважением на тот момент уже пользовались болонские знатоки права. Их репутация и само по себе присутствие в одном месте такого количества юристов заложили основание будущего университета.

Возникновение Болонского университета представляло собой, по сути, объединение в профсоюз. В XI в. и позднее едва ли не большинство знатоков права в Болонье были приезжими. Они не могли пользоваться преимуществами гражданства и были вынуждены подчиняться обременительным законам для иностранцев. Уроженцы каждой отдельной страны в Болонье рассматривались как коллективное целое, и если кто-то из них нарушал законы города или не выплачивал долги, наказание несла вся община (так называемое право репрессалий). Чтобы бороться с этим, болонские студенты в XI в. организовали сообщества взаимопомощи, называвшиеся на латыни universitas scholarium, которые, в свою очередь, могли коллективно действовать как Studium. Объединившись таким образом, студенты смогли договориться с городскими властями о своих коллективных правах и свободах, неявно подразумевая, что, если их требования не будут удовлетворены, все они уйдут из города и лишат его сопутствующей экономической выгоды. Кроме того, студенты обнаружили, что в переговорах с преподавателями тоже удобнее выступать единым блоком: они могли решать, чему их будут учить и сколько они должны платить лекторам, а также критиковать или увольнять тех профессоров, которые не устраивали их низким качеством преподавания или непопулярными мнениями. Потребовалось некоторое время, чтобы эта неформальная система студенческих ассоциаций была признана полноценной организацией. Только в 1158 г. император Священной Римской империи Фридрих I Барбаросса издал закон Authentica Habita, наделявший студентов-юристов постоянными привилегиями и правами в Болонье и в других местах[761]. Однако основные определяющие черты средневекового университета к этому времени уже сложились, и вскоре подобные заведения появились по всей Европе.

После того как в XII в. открылись плотины классического образования, во многих городах возникли сплоченные группы студентов, требовавших для себя таких же организационных привилегий, какие получили ученые Болоньи. С 1096 г. магистры начали принимать учеников в маленьком английском поселении Оксфорд. В Париже примерно с 1150 г. группа студентов и преподавателей отделилась от школы собора Нотр-Дам и основала собственное учебное заведение, которое через полвека получило статус университета. Судьбы этих двух прославленных учреждений (сегодняшний Оксфордский университет и 11 отдельных университетов Парижа, которые в совокупности неофициально называют Сорбонной) с самого начала тесно переплетались. Оксфорд извлек огромную выгоду из англо-французских политических противоречий в правление английского короля Генриха II Плантагенета и французского короля Людовика VII Молодого из династии Капетингов: в 1167 г., в период крайнего ухудшения межгосударственных отношений, Генрих приказал всем английским ученым оставить учебу в Париже, после чего многие из них пересекли Ла-Манш, поднялись вверх по долине Темзы и поселились в Оксфорде, что способствовало его бурному академическому развитию.

Кроме этих существовало еще множество учебных заведений. В 1130-х гг. появился университет в Саламанке, красивейшем соборном городе на берегу реки Тормес в королевстве Кастилия и Леон. В начале XIII в. недовольные студенты и преподаватели из Болоньи переехали на 120 км к северу и основали новое учебное заведение в Падуе. Примерно в это же время, в 1209 г., беспорядки в Оксфорде заставили группу испуганных ученых бежать через всю Англию на восток в более безопасное место на краю болотистой Восточной Англии, где они стали первыми магистрами Кембриджского университета. В Южной Италии специалисты по анатомии и медицине собрались в Салернском университете, который стал ведущей медицинской школой Европы. В 1290 г. португальский поэт-король Диниш I одарил своим благословением университет в Коимбре. Множество других университетов возникло в Италии, на Пиренейском полуострове, во Франции и Англии. В XIV в. университеты появились и в более отдаленных землях: ирландские студенты могли посещать университет в Дублине, чешские – в Праге, польские – в Кракове, венгерские – в Пече, албанские – в Дурресе, а немецкие – в Гейдельберге или Кельне. Как правило, эти разнообразные и разбросанные по всему свету учебные заведения носили название Studium Generale, и в них преподавали свободные науки, а также одно или несколько направлений теологии, право и медицину. С самого начала университеты связывал дух международного сотрудничества: студенты и магистры свободно перемещались между ними, при этом степень и преподавательская квалификация, полученные в одном из них, считались действительными во всех других. Они подчинялись собственным дисциплинарным кодексам, существующим отдельно от обычных законов. Группы ученых в длинных мантиях, напоминавших одежду священников, стали обычным явлением в многочисленных университетских городках Запада. Для ученых настало благоприятное время. Чтобы представить, какие возможности университет мог дать в то время одаренному молодому человеку, пожалуй, лучше всего взглянуть на жизненный путь одного из самых известных ученых Средневековья – Фомы Аквинского.

В 1231 г., когда Фоме Аквинскому – безусловно, величайшему христианскому ученому XIII в., которого нередко называют одним из самых великих ученых Запада вообще, – было около пяти лет, родители отправили его учиться в монастырь Монте-Кассино. Аббатство, которым когда-то руководил святой Бенедикт, находилось в ведении Синибальда, дяди юного Фомы, и вполне возможно, семья мечтала, что Фома со временем сменит его на этом посту. Однако сердце Фомы Аквинского стремилось к другим, более значительным вещам. В десять лет он усердно постигал науки в сверхтрадиционной монастырской среде, но в возрасте около пятнадцати лет, на пороге зрелости, свернул с этого пути. Фома объявил своим собратьям в Монте-Кассино, что покидает аббатство, чтобы присоединиться к новому монашескому ордену доминиканцев, основанному кастильским священником Домиником де Гусманом в 1216 г.[762].

Стать доминиканцем значило посвятить свою жизнь молитвам, проповедям, наставлению мирян и усердным теологическим изысканиям. Чтобы добиться успеха на доминиканском поприще, следовало иметь ультрасовременное высшее образование. По этой причине Фома Аквинский сообщил, что отбывает в Неаполь, в новый университет, недавно открытый императором Фридрихом в качестве альтернативы Болонскому университету (тот, по мнению Фридриха, возмутительным образом не соответствовал политике империи). Родные Фомы Аквинского были крайне недовольны: жизнь студента, а тем более монаха представлялась им жизнью, полной никчемного самосозерцания (все знали, что главная радость студентов – околачиваться без дела и разглагольствовать обо всем на свете). И хотя поначалу они отпустили его, позднее всеми силами пытались отговорить и вернуть его обратно. Его даже похитили из Неаполя и год держали взаперти в семейном замке Роккасекка, а братья Фомы Аквинского, решив испытать его доминиканскую стойкость, подсылали к нему проституток[763]. Однако запах книжных страниц манил Аквината куда сильнее, чем аромат надушенного дамского белья. Он упрямо стоял на своем, и через некоторое время его семья сдалась. Ему позволили вернуться к доминиканцам и к учебе. В 1245 г. собратья-монахи попросили его отправиться из Италии на север, в Парижский университет, чтобы прославить Бога, ступив на путь науки[764].

Научная карьера Аквината началась далеко не идеально. Первые ученики и коллеги за сдержанную манеру поведения прозвали его тугодумом. Но, несмотря на внешнюю замкнутость, Фома Аквинский проявил себя блестящим ученым и пользовался полным доверием светоча факультета, баварского профессора теологии и собрата-доминиканца Альберта Великого. В Париже Фома пробыл не слишком долго – вскоре Альберт пригласил его в университет в своем родном городе Кельне, где Фома четыре года работал младшим профессором и читал студентам лекции о Библии, при этом продолжая собственные исследования. В 1252 г. он вернулся в Париж, чтобы готовиться к экзамену на степень магистра богословия, и в 1256 г. успешно выдержал его, а также получил степень магистра-регента с правом преподавания. Отныне он занимал прочное положение на богословском факультете Парижского университета и в западной университетской системе в целом. Перед ним открывался зрелый этап его научной карьеры.

Аквинат пробыл в звании старшего магистра теологии относительно недолго – менее двадцати лет, но за это время успел создать поистине внушительное собрание сочинений. Венцом его исследований стала пространная «Сумма теологии», задуманная как введение в основы и апология христианской веры, написанная для тех, кого мы сейчас назвали бы бакалаврами, но понятная и непрофессионалам[765]. «Сумма теологии» затрагивала самые разные темы, от природы Вселенной до вопросов морали, добродетели, греха и святых таинств. Эта книга до сих пор считается обязательной к прочтению для всех изучающих богословие и кандидатов в священники. В то же время Фома Аквинский сочинил ряд длинных и коротких трактатов о других предметах, интересовавших позднесредневековых теологов: естествознании, философии, экономике, этике и магии. Он писал комментарии к Библии и примечания к работам других богословов и философов, от Боэция до Петра Ломбардского, чьи «Сентенции» были первой книгой в списке чтения каждого студента университета. При этом он довольно часто путешествовал и провел много лет вдали от Парижа – в Неаполе, а также в Орвието и Риме. Вместе с тем он не пренебрегал своими доминиканскими обязанностями, читал проповеди и проводил беседы, в которых сообщал широкой публике о своих научных взглядах.

В науке Фома Аквинский был приверженцем так называемого схоластического метода, позволявшего решать интеллектуальные задачи посредством четко структурированной дискуссии, или «диалектических рассуждений». Что еще важнее, он был величайшим ученым со времен Исидора Севильского, понимавшим, каким образом мудрость древних язычников может дополнять христианское богословие. Фома Аквинский охотно читал и впитывал идеи Аристотеля (и написал комментарий к «Метафизике» и некоторым другим его работам), а знакомство с аристотелевской философией наложило заметный отпечаток на его осмысление и толкование Святого Писания. Впрочем, это было не всегда просто: в 1210 г. Парижский университет пытался ограничить изучение работ Аристотеля на богословском факультете, а позднее похожие запреты неоднократно накладывали на сочинения других языческих авторов. Однако Фома Аквинский искусно обходил эти препятствия. Он с интересом изучал работы поздних нехристианских мыслителей – энциклопедически образованного мусульманского ученого Аверроэса и жившего в XII в. уроженца Кордовы еврейского философа Маймонида. Ко всему этому в последние годы жизни у Фомы Аквинского начались божественные видения. Под их влиянием он решил бросить работу над «Суммой теологии», и именно поэтому шедевр остался незавершенным – Фома умер в возрасте всего сорока девяти лет в 1274 г. Видения в каком-то смысле добавили последний штрих в портрет идеального средневекового христианского ученого: Фома Аквинский глубоко разбирался в христианском писании и комментариях к нему, обладал обширными знаниями, позволявшими ему извлекать новые смыслы из сопоставления работ ученых язычников и монотеистов, и лично контактировал с божественным началом. Недаром в XVI в. Фома Аквинский был признан учителем церкви, удостоившись этой чести первым после канонизации папы Григория I Великого[766].

Фома Аквинский создал основополагающие, неподвластные времени богословские труды, а его жизненный путь служит наглядным примером развития того научного потенциала, который переполнял европейские университеты в XIII в. Он пожинал плоды великого возрождения науки, определившего облик эпохи высокого Средневековья. Впрочем, Фома Аквинский принадлежал скорее к категории «чистых» академиков. Всю жизнь он читал, писал, преподавал и проповедовал, главным образом в университетах. Как доминиканец он не закрывался от мира в башне из слоновой кости. Он никогда не марал руки о политику. Приводить интеллектуальное в соприкосновение с политическим и демонстрировать, каким образом власть, возникшая или проявляющаяся внутри академии, воздействует на окружающий мир, досталось другим его современникам.

Поскольку университеты, как правило, развивались в городах, близких к политическим столицам, неудивительно, что рано или поздно они превращались в вербовочные пункты, откуда набирали государственных служащих и министров. В самом деле, было бы странно, если бы это было иначе, поскольку на рубеже XIV в. в университете, подобном Оксфорду, одновременно насчитывалось около 1600 членов, в Кембридже было примерно вдвое меньше, а в Париже значительно больше[767], и среди всех этих одаренных людей, естественно, встречались те, кто больше интересовался мирскими делами и успехами, а значит, мог принести больше пользы, служа светскому обществу.

В начале этой главы мы познакомились с дьявольским Гильомом де Ногаре, французским юристом, который убирал неугодных Филиппу IV лиц и организовал процесс тамплиеров в 1307–1312 гг. Де Ногаре был лишь одним из многих. Через несколько лет после его смерти в 1313 г. итальянский медик Марсилий Падуанский, выпускник университета своего родного города и ректор Парижского университета, тоже оказался втянут в спор между светским правителем и папством. Людовик Баварский, избранный император Священной Римской империи, опирался на его интеллектуальную поддержку во время ссоры с папой Иоанном XXII. При дворе Людовика к Марсилию присоединился известный оксфордский ученый и философ Уильям Оккам (сегодня наиболее известный как автор философского принципа бритвы Оккама). Эти два солидных ученых служили таким же важным оружием в бесконечной борьбе пап и императоров, как хорошо обученные армии.

Яркую политическую карьеру сделал в XII в. бретонец Пьер де Блуа, изучавший право в Болонье, а теологию в Париже. Его назначили наставником и опекуном малолетнего короля Сицилии Вильгельма II, но позднее изгнали с острова во время народного восстания. После этого Пьер отправился в Англию и служил дипломатом у английского короля Генриха II Плантагенета, курсируя между английским, французским и папским дворами в тот период, когда отношения между ними были накалены до предела. Петр даже взял на себя деликатную обязанность написать увещевательное письмо английской королеве Алиеноре Аквитанской, возглавившей восстание против Генриха. Он предупреждал ее: «Если Вы не вернетесь к мужу, Вы станете причиной всеобщих бедствий. Пока лишь Вы одна виновны в собственном преступлении, но Ваши дальнейшие действия могут окончиться гибелью всего королевства»[768].

Пьер де Блуа был отнюдь не единственным ученым, замешанным в перевернутой с ног на голову политике Плантагенетов. Томас Беккет, который служил главным министром Генриха II в 1160-х гг., изучал тривиум и квадривиум в монастыре Мертон в Суррее и, вероятно, в школе при соборе Святого Павла в Лондоне, но из-за неожиданного банкротства отца в конце 1130-х гг. не смог получить высшую богословскую степень в Парижском университете и был вынужден пойти работать клерком. Это оставило в душе Беккета незаживающую рану и породило огромный затаенный гнев. Когда в 1160-х гг. Генрих II самовластно провозгласил его архиепископом Кентерберийским, дело кончилось трагедией. Внезапно обострившееся чувство собственной интеллектуальной неполноценности было гораздо сильнее чувства долга перед королем: Беккет оказался упрямым и несговорчивым примасом и в порядке сверхкомпенсации блокировал все попытки Генриха контролировать английскую церковь. В результате он был убит по косвенному приказу короля в стенах Кентерберийского собора на Рождество 1170 г. Если бы ему удалось продолжить учебу и удовлетворить свои интеллектуальные потребности, этого, возможно, не случилось бы. Однако не исключено, что это все равно ничего не изменило бы, как подсказывает опыт другого архиепископа при Плантагенетах, кардинала и академика Стивена Лэнгтона. Англичанин по происхождению, Лэнгтон был звездой богословского факультета Парижского университета – именно ему приписывается разделение Библии на главы, которыми мы и сейчас пользуемся для навигации по тексту. Когда папа Иннокентий III назначил Лэнгтона архиепископом Кентерберийским в правление сына Генриха II, короля Иоанна, это тоже вызвало огромные политические трудности. Иоанн яростно возражал против его кандидатуры и в итоге оказался втянут в бескомпромиссную борьбу с Римом, в ходе которой Англия была на шесть лет подвергнута интердикту, а Иоанн персонально отлучен от церкви.

Конечно, не всех средневековых академиков извлекали из университетов только для того, чтобы бросить в политические баталии. Великий летописец Крестовых походов архиепископ Гийом Тирский в XII в. учился в Париже и Болонье, после чего вернулся на родину в Святую землю, где, исполняя свои светские обязанности, служил наставником, а затем канцлером при несчастном прокаженном короле Балдуине IV. Итальянский медик XIII в. Гвидо Ланфранк из Милана был вынужден оставить учебу в Италии во время политических волнений 1290-х гг. и нашел убежище в Парижском университете, где написал выдающийся труд Chirurgia Magna, ставший важным медицинским учебником Средневековья[769]. Таким образом, одним из самых значительных, хотя и непредвиденных последствий деятельности университетов стало то, что эти учреждения, созданные для продвижения фундаментальной и прикладной науки, со временем превратились в кузницу политических кадров[770]. На заре XVI в. университетская степень была почти таким же обязательным условием для государственной службы, как и сегодня.

Кроме того, университеты породили еще один феномен, который кажется в наши дни поразительно знакомым: они стали дискуссионной площадкой для обсуждения и выявления ереси – мнений и взглядов, которые считались не только ошибочными, но и противозаконными и наказывались унижением, остракизмом и даже смертью.

Средневековое пробуждение

Средневековые университеты, как их современные преемники, могли быть оплотом прогресса и источником агрессивной цензуры, причем нередко в одно и то же время. Например, Болонский университет стал первым учебным заведением, где лекции читала женщина: Беттизия Гоццадини с конца 1230-х гг. преподавала право (хотя ее лицо при этом оставалось скрытым вуалью) и подала пример другим женщинам, таким как сестры Новелла и Беттина ди Андреа, которые в XIV в. читали лекции по юриспруденции соответственно в Болонье и Падуе. В 1229 г. студенты Парижского университета объявили забастовку, отстаивая свое право не подчиняться распоряжениям городских властей[771]. Как мы увидим в главе 16, в Эрфуртском университете в XVI в. студент Мартин Лютер начал задавать вопросы, которые пошатнули сложившийся порядок и вызвали колоссальные религиозные и культурные потрясения Реформации. Все эти случаи каждый по-своему утверждали тот дух интеллектуальной независимости, который и по сей день остается главным идеалом западного высшего образования. И все же, хотя средневековые университеты открывали путь для радикального мышления и пересмотра устоявшихся догм, ничуть не реже они становились местом, где инакомыслие и свободу дискуссий подавляли ради сохранения господствующего порядка.

С самого начала Возрождения XII в. в стенах университетов и за их пределами находились влиятельные люди, которые видели в новых веяниях свободного интеллектуального поиска не только благо, но и угрозу. Не последнее место среди этих людей занимал Бернард Клервоский. Основанный им монашеский орден цистерцианцев по определению враждебно относился к книжным наукам, а сам Бернард – скорее мистик, чем ученый, – в общем и целом питал неприязнь к любым научным методам, не подразумевавшим слепого поклонения Святому Писанию. Его презрение к новомодным научным тенденциям в полной мере проявилось в конце 1130-х гг., когда он возглавил преследование бретонского богослова Пьера Абеляра за ересь.

Абеляр был величайшим ученым своего времени. В философии он обращался к сложной проблеме универсалий – бурно обсуждаемому вопросу об отношении между языком и объектом[772]. Как теолог он блестяще соединял изучение Святого Писания с аристотелевской логикой. Абеляр способствовал развитию католической доктрины Лимба – промежуточного загробного царства, где обретаются души, например, некрещеных младенцев. Он был одаренным музыкантом и поэтом. Вместе с тем Абеляр был неоднозначной фигурой, и к концу жизни его репутация оказалась полностью разрушенной. В молодости Абеляр покрыл себя позором: в 1115–1116 гг. он преподавал в школе собора Нотр-Дам в Париже и, помимо этого, давал частные уроки девушке по имени Элоиза, племяннице Фульбера, одного из каноников собора. Увы, за время обучения Абеляр соблазнил Элоизу, и она забеременела (сына она позднее назвала Астролябием[773]). Он втайне обвенчался с ней, затем отправил ее жить в женский монастырь. В ответ на это разгневанный дядя Элоизы распорядился схватить и жестоко оскопить Абеляра. К счастью, после этого ему удалось выжить, и он удалился жить монахом в аббатство Сен-Дени, хотя позднее был вынужден покинуть монастырь, поскольку утомил собратьев своим подчеркнуто провокационным поведением и мнениями. Какое-то время Абеляр вел жизнь странствующего отшельника и читал на улицах Парижа публичные лекции по богословию. Все это время он писал блестящие, но непростые для понимания книги и трактаты, опираясь на аристотелевские методы рассуждения, и нередко приходил к выводам, которые можно было истолковать как еретические. В 1121 г. его уже один раз официально осудили за ересь и заставили сжечь сборник собственных лекций, сегодня известный как Theologia Summi Boni.

Бернард находил методы и богословские выводы Абеляра совершенно неприемлемыми и в 1140 г. настоял, чтобы Абеляра снова отдали под суд. Далее он добился изгнания Абеляра из Парижа и осуждения его взглядов церковным советом и обратился к папе с просьбой добавить к вынесенным приговорам официальное порицание Рима. Трудно сказать, как далеко еще зашел бы Бернард, если бы Абеляру не предоставил убежище настоятель Клюнийского аббатства Петр Достопочтенный[774]. Как бы то ни было, Бернарду удалось сломить дух Абеляра и безвременно свести его в могилу (он умер в 1142 г.). Так один из самых оригинальных мыслителей и популярных учителей своего времени подвергся травле (сейчас это назвали бы «отменой»): его репутация оказалась погубленной в глазах не только современников, но и следующих поколений. В каком-то смысле эта история стала наглядным руководством для будущих охотников за еретиками, которых было более чем достаточно в академических кругах позднего Средневековья.

В 1277 г. епископ Парижа Этьен Тампье издал официальный указ, угрожавший отлучением от церкви любому слушателю и преподавателю университета, придерживавшемуся или проповедовавшему любое из 219 ошибочных положений. Почему Тампье выбрал именно это время, чтобы осудить несогласных, и какие именно ученые были, по его мнению, повинны в развращении собственных умов и умов подопечных студентов и магистров, сейчас уже не совсем ясно[775]. Однако этот документ продолжал традицию научной цензуры, насчитывавшей к тому времени более полувека. Еще в 1210 г. группу ученых с факультета искусств официально осудили за то, что они слишком много читали Аристотеля. Ряд работ великого греческого философа официально признали неприемлемыми, и вместе с ними под запрет попали работы древних и современных ученых, содержавшие комментарии к его трудам.

В 1270 г. Тампье обновил этот запрет и уточнил, какие именно аристотелевские положения отныне считаются не подлежащими высказыванию. Таким образом, в 1277 г. епископ в очередной раз ступил на хорошо знакомый, но, судя по всему, совершенно бесполезный путь цензуры (ведь если бы парижские ученые сразу послушно перестали читать Аристотеля, ему не пришлось бы снова издавать свой указ). Впрочем, и парижское порицание 1277 г., по-видимому, не слишком помешало изучению Аристотеля – более того, некоторые считают, что оно только подтолкнуло западных ученых к еще более серьезным размышлениям об основах знания и веры. Конечно, на улицах не пылали костры, и на них не жгли книги или ученых. Однако эти запреты продемонстрировали, насколько авторитетными считались мнения и мысли, высказанные в университетах, и до какой степени они влияли на моральные устои общества. С этого времени в Париже и во всем мире ученые нередко оказывались втянутыми в политическую борьбу правильных – или неправильных – убеждений.

Как мы уже видели, всего через тридцать лет после запрета 1277 г. магистры Парижского университета были вовлечены в гораздо менее абстрактный скандал, когда французская корона потребовала от них высказаться по делу рыцарей-тамплиеров. В годы Великого раскола в конце XIV в., когда в Риме и Авиньоне одновременно сидели два соперничавших папы, все университеты Европы испытывали непрерывное политическое давление – их принуждали встать на ту или иную сторону спора. Во время Столетней войны между Англией и Францией французские университеты были вынуждены постоянно участвовать в диспутах о законности королевской власти, подпитывавших этот бесконечный конфликт[776]. Но, пожалуй, самый драматический пример участия академиков в светских делах продемонстрировал Оксфорд, где в конце XIV в. возникла ересь совсем иного рода, не только расколовшая университет, но и вызвавшая неудержимые волнения в политике и обществе. Ее называли ересью лоллардов, а ее родоначальником был богослов и философ Джон Уиклиф (Виклиф).

Остроумный и язвительный йоркширец, не питавший особых иллюзий насчет природной доброты и великодушия человечества, Уиклиф с 1340-х гг. преподавал в Оксфордском университете и был одним из тех счастливцев, кому повезло пережить Черную смерть. Он сделал успешную академическую карьеру, одно время служил магистром в Баллиол-колледже, но уже в 1370-х гг. обратился к политике и исполнял обязанности королевского посла в Брюгге в Нидерландах, после чего попал в число приближенных Джона Гонта, игравшего важную роль в английской политике в последние годы жизни своего отца Эдуарда III и при юном Ричарде II. Примерно тогда Уиклиф начал высказывать ряд радикальных идей и мнений и впервые перевел существенную часть Библии на английский язык.

В числе других противоречивых идей Уиклиф утверждал, что Библия не дает ровно никаких доказательств необходимости и законности папской власти, что пресуществление (т. е. буквальное преобразование хлеба в тело Христово во время причастия) представляет собой бессмыслицу и что светские власти имеют полное право потребовать назад земли, переданные церкви. Ни одну из этих позиций нельзя было назвать совершенно бесспорной, но последняя из них особенно импонировала Гонту по политическим причинам, поэтому герцог с видимым удовольствием долгие годы покровительствовал Уиклифу, а в 1377 г. лично защитил его от публичного порицания епископа Лондона.

К концу этого десятилетия Уиклиф обрел некоторую известность, а его мнения о самых разных вопросах, от теологии и философии до бедственного положения неимущих и состояния международных отношений, привлекали пристальное внимание как в академических кругах, так и за их пределами. После того как в Лондоне и нескольких городах Англии вспыхнули народные волнения (крестьянское восстание 1381 г. под предводительством Уота Тайлера)[777], Уиклифа стали обвинять в том, что именно его идеи и проповеди спровоцировали эти беспорядки. Поскольку во время беспорядков был убит тогдашний архиепископ Кентерберийский, менее чем через двенадцать месяцев в Блэкфрайерсе состоялся официальный церковный собор, сурово осудивший ряд приписываемых Уиклифу еретических доктрин.

Для Уиклифа это означало, по сути, конец карьеры: он был вынужден уйти в отставку и умер через два с половиной года, в последний день 1384 г. Ни враги, ни друзья его не забыли. В XV в. его могилу раскопали, а кости сожгли, и властью папы его учение осудили как полностью еретическое. Однако было слишком поздно. Идеи Уиклифа уже обрели огромную популярность. В Англии они легли в основу идеологии радикального движения лоллардов, выступавших за реформу церкви и завоевавших репутацию не только еретиков, но и опасных мятежников после того, как несколько приверженцев движения оказались замешаны в покушении на короля Генриха V в 1414 г. В других европейских странах учение Уиклифа нашло новых последователей среди активистов, выступавших против засилья церкви. Главным из них был чешский реформатор Ян Гус, которого осудили и сожгли на костре в 1415 г., а против его сторонников затем организовали пять Крестовых походов (гуситов преследовали с крайним предубеждением, и эта кампания длилась более двадцати лет). Таким образом, Уиклиф-богослов не просто произвел переполох в академических кругах – он разжег в Европе революционный огонь, из которого вышла протестантская Реформация, ознаменовавшая окончание Средних веков.

Но на этом история Уиклифа еще не заканчивается, поскольку он оставил свой след не только в большом мире, но и в академической культуре английских университетов. В 1409 г. в качестве прямого ответа на распространение учения Уиклифа и лоллардизма английский архиепископ Кентерберийский (и выпускник Оксфорда) Томас Арундел издал тринадцать «конституций» – церковных постановлений, касающихся непосредственно Оксфордского университета. Они строго ограничивали свободу слова и научной деятельности, запрещали произносить не получившие предварительного одобрения проповеди и переводить Святое Писание на английский язык, предписывали руководству университета проводить ежемесячные проверки, чтобы убедиться, что в его стенах никто не высказывает предосудительных мнений, и запрещали преподавателям сообщать студентам какие-либо сведения, идущие вразрез с официальным учением церкви. За нарушение этих тягостных запретов наказывали отстранением от должности, тюремным заключением и публичной поркой. «Конституции» получили одобрение короля, что придало им силу полноценного закона, и крайне пагубно сказались на репутации и положении Оксфорда как ведущего западного университета. В краткосрочной перспективе огромную выгоду из ситуации извлек для себя Кембриджский университет, до сих пор занимавший в академической жизни Англии второстепенное место: пока в Оксфорде свирепствовала цензура и преследовали еретиков, мыслители, предпочитавшие более свободную и спокойную обстановку, перебирались в Кембридж[778]. Однако в долгосрочной перспективе это означало, что отныне интеллектуальная жизнь в западных университетах протекала в заданном русле, сформированном двумя противоречивыми установками. С одной стороны, университеты должны были стать местом, где одаренные и пытливые представители общества могли учиться, исследовать и бросать вызов миру, каким они его видели. С другой стороны, университеты испытывали двойное давление изнутри и снаружи и должны были служить оплотом установленного политического порядка и благопристойности. Взглянув сегодня на западные университеты, мы можем заметить, что ситуация, в сущности, мало изменилась.

12

Зодчие

Там он увидел большой город, а в нем великую крепость с множеством высоких башен разного цвета.

Мабиногион

В сентябре 1283 г. английский парламент, созванный в городе Шрусбери на границе Англии и Уэльса, приговорил к смерти Давида-ап-Гриффида, принца Уэльского. Его ждала жестокая и необычная смерть. Сам Давид считал себя борцом за свободу: он защищал право коренных валлийцев жить так, как они хотят, по собственным законам и обычаям, не подчиняясь власти ненавистных восточных соседей. Англичане думали иначе. Много лет норманнские короли и Плантагенеты тратили время и деньги, проливая кровь в попытках завоевать Уэльс, но упорное сопротивление, во главе которого стояли такие люди, как Давид, постепенно истощило их терпение. В письмах, вызывавших английских вельмож на заседание парламента в Шрусбери, говорилось: «Язык человеческий не в силах перечислить все злодеяния, совершенные валлийцами на нашей памяти», а Давида называли «последним выжившим из рода предателей»[779]. Теперь пришло время покончить с ним в назидание всем остальным.

Парламенту не потребовалось много времени, чтобы решить судьбу Давида. Поскольку он замышлял убить короля Эдуарда I, его признали виновным в государственной измене. Он первым в истории Британии был приговорен к повешению, потрошению и четвертованию. Это была ужасная смерть, в чем Давиду пришлось убедиться на собственном опыте. Его вывели из тюремной камеры в замке Руддлан в Северном Уэльсе и протащили за лошадью к эшафоту в Шрусбери. Там его повесили за шею и ненадолго оставили биться в воздухе. Потом веревку обрезали, и горожанин по имени Джеффри вспорол ему живот мясницким ножом. Только после этого Давида избавили от мучений: его обезглавили и разрубили на четыре части, а затем отправили эти части в разные английские города в ознаменование постигшей его судьбы. Куда именно они уехали, летописцы не сообщают. А его голова отправилась на юг. Ее насадили на пику в лондонском Тауэре – мрачной крепости, возвышающейся над столицей Англии[780].

Смерть Давида – зверский политический спектакль и первый случай применения в Англии чудовищного нового наказания – положила конец древнему роду принцев Уэльских и нанесла сокрушительный удар надеждам валлийцев когда-нибудь вырваться из-под власти англичан. И то и другое стало важной политической и культурной вехой в средневековой истории Британии. Однако смерть Давида оказалась далеко не самым зрелищным и долговечным способом демонстрации королевского величия Эдуарда I и английской гегемонии в Уэльсе, ибо в то самое время, когда палач публично предавал Давида мучительной казни, архитекторы и каменщики приступили к строительству, навсегда изменившему облик его родного Северного Уэльса. Для укрепления своих позиций Эдуард I приказал возвести среди прекрасных холмов Поуиса и Гвинеда цепь огромных каменных замков. Построенные по последнему слову оборонительного искусства, они служили наглядным доказательством могущества английской монархии. Каждый из них обошелся в солидную сумму, и несколько десятилетий подряд они обеспечивали работой тысячи людей. Замки стали объектом горячей ненависти порабощенных валлийцев, чье самосознание неразрывно связано с чувством свободы, за которую они боролись со времен римлян и даже раньше.

Валлийские замки Эдуарда I служили наглядным и впечатляющим примером мастерства и творческого видения позднесредневековых строителей. XIII–XIV вв. стали золотым временем для монументального зодчества на Западе. В то время были построены одни из самых известных зданий в мировой истории. Их планы разрабатывали лучшие гражданские и военные архитекторы, а постройкой занимались выдающиеся мастера-каменщики, открывавшие все новые и новые способы бросить вызов силе земного притяжения и вознести к небесам шпили и башни, рассказывающие истории о богатстве, власти, благочестии и державном господстве. Многие появившиеся тогда замки, готические соборы и дворцы сохранились до сих пор и стали популярными туристическими достопримечательностями (а в некоторых случаях остаются действующими учреждениями), а их силуэты воспринимаются практически как синоним Средневековья. Ни одно исследование средневековой власти не будет полным без рассказа об этой славной эпохе камня.

Завоевание Уэльса

Если бы нам нужно было определить место, откуда началось замковое строительство Эдуарда I в Уэльсе, то, пожалуй, им стала бы французская деревушка Сен-Жорж-д’Эсперанш в 50 км к юго-востоку от Лиона. Эдуард оказался там в 1273 г., возвращаясь домой из Святой земли, где участвовал в Крестовом походе, пытаясь сплотить христианские силы в борьбе против мамлюков Египта.

На востоке Эдуард видел и слышал о многих необычных замках. Не последнее место среди них занимали гигантская концентрическая крепость рыцарей-госпитальеров Крак-де-Шевалье, возведенная в XII в. на вершине холма и охранявшая опасную дорогу между городами Триполи и Хомс, и столь же массивная береговая крепость тамплиеров Шато-Пелерин – военно-морская база и рыцарский гарнизон к югу от Хайфы в Атлите, где могли разместиться до 4000 солдат, а лестницы были такими широкими, что вверх и вниз по ним можно проскакать на лошади. Это, пожалуй, два самых выдающихся достижения зодчих, работавших в государствах крестоносцев. Однако кроме них в Святой земле имелось множество оборонительных башен и крепостей самых разных видов и размеров. Главным способом ведения войны в то время была осада: наступающая армия пыталась захватить замок или укрепленный город посредством штурма, обстрела из осадных орудий или испытывая его жителей голодом, а защитники всеми силами старались продержаться до тех пор, пока противник, потеряв терпение, не отступит. С точки зрения военных технологий это было противостояние между строителями замков и конструкторами осадных башен, таранов и катапульт. Так обстояли дела везде на Западе, но особенно в государствах крестоносцев, где войны и насилие были более или менее привычным явлением, поэтому вполне естественно, что именно в Иерусалимском королевстве и вокруг него появились замки, которые можно отнести к числу прекраснейших в мире.

Остановившись в Сен-Жорж-д’Эсперанш, Эдуард обнаружил там еще один прекрасный строящийся замок. Его возводили по распоряжению местного сеньора графа Филиппа Савойского, старого друга семьи. Работами руководил блестящий молодой зодчий Джеймс, который одновременно строил на землях Филиппа несколько похожих зданий. Неизвестно, что разглядел Эдуард в мастере Джеймсе, но это произвело на него впечатление. Через четыре года, когда война Англии против валлийцев была в самом разгаре, он вызвал его на другой берег Ла-Манша и доверил ему дело всей жизни[781]. Мастер Джеймс из Сент-Джорджа, как его отныне звали, построил в Северном Уэльсе замки Флинт, Руддлан, Конуи, Билт, Харлех, Аберистуит, Рутин, Бомарис и другие. Позднее он построил для Эдуарда замки в Гаскони и Шотландии. С лета 1277 г. до своей смерти в 1309 г. он был главным военным инженером Британии и распоряжался неслыханными для оборонного строительства бюджетами, подобных которым не было со времен покорения саксонской Англии Вильгельмом Завоевателем в 1060–1070-х гг. Мастер Джеймс изменил облик Уэльса и задал новый стандарт военной архитектуры, остававшийся непревзойденным до конца Средних веков. Ярче всего его талант раскрылся в его главном шедевре – замке, расположенном на северо-западной окраине материкового Уэльса, между проливом Менай и горами Сноудонии, в городе, который сегодня называется Карнарвон.

Когда-то Карнарвон был крепостью римских легионеров и назывался Сегонтиум, и хотя к 1280-м гг. от обширного имперского аванпоста мало что осталось, память о связи валлийцев с римской Британией жива[782]. Кроме того, Карнарвон ассоциировался (хотя неоднозначно) с Константином Великим и с западным узурпатором Магном Максимом, которых одновременно провозгласили императорами в разных областях Британии[783]. Максим – на уэльском Максен Вледиг – к тому же оставил глубокий след в местном фольклоре. В великом национальном эпосе «Мабиногион» в самых красочных выражениях рассказывается, какой сон ему однажды приснился:

Он отправился в путешествие… и, хотя путь был долгий, он наконец достиг устья самой большой реки, какую только видели люди. Там он увидел большой город, а в нем великую крепость с множеством высоких башен разного цвета… Внутри Максен увидел прекрасный зал: крыша его, казалось, была вся из золота, стены из светящихся камней, одинаково драгоценных, двери из золота. Там были золотые скамьи и серебряные столы… У колонны Максен увидел человека с белыми волосами, сидящего в кресле из слоновой кости, а на кресле были два орла из красного золота…[784]

Нечто подобное Эдуард поручил возвести мастеру Джеймсу из Сент-Джорджа. Король мечтал о крепости, блистающей имперскими знаками величия, которая отразила бы мечты валлийцев о древнем достоинстве, но поставила эти образы ему на службу. Вместе с тем он хотел чего-то запредельного, раздвигающего границы времени и пространства. Мастер Джеймс справился с этой задачей и сделал даже больше. Летом 1283 г., примерно в то время, когда Давида-ап-Гриффида предали суду и жестоко казнили в Шрусбери, рабочие приступили к постройке новой крепости. Они заложили фундамент многоугольных башен и стен, которые позднее украсили горизонтальными полосами из цветного камня. Одну из башен должны были венчать три башенки с резными орлами; вся южная сторона замка выходила к устью реки Сейонт, впадающей в море близ Карнарвона[785].

Это было странное и чудесное сооружение, словно ожившая сказка, в которой, однако, угадывались и явные отсылки к реальности. Опоясанные каменными лентами стены напоминали крепостные стены Константинополя времен императора Феодосия. Разумеется, Карнарвон мог считаться разве что уменьшенной копией Константинополя – обнесенный стеной городок с гарнизоном вмещал не более нескольких сотен жителей, в то время как по улицам византийской столицы на пике ее могущества передвигались сотни тысяч человек. Все же сходство бросалось в глаза и было вполне преднамеренным. Эдуард не упускал случая лишний раз подчеркнуть свой замысел. В 1283 г., когда на месте будущего замка начались земляные работы, рабочие обнаружили останки, предположительно Магна Максима (Максена Вледига). Их вынули и с почестями перезахоронили в местной церкви. А в 1284 г., когда замок еще представлял собой не более чем строительную площадку в окружении временных деревянных хижин для ремесленников и рабочих, Эдуард отправил в Карнарвон свою супругу Элеонору Кастильскую, находившуюся на последнем сроке беременности, и 25 апреля она произвела там на свет последнего из их многочисленных отпрысков, будущего Эдуарда II. Этот Эдуард стал первым английским принцем Уэльским, и обстоятельства его рождения в полуимперской крепости Карнарвон дополнительно подкрепляли его претензии на титул[786]. Так пропаганда, политика и военная стратегия сошлись воедино в Северо-Восточном Уэльсе под бдительным взором мастера Джеймса из Сент-Джорджа.

Замковое строительство изобрели задолго до эпохи высокого Средневековья. Прямым предшественником замка можно считать городище железного века – укрепленное поселение на возвышенности, защищенное земляными валами и деревянным подобием крепостных стен. Большой шаг вперед в развитии военной архитектуры представляли римские форты (castra), часто с каменным основанием, бревенчатыми частоколами и надворными постройками. Эта традиция сохранилась и развивалась в мусульманских землях в эпоху Омейядов: на Ближнем Востоке во множестве появились пустынные замки-кусуры, сочетавшие военно-оборонительные функции с роскошными дворцовыми элементами – вспомогательными постройками, купальнями и мечетями. На Западе, наоборот, укрепленные сооружения до конца первого тысячелетия оставались относительно примитивными. Огромные средства и миллионы человеко-часов тратились на строительство соборов, но военное зодчество сильно отставало.

Однако на рубеже второго тысячелетия в Западной Европе начался бурный расцвет замкового строительства. Причины этого переворота оставались загадкой для многих поколений историков. Ответ, вероятно, кроется в беспорядках, охвативших Европу после распада империи Каролингов, во внешней угрозе для христианских королевств со стороны викингов, венгров и иберийских мусульман, а также в возвышении франкских тяжеловооруженных рыцарей, которые нуждались в опорных базах. Большой вклад в совершенствование западного замкового строительства внесли норманны, причем не только в Нормандии, но и в Англии, на Сицилии и в государствах крестоносцев. Норманны первыми начали строить замки так называемого курганно-палисадного типа (мотт и бейли), где большой холм (мотт) венчала крепость или укрепленная башня, поначалу обычно деревянная, а вспомогательные постройки на площадке, окружающей мотт (она называлась бейли), были обнесены забором или рвом. С конца X в. до конца XI в. это был наиболее продвинутый тип замкового облика.

Однако к началу XII в. инженеры отказались от деревянной модели мотт и бейли и вместо них начали строить более масштабные и сложные замки из камня. Этот материал стоил дороже и требовал гораздо больших трудозатрат, но позволял строить несравненно более прочные укрепления и проецировать военную и политическую мощь на много миль во всех направлениях. Сначала каменные замки строили по тому же принципу, что курганно-палисадные укрепления, но позднее, в XII в., появились так называемые концентрические замки: раскинувшиеся в разные стороны каменные строения сложной планировки с внутренними и внешними дворами, двумя или более рядами стен, с множеством оборонительных башен, с воротами, помещениями для стражи и подъемными мостами, одинарными или двойными рвами и нередко с роскошными жилыми помещениями в самой безопасной части крепости.

Разработка подобных планов, не говоря уже о самом строительстве этих значительно улучшенных замков, стала возможной только благодаря огромному экономическому и математическому прогрессу XII–XIII вв. Свою роль в строительном буме сыграла готовность позднесредневековых покровителей – королевских семей, а также светской и духовной знати – осыпать строителей деньгами и ставить перед ними все более честолюбивые цели. Этому занятию монархи предавались с самозабвением современных нефтяных миллиардеров, вкладывающих средства в роскошные отели на побережье Персидского залива. За это время было построено несколько действительно потрясающих замков. В 1190-х гг. двоюродный дед Эдуарда I, Ричард Львиное Сердце, потратил 12 000 фунтов стерлингов (что составляло примерно 50 % его годового дохода от королевства Англия) на единственный каменный замок в Нормандии – Шато-Гайяр, возвышавшийся над Сеной в Лез-Андели, в опасной франко-нормандской пограничной зоне вексин[787]. Шато-Гайяр задумывался как неприступная крепость, но бестолковый брат и преемник Ричарда Иоанн Безземельный умудрился потерять его в войне с французами в 1204 г., всего через шесть лет после окончания строительства. В испанских королевствах в эпоху Реконкисты выросли роскошные крепости Монсон и Калатрава, способные соперничать с огромными исламскими замками Аль-Андалус, такими как Алькасаба в Малаге и дворец Альгамбра в Гранаде. На Балтике незадолго до того, как мастер Джеймс начал работу над замком Карнарвон, тевтонские рыцари основали на берегу реки Ногат, примерно в 50 км от балтийского порта Данцига (ныне Гданьск), замок Мариенбург (ныне в польском городе Мальборк), позволявший контролировать земли, недавно захваченные у языческих племен Пруссии. К концу Средних веков замок Мариенбург стал областным командным центром Тевтонского ордена. Его площадь составляла почти 50 акров, и в нем в любое время могли разместиться несколько тысяч рыцарей. От Святой земли до берегов Атлантического океана строительство замков стало наглядным способом демонстрации власти. Прогресс замкового строительства побуждал военных техников и осадных инженеров создавать все более крупные и огнеупорные штурмовые башни, изобретать требушеты, способные бросать камни размером с современный легковой автомобиль, и совершенствовать искусство подкопа для обрушения башен и стен[788]. С учетом сказанного такие строители замков, как мастер Джеймс из Сент-Джорджа, были на вес золота.

Замок в Карнарвоне возник не в одночасье. Мастер Джеймс был невероятно талантливым руководителем, и вдобавок ему повезло иметь в своем распоряжении все ресурсы английской короны. Однако даже он был не в состоянии совершить чудо, а за тридцать лет, проведенные им на службе у Эдуарда, у него всегда одновременно строилось, как правило, не менее полудюжины замков. Чтобы довести такой проект, как замок Карнарвон, от стадии задумки до полного завершения, могло потребоваться несколько десятков лет, даже если работе при этом ничто серьезно не мешало. Добыча, транспортировка, резка и укладка камня были медленным, трудоемким, грязным, изнурительным делом. Строить стены и любые другие каменные сооружения можно было около восьми месяцев в году, поскольку зимние морозы мешали схватыванию известкового раствора. Работы в любое время могли прервать буря, удар молнии, пожар, война и другие судьбоносные катаклизмы, в том числе непосредственное нападение вражеской армии. Мирным землям, как правило, не требовались огромные замки-крепости, поэтому для руководивших постройкой мастеров спокойные условия работы нередко были почти недоступной роскошью[789].

Именно так обстояли дела в Северном Уэльсе. Неудивительно, что валлийцам пришелся не по нраву вид Карнарвона, возвышающегося над их любимыми холмами. Король Эдуард оставил на их земле глубокие, неизгладимые шрамы. Чтобы перебросить армии из Честера на северо-западе Англии в Уэльс, Эдуард приказал проложить через всю страну широкие дороги, и в 1280-х и 1290-х гг. по ним постоянно двигались не только отряды рыцарей и пехоты, но и строительный транспорт, обслуживавший растущие вдоль всего маршрута замки. Даже один замок требовал огромной рабочей силы и поглощал колоссальное количество природных ресурсов, причем с чудовщиной скоростью. Так, в первые десять месяцев строительства королевского замка Денби из местных лесов вывезли около 200 телег дерева[790]. В Конуи только для закладки фундамента наняли 200 дровосеков и 100 землекопов, а что касается самой постройки, то железо, сталь, гвозди, олово, камень, свинец, стекло, латунь и рабочая сила за четыре года обошлись Эдуарду более чем в 11 000 фунтов стерлингов – значительный процент годового дохода короля, особенно есть учесть, что в это время он вдобавок вел войну на два фронта[791]. Чтобы возводить одновременно шесть или более крепостей, требовались толпы рабочих и тонны строительных материалов. Дерево и камень в Карнарвон доставляли кораблями из далеких Дублина, Кале и Ярмута. Из каменоломен острова Англси вынули весь камень, а для работы с ним вызвали опытных каменщиков из Йоркшира[792]. Это было грязное, шумное, разрушительное дело. Плодом всех этих трудов стали крепости, в вечной тени которых было вынуждено жить дальше угнетенное местное население.

К середине 1290-х гг. валлийцы были по горло сыты происходящим. В сентябре 1294 г. они восстали и в числе прочего попытались остановить работы в Карнарвоне. Поскольку в те времена было не принято ложиться на землю перед бульдозерами, они просто сожгли постройку дотла. Строительную площадку и наполовину построенный вокруг город захватили и разграбили. Недавно отстроенные городские стены снесли. Когда восстание было подавлено, мастер Джеймс и его заместитель на этом проекте, опытный каменщик мастер Уолтер из Херефорда, в отчаянии обнаружили, что их работа отброшена назад на месяцы, если не на годы.

Однако это вовсе не отбило у короля охоту строить замки. Даже наоборот. Эдуард I не только снабдил мастеров Джеймса и Уолтера деньгами, материалами и людьми для возобновления строительства, но и поручил им еще один грандиозный проект – островной замок Бомарис, расположенный по ту сторону пролива Менай на острове Англси и получавший еще более щедрое финансирование.

В 1296 г., в разгар строительства в Бомарисе мастер Джеймс докладывал королевскому Казначейству, что под его руководством (и под охраной 130 солдат) работает «тысяча плотников, кузнецов, штукатуров и землекопов». Они трудились не покладая рук в погодных условиях, способных (как может подтвердить сегодня любой посетитель горного региона Сноудония) в считаные минуты превратиться из восхитительных в ужасающие. Всего на Бомарис было потрачено около 15 000 фунтов стерлингов. Несмотря на все эти усилия, он не был достроен ни в 1307 г., когда умер Эдуард I, ни в 1309 г., когда умер мастер Джеймс, ни даже в 1320-х гг.[793]. Но, хотя в строительстве Бомариса так и не удалось поставить архитектурную точку, этот замок, намного более функциональный и сдержанный, чем ожившая фантазия Карнарвона, вполне наглядно демонстрировал безудержные военные претензии Эдуарда I и его стремление оставить в Уэльсе неизгладимый отпечаток своей власти в виде каменных замков, способных не менее пятисот лет простоять в более или менее сохранном состоянии.

Крепость Европа

Ни один другой английский монарх не увлекался строительством замков так страстно, как Эдуард I, – помимо валлийских проектов, он вложил значительные средства в реконструкцию лондонского Тауэра и старых крепостей Плантагенетов в Кембридже, Честере и Корфе[794]. Расцвет замкового строительства (во всяком случае, в Англии) пришелся на конец XIII в. Однако монументальные каменные замки оставались частью средневекового пейзажа вплоть до XV в., и короли, королевы и богатые аристократы одинаково охотно тратили деньги на их постройку. Беглый обзор величайших замков того времени поможет лучше понять, какое значение им придавали самые могущественные правители Запада.

В Англии в XIV в. Эдуард III заново укрепил прибрежные замки, чтобы противостоять французским набегам во время Столетней войны, и потратил немалые суммы на постройку новых крепостей вокруг города Кале, отбитого у французов в 1347 г. Эдуард III вложил средства в крупные оборонительные сооружения в Бервике на шотландском пограничье. Король ценил и прекрасно разбирался в хороших укреплениях и лично руководил осадами, не в последнюю очередь в Кале. Однако самый красивый замок Эдуарда III находился не на линии фронта, а в Виндзоре, давней королевской резиденции, которую король превратил в новый Камелот и сердце возрожденного английского рыцарства. Конечно, это не был замок в традиционном понимании – если бы какому-нибудь королю в XIV в. потребовалось мощное военное присутствие в сельском Беркшире, это означало бы, что его дела очень плохи. Как укрепленный дворец он служил не менее важной цели. Он рассказывал историю воинственных королей и романтики королевской власти. Эдуард потратил на Винздор с его анфиладами комнат, кабинетами и пространствами для развлечений ошеломляющую сумму – 50 000 фунтов стерлингов. Сегодня Виндзорский замок остается фактической штаб-квартирой английского рыцарства: в потрясающей готической часовне Святого Георгия (перестроенной в конце XV в. Эдуардом IV и Генрихом VII) проходят собрания ордена Подвязки, а публичная церемония смены караула три раза в неделю привлекает сотни любопытных зрителей и туристов.

Мода на строительство замков в позднем Средневековье охватила почти все западные королевства. В Венгрии монгольские нашествия XIII в. наглядно показали, как важны замки для защиты от грабителей с Востока, и хотя многие старые крепости были разрушены монголами, за десятилетия после ухода ужасных «татар» их восстановили и укрепили по приказу короля Белы IV, потребовавшего, чтобы в его королевстве замок стоял на вершине каждого холма. Далее на север не менее масштабная программа замкового строительства развернулась в Южной Польше в XIV в. при короле Казимире III Великом (пр. 1333–1370) – сыне Владислава I, носившего запоминающееся прозвище Локе́тек (пр. 1320–1333). Казимир не только основал Краковский университет, провел правовую реформу и приобрел репутацию защитника евреев, в эпоху всеобщего антисемитизма предоставив им убежище в Польше, но и тратил огромные средства на военные нужды. За время своего долгого правления он построил или перестроил около двух десятков замков, которые протянулись цепью длиной 100 миль от Кракова до Ченстохова на неспокойной западной границе его владений, за которую шел спор с королями соседней Чехии. Эти замки, многие из которых стояли на высоких отвесных скальных образованиях юрского периода, сегодня называют Орлиными гнездами[795].

Замки украшали пейзажи Германии (хотя название «Орлиное гнездо» в этой стране ассоциируется не со Средними веками, а скорее со Второй мировой войной). Золотой век замкового строительства здесь тоже пришелся на XII – начало XIII в., когда было выстроено множество великолепных крепостей, в том числе Гейдельберг, Эльц и замок Гогенштауфен, где проживала семья императора Фридриха II, расположенный на небольшой горе над Геппингеном в юго-западной области Баден-Вюртемберг. Гогенштауфены строили замки с большим воодушевлением, поскольку их главной династической особенностью была постоянная борьба с другими правителями, особенно с римскими папами. Самый впечатляющий из сохранившихся замков Гогенштауфенов находится не в Германии, а на юге Италии, на холме над Андрией в Апулии, где Фридрих возвел крепость – охотничий домик Кастель-дель-Монте. Восьмигранные стены Кастель-дель-Монте с восьмигранными башнями на углах говорят о политических и военных устремлениях Фридриха, но, пожалуй, могут рассказать даже больше о его увлечении геометрией и математикой и о его живом интересе к исламу. Своими очертаниями Кастель-дель-Монте больше всего напоминает первый ярус Купола Скалы в Иерусалиме[796] – городе, который Фридрих вернул христианам во время своего Крестового похода в 1228–1229 гг. Эдуард I был не единственным королем XIII в., импортировавшим архитектурные идеи из Восточного Средиземноморья.

Поразительные примеры замкового строительства можно найти повсюду в средневековой Европе, причем планировка и стиль замков менялись от места к месту и от столетия к столетию под влиянием господствовавших в период их постройки вкусов, а также военных или символических интересов заказавшего их правителя или аристократа. Талантливый строитель замков, такой как мастер Джеймс из Сент-Джорджа, никогда не оставался без работы, особенно если он был готов путешествовать по миру и заниматься своим ремеслом в зоне военных действий. Для тех, кто мог выдержать подобные условия, средневековый Запад стал отличным местом. Конечно, хорошие времена не длились вечно: к XV в. был освоен порох и сделаны существенные успехи в литье массивных пушек, а это значило, что ни один замок больше не в состоянии выдерживать длительный обстрел боевой артиллерией, заменившей механические осадные орудия. Если замки, построенные в XIII в., могли выдерживать осаду в течение года или более, в 1415 г. английскому королю Генриху V понадобился всего один месяц, чтобы с помощью 12 мощных орудий обратить укрепления города Арфлёр в груду щебня. Революция военных технологий к XVI в. превратила строительство крепостей в устаревшее искусство – золотой век виртуозных замковых зодчих кончился. И все же такие люди, как мастер Джеймс, оставили в истории заметный след. Вид огромного каменного замка, возвышающегося на вершине скалы в Германии или на мысе британского побережья, стал привычным и даже успокаивающим. Позднее другие правители максимально использовали потенциал замков, даже если не строили их сами. В 1540-х гг., когда в Англии опасались французского вторжения, Генрих VIII значительно укрепил цепь крепостей на южном побережье. Еще через четыреста лет самый крупный в этом регионе Дуврский замок оставался важным элементом британской оборонной стратегии: в начале Второй мировой войны он служил командным центром во время эвакуации из Дюнкерка, а позже в скалах под ним был вырублен бункер-бомбоубежище на случай третьей мировой войны с применением ядерного оружия.

Итак, замок был в каком-то смысле культовым достижением средневекового зодчества. В нем наилучшим образом сочетались форма и функциональность. Он выполнял практические и политические задачи. Замок нередко встречается в позднесредневековых литературных произведениях – сказаниях о короле Артуре и романах о Граале. С XIV в. и позднее в широкий обиход вошла литературная метафора «замка любви», в которой замок мог обозначать Деву Марию, недоступную для мира и открытую только для прикосновения Бога, или имел более игривый либо поэтический смысл, если речь шла о юных влюбленных, добродетели и пороке. Так или иначе, к концу Средних веков замок утвердился не только в реальном мире, но и в царстве воображения. Его единственным соперником в области монументальной архитектуры был величественный готический собор.

Между небом и землей

В 1239 г., за два поколения до того, как Эдуард I изменил облик Северного Уэльса, французский король Людовик IX сделал сенсационную покупку. Из всех королей династии Капетингов Людовик был наиболее демонстративно набожным. В начале своего правления он узнал, что на рынок выставлена серьезная религиозная реликвия – терновый венец Христа, переданный латинским императором Константинополя Балдуином II своим кредиторам в Венеции. Балдуин и его венецианские друзья посчитали, что, пожалуй, готовы продать сокровище подходящему покупателю. Людовик решил, что этот покупатель – он. Такая возможность выпадала лишь раз в жизни, и он был готов потратить столько, сколько потребуется. Итак, после некоторых переговоров он купил Терновый венец Спасителя за баснословную сумму – 150 000 ливров, и реликвию отправили из Венеции во Францию. Король встретил ее в городе Вильнёв-л’Аршевек в сопровождении всей своей свиты, босиком и в одной рубахе, словно кающийся грешник. Затем он и его брат Робер (одетый точно так же) лично повезли венец в Париж, где он занял главное место в королевской коллекции реликвий, которую позднее пополнили обломок Креста Господня, наконечник копья Лонгина, пронзившего ребра Христа, и святая губка, на которой Иисусу перед смертью поднесли его последний глоток уксуса[797]. Это было самое прекрасное собрание святых реликвий на Западе. Людовику не хватало лишь подходящей витрины, чтобы выставить эту грандиозную коллекцию.

После нескольких лет размышлений Людовик решил, что лучший способ продемонстрировать свои реликвии – построить для них церковь в новейшем архитектурном стиле, украсив ее прекрасными религиозными изображениями и витражами, и завести в ней коллегиум духовенства. Так появилась капелла Сент-Шапель на Иль-де-ла-Сите в Париже – готический шедевр несравненной красоты, до сих пор остающийся одним из величайших архитектурных чудес в городе, решительно не испытывающем недостатка в прекрасных зданиях. Капеллу возвели посреди дворцового комплекса на острове Сите; она служила домашней церковью, и доступ в нее имели только члены королевской семьи и избранные придворные. Те, кому удавалось очутиться внутри, несомненно, осознавали, как им повезло. Сент-Шапель воплощала в себе новейшие готические тенденции: ее стены возносились на немыслимую высоту, а пугающе вытянутые ввысь колонны снаружи поддерживались богато украшенными контрфорсами. Церковь имела два яруса, и венчающий верхний ярус сводчатый потолок, казалось, поднимался прямо в небо. Снаружи он напоминал изящного длинноногого каменного паука, замершего на цыпочках, – внутри от открывающейся картины буквально захватывало дух. Все пространство между колоннами занимали высокие узкие окна с остроконечными арками, заполненные ослепительными витражами. Человеку, шагнувшему в Сент-Шапель, могло показаться, что он возносится в рай, – и сегодня интерьер капеллы производит точно такое же впечатление. Невозможно вообразить более подходящую витрину для драгоценных реликвий Людовика и более подходящий способ заявить о себе как о короле, наделенном всеми святыми добродетелями. Однако при всем своем великолепии Сент-Шапель была лишь одним из многих образцов смелого мышления и технического гения готических зодчих, работавших в XIII в. Если военные инженеры вывели на новый уровень замковое строительство, то их гражданские коллеги произвели революцию в строительстве церквей.

Замки облекали в физическую форму военную мощь средневековых сеньоров, а соборы, церкви и часовни наглядно демонстрировали силу веры и благочестие их основателей и окружающего общества. С самого начала Средних веков крупное религиозное строительство подразумевало не только финансовые, но и эмоциональные инвестиции.

Ранее мы уже познакомились с рядом великолепных средневековых зданий, появившихся благодаря стремлению прославить имя Бога масштабным строительством: зал аудиенций Константина Великого в Трире, базилика Сан-Витале в Равенне, Юстинианов собор Святой Софии в Константинополе, великие мечети в Медине, Дамаске, Иерусалиме и Кордове, капелла Карла Великого в Ахене и Храм Гроба Господня в Иерусалиме. Люди продолжали воодушевленно строить огромные храмы на протяжении всего Средневековья, но апофеоз этого строительства в христианской Европе пришелся на XII–XIV столетия, когда зодчие, работавшие в радикально новом стиле, который сегодня называют готическим, воплотили в жизнь одни из самых смелых и визионерских архитектурных проектов в западной истории. Готический стиль (название, отсылающее к варварам древности, придумали в XV в. острые на язык итальянцы, по мнению которых это течение было лишь безобразным извращением элегантной эстетики Древнего Рима) затронул практически все области искусства, от живописи и скульптуры до вышивки и металлообработки. Однако самый долговечный и поразительный след он оставил в архитектуре и особенно в религиозном строительстве. В первой половине Средних веков в Западной Европе преобладал романский стиль: толстые стены, стройные колонны и окна с закругленным верхом[798]. Готика радикально отошла от этого образца. Ее ключевым элементом были стрельчатые своды и арки, благодаря которым строители могли возводить невероятно длинные и высокие здания, опирающиеся на ажурные каменные каркасы, с неимоверно тонкими стенами и арками витражей – колоссальные и в то же время изумительно легкие, они были физическим воплощением Нового Иерусалима, «раем на земле»[799].

Первой готической постройкой Средневековья стала базилика в аббатстве Сен-Дени на окраине Парижа[800]. Аббатство существовало там со времен Каролингов, а к началу XII в., в правление Людовика VII, оно стало духовной обителью франкских королей, провозгласивших себя «христианнейшими» королями Европы (les rois très chrétiens) или даже всего мира. Увы, при этом аббатство – маленькое, ветхое и остро нуждавшееся в капитальном ремонте – находилось в довольно плачевном состоянии. В этом вопросе соглашались даже такие заклятые враги, как Бернард Клервоский и Пьер Абеляр: Бернард называл Сен-Дени «синагогой Сатаны», Абеляр писал, что здесь творятся «невыносимые непристойности»[801]. Привести базилику в порядок взялся великий государственный деятель аббат Сугерий. В 1130-х и 1140-х гг. он потратил много времени и сил на ее обновление и сделал ее просторнее, величественнее и намного красивее любой другой церкви во Франции.

Главное место в планах Сугерия занимало строительство новых хоров длиной 30 м, где, по словам аббата, можно беспрерывно служить мессы, «не отвлекаясь на толпу»[802]. Строительство хоров заняло три года и три месяца. За это время самого Сугерия не раз видели с засученными рукавами на строительной площадке, а однажды он лично возглавил разведывательную партию, отправившуюся искать в лесу под Парижем несущую балку нужного строителям размера[803]. Долгий упорный труд принес прекрасные плоды: в законченном виде хоры поражали воображение изумительным изяществом стен, колонн и огромных витражей, расписанных «умелыми руками мастеров из разных регионов»[804]. Витражи изображали сцены из Ветхого и Нового Завета, картины из жизни святых и события Крестовых походов, второй из которых происходил как раз в то время, когда Сугерий занимался строительством. Однако витражи служили не просто украшением: капелла Сугерия всем своим видом вызывала в памяти слова святого Дионисия, учившего, что Бог есть свет и что благодаря свету Бога для человека освещен весь мир[805].

Внутри обновленной капеллы Сен-Дени, как в любом великом соборе Средневековья, было полно драгоценных предметов, прекрасных скульптур, дорогих восковых свечей, святых реликвий (включая железный ошейник, который надели на святого Дионисия перед его мученической кончиной) и светских сокровищ (таких, как ожерелье королевы Нантильды, чей супруг король Дагоберт считался первым благотворителем аббатства). В капелле хранилась священная воинская хоругвь Орифламма – символ королевской власти Франции. Все эти сокровища, безусловно, впечатляли, но не так, как архитектура новых хоров. Их небывалое великолепие и целостность видения, масштаб и удивительная высота, гармоничное сочетание декоративных деталей и элегантного общего пространства решительно отличали Сен-Дени от всех построенных раньше церквей. Впрочем, именно этого и добивался Сугерий. Недаром бесстрашный путешественник Гильом Рубрук, отправившийся с посольством к монголам, утверждал, что капелла Сен-Дени гораздо красивее, чем ханский дворец в Каракоруме. Освященная в 1144 г., капелла Сен-Дени словно бросала вызов всем остальным епископам, архитекторам, инженерам и состоятельным людям того времени – попробуйте сделать лучше[806].

Они, конечно, пытались. Победоносное шествие готического стиля началось в 1140-х гг. Поначалу новые веяния были заметны только в Северной Франции, и главным образом в опорных пунктах королевской власти Капетингов (среди этих проектов были хоры Сен-Жермен-де-Пре в Париже, новый собор в Санлисе и восстановленный собор в Сансе, в Бургундии). Однако к концу века о готике узнали повсюду. Необыкновенные новые соборы появлялись в городах по всей Северо-Западной Европе, особенно в Камбре, Аррасе, Турне и Руане. В Париже заложили фундамент, пожалуй, самого известного собора в мире – собора Парижской Богоматери. Он достигал более 100 футов (33 м) в высоту и был на то время самым высоким собором в мире – чудо инженерной мысли с искусно расположенными рядами контрфорсов, поддерживающими невероятно высокие четырехъярусные стены.

Строительство собора Парижской Богоматери было колоссальным свершением: с того дня, как Людовик VII заложил первый камень фундамента на Пасху в 1163 г., до завершения знаменитых круглых витражей-розеток по обе стороны трансепта прошло сто лет. Даже после этого значительные работы в соборе продолжались вплоть до конца XIV в.[807]. Собор требовал колоссальных расходов и усилий, но они вполне соответствовали значению Нотр-Дам как символа Парижа и исключительной утонченности и благочестия французских королей. Хотя французские монархи предпочитали короноваться в Реймсском соборе, а после смерти отправлялись в усыпальницу Сен-Дени, каждый дюйм Нотр-Дам дышал культурной и религиозной мощью. В переломный момент на исходе Столетней войны, когда англичане привезли своего малолетнего короля Генриха VI, чтобы короновать его как короля Франции, они выбрали Нотр-Дам – идеальную декорацию для этой великолепной церемонии.

К тому времени мода на готику распространилась практически по всей Европе. Во Франции ее апогеем стал собор в Бове, где сводчатый потолок нефа поднимался над землей почти на 50 м. Он был чуть выше конкурирующего собора, построенного примерно в это же время в Амьене. Детище мастера-каменщика по имени Робер де Люзарш, Амьенский собор имел больше внутреннего пространства, чем любое другое здание, построенное в Средние века[808]. Превосходство Бове не осталось незамеченным и было оценено по достоинству – соревнование между епископами, заказывавшими все более крупные проекты, стало чем-то вроде церковной гонки вооружений. Увы, в Бове стремление к новым высотам в итоге кончилось плохо: в 1284 г., вероятно из-за ошибок в расчетах, рухнули потолочные своды и провалилась крыша – ее восстановление заняло много лет и потребовало огромных расходов[809]. Все же колоссальный собор в Бове не уникален. Не менее прекрасные готические соборы появились в Шартре, где хранилась плащаница Девы Марии, в Бурже, где к огромному собору, щедро украшенному готическими скульптурами, в XV в. добавили необыкновенные астрономические часы, и даже в далеком южном Альби, где после подавления катаров выстроили причудливый, отчасти напоминающий крепость собор, воинственный фасад которого напоминал, что церковь не только возвышенная, но и весьма могущественная организация, не терпящая инакомыслия.

Огромные соборы, рядом с которыми большинство других средневековых зданий выглядели как корова рядом со слоном, имели настолько масштабную и сложную планировку, что работы над некоторыми из них продолжались вплоть до XVI в. Поколения мастеров, рабочих и благотворителей многие годы сообща вкладывали усилия и средства в эти бесконечные проекты, нередко существенно видоизменявшиеся в ходе работы.

Однако готику никак нельзя назвать исключительно французским феноменом. В Германии выдающиеся готические соборы появились в Кёльне и Страсбурге. В XIV в. чешский король Иоанн Люксембургский и его сын, император Священной Римской империи Карл IV развернули активное строительство в Праге, дав городу университет мирового класса и столь же величественный собор, на строительство которых пошли налоги с богатых серебряных рудников Чехии. В соборе хранились драгоценные мощи святого Вацлава[810] – жившего в X в. князя, который способствовал распространению христианства в Чехии, но был убит своим братом Болеславом[811]. Все эти соборы имели отчетливо французский облик: современные историки архитектуры называют такой стиль лучистой готикой. В других местах, например в Магдебурге, Регенсбурге и Ульме, архитекторы не стремились слепо копировать французский стиль, предпочитая создавать собственный неповторимый подвид немецкой готики, для которой характерны церкви и соборы с одним шпилем (а не с двумя и более) и широкими крышами, целиком покрывающими неф и боковые приделы. Но, пожалуй, самый поразительный вид готическая эстетика приняла в таких местах, как аббатство Пельплин в Польше, где с 1289 г. началось строительство большого собора из обожженного красного кирпича – вынужденная необходимость, учитывая, насколько редки в окрестностях Балтийского моря скальные породы, подходящие для масштабного строительства, и вместе с тем притягивающее взгляд переосмысление французских образцов.

В Южной Европе наблюдалась намного более неоднородная картина. Итальянцы в целом прохладно относились к готической мании – единственным заметным исключением стал поразительный, ни на что не похожий широкофасадный левиафан Миланского собора, строительство которого началось при герцогах Висконти в начале XIV в. и завершилось только в 1960-х гг., почти шестьсот лет спустя. В Испании христианский идеал, лежащий в основе готической формы, стал лишь одной из многих составляющих насыщенной смеси архитектурных стилей, в которую заметный вклад внесли мусульмане и иудеи полуострова. Некоторые здания, например кафедральный собор в Барселоне или Пальмский собор на Майорке, выглядят так, будто ангелы принесли их откуда-то из Северной Европы и поставили на землю в Иберии. Другие несут на себе явный отпечаток местных традиций: Толедский собор, начатый в 1220-х гг., стал своеобразной попыткой облачить в готические одежды главную мечеть города. Аналогичную трансформацию претерпел Севильский собор, переделанный из мечети в начале XV в. Эти странные и чудесные строения (а также подобные им в Валенсии и Лериде) – уникальное наследие многоплановой истории Испании, наглядно демонстрирующие удивительную способность готической планировки и отделки приближать земное к божественному.

Трудами, посвященными строительству любого из этих необыкновенных средневековых шедевров, можно заполнить не одну книжную полку. Чтобы лучше понять, каких усилий оно требовало, какие могущественные интересы были в него вовлечены и почему затраты и тяготы того стоили, мы вернемся в Англию и посмотрим, как строился Линкольнский собор – триумф готического зодчества, давший миру здание, более двухсот лет остававшееся самым высоким в мире.

Линкольнский собор

Линкольнский собор с самого начала был многим обязан Вильгельму Завоевателю. После вторжения в Англию в 1066 г. первый норманнский король приступил к крупномасштабной реорганизации своих владений. Он построил множество замков, в том числе Белый Тауэр (Белую башню) на северном берегу Темзы (ныне центральная башня лондонского Тауэра), и существенно изменил церковное устройство в Англии. Епископы играли важную роль в новой норманнской системе правления, навязанной Вильгельмом сверху, и король хотел удостовериться, что они находятся в нужных ему местах. По этой причине он приказал некоторым епископам перенести свои штаб-квартиры (или кафедры) из сельской местности в большие и малые города. Следы этой реформы до сих пор ощущаются по всей Англии: именно поэтому собор есть в Солсбери, а не в Олд-Саруме, в Норидже, а не в Тетфорде, и в Чичестере, а не в Селси. По той же причине есть один епископ Бата и Уэллса, а не по одному для каждого города. Как правило, Вильгельм передвигал кафедры английских епископов не слишком далеко от их изначального местоположения. Однако в одном случае он сделал исключение. В 1072 г. папа Александр III разрешил Вильгельму переселить епископа из Дорчестера-на-Темзе в Оксфордшире на 150 миль к северо-востоку, на самую окраину его обширной епархии, в Линкольн.

Это был радикальный, но крайне важный шаг: если Дорчестер был просто приятным городком на берегу Темзы на краю Чилтерн-Хиллз, то Линкольн имел гораздо большее стратегическое и политическое значение. Основанный римлянами под именем Линдум-Колониа и двести лет остававшийся в руках викингов, он занимал удобное стратегическое положение на пути из Лондона в Йорк, и, кроме того, через него проходили еще несколько речных путей и магистральных дорог римской эпохи. Он стоял недалеко от восточного побережья и мог похвастаться крайне удобным с оборонительной точки зрения крутым холмом (который сегодня с типичной для Восточного Мидлендса непритязательностью называют Стип-Хилл – Крутой холм). Кроме того, он находился в тех глухих местах, которым была крайне необходима твердая рука: норманнская власть в области столкнулась с мощным сопротивлением, во главе которого стоял знатный саксонец, фигурирующий в позднейших рассказах как разбойник Херевард Бдительный[812].

На Крутом холме Вильгельм построил замок. Вскоре после этого епископ Ремигий, монах-бенедиктинец из аббатства Фекамп в Нормандии, основал по соседству собор. На постройку собора шел в основном местный известняк, хотя многие другие норманнские постройки в то время возводили из камня, добытого в Кане (в Нормандии) или доставленного в Англию на специально оборудованных кораблях[813]. Собор был достроен в 1029 г., после смерти Ремигия, и отделан одним из его преемников, установившим над дверями прекрасные резные арки, образцом для которых служили элементы перестроенной аббатом Сугерием капеллы Сен-Дени[814]. Впрочем, этот собор простоял недолго. Он сгорел во время пожара 1124 г., получил повреждения во время битвы при Линкольне в 1141 г., когда его использовали в качестве импровизированного форта, и в 1185 г. был разрушен до основания одним из сильнейших землетрясений в истории Британии[815]. Собору постоянно не везло, но с архитектурной точки зрения все эти неприятности случились в удачное время. В 1186 г. был избран новый епископ Линкольна, французский картезианский монах, при жизни известный как Хью Авалонский, а после смерти как святой Хью Линкольнский. Хью прислали в Англию непосредственно ради строительства: его орден поручил ему построить картезианский монастырь в Сомерсете[816]. Получение епископского сана означало, что он мог ставить перед собой более высокие (в буквальном смысле) цели. На вершине Крутого холма епископ Хью распорядился начать работы, которым предстояло полностью преобразить собор: через шестьдесят лет он поднимется на высоту, невиданную на земле со времен фараонов.

История не сохранила имя каменщика (или каменщиков), нанятых Хью для строительства нового собора, но в его команде явно был по крайней мере один зодчий, умеющий видеть вещи в перспективе, знакомый с новейшими готическими тенденциями и наверняка видевший своими глазами прекрасные новые хоры Кентерберийского собора, не так давно перестроенного под руководством великого мастера Гильома из Санса после разрушительного пожара 1174 г. Не исключено, что создатели Линкольнского собора черпали вдохновение (и приглашали мастеров) из более отдаленных мест, в том числе из норвежского Тронхейма на другом берегу Северного моря, где в середине XII в. тоже был построен готический собор. На строительную площадку на вершине Крутого холма поднимали (вероятно, на запряженных волами телегах) не только известняк, но и мрамор из Питерборо, расположенного чуть дальше в той же епархии. Мраморные колонны придавали собору роскошный и возвышенный вид. Внутреннее пространство собора в конечном итоге достигло почти 150 метров в длину. Западный фасад первоначального собора, через который обычно заходили внутрь посетители, был украшен фризом в романской традиции с замысловатой резьбой, изображавшей сцены из Ветхого и Нового Завета, от изгнания Сатаны с небес до сошествия Христа в ад[817]. Фриз пережил пожары, войны и землетрясения и задавал тон всему зданию. Со временем собор заполнили изваяния и каменная резьба, напоминающие всякому входящему о блаженстве вечного спасения и об ужасах адских мук.

Постройка такого масштаба, как новый готический собор в Линкольне, неизбежно должна была стать делом не одной жизни. Когда епископ Хью умер в 1200 г., центр Линкольна по-прежнему представлял собой огромную строительную площадку, по которой сновали каменщики, чернорабочие, плотники и кузнецы, а остов нового собора со всех сторон окружали деревянные строительные леса и блочные подъемные краны. Однако своей смертью Хью оказал собору огромную услугу.

В житии епископа говорится, что его нередко видели на стройке, где он подносил рабочим каменные блоки и известковый раствор вместе с хромым подручным, который чудесным образом исцелился благодаря стремлению усердно трудиться во имя Господа[818]. В другое время епископа обычно сопровождал ручной лебедь-кликун, с которым он подружился в день посвящения в сан и с тех пор держал при себе в качестве домашнего питомца. Однако после смерти Хью дал собору гораздо больше, чем пара лишних рабочих рук. Полвека спустя его слава человека святого, неподкупного и благочестивого разнеслась так широко, что он стал объектом чудотворного культа. По словам Адама из Эйншема, писавшего о жизни Хью в первые десятилетия XIII в., его святость стала очевидна уже тогда, когда хирург вскрыл его тело, чтобы удалить внутренности перед погребением: те, кто присутствовал при этой малоприятной процедуре, с удивлением отметили, что его кишечник не содержал «ни жидкости, ни кала… и был таким чистым, будто кто-то уже тщательно промыл и осушил его… а внутренние органы блестели, как стекло»[819]. Это было только начало. Во время похоронной процессии свечи на погребальных носилках не гасли даже при сильном ветре. Скорбящий со сломанной рукой исцелился после того, как увидел чудесный сон, а карманник, срезавший кошелек у женщины, пришедшей поклониться гробу Хью, ослеп и «бродил бесцельно, шатаясь, словно пьяный», пока его не схватили[820].

Этого и подобных чудес было достаточно, чтобы в 1220 г. Хью признали святым. Линкольн превратился в приманку для туристов: тысячи паломников ежегодно приезжали, чтобы поклониться усыпальнице Хью (и помолиться во второй церкви, построенной специально для хранения его головы). Приток посетителей требовал дальнейших работ по расширению собора[821]. Они полностью окупились. В восточной части собора к усыпальнице, где лежали останки Хью[822], были пристроены Ангельские хоры, получившие название в честь восхитительных каменных ангелов, изваянных по образцу статуй из Вестминстерского аббатства, которое в это время также подвергалось масштабной реконструкции под пристальным наблюдением короля Генриха III[823].

В 1280 г., когда завершилось строительство Ангельских хоров, Линкольн по праву занял место среди английских соборов первого ранга. Это была по-настоящему блистательная компания. В Англии по поручению короля основательная реконструкция прошла в Вестминстере, центром которого с этих пор стал храм Эдуарда Исповедника. В величественном Кентерберийском соборе располагалась кафедра английского примаса и всемирно известная усыпальница Томаса Беккета. В Йоркском соборе, где находилась кафедра северного архиепископа, тоже шли масштабные работы. Впечатляющее готическое строительство шло полным ходом либо уже завершалось во всех уголках королевства: Эксетер, Солсбери, Винчестер, Глостер и Уэллс на юге и западе, Эли и Норидж на востоке, Дарем и Карлайл на севере, Херефорд и Вустер на границе с Уэльсом. Тем временем в Уэльсе также шли крупные работы в Сент-Дэвиде, Лландаффе и Сент-Асафе. Готические вкусы коснулись и королевства Шотландия, проявившись особенно ярко в соборах Данблейн и Элгин, а также в аббатстве Мелроуз.

Все эти сооружения каждое по-своему развивали особые подвиды готической архитектуры – стили, которые мы сегодня называем декоративной и перпендикулярной готикой, стали отличительной особенностью английского соборного строительства в позднем Средневековье[824]. В том, что на Британских островах воплотилось столько амбициозных творческих проектов, не было ничего случайного. Как мы видели, к концу XIII в. Англия была чрезвычайно богатым королевством. Ее экономика процветала благодаря бурно развивающейся шерстяной промышленности, ее высшее духовенство владело огромными участками прибыльных земель, а короли управляли более или менее единым государством и проявляли большой интерес не только к сооружению замков, но и к самым разным видам монументального зодчества. Многие Плантагенеты активно интересовались различными способами прославления королевской власти и нанимали для этого выдающихся зодчих мирового класса (именно поэтому внутри английских соборов нередко можно найти королевские усыпальницы).

Несомненно, короли проявляли большой интерес и к Линкольнскому собору. По замыслу епископа Хью, в середине восстановленного собора должна была появиться высокая башня, увенчанная шпилем. Увы, в первые десятилетия строительства с конструкцией башни возникли сложности, и в 1237 г. она рухнула под собственной тяжестью. Ее восстановление началось в 1250-х гг. по приказу короля Генриха III, увлекавшегося архитектурой намного больше всех остальных королей из своей династии, за исключением разве что Генриха VI, который в XV в. основал величественные готические часовни в Итонском колледже и Королевском колледже в Кембридже. В начале XIV в. Линкольнскую башню расширили и сделали еще выше. После окончания работ в 1311 г. ее деревянный шпиль, обшитый свинцом, имел высоту 160 метров. Он был примерно на 11 метров выше, чем великая пирамида Хеопса в Гизе, которая почти 4000 лет оставалась самым высоким рукотворным сооружением на земле. Линкольнский собор держал рекорд до тех пор, пока в 1548 г. шпиль не сломался во время бури[825].

Со временем Линкольнский собор стал не только чудом света, но и официальным местом хранения королевских и святых реликвий. Ранней зимой 1290 г. любимая супруга Эдуарда I Элеонора Кастильская умерла в деревне Харби в Ноттингемшире, всего в 30 милях от Линкольна. Как мы видели, Элеонора обладала безупречным чувством долга – чтобы оказать услугу короне, она даже согласилась родить на строительной площадке замка Карнарвон. Глубоко потрясенный ее смертью, Эдуард I решил с огромными почестями отправить ее останки в Лондон, к месту захоронения. В первую ночь пути тело королевы было доставлено в монастырь недалеко от городских стен Линкольна, где ей удалили внутренности, чтобы замедлить процесс разложения. 3 декабря внутренности были захоронены в соборе, а позднее им отвели красивую гробницу возле усыпальницы святого Хью[826]. В городе соорудили первый из двенадцати Крестов Элеоноры – богато украшенных резьбой каменных столпов, занимающих видное место на городских площадях и отмечающих тот факт, что в городе покоится часть останков королевы. Вдохновение для этого сложного и необычного мемориала, вероятно, пришло из Франции, где за двадцать лет до этого вдоль всего пути следования похоронной процессии короля Людовика IX (того самого, который распорядился построить Сент-Шапель в Париже для тернового венца Христа) были установлены памятники-montjoies[827]. Над Крестами Элеоноры работала команда лучших в Англии каменщиков и архитекторов того времени: Джон из Баттла, Майкл Кентерберийский и Александр из Абингдона. Большинство крестов к настоящему времени разрушены или утеряны, но все они когда-то были самостоятельными готическими шедеврами. Приказавший поставить их король, как все великие средневековые правители, понимал, что наследие не может строиться только на крови – его следует утвердить и увековечить в камне.

Как мы видели, Эдуард I был в первую очередь строителем замков и только потом соборов, но он обеспечил себе место в выдающейся истории Линкольнского собора. Этот храм, в свою очередь, по праву занял видное место в захватывающей истории средневековой готики. Войти в древние двери в западной части собора тихим днем в XXI в. и медленно двигаться по невообразимо длинному нефу к Ангельским хорам у дальнего восточного края, любуясь бесконечным богатством украшений и скульптур, которые поднимаются так высоко, что невольно задаешься вопросом, многие ли видели их с тех пор, как создавшие их средневековые каменщики спустились со строительных лесов около 750 лет назад, – одно из самых волнующих переживаний в жизни, живо свидетельствующее о непреходящей власти готической эпохи в истории западной архитектуры[828].

Прежде чем мы покинем царство средневековых зодчих, нам остается рассмотреть еще один, последний случай из города, который лишь слегка затронула французско-готическая мания бесконечных витражей и сводов, почти касающихся облаков. Пришло время отправиться во Флоренцию, где на рубеже XIV в. вырос собственный великий собор – отражение города, бесконечно гордящегося своим богатством и славой, но выбравшего для их демонстрации нечто отличное от арок и шпилей, повсеместно распространенных к северу от Альп.

От шпилей к куполам

В начале 1290-х гг., примерно в то время, когда английский король Эдуард I строил свои последние валлийские замки, итальянский художник и скульптор Арнольфо ди Камбио работал в Риме над гробницей. Она находилась в старой базилике Святого Петра и предназначалась для папы Бонифация VIII (восставшего против французского короля Филиппа IV и получившего пощечину в Ананьи)[829]. В то время Бонифаций был еще жив, но, как всякий уважающий себя высокопоставленный священнослужитель и вельможа, лично наблюдал за строительством своей усыпальницы, хотя бы для того, чтобы убедиться, что все сделают согласно его желанию. Ранее Арнольфо создал для могущественного французского кардинала Гильома де Брея прекрасную гробницу в большой церкви в соседнем городе Орвието. До этого он служил придворным скульптором Карла Анжуйского, брата Людовика IX и короля Неаполя и Сицилии (ум. 1285) и изваял сверхъестественно реалистичную статую короля, сидящего на троне в тоге римского сенатора. Другими словами, он был не понаслышке знаком с французскими стилями и взглядами и мог претендовать на звание первого зодчего Италии. Несомненно, усыпальница папы не должна была вызвать у него никаких затруднений. Однако честолюбие Арнольфо не ограничивалось статуями и надгробиями. Около 1293 г. он получил шанс удовлетворить его. Жители Флоренции хотели построить новый собор и попросили Арнольфо прийти и сделать это для них.

До этого Арнольфо уже работал в Орвието над проектом большой романской базилики, строительство которой началось около 1290 г. Однако Флоренция открывала ему гораздо больше возможностей. В городе проживало около 45 000 человек (что делало его крупнее Лондона), а власть принадлежала олигархическому правительству, в котором господствовали богатые купеческие семьи. Как многие другие итальянские города, Флоренция в XIII в. стала ареной ожесточенных междоусобиц, сначала между гвельфами и гибеллинами (папской фракцией и имперской фракцией сторонников Гогенштауфенов), а затем между партиями Черных и Белых[830]. Политические трения нередко выливались в беспорядки, драки, убийства, перевороты, мелкие революции и масштабные войны, но они не мешали флорентийцам гордиться своим городом и никак не влияли на их способность зарабатывать деньги. Возможно, по ночам улицы Флоренции были не самым безопасным местом, но они были чистыми и благоустроенными, бизнес в городе процветал, а честолюбивые торговцы и банкиры получали огромные прибыли со всего мира[831]. Во Флоренции и раньше работали местные и приезжие выдающиеся художники, писатели и зодчие, в том числе живописец Чимабуэ и его протеже Джотто, поэт Данте Алигьери и художник-визионер Коппо ди Марковальдо. Флорентийцы хорошо понимали роль зодчества как средства выражения политического могущества: одним из любимых занятий после любого политического переворота для победившей стороны был снос домов и башен, принадлежавших опальным и побежденным соперникам. Словом, у Арнольфо было много работы.

По словам восхищенного биографа Арнольфо, художника и архитектора XVI в. Джорджо Вазари, за время своего пребывания во Флоренции он построил или перестроил добрую половину города, в том числе городские стены и Палаццо Веккьо – похожую на крепость ратушу, выходящую на Пьяцца-делла-Синьори. Весьма вероятно, Вазари преувеличивал. Арнольфо действительно более или менее одновременно строил как минимум три крупных здания. Во-первых, он занимался реконструкцией церкви в Бадии, в одном из самых известных бенедиктинских монастырей города (где, по легенде, поэт Данте Алигьери впервые увидел свою музу Беатриче). Во-вторых, он перестраивал францисканскую базилику Санта-Кроче. Третьим и самым крупным проектом были работы по замене ветхого тысячелетнего собора, посвященного тогдашней покровительнице города святой Репарате. Здесь Арнольфо дал волю своему воображению.

Если бы Арнольфо работал в Париже, Лондоне или Кёльне, в своих постройках он наверняка придерживался бы французского готического стиля. В Италии архитектура развивалась в другом направлении. Арки здесь оставались закругленными, а не остроконечными. Сложные системы контрфорсов и головокружительные шпили встречались крайне редко. Стены были толстыми, прочными и конструктивно надежными – это были именно стены, а не рамки для огромных пластин ярко окрашенного стекла. Блестящему желтовато-белому известняку, столь популярному к северу от Альп, в общем и целом предпочитали песчаник и кирпич. Несмотря на то что в XIII в. в Италии стали придавать больше значения высоте, размерам и пышности отделки зданий, никто не требовал, чтобы Арнольфо внезапно облагодетельствовал Флоренцию копией базилики Сен-Дени[832], и вместе с тем никто не мешал Арнольфо строить типично флорентийские здания, перенимая (но без излишнего раболепия) некоторые элементы готического стиля. Его работы в Бадии и базилике Санта-Кроче были элегантными, но сравнительно скромными и несложными, хотя первая выделяется увенчанной шпилем башней, а вторую в XIX в. украсил замысловатый неоготический мраморный фасад. Кроме того, в Санта-Кроче похоронены некоторые выдающиеся жители Флоренции, в том числе Микеланджело, Галилей, Макиавелли и Джоакино Россини. Однако проект нового городского собора был вполне амбициозным и потенциально очень успешным.

Собор, над проектом которого работал Арнольфо, стал прямым предшественником всемирно известного здания, которое сейчас стоит на Пьяцца-дель-Дуомо в центре Флоренции. Это одно из самых узнаваемых мест в мире, центральный элемент городского пейзажа Флоренции и магнит для современных туристов, которые готовы часами стоять в очереди под палящим тосканским солнцем ради того, чтобы попасть внутрь всего на несколько минут. Для его постройки рабочие снесли часть города, в том числе старый собор Святой Репараты и еще одну стоявшую рядом церковь, а также эксгумировали кладбище. На расчищенном пространстве Арнольфо заложил фундамент продолговатого центрального нефа 66 × 21 м с двумя боковыми нефами. Проект почти до сантиметра повторял план церкви Санта-Кроче, и Арнольфо, вероятно, планировал сделать в этом соборе такую же деревянную (а не каменную) крышу. Основное отличие находилось в восточной части, где Арнольфо задумал поднять над собором большой купол, наподобие чуда античной инженерии, венчающего Пантеон в Риме. Купол должен был опираться на восьмиугольное основание, окруженное тремя усеченными восьмиугольными рукавами, завершающими сложную конструкцию и помогающими выдержать ее вес[833]. По плану он был немного больше купола собора Святой Софии в Константинополе[834]. Это был величественный замысел. Первый камень собора заложили в 1296 г.

Как мы видели, очень немногим средневековым зодчим удавалось при жизни завершить строительство своих соборов. Арнольфо не стал исключением. Представленный им проект и начало строительных работ, несомненно, пришлись по вкусу правителям Флоренции: через четыре года после начала строительства Арнольфо до конца жизни освободили от уплаты налогов, а в официальных городских документах прославили как «знаменитого зодчего и лучшего строителя соборов, превосходящего своим мастерством любого другого в этих краях»[835]. Он был живой славой города. Он умер в какой-то год между 1301–1310 гг., и работа над собором остановилась. Западный фасад (замененный в XVI в. и в настоящее время в значительной степени утраченный) украшали скульптуры работы Арнольфо, изображавшие Деву Марию, папу Бонифация и других. Вероятно, к тому времени было построено около половины нефа, но со смертью главного мастера импульс для завершения его замыслов оказался утрачен.

Справедливости ради нужно сказать, что свою роль сыграли политические обстоятельства. В 1311 г. агрессивный, хотя недолго продержавшийся у власти новый немецкий король Генрих VII вторгся в Италию, чтобы возложить на себя корону императора Священной Римской империи. Флорентийцы не признали его, поэтому им пришлось взяться за оружие и защищать город от имперских войск. Генрих умер от малярии в этом походе, но позднее на Флоренцию напали сторонники императора из соседних Пизы и Лукки. В то время первоочередной задачей стала не отделка собора, а укрепление городских стен. В 1333 г. Флоренции потребовался новый мост, ибо наводнение смыло старый Понте-Веккьо. Правда, в 1330-х гг. гениальный Джотто возвел рядом с нефом Арнольфо высокую, отдельно стоящую и явно готическую с виду колокольню. Однако к середине века никаких значительных подвижек в работе больше не произошло. Нельзя сказать, что собор оказался обременительным и никому не нужным проектом, но он так и стоял недостроенным.

Только в конце 1360-х гг. кафедральный комитет Флоренции согласился возобновить работы в соответствии с пересмотренным проектом, составленным самым уважаемым зодчим того времени, Нери ди Фиораванти. Новый проект предусматривал расширение купола – он должен был стать больше, чем планировал Арнольфо, и, соответственно, даже больше, чем купол Пантеона, и увенчаться небольшим шпилем. За исключением этой готической детали, в куполе скорее чувствовалось влияние Древнего Рима, Византии и даже арабского Иерусалима. Однако и на сей раз строительство застопорилось. Нери создал масштабную модель купола, которую разместили в нефе собора. Каждый год члены строительного комитета клялись найти способ реализовать этот проект[836]. Десятилетия шли, а никто по-прежнему не знал, как это сделать. Только в 1418 г., примерно через сто двадцать лет после того, как Арнольфо заложил первый камень в фундамент собора, нашелся человек, сумевший найти инженерное решение загадки флорентийского Дуомо. Им стал математический гений Филиппо Брунеллески, выигравший открытый конкурс на этот заказ. Ему пришлось изобрести совершенно новые строительные системы и подъемные механизмы, позволившие доставить к месту работы около 4 млн кирпичей. Постройка продолжалась почти двадцать лет. Тяжелый труд наконец-то позволил довести до конца мучительно затянувшееся строительство. Когда Брунеллески закончил работу над куполом, собор, сегодня известный как Санта-Мария-дель-Фьоре, мгновенно признали чудом, подобного которому не видели целую тысячу лет, со времен гибели античного мира. Сегодня он считается общепризнанным архитектурным достижением итальянского Возрождения и прообразом куполов, украшающих многие монументальные здания современности, в том числе собор Святого Павла в Лондоне, Дом инвалидов в Париже и Капитолий в Вашингтоне, округ Колумбия. Именно поэтому он принадлежит к той фазе Средних веков, которая еще не наступила, когда Арнольфо ди Камбио заложил фундамент собора в 1296 г.

Эта фаза – начало конца средневекового мира – началась в 1347 г., когда Санта-Мария-дель-Фьоре еще оставался недостроенной диковинкой, ожидающей гения, способного довести строительство до конца. В тот год мир перевернула с ног на голову пандемия. Корабли, прибывающие в Италию с Востока, привезли с собой не только пряности и экзотические предметы роскоши, но и болезнь, хуже которой не видели со времен Юстиниана. Это была Черная смерть, выкосившая около 40 % населения Европы и навсегда изменившая мир. С опустошений, которые она произвела на Западе, и реакции оставшихся в живых на непостижимую смерть и начинается заключительная часть нашей истории.

IV

Революция

1348–1527

13

Выжившие

Прошлое поглотило нас, настоящее грызет наши внутренности…

Габриэль де Мюсси, юрист и автор чумной хроники

В конце лета 1314 г. на Северо-Западную Европу обрушились проливные дожди. Дожди шли почти не переставая всю осень. Реки вышли из берегов, поля затопило, дороги и тропы размыло. Когда зима закончилась, зерно пришлось сеять в залитые водой поля, и было сразу ясно, что урожай будет плохой. В мае 1315 г. снова начались дожди, и на сей раз они шли все лето. Свинцовые небеса извергали бесконечные потоки воды, теплее не становилось, и в течение года дополнительно резко снизилась температура. Урожай действительно оказался неудачным, а следующая зима выдалась крайне холодной. К Пасхе 1316 г. люди начали голодать. Английский летописец зафиксировал ужасные условия жизни простых людей в то время, когда цены на зерно резко и непредсказуемо колебались, временами достигая 400 % от своего нормального уровня. «Наступил великий голод, – писал он. – Такой нужды еще не видели в наше время и не слышали о ней уже сто лет»[837].

Но это было только начало. В 1316 г. повторилось то же самое: хронические дожди с весны и до осени, холодное лето и морозная зима. В 1317 г. положение несколько улучшилось, хотя зерна едва хватило для посева. Только в 1318 г. наконец удалось получить более-менее приличный урожай[838]. Однако бедствия еще не кончились. Те сельскохозяйственные животные, которым удалось пережить сырость, холод и голод, сильно ослабли и стали жертвами смертельной, крайне заразной болезни, быстро распространившейся по всему Западу. Вероятно, это был вирус, который мы теперь называем чумой крупного рогатого скота – он вызывал у коров и волов страшную лихорадку, диарею и гнилостные воспаления в носу и во рту и чаще всего оканчивался гибелью животного в течение двух-трех недель. Вирус появился в Монголии, распространился на запад и вскоре уже косил стада в Центральной Европе, Германии, Франции, Дании, Нидерландах, Англии, Шотландии и Ирландии. В среднем он уничтожил в каждой названной области около 60 % скота[839]. Пик чумы пришелся на 1319 г. А в 1320–1321 гг. снова случились проливные дожди и наводнения, и погиб еще один урожай зерна.

Это было время поистине библейских напастей – все виды сельского хозяйства, от которых зависела жизнь людей на Западе, за шесть лет оказались полностью уничтожены, что вызвало гуманитарный кризис, сравнимый с худшими случаями голода в XX в. За одно только лето 1316 г. во фламандском Ипре погибло 10 % жителей. Это был не единственный случай[840]. Один летописец так описывал ужасное положение Англии, помимо голода и падежа скота страдавшей от безудержной инфляции, войны с Шотландией и бездарного правления Эдуарда II: «Годного в пищу мяса стало совсем мало, люди начали питаться кониной и воровать жирных собак. Рассказывали, будто мужчины и женщины во многих местах тайно поедали собственных детей»[841]. Другой летописец соглашался: «Много тысяч умерло в разных местах… ели собак, лошадей и прочую нечистую тварь. Увы, земля Английская! Ты, которая некогда от своего изобилия помогала другим землям, теперь в бедности и нужде сама должна просить подаяния!»[842] Последний автор, очевидец Великого голода, составил свою хронику в 1325 г. или ранее. Вряд ли он догадывался, что худшее еще впереди.

Лед и микробы

XIV век стал временем катастрофических перемен, особенно для жителей Западной Европы. Первыми дали о себе знать климатические изменения. Начиная с X в. глобальная температура повысилась и несколько веков оставалась сравнительно высокой – наступил так называемый Средневековый климатический оптимум. Однако примерно в начале XIV в. температура снова стала падать, причем довольно быстро. Резкое охлаждение было спровоцировано интенсивной вулканической активностью по всему миру: сейсмические взрывы выбросили в стратосферу большое количество диоксида серы и взвешенных частиц, отражающих солнечный свет. Стабильное существенное похолодание климата привело к тому, что водные пути от Балтийского моря до Темзы и даже залив Золотой Рог в Константинополе начали замерзать зимой. Из-за этого явления период между 1300–1850 гг. называют Малым ледниковым периодом[843].

Конечно, наступление Малого ледникового периода само по себе было не единственной причиной Великого голода 1315–1321 гг. Человеческие катастрофы почти всегда становятся результатом тонкого взаимодействия между обществом и окружающей средой, а в начале XIV в. на Западе сложился сразу целый ряд предпосылок для катастрофы. Начавшийся примерно с XI в. рост населения в Европе способствовал повышению экономической активности, развитию новых технологий и торговли. В то же время эти процессы привели общество в крайне неустойчивое положение. Технологический прогресс в области сельского хозяйства и производства продуктов питания (тяжелые плуги, водяные и ветряные мельницы, системы многопольного севооборота) позволил земледельцам максимально использовать потенциал почвы, а вырубка лесов и осушение болот открыли огромные новые участки пахотных земель. Однако у развития были пределы, и примерно к началу XIV в. западное общество их достигло.

Проще говоря, людей оказалось слишком много для существующего уровня развития технологий. Население Англии увеличилось с 1,5 млн человек во времена Нормандского завоевания примерно до 6 млн человек накануне Великого голода[844]. Примерно так же обстояло дело в других местах, особенно в городах Европы и Ближнего Востока, которые с середины XII в. выросли в четыре и более раз и где десятки тысяч человек проживали бок о бок в неизбежной тесноте и антисанитарии. Тем временем в сельской местности пахотные участки становились все меньше, а люди все интенсивнее осваивали окраинные земли. Результатом стало постепенное и в конечном итоге хроническое перенаселение, из-за которого страны Запада крайне болезненно реагировали на любые перебои в продовольственном снабжении. В то же время благодаря активному росту мировой торговли и дальним путешествиям, начавшимся после монгольских завоеваний XI–XIII вв., болезни незаметно получили возможность распространяться по миру с такой же легкостью, как шелк, рабы и специи. Панзоотия чумы крупного рогатого скота показала, на что способно инфекционное заболевание, передающееся между многочисленными подвижными носителями. Как оказалось, люди XIV в. были так же беззащитны перед болезнью, как и их коровы.

Черная смерть, как называют пандемию чумы, охватившую Азию, Европу, Северную Африку и некоторые области Африки к югу от Сахары в 1340-х гг., началась там же, где и панзоотия чумы крупного рогатого скота, – у монголов[845]. Как уже упоминалось, возбудителем чумы служили бактерии чумной палочки (Yersinia pestis, Y. pestis), передававшиеся человеку от степных грызунов, таких как крысы и сурки, через блошиные укусы[846]. За восемьсот лет до этого, в VI в. Византию опустошила юстинианова чума, погубившая миллионы человек. Болезнь, появившаяся в XIV в., оказалась еще хуже: это была новая, гиперинфекционная мутация, очевидно способная с необычайной легкостью передаваться между крысами, кошками, собаками, птицами и человеком. Попав в человеческий организм, болезнь вызывала те же ужасные симптомы, что и в VI столетии: лихорадку, опухоли-бубоны в паху, подмышках и на шее, внутренние кровотечения, неудержимую рвоту и через несколько дней смерть[847]. Кроме того, тогда развился пневмонический штамм чумы, способный передаваться от человека к человеку через дыхание.

Эта гибридная бубонно-легочная чума, вероятно, возникла и начала циркулировать среди монголов Центральной Азии в начале 1330-х гг. За десять лет она прошла по всему Востоку через Мавераннахр, Китай и Персию, хотя, по-видимому, почти не затронула Индию[848]. К середине 1340-х гг. она свободно распространялась среди монголов Золотой Орды, и именно они, согласно традиционным источникам, передали ее жителям Запада в 1347 г. во время осады генуэзского порта Каффа на Черном море. Итальянский юрист из Пьяченцы Габриэль де Мюсси в отчете об осаде писал, что болезнь обрушилась на монгольскую армию, «словно стрелы, дождем сыплющиеся с небес… и все советы и заботы докторов оказались напрасны: стоило появиться первым признакам болезни, как татары вскоре умирали. Болезнь проявлялась опухолями в подмышках или в паху от коагуляции гуморов и гнилостной лихорадкой»[849]. Согласно колоритному описанию де Мюсси, «татары приказали сложить трупы в катапульты и забрасывали их через стены в надежде, что невыносимая вонь погубит жителей. В городе выросли горы мертвых тел, и христианам некуда было прятаться и бежать, чтобы спастись от них, хотя они постарались сбросить в море столько, сколько смогли. Вскоре разлагающиеся трупы испортили воздух и отравили воду… никто не знал и не мог отыскать средства от этого»[850].

Трудно сказать, много ли правды в этом рассказе. Чума 1340-х гг., несомненно, была ужасающе заразной, но само по себе зловоние не способствует передаче болезни. Как бы то ни было, вскоре после осады Каффы в Генуе и Венеции стали отмечать случаи чумы, завезенной на торговых и военных судах, которые вполне могли приплыть из Черного моря. «Моряки… словно принесли с собой злых духов, – вспоминал де Мюсси. – Каждый город, каждое поселение, каждое местечко поразила заразная моровая язва – жители их, мужчины и женщины, внезапно начали умирать». В переполненных городах с узкими улицами, где огромные семьи жили в тесноте под одной крышей и где в изобилии водились крысы и другие переносящие блох животные, остановить распространение болезни оказалось невозможно. «Один человек, подхватив заразу, передавал ее всем своим родным, – писал де Мюсси. – Мертвых было так много, что мест для могил не хватало, приходилось хоронить их в общих ямах. Священники и врачи едва успевали обойти все дома и позаботиться обо всех больных. Увы, уходя от больного, они нередко уносили заразу с собой и вскоре отправлялись в могилу вслед за умершими»[851]. Смерть распространялась с невообразимой быстротой, не оставляя камня на камне от привычного мира вокруг и повергая выживших в такой же ужас и недоумение, как и умирающих. Это был настоящий Апокалипсис. Летописец в Ирландии оставил в конце своей хроники пустые страницы на случай, если каким-то чудом в будущем найдутся люди, которые смогут продолжить его труд. «Прошлое поглотило нас, настоящее грызет наши внутренности, будущее грозит еще большими опасностями»[852], – горестно писал де Мюсси. Он был прав.

Любой, кому довелось жить во времена смертоносной пандемии[853], сможет в общих чертах узнать ту атмосферу тревоги и смятения, которая воцарилась в средневековой Италии, когда распространение болезни перевернуло нормальную жизнь с ног на голову. Казалось, Черная смерть обладала собственной волей и разумом. Она перемещалась от одного народа к другому, переносилась из города в город и из страны в страну, пока не оказалась повсюду. В 1347 г. она устремилась через Черное море в Константинополь и Италию, а оттуда разнеслась по всему Средиземноморью. Купцы-мореплаватели привезли ее в Святую землю, на Кипр и греческие острова. Сухопутные путешественники перенесли ее через Альпы в Священную Римскую империю, где она дошла до Чехии[854]. Весной 1348 г. чума свирепствовала во Франции, тем же летом она появилась в Англии, в 1349 г. отправилась на север в сторону Шотландии и на другой берег моря – на восток в Скандинавию и на запад в Ирландию. Средневековые авторы находили для эпидемии десятки самых разных объяснений: гнев Божий, засилье пороков, пришествие Антихриста, скорое воскрешение Фридриха II Гогенштауфена, слишком откровенные женские платья, неблагоприятное расположение планет, содомия, дурные испарения, дожди, еврейский заговор, чрезмерное пристрастие к плотским утехам и ваннам, а также неспелые овощи, вызывавшие, по авторитетному мнению докторов медицины, «ветровые язвы»[855]. Отчаявшиеся люди перепробовали все мыслимые и немыслимые профилактические средства, начиная от карантина и слабительных препаратов и заканчивая кровавым самобичеванием и специальными молитвами против чумы. Однако печальный факт заключался в том, что распространение чумы как ничто иное проиллюстрировало глубокую взаимосвязь между средневековыми сообществами и их ужасающую беззащитность перед инфекцией, благоденствующей в условиях человеческой мобильности, перенаселенности и сниженных гигиенических стандартов. У чумной палочки был только один биологический императив: размножаться в новых носителях. А у людей в отсутствие микробиологии и вакцинации не было никаких эффективных медицинских способов борьбы с ней: им оставалось лишь соблюдать строгий карантин и терпеливо ждать, пока болезнь сама сойдет на нет. Как только Черная смерть вырвалась на свободу, ее уже ничто не могло остановить.

Первая волна Черной смерти длилась с 1347 по 1351 г. За это время в наиболее пострадавших странах погибло до 60 % населения. Это был ошеломляющий уровень смертности, и потрясенные летописцы по понятным причинам еще преувеличивали эти данные: некоторые предполагали, что к концу пандемии в живых остался лишь каждый десятый человек. Черная смерть уносила не только бедняков. Конечно, у богатых было больше возможностей уехать из охваченных эпидемией городов и соблюдать карантин в относительно безопасной сельской местности. Великий итальянский писатель Джованни Боккаччо увековечил подобный исход в «Декамероне» – сборнике из ста коротких историй, которые по сюжету рассказывают друг другу десять состоятельных юношей и девушек, бежавших из Флоренции на загородную виллу, чтобы спастись от болезни. Однако само по себе богатство не гарантировало иммунитета от болезни и не избавляло выживших от психологической травмы. В 1348 г. Иоанна Английская, любимая дочь короля Эдуарда III, умерла от чумы в Бордо, когда ехала в Кастилию на собственную свадьбу. Эта трагедия заставила ее отца задуматься о том, что смерть «уносит равно молодых и старых, не щадит никого и низводит богатых и бедных на один уровень»[856]. От чумы умер и несостоявшийся свекор Джоанны Альфонсо XI, и королева Элеонора, супруга арагонского короля. Византийский император Иоанн VI Кантакузин потерял младшего сына[857]. Папа Климент VI всего за год с небольшим лишился троих кардиналов и почти четверти домашних слуг, когда чума поразила папский двор в Авиньоне. Петрарка, современник Боккаччо, оплакал многих близких, в том числе свою любовь и музу Лауру. В письмах Петрарки, написанных в Италии во время пандемии, ясно чувствуется вина выжившего, которую, вероятно, в те годы испытывали многие. В одном послании он проклинал 1348 год, который, по его словам, «оставил нас в одиночестве и лишениях, отнял у нас сокровища, вернуть которые не сможет все Индийское, Каспийское и Карпатское море». В другом послании, написанном после потери еще одного друга, потрясенный Петрарка писал, словно бы в забытьи: «Жизнь наша – сон, и все, что мы делаем, – сновидение. Лишь смерть прерывает сон и пробуждает нас от сновидений. Хотел бы я проснуться раньше»[858].

Однако Петрарке не удавалось «проснуться» еще добрых четверть века, и он прожил достаточно долго, чтобы увидеть возвращение Черной смерти. Масштабные вспышки чумы случились в Европе в 1361 и 1369 гг., затем в 1370-х и в 1390-х гг. Последняя особенно тяжело подействовала на мальчиков и юношей. Эти вторичные волны были не такими сильными, как первая, но они точно так же вызвали повсеместную гибель и нищету и мешали восстановлению численности населения, которая оставалась крайне низкой до конца Средних веков и далее. Даже с чисто эпидемиологической точки зрения Черную смерть никак нельзя считать ограниченным во времени разовым эпизодом. Это была длительная, затянувшаяся пандемия, в результате которой погибло около половины населения Европы и сопоставимое количество жителей других регионов. Она на десятки лет омрачила народное воображение и привела к радикальному изменению демографии, политических и социальных структур, взглядов и идей. Хотя чума в каком-то смысле была уникальным явлением, «черным лебедем» среди катастроф[859], она обнажила многие слабые места западного общества XIV в. и прямо или косвенно зародила в выживших стремление изменить тот мир, в котором им чудом удалось удержаться. Черная смерть стала не только косой мрачного жнеца, но и метафорической новой метлой. Она решительно прошлась по всему XIV столетию, выметая старые порядки, и после нее жизнь уже не могла оставаться прежней.

После Потопа

В сентябре 1349 г. Роберт из Эйвсбери, секретарь архиепископа Кентерберийского, работавший в Ламбетском дворце, вышел на улицы Лондона, чтобы посмотреть шествие фламандских флагеллантов. В городе не так давно появилось около шестисот этих любопытных персонажей, но к ним уже успели привыкнуть. Дважды в день они появлялись на улицах, одетые в простые белые рубахи, распахнутые на спине, и в шапки с красными крестами. «Каждый держит в правой руке плеть о трех хвостах, – писал Роберт. – На конце каждого хвоста узел, а в середине у многих привязаны острые гвозди. Они идут строем друг за другом и хлещут себя этими плетьми по голым окровавленным спинам. Четверо монотонно распевают на своем языке, еще четверо подхватывают вслед за ними. По дороге они трижды бросаются на землю… раскинув руки крестом. Пение продолжается. Затем они поднимаются один за другим, перешагивают через лежащих и ударяют плетью каждого простертого у их ног»[860].

В то время организованное самобичевание стало повальным увлечением. Оно началось в итальянских городах примерно в 1260 г., в самый разгар голода и разрушительных войн между гвельфами и гибеллинами. Впоследствии эта практика прижилась в Германии и на северо-западе Европы. Самобичующиеся хотели таким образом искупить собственные грехи и грехи всего человечества[861]. Помимо того что флагеллантство представляло собой любопытную трансформацию стремления крестоносцев во имя Христа причинять вред другим людям, она как нельзя лучше подходила для Черной смерти, поскольку многие считали эпидемию верным доказательством гнева Божьего и необходимости умилостивить Всевышнего. Нетрудно догадаться, что самобичевание никак не помогало остановить распространение чумы. Более того, сегодня мы можем предположить, что ежедневные массовые собрания без соблюдения строгих мер социальной дистанции, напротив, способствовали еще более быстрому росту пандемии. Однако это не останавливало участников. Это также не помешало служителям церкви еженедельно или раз в две недели устраивать в пораженных чумой областях менее кровопролитные, но не менее уничижительные покаянные шествия, во время которых отчаявшиеся люди умоляли Господа пощадить их. В 1349 г. Эдуард III в письме английским епископам объяснил, как это работает: «молитва, пост и целомудренное поведение» должны убедить Бога «отвратить чуму и болезни и даровать мир, покой и здоровье телам и душам»[862]. Многие правители выступали с подобными призывами, но их усилия не принесли результатов. Однако религиозные мероприятия, непосредственно связанные с Черной смертью, составляли лишь малую часть общей реакции людей на эпидемию.

В экономике первым следствием пандемии стало резкое изменение цен и заработков. В начале века, когда численность населения Европы достигла пика, множество трудящихся были привязаны к земле и имели юридически несвободный статус сервов. После того как примерно половины населения практически в одночасье не стало, мир перевернулся с ног на голову, и трудящиеся внезапно заняли более уверенные позиции. Летописец Генри Найтон писал, что в 1349 г. «урожай на полях погиб, ибо некому было его собрать», и даже там, где еще можно было найти рабочие руки, резко возросли затраты землевладельцев на уборку урожая[863]. Внезапное сокращение населения привело к падению цен на аренду земли. В ситуации, когда многие деревни обезлюдели и стояли заброшенными, земля внезапно подешевела, и землевладельцам приходилось бороться за арендаторов. Неудивительно, что двойной удар в виде резкого роста заработков и резкого падения арендной платы вызвал панику в политических кругах, самые могущественные представители которых обратились к своим правителям с просьбой спасти их от финансового краха.

В Англии власти отреагировали быстро. В 1349 и 1351 гг. правительство Эдуарда III приняло законы (Ордонанс и Статут о рабочих), запрещавшие рабочим требовать заработную плату выше той, что существовала до пандемии. Закон определял размеры этой платы: 5 пенсов в день за покос, 3 пенса в день за столярные работы и укладку камня, 2,5 пенса в день за обмолот пшеницы и так далее. Одновременно закон вменял в обязанность каждому трудоспособному человеку в возрасте до 60 лет иметь работу. Попрошайничество запрещалось. Работникам не разрешалось покидать свои поместья, а работодателям запрещалось переманивать их, предлагая заработную плату выше обозначенной правительством. За соблюдением закона строго следили. По словам Найтона (который жил в Лестерширском аббатстве, а значит, однозначно был на стороне землевладельцев), работники вели себя «высокомерно и упрямо» и продолжали требовать высокой платы, фактически вымогая ее у работодателей. В результате многим «аббатам, приорам, рыцарям… и другим знатным людям, великим и малым по всему королевству» пришлось заплатить крупные штрафы. В то же время «король арестовал многих рабочих и отправил их в тюрьму; многие бежали и на время укрылись в лесах и рощах, а те, кто попал в плен, были жестоко наказаны»[864]. Текст Статута о рабочих не оставлял ни малейших сомнений относительно того, на чьей стороне были симпатии законодателей: в законе прямо говорилось, что он направлен против «злого умысла слуг»[865].

Презрение к беднякам, за исключением тех редких случаев, когда они чем-то напоминали об Иисусе Христе, представляло собой вполне типичное явление в иерархических аристократических обществах позднего Средневековья. Однако в условиях пандемии оно стало небезопасным. Опустошившая Запад Черная смерть представляла собой не просто финансовое затруднение, которое можно было решить законодательным способом. Она вызвала стремительное и радикальное изменение общей демографической картины в Европе, а это значило, что простые люди внезапно приобрели влияние, которого не имели до этого. Именно поэтому во второй половине XIV в. начали подниматься ожесточенные широкомасштабные народные восстания против существующей власти. Они начались как раз тогда, когда первая волна Черной смерти пошла на спад, и продолжались до самого конца «многострадального» XIV в.[866].

Народные восстания происходили на протяжении всего Средневековья. Было бы странно, если бы это было не так. Подавляющее большинство населения в Средние века составляли проживавшие в деревнях крестьяне, а в начале второго тысячелетия к ним добавилось значительное количество городской бедноты[867]. Все эти люди, как правило, едва сводили концы с концами. Время от времени неизбежно наступали моменты, когда группам обездоленных приходило в голову, что их бедствия – вина тех, кто ими правит, а не просто особенность средневекового мироустройства. Тогда простые люди объединялись, чтобы выразить свой гнев и попытаться изменить ситуацию. Этих случаев было не так уж мало. В последние три века существования Римской империи на западе, в Южной Галлии и Испании возникали спорадические народные мятежи, возглавляемые воинственными бандами багаудов[868]. В VI в. Константинополь охватило кровопролитное восстание «Ника»[869]. В Х–XII вв. серьезные беспорядки разгорались в итальянских, французских, фламандских и английских городах. Сельские восстания происходили в этот период повсюду, от Сицилии до Скандинавии. Обычно поводом для них служили разногласия между землевладельцами и крестьянами-арендаторами или рабочими, когда первые пытались навязать свою власть традиционно «свободным» людям либо (там, где право сеньоров было закреплено прочнее) расширить виды и объемы крестьянских повинностей. Некоторые восстания были чисто народными – спонтанные вспышки протеста и кровопролитные проявления ярости, в которых участвовали исключительно обездоленные слои населения. Многие восстания были, как мы могли бы сейчас сказать, популистскими, развиваясь по старой, как республиканский Рим (и весьма распространенной в начале XXI в.) схеме, в которой богатые и циничные политики мобилизовали бедноту, пытаясь направить ее праведный гнев против других элит.

Подобные восстания происходили в Саксонии в 840-х гг., в Норвегии в 1030 г., в Кастилии в 1111 г. и во Фризии примерно в 1230-х гг.[870]. Мятежи прокатились по ткацким городам Фландрии в 1280-х гг. и неоднократно повторялись позднее. Иногда они приводили к ужасным последствиям. Норвежские повстанцы убили своего короля Олафа Харальдссона (Толстого): мятежник по имени Торир Собака пронзил копьем его живот[871]. Фризские повстанцы-штединги устроили такие беспорядки, что папа Григорий IX созвал против них Крестовый поход[872]. В Брюгге в 1302 г. группа горожанок схватила французского солдата и разрезала его на куски, «словно тунца»[873]. Это неизменно пугало и вызывало отвращение – в эпоху, когда современных представлений о демократии и социальном равенстве еще не существовало, знать в основном относилась к демонстративным проявлениям власти народа с презрением и ненавистью. Английский поэт Джон Гауэр выразил общее для многих обеспеченных и культурных людей чувство, заметив, что народное восстание – разновидность стихийного бедствия, которого следует опасаться и которого в то же время следует ожидать. «Есть, – писал он, – три вещи такого рода, которые производят безжалостные разрушения, когда одерживают верх. Одна из них – наводнение, другая – пожар, а третья – низкие люди, толпа простолюдинов, остановить которых невозможно ни разумными уговорами, ни строгостью»[874].

Гауэр написал эти слова в конце 1370-х гг. У него были веские причины для беспокойства. Около двадцати лет назад северную половину соседнего Французского королевства охватило народное восстание Жакерия. В конце мая 1358 г. группа разгневанных крестьян в Сен-Лё-д’Эссеран (примерно в 60 км к северу от Парижа на берегу реки Уазы) напала на местных дворян и начала убивать их или выгонять из домов[875]. По словам льежского священника Жана ле Беля, селян насчитывалось около сотни, и они были «безоружны, за исключением железных прутьев и ножей»[876]. Несмотря на это, они одержали впечатляющую победу над высшим классом и подняли волну насилия, быстро распространившуюся по всей Северной Франции и Нормандии.

В течение следующих двух недель деревенские жители этого региона, объединившись под предводительством человека по имени Гильом Каль, нападали на тех, кто олицетворял в их глазах богатство, власть, привилегии и некомпетентное правление. Повстанцев, число которых вскоре дошло до нескольких десятков тысяч, прозвали жаками – для самих себя и для врагов каждый из них был просто Жак Боном (Жак Добрый Малый)[877]. Для французских летописцев жаки были «злые люди… крестьяне, смуглые, низкорослые, плохо вооруженные», не примечательные ничем, кроме своего невежества и злобы[878]. От их деяний, разумеется, кровь стыла в жилах: они жгли и разоряли дома, грабили, насиловали и убивали.

В действительности многие жаки, по-видимому, вели себя довольно сдержанно, а их ярость была направлена главным образом против тех, кто, по их мнению, был не в состоянии править мудро и справедливо. Однако чем дальше распространялись известия о Жакерии, тем больше в них появлялось леденящих душу подробностей. В одной североанглийской хронике «Джек Боном» изображен настоящим пугалом: этот «надменный и высокомерный человек с сердцем черным, как у Люцифера», собрал под своим командованием почти 200 000 мятежников, и они разгуливали по всему Французскому королевству, «захватывая повсюду большую добычу и не щадя ни джентльменов, ни благородных дам. Войдя… в замок или город, они хватали жен лордов, прекрасных дам и весьма известных, и спали с ними против их воли… Не единожды этот Джек Боном вырывал младенцев из чрева матерей, и кровью этих младенцев [повстанцы] утоляли жажду и обмазывались с ног до головы из презрения к Господу и Его святым»[879]. Другой автор утверждал, что повстанцы разжигали костры и жарили рыцарей на вертелах над огнем.

О том, что из этого было правдой, а что выдумкой, можно спорить. Ясно одно – жаки, восставшие в мае и июне 1358 г., были разгневаны, их было много, и они не собирались церемониться со своими противниками. Однако они оказались на сцене не одни. Ровно через две недели восстание было подавлено в ходе короткой, хорошо организованной военной кампании под формальным командованием короля Карла II Злого, на редкость бесчестного и бесталанного аристократа, женатого на дочери французского короля Жанне. Гильома Каля подвергли пыткам и обезглавили. На участников восстания объявили охоту, разрушали их дома и поджигали их посевы. К тактике террора прибегали не только повстанцы.

Взглянув на обстоятельства несколько шире, можно прийти к выводу, что с жаками, пожалуй, обошлись излишне сурово. После Черной смерти Франция пребывала в крайне плачевном положении. Королевство не только сорок лет терзали голод и чума – оно к тому же увязло в Столетней войне. Десятки лет обширные территории Северной Франции и Гаскони страдали от разрушительных вторжений английской армии и отрядов наемников-ландскнехтов. В битве при Пуатье в 1356 г. французский король Иоанн II Добрый попал в плен, и его держали в Лондоне. Тем временем в Париже власть разделили между собой конкурирующие фракции во главе с дофином Карлом, королем Наварры, парижским купцом по имени Этьен Марсель и епископом Лана Робером Лекоком. Тогда, когда вспыхнула Жакерия, Марсель и дофин Карл были на грани войны, а их армии стояли в окрестностях Парижа. Есть веские основания полагать, что Марсель поощрял восстание в сельской местности, чтобы укрепить собственное положение в столице.

По меркам любой эпохи это был полный хаос. А в королевстве, которое пострадало от самой страшной пандемии за восемьсот лет и потеряло примерно половину своего населения, подобная некомпетентность была просто недопустима. Теоретически одно из преимуществ Черной смерти заключалось в том, что жизнь выживших должна была стать немного легче – они могли рассчитывать на большее количество земли, более низкую арендную плату, более высокие заработки и общее улучшение положения. Однако во Франции, наоборот, положение как будто становилось только хуже. Современные исследования показали, что предводители Жакерии, Гильом Каль и его командиры, не были нищими крепостными – это были относительно богатые и образованные люди, владельцы собственности, ремесленники и профессионалы, которые надеялись получить больше, чем имели, и могли выразить гнев своего общественного слоя и направить его на систему, не удовлетворявшую их потребности[880]. Их неудача и тот факт, что их восстание позднее стало синонимом безрассудного, кровожадного, варварского деревенского бунта, не означает, что их недовольство было необоснованным, и, пожалуй, сегодня мы вполне можем их понять.

Черви земные

Черная смерть 1347–1351 гг. вкупе с опустошительными последствиями войны определила исторический контекст развернувшейся в 1358 г. Жакерии. Поколение спустя похожая картина возникла в другом регионе Европы. На этот раз волнения затронули не только Францию. В течение долгого времени города и пригороды Италии, Англии, Фландрии и Нормандии сотрясались от популистских восстаний. Эти восстания в большинстве своем были не скоординированы и даже не связаны друг с другом напрямую. Однако они показали, насколько хрупким стал общественный порядок в конце XIV в., когда жители преображенного мира ожесточенно спорили о том, каким он должен быть.

В следующие десять лет после Жакерии на Западе время от времени возникали спорадические вспышки народных и популистских восстаний. Нередко поводом для них служили налоговые разногласия: правители Европы не первый десяток лет пытались расширить налоговую базу и получить доступ к богатствам простых людей, которых до этого налогообложение традиционно касалось лишь слегка. В 1360 г. в Турне произошел налоговый бунт, во время которого были взяты штурмом городские тюрьмы и разграблены дома богатых купцов. В том же году группа ремесленников и рабочих в Пизе, переживавшей заметный экономический спад, замыслила устроить кровопролитный бунт, в ходе которого «они собирались убить множество важных людей, заседавших в городском правительстве, где бы они ни находились, поодиночке или вместе»[881].

Примерно в то же время на юге Франции развернулось так называемое движение тюшенов – недовольные сельские рабочие решили, что не хотят «больше нести бремя субсидий [т. е. налогов]»[882]. Осознав, что терять им больше нечего, они образовали связанные клятвой разбойничьи банды и «объявили себя врагами церковников, дворян и купцов». Враждебно настроенные летописцы рассказывали ужасные истории о преступлениях тюшенов: так, шотландский посланник по имени Джон Патрик якобы был схвачен тюшенами по пути в Арагон, и похитители «жестоко казнили его, надев ему на голову раскаленный железный треножник». Еще одной жертвой стал священник, направлявшийся в Рим. Его тоже замучили до смерти: «отрезали кончики пальцев, содрали ножницами кожу с тела, а затем сожгли его заживо»[883]. Эти и подобные истории о зверствах тюшенов будоражили Южную Францию еще два десятка лет, хотя, конечно, не исключено, что тюшенам тогда приписывали любой гнусный поступок и что тюшенами могла называть себя для укрепления своей репутации любая группа злоумышленников, несогласных или просто бездельников и негодяев, стремившихся к быстрой славе. Как бы то ни было, движение тюшенов сохраняло активность более двадцати лет и стало предвестником ряда наиболее целеустремленных и масштабных восстаний в эпоху Черной смерти между 1378 и 1382 гг.

В 1370-х гг., как мы уже видели, поднялась новая серьезная волна чумы, третья после первого большого потрясения 1340-х гг. и последующих вспышек в 1360-х гг. В то нестабильное время в народе распространялись самые странные и причудливые слухи и пророчества. Во Флоренции прославился один монах, предсказывавший, что в 1378 г. случится много «странных новшеств, страхов и ужасов – черви земные будут безжалостно пожирать львов, леопардов и волков», а кроме того, на землю придет Антихрист, мусульмане и монголы объединятся, чтобы вторгнуться в Италию, Германию и Венгрию, Бог нашлет на людей потоп, подобный тому, от которого Ной спасся в своем ковчеге, а богатые флорентийские граждане объединятся с простыми людьми, чтобы «перебить всех тиранов и лживых предателей»[884]. Ни чудовищных червей, ни дьявола, ни потопа никто так и не увидел, а монаха по распоряжению папы бросили в тюрьму. Однако в том, что касалось народного восстания, он оказался на удивление близок к истине.

В 1378 г. во Флоренции началось восстание чомпи (чесальщиков шерсти) – долгое противостояние, в ходе которого ремесленники, исключенные из цеховой системы, объединились с недовольными рабочими шерстяной промышленности, восстали и взяли под контроль городской совет. Они назначили революционное правительство, которое в различных обличьях существовало почти три с половиной года, пока в конце концов не было свергнуто контрреволюционерами во главе со старыми богатыми знатными семьями Флоренции. Восстание чомпи во многом обладало признаками настоящей классовой борьбы. Его первым предводителем был пожилой зеленщик, который поднял флаг, известный как Знамя справедливости, но в остальном не запомнился ничем, кроме революционного лозунга: «Да здравствуют Popolo Minuto [ «маленькие люди»]!». Вряд ли эти слова можно назвать великим образцом ораторского искусства, но они наглядно отражали социальные разногласия во Флоренции, в 1370-х гг. проявившиеся резче, чем когда-либо.

По словам анонимного знатного флорентийского автора дневника, в самом начале восстания чомпи «соорудили на площади Синьории виселицу, где, как говорили, собирались вешать жирных котов», и одновременно обнародовали указ, согласно которому любой, кто носил плащ (что, безусловно, позволяло считать его жирным котом), мог быть «убит без суда и предупреждения»[885]. Виселицей так и не воспользовались, но восстание не обошлось без кровопролития. Уличная толпа растерзала несчастного нотариуса, имевшего связи со свергнутым в 1378 г. городским правительством. По словам того же автора дневника, «кто-то… сильно ударил его топором по голове и расколол череп надвое. После [толпа] разорвала его под мышками, и его мозг вытек наружу, а кровь залила всю улицу… Затем его протащили по земле к подножию виселицы на площади Приоров и повесили вверх ногами. Там все собравшиеся отрезали от него по куску, насадили эти куски на свои копья и топоры и пронесли по всем городским улицам и пригородам»[886]. Впрочем, подобные кровавые эпизоды больше не повторялись, а олигархи, вернувшись к власти в 1382 г., повели себя на удивление мягко и предпочли восстановить в городе единство, а не мстить мятежникам. Тем не менее маленькие люди Флоренции показали, на что способны, когда чувствуют, что их права попираются, и к каким суровым мерам могут прибегнуть, если на их бедственное положение не обращают внимания.

Они были не одиноки. Во Франции в последние годы правления Карла V ожесточенные налоговые восстания произошли в южных городах, включая Ле-Пюи, Монпелье и Безье, где беспорядки особенно усилились в 1379 г. В 1380 г. на престол взошел двенадцатилетний сын Карла V, Карл VI, что вызвало новые протесты, на этот раз в северных городах, где к толпе протестующих присоединились популистски настроенные бюргеры (зажиточные горожане) и дворяне. Париж и его окрестности были охвачены сильными волнениями. Люди врывались в общественные здания, нападали на сборщиков налогов, преследовали и грабили евреев. В следующие два года в нормандской столице Руане, а также в Лаоне, Пикардии и во фламандском городе Утрехте произошли новые налоговые беспорядки. В январе 1382 г. Париж снова всколыхнуло восстание молотильщиков, во время которого бунтовщики, выступавшие против налогов, вооружившись «железными, стальными и свинцовыми молотками», избивали королевских чиновников и громили дома. Как писал один современник, в тот лихорадочный период казалось, будто все Французское королевство балансирует на краю пропасти – «повсюду люди стремились к свободе и жаждали сбросить ярмо субсидий, повсюду закипала жгучая ярость»[887]. Судя по всему, он был прав. Если с Жакерией 1358 г. расправились в течение месяца, то некоторые восстания, начавшиеся в 1378 г., не утихали еще несколько лет, и чем больше протестов вспыхивало по всей Европе, тем яснее становилось властям, что в мире, пережившем Черную смерть, им придется учитывать взгляды и интересы простых людей, иначе их ждут крайне серьезные последствия. Нигде этот урок не был преподан так наглядно, как в Англии, где восстание, случившееся летом 1381 г., подошло опасно близко к тому, чтобы поставить на колени королевское правительство.

Кровавое лето

Как мы видели, в Англии правительство Эдуарда III быстро отреагировало на экономические последствия Черной смерти, приняв трудовые законы, которые заморозили заработную плату и не позволили пандемии изменить основы взаимоотношений между богатыми землевладельцами и крестьянами. Чтобы удостовериться, что эти законы соблюдаются, министры Эдуарда III создали комиссии по труду, которым предписывалось расследовать случаи незаконных заработков и наказывать тех, кто стремился извлечь прибыль из того, что мы сегодня называем основными рыночными механизмами спроса и предложения. Нарушителей карали штрафами и тюремным заключением не только сразу после первой волны пандемии, но и через поколение после нее.

Соблюдение законов о труде стало для властей навязчивой идеей. К 1370-м гг., когда правление Эдуарда III подходило к концу, более двух третей дел в королевских судах было связано с нарушением трудовых законов[888]. Это был не единственный способ притеснения рабочих. В Англии существовала давняя традиция крепостного права (serfdom), согласно которой крестьяне с рождения были прикреплены к земле и обязаны выполнять трудовые повинности для своего господина, испрашивать его разрешения на заключение брака и получение наследства и не имели права покидать его владения. К середине XIV в. эта система пришла в упадок, но после Черной смерти многие лорды пытались возродить ее и с помощью находящихся в их распоряжении поместных (манориальных) судов навязать своим крестьянам полузабытую обязанность работать бесплатно[889]. Деревенские жители пытались дать отпор, нанимали адвокатов и обращались к «Книге Судного дня» Вильгельма Завоевателя[890] в надежде доказать свое древнее право на свободу от эксплуатации[891]. Их усилия оказались тщетными.

Все это время уровень английского правительства постепенно снижался. На пике своего могущества Эдуард III был одним из самых блестящих, талантливых и вдохновляющих королей из династии Плантагенетов. К середине 1370-х гг. его правление длилось уже около пятидесяти лет. Он физически одряхлел, ослаб рассудком и был окружен нечистыми на руку придворными, все пороки которых, казалось, воплощала его беспринципная любовница Алиса Перрерс. Столетняя война, в 1340-х и 1350-х гг. ознаменовавшаяся чередой блистательных военных побед, теперь приносила одни убытки. Было совершенно непонятно, как из нее выйти. Налоговые поступления, предназначенные для войны, бесследно исчезали в карманах придворных. Французские пираты беспокоили южные и восточные порты Англии. В 1376 г. «Добрый парламент» подверг суровому порицанию нескольких английских королевских чиновников. В следующем году Эдуард умер. Его старший сын, талантливый воин и военный герой, вошедший в историю с прозвищем Черный принц, тоже был уже мертв. Английская корона перешла к внуку Эдуарда, девятилетнему Ричарду II Бордоскому. Так же как во Франции в 1380 г., переход власти произошел в то время, когда в обществе, уставшем от войны, усиливалось беспокойство, при этом новый король был еще ребенком. Надвигалась беда.

Восстание в Англии вспыхнуло в начале лета 1381 г. в нескольких деревнях, окружающих устье Темзы, в Эссексе и Кенте. Как и в других странах Европы, поводом для него послужил непопулярный налог. Правительство юного Ричарда II несколько лет экспериментировало, изобретая все новые способы извлечь средства у английского народа, и последовательно ввело три подушных налога. Все они оказались крайне непопулярными, и очень многие от них уклонялись. Накануне Пасхи люди напали и жестоко избили сборщика налогов недалеко от Бистера в Оксфордшире. Для расследования случаев уклонения от уплаты налогов, а также подобных прискорбных инцидентов в деревню были отправлены дополнительные судебные комиссии. Однако это только ухудшило обстановку. Поползли слухи о возмутительном поведении сборщиков налогов и инспекторов – говорили, что государственные чиновники заглядывают под юбки молодым девушкам, чтобы проверить, достаточно ли они взрослые для налогообложения. 30 мая на судебном заседании в торговом городке Брентвуд в Эссексе люди, выведенные из себя сборщиками налогов и их (предполагаемыми) методами, окончательно потеряли терпение. Жители деревни, приехавшие в город, чтобы присутствовать на заседаниях, заявили королевским чиновникам, что не собираются платить налоги. Очевидно, по заранее условленному сигналу они выгнали чиновников из города. Затем они разослали сообщения своим друзьям по обе стороны Темзы, призывая их сделать то же самое. Новости распространились, как лесной пожар, и к первой неделе июня 1381 г. вся Юго-Восточная Англия была охвачена волнениями.

В английском восстании 1381 г., так же как во французской Жакерии, участвовали не только беднейшие слои общества[892]. Его возглавляли те, кого мы могли бы скорее назвать средним классом, – не столько рыцари или джентльмены, сколько деревенская элита, люди, занимавшие мелкие ответственные должности, констебли и приходские священники. Основную массу рядовых участников составляли квалифицированные ремесленники – плотники, каменщики, башмачники, кожевники и ткачи[893]. Самыми известными предводителями восставших были Уот Тайлер, возможно участвовавший во Франции в одной из кампаний Столетней войны, и Джон Болл, священник родом из Йоркшира, уже хорошо известный властям, поскольку он давно проповедовал идеи равенства и даже сидел в Кентерберийской тюрьме за нарушение общественного порядка. По сути, Тайлер командовал повстанцами Кента и Эссекса, а Болл был их духовным наставником. В начале июня Тайлер и Болл вместе с тысячами единомышленников двинулись вверх по Темзе в сторону Лондона, где планировали объединиться с недовольными городскими подмастерьями и рабочими и провести демонстрацию против некомпетентного правительства меньшинства Ричарда II. На стороне восставших были порыв, убежденность и немалая численность – ни один лендлорд по дороге не посмел встать у них на пути.

В среду, 12 июня повстанцы из Кента и Эссекса расположились лагерем недалеко от Лондона в Блэкхите, где их встретила делегация столичных олдерменов, доставившая сообщение от мэра Уильяма Уолворта, запрещавшего им подходить ближе к городу. Сообщение не было услышано. В Блэкхите Болл произнес знаменитую проповедь, общий смысл которой емко выражали слова: «Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто тогда был дворянином?» Этот риторический вопрос отражал глубину присущих восставшим антиаристократических настроений и их убежденность в том, что на их стороне сам Бог. К юному королю Ричарду II повстанцы относились с наивной нежностью, считая его жертвой коррумпированных чиновников, а не собственно источником тирании. Они утверждали, что выступают за «короля Ричарда и простой народ» и любой, кто встанет между королем и народом (как в прямом, так и в переносном смысле), будет считаться законной добычей.

Утром в четверг, 13 июня Тайлер со своими людьми двинулись из Блэкхита в Ротерхит. Там их навестил их юный герой-король в сопровождении нескольких ближайших советников – они спустились вниз по реке на весельной барже от лондонского Тауэра. Однако королевская партия не решилась сойти на берег и вступить в переговоры со стоящими на берегу и довольно устрашающе выглядевшими повстанцами. Эта сдержанность раздосадовала толпу – люди принялись грабить Саутуарк (крупный пригород Лондона на южном берегу Темзы), а затем устремились к Лондонскому мосту. Считалось, что штурмовать город с юга невозможно, поскольку мост перекрывали надежные заграждения, но сочувствующие восстанию горожане открыли их, и десятки тысяч повстанцев хлынули внутрь. Так начались два с половиной дня почти неконтролируемых беспорядков, надолго оставшиеся в коллективной памяти лондонцев. Заключенных выпускали из тюрем. Судебные книги изымали и сжигали на улицах. Савойский дворец – прекрасную лондонскую резиденцию Джона Гонта, дяди короля, взяли штурмом и сожгли дотла. В городе воцарился ад на земле.

В пятницу, 14 июня король Ричард предложил повстанцам прислать к нему делегацию и встретил ее за городскими воротами в Майл-Энде. Повстанцы предъявили ему требования: принять хартию, которая фактически перевернула бы с ног на голову введенные после Черной смерти трудовые законы, официально отменив крепостное право, ограничив арендную плату четырьмя пенсами за акр и дав законную возможность оговаривать условия трудовых контрактов. На все это Ричард согласился. Кроме того, он сказал повстанцам, что, если они смогут лично привести к нему тех, кто их предал, он проследит, чтобы восторжествовала справедливость. Это была катастрофическая ошибка, стоившая многих жизней. Когда известие об обещании короля дошло до города, протесты, и без того достаточно грубые, перешли в кровопролитие. Повстанцы ворвались в Тауэр и схватили двух скрывавшихся там высокопоставленных членов Королевского совета: Саймона Садбери, канцлера и архиепископа Кентерберийского, и сэра Роберта Хейлза, казначея. Обоих обезглавили, а их головы насадили на пики.

После этого город окончательно вышел из-под контроля. В воцарившемся хаосе погибло множество людей. Среди убитых были слуги Джона Гонта (самому ему посчастливилось во время беспорядков оказаться в Северной Англии), смотритель королевской тюрьмы в Саутуарке и, самое трагичное, около 150 фламандских купцов, которых убили просто за то, что они были иностранцами. Охота на «предателей» продолжалась всю ночь пятницы 14 июня и весь день в субботу. Только во второй половине субботнего дня, когда опьяневшие и выдохшиеся повстанцы наконец затихли, городским властям удалось взять ситуацию под контроль. Король снова предложил встретиться с восставшими на площадке для игр в Смитфилде за стенами Лондона, но на сей раз у него имелся план.

Вечером 15 июня король увиделся лицом к лицу с Уотом Тайлером, который предъявил ему еще более радикальные требования. Ныне бунтовщики призывали к полной отмене всякой власти господ, за исключением королевской власти, и полной конфискации и перераспределению церковных земель. Они повторили высказанное ранее в Майл-Энде требование об отмене крепостного права. Это был немыслимый манифест, гораздо более радикальный в своем революционном порыве, чем даже манифест мятежников чомпи во Флоренции. Неудивительно, что Ричард ответил уклончиво, а когда Тайлер начал проявлять нетерпение, ситуацию взял в свои руки мэр Уолворт. Он попытался арестовать вождя повстанцев, в завязавшейся потасовке обнажились кинжалы, и Тайлера смертельно ранили. Его отнесли умирать в расположенную поблизости больницу Святого Варфоломея, а городское ополчение Уолворта, до этого ждавшее наготове неподалеку, окружило собравшихся мятежников и расправилось с ними. Лондон был спасен, но только теперь.

Однако восстания в Англии не закончились. Даже когда Лондон успокоился, беспорядки продолжали распространяться по всей стране, от Сомерсета на юго-западе до Беверли на северо-востоке. Многие восставшие действовали согласованно. Серьезные волнения произошли в Восточной Англии и в графствах к северу от Лондона. Люди убивали королевских судей и сборщиков налогов, разоряли здания. В Кембридже давняя вендетта между горожанами и университетскими учеными вылилась в драки и нападения на здания колледжей. Крупные беспорядки пережили Норидж и Йорк. Волнения продолжались много недель, при этом повстанцы, объединенные мыслью о равенстве и общим желанием не только ниспровергнуть систему, но и хорошо провести время, демонстрировали впечатляющую степень координации действий в масштабе всей страны. Джона Болла смогли выследить только в середине июля. К тому времени, когда его схватили в Мидленде, он успел разослать своим связным и повстанцам по всей Англии десятки открытых писем, в которых загадочным тоном призывал их «стоять вместе во имя Господа», «хорошенько наказать Хоба-грабителя» и «быть настороже, чтобы не пришлось быть в печали»[894]. На суде в Сент-Олбансе Болл признался, что написал все эти слова. Излишне говорить, что его признали виновным в самых гнусных преступлениях против короны и страны. 15 июля, ровно через месяц после окончания беспорядков в Лондоне, Болл был повешен, выпотрошен и четвертован.

В ходе последовавших зачисток погибли еще полторы тысячи повстанцев. К концу года восстание в Англии было окончательно подавлено, а при дворе укрепились реакционно-мстительные настроения: король и его защитники хотели удостовериться, что ничего подобного больше никогда не повторится. По словам летописца Томаса Уолсингема, четырнадцатилетний Ричард II особенно жаждал мести. Когда жители Эссекса отправили к королю гонцов, чтобы вежливо осведомиться, что случилось с вольностями, которые Ричард обещал им в Майл-Энде, подросток ответил с суровой надменностью монгольского хана.

– О вы, дрянные людишки, – сказал он. – Ничтожные на суше и на море, вы, стремящиеся быть равными лордам, недостойны жить… Поскольку вы пришли сюда под видом посланников, вы не умрете и сможете сохранить свою жизнь… [Но] передайте своим товарищам слова короля: деревенщина вы, и деревенщиной останетесь, и будете жить в кабале, не такой, как прежде, а несравненно более суровой, ибо, пока мы живы и милостью Божией правим своими владениями, мы будем стремиться разумом, силой и всеми средствами подавить вас, чтобы тяготы вашего рабства послужили примером для потомков[895].

Очевидно, записывая для истории речь Ричарда, Уолсингем добавил в нее немало собственного презрения к повстанцам, которые серьезно повредили его жилище в аббатстве Сент-Олбанс во время восстания в Хартфордшире. Тем не менее основная мысль короля была вполне ясна: какие бы тяготы ни пережили низшие сословия за сто лет голода, чумы, непрекращающихся войн и климатических изменений, они будут наказаны еще более жестоко, если осмелятся снова забыть свое место. Это был не первый и не последний случай в истории, когда революцию утопили в крови. После этого в средневековой Англии почти семьдесят лет больше не возникало ни одного народного восстания.

«Прочь, предатели, прочь!»

Как известно современному читателю, восстания до сих пор иногда случаются в разных частях света. Один из недавних примеров – «арабская весна» 2011 г., во время которой восстало население мусульманских государств Северной Африки и Ближнего Востока. Заглянув чуть дальше назад, мы можем вспомнить потрясения 1848 г. или великие революции конца XVIII в., изменившие Францию, Америку и Гаити. Безумие народных и популистских восстаний, охвативших Европу между 1378–1382 гг., вполне можно рассматривать в этой же категории как «революционный момент», когда множество людей в разных местах примерно в одно и то же время ощутили необходимость изменить свое положение и под влиянием разнообразных местных причин вышли на улицы, требуя свободы на разных языках, но оставаясь связанными друг с другом тематически и исторически.

Конечно, повстанцы конца XIV в. вопреки своим надеждам не смогли изменить мир. Уот Тайлер вел переговоры с Ричардом II, но все его усилия окончились тем, что его изрезали на куски. Чомпи несколько лет контролировали Флоренцию, но в конце концов канули в безвестность. Южную Францию в конце XIV в. еще беспокоили разбойники, но люди больше не говорили о тюшенах. Все эти восстания потерпели неудачу.

И все же мир неудержимо менялся. Из-за Черной смерти население Европы пережило длительный, продолжавшийся несколько столетий период приспособления к новым реалиям. Отношения между землевладельцами и крестьянами, городскими властями и рабочими уже не могли вернуться к прежним средневековым нормам. Городская экономика развивалась, и наличные деньги утвердились в качестве главного средства платежа. Крепостное право в Англии к началу XV в. почти исчезло. Солдат набирали почти исключительно по контрактам с фиксированными условиями и жалованьем, а не на основе вассальных обязательств. В городах люди еще ворчали по поводу налогов, которые с них требовали власти, и устраивали беспорядки, когда считали, что это единственный способ быть услышанными. Однако сама мысль взимать налоги с работающих людей так же, как с богатых землевладельцев, уже не казалась настолько возмутительной. Кроме того, несколько ослабло общее ощущение, будто мир балансирует на грани Апокалипсиса. Чума, войны и голод оставались, к сожалению, обычным явлением в жизни. К концу XIV в. они как будто утратили прежнюю свирепость. По этой причине, хотя бунты и восстания происходили в средневековом обществе и после XIV в., они выглядели и звучали уже по-другому. Наступала новая эпоха.

В некоторых случаях истоки беспорядков и бунтов XV в. лежали в старой доброй социальной напряженности, почти во все времена остававшейся неотъемлемой частью жизни больших и малых городов. Конфликты нередко вспыхивали в университетских городах, процветавших через сто лет после Черной смерти, где студенты и ученые обычно сталкивались с горожанами либо друг с другом. Студенческие беспорядки были привычным явлением городской жизни, по крайней мере с начала XIII в., и периодически повторялись до конца Средних веков и намного позже. Во Франции академические беспорядки отмечены в Париже в 1404 г. и в Орлеане в 1408 г. В Италии в 1459 г. произошло вооруженное столкновение между студентами и синьором Перуджи. В 1467 г. случились массовые драки между соперничающими группами немецких и бургундских студентов в Университете Павии[896]. В 1478 г. в Павии произошел необычный бунт одиночки против общества: студента по имени Бернардино обвинили в том, что он изнасиловал по крайней мере двух девушек, завязал уличную драку на четверых, поспорив из-за проститутки, устроил потасовку в борделе, явился на карнавал вооруженным до зубов и сорвал праздник, крал книги, вино и драгоценности, угнал стадо коз и несколько раз дрался с городскими таможенниками[897] (Бернардино был племянником герцога Миланского и, вероятно, считал, что это дает ему право на подобное поведение). Намного чаще студенческие беспорядки были связаны с вопросами внутренней университетской политики либо возникали из-за того, что ученым полагалось больше привилегий, чем всем остальным. Ученые почти никогда не стремились разрушить установленный общественный порядок.

То же самое можно сказать и об остальных позднесредневековых повстанцах. В 1413 г. во время гибельной гражданской войны в правление короля Карла VI Безумного в Париже снова начались крупные общественные волнения. Карла часто мучили приступы душевной болезни: он то забывал, кто он и как его зовут, то ему казалось, что он целиком сделан из стекла, то бегал голым по своему дворцу, покрытый собственными нечистотами, и нападал на слуг и родных. В периоды этих обострений власть оспаривали друг у друга две фракции – бургиньоны и арманьяки, и обе стороны стремились вовлечь в свои споры жителей Парижа и массу простых людей. Во время беспорядков 1413 г. тысячи горожан взялись за оружие, и большую часть весны и лета Париж находился на грани кровопролития, а на улицах дежурило народное ополчение. В это время герцог Бургундский предложил группе известных мясников и торговцев мясом взять город под свой контроль. Предводитель мясников, Симон по прозвищу Кабош, выдвинул обширную программу правовых реформ для борьбы со злоупотреблениями правительства.

Для Кабоша и его кабошьенов это был успех такого уровня, о котором Уот Тайлер или Гильом Каль могли только мечтать. Восстание кабошьенов заметно отличалось от всех предыдущих выступлений. Если в конце XIV в. повстанцы стремились коренным образом изменить устои мира, пережившего Черную смерть, то поколения спустя восстания разворачивались в рамках уже существующих политических структур. Кабошьены не собирались реформировать основы устройства Французского королевства – они лишь выступали как мощный голос в обсуждении его текущих дел. По сути, это было политическое, а не социальное движение. К тому же их решительно поддерживал герцог Бургундский, один из самых могущественных дворян не только во Франции, но и во всей Европе. Как писал летописец, мясников «подстрекал к действию герцог… желавший захватить власть»[898]. Они были политическими игроками, и, хотя эта игра могла быть жесткой, она шла по взаимно согласованным правилам.

Почти то же самое происходило в Англии в 1450 г., когда в Кенте – одном из очагов восстания 1381 г. – снова разгорелись беспорядки. Восстание Джека Кэда сопровождалось кровопролитиями и пугающими жестокостями. Повстанцы с юго-востока почти повторили путь, проделанный Уотом Тайлером и Джоном Боллом за 69 лет до этого. На фоне острого страха перед французским вторжением, когда Англию сотрясали первые приступы затяжной гражданской войны, впоследствии получившей название Войны Алой и Белой розы, простые люди, уже собранные в ополчение для обороны побережья, восстали под руководством Кэда – харизматичного вождя, родом, вероятно, из Суффолка[899]. Протестуя против бездарного правительства короля Генриха VI, они прошли маршем вверх по Темзе до Блэкхита, распевая песню с припевом «Прочь, предатели, прочь!».

Подойдя к столице, повстанцы взяли штурмом Саутуарк, вошли в Сити через Лондонский мост и устроили возле ратуши самочинный суд над опальными представителями королевского правительства. Казначею лорду Сэю и Силу отрубили голову. Отправленный в Кент военный отряд под командованием сэра Хамфри Стаффорда попал в засаду, а его командующий был убит. Короля, и в лучшие времена не отличавшегося отвагой и твердостью духа, увезли из Лондона в самом начале восстания в относительно безопасный Мидлендс, и наблюдать за ходом битвы осталась его жена, королева Маргарита. 5 и 6 июля между повстанцами и городским ополчением развернулись бои. В конце концов Кэда схватили, обезглавили и четвертовали, но Лондон и Южную Англию лихорадило до конца осени. Это было худшее народное восстание в Англии за весь XV век, и оно до основания сотрясло тогдашнее правительство.

Однако восстание Кэда, как и восстание кабошьенов в Париже, во многом отличалось от предыдущего крупного английского восстания. Если Тайлер и Болл в 1381 г. собирались начать с чистого листа и построить мир заново, то повстанцы Кэда выдвинули менее идеалистичную, но более честолюбивую и практичную политическую программу. Они составили официальный документ, в котором жаловались на конкретные злоупотребления со стороны поименно перечисленных советников и подробно излагали программу реформ королевской политики в Кенте и соседних графствах. Они просили поставить во главе правительства кузена короля, «высокородного и могущественного принца герцога Йоркского», и предлагали короне вернуть все земли, подаренные дворянам и придворным, чтобы иметь возможность оплачивать военные счета[900]. Они не выкрикивали утопические лозунги об отмене крепостного права по той простой причине, что крепостное право уже почти исчезло само по себе. Жалобы повстанцев Кэда представляли собой смелую, одностороннюю, но грамотную критику многочисленных трудностей Англии. Эта критика исходила от общественного класса, стремившегося участвовать в политических процессах, а не грубо перешагнуть через них. Она наглядно демонстрировала, как далеко мир ушел от агонии эпохи Черной смерти.

Конечно, далеко не все пережившие Великий голод и Черную смерть превратились в мятежников. Однако народные и популистские восстания второй половины XIV в., безусловно, показали, до какой степени катастрофы того времени изменили средневековое общество. Люди активно бросали вызов сложившимся иерархиям. Опустошения, вызванные гражданскими и внешними войнами, уже не воспринимались как неизбежная часть тягостного человеческого существования, и когда люди чувствовали, что их обрекают на непосильные тяготы, они поднимались и пытались добиться того, чтобы их голоса были услышаны, или же пользовались хаосом военного времени как трамплином для организованной борьбы за улучшение условий своего существования. Этап неконтролируемых мятежей после Черной смерти довольно быстро окончился, и восстания низов приобрели более продуманный, прогрессивный характер.

Примерно тогда же западные верхи обратили внимание на потенциал мятежных низов и попытались использовать его в своих целях. Помимо примеров, которые мы уже видели, это было особенно очевидно во время Каталонской гражданской войны 1462–1472 гг., когда восстание закабаленных рабочих (payeses de remensa) стало частью борьбы между королем Арагона Иоанном II и каталонской знатью, стремившейся ограничить королевскую власть[901]. Только в XVI в. на Западе поднялось новое крупномасштабное восстание, не уступающее по своему размаху и характеру восстаниям 1358–1382 гг. Это была Крестьянская война в Германии (1524–1525), но фоном для нее служили уже не гибельные последствия демографического коллапса, а разразившаяся на Западе религиозная революция, принявшая форму протестантской Реформации[902].

Впрочем, о протестантизме стоит говорить отдельно, и к этому вопросу мы вскоре вернемся, поскольку наше путешествие по Средним векам уже приближается к концу. Однако прежде, чем мы это сделаем, нужно познакомиться с теми масштабными изменениями, которые произошли в средневековом мире после Черной смерти. Последние полтора столетия Средневековья ознаменовались не только политическими потрясениями и народными волнениями. Это было время огромных перемен в искусстве, литературе, философии, поэзии, архитектуре, науке о финансах и городском планировании. Мир, переживший натиск чумной палочки, внезапно наполнился новыми идеями, открытиями и технологиями, отчасти возвращенными из Античности, отчасти изобретенными впервые. В XIV в. зародилось, а в XV столетии расцвело Возрождение – время красоты, гениев, вдохновения и технического обновления и вместе с тем дикости, грязи и крови. Именно на эту блистательную и опасную эпоху нам предстоит сейчас обратить взгляд.

14

Обновители

Было некогда время, куда более счастливое для поэтов…

Франческо Петрарка, поэт и гуманист

За неделю до Рождества 1431 г. в большом соборе Санта-Мария-дель-Фьоре во Флоренции ученый по имени Франческо Филельфо читал лекцию о поэзии Данте. Послушать его пришли несколько сотен благородных флорентийцев. В соборе, где они собрались, полным ходом шла сенсационная реконструкция: в восточной части возводили огромный купол по проекту Брунеллески, и, хотя до его официального завершения оставалось еще пять лет, уже сейчас было ясно, что это сооружение станет триумфальным венцом города. Филельфо как нельзя лучше подходил для выступления в подобном месте. Он был одним из самых ярких мыслителей своего времени. Получив образование в Павии, уже в возрасте восемнадцати лет он был отправлен преподавать на кафедре искусств в Венеции. Позднее он путешествовал по миру, изучал разные языки, много читал и активно занимался политикой. Он выучил греческий язык в Константинополе, был дипломатом при дворе султана Мурада II, правителя восходящей мусульманской сверхдержавы – Османской империи[903], затем отправился послом к венгерскому королю Сигизмунду и к польскому королю Владиславу II. Женившись на второстепенной греческой принцессе по имени Феодора, он вернулся в Италию, чтобы заниматься науками, и в конце 1420-х гг. переехал во Флоренцию. Там Филельфо преподавал риторику, переводил античную поэзию и читал в недавно созданном университете (его называли Studio) лекции о литературе Древней Греции и Рима[904]. По воскресеньям и в другие христианские праздники он выступал с публичными чтениями, посвященными творчеству Данте. Многие были им очарованы. Одаренный, прямолинейный, красноречивый, тщеславно гордящийся своим умом, острый на язык и крайне озабоченный денежными вопросами, Филельфо к тому же безудержно увлекался женщинами и хвастливо замечал, что природа не зря одарила его втрое щедрее обычного. Вместе с тем он с легкостью наживал себе врагов, особенно среди других ученых – один из них прямо называл его «отталкивающим типом»[905]. Тем не менее, когда Филельфо говорил, город слушал[906].

В то время Данте пользовался огромной популярностью. Этот великий человек умер 110 лет назад, и во Флоренции его считали литературным полубогом. Его могила находилась в Равенне, где он обосновался после того, как его изгнали из родного города в период войн между черными и белыми гвельфами[907]. Однако разбор произведений Данте, в особенности его «Божественной комедии», был излюбленным занятием флорентийских интеллектуалов. Эта поэма, написанная танцующими, переплетающимися терцинами[908] на итальянском вместо размеренной латыни, не только живо изображала ад, чистилище и рай, но и содержала массу любопытных очерков и сплетен о самых известных деятелях древней и новой истории, приговоренных пером поэта к адским мукам или вознесенных им же к вечному блаженству. Именно это придавало «Божественной комедии» и любым рассуждениям о ней современный и злободневный характер и закладывало в нее немалый подрывной потенциал. Родственники и потомки многих из тех, кого вывел в своем произведении Данте, активно участвовали в жизни флорентийского высшего общества, и поэма непосредственно касалась их представлений о самих себе, их взглядов на жизнь и их междоусобиц. Обсуждая Данте, можно было превознести, кольнуть или открыто очернить многих знаменитых флорентийцев. По этой причине выступления в знаменитом городском соборе о Данте известного и острого на язык литературоведа имели большое значение.

В декабре 1431 г. Филельфо не просто высказал свое мнение о произведении Данте – он воспользовался случаем, чтобы бросить тень на могущественную городскую фракцию, во главе которой стоял 52-летний банкир Козимо Медичи. Переняв управление банком Медичи от своего отца одиннадцатью годами ранее, Козимо стал одним из самых богатых и влиятельных людей во Флоренции. Он активно участвовал в подготовке и финансировании войн с соседними городами-государствами Луккой и Миланом. Свои дела он вел с интуитивной проницательностью, а политическими процессами предпочитал управлять, оставаясь в тени. Однако многие не любили его, особенно консервативная олигархическая фракция, во главе которой стояли другой исключительно богатый флорентиец Ринальдо дельи Альбицци и один из покровителей Филельфо, Палла Строцци. Во время своей лекции в соборе Филельфо ясно показал, на чьей он стороне. Он окольным путем дал понять, что Медичи «невежественны», что они завидуют ему и что они ровно ничего не знают о Данте. Он обвинил их в том, что ранее они подвергали его травле и преследованиям, а в текущем учебном году пытались лишить его права преподавать в университете[909]. Это было прямое приглашение к драке. И Филельфо еще не раз припомнили его слова.

Под руководством Козимо семья Медичи не только добилась безоговорочного господства во Флоренции, но и превратилась в квазикоролевскую династию: их сыновья становились папами римскими и великими герцогами, а дочери – королевами. И хотя пик их могущества был еще впереди (в первой половине XVI в.), им уже было опасно переходить дорогу. Обширный клан Медичи, имевший интересы во всех уголках города, сплел вокруг себя сеть так называемых amici («друзей»), в число которых входили самые разные люди, от вельмож и банкиров до лавочников и обычных бедняков[910]. При необходимости эту сеть можно было мобилизовать для выполнения как благородных, так и крайне неблаговидных задач. Поссориться с Медичи означало нажить много врагов, вполне способных причинить человеку серьезный вред.

Филельфо познакомился с темной стороной amici в мае 1433 г. Прошло почти полтора года с тех пор, как он начал свои словесные нападки на Медичи и их сторонников, но страсти все еще не улеглись. Однажды утром, когда Филельфо шел в Studio вдоль реки Арно по Борго-Сан-Якопо, к нему пристал головорез по имени Филиппо – он выхватил из-под плаща кинжал и напал на ученого. Филельфо пытался защищаться кулаками, но он был писателем, а не бойцом. Филиппо не убил его, а только ранил – как, вероятно, и задумывалось изначально. Одним «ужасным ударом» клинка, как позже писал Филельфо, нападавшему удалось «не только глубоко порезать, но почти целиком отсечь мне всю правую щеку и нос»[911]. После этого головорез быстро скрылся. Филельфо со временем оправился от первоначального потрясения, и его раны зажили, но уродливый шрам остался с ним на всю жизнь. Связь Козимо с этим преступлением так и не удалось официально доказать – вместо этого городские власти привлекли к суду одного из университетских коллег Филельфо и под пытками заставили его признаться, что это он нанял бандита Филиппо. Однако Филельфо был уверен, что за нападением стоял патриарх клана Медичи.

Еще несколько месяцев после покушения Филельфо продолжал выступать против Козимо и его друзей. Когда в 1433 г. политическая фортуна отвернулась от Медичи: Козимо небезосновательно обвинили в том, что он оказывал влияние на ход военных действий между Флоренцией с Луккой, чтобы обеспечить максимальную прибыль своему банку, – то Филельфо пришел в восторг. Он публично призвал предъявить Козимо официальное обвинение в государственной измене (за которую тот мог бы поплатиться жизнью). Ему не удалось склонить городские власти на свою сторону. Козимо осудили за военные спекуляции, но в наказание всего лишь выслали в Венецию, откуда он довольно быстро вернулся к власти. Когда в 1434 г. он снова явился во Флоренцию, Филельфо понял, что шутки кончились. Теперь из города изгнали уже его самого. Впрочем, на этом его карьера далеко не закончилась: он продолжал занимать высокие должности при герцогах Миланских и провел некоторое время при дворе папы Сикста IV – развратного и продажного человека, но восторженного покровителя искусств. Филельфо преподавал, служил придворным поэтом и неустанно сочинял трактаты, призывающие правителей Европы возродить традиции массовых Крестовых походов и разобраться с турками-османами. Несмотря на все это, его продолжали мучить физические, репутационные и эмоциональные травмы, которые он получил, когда перешел дорогу Козимо в 1430-х гг. В 1436 г. Филельфо сам пытался нанять убийцу для главы клана Медичи. Заговор сорвался, и дело кончилось лишь тем, что, несмотря на всю известность и связи с высокопоставленными людьми, Филельфо еще почти полвека не пускали во Флоренцию.

Только в 1481 г. внук Козимо, Лоренцо Великолепный, снова пригласил его преподавать в университете греческий язык. Однако к тому времени Филельфо было уже 83 года. На этот раз его пребывание в городе Данте оказалось совсем не долгим. Вскоре после приезда он заболел дизентерией и через две недели скончался. Он прожил захватывающую и разнообразную жизнь, и его признавали величайшим знатоком греческой литературы в Западном Средиземноморье. Однако острый язык стоил ему красоты и едва не стоил жизни. Самого себя Филельфо считал благородным человеком, пострадавшим за верность своим принципам: «Стыд не позволил мне быть тунеядцем, – писал он. – Я так и не научился льстить, подхалимствовать и поддакивать»[912]. Другие видели это иначе. «У него был живой ум, – сухо замечал один образованный современник, – но он понятия не имел, как содержать его в порядке»[913].

Сегодня, когда речь заходит о необычайном расцвете наук и искусств на Западе в позднем Средневековье, имя Франческо Филельфо вспоминают далеко не в числе первых. Справедливо это или нет, но этот широко образованный гений не произвел на общество такого впечатления, как некоторые его современники, особенно художники и скульпторы. Звездами эпохи Возрождения стали Леонардо да Винчи и Сандро Боттичелли, Брунеллески и Микеланджело, Рафаэль и Тициан, Пико делла Мирандола и Макиавелли, Ян ван Эйк, Рогир ван дер Вейден и Альбрехт Дюрер. Филельфо стоит среди этих фигур не в первом и даже не во втором ряду. И все же в малоизвестной истории его жизни есть нечто воплощающее саму суть и природу того времени.

С конца XIV в. сначала в Италии, а затем и по ту сторону Альп в Северной Европе расцвело культурное движение, известное как Ренессанс, что буквально означает Возрождение. В это время творческие люди открывали для себя новые (или прежде утраченные) подходы к литературе, искусству и архитектуре и выстраивали новые теории в области политической философии, естествознания, медицины и анатомии.

В эпоху Ренессанса возродился и усилился интерес к достижениям древнегреческой и римской культуры, ускорился технический прогресс в области живописи и скульптуры, распространялись новые идеи в сферах образования и государственного управления. Великие образцы публичного искусства преобразили города. Портретная живопись дала политикам новые инструменты пропаганды. Возрождение длилось не одно десятилетие: по некоторым оценкам, оно еще продолжалось даже в начале XVII в. Некоторые современники с самого начала осознавали, что живут в новую эпоху. Одним из первых об этом заявил Леонардо Бруни, написавший эпическую «Историю флорентийского народа», в которой определил крах Западной Римской империи в V в. как конец одной великой эпохи, а свое собственное время в начале XV в. – как кульминацию долгого пути назад к цивилизации[914]. На эту хронологию до сих пор опираются наши собственные представления о границах Средневековья, что наглядно демонстрирует периодизация таких работ, как эта книга.

Эпоха Возрождения стала временем, когда всякий гений обрел свободу. Однако важную роль в общем прогрессе играли не только творцы, но и их покровители. Искусство и изобретения были тесно связаны с деньгами, властью и амбициями высшей знати. Одаренные творческие люди шли к богатым людям, чтобы получить средства для воплощения своих замыслов в жизнь, а сильные мира сего поддерживали художников, поощряя их проявлять свой утонченный вкус и способствовать развитию родных городов. На каждого Филельфо находился свой Козимо, и оба с одинаковым успехом могли как возвысить, так и погубить друг друга.

Веками люди оглядывались на Возрождение и видели в нем эпохальный культурный поворот, отмечающий границу между Средневековьем и современностью. Сегодня не все историки соглашаются с такой трактовкой: по их мнению, она неточна, так как несправедливо предполагает отсутствие технического прогресса и стагнацию мысли в предшествующие Ренессансу столетия. Другие предпочитают «размыть» устоявшийся термин, употребляя его по отношению к более ранним периодам – мы уже встречались с Возрождением XII в.[915]. Да будет так. Факт остается фактом: нравится нам понятие «Ренессанс» или нет, было бы слишком смело или попросту глупо отрицать, что XV в. ознаменовался бурным расцветом культуры и науки и дал миру множество знаменитых произведений искусства и литературы, увидевших свет благодаря щедрости сказочно богатых, хотя зачастую не слишком утонченных заказчиков. Итак, именно к этой эпохе мы сейчас обратим наши мысли. Мы увидим художественный и гуманистический расцвет позднего Средневековья и вместе с тем его мрачную и кровавую оборотную сторону.

Первый гуманист

В Страстную пятницу 1327 г., за 104 года до того, как Филельфо поссорился с Козимо Медичи, молодой поэт и дипломат Франческо Петрарка отправился в церковь в папском городе Авиньоне. Как он позднее рассказывал, именно там в самый торжественный день христианского календаря он впервые увидел женщину по имени Лаура. Вероятно (но не точно), это была Лаура де Нов, недавно ставшая женой благородного графа Гуго де Сада.

Семнадцатилетняя Лаура де Нов едва вышла из подросткового возраста, хотя для невест XIV в. это было вполне нормально. Петрарка, на шесть лет старше ее, был совершенно очарован ею. В какой-то мере это было физическое влечение. Судя по посмертному (вряд ли безупречно точному) портрету, хранящемуся в Лаврентийской библиотеке во Флоренции, Лаура де Нов была привлекательной женщиной с изящным тонким носом, округлыми глазами, высокими бровями, маленьким ртом и подбородком. Однако дело было не только в ее физической красоте. Петрарка писал о ней:

Так, если солнца моего земного

Глаза-лучи ко мне обращены,

Что ни порыв любовный, что ни слово —

То ими рождено…[916][917]

В тех целомудренных, платонических отношениях, которые начались вскоре после этого, Лаура стала его музой. За свою долгую и ее короткую жизнь Петрарка написал о ней и для нее сотни стихов[918].

Большую часть своих лучших стихов Петрарка, как и Данте, сочинил не на латыни, а на итальянском. Он усовершенствовал стихотворную форму четырнадцатистрочного сонета. Петрарка не был создателем сонета как такового (если сонет когда-либо и был «изобретен», то это произошло на Сицилии при дворе Фридриха II Гогенштауфена в начале XIII в.), но Петрарка придал сонету законченную форму и достиг в ее использовании такого совершенства, что сегодня петраркинский сонет считается одним из основных элементов итальянской поэзии, точно так же, как более поздний шекспировский сонет – английской[919].

Темой сонетов и других ранних стихотворений Петрарки была не просто романтическая любовь к недостижимой женщине. Преклонение перед Лаурой стало для него первой ступенью к изучению тайн, радостей и горестей человеческого бытия. Почти тысячу лет на Западе все эти темы было принято осмысливать только через созерцание Христа и его страстей. Петрарка перевернул традиции с ног на голову. Несомненно, он был примерным христианином – более того, он имел сан священника. И все же он находил возвышенное в человеческом, а не наоборот. Он вкладывал в эмоциональную жизнь отдельной личности бесконечное значение и считал, что внутренние переживания способны помочь человеку раскрыть высшую истину. Размышления по-прежнему вели человека к Богу. Однако кардинально иным путем. Принципы Петрарки легли в основу всеобъемлющей эстетической и моральной философии гуманизма, на которую опирались все великие достижения Возрождения. Для будущих поколений он стал первым гуманистом.

В XIV в. Петрарка смог довольно быстро сделать себе имя. Он превосходно писал, был увлеченным корреспондентом и неутомимым путешественником. Еще подростком он отверг наставления отца, советовавшего ему остепениться и выучиться на юриста, – он уже тогда знал, что хочет проводить свои дни в странствиях по миру, читать и сочинять, а не корпеть над юридическими бумагами за конторкой в Болонье. Через несколько лет после первой встречи с Лаурой он безоглядно предался страсти к путешествиям. В 1330-х гг. он странствовал по городам Франции, Германской империи, Фландрии и Нидерландов, стараясь всюду найти возможность побеседовать с местными учеными или посетить библиотеку в поисках рукописных копий античных произведений. В перерывах между странствиями он возвращался в крошечную уединенную деревушку Воклюз, укрытую в долине в 30 км к востоку от Авиньона, которая была для него самым близким подобием дома. Впрочем, он так и не осел в ней окончательно. Великолепие мира, природа, величественные здания и книги непреодолимо манили его и служили для него главным источником вдохновения. В 1337 г. Петрарка побывал в Риме – руины имперской столицы пробудили в нем интерес к рассказам о Пунических войнах. После этого он начал писать (уже на латыни, а не на итальянском) длинную эпическую поэму под названием «Африка», посвященную Второй Пунической войне 218–201 гг. до н. э., в которой Ганнибал Карфагенский потерпел поражение от Сципиона Африканского. Всего «Африка» насчитывала девять томов и почти 7000 строк, хотя Петрарка никогда не считал это произведение законченным и при жизни не позволял широко распространять его[920].

Слава Петрарки постепенно росла, и вместе с тем рос круг его влиятельных друзей. В первой половине жизненного пути Петрарка состоял на службе у кардинала Джованни Колонны, представителя могущественной и знатной римской династии, которую в одном из своих сонетов называл «Преславная Колонна!»[921]. Позднее он всегда занимал высокие посты. Одним из самых известных покровителей Петрарки был Роберт Анжуйский, король Неаполя (пр. 1309–1343). Роберт питал честолюбивые замыслы превзойти блеском всех остальных правителей Италии и хорошо понимал, что общение с выдающимися художниками и писателями своего времени немало способствует прославлению его могущества. В 1341 г. Роберт сделал Петрарке крайне заманчивое предложение, пригласив в Рим, где его должны были короновать как поэта-лауреата – этот древний титул возродили специально для того, чтобы воздать должное его гению. Петрарка согласился, добавив лишь одно условие: король Роберт должен был подвергнуть его трехдневному устному экзамену viva voce в своем дворце, чтобы убедиться, что он достоин этого звания. Роберт остался несказанно доволен. Петрарка выдержал экзамен, и на Пасху 1341 г. его увенчали лавровым венком на Капитолийском холме. Это была во многих смыслах символическая церемония: руины Вечного города олицетворяли и давнее крушение старого мира, и грядущее воскрешение духа Античности[922]. В своей коронационной речи Петрарка восторженно воспевал римлян. Цитируя Лукана, он сообщил своим слушателям, что «задача поэта священна и велика». Далее он сказал:

Было некогда время, куда более счастливое для поэтов, был век, когда они пользовались величайшим почетом сначала в Греции, а затем в Италии, и особенно когда империей правил Цезарь Август. При нем благоденствовали превосходные поэты: Вергилий, Вар, Овидий, Гораций и многие другие… Но сегодня, как вам хорошо известно, все переменилось…[923]

Поэзия, по словам Петрарки, обесценилась. И все же поэты по-прежнему обладали способностью раскрывать в своих произведениях глубокие истины, подобные тем, что теологи извлекали из Священного Писания. Петрарка призывал публику увидеть и признать это. Он объяснил это так:

Поэты под покровом вымысла высказывают истины физические, нравственные и исторические… Разница между поэтом, с одной стороны, и историком или философом, занятым вопросами морали и бытия, с другой стороны, точно такая же, как между облачным и ясным небом. Ведь в каждом из этих случаев перед нами один и тот же свет, но он воспринимается в разной степени, сообразно возможностям наблюдателей[924].

Пламенное выступление Петрарки в защиту поэзии и в целом предположение, что искусство может служить инструментом познания божественного, в 1340-х гг. вызвали в образованных кругах огромное волнение и были восприняты многими как призыв к действию. Прошло не меньше двухсот лет, прежде чем западным писателям, художникам и мыслителям удалось всецело и полно раскрыть идеи Петрарки. Его коронационная речь в конце концов стала считаться общим манифестом эпохи Возрождения[925].

Жизнь Петрарки после коронации в Риме в ретроспективе можно рассматривать как отражение новых интеллектуальных и культурных тенденций Ренессанса, зародившихся в конце Средних веков. Как мы видели, Черная смерть в 1348 г. пощадила Петрарку, но не пощадила его возлюбленную Лауру и многих его друзей[926]. С возрастом Петрарка становился все более замкнутым и религиозным. В 1350 г. он решил отказаться почти от всех мирских удовольствий и посвятить себя уединенной жизни, наполненной размышлениями и изучением святых писаний.

Но, как все великие умы Средневековья, Петрарка понимал, что погружение в христианскую мысль не обязательно подразумевает категорический отказ от античной классики. Благодаря путешествиям и работе он собрал одну из самых обширных частных книжных коллекций в Европе. В нее входили тексты, много веков остававшиеся недоступными для читателей, например подборка частных писем Цицерона, которую Петрарка лично отыскал в Вероне. К организации собственных работ Петрарка относился крайне добросовестно: он составил сборник своих сонетов (Canzoniere), собрал в один архив письма, которые на протяжении многих лет отправлял друзьям, в том числе Боккаччо, и упорно и плодотворно работал над обширной лирической поэмой в шести частях под названием «Триумфы» (Trionfi). Каждая часть была посвящена одной великой теме – Любви, Целомудрию, Смерти, Славе, Времени и Вечности, – и вместе они описывали земной и духовный путь человека вплоть до перехода в загробную жизнь. Масштабы замысла, яркое изображение страданий, преодолений и побед и многочисленные эпизодические явления известных персонажей, от ветхозаветных патриархов до почти современных фигур, таких как султан Саладин, принесли «Триумфам» огромную популярность: с конца Средних веков их неоднократно переписывали, нередко сопровождая роскошными иллюстрациями.

На то, чтобы закончить «Триумфы», у Петрарки ушло почти двадцать лет: работа была завершена лишь в начале 1370-х гг. К этому времени он поселился в Италии, где обычно проводил время в Падуе или в расположенной по соседству загородной резиденции в Аркуа. Петрарка поддерживал тесные связи с папским двором, и, хотя он одобрял далеко не каждого занимавшего престол понтифика, его очень обрадовали известия, что в 1367 г. папство начало возвращаться в Рим из «авиньонского пленения»[927]. Увы, он не успел дожить до окончательной реставрации папского престола в Риме – он умер за своим письменным столом в Аркуа за день до семидесятилетия 19 июля 1374 г. Рассказывали, что он словно бы заснул, положив голову на рукопись Вергилия. Вергилий был (и остается) особенно тесно связан с Данте, жившим на поколение раньше Петрарки. Впрочем, это не так важно. И Данте, и Петрарка были выдающимися итальянскими писателями XIV в. и по праву занимали место в одном ряду с античными предшественниками, которыми оба горячо восхищались. На плечах этих двух гигантов позднее поднялись многие великие художники и писатели эпохи Возрождения.

Оглядываясь на жизнь Петрарки примерно через пятьсот лет после его смерти, швейцарский ученый Якоб Буркхардт заявил, что может точно указать, в какой момент начался Ренессанс. Это была суббота, 26 апреля 1326 г., когда молодой Петрарка и его брат Герардо решили подняться на гору Ванту недалеко от Воклюза – эта горная вершина высотой почти 2000 м сегодня известна как один из самых сложных этапов на маршруте велогонки «Тур де Франс». По словам самого Петрарки, он с детства мечтал подняться на нее и узнать, какие виды открываются сверху. Ни тот факт, что это была «крутая гора со скалистыми и почти неприступными утесами», ни суровые предупреждения старого пастуха, советовавшего им убираться подобру-поздорову, не смогли разубедить братьев. Они начали восхождение[928].

Очевидно, это был крайне тяжелый подъем, но они продолжали упорно двигаться вперед. Во время трудного восхождения и спуска Петрарка размышлял о сочинениях святого Августина. Впоследствии он писал, что это открыло ему важность самосозерцания и физических усилий как источника религиозного откровения. «То, что можно найти внутри, [люди] ищут снаружи», – писал он. Согласно Буркхардту, это озарение и мысль взойти на гору лишь для того, чтобы оказаться ближе к природе, никогда не приходили в голову никому до Петрарки, но все следующие поколения уже воспринимали обе эти концепции как нечто само собой разумеющееся[929]. Это, по словам историка, и делало Петрарку особенным.

Сегодня мало кто готов согласиться с предложенной Буркхардтом точкой отсчета эпохи Возрождения. Однако мы действительно можем утверждать, что после смерти Петрарки в 1374 г. западные страны охватил литературный бум. Боккаччо, умерший в 1375 г., за двадцать лет до этого закончил свой «Декамерон». В Англии увлеченный италофил Джеффри Чосер около 1387 г. начал писать «Кентерберийские рассказы» и работал над ними до своей смерти в 1400 г. Венецианская поэтесса, историк и придворная дама Кристина Пизанская, звезда при дворе безумного французского короля Карла VI, представила убедительную новую версию троянского происхождении франкского народа и написала, вероятно, первое в истории феминистское произведение под названием «Книга о граде женском»: сборник рассказов на разговорном французском языке о жизни и деяниях великих женщин в истории. Через двадцать лет после того, как Кристина Пизанская закончила свой труд, в Италии творили Леонардо Бруни и Филельфо. Вскоре после этого, вероятно в 1440-х гг., Донателло изваял знаменитого бронзового Давида, которого принято считать первой реалистичной обнаженной мужской скульптурой Средневековья. Не все это прямо или косвенно было делом рук Петрарки. Вместе взятые, эти достижения рисовали необыкновенную картину.

Далее мы еще вернемся в Италию, однако сейчас давайте заглянем в другой центр художественных и творческих инноваций, расположенный к северу от Альп, в Бургундии. Герцогство Бургундское наследовало исчезнувшему одноименному королевству, в VI в. вошедшему в состав Франкского государства. Под властью независимых герцогов в XV в. оно простиралось от северных берегов Женевского озера до побережья Северного моря во Фландрии. Его правители никогда не забывали, что при других обстоятельствах они могли бы быть полноправными монархами, и всячески стремились это подчеркнуть. Они сыграли исключительно важную роль на последних этапах Столетней войны между Англией и Францией. Они приняли обеты крестоносцев и сражались против османов. Кроме того, они были щедрыми меценатами, и в XV в. двор герцога Бургундского стал центром притяжения для гениальных творцов со всей Европы.

Добрый, дурной и Орлеанская дева

Зима 1434/35 г. в Северо-Западной Европе выдалась очень холодной. В Англии Темза замерзла до самого устья. В Шотландии реки покрылись толстой коркой льда, и колеса водяных мельниц на несколько недель остановились, вызвав массовую нехватку муки и хлеба. Во фламандском городе Аррасе, где четыре месяца безостановочно шел снег, горожане лепили замысловатых снеговиков в виде мифических, сверхъестественных, политических и исторических фигур. На одной улице лежали Семь отроков Эфесских. На другой снежные скелеты выделывали коленца в жутком танце смерти (danse macabre). Аллегорическая фигура Опасности охраняла вход в Petit Marché. Среди всего этого стояла снежная женщина, ведущая за собой небольшой отряд вооруженных снежных солдат[930]. Это была Жанна д’Арк – любой прохожий, торопливо пробегающий мимо по занесенной сугробами улице, мгновенно узнал бы ее.

В предыдущем десятилетии Жанна – деревенская девушка из Домреми, в самом сердце бургундских земель на востоке Франции, – ненадолго стала известнейшей женщиной Европы. В 1425 г., когда ей было около тринадцати лет, ей явились архангелы, велевшие ей разыскать дофина – некоронованного сына и наследника покойного Карла VI, и помочь ему изгнать из Франции английскую армию, которая к тому времени завоевала большую часть северной половины страны[931]. Удивительно, но Жанна справилась с этой задачей: в конце 1420-х гг. за ней шла армия дофина, готовая дать отпор англичанам. Сама Жанна не сражалась, хотя иногда облачалась в мужские доспехи, но олицетворяла собой Божью милость и, казалось, приносила с собой победу всюду, куда бы ни пришла. В 1429 г. она несла знамя французских войск во время тяжелой, но успешной осады Орлеана. В следующем году она стояла рядом с дофином в Реймсском соборе, одетая в сверкающие доспехи и со знаменем в руках, когда ее повелителя короновали как Карла VII[932].

Но в мае 1430 г. Жанна попала в плен при осаде Компьена. Ее привезли в Аррас и бросили в тюрьму. Захвативший ее дворянин по имени Жан де Люксембург сражался при Компьене на стороне англичан. Он был подданным самого важного союзника Англии – герцога Бургундии Филиппа Доброго и при его содействии продал Жанну англичанам. Год спустя церковный суд признал Жанну виновной в ереси, и ее сожгли на костре в Руане. Герцог Бургундский не видел, как она умерла, – его в это время не было в городе. Однако он встречался с Жанной, пока она была в тюрьме, и, хотя он никогда не раскрывал, о чем они с ней говорили, позднее он не выказывал угрызений совести из-за того, что продал эту уязвимую женщину людям, которые, как он, вероятно, хорошо знал, в конечном итоге собирались ее убить.

Как оказалось, не слишком заботили герцога и интересы его английских союзников. Суровой зимой 1434/35 г., когда в Аррасе воздвигли снежную фигуру покойной Жанны, Филипп Добрый уже был готов порвать с англичанами. Через шесть месяцев после того, как весь снег растаял, в сентябре 1435 г. Филипп подписал Аррасский мирный договор с Карлом VII. Он больше не собирался поддерживать англичан во Франции, отказывался признать притязания юного английского короля Генриха VI на титул короля Франции и присоединялся к коалиции активно враждебных Англии держав, среди которых были королевства Шотландия и Кастилия. Это был ошеломляющий удар, от которого англичане так и не смогли оправиться. В итоге дело кончилось их окончательным поражением в Столетней войне в битве при Кастийоне в 1453 г. Таким образом, в краткосрочной и даже среднесрочной перспективе Аррасский договор наглядно продемонстрировал, какую важную роль герцог Бургундский играл на европейской сцене.

Дипломатические и военные историки посвятили немало времени разбору условий и последствий Аррасского договора. Здесь мы не будем вдаваться в его подробности. Для нас важно то, что Филипп Добрый был великим герцогом из великого герцогского рода, но он мечтал стать королем. Он понимал, что великий властитель должен не только проявлять политическую хитрость и доблесть на поле боя, но и позаботиться, чтобы его воспринимали всерьез в бесконечных дипломатических играх соперничавших европейских королевств. Вместе с тем Филипп Добрый осознавал, что репутацию правителя создают не только посольства и оккупационные армии – о его власти также говорят показное великолепие и пышные придворные зрелища. Неслучайно в 1430-х гг. Филипп Добрый примерял роль главного мецената Европы, окружив себя свитой поразительно талантливых мастеров. Их творения свидетельствовали о царственном величии и могуществе блистательного герцога. Величайшим из них – художником, о котором еще при жизни говорили, что он навсегда изменил направление развития западного искусства, – был Ян ван Эйк.

Когда заключался Аррасский договор, ван Эйку было около 55 лет, и он входил в круг доверенных лиц и друзей Филиппа. Ян родился приблизительно в 1390 г., судя по всему, в Маасейке (современная Бельгия). Вероятно, у него был старший брат по имени Хуберт, также художник. Искусствоведы много спорили о том, насколько велик вклад Хуберта в наследие ван Эйка, но ясно одно: из них двоих Ян был на порядок искуснее и талантливее. В молодости Ян ван Эйк путешествовал по Фландрии и Нидерландам, совершенствуя свое ремесло, жил в Льеже и Генте и сначала писал довольно традиционные религиозные сцены в готическом стиле, изображая Христа, Деву Марию и различные эпизоды из евангелий. В начале 1420-х гг. его покровителем стал князь-епископ Иоганн Безжалостный, получивший прозвище после того, как подавил восстание в Льеже в 1408 г. и перебил всех мятежников до единого. Его соучастником в этой бесславной бойне был не кто иной, как отец Филиппа Доброго Жан Бесстрашный. Однако к 1425 г. и Жан Бесстрашный, и Иоганн Безжалостный покинули этот мир (Бесстрашного насмерть забили дубинками на мосту, а с Безжалостным расправились с помощью отравленного молитвенника), и наиболее влиятельной фигурой во Фландрии и окрестных землях стал Филипп, а ван Эйк естественным образом переместился в его орбиту. Начиная с весны того года он получал 100 парижских ливров (весьма приличное жалованье), исполняя двойные обязанности камердинера Филиппа и вольного художника, прикрепленного к герцогскому двору, но с разрешением брать сторонние заказы. Обе должности полностью его устраивали.

Герцогский двор, к которому Ян ван Эйк присоединился в 1425 г., отличался живостью, демонстративной яркостью и порой фривольностью нравов. Филипп, человек примерно того же возраста, что и ван Эйк, был яркой и харизматичной личностью. По словам летописца, это был высокий и худощавый человек с типичным для всей его семьи орлиным носом, загорелым лицом и «кустистыми бровями, которые топорщились, словно рога, когда он бывал рассержен»[933]. Портрет, созданный великим современником ван Эйка, Рогиром ван дер Вейденом, вполне соответствует этому описанию. Он также подтверждает слова летописца, что герцог «одевается богато, но изящно»: на портрете ван дер Вейдена Филипп облачен в роскошный черный пурпуэн, на шее у него усыпанная драгоценными камнями цепь рыцаря ордена Золотого руна, а на голове огромный, похожий на тюрбан черный шаперон.

Вероятно, ван Эйк быстро понял, что в этом поразительном человеке традиционное благочестие соединяется с крайней экстравагантностью. Герцог каждый день прилежно слушал мессу, но при этом имел особое разрешение от папы делать это между двумя и тремя часами дня (а не по утрам), поскольку по ночам он любил пировать, пить, танцевать и иногда веселился до самого рассвета, и вставал так поздно, что официальным посетителям приходилось ждать, пока он отоспится после бурной ночи[934]. Он обладал безупречными манерами и особенно предупредительно вел себя с женщинами – они, по его словам, почти всегда были настоящими властительницами в доме, и их следовало очаровывать. Однако помимо трех официальных жен у него было, по разным сведениям, от 20 до 33 любовниц и не менее 11 внебрачных детей.

Кроме того, герцог имел странное, порой довольно вульгарное чувство юмора. Личные письма он подписывал словами «прощай, вонючий мерзавец». Он заплатил 1000 фунтов одному из своих придворных художников, коллеге ван Эйка, чтобы тот обустроил в замке Хесдин комнаты с всевозможными розыгрышами и ловушками. Там были статуи, брызгавшие водой в проходящих придворных, приспособление с боксерской перчаткой в дверном проеме, которое «крепко колотило по голове и по плечам всякого, проходившего мимо», спрятанные в полу форсунки, окатывавшие струями воды дамские юбки, а также комната с говорящей деревянной фигурой отшельника, дождевой машиной под потолком и фальшивым убежищем с проваливающимся полом, где тот, кто пытался укрыться от рукотворного ливня, летел вниз и падал на большой мешок с перьями[935].

Все эти хитроумные приспособления свидетельствовали о сумасбродной и слегка жестокой стороне характера герцога. Вместе с тем они говорили о безграничной любви Филиппа к изобретениям и художественному ремеслу. Он тратил целые состояния на гобелены, великолепные религиозные облачения, усыпанные драгоценностями реликварии и потрясающие иллюминированные рукописи[936]. Его окружало больше музыкантов, писателей, художников, ювелиров и других мастеров, чем любого другого правителя того времени за пределами Италии. Только на осмотр коллекции драгоценностей герцога, по словам ее хранителя, могло уйти три дня[937]. По этой причине нет ничего удивительного в том, что Филипп Добрый взял на службу ван Эйка, а тот под его покровительством смог добиться огромных успехов и, более того, по сути, изобрел масляную живопись в привычном нам смысле (за что Джорджо Вазари в XVI в. назвал его живописцем-алхимиком[938]).

Контракт не обязывал ван Эйка жить при дворе и постоянно находиться при герцоге Филиппе – у него была собственная студия, куда периодически заглядывал Филипп. Во многих важных случаях они действовали сообща, поскольку работа ван Эйка была связана с политическими амбициями Филиппа, и герцог глубоко ему доверял. С самого начала ван Эйк выступал в роли дипломата для тайных поручений: в 1426 г. его отправили с миссией, обозначенной в записях герцога как «паломничество», – возможно, на самом деле он отправился в Арагон, чтобы обсудить с королем Альфонсо V брачные перспективы и отправить на родину портреты потенциальных невест[939]. Известно, что в 1428 г. он выполнял точно такое же тайное поручение в Португалии, и в результате этой поездки тридцатилетняя португальская инфанта Изабелла стала третьей женой Филиппа. При португальском дворе ван Эйк, вероятно, написал два портрета инфанты на холсте – оба были отправлены в Бургундию, чтобы герцог мог решить, нравится она ему или нет. Судя по всему, ван Эйк отлично справился со своей задачей, поскольку в конечном итоге брак Филиппа и Изабеллы состоялся. Успехи на службе принесли ван Эйку не только солидное денежное вознаграждение, но и дружбу и восхищение Филиппа. Ко времени заключения Аррасского договора в 1435 г. Филипп стал крестным отцом у первого ребенка ван Эйка и его жены Маргарет и дал художнику 700-процентную прибавку к жалованью – вполне обоснованную, как сказал Филипп своим разгневанным бухгалтерам, поскольку «мы не нашли бы другого человека, который бы нам так нравился, непревзойденного к тому же в своем искусстве и науке»[940]. Такова была сила человека с кистью.

К этому времени, опираясь на поддержку Филиппа, ван Эйк действительно достиг вершины развития своего таланта. В Национальной галерее в Лондоне висит портрет, вероятно изображающий его самого – мужчину средних лет с несколько суровым лицом, в замысловатом красном шапероне. Портрет отличается поразительной живостью: изумительная игра света и тени подчеркивает увядшую кожу, морщины на лице натурщика и мерцающие блики в его глазах. Для той эпохи это был настоящий прорыв. Ван Эйк достиг творческой зрелости в тот период, когда плоские, идеализированные иконописные формы человеческого портрета, характерные для средневекового искусства, начали уступать место как раз такому, гораздо более реалистичному стилю, в котором богатые переливы цвета создавали удивительное ощущение глубины. Подобно Петрарке, считавшему, что поэзия способна пролить свет на жизнь души, художники XV в. пытались запечатлеть в портретах внутреннюю истину, саму суть человека. В 1430-х гг. ван Эйк с каждой картиной поднимал эту концепцию на новый уровень.

Талант ван Эйка складывался из острой наблюдательности, необыкновенного мастерства во владении кистью, глубокого понимания цвета, любви к мельчайшим деталям и несравненной координации руки и глаза. Кроме того, он совершил огромный технический скачок вперед. Ван Эйк открыл способ разбавлять масляные краски эфирными маслами, что давало исключительно текучий и жидкий художественный материал, позволявший художнику запечатлевать мельчайшие подробности облика своих моделей: отдельные волоски, мелкие несовершенства кожи, лопнувшие капилляры, обветренные губы. Благодаря этому Ван Эйк мог живо передать мимолетный блик на грани драгоценного камня или воспроизвести игру света на складках одежды. Он мог запечатлеть на холсте лунные кратеры. Он мог изобразить ласточку, распростершую крылья в далекой глубине неба, и правдоподобно передать, как солнечный свет ложится на изящные лепестки ириса. Он мог воссоздать холодный ужас дневного света, отражающегося от стальных доспехов, и запечатлеть ожесточенный и отрешенный взгляд облаченного в них рыцаря. Современник ван Эйка, итальянский писатель-гуманист Бартоломео Фацио, не без оснований называл его самым выдающимся художником своего времени и утверждал, что его творения заслуживают того, чтобы поставить их в один ряд с литературой как пример возвышенного искусства и образец работы выдающегося мастера[941]. Ван Эйк, безусловно, был техническим гением. К 1434–1435 гг. он написал две величайшие картины своего времени.

В 1432 г. ван Эйк закончил работу над так называемым Гентским алтарем – двадцатичастным запрестольным образом для собора Святого Бавона в Генте (в современной Бельгии). Расписанный с обеих сторон складной полиптих Гентского алтаря, вероятно, был начат совместно с братом Яна, Хубертом, но споры дотошных искусствоведов о том, кто именно приложил руку к той или иной части работы, решительно меркнут на фоне общего величия произведения[942]. Центральную часть занимает панель «Поклонение агнцу», где ангелы, епископы, святые, цари, царицы, благородные дамы, воины, купцы и отшельники собираются вокруг алтаря, на котором стоит агнец Божий; кровь из раны на его груди бьет в поставленную рядом золотую чашу. На верхних панелях Христос восседает во славе на троне в окружении Девы Марии, Иоанна Крестителя и ангелов, поющих и играющих на музыкальных инструментах. На боковых створках алтаря стоят обнаженные Адам и Ева, прикрытые лишь фиговыми листками (Ева смущенно, но не слишком успешно заслоняет ладонью первый, по мнению специалистов, пример изображения лобковых волос в средневековой живописи). На задних панелях полиптиха, которые становятся видны, когда складной алтарь закрывается, ван Эйк изобразил сцену Благовещения, святых Иоанна Крестителя и Иоанна Евангелиста, а также заказчика алтаря, мэра города Гента Йоста Вейдта, и его жену Лисбет.

Вскоре после завершения Гентского алтаря ван Эйк приступил к работе над шедевром совершенно иного рода. На «Портрете четы Арнольфини» изображены итальянский купец Джованни Арнольфини, торговавший дорогими тканями и одеждой в Лукке и Брюгге, и его молодая жена. Супруги стоят, держась за руки, в спальне, освещенной единственной свечой, их туфли разбросаны по полу, а под ногами у них замерла нахальная коричневая болонка. Притягательно и жутковато смотрится зеркало на дальней стене, в котором отражаются еще два человека, стоящие там, где, по-видимому, должен был находиться художник. Отраженная в зеркале комната искажается и удлиняется, создавая подобие глубины перспективы на картине, и одновременно противоречит ритму остальных значимых линий на полотне, направленных преимущественно вертикально. «Портрет четы Арнольфини» представляет собой не только пример блестящего понимания геометрии и исключительного внимания к микроскопическим деталям, но и шедевр гуманистического искусства. Купец, прищурившись, смотрит вбок, и мы не можем заглянуть ему в глаза. Печать времени лежит на лицах супругов, добавляя глубины их очевидной разнице в возрасте и социальном происхождении.

Гентский алтарь и портрет четы Арнольфини подтвердили статус ван Эйка как наиболее выдающегося художника своего времени. Любопытно, что заказчиком в обоих случаях выступал не Филипп Добрый, щедро осыпавший ван Эйка деньгами, но обе работы тем не менее были косвенно связаны с его двором. Гент контролировали бургундцы, и отблеск славы города лежал на герцоге. Арнольфини помог Филиппу Доброму поддержать престиж Бургундии при папском дворе в 1420-х гг., передав ему шесть прекрасных гобеленов, которые были отправлены в подарок папе Мартину V[943]. Возможно, Филипп не жалел средств на то, чтобы удерживать ван Эйка при себе, именно потому, что тот мог выбрать себе в покровители любого правителя Европы. Для герцога, который собирал коллекции прекрасных предметов с такой скоростью и в таких количествах, что с ним могли соревноваться очень немногие вельможи Запада, было уже достаточно ассоциироваться с именем виртуозного живописца и знать, что никто другой не может претендовать на статус его главного покровителя. Во второй половине 1430-х гг. Филипп продолжал платить ван Эйку огромные гонорары, а тот представлять Бургундию за рубежом и выполнять дипломатические поручения, где могли пригодиться его кисть и острый глаз. Однако другим патронам, по-видимому, не возбранялось обращаться к услугам ван Эйка, и они охотно это делали. Одним из них был мрачнолицый бургундский посол в Англии Бодуэн де Ланнуа, другим – богатый ювелир из Брюгге Ян де Леув. Однако никому из них не удавалось заполучить ван Эйка полностью в свое распоряжение.

Ван Эйк умер в 1441 г. во время работы над картиной под названием «Мадонна провоста Мальбека», заказанной для монастыря в Ипре и сегодня известной только в копии. Его хоронили дважды – сначала на кладбище, затем в соборной церкви Святого Донациана в Брюгге, позднее полностью разрушенной после Французской революции. Он провел при дворе Филиппа Доброго 16 лет, и, хотя большинство его лучших работ были написаны для других клиентов, его имя до сих пор ассоциируется прежде всего с Бургундией. Ван Эйка знали при дворах всей Европы как «превосходного мастера живописи», и многие художники, даже итальянцы, приезжали за сотни миль в бургундские города Фландрии и Нидерландов, чтобы внимательно изучить его работы и, возможно, разгадать и перенять его приемы[944]. Что ж, в конце концов, именно поэтому Филипп Добрый и нанял его. Творчество ван Эйка принесло Бургундии не меньше славы, чем закулисные политические интриги и сложная двойная игра англичан с арманьяками.

Филипп пережил своего лучшего художника на 25 лет – он умер в возрасте семидесяти лет в 1467 г. Его потомки оказались не в состоянии ни превратить Бургундию в королевство, ни даже сохранить ее независимость: в 1490-х гг. Бургундия раскололась, и большая часть ее территории вошла в состав будущей Священной Римской империи Габсбургов. Однако культурная репутация этого недолго просуществовавшего европейского полукоролевства, намного превосходящая его политический вес, сохранялась и много веков спустя. А привычка Филиппа демонстрировать свое могущество и величие через щедрое покровительство получила самое широкое распространение.

«Человек эпохи Возрождения»

Около 1482 г. тридцатилетний художник Леонардо да Винчи написал письмо Лодовико Сфорца по прозвищу Иль Моро (Мавр), правителю города-государства Милан. Леонардо просил у Лодовико работу. До этого он много лет трудился во Флоренции в весьма уважаемой художественной мастерской Андреа дель Верроккьо. Лучшего места для обучения ремеслу нельзя было представить: Верроккьо сам по себе был прекрасным художником, и в число его клиентов входили самые богатые и высокопоставленные флорентийские семьи, включая Медичи. В его мастерской создавали прекрасные картины, изделия из металла, скульптуры, церемониальные доспехи и ткани. Из мастерской Верроккьо вышел увенчавший купол Брунеллески медный шар – шедевр инженерного и художественного мастерства, изготовленный с помощью паяльных горелок из вогнутых зеркал, позволявших сфокусировать солнечный свет в одной точке и многократно усилить его температуру[945]. Под началом Верроккьо Леонардо не раз получал возможность продемонстрировать свои таланты: вместе с мастером он написал несколько прекрасных картин, в том числе «Товия и ангел» (выставлена в Национальной галерее в Лондоне) и «Мадонна с младенцем» (сейчас находится в Берлинском государственном музее). Однако когда Леонардо исполнилось тридцать лет, он решил поставить перед собой более высокую цель. Он не просто желал стать самостоятельным художником или иметь собственную мастерскую во Флоренции. Он хотел быть кем-то большим. В адресованном Лодовико Сфорца письме он рассказывал, что умеет делать.

«Я знаю способ делать мосты, в высшей степени легкие и удобные для переноски, – писал Леонардо. – На случай осады какой-нибудь местности я знаю способ осушать рвы… и знаю способ разрушить всю крепость, обыкновенную или горную, даже если она построена на скале. Я знаю способы делать пушки… из которых можно метать, подобно буре, мелкие камни». Он хвастал, что умеет изготавливать морские орудия, разрабатывать планы подкопов и туннелей и собирать «закрытые повозки, надежные и неповредимые. Врезавшись в среду врагов, повозки эти со своей артиллерией могут разомкнуть какое угодно количество вооруженных людей». Он утверждал, что может изготавливать пушки, мортиры и «огнеметательные снаряды… наиболее целесообразной формы, отличающиеся от тех, какие сейчас находятся в общем употреблении». Помимо военного инженерного дела, он, по собственным словам, был сведущ «в архитектуре, в сооружении и публичных, и частных зданий и в проведении воды из одного места в другое». Леонардо писал, что сможет довести до завершения знаменитый и активно обсуждаемый миланской публикой художественный проект – гигантскую бронзовую статую лошади, которую хотели поставить в память о покойном отце Лодовико, герцоге Франческо Сфорца. В самом конце письма он, словно спохватившись, небрежно добавляет: «А также в живописи могу делать все, что только можно сделать, так же хорошо, как любой другой человек, кем бы он ни был»[946][947].

Это письмо Леонардо, сохранившееся в виде черновика в его записных книжках, позволяет увидеть своего рода поперечный срез разностороннего ума человека, которого отнюдь не безосновательно считают едва ли не величайшим гением в истории человечества. Леонардо имел крайне обширный, ничем не ограниченный круг интересов и действительно умел делать очень многое. Он не только создал несколько самых известных живописных произведений всех времен («Мона Лиза», «Тайная вечеря», «Мадонна в скалах» и «Спаситель мира»[948]) и культовый рисунок витрувианского человека – он в совершенстве изучил анатомию, оптику, астрономию, физику и инженерное дело. Разработанные им чертежи невероятных механизмов (в том числе танков и летательных аппаратов) нередко настолько опережали свое время, что реализовать эти замыслы удалось лишь через несколько сотен лет после его смерти. В личных заметках, обычно написанных левой рукой аккуратным зеркальным почерком, Леонардо касался самых разных философских и практических вопросов. Он был эрудитом и бесстрашным мыслителем. И он хорошо это понимал. Вот почему Леонардо написал Лодовико Сфорца. Он считал, что его способности, опирающиеся на неиссякаемое стремление к научному поиску и уверенность в собственных силах, могут принести неоценимую пользу Иль Моро – политику, меценату, воину и эстету. Он оказался прав. После того как Леонардо написал это письмо, он семнадцать лет проработал в Милане, но это была лишь часть его долгой карьеры. За свою жизнь Леонардо успел побывать на службе у многих великих правителей Италии и Франции. Надо сказать, всем им серьезно повезло, ибо он был, по словам его биографа Вазари, человеком «поистине дивным и небесным»[949].

Леонардо родился в маленьком городке Винчи, примерно в дне пути от Флоренции, в 1452 г. Его отец был нотариусом, а мать – шестнадцатилетней крестьянской девушкой. Они не были женаты, но в то время незаконнорожденные дети не считались большим позором. Это лишь означало, что воспитанием Леонардо занимались дед и бабка и он не получил строгого латинского образования. В возрасте двенадцати лет он вместе с отцом переехал из Винчи во Флоренцию, а через два года поступил в ученики к Верроккьо, в круг которого, возможно, входил и блестящий художник Сандро Боттичелли[950]. Под руководством Верроккьо ученики не просто осваивали живопись и ваяние – они изучали практическую геометрию и анатомию, а также античную литературу, что позволяло лучше понимать предмет и тему создаваемых ими произведений искусства. Леонардо с жадностью впитывал новые знания.

К тому времени, когда он стал взрослым (в начале 1470-х гг.), Флоренция открывала для художника даже больше возможностей, чем сорок лет назад при Козимо Медичи и Франческо Филельфо. Фактическим правителем города теперь был Лоренцо Медичи по прозвищу Великолепный, возглавивший семейный бизнес в 1469 г. Хотя финансы банка Медичи пребывали в расстроенном состоянии (в 1470-х гг. филиал банка в Брюгге понес катастрофические убытки из-за того, что местный мошенник-управляющий без всякого обеспечения выдавал огромные займы бургундскому герцогу Карлу Смелому, сыну и преемнику Филиппа Доброго), Лоренцо по-прежнему был готов щедро тратить деньги, и его правление вошло в историю как золотой век эпохи Возрождения.

Окинув беглым взглядом список художников, живших и работавших во Флоренции в 1470-х и 1480-х гг., мы увидим перед собой плеяду самых знаменитых имен в мировой истории искусства. Помимо Верроккьо, Боттичелли и Леонардо, в городе жили Доменико Гирландайо и братья Поллайоло. Поэт и знаток греческой литературы Анджело Амброджини по прозвищу Полициано, нанятый воспитателем к детям Лоренцо Медичи, в то время переводил на латынь Илиаду Гомера. В 1484 г. ученый Джованни Пико делла Мирандола («человек почти сверхъестественной гениальности», как сказал о нем Макиавелли) явился, чтобы просить у Лоренцо покровительства, и заявил, что может защитить 900 тезисов на любую тему, от основ христианского вероучения до колдовства, в диспуте против любого, кто осмелится бросить ему вызов[951]. Еще через несколько лет в мастерскую Гирландайо поступил учеником тринадцатилетний Микеланджело Буонарроти, позднее ставший главным соперником Леонардо в борьбе за звание лучшего художника итальянского Возрождения.

Расцвету всеобщих творческих начинаний во многом способствовало богатство семьи Медичи. Продолжая семейную традицию, заложенную его дедом, Лоренцо ежегодно вкладывал в культурные проекты эквивалент десятков и даже сотен миллионов долларов. Он делал это, потому что сам он и почти все, чье мнение имело значение, считали подобные вложения не зря потраченными деньгами. С одной стороны, демонстративное потребление само по себе доставляло удовольствие (что могут подтвердить и сегодняшние миллиардеры), с другой – Лоренцо заботливо поддерживал репутацию мецената в том числе и для того, чтобы отвлечь внимание от своих неблаговидных махинаций в городе. Кроме того, искусство могло пригодиться в дипломатии: иногда флорентийский правитель «одалживал» своих художников важным людям, чтобы завоевать их благосклонность. Так, пытаясь добиться кардинальской шляпы для одного из своих сыновей, Лоренцо послал в Рим художника Филиппо Липпи, чтобы тот расписал частную часовню другого влиятельного кардинала. Вполне возможно, именно Лоренцо посоветовал Леонардо искать покровительства у семьи Сфорца в Милане.

Впрочем, нельзя сказать, что щедрость Лоренцо имела исключительно циничную подоплеку. В то время считали, что великие произведения искусства, и особенно демонстрация таких произведений в общественных пространствах, отражают присущие Флорентийской республике добродетели. По словам Макиавелли, Лоренцо тратил огромные суммы на прекрасные вещи, чтобы поддержать «изобилие в городе, единство народа и уважение к знати»[952]. Разумеется, у Лоренцо были для этого личные причины, но в числе его мотивов была и подлинная гражданская гордость, в XV в. составлявшая неотъемлемую часть образа правителя.

Но хотя Флоренция, где обрел славу Леонардо да Винчи, при Лоренцо не имела недостатка в прекрасных произведениях искусства, она была суровым и опасным местом – возможно, даже более опасным, чем во времена Козимо. Противостояние городских фракций по-прежнему могло быстро перерасти в открытое кровопролитие, как это произошло в 1478 г. во время заговора Пацци, когда убийцы, подосланные семьей Пацци при поддержке папы Сикста IV, пытались расправиться с Лоренцо и его братом Джулиано в соборе Санта-Мария-дель-Фьоре. Публичная вражда пустила глубокие корни в политической культуре Флоренции и оставила след в жизни Леонардо: в его записных книжках есть примечательный чернильный набросок одного из заговорщиков, Бернардо Бандини деи Барончелли, висящего в петле. Эскиз сопровождают оживленные примечания Леонардо о цвете одежды повешенного. У яркой, щедрой и изобильной эпохи Возрождения была мрачная изнанка в виде повсеместных кровопролитий, преступлений и войн, и людям приходилось с этим мириться. Неслучайно Леонардо рекомендовал себя Лодовико Сфорца не только как искусного художника. Он знал: чтобы достичь настоящего величия, нужна определенная доля прагматизма и умение применять свою изобретательность в самых разных сферах, в том числе, если это необходимо, и далеких от гуманности.

Леонардо провел в Милане семнадцать насыщенных и плодотворных лет. По словам Вазари, Леонардо отличала «помимо телесной красоты… более чем безграничная прелесть в любом поступке»[953] – он был красив, обаятелен, обладал кротким нравом, обожал животных и никогда не ел мяса. Непостижимый и в то же время общительный, он легко заводил друзей, хотя ближе всех к нему был только его молодой помощник Джан Джакомо Капротти да Орено, больше известный под прозвищем Салаи, который поступил к нему в ученики в возрасте десяти лет в 1490 г. Красивый, строптивый и страдающий неизлечимой клептоманией, Салаи был музой Леонардо, его учеником, протеже и (возможно) возлюбленным и оставался рядом с ним четверть века. Его юность прошла рядом с Леонардо в Милане.

За время, проведенное в этом городе, Леонардо получил немало крупных заказов, хотя в основном в гражданской, а не в военно-инженерной сфере. Он давал советы относительно благоустройства и исправления конструктивных изъянов огромного готического собора в Милане. Леонардо потратил немало времени на разработку театральных машин для развлечения придворных Лодовико. Он написал две версии «Мадонны в скалах» (сегодня хранятся в Лувре и в Лондонской национальной галерее). Он писал великолепные камерные портреты, среди них «Портрет музыканта», «Дама с горностаем» и «Прекрасная Ферроньера». Более двух лет он работал над «Тайной вечерей» – росписью в трапезной монастырской церкви Санта-Мария-делле-Грацие (глубоко увлеченный своей живописью, он дни напролет проводил на лесах, не обращая внимания на любопытных горожан, приходивших на него посмотреть). Одновременно он изучал анатомию человека и животных. «Витрувианский человек» (научный рисунок, изображающий геометрические пропорции человеческого тела) относится к этому периоду жизни Леонардо. Все это время его записные книжки пополнялись чертежами разнообразных механизмов, математическими наблюдениями, описаниями физических опытов и заметками на многие другие темы. Это был удивительно плодотворный период, но он не мог длиться вечно.

Из всех смелых идей, представленных Леонардо в письме Лодовико Сфорца от 1482 г., он ближе всего подошел к изготовлению нашумевшей бронзовой лошади – памятника отцу Лодовико, герцогу Франческо Сфорца. В первые месяцы 1489 г. он наконец получил разрешение приступить к работе, нашел студию, набрал полдюжины помощников и начал разрабатывать проект самой большой конной статуи, которую когда-либо видел мир: втрое больше натуральной величины и весившая 75 тонн, она должна была наглядно продемонстрировать могущество династии Сфорца (которые пришли к власти в Милане только в 1401 г. и стремились компенсировать недолгую историю правления впечатляющими публичными проектами[954]). Планы Леонардо относительно этого гигантского памятника были не просто дерзкими, они были по-настоящему прорывными. Он задумал отлить статую как единое целое – никто из его современников не пробовал ничего подобного, и более того, это вряд ли вообще могло прийти кому-то в голову. К концу 1493 г. Леонардо произвел необходимые расчеты для формовки, отливки и охлаждения статуи и был почти готов приступить к работе.

Но великая бронзовая лошадь так и не увидела свет. По стечению обстоятельств как раз тогда французские армии вторглись в Северную Италию, что положило начало 65-летней череде ожесточенных войн за контроль над Итальянским полуостровом между Францией и недавно объединенным Испанским королевством. Все это время итальянские города-государства находились в постоянной опасности. Лодовико Сфорца не мог позволить себе тратить ценный металл на конные статуи. Он отправил бронзу, предназначенную для статуи Леонардо, на 250 км к востоку, в город Феррара, где из нее отлили пушки. Этим дело закончилось. Леонардо был разочарован, но он здраво смотрел на вещи и понимал, что тут ничего нельзя поделать. «Я знаю, какое сейчас время», – писал он[955]. Карта Европы резко и кардинально менялась. Художникам и ремесленникам приходилось по мере возможностей приспосабливаться к этим переменам. Леонардо больше никогда не выпадало случая безмятежно работать на одном месте целых семнадцать лет. Однако в дальнейшем у него появился еще более широкий выбор покровителей, поскольку в условиях войны значительно выросла ценность его инженерных знаний.

В 1499 г. еще одна французская армия прошла через Альпы, вторглась в Северную Италию и свергла Лодовико Сфорца (в 1508 г. он умер во французской темнице). Леонардо бежал. Он снова отправился во Флоренцию, но по дороге ненадолго остановился в Мантуе, где встретился с молодой и целеустремленной покровительницей искусств Изабеллой д’Эсте (и сделал с нее набросок), и в Венеции, где проконсультировал городские власти относительно оборонительных сооружений для защиты от возможного вторжения османов. В 1500 г. он снова был дома и приступил к работе над новыми проектами.

На короткое время его нанял Чезаре Борджиа, опасный, невероятно жестокий, развратный и чрезвычайно коварный полководец и будущий принц, сын распутного римского папы Александра VI. В первые годы XVI в. Чезаре последовательно завоевывал небольшие города в окрестностях Флоренции, а саму Флоренцию оставил в покое только после того, как получил от города деньги за защиту. Он нанял Леонардо в качестве военного советника и картографа, и Леонардо оставался у него на службе почти год, несмотря на то что как раз в это время Борджиа осаждал города Италии и безжалостно истреблял их население. В гениальности Леонардо была холодная, расчетливая сторона, странным образом идущая вразрез с его мягкими гуманистическими интересами[956]. На службе у Борджиа Леонардо смог усовершенствовать навыки картографа, строителя мостов и проектировщика укреплений – по-видимому, этого было достаточно, чтобы какое-то время закрывать глаза на моральный облик своего покровителя[957].

Но, судя по всему, слишком долго выносить Чезаре Борджиа было невозможно. В 1503 г. Леонардо оставил службу. Следующие десять лет он провел в разъездах между Тосканой и Ломбардией – точнее, между принадлежавшей Медичи Флоренцией и занятым французами Миланом – приспосабливаясь к быстрым политическим изменениям и судьбоносным поворотам в жизни Италии. Хаос и постоянные потрясения могли бы выбить почву из-под ног у менее здравомыслящего и умудренного жизнью человека. Однако Леонардо продолжал двигаться вперед, а качество его работ оставалось на самом высоком уровне, несмотря на все трудности времени. Вероятно, между 1503 и 1506 гг. во Флоренции он начал писать портрет Лизы Герардини дель Джокондо – Моны Лизы, работа над которым продолжалась до конца его жизни[958]. Он создал фрески (ныне утерянные) для Палаццо Веккьо, изображавшие столкновение всадников и пехотинцев в битве при Ангиари (битва между миланскими и флорентийскими войсками в 1440 г.). Вместе с помощниками Леонардо написал несколько версий «Мадонны с веретеном». В Милане в 1509 г. он приступил к работе над необычным женоподобным «Иоанном Крестителем». Кроме того, Леонардо разрабатывал грандиозные военные и гражданские проекты, которые так и остались нереализованными. Например, он планировал отвести в сторону реку Арно, чтобы вызвать засуху в Пизе (которая упорно отказывалась признать власть Флоренции), и осушить болота, окружающие город Пьомбино, чтобы построить на освоенных землях неприступную крепость. Эти проекты так ничем и не кончились, но Леонардо никогда не переставал мечтать.

Однако мечты не могли остановить бег времени, и в начале XVI в. Леонардо вдруг обнаружил, что стал стариком. На автопортрете 1512 г. (в то время ему исполнилось 60 лет) изображен седой, длинноносый, лысеющий человек с длинной волнистой бородой и ссутуленными плечами. Леонардо по-прежнему оставался великим мастером и жил в великое время. В 1504 г. Микеланджело – еще один знаменитый гений того времени, раздражительный, воинственный, подавленный сложностями личной жизни и нередко откровенно язвительный – открыл во Флоренции свою статую Давида. Однако даже Микеланджело требовалось разрешение Леонардо и других флорентийских старейшин, чтобы выставить ее за пределами Палаццо Веккьо. Это говорило о том, что звезда Леонардо еще не закатилась. Среди его покровителей числились самые могущественные люди той эпохи. В 1513 г. Джованни Медичи, один из сыновей Лоренцо Великолепного, стал папой Львом X. Он решил, что Леонардо может пригодиться ему при папском дворе, где шло обширное строительство и обновление. В сентябре того же года Леонардо уехал из Флоренции в Рим, где начался последний этап его жизни.

Время, проведенное Леонардо под покровительством папы Медичи, оказалось не таким славным, как он, возможно, надеялся. Прежде всего, он не участвовал в самых важных архитектурных и художественных проектах священного города. Роспись потолка Сикстинской капеллы поручили Микеланджело (он завершил эту работу в 1512 г.), отделкой папских покоев занимался Рафаэль (Рафаэлло Санти). Они были гораздо моложе Леонардо, но дело было даже не в возрасте – строительство новой базилики Святого Петра (тогда это был, возможно, самый крупный архитектурный проект в мире) в 1506 г. поручили ровеснику Леонардо, Донато Браманте. Что касается Леонардо, ему отвели прекрасные апартаменты в папском дворце в Ватикане, и там он оказался более или менее предоставлен самому себе: изучал геометрию и законы отражения, приручил ящерицу и изготовил для нее доспехи из покрытых ртутью чешуек, занимался вскрытием человеческих тел и делал анатомические заметки. Все это было довольно увлекательно, и он, практически ничего не делая, получал солидное жалованье, однако этого было недостаточно.

Поэтому в 1516 г. Леонардо покинул Рим и впервые за свою долгую жизнь уехал из Италии, чтобы поступить на службу к новому покровителю – Франциску I, молодому и очаровательному королю Франции. Франциск был настоящее дитя Возрождения. Так же как его современник и вечный соперник английский король Генрих VIII, Франциск был высок и хорош собой, держался величаво и обладал инстинктивной тягой к красивым вещам и богатым плодам гуманизма. Он вступил на престол в возрасте двадцати лет в первый день 1515 г., а в его конце вместе с папой встретился с Леонардо. Уговорив Леонардо переехать во Францию и поселиться в живописной деревушке Амбуаз, Франциск получил бесценную возможность продемонстрировать всему миру моральные ценности новой французской монархии. Кроме того, лично для Франциска это был превосходный шанс заполучить в наставники величайшего эрудита своего времени.

Следующие три года Леонардо и Франциск взаимно наслаждались обществом друг друга. Так же как во время своего долгого пребывания в Милане, Леонардо проектировал декорации для придворных развлечений. Кроме этого он понемногу работал над своими великими картинами, в том числе над «Моной Лизой», разрабатывал планы строительства совершенно нового, ренессансного по духу дворца и дворцового города в Роморантене, изучал математику и движение воды. Однако возраст постепенно брал свое. Пережив несколько апоплексических ударов, Леонардо умер 2 мая 1519 г. По словам Вазари, Франциск сидел у его смертного одра, и «душа его [Леонардо] отлетела в объятиях этого короля». По мнению Вазари, это был достойный и благородный конец великого человека. Леонардо «одним своим прикосновением придавал красоту и достоинство любому самому убогому и недостойному помещению, – писал Вазари. – Потому-то рождение Леонардо поистине и было величайшим даром для Флоренции, а смерть его – более чем непоправимой утратой»[959]. И не только для Флоренции. Каждый правитель, принимавший Леонардо на службу, от кровожадного Чезаре Борджиа до учтивого Франциска I, был осчастливлен его гением, и мир после его ухода сильно поблек.

Золотой век

Леонардо да Винчи был квинтэссенцией человека эпохи Возрождения. Он настолько хорошо вписывался в эту роль, что мы нередко забываем, что на самом деле он вышел из Средневековья. В действительности он родился в один год с английским королем Ричардом III, а умер за несколько десятилетий до того, как польский ученый Николай Коперник предположил, что именно Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот[960]. Некоторые замыслы Леонардо (летательные аппараты, водолазный колокол и т. п.) на много столетий опередили свое время. В каком-то смысле его можно назвать переходным персонажем – он одинаково принадлежит и своему, и нашему веку, эмоционально и интеллектуально соединяя нас со Средними веками.

Однако в свое время Леонардо был лишь первым среди равных. Даже если бы его никогда не существовало (или если бы, представим на мгновение, отец признал его своим законным наследником и он, получив вполне обычное образование, сделал солидную карьеру нотариуса), мы все равно могли бы говорить о Ренессансе как о знаковой переходной эпохе в западной и мировой истории, давшей миру мощный поток новых идей, методов и стилей в литературе, искусстве и гуманитарных науках. Об этом позаботились бы сподвижники Леонардо, от Боттичелли и Донателло до Микеланджело и Рафаэля. Хотя, конечно, это была заслуга не только итальянцев. Истоки Возрождения лежали в Италии, но в XVI в. культурная революция распространилась по всем странам Запада.

В Англии при дворе Генриха VIII писатель-гуманист Томас Мор издал знаменитую «Утопию», соединившую в себе элементы сатиры, социального комментария и политической философии. Во Франции место первого художника при дворе Франциска I после Леонардо занял Жан Клуэ, а затем его сын Франсуа Клуэ, чьи портреты французских придворных и государственных деятелей (в том числе самого Франциска и его невестки Екатерины Медичи) ценились не меньше, чем портреты английских придворных, созданные в 1530-х гг. Гансом Гольбейном Младшим. В Польше Миколай Рей начал писать стихи на польском языке, а Станислав Самостшельник экспериментировал с новыми приемами иллюминации (украшения) рукописей и создания фресок в духе тенденций, принесенных на восток иностранцами, такими как итальянец Бартоломео Берреччи и немецкий живописец и мастер витражей Ганс фон Кульмбах.

Эти талантливые люди – и многие им подобные – продолжали творить и добиваться новых успехов в XVI и в начале XVII в. Неизменной на протяжении всего этого долгого периода оставалась тесная взаимозависимость художников и меценатов, неспособных обойтись друг без друга. Одна из причин, почему творческая энергия Возрождения, зародившегося еще в XIV в., так долго не иссякала, заключается в том, что в это время могущественные мужчины и женщины в Европе становились все богаче и получали доступ к новым источникам золота и драгоценностей, многократно превосходящим самые смелые мечты предыдущих поколений. И, как правило, они охотно тратили новообретенное богатство на красивые вещи.

Но откуда взялось это богатство? Ответ – с Запада. В год, когда умер Леонардо, немецкий гравер и художник Альбрехт Дюрер привез в Нюрнберг новые ренессансные приемы и идеи. Дюрер был заядлым путешественником и крайне любознательным человеком, а широтой интересов и остротой ума не уступал Леонардо. В своих путешествиях по Италии и Нидерландам он многое узнал о живописи, гравюре, анатомии и геометрии. Дюрер переписывался с образованными и талантливыми людьми по всей Европе и, как и Петрарка задолго до него, много размышлял о неуловимой сути красоты. Дюрер с одинаковым воодушевлением писал портреты великих монархов, среди которых был император Священной Римской империи Максимилиан I, и изображал экзотических животных из далеких стран (гравюра носорога, сегодня выставленная в Национальной галерее искусства в Вашингтоне, округ Колумбия, производит потрясающее впечатление). Дюрер черпал вдохновение повсюду и мог проникнуть в суть любого предмета или явления, на которое падал его взгляд.

И все же, когда в конце лета 1520 г. Дюрер отправился со своей женой в бургундские Нидерланды, он увидел вещи, которые не мог ни объяснить, ни использовать в своем творчестве. Проезжая через Брюссель, супруги зашли в городскую ратушу и увидели там выставку золотых и серебряных сокровищ неимоверной красоты. Они принадлежали императору Священной Римской империи Карлу V, которого Дюрер собирался просить о покровительстве. Дюрер записал в дневнике о том, что увидел:

…Солнце из чистого золота шириною в целую сажень, такую же луну из чистого серебра той же величины, также две комнаты, полные редкостного снаряжения, как то: всякого рода оружия, доспехов, орудий для стрельбы, чудесных щитов, редких одежд, постельных принадлежностей и всякого рода необыкновенных вещей разнообразного назначения, так что это просто чудо – видеть столько прекрасного. Все это очень дорогие вещи, так что их оценили в сто тысяч гульденов. И я в течение всей своей жизни не видел ничего, что бы так порадовало мое сердце, как эти вещи, ибо я видел среди них чудесные, искуснейшие вещи и удивлялся тонкой одаренности людей далеких стран[961][962].

Приведенная Дюрером приблизительная оценка стоимости сокровища – сто тысяч гульденов – сама по себе поражает воображение (для сравнения: его годовое жалованье при предыдущем императоре Священной Римской империи составляло 300 гульденов, и это была очень приличная сумма). Однако гораздо больший интерес вызывает его оценка изумительного мастерства неведомых художников и ремесленников, поскольку в Брюсселе Дюрер увидел работы мастеров, никогда даже краем уха не слышавших о Возрождении. Эти сокровища привез в Европу из Мексики Эрнан Кортес – авантюрист и конкистадор, переплывший Атлантику и побывавший в гигантском городе Теночтитлане (современный Мехико). Клад был подарком от правителя ацтеков Монтесумы II, и он прозрачно намекал на огромные богатства, скрывавшиеся в новых землях, к изучению которых приступили в Америке Кортес и другие европейцы. Именно этими богатствами оплачен следующий этап Ренессанса, а также многое другое помимо него. На заре XVI в. мир становился обширнее, богаче и вместе с тем кровавее. Карта мира расширялась, и менялись правила игры.

15

Мореплаватели

Давно уже никто не ходил за море в Крестовые походы…

Сэр Джон Мандевиль, писатель и путешественник XIV в.

Чтобы сдвинуть огромную пушку с места, требовалось 200 солдат и упряжка из 60 могучих быков. Изготовивший ее венгерский инженер дал полную волю воображению и получил за работу щедрую плату[963]. Ствол пушки достигал 8 м в длину[964] и был достаточно широким, чтобы стрелять камнями весом более полутонны. Заряжали пушку так долго и с таким трудом, что она могла сделать лишь семь выстрелов в день. Однако этот недостаток с лихвой окупался, когда чудовищное орудие подавало голос. По словам летописца, слышавшего его своими ушами, выстрел производил такой грохот, что прохожие теряли дар речи, а у беременных женщин случались выкидыши[965]. Стены замков и городов в позднем Средневековье могли выдержать удары катапульт, мангонелей и осадных башен и устоять перед подкопами. Под обстрелом же полноценной полевой артиллерии, заряженной порохом из смеси «селитры, серы, угля и трав», они просто рассыпались[966]. Вот почему весной 1453 г. османский султан Мехмед II, которому тогда был 21 год, приказал войскам перевезти свое самое большое орудие на 200 с лишним километров на восток, из своей штаб-квартиры в Адрианополе (Эдирне) к окраине Константинополя. В армии Мехмеда насчитывалось не менее 80 000 человек – вместе с его военным флотом этого было достаточно для основательной осады византийской столицы. Чтобы получить настоящий шанс преодолеть знаменитые двойные стены Царицы городов, Мехмеду II требовалась не только живая сила. По этой причине он взял с собой пушку – «предмет ужасный и поистине невероятный», как писал летописец Михаил Критовул с Имвроса, который был знаком с Мехмедом и восхищался им и побывал в Константинополе после падения города[967].

Осадивший Константинополь султан Мехмед II официально принял бразды правления Османской империей всего два года назад[968]. В действительности он осуществлял власть и принимал военные решения с тех пор, как ему исполнилось 12 лет. Он был воспитан для борьбы и видел в ней смысл своего существования. Мехмеда II, так же как его покойного отца Мурада II и множество султанов до него, толкало вперед стремление прославить Османскую империю и расширить ее границы на Ближнем Востоке и на Балканах. Воинственное мусульманское государство основал в 1299 г. Осман I, мелкий тюркский военачальник, обосновавшийся в Малой Азии к югу от Константинополя. В середине XV в. потомки Османа правили неуклонно расширяющейся сверхдержавой. Они контролировали большую часть бывших византийских территорий на Балканах и около половины Малой Азии, где служили своего рода заслоном между Европой и монголами. Взятие Константинополя должно было подтвердить их притязания на верховную власть в Восточном Средиземноморье и открыть возможность дальнейшей экспансии в Сербию, Венгрию и Албанию. Молодой Мехмед II стоял в одном шаге от региональной гегемонии.

Артиллерийские обстрелы, которым Мехмед II подверг Константинополь с помощью чудо-пушки и более мелких бронзовых орудий, привели современников в ужас. Сам Критовул не видел, как стреляет огромная пушка, но позднее ему рассказывали, на что это было похоже. «Раздался страшный рев, земля под ногами задрожала на много саженей окрест, поднялся шум, какого никогда прежде не слышали люди, – писал он. – Затем грянул оглушительный гром, пламя озарило окрестности, и все вокруг снова почернело… Струя горячего сухого воздуха с силой привела в движение камень… и камень под действием этой силы с огромной скоростью полетел и ударил в стену. Стена тотчас содрогнулась и рухнула, а камень раскололся на множество частей, и его осколки брызнули в разные стороны, губя всех, кто оказался поблизости»[969]. Каждый раз, когда подобный удар разрушал участок стены или башню, горожане бросались латать брешь щебнем. Какое-то время это работало, не позволяя Мехмеду сразу после артиллерийского удара послать войска для штурма города. Так не могло продолжаться вечно.

В ночь на 28 мая 1453 г. после 47-дневной осады люди Мехмеда II взяли штурмом существенно пострадавшие от обстрелов стены Константинополя. Внутри их встретили оборонительные отряды греков, генуэзцев и венецианцев под командованием византийского императора, 48-летнего Константина XI Палеолога. Защитники города сражались отважно. Вокруг гремели пушечные залпы, с темного неба дождем падали стрелы, арбалетные болты и греческий огонь[970]. «С обеих сторон слышались без умолку крики, богохульства, проклятия, угрозы. Кричали и нападавшие, и защищавшие, и те, кто стрелял, и те, в кого стреляли, и убийцы, и умирающие, и все, кто в гневе и ярости творил всевозможные ужасные дела», – писал Критовул[971]. Однако к рассвету защитники города оказались подавлены численным и техническим превосходством противника. В прибрежной части города шла беспорядочная эвакуация, а на улицах свирепствовали османские солдаты и элитный корпус телохранителей султана – янычары.

То было горькое, ужасающее зрелище. По словам Критовула, османы «убивали, чтобы напугать весь город, вселить в горожан страх и поработить их». Они грабили церкви и оскверняли святыни. Бесценные рукописи сваливали в кучи и жгли на улицах. Женщин вытаскивали из домов и угоняли в рабство. «Люди с мечами, с обагренными кровью руками, дыша яростью, грозили и убивали без разбору, распаленные худшими страстями… словно дикие свирепые звери, врывались в дома, беспощадно нападали на [греков], силой тащили их за собой, выгоняли их бесславно на улицы, насмехались над ними и премного творили всякого зла»[972].

В следующие дни было взято в плен около 50 000 жителей Константинополя. Тысячи погибли. Среди них был и император Константин, павший в рукопашной схватке вместе со своими людьми. Его тело так и не нашли, хотя некоторые очевидцы позднее сообщали, что видели, как в воцарившемся хаосе его отрубленную голову несли на копье[973]. Мехмед II торжественно вступил в Константинополь и проехал на белом коне по улицам города, любуясь древними строениями. Он приказал своим людям не разрушать здания (обнаружив, что какой-то солдат разбивает мраморный пол собора Святой Софии, Мехмед лично дал ему затрещину). Он осмотрел пленников и выбрал для своего удовольствия самых миловидных девушек и юношей. Он пил и пировал. И он начал строить планы о том, как перестроить и возродить город, который и до его прибытия был относительно малонаселенным и заметно обветшавшим.

Отныне город принадлежал Мехмеду II как победителю. Более одиннадцати веков Константинополем правили христианские императоры – римские, византийские или латинские. Эти дни безвозвратно ушли в прошлое. Константинополь стал османским. Римская империя окончательно погибла. Как писал Критовул, «великий город Константина, вознесшийся в свое время на вершину славы, владычества и богатства, затмивший в бесконечной степени все окружающие города, блиставший своими триумфами, сокровищами, властью, могуществом, величием и всеми прочими достоинствами… так пришел к концу»[974]. Даже сделав скидку на поэтическое преувеличение, это был судьбоносный момент в истории Константинополя и всего Запада. После падения города мир преобразился.

Завоевание Константинополя в 1453 г. потрясло христианскую Европу почти так же, как захват Иерусалима Саладином в 1187 г. В этом нет ничего удивительного. Для тысяч итальянских купцов и предприимчивых паломников блистательный Константинополь был единственной дверью, ведущей на восточную половину мира. Однако для миллионов людей Константинополь был в первую очередь символом. Он олицетворял непоколебимое присутствие Римской империи на земле и восходящую к незапамятным временам историческую преемственность. Более тысячи лет Константинополь считали главным оплотом христианского мира, удерживающим на расстоянии вытянутой руки турецкие и мусульманские армии. На самом деле, конечно, Византия как политическое образование уже много поколений была слишком слаба для подобных подвигов: еще до захвата в 1453 г. город был, по сути, отрезан, оказавшись в кольце завоеванных османами территорий, а византийские императоры давно признали себя османскими вассалами. Так же как в случае с Западным Берлином после Второй мировой войны, символическая роль свободного Константинополя была не менее важна, чем его действительное положение. Если он может пасть, что падет следующим? На Западе ходили слухи, будто Мехмед II, войдя в Константинополь, возблагодарил пророка Мухаммеда за дарованную победу и добавил: «Я молюсь, чтобы он позволил мне прожить достаточно долго, чтобы захватить и подчинить себе Старый Рим, так же как я подчинил Новый Рим»[975].

Эта мысль пугала многих. Призрак мусульманских армий, стучащих в двери Ватикана, давно являлся в кошмарах христианским жителям Европы. Самыми незащищенными в XV в., вероятно, чувствовали себя итальянцы. Похоже, их опасения имели под собой вполне определенную основу. Мехмед II был весьма неоднозначной личностью. С одной стороны, он позволил христианам, иудеям и иностранным купцам остаться в городе и более или менее беспрепятственно вести дела, а также проявлял интерес к ренессансным художникам – в 1479–1480 гг. он «позаимствовал» талантливого венецианского живописца Джентиле Беллини и вопреки традициям ислама заказал ему свой портрет[976]. С другой стороны, Мехмед II переименовал Константинополь в Стамбул и превратил собор Святой Софии в мечеть. Он мог быть просвещенным и любезным и вовсе не был религиозным фанатиком, но он оставался турком. Его сторонники звали его Фатих – Завоеватель. Папа Николай V называл Мехмеда II «сыном Сатаны и погибели», а папа Пий II – «ядоносным драконом»[977].

После 1453 г. Мехмед II продолжил запланированное расширение своего государства. Он нацелился на завоевание Восточной Европы, берегов Черного моря и греческих островов. В 1454–1459 гг. султан отправил войска в Сербию и в конце концов присоединил ее к Османской империи. В 1460-х гг. он захватил Боснию, Албанию и Пелопоннес. В 1463–1479 гг. правитель вел долгую и ожесточенную войну против Венецианской республики. Покончив с этим, в 1480 г. Мехмед вторгся в Южную Италию, где его солдаты разграбили и сожгли Отранто. Чтобы вернуть город в следующем году, потребовалось созвать небольшой Крестовый поход. Все это убедило европейцев в том, что турки представляют собой не просто серьезную, но экзистенциальную угрозу. С XV до XVII в. турок оставался страшной тенью у изголовья христианской Европы[978].

Действительно ли османы заслужили подобную репутацию – спорный вопрос, но здесь нет смысла останавливаться на нем подробно. Намного важнее, что возвышение османов в конце XV в. существенно изменило общую картину международных торговых и исследовательских маршрутов. Здесь турки перевернули устоявшиеся вековые реалии с ног на голову.

Во-первых, некоторые считали, что подъем Османской империи возвещает скорое наступление Апокалипсиса (который, согласно произведенным на Руси расчетам, должен был прийти до конца XV в[979].[980]). Во-вторых, он привлек внимание к другим, более обширным потерям христианства: не только Константинополь, но и Иерусалим уже давно находился в руках нехристиан, и за все это время почти ничего не было сделано для его возвращения. В-третьих, Османская империя создала определенные трудности для бизнеса. Крупные торговые государства Средиземноморья в середине XV в. находились в превосходной коммерческой и финансовой форме. Однако они никак не могли похвастаться идеальными отношениями с османами: Венеция уже пятнадцать лет вела с турками открытую войну и потеряла из-за них важную торговую станцию в Негропонте, Генуя лишилась важнейшего черноморского порта Каффы. Некоторые специфические отрасли, такие как прибыльная торговля тюркскими рабами, которых захватывали на берегах Черного моря и доставляли в мамлюкский Египет, прекратили существование[981]. Нельзя сказать, что османы полностью заблокировали Средиземное море, но они определенно сделали торговлю в этой части света менее привлекательной, чем раньше, как с финансовой, так и с этической точки зрения.

Как следствие, европейские купцы и авантюристы XV в. в союзе с честолюбивыми новыми монархиями, в первую очередь из Испании и Португалии, начали искать возможность выхода на другие торговые пути и строить планы поиска союзников для борьбы с коварными турками. Многие обратили взоры на запад, за Атлантический океан. Было неясно, чего именно оттуда ждать и есть ли там вообще что-нибудь. Однако многие мореплаватели и состоятельные меценаты были готовы приложить усилия, чтобы выяснить это. В первую очередь их интересовало, можно ли пройти через Атлантический океан на восток в обход занятой османами зоны. Однако в своих поисках они нашли нечто совершенно иное: материки и острова Северной, Центральной и Южной Америки, плодородные, опасные, хрупкие и прекрасные земли Нового Света.

Святые, северяне и мореплаватели

Люди жили на территории Северной и Южной Америки как минимум 13 000 лет (возможно, более чем в два раза дольше)[982]. Хотя археологи не пришли к единому мнению относительно точного времени появления людей в этой части света, большинство сходится на том, что в период последнего ледникового периода переселенцы пришли сюда из Северо-Восточной Азии, преодолев существовавший тогда сухопутный мост между Чукоткой и Аляской, а затем отправились на юг вдоль побережья Тихого океана либо через незамерзающий коридор во внутренние районы Америки. Древние жители этого обширного континента собирали растения и охотились на животных, изготавливали каменные орудия труда и наконечники копий и укрывались в пещерах. На первобытной стоянке в Чили современные исследователи обнаружили остатки большой деревянной общественной постройки, выделанные шкуры животных, кострища, инструменты, остатки орехов и семян, а также свидетельства того, что жившие там люди каменного века выращивали картофель, отчасти для собственного пропитания, отчасти для обмена с другими племенами, жившими на расстоянии более двухсот километров. По оценкам ученых, пещера была заселена 14 500 лет назад[983]. Очевидно, первые «американцы» вели такой же образ жизни, как все остальные люди каменного века по всему миру. Однако они проживали в относительной изоляции. С тех пор как растаяли огромные ледники и сухопутный мост между Чукоткой и Аляской ушел под воду, люди Америки оказались отрезанными от остальных регионов земного шара. Окруженные двумя величайшими океанами мира, они более десяти тысячелетий развивались собственным путем, никак не затронутые тем, что происходило в других частях света.

Ранее было принято считать, что первыми из средневековых путешественников до Америки доплыли жители Южной Европы в XV в. Сейчас мы знаем, что это не так. Контакты – или заявления о контактах – существовали на протяжении всего Средневековья, и в них участвовал широкий круг других народов. В VI в. ирландский монах святой Брендан много путешествовал вокруг Британских островов и, возможно, доплывал даже до Фарерских островов[984]. Согласно его житию, с X в. неоднократно переписывавшемуся и получившему широкое распространение, Брендан вместе с несколькими товарищами вышел в море на рыбачьей лодке с деревянным каркасом, обтянутым смазанной жиром дубленой воловьей шкурой. На этой лодке они поплыли в неведомые дали, где терпели голод и жажду и спасались от огнедышащих морских чудовищ, и через несколько лет пути обнаружили остров, «такой широкий, что шли по нему сорок дней, да так и не пришли к дальнему берегу»[985]. На основании этого некоторые делают вывод, что Брендан, вероятно, переплыл Атлантический океан. По правде говоря, остров из легенды о святом Брендане напоминает скорее аллегорию Эдема, чем буквальное описание Американского континента. Однако у людей явно существовали представления о том, что к западу от Ирландии должны лежать какие-то земли, даже если никто точно не знал, какие именно. Некоторые считали, что там находится остров Бразил, где похоронен король Артур. Для блестящего арабского географа X в. аль-Масуди Атлантический океан был «морем тьмы», не имевшим «пределов ни вдаль, ни в глубину, ибо где его конец, никому не известно»[986]. По словам аль-Масуди, в Испании ходили слухи, будто молодой моряк из Кордовы по имени Хошхаш однажды отправился покорять это море и вернулся, «нагруженный богатой добычей», но как и куда именно он плавал, осталось загадкой[987]. Предания Мали гласят, что в XIV в. манса (король или император) Абу Бакр II отрекся от престола ради того, чтобы пересечь Атлантический океан, но после этого пропал без вести – предположительно погиб в море. Все эти истории волновали воображение. Однако все они, по большому счету, скорее походили на легенды и вымыслы.

Первыми средневековыми людьми, о которых достоверно известно, что они пересекли Атлантический океан[988] и достигли Америки, считаются жившие в X–XI вв. викинги[989]. Средневековые скандинавы были исключительно предприимчивым и легким на подъем народом[990], и они продвинулись в Северную Атлантику так же далеко, как в остальные части света. В IX в. викинги заселили Исландию. В 980-х гг. изгнанный преступник по имени Эрик Рыжий положил начало колонизации Гренландии[991]. Примерно в это же время, как гласят скандинавские саги, несколько сотен путешественников, которых вели за собой, по разным версиям, супруги Торфинн Карлсефни и Гудрид Торбьярнардоттир, либо первооткрыватель Лейф Эрикссон, отправились в землю под названием Винланд. Там они столкнулись с аборигенами, которых насмешливо называли skrælingar – «дикари». Викинги торговали и воевали со скрэлингами, похищали у них детей и заражались от них болезнями. По мнению историков, эти скрэлинги имели отношение к ныне вымершему аборигенному племени беотуков[992]. Однако об этом нелегко судить наверняка.

Однако достоверно известно, что примерно в начале XI в. на Ньюфаундленде в местечке под названием Л’Анс-о-Медоуз недолго существовало небольшое поселение викингов. Археологические данные подтверждают, что в течение какого-то времени здесь проживало около сотни скандинавов: они занимались заготовкой леса и, возможно, использовали это место в качестве опорной базы для дальнейшего исследования побережья, вплоть до современного Квебека или даже штата Мэн. Почти наверняка именно Л’Анс-о-Медоуз или весь этот регион и был тем местом, которое викинги называли Винландом. И хотя обосновавшиеся там скандинавы вряд ли догадывались, что на самом деле они поселились на краю огромного континента, тот факт, что они пришли на эту землю, обменялись с местными жителями товарами и выстрелами из луков и рассказали о существовании этого места тем, кто остался на родине, имел большое значение. На какое-то время это замкнуло цепочку взаимодействий, связывавшую человеческие общества от Америки до Дальнего Востока[993].

Однако в следующие 550 лет после того, как викинги рубили деревья в средневековом Винланде, в районе Атлантического океана не наблюдалось никакого значимого взаимодействия. Скандинавскую колонию в Л’Анс-о-Медоуз, состоявшую из деревянных построек и крытых торфом жилищ, оставили и сожгли через пару десятков лет после основания. Точно так же скандинавы в конце концов ушли из Гренландии. Таким образом, пока на Черном, Балтийском и Средиземном морях шло оживленное торговое судоходство, Атлантика в позднем Средневековье оставалась огромным знаком вопроса на карте мира и представлялась людям скорее преградой, чем мостом к чему бы то ни было.

Однако в XV в. ситуация начала меняться. Знакомство европейцев с «дальней» стороной Атлантики продвигалось медленно, но тем не менее все-таки происходило. Пожалуй, одну из самых важных ролей в этом процессе сыграл португальский принц Генрих (Энрике) Мореплаватель.

Генрих был младшим сыном короля Португалии Жуана I и его английской жены Филиппы Ланкастерской. Он родился в 1394 г. и вырос при дворе, где царил дух безудержных политических амбиций[994]. Став первым королем новой Ависской династии, Жуан I задался целью возвысить Португалию и сделать ее ведущей европейской державой[995]. Ради этого он вмешался в Столетнюю войну, подписал бессрочный мирный договор с Англией[996], открыл свою столицу Лиссабон для итальянских банкиров и фламандских купцов, способствовал превращению Португалии в морской перевалочный пункт между фламандскими, английскими и средиземноморскими портами и активно готовил свою семью к участию в своем великом проекте[997]. Его дети получили превосходное образование и заключили удачные браки – инфанта Изабелла, как мы видели, вышла за Филиппа Доброго, коварного бургундского герцога, который охотно покровительствовал людям искусства, в том числе Яну ван Эйку[998]. Что касается Генриха и его братьев, то им предстояло распространять португальское влияние за пределы королевства, и они, как правило, добивались поставленной цели силой оружия.

Территориальная экспансия играла важную роль в истории и самосознании португальцев. Само королевство появилось благодаря усилиям многих поколений сражавшихся в Реконкисте крестоносцев: год за годом упорно воюя против Альморавидов, Альмохадов и правителей аль-Андалусских тайф, им удалось создать и расширить собственное государство, вытянутое вдоль Атлантического побережья Пиренейского полуострова. Это был долгий и трудный процесс. Лиссабон отбили у мусульман только во времена Второго крестового похода в 1147 г. Понадобилось еще сто лет, чтобы королевство прочно встало на ноги, а его границы расширились до Алгарви. В конце концов дело было сделано. Ко времени Генриха Мореплавателя на материке больше не осталось земель для завоевания. Будущее лежало за океаном.

Летом 1415 г. Генрих, которому был 21 год, сопровождал отца в походе на Сеуту. Эта территория на северном побережье Марокко в устье Гибралтарского пролива открывала путь из Средиземного моря в Атлантику – когда-то считалось, что именно здесь стоят Геркулесовы столбы. Сеутой правил султан Марокко, но она обладала огромной экономической привлекательностью для португальцев, не в последнюю очередь из-за того, что на берегу располагалась конечная остановка пересекавшего Северную Африку караванного маршрута, по которому через Сахару ежегодно доставляли на верблюдах тонны золота из рудников Западного Судана[999]. Это был мусульманский город, что в целом хорошо вписывалось в португальскую традицию расширяться за счет земель, отнятых у неверных. Для захвата Сеуты Жуан приготовил огромный флот и несколько десятков тысяч воинов и лично взял на себя командование операцией. Он разработал подробный план взятия города; штурм начался 21 августа, и город пал почти без сопротивления в течение одного дня. Генрих получил в бою ранение, но не серьезное. После того как все закончилось, португальцы превратили мечеть Сеуты в импровизированную церковь и отслужили в ней мессу. Генриха, еще не снявшего доспехи, там же посвятили в рыцари – «то было великолепное зрелище», как писал один очевидец, – и отец назначил сына правителем города[1000]. Это сообщило молодому человеку устойчивый интерес к сохранению Сеуты под властью Португалии (здесь его ждали некоторые трудности, поскольку возмущенные марокканцы неоднократно пытались вернуть владение себе) и к дальнейшему расширению зоны португальского влияния вдоль длинного и богатого западноафриканского побережья.

Хотя сам Генрих, несмотря на свое историческое прозвище, не был мореплавателем в прямом смысле этого слова, он щедро финансировал и активно поддерживал тех храбрецов, кто был не прочь отправиться на юг в поисках новых земель, о которых европейцы пока имели довольно смутное представление. Конечно, все отлично знали, что по ту сторону Сахары лежат баснословные природные богатства (в атласе мира, изданном на Майорке в 1375 г., центральные районы Африки были обозначены фигурками чернокожего короля с золотыми регалиями и элегантного работорговца в роскошном длинном одеянии, восседающего верхом на верблюде). Однако попасть в эти земли было не так легко – доступ к ним во многом зависел от мусульманских посредников. Португальцы задались целью отказаться от караванных маршрутов Сахары и найти вместо этого морские пути, позволяющие направить все богатства Западной Африки прямо в Средиземное море. Если им удастся это сделать, рассуждал Генрих, все они, несомненно, разбогатеют. Сам он обычно забирал в свою пользу 20 % общей прибыли тех морских предприятий, в которые вкладывал деньги. Средства для этого, безусловно, имелись. Корабельные технологии совершенствовались: в XV в. появились каравеллы – легкие и быстрые суда с треугольными (латинскими) парусами, способные преодолевать большие расстояния и при этом маневрировать в бухтах, портах и у береговых линий. Латинское парусное вооружение позволяло морякам лавировать против ветра, что с прямоугольными парусами ранее было совершенно невозможно[1001]. Кроме того, к этому времени было накоплено достаточно знаний о силе и скорости атлантических ветров, и мореплаватели осознали, что с юга на север можно вернуться, если выйти в Атлантику, а затем заложить круг обратно в сторону Иберии, вместо того чтобы с большим трудом продвигаться назад вдоль побережья. Благодаря всем этим достижениям не было недостатка в добровольцах, готовых отправиться в неизвестность.

Первые экспедиции под эгидой Генриха отправились в путь вскоре после взятия Сеуты. Несколько кораблей по чистой случайности пристали к архипелагу Мадейра, который Генрих приказал объявить португальским владением. Вскоре после этого в конце 1420-х и начале 1430-х гг. таким же образом были колонизированы Азорские острова. В 1450-х гг. венецианский исследователь и работорговец Альвизе Кадамосто, совершая плавание вдоль побережья Гвинеи, заявил права на острова Кабо-Верде. Участники этих морских походов видели в пути много чудесных и удивительных вещей. Проплывая мимо Мадейры, Кадамосто восхищался богатством и плодородием земель, где в изобилии росли полезные виды дерева, сахарный тростник и виноград[1002]. «Эта страна богата, и многие здешние жители также богаты, – писал он. – Остров похож на сад, а все, что там растет, похоже на золото». Потенциал девственной территории был очевиден. «Земля здесь настолько щедрая, что говорят, виноград созревает уже к Страстной неделе [т. е. на Пасху] – ничего более удивительного мне не доводилось видеть», – писал Кадамосто[1003].

В то же время португальские мореплаватели (многие под покровительством Генриха) постепенно исследовали материковую часть Африки, с каждым новым мореходным сезоном продвигаясь немного дальше на юг. К середине века они неплохо изучили побережье Гвинейского залива в районе современных Кот-д’Ивуара, Ганы, Того и Бенина. В прибрежных городах Западной Африки португальцы нередко завязывали плодотворные деловые отношения с местными торговцами (хотя некоторые стороны их бизнеса сегодня поражают нас чудовищной безнравственностью). В Африке издавна существовала оживленная торговля рабами, и португальцы присоединились к ней без малейших колебаний. В конце XIV в. они вышли на этот рынок через контролируемые кастильцами Канарские острова, но, постепенно расширяя собственные связи в Западной Африке, смогли значительно увеличить оборот: в некоторых районах за одну европейскую лошадь на торгах можно было выменять 9–14 рабов. В 1440-х гг. никого уже не удивляло печальное зрелище невольничьих судов, выгружавших африканских пленников в португальском порту Лагуш на побережье Алгарви. Впрочем, как минимум некоторым наблюдателям безнравственность работорговли уже тогда не давала покоя. В 1444 г. летописец Гомеш Эанеш де Зурара со смешанными чувствами наблюдал, как с приставших в Лагуше каравелл на берег сходят 235 африканских невольников – мужчин, женщин и детей, которых затем жестоко разлучали, разрушая семьи и отрывая детей от матерей, и обрекали на подневольный труд за сотни миль от родины.

Однако каковым должно было быть сердце – сколь бы ни было оно черство, – кое не оказалось бы поражено благочестивою печалью при виде того сборища? Ибо лица одних были склонены… омыты слезами, когда глядели они друг на друга; иные стенали весьма горестно, взирая на высоту небес, вперившись в них очами, громко взывая, словно моля о помощи Отца природы; иные били лицо свое ладонями и бросались оземь, простираясь ниц; иные облекали свои сетования в вид песни, следуя обычаю своей земли, каковые [песни] весьма соответствовали степени их печали, хотя слова [их] языка и не были понятны нашим[1004][1005].

Очевидно, эмоциональные и физические страдания, которые несла с собой работорговля, произвели на Гомеша тяжелое впечатление. Однако Генриха Мореплавателя, руководившего разделом человеческой добычи, эти соображения, по-видимому, не беспокоили.

Инфант был там, верхом на могучем коне, сопровождаемый своими людьми, распределяя свои милости, как человек, немногое богатство жаждавший составить из своей доли; ибо среди сорока шести душ, что оказались в его пятой части [т. е. в его 20-процентном налоге на прибыль], произвел он весьма скорый дележ – ведь все его основное богатство заключалось в [исполнении] его желания, и с великим наслаждением помышлял он о спасении тех душ, что прежде были потеряны[1006].

Для Генриха новые земли были источником прибыли. Неверные подлежали крещению. А цель оправдывала средства. Генрих мыслил традиционными категориями завоевательных и Крестовых походов – и надо заметить, то и другое было занятием не для слабонервных. Он был Великим магистром ордена Христа, правопреемника ордена тамплиеров в Португалии, и не раз привлекал его членов к колонизации новых территорий. Генрих добился для своих мореплавателей, завоевателей и работорговцев поддержки Рима. В 1452 и 1456 гг. португальцы получили от папы разрешение «вторгаться, завоевывать, сражаться [и] порабощать сарацин и язычников, а также других неверных и врагов Христа», присваивать их земли и «обращать их народы в вечное рабство»[1007]. Не требовалось особой фантазии, чтобы соединить обостренные антимусульманские настроения середины XV в. с жаждой приключений и стремлением побеждать неверных за пределами Святой земли. Однако это дало важную религиозную санкцию военно-экономическому предприятию, подобного которому не было со времен создания государств крестоносцев в Палестине и Сирии на рубеже XI–XII вв.

Ко времени смерти Генриха Мореплавателя в ноябре 1460 г. португальские исследователи продвинулись вдоль африканского побережья вплоть до Сьерра-Леоне. Еще через 40 лет они достигли мыса Доброй Надежды. У Португалии были все шансы стать самой могущественной торговой державой Западной Европы – соперничать с ней могла только Кастилия. В начале XVI в. опытный мореплаватель Дуарте Пачеко Перейра по прозвищу Португальский Ахиллес осыпал горячими похвалами короля Генриха, приписав ему все заслуги этого выдающегося расширения. «Благодеяния, дарованные [Португалии] добродетельным принцем Генрихом, таковы, что ее короли и народ в большом долгу перед ним, – писал Перейра. – Ибо на землях, которые он открыл, немало португальского народа теперь получает средства к существованию, и короли [Португалии] имеют большую прибыль от этой торговли»[1008]. О тех людях и народах, которым это расширение принесло в прошлом, настоящем и будущем огромные беды и страдания, Перейра не сказал ни слова.

Христофор Колумб

На второй день января 1492 г. на юге Испании состоялась торжественная церемония. В великолепном дворце Альгамбра, стоящем на возвышенности среди холмов Гранады, последний мусульманский правитель материковой Испании официально отказался от султанского титула и своих владений. Нестабильное правление Мухаммеда XII – или Боабдиля, как его называли христиане, – началось десять лет назад. Все это время его со всех сторон неотступно теснили окружающие христианские королевства. Столетия Реконкисты уничтожили то немногое, что еще оставалось от мусульманской Андалусии, а в 1469 г., когда король Фердинанд II Арагонский женился на королеве Изабелле I Кастильской, христианская Испания, по сути, объединилась в единое королевство. Для Гранадского султаната это прозвучало похоронным звоном, и, хотя до его окончательного падения оставалось еще более двадцати лет, конец был неизбежен.

Вскоре после рассвета 2 января Мухаммед XII, которому тогда было чуть больше 30 лет, официально сдал Альгамбру испанскому армейскому офицеру, после чего отправился на окраину Гранады, где встретился с королем Фердинандом и королевой Изабеллой и передал им ключи от города. Он сказал Фердинанду по-арабски: «Бог очень любит вас. Синьор, передаю вам ключи от этого рая. Я и все те, кто находится внутри, – ваши». Затем стороны обменялись подарками, и сын Мухаммеда, девять долгих лет находившийся в заложниках при испанском дворе, был отпущен обратно к отцу. После этого Мухаммед отбыл восвояси. К концу года он перебрался в Марокко, где ему предстояло прожить остаток своих лет в изгнании[1009]. Он уезжал в свой новый дом, заливаясь слезами.

В тот день за событиями в Гранаде наблюдал генуэзский авантюрист по имени Кристофоро Коломбо – или, как его чаще называют сегодня, Христофор Колумб[1010]. Он приехал в Лиссабон в 1470-х гг. и в течение следующих двадцати лет регулярно бывал на Пиренейском полуострове и в соседних землях. За это время Колумб превратился в настоящего морского волка: он бесстрашно бороздил воды Атлантики, часто бывал в новых португальских форпостах на Азорских островах и на Мадейре и заходил даже дальше – вдоль побережья Гвинеи и (по его собственным словам) в глубь северной части Атлантического океана до самой Исландии.

Он много размышлял об очертаниях мира и о тайнах его неизведанных областей. Колумб увлекался чтением и был хорошо знаком с трудами путешественников прошлого, от древнегреческого эрудита Птолемея до венецианского авантюриста XIII в. Марко Поло[1011]. Столь же внимательно он изучил красочный дневник путешествий, предположительно написанный в XIV в. английским рыцарем сэром Джоном Мандевилем, в котором откровенный вымысел соединялся с материалами, заимствованными из других источников. По словам автора, он решил написать свое сочинение, «потому что давно уже никто не ходил за море в Крестовые походы, и многие люди очень хотят услышать об этой земле [т. е. бывшем Иерусалимском королевстве] и соседних странах». В дневнике он описывал множество разных стран, от Малой Азии до Индии, и напоминал публике некоторые позабытые седые мифы, в том числе сказание о пресвитере Иоанне[1012].

Колумб жадно поглощал все эти сведения. Чтение в сочетании с личным мореходным опытом позволило ему сделать два общих умозаключения. Во-первых, на другом берегу Атлантики ждали несметные богатства. Если, как утверждал Птолемей, Земля представляла собой шар, то, согласно (ошибочным) расчетам Колумба, проплыв около 3000 миль, можно было попасть на Дальний Восток, головокружительные богатства которого так ярко описывали Марко Поло и Мандевиль. Во-вторых, достигнув Востока, Колумб рассчитывал возродить старый план и обратить в христианство хана или другого великого правителя, что, по его мнению, существенно помогло бы в борьбе с «идолопоклонством» и «погибельным учением» мусульман Средиземноморья[1013].

Со временем Колумб, как многие другие фанатики в истории, все больше зацикливался на своем грандиозном замысле. Ему не хватало лишь финансовой поддержки. И здесь на сцену вышли Фердинанд и Изабелла – победители мусульманских султанов и правители самого большого королевства на Пиренейском полуострове, официально именовавшие себя католическими королями. В конце января 1492 г. Колумб, до этого много лет безрезультатно обращавшийся к влиятельным особам в Испании, Португалии и других странах, представил свой план испанскому королевскому двору, и Изабелла согласилась содействовать ему. Она даровала Колумбу право называть себя «великим адмиралом» и оставляла себе 10 % прибыли от путешествия. Для всех участников это было весьма рискованное предприятие, но риск вполне окупился. Первое плавание Колумба на запад в 1492 г. по праву заняло почетное место в списке самых знаменитых путешествий в истории человечества, между легендарным возвращением Одиссея на Итаку после Троянской войны и полетом «Аполлона-11» на Луну в 1969 г. Подробности плавания Колумба хорошо известны, потому что он вел бортовой журнал (оригинал утерян, но текст сохранился в выписках, сделанных историком Бартоломе де лас Касасом). Согласно этому источнику, 3 августа Колумб отплыл «за полчаса до восхода солнца» из Палоса на южном побережье Испании на трех каравеллах – «Нинья», «Пинта» и «Санта-Мария» – в направлении Канарских островов. Там местные жители уверили его, что путешествие, вероятно, будет недолгим, поскольку каждый день на закате «они видели на западе землю»[1014]. Если они не ошибались, это должно было означать, что Америка находится от них на расстоянии от трех до двадцати миль. Разумеется, это было не так.

Произведя необходимый ремонт кораблей и дождавшись попутного ветра, в субботу 8 сентября Колумб двинулся от Канарских островов на запад. Весь следующий месяц команда провела в пути. По дороге они внимательно следили за появлявшимися в поле зрения птицами, крабами, китами, дельфинами и даже водорослями – все это, как утверждал Колумб, указывало на близость земли. Однако земля все не показывалась, и команда постепенно стала проявлять беспокойство. Колумб начал лгать им, уверяя, что они проплыли меньше, чем на самом деле, и всеми силами пытался скрыть от них, что они давно удалились на сотни лиг от всякой твердой поверхности. В общей сложности они провели в море 33 дня. Только 11 октября, когда команда уже находилась на грани мятежа, моряк по имени Родриго увидел землю – один из коралловых островов Багамского архипелага, которому путешественники дали название Сан-Сальвадор. «Все перевели дух и стали радоваться», – писал Колумб. Той ночью они бросили якорь недалеко от берега, а на следующее утро Колумб вместе с небольшой группой моряков поплыл к острову на лодке с оружием и знаменем, на котором были начертаны инициалы Фердинанда и Изабеллы и крест, как у крестоносцев[1015].

На берегу их встретила крайне взволнованная группа совершенно обнаженных мужчин и женщин, которым Колумб подарил «красные шапки и стеклянные бусы… и много других безделушек». Обрадованные островитяне в обмен вручили морякам «попугаев, клубки хлопковых нитей и копья… и весьма охотно обменивали все, что было у них с собой»[1016]. Встреча прошла вполне благополучно. «Они прониклись к нам удивительным дружелюбием», – писал Колумб[1017].

Вид этих людей вызвал у Колумба массу противоречивых чувств. Безусловно, они были молоды и красивы – с оливковой кожей, «прямыми ногами, впалыми животами, и очень хорошо сложены». Однако они оказались почти до смешного примитивными: они не носили одежду, предпочитая вместо этого раскрашивать тела краской, передвигались по воде на длинных каноэ, вырезанных из стволов деревьев, не знали даже такого простого оружия, как меч, и очевидно имели довольно наивные представления о торговле. Колумб прибыл в поисках высокоразвитой культуры и правителя, чей двор мог бы соперничать с двором великого хана. Вместо этого с ним самим обращались как с представителем высшей инопланетной цивилизации[1018].

Но одна мысль немедленно пришла ему в голову. Хотя островитяне явно не были теми торговыми партнерами, с которыми их католические величества могли бы основать новый мировой порядок, «из них могли получиться хорошие и весьма смышленые слуги… И я полагаю, их нетрудно будет обратить в христианство, поскольку у них, как мне кажется, нет никакой собственной веры». Он решил взять шестерых туземцев в плен и отвезти к Фердинанду и Изабелле, «чтобы они научились говорить»[1019]. Затем он поднял на острове испанский флаг, тем самым объявив его собственностью католических королей, и отправился выяснять, на что еще можно предъявить права.

Следующие несколько недель европейцы продолжали исследовать соседние острова. Колумб, по-прежнему надеявшийся, что они находятся намного дальше к востоку (по его мнению, они достигли одного из островов Японского архипелага), хотел отыскать материк под названием Катай. Однако вместо этого он обнаружил ряд небольших Карибских островов, а затем, в конце октября и начале ноября, гораздо более крупные участки суши – Кубу и Гаити, который он назвал Эспаньолой (Маленькой Испанией). Его команда с радостным изумлением реагировала на все встреченные по пути экзотические чудеса: жемчуг и золото, диковинные растения и пряности, необычные корнеплоды, сладкие и сочные фрукты, хлопок и «некие благоуханные травы», оказавшиеся листьями табака. Вместе с тем некоторые местные обычаи привели европейцев в ужас. Сын Колумба Фердинанд позднее писал: «Индейцы[1020] имели привычку поедать всякие нечистые вещи, к примеру огромных жирных пауков или белых червей, кишащих в гнилом дереве… Некоторую рыбу они едят почти сырой сразу после того, как поймают. Другую варят, но прежде вырывают у нее глаза и тут же съедают их. Они употребляют в пищу много таких вещей, от которых любой испанец, вздумай он их отведать, не только слег бы больным, но, пожалуй, и вовсе испустил бы дух»[1021]. Именно так, по большому счету, и был устроен тогдашний мир, поворачивавшийся к людям то восхитительной, то гротескной стороной. Колумб часто говорил своей команде, что они вряд ли смогут рассказать дома обо всем, что повидали, потому что «язык не в состоянии передать всей правды об этом, и перо не в состоянии ее описать». Судя по всему, такое же чувство изумления и временами оцепенения испытывали и те, с кем он столкнулся. На Эспаньоле знатный местный житель сказал Колумбу, что его покровители, «должно быть, весьма высокие князья, коли [они] столь бесстрашно послали меня в далекий путь с небес»[1022].

Колумб пробыл в новых землях до Рождества. В канун Рождества он потерял один корабль – «Санта-Мария» налетела на рифы на мелководье близ Эспаньолы. Колумб велел команде построить из спасенных обломков корабля импровизированный форт. Он приказал одному из своих людей продемонстрировать индейцам, как стреляет мушкет, чтобы избавить их от соблазна напасть на крепость. Для охраны он оставил гарнизон из трех дюжин человек – они стали первыми жителями Пуэрто-де-ла-Навидад (гавань Рождества), «первого постоянного христианского поселения в этой местности»[1023]. 16 января 1493 г. он снова вышел в море на двух оставшихся каравеллах и направился в Испанию, чтобы рассказать всем о том, что он видел и чего достиг. Впереди ждало еще одно долгое путешествие. Через некоторое время «Нинья» и «Пинта» потеряли друг друга из виду во время шторма. Однако в первых числах марта «по неспокойному морю, при сильнейшем ветре, когда все небо… разрывали молнии и сотрясали удары грома», Колумб на своем побитом корабле вошел в порт Лиссабона. Он ненадолго остановился при дворе Жуана II (правнука Жуана I), где развлекал короля историями о своих приключениях и уверил его, что никоим образом не посягал на португальские интересы в Африке[1024]. После этого он двинулся дальше к своим покровителям.

Остаток пути Колумб проделал по суше и к середине апреля догнал испанский двор в Барселоне. По прибытии король Фердинанд встретил его лично. Они ехали по городу бок о бок, как будто Колумб был принцем крови. По словам Колумба, их католические величества остались в восторге: их охватила «бесконечная радость и удовлетворение»[1025]. Многолетние труды Колумба не прошли даром – его вера в то, что по ту сторону Атлантики лежит нечто чудесное, подтвердилась. Капеллан короля Фердинанда и придворный историк Пьетро Мартире, не зная, как расценить эти открытия, озадаченно писал: «Ведь это совершенно новый мир, бесконечно далекий от нас и лишенный всякой цивилизации и религии»[1026]. Однако Колумб был уверен, что все добрые христиане обязаны благодарить его «за великий триумф, который ждет их благодаря обращению столь многих народов в нашу святую веру, и за мирские блага, которые принесет это не только Испании, но и всем христианским землям»[1027]. Он достиг победы, о которой так долго мечтал.

При более близком знакомстве с письмами и записными книжками Христофора Колумба он производит не самое приятное впечатление. «Адмирал», как он предпочитал называться, был отъявленным хвастуном, а иногда и откровенным лжецом. Он ввел свою команду в заблуждение относительно своих намерений и прогресса их экспедиции. Он утверждал, что первым обнаружил землю на Багамах, хотя на самом деле это было не так. Он корыстно воспользовался дружелюбием людей, которых встретил на новых землях: испытывая к ним в лучшем случае поверхностный антропологический интерес, он в первую очередь цинично прикидывал, каким образом он сам и будущие испанские экспедиции могли бы использовать их ресурсы и труд. По возвращении в Испанию Колумб многократно преувеличил масштабы и потенциал своих открытий: так, он утверждал, что Эспаньола – огромный остров, превосходящий размерами весь Пиренейский полуостров, и там полно прекрасных гаваней и богатых золотых приисков (это было не так), а Куба «больше, чем Англия и Шотландия, вместе взятые»[1028].

Несмотря на все это, мы вряд ли можем поспорить с тем, что в 1492 г. Колумб добился действительно очень многого. Учитывая разницу средневековых технологий, контакт между Америкой и Европой вряд ли мог пойти по иному сценарию. Хотя нет никаких сомнений, что если бы Колумб не совершил свое плавание, то его вскоре совершил бы кто-то другой, факт остается фактом: именно у него возник этот замысел, и именно ему хватило дерзости и удачи зайти так далеко и добиться успеха. Историю не обязательно творят хорошие люди – в сущности, наше путешествие по Средним векам до этого времени показывает, что подобное на самом деле случается крайне редко. По этой причине при всех ошибках, недостатках и предрассудках (не вполне отвечающих морали его собственного времени и еще более идущих вразрез с моралью XXI в.) Колумб был и остается одной из самых важных фигур Средневековья. Когда он вернулся из Карибского моря, стало ясно, что он открыл новую страницу в истории человечества.

Вернувшись в Испанию в 1493 г., Колумб, не теряя времени, спланировал еще несколько путешествий на запад. Всего их было три. В 1493–1496 гг. он повел за собой большую флотилию из 17 кораблей: они вышли в Карибское море через Антильские острова, после чего побывали на Пуэрто-Рико и на Ямайке. В 1498–1500 гг. он отправился дальше на юг, остановился на острове Тринидад и ненадолго высадился в Южной Америке в районе современной Венесуэлы. В своем последнем путешествии в 1502–1504 гг. Колумб исследовал побережье Центральной Америки (современные Гондурас, Никарагуа и Коста-Рика). Он много лет провел в море и на чужбине, испытав на себе все тяготы и превратности капризного карибского климата и отвратительной политики поселенческого колониализма. За эти годы он не раз попадал в ужасные штормы и в мертвый штиль, подвергался нападениям разъяренных туземцев и страдал разнообразными болезнями. Во время третьего путешествия его обвинили в злоупотреблении полномочиями «вице-короля-адмирала и генерал-губернатора» новых земель, арестовали и бросили в тюрьму, а затем выслали обратно в Испанию в цепях – эта обида не давала ему покоя до конца его дней. Однако если Колумб считал, что с ним поступили дурно и несправедливо, он был далеко не единственным пострадавшим. Потому что его разведывательные экспедиции указали путь другим завоевателям и колонизаторам, которые принесли с собой неизбежные ужасы европейской экспансии в Новом Свете.

Неприятности начались на новых землях почти сразу – об этом красноречиво сообщала судьба первого гарнизона, оставленного Колумбом на Эспаньоле в 1493 г. Как только адмирал отбыл, его люди начали совершать набеги на местные племена, похищая золото и женщин, и ссориться между собой. Вскоре их всех перебил местный вождь по имени Каонаобо[1029]. Когда Колумб вернулся на Эспаньолу с второй экспедицией, он не стал сразу мстить за их смерть. Впрочем, и доброжелательным гостем он не был. Несмотря на то что ему дали ясный приказ не притеснять коренных жителей, Колумб занялся именно притеснением: он требовал дань золотом, угонял людей в рабство и строил крепости на их землях. Однажды он написал их католическим величествам, что выгоднее всего будет обратить все население новых земель в рабство и одновременно провести насильственное массовое крещение. Фердинанд и Изабелла крайне прохладно отнеслись к этому предложению, посчитав его неоправданно жестоким. Однако в долгосрочной перспективе это не имело значения. Грубый цинизм Колумба полностью соответствовал реалиям колонизации, одинаково неприглядным в любую историческую эпоху. Жестокость и бесчеловечность всегда шли рука об руку с имперской экспансией. Не было никаких причин, почему в Новом Свете могло случиться иначе.

Будущие поселенцы и искатели сокровищ, целыми кораблями прибывавшие вслед за Колумбом, чтобы основать аванпосты на Эспаньоле и Кубе, нередко вели себя точно так же. После того как «адмирала» арестовали во время третьей экспедиции, новый вице-король, испанский рыцарь-крестоносец Николас де Овандо принял бескомпромиссные меры против местного народа таино, к этому времени уже достаточно раздраженного присутствием испанцев. Овандо привел с собой на острова сотни солдат и натравил их на злосчастных таино. Часть местных жителей погибла. Их королева Анакаона была публично повешена. Многих взяли в плен – здесь Овандо следовал старинной логике крестоносцев, рассматривавшей захваченных на войне неверующих как законных рабов. Пленных заставляли работать на поселенцев, количество которых к концу первого десятилетия XVI в. исчислялось тысячами. Более того, Овандо начал ввозить на Эспаньолу чернокожих африканских рабов для работы на открытых колонистами золотых приисках. Сценарий дальнейшей колонизации постепенно обретал все более ясные очертания. От изумления и любопытства первой встречи на побережье Сан-Сальвадора не осталось и следа. Краткий век невинности в Новом Свете закончился, не успев начаться.

После 1504 г. Христофор Колумб больше не возвращался в Карибское море. Его звезда погасла после третьей экспедиции. В своем падении он обычно винил других людей, не в последнюю очередь короля Фердинанда, который, по мнению Колумба, был настроен к нему далеко не так благосклонно, как королева Изабелла, умершая в 1504 г. Справедлива ли эта оценка, пожалуй, не слишком важно. Гораздо важнее мелких обид Колумба оказался тот факт, что процесс, запущенный этими тремя историческими личностями, неудержимо набирал обороты. Колумб умер 20 мая 1506 г., измученный, как писал его сын, «подагрой и другими болезнями, с горечью глядя на то, в какое ничтожество он впал после того, как столь высоко вознесся»[1030]. Однако ко времени его смерти эпоха Великих географических открытий, в которой он сыграл ключевую роль, еще была в полном разгаре.

К середине 1520-х гг. воинственные испанские и португальские первооткрыватели, которых называли конкистадорами, наводнили не только Карибское море, но и континентальные земли – территории современной Мексики, Гватемалы, Флориды и побережья Бразилии. Они привезли с собой тяжелые доспехи, а также пистолеты и пушки, выстрелы из которых неизменно сеяли панику среди коренных жителей, не имевших ни малейшего понятия о порохе. Одним из таких конкистадоров был Эрнан Кортес, надменный испанец, который вывез огромное количество золота из Мексики, где в 1519–1521 гг. его войска сокрушили империю ацтеков, свергнув и, вероятно, убив последнего императора Монтесуму II. Часть этих сокровищ видел Альбрехт Дюрер в брюссельской ратуше в 1520 г. Это была лишь малая доля награбленного в Новом Свете. Как оказалось, в новых землях можно было найти даже огромные мегаполисы, такие как ацтекская столица Теночтитлан, по мнению многих очевидцев, великолепием не уступавшая Венеции. Передовые технологии и оружие и принесенные европейцами новые болезни (в частности, оспа, против которой у коренных американцев не было иммунитета) позволили конкистадорам уничтожить древние империи Америки и основать на их месте собственные трансатлантические державы. Завоеватели обескровили (во всех смыслах этого слова) свои новые владения во славу родных стран в Европе. Возникновение империй Нового Света стало важнейшей исторической вехой, опираясь на которую историки сегодня определяют рубеж окончания Средних веков.

К Индии и дальше

В XV в., от первых набегов на побережье Африки до приключений Колумба в Карибском море, позднесредневековые мореплаватели многое узнали о географии мира и обнаружили ценные новые источники разнообразного сырья и ресурсов, начиная с золота и заканчивая деревом и треской. Они так и не смогли найти ответ на главный вопрос, возникший еще во времена Птолемея: можно ли попасть в Индию, если двигаться не на восток, а на запад?

Первые трансатлантические плавания не внесли в этот вопрос никакой ясности. Со времен Колумба каждый моряк, направлявшийся к западу на широте Канарских островов или островов Зеленого мыса, в конце концов приплывал на острова Карибского моря, а затем в Америку (названную так в начале XVI в. в честь флорентийского мореплавателя Америго Веспуччи, который в 1501–1502 гг. нанес на карту побережье Бразилии). Попытки плыть дальше на север не приносили ничего нового. В 1497 г. венецианский мореплаватель Джон Кабот (Джованни Кабото), состоявший на службе у Генриха VII, первого английского короля из династии Тюдоров, в поисках нового пути на Дальний Восток двинулся из Бристоля к северо-западу. Ему удалось продвинуться не слишком далеко – вероятно, он достиг Ньюфаундленда (где когда-то существовало поселение викингов в Л’Анс-о-Медоуз), после чего повернул назад. В 1508–1509 гг. сын Кабота Себастьян предпринял еще одну попытку и доплыл до того места, которое позднее назвали Гудзоновым заливом, затем повернул на юг и продолжал исследовать побережье Северной Америки до Чесапика. Впоследствии все эти открытия сыграли исключительно важную историческую роль, особенно в конце XVI в., когда были основаны первые североамериканские колонии. Впрочем, они так и не помогли европейским державам найти короткий путь в земли ханов.

Однако в 1488 г. португальский капитан по имени Бартоломео Диас (Бартоломеу Диаш) добыл любопытные сведения, подтверждающие, что окольный путь на восток все-таки может существовать. Жуан II поручил Диасу продвинуться как можно дальше вдоль африканского побережья, туда, где до него не бывал ни один европейский мореплаватель. Полное тягот плавание длилось почти 18 месяцев, но Диас справился с поставленной задачей. В феврале 1488 г. он обогнул мыс Доброй Надежды, который сначала назвал мысом Бурь, и дошел до залива Алгоа к востоку от современного Порт-Элизабет в Южной Африке (после чего команда откровенно заявила, что они перережут ему горло, если он будет заставлять их двигаться дальше). Плавание Диаса подтвердило, что обогнуть Африку нелегко, но возможно. А если так, то, отправившись оттуда на северо-восток, в конце концов можно достичь Индии. Это открытие в буквальном смысле изменило мир: карты, составленные после путешествия Диаса, уже учитывали, что Индийский океан не был, как полагал Птолемей, со всех сторон окружен неизведанными землями, – в него можно войти с юга. Вооруженные этим знанием и воодушевленные после 1493 г. подвигами Христофора Колумба в западной части Атлантического океана, португальцы были готовы побить поставленный Диасом рекорд.

Второй знаменитой фигурой в истории позднесредневекового мореплавания, по значению уступающей только Колумбу, был Васко да Гама. В 1497 г. да Гаме было около тридцати лет. Он состоял в крестоносном ордене Сантьяго, поэтому король Жуан II, Великий магистр ордена, особенно благоволил к нему. Король поручил ему исследовать Индийский океан так далеко, насколько возможно. В июле капитан отбыл из Лиссабона с четырьмя кораблями, командой из 170 человек и официальным разрешением от нового португальского короля Мануэла I (пр. 1495–1521) сделать все необходимое, чтобы «совершать на море открытия во славу Господа и ради нашего преимущества»[1031].

Да Гама в точности выполнил полученные инструкции. Он поплыл на юг вдоль африканского побережья до Сьерра-Леоне, а затем отважно и, пожалуй, несколько безрассудно взял курс прямо в открытый Атлантический океан, полагаясь на слова Диаса, утверждавшего, что западный ветер в конце концов пригонит его флотилию обратно к южной оконечности Африканского континента. Он оказался прав, но, чтобы доказать это, его людям пришлось проявить немалую силу характера и волю к жизни. Они провели в открытом океане три месяца, за все это время не встретив ни намека на сушу. Неделю за неделей да Гама и его команда видели вокруг лишь волны, китов и редких морских птиц. В летописной истории не встречалось ни единого упоминания о том, чтобы кто-нибудь так надолго выходил в открытое море. В субботу, 4 ноября наконец-то показалась земля. Люди да Гамы «облачились в парадную одежду, дали пушечный салют в честь капитана и украсили корабли флагами и штандартами»[1032]. Они были почти у цели.

В конце ноября 1497 г. флотилия обогнула мыс Доброй Надежды. На Рождество они торговали на берегу с чернокожими африканцами, обменивая стеклянные бусы, шапки и браслеты на жирных буйволов, которых затем можно было зажарить, а льняные ткани на железо. Они с изумлением смотрели на птиц, ревущих ослиными голосами, и на огромных морских львов с грубой шкурой, от которой отскакивали копья. Они заметили, что в этих местах немало полезных ископаемых и других ресурсов – меди, соли, олова и слоновой кости. Однако их попытки проповедовать слово Христово полностью провалились: команда бросила якорь в одной африканской бухте, чтобы воздвигнуть на берегу столп и святой крест, но стоило им отплыть, как у них на глазах дюжина аборигенов с негодующими криками уничтожила и то и другое[1033].

В новом году да Гаму и его команду ждало еще больше трудностей. Им пришлось затопить (намеренно пустить под воду) один из своих кораблей. У многих матросов развилась цинга, «их ноги и руки распухли, а десны разрослись над зубами, так что они не могли принимать пищу»[1034]. В Мозамбике богатое мусульманское население с презрением отнеслось к их подаркам и предложению мира. Там же они узнали, что пресвитер Иоанн уже недалеко, но его владения находятся глубоко в пустыне и туда нужно долго добираться на верблюдах. Затем они пристали в Момбасе (современная Кения) – там их приняли на первый взгляд дружелюбно, но вскоре выяснилось, что, пока они были на берегу, местные жители отправили пловцов, чтобы вывести из строя стоявшие на якоре корабли. Индийский океан, в отличие от Карибского моря, был зоной сложной и высокоразвитой морской торговли. Да Гаме периодически приходилось защищаться, пуская в ход пушки, и они вполне справлялись со своей задачей, но в этих местах порохом уже никого нельзя было удивить, и португальцам не удалось воспользоваться своим техническим преимуществом в той мере, как это сделал Христофор Колумб. В конце концов да Гаме удалось нанять опытного местного лоцмана Ахмада ибн Маджида, который помог им проложить курс в открытом океане от африканского побережья к Аравийскому морю.

20 мая да Гама и его команда достигли Юго-Западной Индии и бросили якорь недалеко от Каликута (Кожикоде, современная Керала) на Малабарском побережье. Когда местный правитель отправил к да Гаме гонцов, чтобы узнать, что он хочет здесь найти, тот коротко и ясно ответил: «Христиан и пряности». Однако ему повезло лишь отчасти. Звание да Гамы и его торговые предложения не произвели никакого впечатления на местного правителя. В остальном, по мнению да Гамы и его людей, жители этих земель действительно исповедовали какую-то разновидность христианства, но ни один из них не был пресвитером Иоанном. В анонимном дневнике одного участника плавания записано:

[Мужчины] имеют смуглый цвет лица. Одни носят большую бороду и длинные волосы, другие коротко стригут волосы или бреют голову, оставляя немного волос на макушке в знак того, что они христиане. Они также отпускают усы. Они прокалывают уши и носят в них много золота. Они ходят голыми по пояс, а низ закутывают тонкими хлопковыми тканями. Но так делают только самые уважаемые из них, а остальные одеваются во что попало. Женщины в этой стране чаще всего некрасивы и маленького роста. Они носят множество золотых украшений на шее, множество браслетов на руках и кольца с драгоценными камнями на пальцах ног. Все эти люди доброжелательны и, судя по всему, кроткого нрава. На первый взгляд они кажутся жадными и невежественными[1035].

Впрочем, «жадными и невежественными» с тем же успехом можно было назвать самих европейцев: они пробыли в Каликуте с мая до конца августа, но так и не смогли заключить с купцами или правителями ни одной удачной сделки. Впрочем, даже если экспедиция не принесла никому большого богатства, она все же дала ответ на тот важный вопрос, ради которого да Гама изначально отправлялся в путь. Третий путь в Индию, помимо кишащего османскими кораблями опасного Средиземного моря и мучительно долгого сухопутного перехода через Центральную Азию по стопам Марко Поло, действительно существовал.

Но и этот путь был не самым легким. Обратное путешествие да Гамы по морю в Португалию заняло почти год, и за это время от цинги, жажды и болезней погибло около половины его людей, так что ему пришлось затопить второй корабль. Однако когда оставшиеся два корабля наконец вернулись в Португалию в июле 1499 г., их встретили ликованием и общенародными празднованиями. Король Мануил I торжествующе сообщил в письме католическим монархам Фердинанду и Изабелле, что его мореплаватели:

…В самом деле достигли Индии и открыли другие королевства и княжества, граничащие с ней, вошли в Индийское море и плыли по нему и обнаружили большие города, большие строения и реки, а также множество жителей, что торгуют пряностями и драгоценными камнями, кои затем перевозят на кораблях… в Мекку, а после в Каир, откуда они уже расходятся по всему миру. Из них [специй и прочего] они привезли с собой некоторое количество, как то: корицу, гвоздику, имбирь, мускатный орех и перец… а также много прекрасных камней всех видов, рубинов и прочих. Также они нашли страну, в которой есть золотые рудники, откуда [золота], как пряностей и драгоценных камней, привезли не столько, сколько еще могли бы…

Если испанцы и начали первыми совершать набеги на Новый Свет, то португальцы не слишком от них отставали.

После первого плавания да Гамы португальцы принялись отправлять в Индию одну экспедицию за другой. Вторую серьезную миссию, намного более крупную, чем миссия да Гамы, возглавлял Педро Альварес Кабрал, в 1500–1501 гг. совершивший масштабное морское путешествие сначала к побережью Бразилии, затем на восток к мысу Доброй Надежды и далее через Мозамбик к Каликуту и королевству Кочин, также на Малабарском побережье Индии. Кабрал и его команда вернулись, изрядно потрепанные штормами и неоднократными стычками с арабскими купцами, недовольными их появлением в Индии. Однако они привезли с собой немалый груз специй, которые с огромной прибылью продавались в Европе.

Увидев, что проделанный да Гамой ловкий фокус может повторить каждый, португальцы начали ежегодно отправлять целые армады по маршруту, который столетия спустя получил название Carreira da India. Пассаты Атлантики и муссоны Индийского океана несли португальские суда из Лиссабона к островам Зеленого мыса, на юго-запад до Бразилии, обратно вокруг южной оконечности Африки и оттуда в Индию, мимо Мадагаскара или между Мадагаскаром и Мозамбиком. Флотилии насчитывали от двух-трех до полутора десятков кораблей. Материально-техническим обеспечением экспедиций занимались специальные департаменты португальского королевского правительства. Государство основательно взялось за финансирование и страхование расходов этих предприятий, превратившихся, по сути, в государственный бизнес. За коммерческой деятельностью постепенно вставала военная сила. Португальцы заключали сделки и строили форты повсюду на юго-западном побережье Индии и отгоняли враждебных индийских правителей выстрелами из пушек. Морские сражения между европейскими захватчиками и купцами Индийского океана разыгрывались все чаще. К концу первого десятилетия XVI в. португальцы назначили постоянных губернаторов в своих аванпостах на материковой части Индии и создали полноценное поселение на Гоа.

Еще через 150 лет португальцы завоевали сотни миль индийского побережья, большую часть Шри-Ланки, значительные территории современных Бангладеш и Мьянмы, а также крошечный полуостров и архипелаг Макао на юге Китая[1036]. Их корабли везли в Лиссабон черный перец, корицу, гвоздику и мускатный орех, а на востоке торговали хлопковыми тканями и золотыми и серебряными слитками. Со временем португальцы стали играть роль торговых посредников между враждующими Японской и Китайской империями, которые находились в таких плохих отношениях, что прямая торговля между ними была запрещена законом. Тем временем на другом конце света они взяли под контроль Бразилию, важный перевалочный пункт на первом этапе Carreira da India. Это была поистине мировая империя: португальские форты, порты, торговые станции, фактории и гарнизоны можно было найти во всех уголках известного мира. В каком-то смысле эта империя продолжала существовать вплоть до недавнего времени: Гоа возвратили Индии только в 1961 г., а Макао – в 1999 г. И вскоре в этой игре был сделан последний ход.

Круг замыкается

Ответ на давно не дававшую людям покоя загадку – можно ли плыть на запад и в итоге попасть на восток – нашел португальский исследователь Фернан Магеллан. В августе 1519 г. он отправился из Севильи по Гвадалквивиру с намерением совершить кругосветное плавание. Магеллан – скрытный и чрезвычайно набожный человек, так же как Колумб, постоянно утаивавший от своей команды, куда они направляются и чего он надеется достичь, – не дожил до конца путешествия[1037]. Однако экспедицию завершил один из его офицеров, кастилец Хуан Себастьян Элькано. Отважные участники эпического трехлетнего похода переплыли Атлантику, обогнули южную оконечность Южной Америки и прошли через Тихий океан на Филиппины и в Индонезию. После того как Магеллан погиб на острове Мактан в битве с туземцами, отказавшимися принять навязываемую им христианскую веру, Элькано повел корабли домой через Индийский океан, вокруг мыса Доброй Надежды и обратно в Испанию. Карл V, главный спонсор этой экспедиции, пришел в такой восторг, что пожаловал Элькано герб с девизом «Ты первый обошел вокруг меня».

Для многих участников путешествие оказалось невыносимо тяжелым: почти из трехсот человек, отправившихся в путь, домой вернулись только восемнадцать. Все же это был невероятный прорыв в мореплавании, ознаменовавший переход на новую ступень человеческого прогресса. Земля, об очертаниях и свойствах которой с давних пор строили столько догадок, теперь целиком открылась человеческому взору. И хотя многие места на планете (Австралийский континент, большая часть Центральной Африки, тропические леса Амазонки, внутренние районы Америки, Антарктида и гималайские вершины) оставались неисследованными, жители Запада знали, что отныне их изучение – вопрос времени, а не вероятности. От кругосветного плавания Магеллана и Элькано до явления капитана Кука в Австралию, восхождения Тенцинга Норгея и Эдмунда Хиллари на Эверест и нынешней эпохи спутниковых съемок и Google Earth человечество прошло долгий путь – но это был путь по прямой. До великих плаваний европейских первооткрывателей XV в. карты мира выглядели как наполовину собранные пазлы. После них для исследователей и мореплавателей не осталось недосягаемых мест над уровнем моря.

Итак, европейские географические открытия стали одним из ключевых факторов, способствовавших окончанию Средневековья. Кругосветное плавание Магеллана стало не только огромным географическим и психологическим достижением – оно открыло новую эпоху европейских глобальных империй. Испания и Португалия первыми обрели статус великих морских держав и приступили к колонизации удаленных на тысячи миль чужих земель. Вскоре за ними последовали англичане, французы, голландцы и некоторые другие. Создание обширных владений коренным образом изменило характер мировой торговли, разрушило и перекроило вековые структуры власти на всех континентах. Одним людям и государствам оно принесло немыслимое богатство и процветание, других обрекло на ужасные страдания, несчастья и рабство. Наследие империализма и в XXI в. остается предметом ожесточенных и крайне эмоциональных споров. Полная история эпохи европейского колониального империализма и его наследия выходит далеко за рамки этой книги, и все же мы не можем отрицать, что эти явления берут начало в Средних веках, когда Христофор Колумб, Васко да Гама и другие искатели приключений отправились на поиски новых мореходных маршрутов и по дороге обнаружили головокружительные чудеса, не менее заманчивые, чем те, которыми восхищался Марко Поло во времена высочайшего могущества монгольских ханов.

Нам остается пройти в нашем долгом путешествии по Средним векам еще один, последний отрезок пути. В XV в. менялась не только картина окружающего мира, но и облик церкви. Новые континенты и пути на восток переворачивали представления средневековых людей о том, как выглядит земля, на которой они живут, но одновременно революция совсем иного рода взрывала их представления об устройстве небес. Мы говорим о протестантской Реформации, начавшейся в Германии в 1430-х гг. после того, как ювелир по имени Иоганн Гутенберг изобрел книгопечатание.

16

Протестанты

Слово разит папу и наносит ему такой урон, какого не наносил ни один князь и император.

Мартин Лютер

Осенью 1455 г. в немецком городе Майнце перед судом предстали два ювелира. Их спор, заслушанный городскими церковными властями в трапезной францисканского монастыря, касался денег. Первый ювелир, Иоганн Гутенберг, взял в долг 1600 гульденов – весьма солидную сумму, – чтобы построить машину, которая, как он надеялся, совершит переворот в книгоиздательском деле. Второй ювелир, Иоганн Фуст, одолжил ему эти деньги в надежде получить хорошие проценты и разбогатеть. Однако прошло уже несколько лет, а проект Гутенберга не принес никакой прибыли. У Фуста заканчивалось терпение, и, чтобы добиться возмещения ущерба, он подал в суд на своего делового партнера. Фуст требовал вернуть ему деньги, или он явится в мастерскую Гутенберга и заберет оборудование и товары на причитающуюся ему сумму. Для Фуста это был вопрос уязвленной гордости и потерянных денег. Для Гутенберга поражение означало гибель.

Изобретением, над которым усердно трудился Гутенберг, был печатный станок. На протяжении всех Средних веков созданием текстов чаще всего занимались переписчики. Они писали от руки, обмакивая перо в гуммиарабиковые чернила и выводя строчки на листе пергамена – растянутой и особым образом обработанной шкуры животных. Лучшие переписчики нередко были к тому же одаренными художниками. Однако ни один из них не обладал сверхспособностями. Они переписывали книги по одной, страницу за страницей. На длинный текст – Библию, сборник жизнеописаний святых, трактат Аристотеля или Птолемея – уходило несколько сотен или даже тысяч часов работы.

Гутенберг считал этот процесс безнадежно утомительным и большую часть своей сознательной жизни мечтал совершить революцию в книгопроизводстве. Он был не первым, кому пришла в голову мысль о печатном тексте: в Китае первый датированный печатный свиток (с текстом буддийской Алмазной сутры) был изготовлен с помощью деревянной формы в 868 г., а в Корее металлические литерные шрифты использовали с XIII в. На Западе эта технология оставалась неизвестной – до недавнего времени. Печатный станок Гутенберга позволял небольшой группе мастеров набирать и тиражировать страницы в ранее невообразимых количествах. Из отдельных металлических литер (так называемый наборный шрифт) складывали слова, предложения и абзацы. После этого литеры покрывали чернилами на масляной основе и делали оттиск на листе пергамена или итальянской бумаги (еще одно раннесредневековое китайское изобретение, не так давно попавшее на Запад). Процедуру можно было повторять нужное количество раз, получая множество одинаковых экземпляров текста. Хотя это был достаточно дорогой и трудоемкий процесс, требовавший от мастера профессионализма, немалой аккуратности и бдительности, Гутенберг считал, что этот способ имеет все шансы вытеснить старые рукописные традиции и открыть славную новую эпоху печатного слова.

Проблема заключалась в том, что размах амбиций и полет фантазии Гутенберга (как у многих других предпринимателей-инноваторов в истории) мог сравниться только с его же способностью тратить чужие деньги. По этой причине, когда Фуст отозвал свой кредит, начинание Гутенберга оказалось на грани краха. В ноябре 1455 г. суд в Майнце вынес решение в пользу Фуста, и вскоре ему разрешили конфисковать печатные станки Гутенберга, его наборные шрифты и мастерскую. Более того, Фуст забрал готовую печатную продукцию, которую Гутенберг собирался продать. Гутенберг уже несколько лет работал над двухтомным печатным изданием Вульгаты – он собирался издать Библию, переведенную на латынь святым Иеронимом в IV в., по последнему слову техники XV в. Он почти закончил печать и планировал продавать два варианта – один на бумаге, а второй, более роскошный и долговечный, на пергамене. Слухи об этой Библии уже просочились в европейское высшее общество: папский агент в Германии Энеа Сильвио Пикколомини[1038] написал в марте 1455 г. испанскому кардиналу, что видел отдельные несшитые листы и они произвели на него большое впечатление. Более того, он был уверен, что издание будет пользоваться огромным спросом и его сразу раскупят. «Шрифт очень аккуратный и разборчивый, понять его совсем не трудно, – писал Пикколомини. – Ваша милость прочтет текст без всяких усилий, и даже без очков»[1039]. Теперь Фуст вместе с одним из учеников Гутенберга, Питером Шеффером, взял дело в свои руки и завершил начатое.

Фуст и Шеффер добросовестно довели до конца публикацию Библии Гутенберга и распродали последние экземпляры в августе 1456 г. Объемный двухтомник, содержавший более 1200 страниц, предназначался для чтения с кафедры. Текст был напечатан на каждой странице в две колонки по 42 строки черным, синим и красным цветами. В тексте периодически встречались небольшие иллюминированные буквицы и изредка иллюстрации на полях[1040]. Книга во многом походила на рукопись. И все же это была не рукопись. Библия Гутенберга стала первой большой печатной книгой на Западе и ознаменовала собой переломный момент в истории письменности и издательского дела. Более того, она обозначила точку отсчета в средневековой революции средств связи. Механическая печать изменила западную культуру в XV в. так же основательно и глубоко, как создание смартфона изменило ее на рубеже XXI в. Она привела к стремительному распространению грамотности и развитию литературы, образования, народной политики, картографии, истории, рекламы, пропаганды и бюрократии[1041]. Оглядываясь назад из XVII в., философ и политик сэр Фрэнсис Бэкон поставил печатное дело в один ряд с изобретением пороха и корабельного компаса как фактор, изменивший «облик и состояние всего мира»[1042].

Но для нас здесь важнее всего то, что печатный станок сыграл центральную роль в истории Реформации, в XVI в. нанесшей сильнейший удар католической церкви. Во-первых, Гутенберг и другие владельцы типографий дали церкви инструмент, из-за которого папство переживало нравственный и системный кризис. Во-вторых, книгопечатники способствовали головокружительно быстрому распространению в Европе инакомыслия и протестов против установленного порядка. В результате всего за несколько десятилетий средневековая Европа погрузилась в пучину религиозных и политических волнений, и новое движение – протестантизм – смогло пустить прочные корни, впервые за тысячу лет бросив серьезный вызов господствующей католической вере. Итак, прежде чем подвести к концу нашу историю Средних веков, мы расскажем о том, с чего начиналась протестантская Реформация. Этот рассказ перенесет нас из мастерской едва не разорившегося ювелира Иоганна Гутенберга в Майнце к уличному мятежу под стенами папского дворца и ко второму эпохальному разграблению Рима.

Грех индульгенций

Самый ранний сохранившийся западный документ, отпечатанный на станке с наборным шрифтом (по крайней мере первый, на котором ясно указана дата), – это не Библия или какая-то другая книга[1043], а так называемая папская грамота-индульгенция. Грамоту напечатали в Майнце или окрестностях (возможно, это даже сделал сам Гутенберг) вместе с сотнями точно таких же грамот, выпущенных примерно в это же время. Индульгенция представляет собой лист пергамена с отпечатанными на нем строчками текста (всего 31 строка) – от руки вписаны только индивидуальные данные, сообщающие, что грамота была выдана женщине по имени Маргарета Кремер 22 октября 1454 г.[1044].

Печатный текст индульгенции разъясняет, зачем она нужна. Эта индульгенция была выдана от лица кипрского вельможи Паулинуса Чаппе, выступающего в качестве представителя короля Кипра. В 1454 г. этого монарха начал агрессивно теснить османский султан Мехмед II, после недавнего завоевания Константинополя нацелившийся на другие христианские территории Восточного Средиземноморья. Текст индульгенции сообщает, что, поскольку король Кипра отчаянно нуждается в деньгах, с согласия папы Николая V каждый человек, в ближайшие три года сделавший в пользу церкви пожертвование на войну с турками, имеет право обратиться к исповеднику и получить полное отпущение своих земных грехов. Это была весьма выгодная сделка. Мы не знаем, какие грехи совершила Маргарета Кремер и почему она не могла (или не захотела) искупить их, как обычно, покаянием или добрыми делами. Однако с 1215 г. каждый католик был обязан хотя бы раз в год посещать исповедь, как правило проходившую в полупубличной обстановке во время пасхальных празднеств. Грех и наказание в загробной жизни были вполне реальными понятиями[1045]. По этой причине предложение об отпущении грехов выглядело крайне заманчиво, и именно это побудило Маргарету открыть кошелек и отсчитать деньги папскому представителю, получив взамен персональную грамоту-индульгенцию с именем и датой. Передав эту грамоту священнику до окончания ее срока действия (в данном случае 30 апреля 1455 г.), исповедовавшись и искренне раскаявшись в своих грехах, Маргарета могла считать, что отныне ее душа вернулась к изначальному, незапятнанно чистому состоянию[1046]. И если ее поразит молния, затопчет корова, унесет чума или убьют разбойники до того, как она успеет снова совершить грех, она гарантированно попадет на небеса. Купив индульгенцию, Маргарета Кремер в каком-то смысле оплачивала себе билет в рай.

В позднем Средневековье подобные индульгенции были в Европе вполне обычным явлением. Их цель была довольно простой. Они представляли собой нечто среднее между пропуском и банковским билетом: документ, изданный и подписанный папой римским, давал предъявителю право требовать отпущения грехов. Покупка подобного документа приносила грешникам прямое и очевидное преимущество, сокращая для них время будущего пребывания в чистилище. Церковь, в свою очередь, получала не менее очевидные преимущества в виде прибыли и власти – развитый рынок вины и покаяния служил мощным инструментом социального контроля. Индульгенции выпускали целыми пачками, наподобие современных акций, государственных облигаций или лотерейных билетов, и продавали поштучно за наличные.

Саму по себе индульгенцию из Майнца, выданную Маргарете Кремер, можно рассматривать как курьезную вещицу или важный памятник истории издательского дела, но не более того. Однако ее подлинное значение выходит далеко за рамки ее роли в истории печатного слова. Дело в том, что практика продажи папских индульгенций в конце XV в. заняла первое место в списке претензий, предъявляемых католической церкви, и реформаторы Северной Европы чаще всего критиковали эту практику в попытке подорвать папскую власть и доверие общества к католичеству в целом. Чтобы понять, как и почему это произошло, нужно оглянуться немного назад и увидеть, какое место папские индульгенции занимали в общем контексте позднесредневековой истории церкви.

Апофеоз папской власти в Средние века пришелся на начало XIII в. и время правления Иннокентия III. Пока Иннокентий III пребывал в зените могущества, созывал Крестовые походы против новых врагов (не только язычников, но и христиан), отлучал от церкви неугодных монархов и проводил радикальные реформы церковного права, практики и организации на Четвертом Латеранском соборе, многим казалось, что духовная власть папства окрепла настолько, что вот-вот превратится в политическое господство и распространится повсюду, от Святой земли до побережья Атлантического океана[1047].

Но после Иннокентия III ни одному папе не удалось завершить начатое. Иннокентий оставил в наследство преемникам немыслимо раздутое чувство превосходства церкви и стремление управлять большой политикой Запада. И чем активнее европейские монархи в XIII–XIV вв. углубляли и расширяли свою власть, тем чаще папы оказывались в состоянии войны со своими подданными. В первой половине XIII в. они воевали с правившими Германией и Сицилией Гогенштауфенами (в первую очередь с императором Фридрихом II). Это противостояние переросло в продолжительные войны гвельфов и гибеллинов, от которых итальянские города-государства страдали вплоть до XV в. Вместе с тем ожесточенное столкновение Бонифация VIII с французским королем Филиппом IV в 1290-х и начале 1300-х гг. окончилось не только смертью Бонифация, но и перемещением папского престола из Рима в Авиньон, где папы провели следующие несколько десятилетий в орбите влияния французской короны – Петрарка называл этот период «вавилонским пленением». Авиньонское папство существовало с 1309 по 1377 г., но даже когда ему пришел конец, ситуация не стала лучше. Всего через два года западную церковь настиг масштабный раскол: несколько итальянских пап сидели в Риме, а антипапы, связанные с Францией и Испанией, правили из Авиньона. В 1410 г. в Пизе появился еще один антипапа – таким образом, в течение короткого времени на папский престол претендовали сразу три человека. Это была настоящая разруха.

Конец великому расколу был положен на Констанцском соборе 1414–1418 гг., где папскую тиару возложили на голову Мартина V, в прошлом итальянского юриста. Однако репутация папства уже понесла серьезный и невосполнимый ущерб. Каждый занимающий должность папы утверждал, что именно он – прямой наследник святого Петра и предводитель всех праведных христиан. Папы продолжали высказывать суждения о вопросах мирового значения, в частности об обращении с нехристианами в Новом Свете. Благословение пап и кардиналов по-прежнему требовалось при религиозном строительстве, не в последнюю очередь при постройке университетов и соборов. В эпоху Возрождения папы тратили огромные суммы, украшая свои роскошные дворцы в Ватикане самыми выдающимися произведениями искусства в истории человечества. И все же, если и было время, когда римские папы были вне критики и упрека, к концу XV в. это время закончилось.

Чем слабее становилась власть папы, чем больше ее растрачивали попусту и подвергали сомнениям, тем свободнее чувствовали себя критики и тем громче становились голоса тех, кто выражал презрение к папской должности и недовольство римской церковью в целом. В 1320-х и 1330-х гг. английский философ и монах Уильям Оккам осудил папу Иоанна XXII как еретика и заявил, что отвергает папскую власть как таковую, поскольку папы – не более чем обычные люди в пестрых шапках. «Никто не обязан доверять папе в вопросах веры, особенно если папа не способен подтвердить, что его слова разумны и согласуются с правилами вероучения», – писал Оккам[1048]. В начале XIV в. против папской коррупции выступал чешский еретик Ян Гус, на которого немало повлияло учение скандально известного оксфордского богослова Джона Уиклифа[1049]. Гус или кто-то из его окружения написал на латыни полемику под названием «Анатомия антихриста», где подробно объяснялось, почему папа на самом деле был дьяволом, и где его называли в числе прочего «мерзостью запустения», «ангелом бездны», «козлом» и «князем скверны и нечестия»[1050]. Гуса сожгли на костре в 1415 г., а его сторонников жестоко преследовали крестоносцы. Таким образом, задолго до XVI в., с которым принято связывать официальное начало Реформации, многие уже не считали превосходство папы непреложной истиной.

Выступив против испорченности Рима, Гус сосредоточил огонь критики на продаже индульгенций. Сама концепция была не нова: индульгенции возникли примерно одновременно с Крестовыми походами в XI в. Отпущение грехов сначала даровали тем, кто совершал полное тягот паломничество, а затем распространили его на целые армии, отправлявшиеся сражаться с врагами Христа[1051]. После этого индульгенции зажили собственной жизнью, чему значительно способствовало развитие доктрины чистилища, возникшей в католическом вероучении между 1160 и 1180 гг. В XII–XIII вв. индульгенции, уже никак не связанные с необходимостью воевать с язычниками или сарацинами, продавали по случаю всем желающим во всех странах Европы. В 1343 г. папа Климент VI официально закрепил эту практику, подтвердив, что индульгенции можно покупать за наличные деньги у официальных служителей церкви. Так возник оживленный рынок, который Гус и многие подобные ему считали ярким символом возмутительного стяжательства католической церкви.

В 1390-х гг. Джеффри Чосер высмеивал продажу индульгенций и другие махинации священников в «Кентерберийских рассказах». Комично алчный Продавец индульгенций в прологе к своей повести почти открыто признается в неблаговидных деяниях, хвастая тем, как ловко он обманывает доверчивых христиан и наживается, продавая им поддельные реликвии и гневно порицая их за грехи, из-за чего они спешат скорее купить у него индульгенции. «Стремлюсь к тому, чтоб прибыль получать, – говорит он, – а не к тому, чтоб грешным помогать»[1052][1053]. Чосер с присущим ему остроумием и сарказмом изобразил хорошо известный многим его современникам карикатурный образ прохиндея-торговца, действующего от имени папы. Еще через два десятка лет эту тему затронул Ян Гус, возмущенный происходящим куда сильнее посмеивающегося в стороне Чосера и готовый даже погибнуть за свое дело. Он негодовал: «Плати за исповедь, за обедню, за причастие, за индульгенции, за очистительную молитву для роженицы[1054], за благословение, за погребение, за панихиды и молебны. Последний грош, который спрячет в своем узелке старушка, опасаясь воров и грабителей, и тот не останется в целости и сохранности – выманит его подлый священник»[1055]. Прошло больше ста лет, прежде чем подобные жалобы переросли из сатиры, невнятного ропота и локального возмущения в полномасштабную революцию. Однако ее семена были уже посеяны.

Зная, какую прибыль приносили индульгенции, можно понять, почему появление типографской печати в 1450-х гг. было воспринято церковью как великое благо. Раньше билеты к спасению приходилось выписывать от руки – теперь их можно было выпускать огромными тиражами. Церковь с готовностью ухватилась за эту возможность. За четверть века после публикации Библии Гутенберга типографии открылись по всей Европе: в Оксфорде, Лондоне, Париже, Лионе, Милане, Риме, Венеции, Праге и Кракове. Вскоре типографии заработали в Португалии, испанских королевствах, Швеции и Стамбуле. Индульгенции обычно выпускали сериями от 5000 до 20 000 экземпляров. Собранные с их помощью средства шли в папскую казну или на местные проекты (обычно дорогостоящие строительные работы). В 1498 г. владелец типографии в Барселоне Иоганн Лейшнер напечатал 18 000 индульгенций в пользу аббатства Монсеррат, а также выпустил недорогие книжечки, в которых рассказывалось о чудесах, произошедших во время битвы между османами и рыцарями-госпитальерами, – захватывающая история мотивировала покупателей потратить больше денег на благое дело[1056]. Примерно тогда же в ходе сбора средств для австрийского монастыря в Форау за несколько месяцев было продано 50 000 индульгенций[1057].

Итак, книгопечатание, а вместе с ним и торговля отпущением грехов переживали расцвет. Продавцы индульгенций теперь имели в своем распоряжении средство массовой информации, позволявшее им доносить до людей свои мнения, продавать продукцию и набивать карманы. Надо сказать, простые люди тоже шли в ногу с меняющимся временем. Продавцы индульгенций вовсе не пытались навязать незаинтересованным людям ненужный им продукт. Как раз наоборот[1058]. Так же как пользователи социальных сетей в XXI в., средневековые мужчины и женщины спешили вступить во взаимодействие с системой, которая предлагала им то, чего они действительно хотели, даже если это превращало каждого из них в прибыльное звено гораздо более обширной сети, размах которой они вряд ли могли себе представить. Мы не должны судить их за это слишком строго. В западном мире, опустошенном черной смертью и терзаемом бесконечными мелкими войнами, новое средство искупления греха и избавления от загробных мук, вероятно, казалось людям крайне необходимым и желанным. Прошло более полувека, прежде чем продажа индульгенций начала вызывать широкие претензии со стороны ученых, и еще больше, прежде чем она спровоцировала полномасштабную культурную революцию.

В сущности, причиной превращения продажи индульгенций из бизнеса в позорное дело стала обычная жадность. В 1470-х гг. папа Сикст IV, печально известный расточительностью и склонностью к кумовству и обвиняемый врагами во всех мыслимых пороках (шептались, что он раздавал кардинальские должности юношам, которые ему нравились), обнаружил, что у него слишком много расходов. Итальянские войны требовали строительства замков в Папской области. Османы продолжали угрожать христианскому миру. Вдобавок Сикст задумал преобразить Рим грандиозным строительством: он собирался перестроить или возвести десятки новых храмов, замостить и расширить городские улицы, навести мост через реку Тибр и восстановить папскую часовню в Ватикане. Именно в честь Сикста получила свое название Сикстинская капелла с всемирно известной потолочной росписью работы Микеланджело.

Все это требовало денег, и у Сикста IV был в числе прочего один излюбленный способ их добычи – продажа индульгенций, причем не только для живых людей. Подсчитав, что рынок может вырасти в геометрической прогрессии, если доступ к индульгенциям получат все души, независимо от их нынешнего состояния и местоположения, Сикст первым разрешил покупать индульгенции от имени умерших. Эту новую концепцию он представил в папских индульгенциях 1476 г., средства от которых шли на восстановление собора во французском городе Сент. При поддержке теолога и будущего кардинала Раймонда Перауди Сикст переиначил текст сентских грамот, указав, что отныне их можно использовать для «заступничества». Это означало, что родственники тех людей, чьи души предположительно находились в чистилище, могли купить индульгенцию для своих покойных близких так же, как для самих себя. Собранные деньги должны были пойти поровну на строительство собора в Сенте и в фонд Крестовых походов против турок[1059]. На практике это означало, что немалая часть прибыли от этих индульгенций перетекала в папскую казну. Что случилось с деньгами после того, как они оказались в руках Сикста IV, оставалось только догадываться.

Неудивительно, что неожиданное расширение сферы действия индульгенций вызвало недоумение у многих, в том числе у теологов Парижского университета[1060]. Сикст IV оставался непоколебим. У него были заботы поважнее, чем неодобрение ученых, а продажа индульгенций приносила папе солидный доход, который никак нельзя было упускать. По этой причине система расширилась, и Рим продолжал выдавать индульгенции, которые печатали десятками тысяч экземпляров и продавали всем желающим на Западе, особенно в Северной Европе, где интерес к отпущению грехов и заступничеству за умерших с каждым годом как будто усиливался. В целом при жизни Сикста все эти новшества не вызывали серьезного сопротивления. Типографии продолжали выпускать индульгенции, а верующие – их раскупать. Только в начале XVI в. недовольство коррумпированной системой вылилось в прямые нападки на папство и церковь. Последней каплей стали индульгенции, поддержанные папской буллой Sacrosanctis. Папа Лев X (второй сын Лоренцо Медичи Великолепного) издал ее, чтобы собрать средства для масштабной дорогостоящей реконструкции базилики Святого Петра в Риме. Это вызвало бурю. Человеком, чьи возражения против этой схемы разожгли пожар, из которого родилась Реформация, был Мартин Лютер, молодой профессор Виттенбергского университета, сделавший для гибели средневековой Европы столько же, сколько Гутенберг и Колумб.

95 тезисов

В конце XV в. типографии выпускали не только Библию и стопки индульгенций, но и множество других материалов. К началу XVI в. в Европе было напечатано около 27 000 книг[1061]. Однако книги составляли лишь часть печатной продукции. Гутенберг лично печатал календари, в которых подробно перечислялись все религиозные праздники и благоприятные дни для кровопускания и приема слабительного[1062]. Появились первые газеты, освещавшие всевозможные замечательные события: так, в 1492 г. недалеко от города Энсисхайм на землю упал метеорит, а в следующем году в Париже, Базеле и Риме напечатанные на латыни газеты рассказывали о приключениях Колумба в «Индийском море»[1063]. В том же десятилетии германский император Максимилиан I распространял в своих владениях большие печатные плакаты с политическими объявлениями, а позднее во время противостояния с Венецианской республикой заказывал пропагандистские брошюры, подстрекавшие жителей Венеции восстать против своих правителей. Брошюры разбрасывали с воздушных шаров над позициями венецианской армии примерно так же, как разбрасывали с самолетов информационно-пропагандистские листовки во время великих войн XX в.[1064].

Именно в этом контексте следует рассматривать публикацию знаменитых «Тезисов» Мартина Лютера, выразивших горячее возмущение автора по поводу продажи индульгенций. «Тезисы», напечатанные в Виттенберге осенью 1517 г., представляли собой серию научно обоснованных выкладок о состоянии западной церкви. В предисловии Лютер приглашал несогласных прийти и поучаствовать в диспуте, посвященном этим вопросам[1065]. Тезисы Лютера изначально рассчитаны на общественное обсуждение. Поскольку Лютер облек критику церкви в форму открытого приглашения к академическим спорам, неудивительно, что он, следуя протоколу, размножил их и разослал всем потенциально заинтересованным участникам. Согласно поздним протестантским легендам, Лютер донес свою точку зрения до общественности, прибив «Тезисы» к дверям местной церкви. Скорее всего, это вымысел. На самом деле наиболее ранний из сохранившихся экземпляров «Тезисов» Лютера – тот, который он 31 октября отправил по почте архиепископу Альберту Майнцскому. В любом случае «Тезисы» оказали на общество необычайное действие.

В начале XVI в. напечатать нужное количество экземпляров «Тезисов» проще всего было в университете, где преподавал Лютер. Однако вскоре после первой публикации Лютер совершенно потерял контроль над этим процессом. Тезисы стали достоянием общественности и глубоко задели людей за живое. Их издания начали быстро распространяться. Люди слышали о них и хотели их прочитать, книгоиздатели перепечатывали их. В течение нескольких недель «Тезисы» Лютера обрели, как мы сказали бы сейчас, вирусную популярность. В последние месяцы 1517 г. в Германии были изданы сотни экземпляров, часть на латыни, как в оригинале, часть в переводе на народный язык. Еще через год сочинения Лютера стали известны образованной публике и книготорговцам в Англии, Франции и Италии[1066]. Лютер позднее утверждал, что никогда не стремился к славе и известности, и его крайне удивил произведенный «Тезисами» фурор. Однако современная история вирусной популярности говорит нам, что наряду со случайностью в ней нередко играет роль и сознательный расчет. Так или иначе, после 1517 г. джинн вырвался из бутылки.

Лютер однажды назвал себя сыном, внуком и правнуком крестьянина и заметил, что ему удалось получить образование только потому, что его отец ушел из родной деревни и стал преуспевающим плавильщиком меди в Мансфельде (в современной немецкой области Саксония-Анхальт, примерно в 100 км к северо-западу от Лейпцига). Именно там в 1483 г. родился Лютер. Позднее он поступил в соборную школу в Магдебурге и в университет в Эрфурте. В 1505 г., когда Лютеру было 22 года, он получил степень магистра и принял духовный сан, присоединившись к братьям-августинцам[1067]. Через три года он читал богословские лекции в Виттенберге и за год до своего тридцатилетия получил там степень доктора богословия. Он специализировался на псалмах и Послании апостола Павла к римлянам. Словом, на первый взгляд в Лютере не было ничего необычного.

Но в ходе своих богословских размышлений Лютер постепенно заинтересовался природой божественного прощения. По мнению Лютера, прощение нельзя заслужить теми или иными делами – это исключительно вопрос веры. Сейчас суть этой проблемы может показаться нам малопонятной, а разница чисто формальной. Очевидно, к этой мысли Лютера изначально подтолкнула почти невротическая одержимость несовершенством собственной души. Но, размышляя на эту тему, профессор пришел к выводам, получившим впоследствии серьезный политический резонанс. Лютер утверждал, что путь на небеса прокладывают не дела, а вера, и это никак не вписывалось в картину мира, где католическая церковь накапливала богатства, призывая позаботиться о спасении души через деятельное покаяние или денежный взнос. Если для спасения достаточно было лишь верить, раскаиваться, любить ближних и молиться о благодати, то в чем тогда был смысл папских индульгенций и буллы Sacrosanctis 1515 г. и, в частности, зачем их так агрессивно рекламировали в германских государствах такие деятели, как доминиканский монах Иоганн Тецель? Именно этот вопрос задал себе Лютер, когда погрузился в свои богословские изыскания.

В каком-то смысле «Тезисы» Лютера можно рассматривать как раунд его личной теологической борьбы, а Тецель со своими проповедями в пользу индульгенций всего лишь подвернулся ему под руку в качестве удобной мишени. Именно поэтому заявления Лютера звучали так искренне и вызывающе. «Папа, – заявлял Лютер в шестом тезисе, – не имеет власти отпустить ни одного греха[1068]. – И продолжал: – Поэтому ошибаются те проповедники индульгенций, которые объявляют, что посредством папских индульгенций человек избавляется от всякого наказания и спасается… И даже души, пребывающие в Чистилище, [папа] не освобождает от наказания» (тезисы 21–22). Лютер отдельно остановился на знаменитой присказке, которую обычно приписывали Тецелю: «только звякнет в ящике монета, душа из Чистилища поднимется к свету». Вздор, возражал Лютер, на самом деле продажа индульгенций – не более чем мошенническая схема, в которой вина одинаково лежит и на продавце, и на покупателе. «Сколь редок истинно раскаявшийся, столь же редок по правилам покупающий индульгенции, иными словами – в высшей степени редок», – писал Лютер в 31-м тезисе. Нельзя сказать, что это была особенно свежая и оригинальная мысль. Еще в XII в. Пьер де Пуатье утверждал: возмутительно думать, будто спасение души можно просто купить за деньги. «[Господь] смотрит не сколько дано, но… с каким намерением», – писал Пьер[1069]. Однако Лютер высказывался на эту тему с необычайной прямотой и откровенностью: «Навеки будут осуждены со своими учителями те, которые уверовали, что посредством отпустительных грамот они обрели спасение» (тезис 32)[1070]. Ясно, что подобные заявления должны были кому-то сильно не понравиться.

Одна из причин, почему «Тезисы» Лютера так захватили общество в 1517 г., заключалась в том, что папа Лев X, против которого выступал Лютер, был не просто от природы склонен к расточительству – он был по-настоящему коррумпированной фигурой. Начать с того, что Лев X принадлежал к семейству Медичи, а в политических и религиозных делах Италии это всегда служило отягчающим фактором. Кроме того, он, очевидно, крайне плохо представлял себе, что значит поступать правильно. Несомненно, он был щедрым меценатом, образованным и культурным человеком, но словно не осознавал, насколько компрометирует самого себя и всю папскую канцелярию постоянными сборами денег на различные проекты, от восстановления собора Святого Петра до борьбы с османами.

Индульгенции, которые активно рекламировали в Германии, могут служить наглядным примером типичной для Льва X неделикатности, граничащей с откровенной алчностью. В сущности, булла Sacrosanctis символизировала эксплуатацию: бедных заставляли платить за удовольствия богатых. «Почему папа, который ныне богаче, чем богатейший Крез, возводит этот единственный храм Святого Петра охотнее не на свои деньги, но на деньги нищих верующих?» – риторически вопрошал Лютер в 86-м из своих «Тезисов». Однако дело было не только в этом. Sacrosanctis фактически стала публичным отражением корпоративного сговора между тремя могущественными европейскими кланами: папа Лев X представлял семью Медичи, Якоб Фуггер, которого иногда называют самым богатым человеком во всей истории человечества, был главой банковской и горнодобывающей династии из Аугсбурга, а Альберт, архиепископ Майнца (которому Лютер отнюдь не случайно направил по почте первый экземпляр своих тезисов), выступал от имени влиятельной династии Гогенцоллернов.

В общих чертах соглашение между тремя деятелями выглядело так: Альберт, уже занимавший должность архиепископа Магдебургского, с разрешения папы одновременно становился и архиепископом Майнца, что превращало его в самого высокопоставленного служителя церкви на территории Германии и передавало в его руки два из семи выборных голосов, от которых зависело назначение германского императора. (Третий голос был у его брата.) Альберт должен был уплатить Риму огромную сумму в качестве налога на вступление в архиепископскую должность, но он мог себе это позволить, поскольку получил ссуду от Фуггера, выдавшего этот денежный аванс в расчете на то, что Гогенцоллерны и их выборные голоса окажутся у него в кармане. Альберт, в свою очередь, пообещал Льву, что сделает все возможное, чтобы немецкие христиане покупали как можно больше индульгенций: во-первых, чтобы он мог погасить своей долей выручки долг Фуггеру, во-вторых, чтобы папа в Риме как можно быстрее получил средства на строительство собора Святого Петра. Для всех вовлеченных сторон это был вполне выгодный договор – все они получали то, что хотели, при условии, что верующие также выполнят свою часть работы и продолжат вкладывать деньги в индульгенции[1071]. Однако сторонних наблюдателей, особенно немецких князей, обеспокоенных усилением власти Гогенцоллернов, эта сделка крайне встревожила, и они сочли необходимым помешать ей.

Тесная связь между высокой политикой и высокой теологией стала одной из причин, почему тезисы Лютера после 1517 г. оказались на устах у всей Европы. Он продолжал писать, проповедовать и всесторонне изучать вопросы греха, прощения и природы Божественной любви, и аргументы, которые в другое время заинтересовали бы только образованных гуманистов и представителей академических кругов, тогда заняли важное место в германской избирательной политике и в делах папства. Свою роль сыграло и то, что сочинения Лютера продолжали распространяться в печати. Он опубликовал больше работ, чем любой другой представитель его поколения, за исключением разве что блестящего голландского гуманиста Дезидериуса Эразма (Эразма Роттердамского). Лютер отличался неимоверной плодовитостью. Полное собрание его сочинений в современном издании насчитывает более ста томов. Он писал на самые разные темы, но главным объединяющим мотивом во всех работах Лютера было стремление донести до читателей открывшуюся ему правду о любви Бога к человечеству. Снова и снова в ответ на нападки раздраженных защитников установленного порядка Лютер доказывал, что его интересует божественная благодать, а не мирские блага, но со временем ему пришлось согласиться: несмотря ни на что, его слова всякий раз попадают в цель. «Я ложусь спать или иду пить виттенбергское пиво, – заметил он однажды, – а слово тем временем разит папу и наносит ему такой урон, какого не наносил ни один князь и император»[1072].

Итак, всего через год малоизвестный немецкий доктор богословия привлек пристальное внимание официальной церкви. В октябре 1518 г. Лютера вызвали в Аугсбург для диспута с итальянским кардиналом Фомой Каэтаном, знатоком трудов Фомы Аквинского, великого ученого XIII в., чьи сочинения составляли интеллектуальную основу господствующей церковной идеологии. Лютер понимал, что это может быть небезопасно для его свободы и даже жизни, но все же отправился в Аугсбург, заручившись поддержкой Фридриха III Мудрого, курфюрста Саксонии и одного из лидеров антигогенцоллернской дворянской оппозиции в Германии. Однако после трех дней ожесточенных дебатов с Каэтаном Лютер понял, что, если он останется, его возьмут под стражу как еретика. Он сбежал из Аугсбурга и вернулся к своим книгам.

С этих пор публичная полемика стала неотъемлемой частью его жизни. Летом 1519 г. он отправился на дебаты в Лейпцигский университет, где разошелся до такой степени, что начал отрицать авторитет папы в толковании Писания и утверждал, что презираемый церковью покойный чешский еретик Ян Гус, возможно, иногда и заходил слишком далеко, но в целом был добрым христианином. Неудивительно, что уже следующим летом папа Лев X официально осудил Лютера в булле Exsurge Domine («Восстань, Господи!»). Лютер в ответ сжег копию папской буллы перед городскими воротами Виттенберга. Очевидно, это можно было считать объявлением войны. В том же году Лютер назвал «папистов» – самого Льва, его сторонников и, по сути, всех тех, кто с ним не соглашался, – «братством Антихриста и дьявола», не имеющим «от Христа ничего, кроме имени»[1073]. Вся эта полемика разворачивалась публично, в расходящихся огромными тиражами письмах и книгах и шла на латыни – универсальном языке науки. К концу 1520 г. терпение папы Льва достигло предела. 3 января 1521 г. он отлучил Лютера от церкви, официально объявив его врагом церкви и всех ее верных последователей. Отныне каждый, кто называл себя христианским правителем, должен был преследовать излишне самоуверенного доктора. Однако если таким образом папа хотел заставить Лютера замолчать, он получил прямо противоположный результат. Сам того не осознавая, Лев привел в действие механизм катастрофы.

Суд королей

Весной 1521 г. король Англии Генрих VIII поставил изящную подпись под книгой, озаглавленной Assertio Septem Sacramentorum («В защиту семи таинств»). Генрих, которому тогда было 29 лет, считал себя образцовым правителем эпохи Возрождения. Он получил прекрасное образование и с детства участвовал в диспутах с великими писателями-гуманистами, в том числе Эразмом Роттердамским. Кроме того, Генрих VIII неустанно искал способ подчеркнуть свои, как назвал это один придворный, «добродетель, славу и бессмертие»[1074]. Именно поэтому Генрих проявлял живой интерес к бурным спорам вокруг учения Лютера. Когда церковь объявила сочинения Лютера вне закона, король разрешил их массовое сожжение в английских городах. Между тем Генрих увидел в происходящем хорошую возможность поддержать свою репутацию мыслителя и государственного деятеля, приняв личное участие в богословских дебатах. Его Assertio – искусно переплетенное подписанное издание, сохранившееся в Британской королевской коллекции, – было ответом на выпущенный в 1520 г. труд Лютера «О вавилонском пленении церкви». В нем немецкий профессор утверждал, что большинство церковных таинств (их было семь: крещение, причастие, миропомазание, исповедь, соборование больных, бракосочетание и посвящение в духовный сан) – блажь и выдумки. Он указывал, что лишь первые два таинства имеют обоснование в Священном Писании. Подобное заявление явно оскорбляло многовековые христианские традиции. По этой причине король Генрих VIII при деятельной поддержке коллегии выдающихся оксфордских и кембриджских ученых, а также писателя-гуманиста Томаса Мора взялся за перо и написал возмущенное опровержение[1075]. В нем Лютер называется «адским волком» и «великим членом дьявола», который вытащил из глубин ада «ереси, которым следовало бы покоиться в вечной тьме»[1076].

В августе главный министр короля Томас Уолси отправил 27 печатных экземпляров Assertio английскому клирику при папском дворе в Риме. В сопроводительном письме Уолси просил передать один экземпляр, обернутый золотой тканью, лично в руки папе Льву X. Клирику велели сделать это тогда, когда вокруг папы будет как можно больше народу, дабы молва о благочестии и уме английского короля распространилась как можно дальше. Как только это будет сделано, продолжал Уолси, клирик должен обратиться к папе со смиренной просьбой. Король Генрих VIII желал получить официальный титул, который в полной мере отражал бы его христианское величие. Правители Испании Фердинанд и Изабелла (тесть и теща Генриха) были известны как католические короли. Французские правители, в том числе современник и соперник Генриха, Франциск I, называли себя христианнейшими королями. Генрих хотел, чтобы его знали как «вернейшего защитника католической веры и церкви Христовой»[1077].

Благодаря Уолси и его римскому агенту Генрих VIII более или менее добился своего. Тем летом папе Льву X показали Assertio. На следующий день после этого папа официально даровал Генриху VIII право прибавить к своим королевским титулам латинский титул Fidei Defensor – «Защитник веры» (он сохранился по сей день – его чеканят после имени монарха на британских монетах). Одобрение папы принесло Assertio определенную известность. Сочинение выдержало десять печатных изданий и даже достигло широкой европейской аудитории, особенно после того, как его перевели с латыни на немецкий. Между тем дальнейшие труды английских богословов, таких как Джон Фишер, епископ Рочестерский и ректор Кембриджского университета, помогали укрепить репутацию Англии как бастиона антилютеранской ортодоксии, где решительно не приветствовали еретиков и реформаторов. В середине 1520-х гг. английские власти проявляли демонстративную готовность преследовать лютеранскую ересь: дома немецких купцов периодически грабили, в Лондоне регулярно читали проповеди против еретиков, а правительство готовилось запретить издание Нового Завета на английском языке, которое готовил в Кельне ученый-эмигрант Уильям Тиндейл.

Оглядываясь назад, во всем этом, конечно, можно увидеть огромную историческую иронию. За долгие годы правления Генрих VIII вопреки обещаниям проявил себя отнюдь не защитником католической веры. В конце 1520-х гг. он решил аннулировать брак с Екатериной Арагонской, от которой никак не мог дождаться наследника английской короны. Не сумев получить одобрение папы на расторжение брака (по причинам, которые далее станут очевидными), Генрих совершил поразительный религиозный кульбит. Весьма широко толкуя свою роль Fidei Defensor, он заявил, что защита христианской веры на самом деле не требует от него послушания папе римскому – даже наоборот. В 1534 г. он разорвал древние связи Англии с Римом и основал независимую англиканскую церковь во главе с самим собой. Попутно Генрих избавился от королевы Екатерины, обойдясь с ней крайне жестоко, а сменившую ее Анну Болейн казнил через три года после свадьбы. Уолси попал в опалу и умер изгоем. Епископа Фишера и Томаса Мора казнили за отказ признать короля главой церкви. Сам Генрих, когда-то непримиримо преследовавший лютеранскую ересь, стал лицом антипапской кампании, хотя еще в начале 1520-х гг. подобный поворот событий показался бы до смешного неправдоподобным. Народная вера в Англии на протяжении нескольких поколений упрямо сохраняла традиционные черты, но к концу XVI в. тюдоровская Англия стала самым могущественным протестантским государством в Европе и проявляла крайнюю враждебность к католикам вплоть до их эмансипации в конце XVIII – начале XIX в. В общей картине английской истории разрыв с Римом стал тем моментом, в котором современники, такие как историк и протестантский полемист Джон Фокс, увидели конец Средневековья и начало новой, современной эпохи[1078].

Но, несмотря на то, что эти события в Англии, несомненно, имели огромное значение (а в эпоху выхода Великобритании из Европейского союза обретают новые смысловые нюансы), монархом, чье отношение к Лютеру оказало наиболее глубокое и продолжительное влияние на западную историю, был не Генрих, а его современник – Карл V, император Священной Римской империи, король Испании, Германии, Неаполя и Сицилии, эрцгерцог Австрии и правитель бургундских государств в Нидерландах. Несмотря на все претензии Генриха VIII и все амбиции Франциска I, именно Карл V с большим отрывом лидировал в списке самых могущественных европейских монархов своего времени и играл основополагающую роль в истории множества государств, начиная от империи Габсбургов в Центральной Европе и заканчивая Мексиканским королевством.

После смерти его вспоминали (друзья, надо признать) как «величайшего из всех когда-либо живших людей»[1079]. Задолго до этого, в 1520-х гг., позиция, которую он занял по отношению к Лютеру, лютеранству и папству, имела решающее значение в политическом и религиозном водовороте, ознаменовавшем закат средневекового мира.

В конце января 1521 г., всего за несколько месяцев до того, как Генрих VIII выступил против Лютера с Assertio, Карл V созвал имперский сейм (рейхстаг) в вольном городе Вормсе немного южнее Франкфурта на реке Рейн. Собрание последовало за коронацией Карла как императора Германии, состоявшейся прошлой осенью в Ахене. Блистательная церемония намекала, что молодой человек вполне может стать новым Карлом Великим, и вместе с тем вызывала множество неудобных вопросов о форме и структуре его будущего правления[1080]. На рассмотрение вынесли десятки деликатных вопросов, в том числе положения германских законов, проблемы экономической политики и технические аспекты взаимоотношений империи с остальными обширными владениями Карла. Однако самым памятным событием Вормсского сейма стала драматическая сцена, когда Лютер, облаченный в монашескую рясу и, как обычно, кипящий праведным негодованием, лично разъяснил новоизбранному императору, почему он с таким упорством поливает грязью доброе имя папы римского и католическую церковь.

Сейм слушал Лютера несколько дней, начиная с полудня 17 апреля. Первое специальное заседание прошло во временных апартаментах Карла, до этого служивших резиденцией местного епископа. Для поездки в Вормс Лютеру, как и раньше, дали охрану, а за его личную безопасность отвечал его покровитель, саксонский курфюрст Фридрих. Лютеру пообещали, что, если он явится на заседание, его не арестуют и не отправят в Рим в лапы к папе Льву. Тем не менее с самого начала было ясно, что Карл хочет заставить Лютера отказаться от наиболее вопиющих взглядов и мнений. Увы, в этой истории не предвиделось счастливого конца, поскольку Лютера невозможно было принудить к молчанию ни силой, ни доводами разума.

Лютер произнес перед сеймом несколько речей на латыни и на немецком языке (Карл, чьим родным языком был французский, понял их не до конца). Мартин проявил себя выдающимся богословом и полемистом. Надежды на то, что он оробеет и отступит перед лицом императора (или кого бы то ни было), быстро рассеялись. Говоря о причинах своего непоколебимого упрямства, Лютер язвительно заметил: «Пока моя совесть связана Словом Божьим, я не могу и не буду ни от чего отрекаться, потому что небезопасно и неправильно поступать против совести. Да поможет мне Бог»[1081]. Через несколько дней Лютеру вынесли закономерный приговор. Карл воочию убедился, что Лютер неисправим и с этим придется что-то делать. Папская булла, осуждающая Лютера, оставалась в силе, а значит, профессор и все его последователи считались врагами церкви и империи. «Мы подвергнем самого Мартина и его сторонников отлучению от церкви и будем стараться уничтожить их другими доступными нам средствами», – пообещал Карл[1082]. Лютеру в очередной раз пришлось бежать.

Впрочем, несмотря на эти сильные заявления, Лютер мог оставаться в безопасности до тех пор, пока о ней заботился Фридрих Саксонский. Конечно, император всем сердцем желал, чтобы Лютер умолк, но он не собирался развязывать из-за него войну со своими новыми германскими подданными. По этой причине в начале мая Лютер укрылся под защитой саксонцев в принадлежавшей курфюрсту Фридриху крепости Вартбург, в Эйзенахе. Там он провел почти год, работая над сочинениями, в которых разбирал основы монашеских обетов, принудительной публичной исповеди и даже мессы в том виде, как ее было принято служить на Западе. Кроме того, он переводил Новый Завет на немецкий язык, сочинял гимны и обдумывал, как заставить европейских евреев обратиться в христианство. Хотя последний пункт показывает, что некоторые средневековые предрассудки укоренились так глубоко, что освободиться от них не мог даже прогрессивный ум Мартина Лютера, все остальные документы подтверждают, что в это время Лютер успешно закладывал основы совершенно новой церковной организации.

Тем временем за стенами крепости друзья и сторонники Лютера претворяли его теории в жизнь: они служили мессы без участия рукоположенных священников, агитировали за свободную проповедь Слова Божьего, отбивали головы и руки статуям святых и требовали от городских властей принять меры против безнравственных заведений, таких как пабы и публичные дома. Новые проповедники – некоторые из них отстаивали даже более радикальные взгляды, чем сам Лютер, а многие были откровенными подстрекателями, – изо всех сил пытались заинтересовать народ новым религиозным учением, в котором пристальное внимание к отдельной личности сочеталось с отрицанием традиционных символов публичной власти. Наиболее радикальные реформаторы во главе с швейцарским проповедником Ульрихом Цвингли отвергали даже основные таинства, такие как крещение младенцев (за это их прозвали анабаптистами). Таким образом, опираясь на ряд богословских и еретических утверждений, лютеранство начало приобретать черты социального движения. При этом в нем постепенно складывалось крайне враждебное и нетерпимое отношение к любому инакомыслию. Эразм отметил это, когда писал о лютеранстве в 1524 г. Он жаловался, что видит среди новых мыслителей «некоторых одаренных людей, так крепко привязанных к собственному мнению, что они не в состоянии вынести никакого иного мнения, расходящегося с их собственным», и задавался вопросом, к чему все это приведет. «Я спрашиваю вас, – писал он, – разве удастся высказать искреннее суждение, когда люди ведут себя таким образом? Разве вынесет кто-нибудь нечто полезное из подобного диспута? Такие спорщики лишь обольют друг друга грязью и разойдутся в разные стороны»[1083]. Как вскоре выяснилось, это были пророческие слова.

«Кровожадные воровские полчища»

Решив покинуть крепость Вартбург и вернуться в Виттенберг весной 1522 г., Лютер исходил из того, что мир (или хотя бы какая-то его часть) готов к массовым преобразованиям. Он снова начал преподавать в университете, писал, торопливо разрабатывая устав новой церкви, и издавал книги и брошюры, пользуясь тем, что желание властей подвергнуть типографии цензуре и контролировать поток информации явно не совпадало с их реальными возможностями[1084].

Лютер с воодушевлением призывал сочувствующих Реформации образованных людей в Саксонии и даже в Цюрихе и Страсбурге отказаться от католической обрядности и создавать новые виды богослужения и новые, не подчиняющиеся Риму церковные общины. Он горячо отстаивал возможность вступления в брак для духовенства – при этом имея в виду и самого себя. В 1525 г. Лютер женился на Катарине фон Бора, одной из нескольких десятков монахинь, которым он помог сбежать из монастыря близ города Гримма, спрятав их в фургоне с сельдью. Это была важная веха в личной жизни Лютера и в его развитии как реформатора, для которого не было ничего более святого, чем слова Священного Писания. Однако в том же году, когда Лютер женился, его борьба против старых порядков возымела непредвиденные и ужасные последствия – в Германии вспыхнуло народное восстание.

Крестьянская война 1525 г. слила воедино отдельные протесты, которые постепенно разгорались в Южной Германии, начиная с осени 1524 г., до тех пор, пока следующей весной массовые беспорядки не охватили все поместья и города Центральной Европы. Подобно народным восстаниям XIV в[1085]., поводом для первых выступлений служили самые разные местные неурядицы, но всех недовольных объединяло общее чувство негодования, направленного против богатых и власть имущих. Неудивительно, что его подпитывали идеи зарождавшейся лютеранской Реформации, открывавшей простор для инакомыслия в самых разных областях. Но в отличие от мятежников XIV в. в 1525 г. повстанцы имели в своем распоряжении печатные станки, позволявшие им широко распространять пропагандистскую и протестную литературу[1086]. Самым известным их произведением стали «Двенадцать статей», изданные в начале марта от имени группы повстанцев из Швабии и написанные лютеранским памфлетистом и проповедником Себастьяном Лотцером[1087]. Этот манифест пламенно призывал к свободе во всех ее проявлениях и к религиозной реформе. Повстанцы требовали предоставить сельским жителям право самим назначать священников, которые будут строго следовать Священному Писанию, а также выступали за отмену крепостного права и возвращение общинных земель, захваченных дворянами в собственное пользование[1088]. На пике восстания экземпляры «Двенадцати статей» разлетались из типографий и распространялись по всей Германии десятитысячными тиражами.

Хотя мятежники из Швабии и других областей считали, что их беспощадное благочестие вполне соответствует духу времени, Лютер пришел в ужас, узнав о том, что творили многие из них от его имени. В Эрфурте в конце апреля около 11 000 крестьян ворвались в город, нарисовали мелом «плуг, серп и мотыгу, увенчанные подковой» на воротах епископского дворца и приказали «впредь называть его Сельским дворцом», после чего попытались насильно провести в городских церквях лютеранскую мессу[1089]. В Вайнсберге (немного севернее Штутгарта) дело приняло более кровавый оборот. По словам местного священника, банда крестьян в середине апреля явилась в Вайнсбергский замок, перелезла через стену, взяла в плен жену и детей местного правителя, графа Людвига фон Гельфенштайна, разграбила его имущество, а затем отправилась в соседний город на поиски самого графа. Горожане, будучи лютеранами, впустили мятежников. Тогда, писал далее пастор, «словно Люцифер и все его ангелы вырвались на свободу, ибо они бушевали и буйствовали, словно безумные и одержимые всяким дьяволом. Сначала они схватили графа, затем дворян и рыцарей, а тех, кто сопротивлялся, зарезали». Один зажиточный горожанин пытался найти убежище на церковной колокольне, но «когда он воззвал к крестьянам о пощаде и предложил откупиться деньгами, кто-то выстрелил в него и попал, а потом взобрался наверх и выбросил его тело из окна».

После этого графа, его семью и слуг – всего более двадцати человек – вывели в поле за городскими стенами и убили. «Граф предлагал насыпать им бочонок монет, если они оставят его в живых, но не было для него иного выхода, кроме смерти, – писал пастор. – Поняв, что пощады не будет, граф стал как вкопанный и стоял неподвижно, пока его не закололи… Так всех их пронзили копьями… а потом вытащили нагими и оставили лежать… Совершив все это, [крестьяне] подожгли замок и сожгли его до основания, а после двинулись в Вюрцбург»[1090].

Вряд ли Лютер мог представить, когда начал искать в Библии слова, которые оправдывали бы продажу индульгенций, что дело зайдет так далеко. Преступления, совершенные во имя начатого им реформаторского движения, ужаснули его, и он всеми силами старался дистанцироваться от деятельности повстанцев. Сначала Лютер попытался исправить положение, выпустив брошюру под названием «Побуждение к миру», в которой советовал мятежникам успокоиться и добиваться улучшения своего положения путем переговоров. Однако когда этот текст остался без внимания, он написал гораздо менее миролюбивый трактат под названием «Против разбойных и грабительских шаек крестьян». В нем он резко осудил крестьян за попытку присвоить идеологию церковной реформы и использовать ее как прикрытие для ужасных грехов и преступлений и призывал дворян решительно подавить восстание. Без всякого сомнения, Лютер был глубоко потрясен увиденным. Впрочем, ситуация уже вышла из-под его контроля.

Крестьянская война разгоралась, и другие реформаторы, поднявшиеся вслед за Лютером, в частности радикальный проповедник Томас Мюнцер, вступили в бой на стороне повстанцев. Однако Лютер так и не смог заставить себя присоединиться к ним. Как следствие, он оказался на стороне знати, что в то время было не самой привлекательной позицией. Однако в мае 1525 г. немецкое дворянство вышло из кратковременного оцепенения, сплотилось и сокрушило крестьян грубой силой, проявив при этом крайнюю мстительность[1091]. В ходе бескомпромиссных военных действий по всей Германии были убиты десятки тысяч крестьян. Мюнцер и другие проповедники, стоявшие во главе восстания, были схвачены и умерли под пытками. 21 мая Лютер получил письмо от советника из своего родного города Мансфельда. Он писал:

В Хельдрунгене обезглавили пятерых священников. Во Франкенхаузене большинство горожан перебили, а остальных взяли в плен. Позднее тех, кто остался в живых, согласились освободить по просьбе городских женщин, но с условием, что женщины должны сами покарать двух священников, которые еще оставались в городе. Говорят, женщины забили их палками на рыночной площади, и после того, как они испустили дух, еще полчаса избивали их мертвые тела; достойное сожаления деяние. Кто не испытает жалости, услышав о таком поступке, тот поистине не человек. Боюсь, ваши слова оказались пророческими… И так много людей постигла кара, что Тюрингия и графство еще не скоро оправятся… Грабежи и убийства теперь стали привычным делом…[1092]

На этой ожесточенной ноте окончилось самое кровавое народное восстание в европейской истории до эпохи Французской революции конца XVIII в. Имперский сейм, созванный Карлом V в 1526 г., чтобы обсудить последствия мятежа, пришел к выводу, что «простолюдин прискорбным образом забыл свое место», однако всем рекомендовали проявлять снисходительность, чтобы предотвратить дальнейшие вспышки народного гнева[1093]. Подобные проявления милосердия встречались редко. Однако это был еще далеко не конец кровопролития и беспорядков, спровоцированных протестами Лютера.

Хотя Крестьянская война в Германии грубо нарушила порядок в самом сердце империи, разбираться с ней Карл V в основном предоставил своему младшему брату, эрцгерцогу Фердинанду Австрийскому, который фактически был его заместителем в Центральной и Восточной Европе. Нельзя сказать, что Карла не интересовали дела собственного государства, – просто тогда он был по горло занят итальянскими войнами. Периодически обостряющаяся борьба между великими державами Европы за господство под Альпами шла в Италии уже около тридцати лет. В 1525 г., как раз когда немецкие крестьяне взялись за оружие, Карлу показалось, что он близок к окончательной победе.

Хорошие новости пришли из Миланского герцогства. Там 24 февраля имперская армия под командованием опытного полководца Шарля де Ланнуа атаковала французскую армию, осаждавшую Павию. Ланнуа задался целью изгнать французов сначала из Павии, а затем с территории герцогства. Он добился гораздо большего. В продолжавшейся четыре часа битве имперская армия разгромила французов и перебила множество высокопоставленных французских дворян. Более того, среди захваченных в плен оказался сам король Франциск I. Король благородно сдался на поле боя, но после этого с ним обошлись не слишком любезно. Франциска увезли из Италии в Мадрид и продержали там почти год. Его освободили только в марте 1526 г., после того как он согласился уступить Карлу значительные территории и подписать неравноправный договор, выгодный для Священной Римской империи. По договору Франциск должен был отдать императору Бургундию, Милан и Фландрию и отправить к нему заложниками двух своих малолетних сыновей. Это было полное унижение.

Для Карла ситуация выглядела оглушительным триумфом. Вскоре выяснилось, что это далеко не так. Во-первых, многолетние боевые действия, предшествовавшие победе при Павии, обошлись ему в астрономическую сумму: к тому времени, когда Карл захватил Павию и Франциска, он уже давно не выплачивал своим солдатам жалованье, задолжав им невероятную сумму – 600 000 дукатов[1094]. Во-вторых, король Франциск не собирался соблюдать условия договора.

Почти сразу после освобождения обиженный французский король дал понять, что намерен игнорировать позорный, по его словам, Мадридский договор, к которому его склонили силой. В поисках моральной и политической поддержки он обратился к папскому двору. Папа Лев X к тому времени умер. Его преемник Адриан VI, продержавшись менее двух лет, тоже скончался. Новым папой стал еще один Медичи – Джулио, кузен Льва X, опытный церковный карьерист, правивший под именем Климента VII. Климент опасался Карла V почти так же, как Франциск I. По этой причине он официально освободил Франциска от всех обязательств, которые тот дал в плену у императора. Более того, Климент не только разрешил Франциску I не выполнять своих обещаний, но и заключил от имени папства официальный союз с Францией, целью которого стало изгнание Карла и его имперского влияния с Апеннинского полуострова. Этот альянс назывался Коньякской лигой, и кроме Франции и папы в него входили Венеция, Милан и Флоренция. Разумеется, само существование подобного союза было огромным оскорблением для Карла. Когда он осознал всю бессмысленность своей победы и понял, что ему придется продолжать войну, на которую ему, при всем его богатстве, уже не хватало средств, он впал в уныние – как писал английский посол при императорском дворе, «пребывал в дурном расположении духа и много размышлял в одиночестве»[1095]. Однако времени на расстройство было немного. В итальянских войнах начался новый раунд.

Разорение Рима

На Пасху 1527 г. безумный полуодетый краснолицый проповедник по имени Брандано бродил по улицам Рима, выкрикивая страшные пророчества. Брандано, как и Мартин Лютер, носил рясу августинца, был специалистом по мрачным предсказаниям и за свою жизнь уже не раз попадал в тюрьму за нарушение общественного порядка. Он снова принялся за свое: когда Климент VII предстал перед прихожанами в соборе Святого Петра в Великий четверг, Брандано вскарабкался на статую святого Павла и принялся громким голосом призывать папу к покаянию. Назвав Климента «содомским ублюдком», он предупредил собравшуюся толпу, что если все римляне не покаются в своих чудовищных грехах, через две недели Господь обрушит на их головы кары, достойные Ветхого Завета[1096]. Брандано быстро схватили и снова бросили в тюрьму. Он сказал свое слово и, более того, оказался прав.

Той весной имперские армии свободно разгуливали по Италии, направляясь к Священному городу. Создание Коньякской лиги не только не заставило Карла V уйти из Италии – оно подстрекнуло императора активнее двигаться вперед. Тревожные новости приходили с Востока, где османы под командованием султана Сулеймана Великолепного в 1526 г. разгромили венгерскую армию в битве при Мохаче и приступили к захвату Юго-Восточной Европы. Если Карл собирался защищать Европу от турок, ему тем более требовалось сначала разобраться со своими врагами в Италии. Конечно, было по-прежнему решительно непонятно, чем платить стоящим в Италии войскам или хотя бы чем их кормить. Однако советники Карла рассудили, что если в Европе и есть страна, где можно жить за счет грабежа и подножного корма, то это именно Италия. Вдобавок Карл нашел неожиданный способ набрать войско и одновременно надавить на Климента VII. Он намекнул, что может на время приостановить преследование лютеран, начатое шестью годами ранее после Вормсского сейма[1097]. Император отправил в Италию огромный отряд ландскнехтов – свирепых немецкоговорящих наемников, вооруженных мушкетами и пиками, многие из которых не только были закаленными профессиональными воинами, но и сочувствовали лютеранству. Это была смертельная комбинация.

В Италии во главе двадцатитысячной имперской армии, состоявшей из испанских, итальянских и немецких отрядов, стоял герцог Карл Бурбонский – французский предатель, перешедший на сторону императора после ссоры с Франциском I. К несчастью для всех заинтересованных сторон, к весне 1527 г. герцог почти утратил контроль над своими людьми. Давно не получавшие жалованья, больные и голодные, перезимовавшие в поле, балансирующие на грани мятежа и жаждущие добычи, солдаты командовали герцогом в той же степени, в какой он командовал ими. Прошлой осенью они побывали в Милане, в апреле подумывали о штурме Флоренции, но решили, что ее будет слишком тяжело взять. Настоящую добычу, заключили герцог и его войско, следовало искать в Риме. Там они могли получить причитающуюся им плату двумя способами: заставить раскошелиться папу Климента VII или взять военную добычу. В конце апреля они выступили из Тосканы в сторону Святого города. Солдаты двигались очень быстро, переходя реки вброд и наступая по старым римским дорогам со скоростью более 20 миль в день. Менее чем через две недели – как и предсказывал безумный проповедник Брандано – они стояли у ворот Рима.

Пятого мая герцог Бурбонский и его 20 000 человек подошли к Риму. Несмотря на немалую численность, их положение поначалу выглядело не слишком многообещающе, поскольку они не имели приличной артиллерии, а половина солдат сильно ослабла от голода. Однако отчаяние само по себе могло служить мощным мотивирующим фактором. И они примчались к городу с такой скоростью, что, по словам опытного флорентийского историка и соратника Медичи Луиджи Гвиччардини, «те, кто находился внутри, не были готовы к ним ни телом, ни духом, и вообще никоим образом не подготовились к битве»[1098]. Вдобавок, когда имперская армия расположилась лагерем на ночь, на Рим опустился туман, уменьшивший видимость до пары метров вокруг и лишивший защитников города возможности вести огонь из собственных тяжелых орудий[1099]. Таким образом, на несколько часов шансы обеих сторон более или менее сравнялись.

На рассвете 6 мая герцог Бурбонский накинул поверх доспехов белый плащ и приказал штурмовать стены Рима с помощью осадных лестниц и личного оружия. Перед атакой он произнес воодушевляющую речь, нарисовав перед собравшимися отрядами испанских, итальянских и немецких солдат разнообразные заманчивые перспективы. Он говорил о добыче и славе, о «несметном количестве золота и серебра», спрятанного за стенами города. Испанцам он пообещал, что, если Рим падет, это станет началом всемирного завоевательного похода – следующими падут вся Италия и Франция, потом Карл V поведет свои армии против османов, а потом «победоносно [поскачет] с вами в Азию и Африку… [где] вам представится тысяча возможностей показать всему свету, что вы далеко превзошли славу и богатство несравненных армий Дария, Александра Великого и прочих знаменитых правителей». После этого, обернувшись к немцам, герцог осудил безбожие и развращенность римского католического духовенства, которое склоняло граждан к «изнеженности и похоти… и занято было лишь тем, что обманом и жестокостью гребло к себе золото и серебро, прикрываясь христианским благочестием». Взяв Рим, сказал он им, они осуществят мечту, о которой «не раз говорил наш непогрешимый пророк Мартин Лютер»[1100]. Очевидно, герцог умел найти нужные слова для каждого. Доведя людей до неистовства, он отпустил их в атаку.

В густом тумане раннего утра оголодавшие имперцы менее чем за три часа прорвались на стены Рима. Они поднимались по приставным лестницам и дальше хватались за камни руками. Однако тогда, когда многие уже были наверху, случилась катастрофа. Герцог Бурбонский находился в центре событий: положив руку на приставную лестницу, он подбадривал карабкавшихся вверх солдат. Внезапно сквозь гущу тел и туман просвистела пуля, выпущенная из длинноствольной аркебузы, и попала ему в голову. Он погиб на месте. Вокруг него по обе стороны римской линии обороны воцарилась смесь паники и кровожадного азарта. Войска едва слушали герцога Бурбонского, пока он был жив. Теперь, когда он был мертв, они стали абсолютно неуправляемыми. Кровь еще сочилась из его пробитого черепа, а имперские солдаты, преодолев стены Рима и проникнув внутрь через пустые пушечные амбразуры, уже распахнули ворота. Город был взят силой, а это значило, что его ждет полное разорение. Через тысячу с лишним лет после катастрофы 410 г. варвары снова вернулись.

Разграбление Рима в мае 1527 г. продолжалось более недели. С криком «Бей, Испания!» имперские войска ворвались в город и принялись бесчинствовать. Они быстро расправились с несколькими тысячами вооруженных защитников города, в том числе с швейцарскими гвардейцами папы, большую часть которых перебили перед собором Святого Петра. После этого город оказался полностью в их руках. Климент VII бежал в самую надежную городскую крепость – замок Святого Ангела, где укрылся вместе с несколькими кардиналами и разношерстной компанией горожан, успевших ворваться внутрь до того, как стража опустила решетки. Ему и тем, кому удалось спрятаться вместе с ним, повезло. Однако за стенами крепости любого, кто не сумел выскользнуть из Рима до того, как городские ворота снова заперли, ждали большие неприятности.

По словам Гвиччардини, когда имперская армия поняла, что «все защитники бежали и город действительно принадлежит им, испанцы начали захватывать дома вместе со всем, что в них было, и брать в плен их обитателей. Немцы же, подчиняясь военному уставу, резали на части всякого, кто попадался им на пути»[1101]. Женщинам и детям грозила такая же опасность, как мужчинам, духовенство погибало наравне с мирянами. Пожалуй, священникам приходилось даже хуже. Рассказывали, будто бывший командир ландскнехтов Георг фон Фрундсберг (изгоем покинувший Италию, когда весной войска начали бунтовать) всегда носил при себе удавку из золотого шнура на случай, если ему когда-нибудь представится возможность повесить папу. Ныне немецкие наемники могли дать волю этим кровожадным настроениям. Они «в приступе ярости позорно растоптали ногами» святые реликвии, в том числе головы святых Петра, Павла и Андрея, а также фрагменты Животворящего креста и Тернового венца[1102]. Папские усыпальницы разграбили. Рота солдат обрядила осла в ризы и убила священника, отказавшегося подать животному причастие[1103]. Длинный, полный шокирующих подробностей рассказ Гвиччардини о разграблении города ясно показывает, как сильны были антиклерикальные настроения среди имперских солдат и с какой легкостью они теряли человеческий облик при виде ненавистных символов папского богатства.

На улицах только и было видно, что головорезов и бандитов с узлами богатых облачений и церковных украшений, с огромными мешками, набитыми всевозможными золотыми и серебряными сосудами, говорящими больше о богатстве и тщеславии римской курии, чем о скромной бедности и истинной преданности вере Христовой. Великое множество пленников, уводимых во временные узилища, испускали громкие стоны и вопли. На улицах полно было трупов. Многие вельможи лежали, изрубленные на части, в грязи и в собственной крови, и немало рядом с ними лежало тех несчастных, кто был еще жив[1104].

Монахинь насиловали. Священников убивали перед алтарями. Время от времени испанцы и немцы начинали спорить, стоит ли оставлять в ограбленной церкви какие-нибудь богослужебные предметы, но это приносило священникам мало пользы и утешения. Те из них, кого не убили сразу, бродили по улицам у всех на виду «в рваных и окровавленных рубахах, израненные и избитые всем, что попалось под руку. У одних были заклеймены лица, у других выбиты зубы, третьи остались без носов и ушей…»[1105].

Вооруженные отряды ходили от одного дома к другому и под пытками заставляли людей рассказывать, где они спрятали свои ценности. Дворян принуждали голыми руками опорожнять выгребные ямы в поисках тайников с годной добычей. Некоторым горожанам отрезали носы. Другим насильно скармливали их собственные гениталии. Захватчики почти не встречали сопротивления. «Римляне были застигнуты врасплох, ограблены и перебиты с невероятной легкостью, а злодеи сильно разбогатели», – писал Гвиччардини. И он был прав.

Далеко не сразу истерзанные римляне смогли перевести дух. Ужасы продолжались около десяти дней, но даже тогда имперцы не оставили город. Папа и его приближенные, забаррикадировавшиеся в замке Святого Ангела, просидели там еще месяц – только 7 июня их согласились выпустить за выкуп 400 000 дукатов. Однако если большинству из тех, кто заперся в крепости, после этого позволили уйти, то Клименту VII пришлось ради собственной безопасности остаться внутри. Его освободили только в начале декабря и вывели из крепости под покровом темноты, опасаясь гнева вражеских солдат. К тому времени бесчинствующими имперскими войсками было убито около 8000 римлян. Вероятно, в два раза больше людей погибло из-за принесенных оккупантами болезней и ужасных условий жизни в разрушенном городе[1106].

Без всякого сомнения, это был худший период папского правления Климента VII. И даже если его безопасности больше ничто не угрожало, он навсегда остался под башмаком у Карла V. Когда новости о разграблении Рима дошли до императорского двора, Карл пришел в восторг: по словам очевидца, он так смеялся, что даже не смог закончить ужин[1107]. Отныне папа был у него в руках. Следующей могла стать Италия. За годы своего долгого правления Карл еще не раз сталкивался с серьезными трудностями, но эта победа, несомненно, имела эпохальное значение. 22 февраля 1530 г. Карл приехал в Болонью, где папа Климент VII короновал его Железной короной Ломбардии, которую много веков назад присвоил и превратил в один из символов своей империи Карл Великий. Через два дня, в день своего тридцатилетия, Карл был официально коронован как император Священной Римской империи. Во время торжественного шествия по городу Климент VII шел рядом с ним. Перед Карлом V разворачивалось прекрасное новое десятилетие и огромная новая эпоха.

Разорение Рима в 1527 г. имело множество важных последствий, часть которых сохранилась до наших дней. В Англии это событие известно в первую очередь тем, что из-за него Генриху VIII не удалось аннулировать брак с Екатериной Арагонской. Министры Генриха подали папе прошение о королевском разводе осенью 1527 г., когда Климент томился под домашним арестом в Риме, а поскольку Екатерина приходилась теткой Карлу V, их просьба никоим образом не могла быть удовлетворена. В результате упрямый Генрих VIII пошел другим, гораздо более разрушительным путем: как мы уже видели, он вывел Англию из-под власти католической церкви, провозгласил себя главой церкви и государства и впустил лютеранство на те земли, где оно прежде было под строгим запретом. В английской (и позднее в британской и ирландской) истории открылась новая страница, а правление Генриха обозначило рубеж между Средневековьем и ранним Новым временем.

Но, конечно, Англия была лишь частью общей истории. Разорение Рима имело серьезные последствия для всего Запада. Рим наполовину лежал в руинах, а его население существенно сократилось. Мечты о единой и независимой Италии, бытовавшие в некоторых кругах в 1530-х гг., бесследно развеялись и смогли возродиться только в XIX в., в эпоху Рисорджименто. Слава Апеннинского полуострова как главного художественного центра эпохи Возрождения померкла. Оглядываясь назад, можно утверждать, что пик итальянского Ренессанса был пройден уже после смерти Рафаэля в 1520 г. (хотя в 1540-х гг. Микеланджело еще работал над Сикстинской капеллой), но психологические и финансовые трудности, принесенные разорением Рима, безусловно, способствовали тому, что это замечательное движение больше не пустило никаких новых ростков. Испанцы, напротив, уверенно двигались вперед: их громкие успехи в Новом и Старом Свете, а также объединение корон Арагона и Кастилии положили начало новому золотому веку на Пиренейском полуострове. Его олицетворением стал сын и преемник Карла V Филипп II, под покровительством которого Мадрид и величественный Эскуриал превратились в общеевропейский центр политического, научного и культурного развития.

Французы, обескураженные событиями 1527 г., в поисках новых союзников для борьбы с империей Карла V обратились к Османской империи. Несомненно, этот поворот удивил бы не одно поколение средневековых французских крестоносцев. Однако франко-османский альянс, зародившийся в конце Средних веков и просуществовавший с середины XVI в. до эпохи Наполеона, в некотором роде стал символом грядущего времени. Благодаря ему Балканы и Восточная Европа вплоть до австрийской границы оставались в зоне притяжения Константинополя до начала Первой мировой войны. Примирение с ведущей мусульманской державой мира стало для Франции не единственным наследием 1527 г. Не менее важные перемены произошли в религиозной сфере. После падения Рима во Франции начиная с 1530-х гг. набирало силу внутреннее реформаторское движение под руководством местных деятелей, таких как Жан Кальвин. К середине века группы протестантов, которых называли гугенотами, начали доставлять французской короне серьезные неприятности. Эта напряженность в конце концов вылилась в гугенотские войны, которые продолжались с 1560-х по 1590-е гг., унесли десятки тысяч жизней и оставили на теле французского общества религиозные раны, кровоточившие вплоть до XVIII в.

Разумеется, разорение Рима глубоко повлияло в богословском отношении на католическую церковь. Карл V давно хотел созвать вселенский собор, чтобы выработать общецерковную стратегию борьбы с лютеранскими ересями и зарождающейся Реформацией. Теперь, имея в своем распоряжении папу римского, он смог этого добиться. Мучительно долгий Тридентский собор, продолжавшийся в виде отдельных заседаний с 1545 до 1563 г., основательно изменил учение католической церкви и придал ему ту форму, в которой оно просуществовало следующие триста лет. Была проведена давно назревшая реформа – индульгенции как таковые не отменили, но в 1567 г. запретили их продажу. Однако Тридентский собор ясно дал понять, что никакое примирение с протестантами невозможно. Это завершило раскол западной церкви, который продолжается и по сей день, и хотя ни Лютер, умерший в 1546 г., ни Карл V, последовавший за ним в 1558 г., не дожили до этого дня, они сами и их сторонники внесли немалый вклад в подобный исход событий. Именно с их противостоянием мы должны связывать тот факт, что сегодня 1/8 населения мира – более 900 млн человек – принадлежит к протестантской конгрегации[1108].

Конечно, все сказанное лишь в самых общих чертах рисует картину мира, возникшего после того, как имперские войска в 1527 г. отступили с залитых кровью улиц Рима. Попытка еще углубиться в предмет, боюсь, приведет к тому, что эта книга, и без того объемная, совсем выйдет из берегов. Впрочем, я надеюсь, сказанного здесь и в предыдущих главах достаточно, чтобы убедиться: к 1530-м гг. западный мир действительно утратил характерные средневековые черты. Печатное слово, знакомство с Новым Светом, крах и раскол воинствующей церкви, демографические изменения, принесенные волнами Черной смерти, бурное развитие гуманизма и искусств в эпоху Возрождения – все это и многое другое изменило облик и мировоззрение Запада, и современники уже тогда ясно ощущали эти изменения. Нельзя сказать, что Средневековье окончательно умерло на улицах Рима в 1527 г., но после этих событий стало совершенно ясно: что-то утеряно навсегда и уже никогда не вернется.

Нам, людям начала XXI в., живущим в разгар нашей собственной эпохи глобальных перемен, некоторые из этих моментов могут показаться очень знакомыми. Наш мир тоже преображается вокруг нас под действием глобальных климатических изменений, пандемических заболеваний, научного и технического прогресса, революции средств связи, быстрой и неконтролируемой массовой миграции и перестройки культурных ценностей, в основе которой лежит прославление индивидуума. Что, если мы можем не только интересоваться жителями пестрого и неспокойного Средневековья, но и сочувствовать им? Или наши попытки понять их обречены оставаться исторически недостоверными? Ответ на ваше усмотрение. Сейчас уже поздно. Я много написал, и мне пора идти. Мартин Лютер хорошо сказал об этом в конце своего письма, написанного в 1530 г. в тайном месте, где он прятался от Карла V и которое называл просто Дикими Дебрями.

«Похоже, я слишком разговорился. Расскажу больше в другой раз, – писал он. – Простите мне это длинное послание. Аминь»[1109].

Библиография

Источники

—, Calendar of Various Chancery Rolls: Supplementary Close Rolls, Welsh Rolls, Scutage Rolls, A.D. 1277–1326, London: HM Stationery Office, 1912.

–, Cronica di Giovanni Villani: A Miglior Lezione Ridotta V, Florence: Per Il Magheri, 1823.

–, Geoffrey Chaucer / The Canterbury Tales, London: Penguin Popular Classics, 1996.

Andrea, Alfred J. (trans.), The Capture of Constantinople: The Hystoria Constantinoplitana of Gunther of Pairis, Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1997.

Anon., The Ecclesiastical History of Socrates… Translated from the Greek, with some account of the author, and notes selected from Valesius., London: Henry G. Bohn, 1853.

Babcock, Emily Atwater and Krey, A. C. (trans.), A History of Deeds Done Beyond the Sea: By William Archbishop of Tyre (2 vols.), New York: Columbia University Press, 1943.

Bale, Anthony (ed.), John Mandeville / Book of Marvels and Travels, Oxford: Oxford University Press, 2012.

Barber, Malcolm and Bate, Keith (ed. and trans.), The Templars: Selected Sources, Manchester: Manchester University Press, 2002.

Barber, Malcolm and Bate, Keith (eds.), Letters from the East: Crusaders, Pilgrims and Settlers in the 12th-13th Centuries, Farnham: Ashgate, 2013.

Barney, Stephen A., Lewis, W. J., Beach, J. A, Berghof, Oliver (eds.), The Etymologies of Isidore of Seville, Cambridge: Cambridge University Press, 2006.

Barton, Simon and Fletcher, Richard, The World of El Cid: Chronicles of the Spanish Reconquest, Manchester: Manchester University Press, 2000.

Bédier, J. and Aubry, P. (eds.), Les Chansons de Croisade avec Leurs Melodies, Paris: Champion, 1909.

Bernardo, Aldo (trans.), Francesco Petrarch / Letters on Familiar Matters (Rerum Familiarium Libri): Vol. 1: Books I–VIII, New York: Italica Press, 1975.

Berry, Virginia Gingerick, Odo of Deuil / De Profectione Ludovici VII in Orientam, New York: W. W. Norton, 1948.

Bettenson, Henry (trans.), Saint Augustine / City of God, London: Penguin Classics, 2003.

Bird, Jessalyn, Peters, Edward and Powell, James M. (eds.), Crusade and Christendom: Annotated Documents in Translation from Innocent III to the Fall of Acre, 1187–1291, Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2013.

Blankinship, Khalid Yahya (trans.), The History of al-Tabari Vol. XI: The Challenge to the Empires, New York: State University of New York Press, 1993.

Bouquet, Martin (ed.), Receuil des historiens des Gaules et de la France 21, Paris: V. Palmé, 1855.

Boyle, J.A. (trans.), Genghis Khan: The History of the World-Conqueror / ‘Ala-ad-Din ‘Ata Malik Juvaini (revd. edn.), Manchester: Manchester University Press, 1997.

Brewer, J. S., (ed.), Letters and Papers, Foreign and Domestic, Henry VIII, Volume 3, 1519–1523, London: HM Stationery Office, 1867.

Brehaut, Earnest (trans.), Gregory bishop of Tours / History of the Franks, New York: Columbia University Press, 1916.

Burgess, Glyn (trans.), The Song of Roland, London, Penguin Classics, 1990.

Chabot, J.-B. (trans.) Chronique de Michel le Syrien, patriarche jacobite d’Antioche, 1166–1199, Vol. 2, Paris: E. Leroux, 1901.

Christiansen, Eric (trans.), Dudo of St. Quentin / History of the Normans, Woodbridge: The Boydell Press, 1998.

Church, Alfred John and Brodribb, William Jackson (trans.), Lane Fox, Robin (intro.), Tacitus / Annals and Histories, New York: Alfred A. Knopf, 2009.

Cohen, J. M. (trans.), Christopher Columbus / The Four Voyages, London: Penguin Classics, 1969.

Cohn Jr., Samuel K. (trans.), Popular Protest in Late Medieval Europe, Manchester: Manchester University Press, 2004.

Colbert, Benjamin (ed.), The Travels of Marco Polo, Ware: Wordsworth Editions, 1997.

Cowdrey, H. E. J. (trans.), The Register of Pope Gregory: 1073–1085: An English Translation, Oxford: Oxford University Press, 2002.

Cross, Samuel Hazzard and Sherbowitz-Wetzor, Olgerd P. (trans.), The Russian Primary Chronicle: Laurentian Text, Cambridge, Mass.: The Medieval Academy of America, 1953.

Dass, Nirmal (trans.), Viking Attacks on Paris: The Bella parisiacae urbis of Abbo of Saint-Germain-des-Prés, Paris: Peeters, 2007.

Davis, Raymond (trans.), The Lives of the Eighth-Century Popes (Liber Pontificalis), Liverpool: Liverpool University Press, 1992.

De Rachewiltz, Igor (trans.), The Secret History of the Mongols: A Mongolian Epic Chronicle of the Thirteenth Century (2 vols.), Leiden: Brill, 2006.

De Sélincourt, Aubrey (ed.) Livy / The Early History of Rome, (revd. edn.), London: Penguin Books, 2002.

De Vere, Gaston du C. (trans.), Giorgio Vasari / Lives of the Painters, Sculptors and Architects, 2 vols, London: Everyman’s Library, 1996.

Dewing, H. B. (trans.), Procopius / History of the Wars, I, Books 1–2, Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1914.

Dewing, H. B. (trans.), Procopius / History of the Wars, II, Books 3–4, Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1916.

Dewing, H. B. (trans.), Procopius / On Buildings, Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1940.

Dobson, R. B. (ed.), The Peasants’ Revolt of 1381 (2nd edn.), London: The Macmillan Press Ltd., 1983.

Douie, Decima L. and Farmer, David Hugh, Magna Vita Sancti Hugonis / The Life of St Hugh of Lincoln (2 vols.), Oxford: Clarendon Press, 1985.

Dümmler, Ernst (ed.), Poetae latini aevi Carolini I, Berlin: Apud Weidmannos 1881.

Edgington, Susan (trans.), Albert of Aachen / Historia Ierosolominitana: History of the Journey to Jerusalem, Oxford: Clarendon Press, 2007.

Evans, Allan (ed.), Francesco Balducci Pegolotti / La Practica della Mercatura, Cambridge, Mass.: The Medieval Academy of America, 1936.

Fischer Drew, Katherine (trans.), The Laws of the Salian Franks, Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1991.

Fishbein, Michael, The History of al-Tabari, Vol. VIII: The Victory of Islam, New York: State University of New York Press, 1997.

Forell, George W. and Lehmann, Helmut T. (eds.), Luther’s Works vol. 32, Philadelphia: Muhlenberg Press, 1958.

Friedmann, Yohanan, The History of al-Tabari, Vol. XII: The Battle of al-Qadisiyyah and the Conquest of Syria and Palestine, New York: State University of New York Press, 1991.

Fremantle, W.H. (trans.) Saint Jerome / Select Letters and Works, New York: Christian Literature Company, 1893.

Fry, Timothy (trans.), The Rule of St. Benedict In English, Collegeville: Liturgical Press, 2018.

Füssel, Stephan (ed.), The Gutenberg Bible of 1454: With a commentary on the life and work of Johannes Gutenberg, the printing of the Bible, the distinctive features of the Göttingen copy, the Göttingen Model Book and the ‘Helmasperger Notarial Instrument’, Köln: Taschen, 2018.

Gardner, Edmund G. (ed.), The Dialogues of Saint Gregory the Great, Merchantville: Evolution Publishing, 2010.

Gantz, Jeffrey (trans.), The Mabinogion, London: Penguin Classics, 1973.

Ganz, David (trans.), Einhard and Notker the Stammerer: Two Lives of Charlemagne, London: Penguin Classics, 2008.

Garton, Charles (trans.), The Metrical Life of St Hugh of Lincoln, Lincoln: Honywood Press, 1986.

George, William and Waters, Emily (trans.), Vespasianio da Bisticci / The Vespasiano Memoirs: Lives of Illustrious Men of the XVth Century, London: George Routledge & Sons, 1926.

Gibb, H.A.R. (trans.), Ibn Battuta / Travels in Asia and Africa 1325–1354, London: Routledge & Kegan Paul Ltd, 1929.

Given, John (trans.), The Fragmentary History of Priscus: Attila, the Huns and the Roman Empire, AD 430–476, Merchantville: Evolution Publishing, 2014.

Graves, Robert (trans.) and Rives J. B. (rev. and intro), Suetonius / The Twelve Caesars, London: Penguin Books, 2007.

Greenia, M. Conrad (trans.), Bernard of Clairvaux / In Praise of the New Knighthood (revd. edn.), Trappist: Cistercian Publications, 2000.

Hamilton, Walter (trans.) and Wallace-Hadrill (intro.), Ammianus Marcellinus / The Later Roman Empire (A.D. 354–378), London: Penguin Books, 1986.

Hammond, Martin (trans.), Marcus Aurelius / Meditations, London: Penguin Classics, 2014.

Hankins, James (trans.), Leonardo Bruni / History of the Florentine People Volume I: Books I–IV, Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2001.

Hildinger, Erik (trans.), Giovanni da Pian del Carpine, Archbishop of Antivari, d. 1252 / The story of the Mongols who we call the Tartars, Boston: Branden Publishing Company, 1996.

Hill, John Hugh and Hill, Laurita L. (trans.), Raymond d’Aguilers / Historia Francorum Qui Ceperunt Iherusalem, Philadelphia: American Philosophical Society, 1968.

Hill, Rosalind (ed.), Gesta Francorum et Aliorum Hierosoliminatorum: The Deeds of the Franks and the Other Pilgrims to Jerusalem, Oxford: Clarendon Press, 1962.

Holden, A. J. (ed), Gregory, S. (trans.) and Crouch D., History of William Marshal (3 vols.), London: Anglo-Norman Text Society, 2002–2006.

Holland, Tom (trans.), Herodotus / The Histories, London: Penguin, 2013.

Hollander, Lee M. (trans.), Snorri Sturluson / Heimskringla: History of the Kings of Norway, Austin: University of Texas Press, 1964.

Horrox, Rosemary (trans. and ed.), The Black Death, Manchester: Manchester University Press, 1994.

Humphreys, R. Stephen (trans.), The History of al-Tabari, Vol. XV: The Crisis of the Early Caliphate, New York: State University of New York Press, 1990.

Huygens, R. B. C. (trans.), Lettres de Jacques de Vitry, Edition Critique, Leiden: Brill, 1960.

Jackson, Peter (ed.), The Mission of Friar William of Rubruck, London: Hakluyt Society, 1990.

Jeffreys, Elizabeth, Jeffreys, Michael and Scott, Roger (eds.), The Chronicle of John Malalas, Leiden: Brill, 1986.

Jenks, Stuart (ed.), Documents on the Papal Plenary Indulgences 1300–1517 Preached in the Regnum Teutonicum, Leiden: Brill, 2018.

Johnson, Allan Chester, Coleman-Norton, Paul R and Bourne, Frank Card (eds.), Ancient Roman Statutes: A Translation With Introduction, Commentary, Glossary, and Index, Austin: University of Texas Press, 1961.

Jones, Horace Leonard (trans.), The Geography of Strabo, vol VI, Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1929.

Jones, John Harris (trans.), Ibn Abd al-Hakam / The History of the Conquest of Spain, New York: Burt Franklin, 1969.

Juynboll, Gautier H. A. (trans.), The History of al-Tabari vol. XIII: The Conquest of Iraq, Southwestern Persia and Egypt, New York: State University of New York Press, 1989.

Kenney, E.J. (trans.), Apuleius / The Golden Ass (revd. ed.), London: Penguin Books, 2004.

Kibler, William W. (ed.), Chrétien de Troyes / Arthurian Romances (revd. edn.), London: Penguin Classics, 2001.

Kline, A.S. (trans.), Petrarch / The Complete Canzoniere, Poetry in Translation, 2001.

Latham, Ronald (trans.), Marco Polo / The Travels, London: Penguin Books, 1958.

Lewis, Robert E. (ed.), Lotario dei Segni (Pope Innocent III) / De Miseria Condicionis Humane, Athens, GA: University of Georgia Press, 1978.

Luard, H. R. (ed.), Annales Monastici vol. 4, London: Longmans, Green, Reader and Dyer, 1869.

Lumby, J. R. (ed.), Chronicon Henrici Knighton vel Cnitthon, Monachi Leycestrensis II, London: Rolls Series, 1895.

Mabillon, Jean (ed.), Annales ordinis S. Benedicti occidentalium monachorum patriarchæ, vol. 4., Paris, 1707.

Magoulias, Harry J. (trans.), O City of Byzantium, Annals of Niketas Choniates, Detroit: Wayne State University Press, 1984.

Magoulias, Harry J. (trans.), Decline and Fall of Byzantium to the Ottoman Turks, Detroit: Wayne State University Press, 1975.

Mango, Cyril and Scott, Roger (trans.), The Chronicle of Theophanes Confessor: Byzantine and Near Eastern History AD 284–813, Oxford: Clarendon Press, 1997.

Mariev, Sergei (trans.), Ioannis Antiocheni Fragmenta quae supersunt Omnia, Berlin: W. de Gruyter, 2008.

McCauley, Leo. P. et al, Funeral Orations by Saint Gregory and Saint Ambrose (The Fathers of the Church, Volume 22), Washington: The Catholic University of America Press, 2010.

McDermott, Timothy (ed.), Aquinas / Selected Philosophical Writings, Oxford: Oxford University Press, 2008.

McGregor, James H. (trans.), Luigi Guicciardini / The Sack of Rome, New York: Ithaca Press, 1993.

Michael, Maurice (trans.), The Annals of Jan Długosz: Annales Seu Cronicae Incliti Regni Poloniae, Chichester: IM Publications, 1997.

Michell, Robert and Forbes, Nevill (trans.), The Chronicle of Novgorod 1016–1471, London: Camden Society Third Series, 1914.

Middlemore, S. (trans.), Burckhardt, Jacob / The Civilization of the Renaissance in Italy, London: Penguin Classics, 1990.

Montagu, Basil (trans.), The Works of Francis Bacon, Lord Chancellor of England: A New Edition vol. 14, London: William Pickering, 1831.

Moyle, John Baron (trans.), The Institutes of Justinian, (Oxford: Clarendon Press, 1906).

Myers, A. R. (ed.), English Historical Documents IV, 1327–1485, London: Eyre & Spottiswoode, 1969.

Newitt, Malyn (ed.), The Portuguese in West Africa, 1415–1670: A Documentary History, Cambridge: Cambridge University Press, 2010.

O’Donovan, Louis (ed.), Assertio Septem Sacramentorum or Defence of the Seven Sacraments by Henry VIII, king of England, New York: Benziger Brothers, 1908.

Panofsky, Erwin and Panofsky-Soergel, Gerda (eds.), Abbot Suger on the Abbey Church of St. – Denis and its Art Treasures (2nd. ed.), Princeton: Princeton University Press, 1979.

Peters, Edward (ed.), Christian Society and the Crusades 1198–1229. Sources in Translation including ‘The Capture of Damietta’ by Oliver of Paderborn, Philadelphia, University of Pennsylvania Press, 1971.

Platnauer, Maurice (trans.), Claudian (2 vols), New York: G. P. Putnam’s Sons, 1922.

Poupardin, René (ed.), Monuments de l’histoire des Abbeyes de Saint-Philibert, Paris: Alphones Picard et Fils, 1905.

Radice, Betty (trans.), The Letters of the Younger Pliny, London: Penguin Books, 1969.

Ravenstein, E. G. (trans.), A Journal of the First Voyage of Vasco da Gama, 1497–1499, London: Hakluyt Society, 1898.

Richards, D.S. (trans.), The Chronicle of Ibn al-Athir for the Crusading Period from al-Kamil fi’l Ta’rikh (3 vols.), Farnham: Ashgate, 2006.

Richter, Irma A. and Wells, Thereza (eds.), Leonardo da Vinci / Notebooks, Oxford: Oxford University Press, 2008.

Ridley, Ronald T. (trans.), Zosimus / New History, Leiden: Brill, 1982.

Riggs, Charles T. (trans.), Mehmed the Conqueror / by Kritovoulos, Princeton: Princeton University Press, 1954.

Riley-Smith, Jonathan and Louise (eds.), The Crusades: Idea and Reality, 1095–1274, London: Edward Arnold, 1981.

Riley, H. T. (ed.), Chronica Monasterii S. Albani III, London: Rolls Series, 1866.

Riley, Henry Thomas (ed.), The Comedies of Plautus vol. 1, London: Henry G. Bohn, 1912.

Robinson, George W. (trans.), Eugippius / The Life of Saint Severinus, Cambridge, Mass: Harvard University Press, 1914.

Robinson, I. S. (trans.), Eleventh Century Germany: The Swabian Chronicles, Manchester: Manchester University Press, 2008.

Robinson, I. S. (trans.), Eleventh Century Germany: The Swabian Chronicles, Manchester: Manchester University Press, 2008.

Robinson, James Harvey (ed.), Readings in European History vol. 1, Boston: Ginn & Company, 1904.

Rothwell, Harry (ed.), English Historical Documents III: 1189–1327 (new edn.), London: Routledge, 1996.

Rudd, Niall (trans.), Cicero / The Republic and The Laws, Oxford: Oxford University Press, 1998.

Rupp, E. Gordon and Watson, Philip S. (trans.), Luther and Erasmus: Free Will and Salvation, London: John Knox Press, 1969.

Ryan, Frances Rita and Fink, Harold S. (eds.), Fulcher of Chartres: A History of the Expedition to Jerusalem, 1095–1127, Knoxville: University of Tennessee, 1969.

St. Clare Byrne, Muriel (ed.), The Letters of King Henry VIII, New York: Funk & Wagnalls, 1968.

Schroeder, H. J. (trans.), Disciplinary Decrees of the General Councils: Text, Translation and Commentary, St Louis: B. Herder, 1937.

Scott, Tom, and Scribner, Bob (trans.), The German Peasants’ War: A History in Documents, Amherst: Humanity Books, 1991.

Sewter, E. R. A (trans.) and Frankopan, Peter (intro.), Anna Komnene / The Alexiad (revd. edn.), London: Penguin Classics, 2009.

Sherley-Price, Leo (trans.), Bede / A History of the English Church and People (revd. edn.), Harmondsworth: Penguin Classics, 1968.

Sitwell, G. (trans.), St. Odo of Cluny: being the Life of St. Odo of Cluny / by John of Salerno. And, the Life of St. Gerald of Aurillac by St. Odo, London: Sheed & Ward, 1958.

Sprenger, Aloys (trans.), El-Masudi’s Historical Encyclopaedia Entitled Meadows of Gold and Mines of Gems vol. I, London: Oriental Translation Fund of Great Britain and Ireland, 1841.

Sweetenham, Carole (trans.), Robert the Monk’s History of the First Crusade: Historia Iherosolimitana, Abingdon: Routledge, 2016.

Thompson, Edward Maunde, (ed.), Adae Murimuth Continuatio Chronicarum / Robertus De Avesbury De Gestis Mirabilibus Regis Edwardi Tertii, London: Rolls Series, 1889.

Wace, Henry and Buccheim, C.H. (trans.), Luther’s Primary Works: Together with his Shorter and Larger Catechisms, London: Hodder & Stoughton: 1846.

Wallace-Hadrill, J.M. (trans.), The Fourth Book of the Chronicle of Fredegar, with its continuations, Westport: Greenwood Press, 1960.

Waterfield, Robin (trans.), Polybius / The Histories, Oxford: Oxford University Press, 2010.

Watts, Victor (trans.), Boethius / The Consolation of Philosophy (revd. ed.), London: Penguin Books, 1999.

Webb, J. F. (trans.), The Age of Bede (revd. edn.), London: Penguin Classics, 1998.

Weiskotten, Herbert T. (trans.), The Life of Augustine: A Translation of the Sancti Augustini Vita by Possidius, Bishop of Calama, Merchantville, NJ.: Evolution Publishing, 2008.

West, David (trans. and ed.), Virgil / The Aeneid (revd. edn.), London: Penguin Books, 2003.

Whitelock, Dorothy (ed.), English Historical Documents I 500–1042 (2nd edn.), London: Routledge, 1979.

Wilkinson, John, Hill, Joyce and Ryan, W. F., Jerusalem Pilgrimage 1099–1185, London: The Hakluyt Society, 1988.

William R. (trans.), Martin Luther / The Ninety-Five Theses and Other Writings, New York: Penguin Classics, 2017.

Williamson, G.A. (trans.), Eusebius / The History of the Church (revd. edn.), London: Penguin Books, 1989.

Williamson, G. A. and Sarris, Peter (trans.), Procopius / The Secret History (revd. edn.), London: Penguin, 2007.

Wilson, William Burton (trans.), John Gower / Mirour de l’Omme (The Mirror of Mankind), Woodbridge: Boydell & Brewer, 1992.

Winterbottom, Michael (trans.), Gildas / The Ruin of Britain and other works, Chichester: Phillimore, 1978.

Witakowski, Witold (trans.), Pseudo-Dionysius of Tel-Mahre, Chronicle (known also as the Chronicle of Zuqnin) part III, Liverpool: Liverpool University Press, 1996.

Wolf, Kenneth Baxter (trans.), Conquerors and chroniclers of early medieval Spain, Liverpool: Liverpool University Press, 1990.

Womersley, David (ed.), Edward Gibbon / The History of the Decline and Fall of the Roman Empire, vol. III, London: Penguin Classics, 1996.

Wright, F.A. (trans.), Jerome / Select Letters, Cambridge: Harvard University Press, 1933.

Zenokovsky, Serge (ed.), Medieval Russia’s Epics, Chronicles and Tales, New York: E. P. Dutton, 1974.

Литература

Abu-Lughod, Janet L., Before European Hegemony: The World System A. D. 1250–1350, New York: Oxford University Press, 1991.

Adiele, Pius Onyemechi, The Popes, the Catholic Church and the Transatlantic Enslavement of Black Africans 1418–1839, Hildesheim: Georg Olms Verlag, 2017.

Angold, Michael, The Fourth Crusade: Event and Context, Abingdon: Routledge, 2014.

Asbridge, Thomas, The Greatest Knight: The Remarkable Life of William Marshal, the Power Behind Five English Thrones, London: Simon & Schuster, 2015.

Ashe, Geoffrey, Land to the West: St Brendan’s Voyage to America, London: Collins, 1962.

Aurell, Jaume, Medieval Self-Coronations: The History and Symbolism of a Ritual, Cambridge: Cambridge University Press, 2020.

Babinger, Franz, Mehmed the Conqueror and His Time, Princeton: Princeton University Press, 1978.

Bagge, Sverre, Gelting, Michael H., and Lindkvist, Thomas (eds.), Feudalism: New Landscapes of Debate, Turnhout: Brepols, 2011.

Bak, Janos (ed.), The German Peasant War of 1525, Abingdon: Routledge, 2013.

Barber, Malcolm, The New Knighthood: A History of the Order of the Temple, Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

Barber, Richard, The Knight and Chivalry (revd. edn.), Woodbridge: Boydell Press, 1995.

Beach, Alison I. and Cochelin, Isabelle (eds.), The Cambridge History of Medieval Monasticism in the Latin West (2 vols.), Cambridge: Cambridge University Press, 2020.

Beard, Mary, SPQR: A History of Ancient Rome, London: Profile Books, 2015.

Benjamin, Craig (ed.), The Cambridge World History vol. 4: A World with States, Empires and Networks, 1200 BCE-900 CE, Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

Bentley, Jerry H., Subrahmanyam, Sanjay and Weisner-Hanks, Merry E., The Cambridge World History VI: The Construction of a Global World 1400–1800 C.E. / Part I: Foundations, Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

Bergreen, Laurence, Columbus: The Four Voyages 1492–1504, New York: Viking, 2011.

Bergreen, Laurence, Over the Edge of the World: Magellan’s Terrifying Circumnavigation of the Globe, New York: William Morrow, 2003.

Blouw, Paul Valkema et al, Dutch Typography in the Sixteenth Century: The Collected Works of Paul Valkema Blouw, Leiden: Brill, 2013.

Bony, Jean, French Gothic Architecture of the 12th and 13th Centuries, Berkeley: University of California Press, 1983.

Bowersock, G. W., The Crucible of Islam, Cambridge, Mass., Harvard University Press, 2017.

Bowlus, Charles R., The Battle of Lechfeld and its Aftermath, August 955, Aldershot: Ashgate, 2006.

Boynton, S. and Reilly D. J. (eds.), Resounding Image: Medieval Intersections of Art, Music, and Sound, Turnhout: Brepols, 2015.

Bumke, Joachim, The Concept of Knighthood in the Middle Ages, New York: AMS Press, 1982.

Cameron, Averil et al (eds.), The Cambridge Ancient History XIV: Late Antiquity, Empire and Successors, A.D. 42–600, Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

Castor, Helen, Joan of Arc: A History, London: Faber & Faber, 2014.

Chazan, Robert, In the Year 1096: The First Crusade and The Jews, Philadelphia: Jewish Publication Society, 1996.

Christiansen, Eric, The Northern Crusades (2nd edn.), London: Penguin, 1997.

Clark, James G., The Benedictines in the Middle Ages, Woodbridge: Boydell Press, 2011.

Cohn, Norman, The Pursuit of the Millennium: Revolutionary Millenarians and Mystical Anarchists of the Middle Ages, London: Temple Smith 1970.

Collins, Roger, Charlemagne, Basingstoke: Palgrave Macmillan, 1998.

Collinson, Patrick, The Reformation, London: Weidenfeld and Nicholson, 2003.

Colvin, H. M. (ed.), The History of the King’s Works I: The Middle Ages, London: HM Stationery Office, 1963.

Crouch, David, Tournament, London: Hambledon & London, 2005.

Crowley, Roger, Constantinople: The Last Great Siege, 1453, London: Faber & Faber, 2005.

Curry, Anne, Agincourt, Oxford: Oxford University Press, 2015.

De la Bédoyère, Guy, Roman Britain: A New History (revd. edn.), London: Thames & Hudson, 2013.

De la Vassière, Étienne, Sogdian Traders: A History, Leiden: Brill, 2005.

De Rachewiltz, Igor, Papal Envoys to the Great Khans, London: Faber & Faber, 1971.

De Ridder-Symoens, H., A History of the University in Europe I, Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

DeVries, Kelly and Smith, Robert Douglas, Medieval Military Technology (2nd edn.), Ontario: University of Toronto Press, 2012.

Disney, A. R., A History of Portugal and the Portuguese Empire vol. I, Cambridge: Cambridge University Press, 2009.

Donner, Fred M., The Articulation of Early Islamic State Structures, London: Routledge, 2017.

Drayton, Elizabeth, The Moor’s Last Stand: How Seven Centuries of Muslim Rule in Spain Came to an End, London: Profile Books, 2017.

Eisenstein, Elizabeth, The Printing Press as an Agent of Change: Communications and Cultural Transformations in Early-Modern Europe, Cambridge: Cambridge University Press, 1979.

Erlande-Brandenburg, Alain, The Cathedral Builders of the Middle Ages, London: Thames & Hudson, 1995.

Ettinghausen, Richard, Grabar, Oleg, and Jenkins-Madina, Marilyn, Islamic Art and Architecture 650–1250 (2nd edn.), New Haven/London: Yale University Press, 2001.

Falk, Seb, The Light Ages: A Medieval Journey of Discovery, London: Allen Lane, 2020.

Ferguson, Robert, The Hammer and the Cross: A New History of the Vikings, London: Allen Lane, 2009.

Firnhaber-Baker, Justine, The Jacquerie of 1358: A French Peasants’ Revolt, Oxford: Oxford University Press, 2021.

Firnhaber-Baker, Justine and Schoenaers, Dirk, The Routledge History Handbook of Medieval Revolt, Abingdon: Routledge, 2017.

Fletcher, Richard, The Quest for El Cid, Oxford: Oxford University Press, 1989.

Foyle, Jonathan, Lincoln Cathedral: The Biography of a Great Building, London: Scala, 2015.

Frankopan, Peter, The First Crusade: The Call From the East, London: Vintage, 2012.

Frankopan, Peter, The Silk Roads: A New History of the World, London: Bloomsbury, 2015.

Freely, John, The Grand Turk: Sultan Mehmet II – Conqueror of Constantinople, Master of an Empire and Lord of Two Seas, London: I. B. Taurus, 2010.

Fried, Johannes, Charlemagne, Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2016.

Füssel, Stephan, Gutenberg and the Impact of Printing, Aldershot: Ashgate, 2003.

Garnsey, Peter and Saller, Richard (eds.), The Roman Empire: Economy, Society and Culture (2nd edn.), London/New York: Bloomsbury Academic, 2014.

Ghosh, K. and Gillespie, V. (eds.), After Arundel: Religious Writing in Fifteenth-Century England, Turnhout: Brepols, 2011.

Gibbon, Edward, The History of the Decline and Fall of the Roman Empire: Abridged Edition, London: Penguin Classics, 2000.

Gilson, Simon, Dante and Renaissance Florence, Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

Goodman, Martin, van Kooten, George H. and van Buiten, JTAGM (eds.), Abraham, the Nations, and the Hagarites: Jewish, Christian, and Islamic Perspectives on Kinship with Abraham, Leiden: Brill, 2010.

Grabar, Oleg, The Dome of the Rock, Cambridge, Mass.: Belknap Press, 2006.

Haldon, John, The Byzantine Wars, Stroud: The History Press, 2008.

Halsall, Guy, Barbarian Migrations and the Roman West 376–568, Cambridge: Cambridge University Press, 2007.

Hansen, Valerie, The Year 1000: When Explorers Connected the World – and Globalization Began, London: Viking, 2020.

Harper, Kyle, The Fate of Rome: Climate, Disease, & the End of an Empire, Princeton/Oxford: Princeton University Press, 2017.

Harper, Kyle, Slavery in the Late Roman World, AD 275–425, Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

Harris, Jonathan, Constantinople: Capital of Byzantium (2nd edn.), London: Bloomsbury, 2017.

Harris, William V. (ed.), The Ancient Mediterranean Environment Between Science and History, Leiden: Brill, 2013.

Harriss, Gerald, Shaping the Nation: England 1360–1461, Oxford: Oxford Univeristy Press, 2005.

Haskins, Charles Homer, The Renaissance of the Twelfth Century, Cambridge, Mass: Harvard University Press, 1927.

Heather, Peter, The Fall of the Roman Empire: A New History of Rome and the Barbarians, Oxford: Oxford University Press, 2006.

Heather, Peter, The Goths, Oxford: Blackwell Publishing, 1996.

Hendrix, Scott H., Martin Luther: Visionary Reformer, New Haven: Yale University Press, 2015.

Hibbert, Christopher, Florence: The Biography of a City, London: Penguin, 1993.

Hollaender A. E. J. and Kellaway, William, Studies in London History, London: Hodder & Staunton, 1969.

Hollingsworth, Mary, The Medici, London: Head of Zeus, 2017.

Holton, R. H. and Aston, T. H., The English Rising of 1381, Cambridge: Cambridge University Press, 1984.

Hook, Judith, The Sack of Rome 1527 (2nd edn.), Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2004.

Hornblower, Simon, Spawforth, Anthony and Eidinow, Esther (eds.), The Oxford Classical Dictionary (4th edn.), Oxford: Oxford University Press, 2012.

Hoyland, Robert G., In God’s Path: The Arab Conquests and the Creation of an Islamic Empire, Oxford: Oxford University Press, 2015.

Hunt, Edwin S., The Medieval Super-Companies: A Study of the Peruzzi Company of Florence, Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

Hunt, Edwin S. and Murray, James M., A History of Business in Medieval Europe, 1200–1550, Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

Hunt, Noreen, Cluny Under Saint Hugh, 1049–1109, London: Edward Arnold, 1967.

Hunt, Noreen (ed.), Cluniac Monasticism in the Central Middle Ages, London: Macmillan, 1971.

Hyland, Ann, The Medieval Warhorse: From Byzantium to the Crusades, London: Grange Books, 1994.

Isaacson, Walter, Leonardo da Vinci: The Biography, London: Simon & Schuster, 2017.

Jackson, Peter, The Mongols and The West, 1221–1410, Abingdon: Routledge, 2005.

Jacoby, David, Medieval Trade in the Eastern Mediterranean and Beyond, Abingdon: Routledge, 2018.

Johns, Catherine, The Hoxne Late Roman Treasure: Gold Jewellery and Silver Plate, London: The British Museum Press, 2010.

Johnston, David (ed.), The Cambridge Companion to Roman Law, New York: Cambridge University Press, 2015.

Jones, Dan, Crusaders: An Epic History of the Wars for the Holy Lands, London: Head of Zeus, 2019.

Jones, Dan, The Templars: The Rise and Fall of God’s Holy Warriors, London, Head of Zeus: 2017.

Jones, Dan, Summer of Blood: The Peasants’ Revolt of 1381, London: William Collins, 2009.

Jones, Dan, The Hollow Crown: The Wars of the Roses and the Rise of the Tudors, London: Faber & Faber, 2014.

Jones, Terry L. et al (eds.), Polynesians in America: Pre-Columbian Contacts with the New World, Lanham: AltaMira Press, 2011.

Jordan, William C., The Great Famine: Northern Europe in the Early Fourteenth Century, Princeton: Princeton Universtiy Press, 1996.

Kaeigi, Walter, Muslim Expansion and Byzantine Collapse in North Africa, Cambridge: Cambridge University Press, 2010.

Kaeuper, Richard W., Medieval Chivalry, Cambridge: Cambridge University Press, 2016.

Kedar, Benjamin Z. and Weisner-Hanks, Merry E. (eds.), The Cambridge World History Vol. 5: Expanding Webs of Exchange and Conflict, 500 C.E. – 1500 C. E., Cambridge: Cambridge University Press, 2013.

Keen, Maurice, Chivalry, New Haven/London: Yale University Press, 1984.

Kelly, Christopher, Attila the Hun: Barbarian Terror and the Fall of the Roman Empire, London: The Bodley Head, 2008.

Kemp, Martin, Leonardo by Leonardo, New York: Callaway, 2019.

Kennedy, Hugh, The Great Arab Conquests, London: Weidenfeld & Nicolson, 2007.

Kim, Hyun Jin, The Huns, London/New York: Routledge, 2016.

King, Peter, Western Monasticism: A History of the Monastic Movement in the Latin Church, Kalamazoo: Cistercian Publications, 1999.

King, Ross, Brunelleschi’s Dome: The Story of the Great Cathedral in Florence, London: Penguin Books, 2000.

Klibancky, Raymond, The continuity of the Platonic tradition during the middle ages, outlines of a Corpus platonicum medii aevi, London: Warburg Institute, 1939.

Licence, Tom, Edward the Confessor, New Haven/London: Yale University Press, 2020.

Lings, Martin, Muhammad: His Life Based on the Earliest Sources, Cambridge: The Islamic Texts Society, 1991.

Lloyd, T. H., The English Wool Trade in the Middle Ages, Cambridge: Cambridge University Press, 1977.

Loengard, J. S. (ed.), Magna Carta and the England of King John, Woodbridge: Boydell & Brewer, 2010.

Lopez, Robert S., The Commercial Revolution of the Middle Ages, 950–1350, Cambridge: Cambridge University Press, 1976.

Luttwak, Edward N., The Grand Strategy of the Roman Empire: From the First Century A. D. to the Third, Baltimore/London: The Johns Hopkins University Press, 1976.

Maas, Michael (ed.), The Cambridge Companion to The Age of Attila, Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

Maas, Michael (ed.), The Cambridge Companion to the Age of Justinian, Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

MacCulloch, Diarmaid, A History of Christianity, London: Allen Lane, 2009.

MacCulloch, Diarmaid, Reformation: Europe’s House Divided 1490–1700, London: Allen Lane, 2003.

Macek, Josef, The Hussite Movement in Bohemia, Prague: Orbis, 1958.

MacGregor, Neil, A History of the World In 100 Objects, London: Allen Lane, 2010.

Mallia-Milanes (ed.), The Military Orders, Volume 3: History and Heritage, London: Routledge, 2008.

Marani, Pietro C., Leonardo da Vinci: The Complete Paintings (new edn.), New York: Abrams, 2019.

Martens, Maximiliaan et al (eds.), Van Eyck, London: Thames & Hudson, 2020.

Martin, Janet, Medieval Russia, 980–1584 (2nd edn.), Cambridge: Cambridge University Press, 2007.

Mattingly, David, An Imperial Possession: Britain in the Roman Empire, London: Allen Lane, 2006.

McCormick, Michael, Origins of the European Economy: Communications and Commerce, A.D. 300–900, Cambridge: Cambridge University Press, 2001.

McKitterick, Rosamond, Charlemagne: The Formation of a European Identity, Cambridge: Cambridge University Press, 2008.

McKitterick, Rosamond, The Frankish Kingdoms under the Carolingians, London/New York: Longman, 1983.

McKitterick, Rosamond (ed.), The New Cambridge Medieval History II c.700 – c.900, Cambridge: Cambridge University Press, 1995.

McLynn, Frank, Genghis Khan: The Man Who Conquered the World, London: Bodley Head, 2015.

Merrills A. H. (ed.), Vandals, Romans and Berbers: New Perspectives on Late Antique North Africa, Abingdon: Routledge, 2016.

Merrills, Andy and Miles, Richard, The Vandals, Oxford: Blackwell Publishing, 2010.

Moore, R. I., The First European Revolution, c.970–1215, Oxford: Blackwell Publishing, 2000.

Morris, Colin, The Papal Monarchy: The Western Church, 1050–1250, Oxford: Clarendon Press, 1989.

Morris, Marc, A Great and Terrible King: Edward I, London: Hutchison, 2008.

Mullins, Edwin, In Search of Cluny: God’s Lost Empire, Oxford: Signal Books, 2006.

Nicholson, Helen, The Knights Hospitaller, Woodbridge: The Boydell Press, 2001.

Noble, Thomas F. X. and Smith, Julia M. H., The Cambridge History of Christianity III: Early Medieval Christianities c.600–c.1100, Cambridge: Cambridge University Press, 2008.

Norman, Diana (ed.), Siena, Florence and Padua: Art, Society and Religion 1280–1400 Volume II: Case Studies, New Haven: Yale University Press, 1995.

O’Callaghan, Joseph F., A History of Medieval Spain, Ithaca: Cornell University Press, 1975.

Orme, Nicholas, Medieval Schools: Roman Britain to Renaissance England, New Haven: Yale University Press, 2006.

Ormrod, Mark, Edward III, New Haven: Yale University Press, 2011.

Parker, Deborah, Commentary and Ideology: Dante in the Renaissance, Durham/London: Duke University Press, 1993.

Parker, Geoffrey, Emperor: A New Life of Charles V, New Haven: Yale University Press, 2019.

Parry, J. H., The Age of Reconnaissance: Discovery, Exploration and Settlement, 1450–1650, London: Weidenfeld and Nicholson, 1963.

Phillips, Jonathan, The Second Crusade: Extending the Frontiers of Christianity, New Haven: Yale University Press, 2008.

Phillips, Jonathan, The Life and Legend of the Sultan Saladin, London: Bodley Head, 2019.

Phillips, Jonathan, The Fourth Crusade and the Sack of Constantinople, London: Jonathan Cape, 2011.

Pope-Hennessy, John, Italian Gothic Sculpture, London: Phaidon Press, 1955.

Power, E., The Wool Trade in Medieval English History, Oxford, 1941.

Price, Neil, The Children of Ash and Elm: A History of the Vikings, London: Allen Lane, 2020.

Putnam, B. H., The Enforcement of the Statutes of Labourers During the First Decade After the Black Death, 1349–1359, New York: Columbia University Press, 1908.

Reeve, Benjamin, Timothy Richard, D.D., China Missionary, Statesman and Reformer, London: S. W. Partridge & Co., 1912.

Riley-Smith, Jonathan, The First Crusaders, 1095–1131, Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

Robin, Diana, Filelfo in Milan, Princeton: Princeton University Press, 2014.

Rubies, Joan-Pau, Medieval Ethnographies: European Perceptions of the World Beyond, Abingdon: Routledge, 2016.

Russell, P. E., Henry the Navigator: A Life, New Haven/London: Yale University Press, 2000.

Ryrie, Alec, Protestants: The Faith that Made the Modern World, New York: Viking, 2017.

Sainty, Guy Stair and Heydel-Mankoo, Rafal (eds.), World Orders of Knighthood and Merit (2 vols.), Wilmington: Burke’s Peerage & Gentry, 2006.

Sarti, Laury, Perceiving War and the Military in Early Christian Gaul (ca. 400–700 A.D.), Leiden: Brill, 2013.

Schwoebel, Robert, The Shadow of the Crescent: The Renaissance Image of the Turk, 1453–1517, New York: St Martin’s Press, 1967.

Scott, Robert A., The Gothic Enterprise: A Guide to Understanding the Medieval Cathedral, Berkeley: University of California Press, 2003.

Shaver-Crandell, Annie and Gerson, Paula, The Pilgrim’s Guide to Santiago de Compostela: A Gazetteer with 580 Illustrations, London: Harvey Miller, 1995.

Smith, M. L., The Early History of the Monastery of Cluny, Oxford: Oxford University Press, 1920.

Stahl, Alan M., Zecca: The Mint of Venice in the Middle Ages, Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2000.

Stalley, Roger, Early Medieval Architecture, Oxford: Oxford University Press, 1999.

Strathern, Paul, The Artist, the Philosopher and the Warrior: Leonardo, Machiavelli and Borgia: A Fateful Collusion, London: Jonathan Cape, 2009.

Strickland, Matthew, Henry the Young King, New Haven/London: Yale University Press, 2016.

Stump, Eleonore, Aquinas, London: Routledge, 2003.

Sumption, Jonathan, Cursed Kings: The Hundred Years War IV, London: Faber & Faber, 2015.

Swanson, R.N. (ed.), Promissory Notes on the Treasury of Merits Indulgences in Late Medieval Europe, Leiden: Brill, 2006.

Taleb, Nassim Nicholas, The Black Swan: The Impact of the Highly Improbable, London: Penguin, 2008.

Taylor, Arnold, Studies in Castles and Castle-Building, London: The Hambledon Press, 1985.

Tuchman, Barbara, A Distant Mirror: The Calamitous Fourteenth Century, New York: Albert A. Knopf, 1978.

Turner, Denys, Thomas Aquinas: A Portrait, New Haven: Yale University Press, 2013.

Turner, Marion, Chaucer: A European Life, Princeton: Princeton University Press, 2019.

Vallet, Françoise and Kazanski, Michel (eds.), La noblesse romaine et les chefs barbares du IIIe au VIIe siècle, Paris: AFAM and Museée des Antiquiteés Nationales, 1995.

Vaughan, Richard, Philip the Good: The Apogee of Burgundy (new edn.), Woodbridge: Boydell Press, 2002.

Weatherford, Jack, Genghis Khan and the Quest for God, New York: Viking, 2016.

West, Charles, Reframing the Feudal Revolution: Political and Social Transformation between the Marne and the Moselle, c.800–c.1100, Cambridge: Cambridge University Press, 2013.

Wheatley, Abigail, The Idea of the Castle in Medieval England, Woodbridge: York Medieval Press, 2004.

White, Jr., Lynn, Medieval Technology & Social Change, Oxford: Oxford University Press, 1962.

Whitehead, F., Divernes, A. H, and Sutcliffe, F. E. (eds.), Medieval Miscellany Presented to Eugène Vinaver, Manchester: Manchester University Press, 1965.

Wickham, Chris, The Inheritance of Rome: A History of Europe from 400 to 1000, London: Penguin Books, 2010.

Woolf, Greg, Rome: An Empire’s Story, Oxford: Oxford University Press, 2012.

Статьи и тезисы

Ailes, Marianne, ‘Charlemagne “Father of Europe”: A European Icon in the Making’, Reading Medieval Studies 38 (2012).

Andersen, Thomas Barnebeck, Jensen, Peter Sandholt and Skovsgaard, Christian Stejner, ‘The heavy plough and the agricultural revolution in medieval Europe’, Discussion Papers of Business and Economics (University of Southern Denmark, Department of Business and Economics: 2013).

Aston T. H., ‘Oxford’s Medieval Alumni’, Past & Present 74 (1977).

Barjamovic, Gojko, Chaney, Thomas, Cosar, Kerem and Hortaçsu, Ali, ‘Trade, Merchants and the Lost Cities of the Bronze Age’, The Quarterly Journal of Economics 134 (2019).

Barratt, Nick,‘ The English Revenue of Richard I’, The English Historical Review 116 (2001).

Barrett, James A., ‘What caused the Viking Age?’, Antiquity 82 (2008).

Bartsocas, Christos S., ‘Two Fourteenth Century Greek Descriptions of the Black Death’, Journal of the History of Medicine and Allied Sciences 21 (1966).

Baug, Irene, Skre, Dagfnn, Heldal, Tom and Janse, Øystein J.,‘The Beginning of the Viking Age in the West’, Journal of Maritime Archaeology 14 (2019).

Besnier, G., ‘Quelques notes sur Arras et Jeanne d’Arc’, Revue du Nord 40 (1958).

Blegen, Nick, ‘The earliest long-distance obsidian transport: Evidence from the ~200 ka Middle Stone Age Sibilo School Road Site, Baringo, Kenya’, Journal of Human Evolution 103 (2017).

Blockmans, Wim, ‘Transactions at the Fairs of Champagne and Flanders, 1249–1291’, Fiere e mercati nella integrazione delle economie europee secc. XIII–XVIII – Atti delle Settimane di Studi 32 (2001).

Blumenthal, H. J., ‘529 and its sequel: What happened to the Academy?’, Byzantion 48 (1978).

Bodel, John, ‘Caveat emptor: Towards a Study of Roman Slave Traders’, Journal of Roman Archaeology 18 (2005).

Brown, Elizabeth A. R., ‘The Tyranny of a Construct: Feudalism and Historians of Medieval Europe’, The American Historical Review 79 (1974).

Buck, Lawrence P., ‘Anatomia Antichristi: Form and Content of the Papal Antichrist’, The Sixteenth Century Journal 42 (2011).

Bury, J. B., ‘The Nika Riot’, The Journal of Hellenic Studies 17 (1897).

Campbell, Bruce M. S., ‘Nature as historical protagonist: environment and society in pre-industrial England’, The Economic History Review 63 (2010).

Cantor, Norman F., ‘The Crisis of Western Monasticism, 1050–1130’, The American Historical Review (1960).

Carty, Carolyn M., ‘The Role of Gunzo’s Dream in the Building of Cluny III’, Gesta 27 (1988).

Cassidy-Welch, Megan, ‘The Stedinger Crusade: War, Remembrance, and Absence in Thirteenth-Century Germany’, Viator 44 (2013).

Conant, Kenneth J., ‘The After-Life of Vitruvius in the Middle Ages’, Journal of the Society of Architectural Historians 27 (1968).

Constantelos, Demetrios J., ‘Paganism and the State in the Age of Justinian’, The Catholic Historical Review 50 (1964).

Davies, Jonathan, ‘Violence and Italian universities during the Renaissance’, Renaissance Studies 27 (2013).

Davies, Martin, ‘Juan de Carvajal and Early Printing: The 42-line Bible and the Sweynheym and Pannartz Aquinas’, The Library 17 (1996).

De Mowbray, Malcolm, ‘1277 And All That – Students and Disputations’, Traditio 57, (2002).

Dull, Robert A. et al, ‘Radiocarbon and geologic evidence reveal Ilopango volcano as source of the colossal “mystery” eruption of 539/40 CE’, Quaternary Science Reviews 222 (2019).

Eisenstein, Elizabeth L., ‘Some Conjectures about the Impact of Printing on Western Society and Thought: A Preliminary Report’, The Journal of Modern History 40 (1968).

Epstein, S. R., ‘Regional Fairs, Institutional Innovation, and Economic Growth in Late Medieval Europe’, Economic History Review, 47 (1994).

Firnhaber-Baker, Justine, ‘The Social Constituency of the Jacquerie Revolt of 1358’, Speculum 95 (2020).

Frankopan, Peter, ‘Why we need to think about the global Middle Ages’, Journal of Medieval Worlds 1 (2019).

Fryde, E. B., ‘The Deposits of Hugh Despenser the Younger with Italian Bankers’, The Economic History Review 3 (1953).

Galili, Ehud, Rosen, Baruch, Arenson, Sarah, Nir-El, Yoram, Jacoby, David, ‘A cargo of lead ingots from a shipwreck off Ashkelon, Israel 11th-13th centuries AD, International Journal of Nautical Archaeology 48 (2019).

Gatward Cevizli, Antonia, ‘Bellini, bronze and bombards: Sultan Mehmed II’s requests reconsidered’, Renaissance Studies 28 (2014).

Greatrex, Geoffrey, ‘The Nika Riot: A Reappraisal’, The Journal of Hellenic Studies 117 (1997).

Green, Monica H., ‘Putting Africa on the Black Death map: Narratives from genetics and history’, Afriques 9 (2018).

Green, William A., ‘Periodization in European and World History’, Journal of World History 3 (1992).

Grendler, Paul F., ‘The University of Florence and Pisa in the High Renaissance’, Renaissance and Reformation 6 (1982).

Gruhn, Ruth, ‘Evidence grows for early peopling of the Americas’, Nature 584 (August 2020).

Hahn, Cynthia, ‘Collector and saint: Queen Radegund and devotion to the relic of the True Cross’, Word & Image 22 (2006).

Harrison, Stuart, ‘The Original Plan of the East End of St Hugh’s Choir at Lincoln Cathedral Reconsidered in the Light of New Evidence’, Journal of the British Archaeological Association 169 (2016).

Hill, Brian E., ‘Charles the Bald’s “Edict of Pîtres” (864): A Translation and Commentary’, Unpublished MA Thesis, University of Minnesota (2013).

Hinds, Martin, ‘The Murder of the Caliph ‘Uthman’, International Journal of Middle East Studies 3 (1972).

Holum, Kenneth G., ‘Archaeological Evidence for the Fall of Byzantine Caesarea’, Bulletin of the American Schools of Oriental Research 286 (1992).

Hunt, Edwin S., ‘A New Look at the Dealings of the Bardi and Peruzzi with Edward III’, The Journal of Economic History 50 (1990).

Ing, Janet, ‘The Mainz Indulgences of 1454/5: A review of recent scholarship’, The British Library Journal 9 (1983).

Innes, Matthew, ‘Land, Freedom and the Making of the Medieval West’, Transactions of the Royal Historical Society 16 (2006).

Jackson, Peter, ‘The Crusade against the Mongols’, Journal of Ecclesiastical History 42 (1991).

Jamaluddin, Syed, ‘Samarqand as the First City in the World under Timur’, Proceedings of the Indian History Congress 56 (1995).

Jones, Dan, ‘Meet the Americans Following in the Footsteps of the Knights Templar’, Smithsonian (July 2018).

Kershaw, Ian, ‘The Great Famine and Agrarian Crisis in England 1315–1322’, Past & Present 59 (1973).

Kılınç, Gülşah Merve et al, ‘Human population dynamics and Yersinia pestis in ancient northeast Asia’, Science Advances 7 (2021).

Kulikowski, Michael, ‘Barbarians in Gaul, Usurpers in Britain’, Britannia 31 (2000).

Livesey, Edwina, ‘Shock Dating Result: A Result of the Norman Invasion?’, Sussex Past & Present 133 (2014).

MacCulloch, Diarmaid, ‘The World Took Sides’, London Review of Books 38 (2016).

Macmaster, Thomas J., ‘The Origin of the Origins: Trojans, Turks and the Birth of the Myth of Trojan Origins in the Medieval World’, Atlantide 2 (2014).

McPhail, Cameron, ‘Pytheas of Massalia’s Route of Travel’, Phoenix 68 (2014).

Mengel, David C., ‘A Plague on Bohemia? Mapping the Black Death’, Past & Present 211 (2011).

Moderchai, Lee and Eisenberg, Merle, ‘Rejecting Catastrophe: The Case of the Justinianic Plague’, Past & Present 244 (2019).

Moore, John C., ‘Innocent III’s De Miseria Humanae Conditionis: A Speculum Curiae?’, The Catholic Historical Review 67 (1981).

Musson, R. M. W., ‘A History of British seismology’, Bulletin of Earthquake Engineering 11 (2013).

Musson, R. M. W., ‘The Seismicity of the British Isles to 1600’, British Geological Survey Open Report (2008).

Mustard, Wilfrid P., ‘Petrarch’s Africa’, The American Journal of Philology 42 (1921).

Oppenheimer, Clive, ‘Climatic, environmental and human consequences of the largest known historic eruption: Tambora volcano (Indonesia) 1815’, Progress in Physical Geography: Earth and Environment 27 (2003).

Pederson, Neil, Hessl, Amy E., Baatarbileg, Nachin, Anchukaitis, Kevin J. and Di Cosmo Nicola, ‘Pluvials, droughts, the Mongol Empire, and modern Mongolia’, Proceedings of the National Academy of Sciences (25 March 2014).

Pow, Stephen, ‘Fortresses that Shatter Empires: A Look at Möngke Khan’s Failed Campaign Against the Song Dynasty, 1258–1259’, Annual of Medieval Studies at CEU 23 (2017).

Pratt, Kenneth J., ‘Rome as Eternal’, Journal of the History of Ideas 26 (1965).

Puga, Diego and Trefler, Daniel, ‘International Trade and Institutional Change: Medieval Venice’s Response to Globalization’, The Quarterly Journal of Economics 129 (2014).

Regn, Gerhard and Huss, Bernhard, ‘Petrarch’s Rome: The History of the Africa and the Renaissance Project’, MLN 124 (2009).

Rex, Richard, ‘The English Campaign against Luther in the 1520s: The Alexander Prize Essay’, Transactions of the Royal Historical Society 39 (1989).

Robin, Diana, ‘A Reassessment of the Character of Francesco Filelfo (1398–1481)’, Renaissance Quarterly 36 (1983).

Roland, Alex, ‘Secrecy, Technology, and War: Greek Fire and the Defense of Byzantium, 678–1204’, Technology and Culture 33 (1992).

Sea, Thomas F., ‘The German Princes’ Responses to the Peasants’ Revolt of 1525’, Central European History 40 (2007).

Sherer, Idan, ‘A bloody carnival? Charles V’s soldiers and the sack of Rome in 1527’, Renaissance Studies 34 (2019).

Slavin, Philip, ‘The Great Bovine Pestilence and its economic and environmental consequences in England and Wales, 1318–50’, The Economic History Review 65 (2012).

Slavin, Philip, ‘Market failure during the Great Famine in England and Wales (1315–1317)’, Past & Present 222 (2014).

Smith, Preserved, ‘Luther and Henry VIII’, The English Historical Review 25 (1910).

Smith, Terence, ‘The English Medieval Windmill’, History Today 28 (1978).

Sreenivasan, Govind P., ‘The Social Origins of the Peasants’ War of 1525 in Upper Swabia’, Past & Present 171 (2001).

Sussman, George D., ‘Was the Black Death in India and China?’, Bulletin of the History of Medicine 85 (2011).

Swift, Emerson H., ‘Byzantine Gold Mosaic’, American Journal of Archaeology 38 (1934).

Taylor, A. J., ‘Master James of St. George’, The English Historical Review 65 (1950).

Taylor, David, ‘The Early West Front of Lincoln Cathedral’, Archaeological Journal 167 (2010).

Toker, Franklin, ‘Arnolfo’s S. Maria del Fiore: A Working Hypothesis’, Journal of the Society of Architectural Historians 42 (1983).

Trimble, Jennifer, ‘The Zoninus Collar and the Archaeology of Roman Slavery’, American Journal of Archaeology 120 (2016).

Ugent, Donald, Dillehay, Tom and Ramirez, Carlos, ‘Potato remains from a late Pleistocene settlement in southcentral Chile’, Economic Botany 41 (1987).

Underwood, Norman, ‘When the Goths Were in Egypt: A Gothic Bible Fragment and Barbarian Settlement in Sixth-Century Egypt’, Viator 45 (2014).

Vopřada, David, ‘Quodvultdeus’ Sermons on the Creed: a Reassessment of his Polemics against the Jews, Pagans, and Arians’, Vox Patrum 37 (2017).

Wang, Xiaofeng, Yang, Bao and Ljungqvist, Fredrik Charpentier, ‘The Vulnerability of Qilian Juniper to Extreme Drought Events’, Frontiers in Plant Science 10 (2019).

Watts, Edward, ‘Justinian, Malalas, and the End of Athenian Philosophical Teaching in A.D. 529’, The Journal of Roman Studies 94 (2004).

Werkmeister, O. K., ‘Cluny III and the Pilgrimage to Santiago de Compostela’, Gesta 27 (1988).

Wilkins, Ernest H., ‘Petrarch’s Coronation Oration’, Transactions and Proceedings of the Modern Language Association of America 68 (1953).

Wolfe, Maury I. and Mark, Robert, ‘The Collapse of the Vaults of Beauvais Cathedral in 1284’, Speculum 51 (1976).

Wood, Jamie, ‘Defending Byzantine Spain: frontiers and diplomacy’, Early Medieval Europe 18 (2010).

Żemła, Michał and Siwek, Matylda,‘Between authenticity of walls and authenticity of tourists’ experiences: The tale of three Polish castles’, Cogent Arts & Humanities 1 (2020).

Zhou, TianJun, Li, Bo, Man, WenMin, Zhang, LiXia, and Zhang, Jie, ‘A comparison of the Medieval Warm Period, Little Ice Age and 20th century warming simulated by the FGOALS climate system model’, Chinese Science Bulletin 56 (2011).

Об авторе

Дэн Джонс – историк, телеведущий, писатель и журналист, сценарист популярного сериала Netflix и Channel 5 «Тайны британских замков». Его исторические книги «Плантагенеты», «Великая хартия вольностей», «Тамплиеры» и «Цвет времени» стали международными бестселлерами. Автор еженедельной колонки в газете London Evening Standard, публикаций в таких изданиях, как The Sunday Times, The Daily Telegraph, The Wall Street Journal, Smithsonian, GQ, BBC History Magazine, History Today, The Spectator.

Фотографии

1. Ни один римский император не оставил Средним векам такого обширного наследия, как Константин Великий (пр. 306–337) (вверху). Его решение перейти в христианство и крупное строительство в Константинополе дали средневековому Западу его главную религию и один из важнейших городов

2. Клад из Хоксне (Британский музей). Великолепный клад ювелирных украшений и монет зарыли в начале V в., когда римская власть в Британии рухнула. Золотая нательная цепочка (вверху) – малая часть сокровищ клада

3. Разграбление Рима в 410 г. в изображении художника Томаса Коула (1836; внизу). В 410 г. Рим уже не был столицей собственной империи, но, когда готы во главе с Аларихом разграбили его, это стало символом заката сверхдержавы

4. Изумительные мозаики базилики Сант-Аполлинаре-Нуово в Равенне (начало VI в.) созданы в правление остготского короля Италии Теодориха Великого. Хотя Теодорих и был варваром, он проявил себя искушенным правителем с блистательным, истинно римским вкусом в искусстве и архитектуре

5. Вождь гуннов Аттила (ум. 453), один из самых известных героев западной истории, обрел власть после распада Западной Римской империи. Его имя стало синонимом жестокости и безжалостных завоеваний, но он вовсе не был примитивным кровожадным полководцем. Эта гравюра с его изображением создана в Германии более тысячи лет спустя после его смерти

6. В VI в. византийский император Юстиниан радикально усовершенствовал римское право. Эта страница из рукописной копии «Дигестов» Юстиниана датируется концом XIII столетия. Оригинальный текст закона в центре страницы со всех сторон плотно окружен комментариями, свидетельствующими о том, как глубоко анализировали римское право поколения средневековых юристов

7. Превращенный в мечеть собор Святой Софии (Айя-София) с самого начала был задуман как величайший храм византийского Константинополя. Огромный купол возвели по приказу Юстиниана после восстания «Ника» (532 г.), в ходе которого мятежники разрушили большую часть городского центра и чуть не свергли с трона самого императора

8. Купол Скалы в Иерусалиме, построенный халифом Абд аль-Маликом из династии Омейядов в VII в., пережил капитальное обновление при османах. Это одно из старейших и наиболее узнаваемых зданий в мире, символ громогласной мощи и передового развития мусульманских держав в Средние века

9. Императрица Феодора – цирковая танцовщица, ставшая правительницей Византии, – одна из самых интересных фигур раннего Средневековья. Ее брак с Юстинианом опирался на полное взаимопонимание и единство взглядов. Феодора спасла Юстиниана от поражения во время восстания «Ника». Мозаика с портретом императрицы находится в базилике Сан-Витале в Равенне

10. Иллюстрация позднесредневекового персидского манускрипта представляет Верблюжью битву (656 г., Басра) между двоюродным братом пророка Мухаммеда – Али и вдовой пророка – Аишей (она изображена на верблюде в верхнем левом углу). Итогом этой битвы стал суннитско-шиитский раскол в исламе, существующий и по сей день

11. Карл Великий (справа, портрет написан спустя много лет после его смерти Альбрехтом Дюрером) заслуженно носит прозвище «отец Европы». Его завоевания, объединившие территории современных Франции, Германии, Бельгии, Люксембурга и Северной Италии, стали примером и мечтой для многих европейских политиков, от Наполеона до архитекторов Европейского союза

12. Железная корона Ломбардии (внизу), конфискованная Карлом Великим в 774 г. Ранее считалось, что обруч внутри короны – гвоздь от распятия Христа. Однако современный анализ показал, что это миф

13. Великая языческая армия викингов, вторгшаяся в Англию в IX в., убила короля Восточной Англии Эдмунда, позднее причисленного к лику святых. Согласно легенде, викинги привязали его к дереву и расстреляли из луков. В этой истории ясно слышатся отголоски того страха, который поколения средневековых людей испытывали перед свирепыми скандинавскими воинами

14. Возможно, похожая пышная роспись когда-то украшала Клюни III: эти фрески, выполненные по заказу аббата Гуго Клюнийского, были обнаружены в конце XIX в. в часовне Берзе-ла-Виль. С клюнийским монашеством связано появление ряда выдающихся художественных и музыкальных произведений до начала эпохи Возрождения

15. Лишь крошечная часть бургундского аббатства, сейчас известная как Клюни III, сохранилась до наших дней. Однако в эпоху высокого Средневековья это была самая большая постройка в Европе, символ несметного богатства и неограниченного влияния клюнийских монахов

16. Святой Бернард Клервоский (портрет работы Эль Греко, XVI в.) стоял за развитием цистерцианского ордена и сыграл решающую роль в признании ордена тамплиеров папой римским в XII в.

17. Уильям Маршал, граф Пембрук, считал себя величайшим рыцарем своего времени. Он служил пяти королям Англии из династии Плантагенетов и участвовал в битвах даже после того, как ему исполнилось семьдесят лет. Надгробие с его скульптурным портретом (справа) находится в церкви Темпл в Лондоне

18. Иллюстрация позднесредневековой рукописи изображает гибель Роланда во время битвы в Ронсевальском ущелье в 778 г. Главный герой «Песни о Роланде», в основу которой легла история военного похода времен Карла Великого, стал идеалом рыцарства. Это одна из самых популярных поэм Средневековья

19. Алиенора Аквитанская выходит замуж за короля Франции Людовика VII; неподалеку ждет корабль, который увезет их на Восток, во Второй крестовый поход. Путешествие Алиеноры к Святой земле оказалось не слишком успешным – по возвращении в Европу она развелась с мужем

20. Монгольский военачальник XIII в. Тэмуджин, более известный как Чингисхан, основал крупнейшую мировую империю Средних веков. Сегодня он национальный герой Монголии. Эта гигантская статуя возвышается недалеко от Улан-Батора

21. Напольная плитка, изготовленная в аббатстве Чертси в Англии, изображает поединок Ричарда Львиное Сердце с султаном Саладином во время Третьего крестового похода. В действительности подобной битвы никогда не было, но в позднем Средневековье о соперничестве этих правителей ходили легенды

22. Монголы применяли в Средние века тактику войны до полного уничтожения. Когда внук Чингисхана Хулагу осадил Багдад в 1258 г., его воины убили аббасидского халифа и сбросили в реку Тигр столько бесценных рукописей, что речная вода стала черной от чернил

23. Хубилай-хан, верховный правитель Монгольской империи, дарит семье Поло пайцзу. Марко Поло открыл путь на Восток как торговец и дипломат, его «Книга чудес света» – одно из самых известных литературных произведений Средневековья

24. В точности восстановленная после артиллерийского обстрела во время Первой мировой войны, Палата суконщиков в Ипре свидетельствует об огромном богатстве позднесредневековых европейских купцов, особенно тех, которые участвовали в торговле английской шерстью

25. Абеляр и Элоиза – самые известные влюбленные в истории Средневековья. В свое время Пьер Абеляр был блестящим ученым, но его роман с Элоизой навлек на них общественное осуждение и окончился для него жестоким оскоплением, а для нее заключением в женский монастырь

26. Оригинальный свиток пергамена с признаниями тамплиеров, записанными во Франции в 1307 г. Выводы магистров Парижского университета, выслушавших эти признания, помогли уличить тамплиеров в ужасных преступлениях

27. Сент-Шапель в Париже – одно из самых ярких достижений готической архитектуры. В часовне, выстроенной по приказу Людовика IX, хранились собранные им святые реликвии, в том числе Терновый венец Христа. Огромные витражи часовни и невесомый потолок создают у посетителя впечатление, будто он взмывает с земли прямо на небеса

28. Замок Карнарвон в Северном Уэльсе выстроил для английского короля Эдуарда I великий зодчий мастер Джеймс из Сент-Джорджа. Выполненные по последнему слову фортификационной науки укрепления местами отсылают к стенам Константинополя и одновременно отражают стремление подчинить валлийские национальные мифы колонизационной политике английской короны

29. Реконструкция скульптурного портрета с гробницы Элеоноры Кастильской, королевы Англии и жены Эдуарда I. После того как Элеонора скончалась недалеко от Линкольна, ее внутренности извлекли и захоронили в местном готическом соборе. Связь с королевскими особами могла иметь для средневекового собора неоценимое значение, привлекая пожертвования и паломников, за счет которых покрывались затраты на строительство

30. Четыре миллиона кирпичей были подняты лебедками во время строительства Дуомо во флорентийском соборе Санта-Мария-дель-Фьори в XV в. Над конструкцией купола ломало голову не одно поколение строителей, и в конце концов решить эту архитектурную задачу сумел Филиппо Брунеллески

31. Первая волна Черной смерти (внизу) в 1347–1351 гг. унесла жизни не менее 40 % населения Европы. Ужасная статистика смертей обернулась десятилетиями народных волнений и социальных потрясений. Вместе с тем эпидемия ознаменовала начало новой эпохи средневековых изобретений и исследований

32. В Англии волны чумы, длительная война с Францией и грабительские налоги спровоцировали крестьянское восстание 1381 г. под предводительством Уота Тайлера. Во время народных беспорядков в Лондоне были убиты архиепископ Кентерберийский и королевский казначей и едва не пало правительство

33. Одно из самых известных литературных произведений, созданных под влиянием Черной смерти, – «Декамерон» Джованни Боккаччо, сборник историй, которые рассказывают друг другу герои, бегущие из Флоренции, чтобы спастись от чумы. Созданная в XIX в. статуя Боккаччо украшает фасад галереи Уффици

34. Итальянского поэта Петрарку нередко называют первым писателем эпохи Возрождения. Музой его сонетов стала Лаура де Нов – этот портрет (слева) был написан уже после ее гибели во время первой вспышки Черной смерти в Европе

35. На «Портрете четы Арнольфини» (внизу слева) Яна ван Эйка изображены богатый купец и его молодая жена. Оригинальное использование перспективы и отражения на картине демонстрирует мастерство ван Эйка на пике развития его таланта. Ван Эйка нередко называют изобретателем масляной живописи

36. «Спаситель мира» (внизу справа) – самая дорогая (на момент написания этих строк) картина, когда-либо проданная на аукционе. Ее ценность связана главным образом с тем, что ее автором признан Леонардо да Винчи, всесторонне образованный ученый эпохи Возрождения, чей гений соединяет Средние века с нашим временем

37. В 1453 г. османский султан Мехмед II осадил Константинополь. На этой французской иллюстрации изображена огромная пушка, которую он направил на стены древнего города. Падение византийской столицы затруднило торговлю в Восточном Средиземноморье, но стимулировало более активное изучение Атлантического океана

38. Плавание Христофора Колумба по Карибскому морю в 1492–1493 гг. принято считать поворотным моментом в истории средневековых трансатлантических путешествий. Однако он вряд ли бы далеко уплыл без поддержки Изабеллы Кастильской (справа), католической королевы Испании, которая финансировала экспедицию Колумба после того, как ему отказали другие правители

39. На этой карте (вверху), составленной немецким картографом в 1507 г., в западной части Атлантического океана помещен участок суши под названием Америка. Карта также показывает, что в Индийский океан можно войти с юга. Эти два географических открытия стали большой новостью для позднесредневековых европейцев

40. В 1527 г. Рим разграбила армия императора Священной Римской империи Карла V. На этой панораме (справа) кисти Питера Брейгеля Старшего мы видим лишь малую часть кровопролития, устроенного мятежными имперскими войсками

41. Мартин Лютер – основоположник учения, из которого выросла протестантская Реформация. Резкой критикой католического вероучения и испорченности духовенства он нанес непоправимый ущерб средневековой римской церкви

42. Библия Гутенберга, выпущенная в 1455 г., была первой крупной печатной книгой в западной истории. Изобретение печатного станка преобразило европейскую политику, культуру и религию и сыграло особенно важную роль в распространении новых религиозных идей в эпоху Реформации

1. © Universal Images Group / Getty

2. © Dan Jones

3. © Fine Art Images / Bridgeman Images

4. © Dan Jones

5. © Pictorial Press Ltd / Alamy

6. © JLImages / Alamy

7. © Digital Commons / @ Winthrop University

8. © Realy Easy Star / Toni Spagone/Alamy

9. © Dan Jones

10. © The Picture Art Collection / Alamy

11. © Germanisches National Museum / Bridgeman Images

12. © Leemage / Getty

13. © Science History Images / Alamy

14. © ventdusud / Shutterstock

15. © Hemis / Alamy

16. © Album / Alamy

17. © Granger Historical Picture Archive / Alamy

18. © Dan Jones

19. © World History Archive / Alamy

20. © Photo 12 / Alamy

21. © Anonymousz / Shutterstock

22. © ART Collection / Alamy

23. © World History Archive / Alamy

24. © robertharding / Alamy

25. © Dan Jones

26. © Historic Collection / Alamy

27. © Dan Jones

28. © Pere Sanz / Shutterstock

29. © Dan Jones

30. © Umberto Shtanzman / Shutterstock

31. © Album / Alamy

32. © Granger Historical Picture Archive / Alamy

33. © Classic Image / Alamy

34. © Iberfoto / Bridgeman Images

35. © FineArt / Alamy

36. © VCG Wilson / Corbis / Getty

37. © Leemage / Corbis / Getty

38. © Fine Art Images / Heritage Images / Getty

39. © World History Archive / Alamy

40. © incamerastock / Alamy

41. © Jim West / Alamy

42. © Granger Historical Picture Archive / Alamy

Примечания

1

Оксфордский словарь английского языка отмечает первый случай использования слова «средневековый» (согласно написанию того времени, mediæval) в 1817 г. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. автора.

2

См., например: Olstein, Diego, ‘“Proto-globalization” and “Proto-glocalizations” in the Middle Millennium’, in Kedar, Benjamin Z. and Wiesner-Hanks, Merry E. The Cambridge World History V: State Formations (Cambridge: 2015).

3

Wickham, Chris, The inheritance of Rome: A history of Europe from 400 to 1000 (London: 2010).

4

Речь идет о правлении хана Хубилая, основателя империи Юань, хотя его влияние за пределами Китая и Монголии было весьма ограниченным. Столицей классической Монгольской империи до Хубилая был до 1260 г. Каракорум, затем Шанду, а Ханбалык (кит. Даду) на территории современного Пекина занял их место в 1264 г., хотя строительство продолжалось более десяти лет. – Прим. науч. ред.

5

В английском языке название Powers and Thrones означает еще «Державы и престолы», так что автор обыгрывает многозначность слова power. – Прим. науч. ред.

6

Множество захватывающих исследований о Средних веках за пределами Европы публикуется в относительно новом издании Journal of Medieval Worlds. О миссии этого издания см.: Frankopan, Peter, ‘Why we need to think about the global Middle Ages’, Journal of Medieval Worlds I (2019), p. 5–10.

7

Примерно 40 кг, если считать вес сокровищ вместе с деревянным сундуком. Johns, Catherine, The Hoxne Late Roman Treasure: Gold Jewellery and Silver Plate (London: 2010), p. 201.

8

De la Bédoyère. Guy, Roman Britain: A New History (revd. edn.) (London: 2013), p. 226–227. Mattingly, David. An Imperial Possession: Britain in the Roman Empire (London: 2006), p. 294–295. По оценке другого историка, в сегодняшних условиях цена раба могла бы сравниться «с ценой нового автомобиля» – Woolf, Greg. Rome: An Empire’s Story (Oxford: 2012), p. 91.

9

Силиква – римская серебряная монета, равнявшаяся 1/24 золотого солида. – Прим. науч. ред.

10

Johns. The Hoxne Late Roman Treasure, p. 168–169.

11

О почве см: ibid., p. 9.

12

Сегодня этот сундук с сокровищами известен как Хоксненский клад, или клад из Хоксне. В 1992 г. его нашли любители, искавшие с металлоискателями потерянный молоток. Сейчас клад выставлен в Британском музее.

13

Здесь и далее «Римская история» Аммиана Марцеллина цит. в переводе Ю. А. Кулаковского и А. И. Сонни. – Прим. перев.

14

Hamilton, Walter (trans.), Wallace-Hadrill (intro.). Ammianus Marcellinus. The Later Roman Empire (A.D. 354–378) (London, 1986), p. 45–46.

15

Преемственность концепции вечного Рима исчерпывающим образом подытоживает Pratt, Kenneth J. ‘Rome as Eternal’, Journal of the History of Ideas 26 (1965), p. 25–44.

16

Здесь и далее «Энеида» Вергилия цит. в переводе С. А. Ошерова. – Прим. перев.

17

West, David (trans. and ed.). Virgil. The Aeneid (revd. edn.) (London: 2003), 1.279, p. 11.

18

Здесь и далее «История Рима от основания города» Тита Ливия цит. в переводе Н. А. Поздняковой. – Прим. перев.

19

De Sélincourt, Aubrey (trans.). Livy. The Early History of Rome (revd. edn.), (London: 2002), p. 122.

20

Ammianus Marcellinus, p. 46.

21

Gibbon, Edward. The History of the Decline and Fall of the Roman Empire: Abridged Edition (London: 2000), p. 9.

22

Лучший пример того, как вулканическая активность вызывает политические и социальные кризисы во всем мире, – извержение вулкана Тамбора в Индонезии в апреле 1815 г. См.: Oppenheimer, Clive. ‘Climatic, environmental and human consequences of the largest known historic eruption: Tambora volcano (Indonesia) 1815’, Progress in Physical Geography: Earth and Environment 27 (2003), p. 230–259.

23

Ibid., p. 44–49.

24

Здесь и далее «Жизнь двенадцати цезарей» Гая Светония Транквилла цит. в переводе М. Л. Гаспарова. – Прим. перев.

25

Graves, Robert (trans.), Rives, J. B. (rev. and intro). Suetonius. The Twelve Caesars (London, 2007), p. 15.

26

Описание внешности по Светонию, ibid., p. 88–89.

27

Church, Alfred John, Brodribb, Jackson, William (trans.), Lane Fox, Robin (intro.). Tacitus. Annals and Histories (New York: 2009), p. 9–10.

28

Первые 300 с небольшим лет существования Римской империи нередко называют принципатом, по тому титулу, который предпочитал Август.

29

Graves. Suetonius. Twelve Caesars, p. 59

30

Для сравнения: когда я пишу эти строки, крупнейший в мире оборонный бюджет имеют Соединенные Штаты Америки. В процентах ВВП американские военные расходы не слишком отличаются от расходов Римской империи и составляют около 3,1 %. Но, хотя на дроны, танки и личный состав уходят действительно огромные деньги, 3,1 % американского ВВП равняется примерно 15 % годового федерального бюджета. Другими словами, римские императоры тратили на свою армию в 3–4 раза больше наличного дохода, чем современные американские президенты. Что касается быстрого развертывания и потенциала эскалации конфликта – так сказать, возможности ввязаться с гранатометом в кулачную драку, – современные США занимают в мире такое же положение, какое занимала Римская империя в I в. Обычно с ними предпочитают не связываться.

31

Aeneid, VI. 851–854. Этот перевод: West, Virgil. The Aeneid p. 138.

32

Большинство территорий было завоевано в эпоху республики, свидетелем кризиса и гибели которой стал Вергилий. Римская империя завоевала сравнительно немного: южную часть Британии при Клавдии и Дакию при Траяне. – Прим. науч. ред.

33

В 212 г. император Каракалла даровал гражданство всем лично свободным жителям империи, что фактически зафиксировало их подданство и обесценило правовой статус гражданина. – Прим. науч. ред.

34

Waterfield, Robin (trans.). Polybius. The Histories (Oxford: 2010), p. 398–399.

35

Здесь и далее «Жизнеописание Юлия Агриколы» Корнелия Тацита цит. в переводе А. С. Бобовича. – Прим. перев.

36

Tacitus / Annals and Histories, p. 648.

37

Ibid., p. 653–654.

38

Luttwak, Edward N. The Grand Strategy of the Roman Empire: From the First Century A. D. to the Third (Baltimore/London: 1976), p. 3.

39

Полный текст речи Клавдия на бронзовой таблице хранится в городе Лионе. Подробно о ходе заседания, в том числе о недовольстве сенаторов, см. в: Tacitus / Annals and Histories, p. 222–224.

40

Сжатое обсуждение вопроса гражданства в контексте идентичности см. в: Woolf. Rome: An Empire’s Story, p. 218–229; в контексте социальной иерархии: Garnsey, Peter, Saller, Richard. The Roman Empire: Economy, Society and Culture. 2nd edn. (London/New York: 2014), p. 131–149.

41

Johnson, Allan Chester, Coleman-Norton, Paul R., Bourne, Frank Card (eds.). Ancient Roman Statutes: A Translation With Introduction, Commentary, Glossary, and Index (Austin: 1961), p. 226.

42

Открытым отношением к ассимиляции Римская империя превзошла даже Соединенные Штаты эпохи массовой иммиграции на рубеже XX в. С исторической точки зрения столь же непритязательное отношение к интеграции множества народов демонстрировала, пожалуй, только Монгольская империя в XII–XIII вв. (см. главу 9).

43

Год четырех императоров: это были Гальба, Отон, Вителлий и Веспасиан.

44

Bodel, John. ‘Caveat emptor: Towards a Study of Roman Slave Traders’, Journal of Roman Archaeology 18 (2005), p. 184.

45

О римском рабстве в общемировом контексте см.: Hunt, Peter. ‘Slavery’. in Benjamin, Craig (ed.). The Cambridge World History vol. 4: A World with States, Empires and Networks, 1200BCE-900CE (Cambridge: 2015), p. 76–100.

46

Книга Левит 25:44.

47

Кроме Рима историки обычно ставят в этот ряд Древнюю Грецию, Бразилию и Карибский бассейн в колониальную эпоху, а также Юг Соединенных Штатов до Гражданской войны.

48

Hornblower, Simon, Spawforth, Anthony, Eidinow, Esther (eds.). The Oxford Classical Dictionary (4th ed.) (Oxford: 2012), p. 1375.

49

Trimble, Jennifer. ‘The Zoninus Collar and the Archaeology of Roman Slavery’, American Journal of Archaeology 120 (2016), p. 447–448.

50

Здесь и далее «Золотой осел, или Метаморфозы» Апулея цит. в переводе М. Кузмина. – Прим. перев.

51

Kenney, E.J. (trans.). Apuleius. The Golden Ass (revd. edn.) (London: 2004), p. 153.

52

Здесь и далее «География» Страбона цит. в переводе Г. А. Стратановского. – Прим. перев.

53

Jones, Horace Leonard (trans.). The Geography of Strabo vol. VI (Cambridge, Mass: 1929), p. 328–329.

54

Этот перевод из: Harper, Kyle. Slavery in the Late Roman World, AD 275–425 (Cambridge: 2011), p. 35–36

55

Harper. Slavery in the Late Roman World, p. 33.

56

Средневековая латынь сильно отличалась от классической латыни – до такой степени, что ее можно считать более или менее самостоятельным языком. Однако ее связь с римским наследием очевидна и не вызывает сомнений.

57

Richardson, John. ‘Roman Law in the Provinces’, in Johnston, David (ed.). The Cambridge Companion to Roman Law (Cambridge: 2015), p. 52–53.

58

Rudd, Niall (trans.). Cicero / The Republic, and The Laws (Oxford: 1998), p. 69.

59

Radice, Betty (trans.). The Letters of the Younger Pliny (London: 1969), 10.96, 293–295.

60

Цит. по: Евсевий Кесарийский. Церковная история. Ввод. ст., коммент. И. В. Кривушина. СПб.: Изд-во Олега Абышко, 2013. – Прим. науч. ред.

61

Williamson, G.A. (trans.). Eusebius / The History of the Church (revd. edn.) (London: 1989), p. 265.

62

MacCulloch, Diarmaid. A History of Christianity (London: 2009), p. 196.

63

Здесь и далее «Размышления» Марка Аврелия цит. в переводе К. А. Гаврилова. – Прим. перев.

64

Hammond, Martin (trans.). Marcus Aurelius / Meditations (London: 2014), p. 48.

65

Ammianus Marcellinus, p. 410.

66

Ridley, Ronald T. (trans.), Zosimus / New History (Sydney: 2006), p. 79.

67

Bettenson, Henry (trans.), Saint Augustine / City of God (London: 2003), p. 43–44.

68

Ammianus Marcellinus, p. 410.

69

Подробно о ранней политической организации гуннов см. в: Kim, Hyun Jin. The Huns (London/New York: 2016), p. 12–36. Более скептический взгляд на связь сюнну с жившими в IV в. гуннами по сравнению с представленным здесь и в других работах: Heather, Peter. The Fall of the Roman Empire: A New History of Rome and the Barbarians (Oxford: 2006), p. 148–149.

70

De la Vaissière, Étienne. ‘The Steppe World and the Rise of the Huns’ in Maas, Michael (ed.). The Cambridge Companion to The Age of Attila (Cambridge: 2014), p. 179–180.

71

De la Vaissière, Étienne. Sogdian Traders: A History (Leiden: 2005), p. 43–44.

72

Ammianus Marcellinus, p. 411–412.

73

Ibid.

74

Cook, Edward R. ‘Megadroughts, ENSO, and the Invasion of Late-Roman Europe by the Huns and Avars’, in Harris, William V. (ed.). The Ancient Mediterranean Environment between Science and History (Leiden: 2013), p. 89–102. См. также: Wang Xiaofeng, Yang Bao, Ljungqvist, Fredrik Charpentier. ‘The Vulnerability of Qilian Juniper to Extreme Drought Events’, Frontiers in Plant Science 10 (2019).

75

Письмо цит. по: Reeve, Benjamin. Timothy Richard, D. D. China Missionary, Statesman and Reformer (London: 1912), p. 54.

76

Zosimus, p. 79.

77

Ученые продолжают спорить, имели ли эти племенные названия какое-то значение для самих готов, или это были ничего не говорящие ярлыки, навешанные на них чужаками-римлянами. Пожалуй, здесь уместно вспомнить, с какими трудностями столкнулись в XIX в. белые поселенцы во внутренних областях Америки, описывая племенное устройство коренных американцев.

78

Ammianus Marcellinus, p. 416.

79

Ibid., p. 417.

80

Подробно об этой дискуссии: Halsall Guy. Barbarian Migrations and the Roman West 376–568 (Cambridge: 2007), p. 172–175.

81

Ammianus Marcellinus, p. 418.

82

Ibid., p. 423.

83

Ibid., p. 424–425.

84

Ibid., p. 433.

85

Ibid., p. 434.

86

Ibid., p. 435.

87

Подробную оценку численности сил обеих сторон можно найти в: Heather. The Fall of the Roman Empire, p. 181.

88

Ammianus Marcellinus, p. 435.

89

Ibid., p. 435–436.

90

Ibid., p. 437.

91

Сведения о погоде взяты у св. Амвросия Медиоланского. В надгробном слове на похоронах Феодосия он заметил, что разразившиеся после смерти императора ливни говорят о том, что сама Вселенная оплакивает его. См.: McCauley, Leo. P. et al. Funeral Orations by Saint Gregory and Saint Ambrose (The Fathers of the Church, Volume 22) (Washington: 2010), p. 307.

92

Platnauer, Maurice (trans.). Claudian / Volume II (Book 1) (New York, 1922), p. 367.

93

Ср., например, версии, представленные в Heather. The Fall of the Roman Empire, p. 203–205 и Kim. The Huns, p. 76–77.

94

В 390-е гг. одного имени гуннов было достаточно, чтобы вселить страх в сердца римлян. Банда беглых рабов и военных дезертиров, собравшаяся в 390-х гг. на Балканах, называла себя гуннами, хотя почти наверняка никто из этих разбойников не был этническим гунном. В каком-то смысле это была убийственно искренняя лесть: разбойники использовали в своих интересах то, что мы могли бы назвать зарождавшимся брендом террора IV в.

95

Zosimus, p. 113.

96

Ibid.

97

Некоторые ученые оспаривают указанную дату и помещают это вторжение в 405 г., то есть одновременно с нападением Радагайса на Итальянский полуостров. См.: Kulikowski, Michael. ‘Barbarians in Gaul, Usurpers in Britain’, Britannia 31 (2000), p. 325–345.

98

Fremantle, W.H. (trans.). Saint Jerome / Select Letters and Works (New York: 1893), p. 537.

99

Отрывок из Ориенция см. в: Halsall. Barbarian Migrations, p. 215.

100

Claudian / Volume II (Book 2), p. 173.

101

Выражение приведено у Зосима: Non est ista pax sed pactio servitutis (Zosimus, p. 114).

102

Zosimus, p. 117.

103

Zosimus, p. 125.

104

Livy / The Early History of Rome, p. 419.

105

Kneale, Matthew. A History of Rome in Seven Sackings (London: 2017), p. 24.

106

Saint Jerome / Select Letters and Works, p. 577; Ветхий Завет: Псалтирь: Псалом 79.

107

См. главу 1.

108

Winterbottom, Michael (trans.). Gildas / The Ruin of Britain and other works (Chichester: 1978), p. 23–24.

109

Здесь и далее «О погибели Британии» Гильды Премудрого цит. в переводе Н. Ю. Чехонадской. – Прим. перев.

110

Gildas, p. 28.

111

Ibid.

112

Ibid.

113

Gildas, p. 29.

114

Даже нынешние полемисты и политики далеко не всегда воздерживаются от подобной риторики: нетрудно вспомнить некоторых наших современников, называющих мигрантов, нарушающих общепринятые социальные и культурные порядки, тараканами, паразитами, насильниками и больными извращенцами.

115

Здесь и далее «Война с вандалами» Прокопия Кесарийского цит. в переводе А. А. Чекаловой. – Прим. перев.

116

Dewing, H.B. (trans.). Procopius / History of the Wars, vol. 2 (Cambridge, Mass.: 1916), p. 30–33.

117

Большинство германцев были христианами арианского толка. Арианство отвергало тринитарный взгляд на природу Иисуса Христа, утверждая, что Бог Сын был отдельной сущностью, созданной в определенный момент времени. Никейские христиане считали иначе. Никейский Символ веры гласит: «Веруем во единого Бога Отца Вседержителя, Творца всего видимого и невидимого. И во Единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, рожденного от Отца, Единородного, прежде всех веков». Эта доктрина была сформулирована на Никейском соборе в 325 г., откуда и происходит ее название.

118

Weiskotten, Herbert T. (trans.). The Life of Augustine: A Translation of the Sancti Augustini Vita by Possidius, Bishop of Calama (Merchantville, NJ., 2008), p. 44–56.

119

Недавние исследования о вандалах в Северной Африке перечислены в: Merrills, A. H. (ed.). Vandals, Romans and Berbers: New Perspectives on Late Antique North Africa (Abingdon: 2016), esp. p. 49–58.

120

Procopius / History of the Wars. Vol. 2, p. 46–49.

121

Дискуссия о риторике Кводвультдеуса и ее религиозном и политическом контексте в: Vopřada, David. ‘Quodvultdeus’ Sermons on the Creed: a Reassessment of his Polemics against the Jews, Pagans, and Arians’, Vox Patrum 37 (2017), p. 355–367.

122

См.: Cameron, Averil, et al (eds.). The Cambridge Ancient History XIV: Late Antiquity, Empire and Successors, A.D. 425–600 (Cambridge: 2000), p. 554.

123

Procopius / History of the Wars Vol. 2, p. 256–257.

124

См. главу 3.

125

Цитата из «Происхождения и деяний гетов» Иордана. Цит. по: Иордан. О происхождении и деяниях гетов = Getica / Вступ. ст., пер. с латин., коммент. Е. Ч. Скржинской. СПб.: Алетейя, 1997. – Прим. науч. ред.

126

Mierow, Charles C. Jordanes / The Origin and deeds of the Goths. (Princeton University doctoral thesis, 1908), p. 57.

127

Kelly, Christopher. Attila the Hun: Barbarian Terror and the Fall of the Roman Empire (London: 2008), p. 189.

128

Kelly, Christopher. ‘Neither Conquest nor Settlement: Attila’s Empire and its Impact’, in Maas, Michael (ed.). The Age of Attila (Cambridge: 2015), p. 195.

129

Lenski, Noel. ‘Captivity among the Barbarians and its Impact on the Fate of the Roman Empire’, in Maas, Michael (ed.). The Age of Attila (Cambridge: 2015), p. 234.

130

Ibid., p. 237.

131

Cameron, Averil, et al (eds.). The Cambridge Ancient History XIV: Late Antiquity, Empire and Successors, A.D. 425–600 (Cambridge: 2000), p. 15.

132

Неслучайно немцев, разграбивших Францию во время Первой мировой войны, называли гуннами, тем более что император Вильгельм II публично восхищался Аттилой.

133

Brehaut, Earnest (trans.). Gregory bishop of Tours / History of the Franks (New York: 1916), p. 33–34.

134

Sarti, Laury. Perceiving War and the Military in Early Christian Gaul (ca. 400–700 A.D.) (Leiden: 2013), p. 187.

135

Robinson, James Harvey. Readings in European History. Vol 1. (Boston: 1904), p. 51.

136

Given, John (trans.). The Fragmentary History of Priscus: Attila, the Huns and the Roman Empire, AD 430–476 (Merchantville: 2014), p. 127.

137

Ibid., p. 129.

138

См. главу 5.

139

Robinson, George W. (trans.). Eugippius / The Life of Saint Severinus (Cambridge, Mass.: 1914), p. 45–46.

140

Mariev, Sergei (trans.). Ioannis Antiocheni Fragmenta quae supersunt Omnia (Berlin: 2008), p. 445.

141

Heather, Peter. The Goths (Oxford: 1996), p. 221.

142

Watts, Victor (trans.). Boethius / The Consolation of Philosophy (revd. edn.) (London: 1999), p. 23–24.

143

Цитата из Екклесиаста 1:2. – Прим. науч. ред.

144

Chabot, J-B. (trans.). Chronique de Michel le Syrien, patriarche jacobite d’Antioche, 1166–1199, vol. 2 (Paris: 1901), p. 235–238. См. также: Witakowski, Witold (trans.). Pseudo-Dionysius of Tel-Mahre / Chronicle (known also as the Chronicle of Zuqnin) part III (Liverpool: 1996), p. 74–101.

145

Иер. 9: 21.

146

Втор. 8: 20.

147

Здесь и далее «Война с персами» Прокопия Кесарийского цит. в переводе А. А. Чекаловой. – Прим. перев.

148

Dewing, H. B. (trans.). Procopius / History of the Wars, Books I and II (London: 1914), p. 455–456.

149

Keller, Marcel et al. ‘Ancient Yersinia pestis genomes from across Western Europe reveal early diversification during the First Pandemic (541–750)’, Proceedings of the National Academy of Sciences 116 (2019). См. также: Wiechmann, I., Grupe, G. ‘Detection of Yersinia pestis DNA in two early medieval skeletal finds from Aschheim (Upper Bavaria, 6th century A.D.)’, American Journal of Physical Anthropology 126 (2005), p. 48–55.

150

Некоторые современные историки, предпочитающие поэтике точность и объективность и полагающие, что болезнь лучше изучать без привязки к конкретному правителю, называют юстинианову чуму раннесредневековой пандемией. См., например: Horden, Peregrine. ‘Mediterranean Plague in the Age of Justinian’, in Maas, Michael (ed.). The Cambridge Companion to the Age of Justinian (Cambridge: 2005), p. 134.

151

Moderchai, Lee, Eisenberg, Merle. ‘Rejecting Catastrophe: The Case of the Justinianic Plague’, Past & Present 244 (2019), p. 3–50.

152

Буквально: «десять тысяч раз по десять тысяч раз по десять тысяч». Излишне говорить, что эту цифру не следует считать сколько-нибудь достоверной статистикой смертей. Прокопий обладал непревзойденным (даже по меркам Средних веков, когда летописцы превратили поэтическое преувеличение в форму искусства) талантом доводить большие числа от неправдоподобных до попросту невозможных.

153

Здесь и далее «Тайная история» Прокопия Кесарийского цит. в переводе А. А. Чекаловой. – Прим. перев.

154

Procopius / The Secret History, p. 36.

155

Cisson, C.H. (trans.). Dante Alighieri / The Divine Comedy (revd. edn.) (Oxford: 1993). Paradiso, 5.130–139.

156

Истоки этого и многих других расколов в истории церкви лежали в споре о природе Иисуса Христа. Вкратце эта запутанная и сложная проблема сводится к следующему: халкидониты соглашались с постановлениями Халкидонского собора 451 г. (сегодня этот город – один из районов Стамбула), гласившими, что Христос объединяет в своем существе две природы – человеческую и божественную, миафизиты же считали, что Христос имеет только одну природу – божественную.

157

Здесь и далее «Хронография» Иоанна Малала цит. в переводе А. А. Чекаловой. – Прим. перев.

158

Jeffreys, Elizabeth, Jeffreys, Michael, Scott, Roger. The Chronicle of John Malalas (Leiden: 1986), p. 245.

159

Williamson, G. A., Sarris, Peter (trans.). Procopius / The Secret History (revd. edn.) (London: 2007), p. 33–35.

160

The Chronicle of John Malalas, p. 254–255.

161

Procopius / The Secret History, p. 37–39.

162

О происхождении Феодоры из мира борделя сообщает и Иоанн Эфесский, так что вряд ли нужно сомневаться в рассказе Прокопия Кесарийского. – Прим. науч. ред.

163

Moyle, John Baron (trans.). The Institutes of Justinian (Oxford: 1906), p. 1.

164

Подробно об этом: Johnston, David (ed.). The Cambridge Companion to Roman Law (New York: 2015), p. 119–148, 356–357, 374–395.

165

Здесь и далее «О постройках» Прокопия Кесарийского цит. в переводе С. П. Кондратьева. – Прим. перев.

166

Dewing, H. B. (trans.). Procopius / On Buildings (Cambridge, Mass.: 1940), p. 7–8.

167

См. главу 11.

168

Kelley, Donald R. ‘What Pleases the Prince: Justinian, Napoleon and the Lawyers’, History of Political Thought 23 (2002), p. 290.

169

Для ознакомления с контекстом и общим направлением этого спора см.: MacCulloch. A History of Christianity, p. 222–228.

170

Его называют акакианской схизмой, по имени константинопольского патриарха Акакия.

171

The Chronicle of John Malalas, p. 253.

172

Хронология этого процесса кратко изложена в: Constantelos, Demetrios J. ‘Paganism and the State in the Age of Justinian’, The Catholic Historical Review 50 (1964), p. 372–380.

173

The Chronicle of John Malalas, p. 264. Полная дискуссия о том, что подразумевал под этим Малала и в каком контексте он об этом сообщает, в: Watts, Edward. ‘Justinian, Malalas, and the End of Athenian Philosophical Teaching in A.D. 529’, The Journal of Roman Studies 94 (2004), p. 168–182.

174

О дальнейшем существовании неоплатонизма в Византии см.: Blumenthal, H. J. ‘529 and its sequel: What happened to the Academy?’, Byzantion 48 (1978), p. 369–385; также Watts, Edward. ‘Justinian, Malalas, and the End of Athenian Philosophical Teaching in A.D. 529’, The Journal of Roman Studies 94 (2004), p. 168–182.

175

Сейчас эти конные статуи находятся в базилике Святого Марка в Венеции, куда их увезли после разграбления Константинополя во время Четвертого крестового похода. См. главу 8.

176

В 630-х гг. у членов разных фракций Ипподрома считалось модным носить длинные усы и бороды и стрижку наподобие «маллет» с волосами, коротко обрезанными сверху и по бокам и длинными сзади, а также «дизайнерскую» одежду, явно слишком дорогую и броскую для их социального положения. Рукава туник были чересчур узкими у запястья и нелепо расширялись в плечах. Такой вид назывался «гуннский». Что же касается их образа мыслей и поведения, достаточно вспомнить менталитет английских футбольных хулиганов 1990–2010-х гг., щеголяющих на трибунах куртками Stone Island за £ 800 и обритыми под машинку головами или, позднее, короткими стрижками с пробором и уложенными набок волосами.

177

Две самые важные статьи о Юстиниане, фракциях Ипподрома и восстании «Ника» на английском языке: Bury, J. B. ‘The Nika Riot’, The Journal of Hellenic Studies 17 (1897), p. 92–119; Greatrex, Geoffrey. ‘The Nika Riot: A Reappraisal’, The Journal of Hellenic Studies 117 (1997), p. 60–86.

178

Возможно, недовольство аристократов тоже сыграло свою роль в разжигании беспорядков – некоторые их жалобы приводит Прокопий в «Тайной истории»: Procopius / The Secret History, p. 51, 80.

179

Procopius / History of the Wars, I. Books 1–2, p. 224–225.

180

The Chronicle of John Malalas, p. 277–278.

181

Procopius / History of the Wars, I. Books 1–2, p. 230–231.

182

The Chronicle of John Malalas, p. 280.

183

Procopius / On Buildings, p. 12.

184

Downey, G. ‘Byzantine Architects: Their Training and Methods’, Byzantion 18 (1946–1948), p. 114.

185

Procopius / On Buildings, p. 13.

186

Swift, Emerson H. ‘Byzantine Gold Mosaic’, American Journal of Archaeology 38 (1934), p. 81–82.

187

По свидетельству Прокопия, Юстиниан родился в местечке Тавресий (Таурисион), которое находится в 20 км от города Скопье, ныне деревня Таор в Северной Македонии. Однако Царичин-Град располагается в Южной Сербии, и оттуда до Таора не менее ста километров.

188

Magdalino, Paul, et al. ‘Istanbul’, in Grove Art Online (published online 2003).

189

Cross, Samuel Hazzard and Sherbowitz-Wetzor, Olgerd P. (trans.). The Russian Primary Chronicle: Laurentian Text (Cambridge, Mass.: 1953), p. 111.

190

Dewing, H. B. (trans.). Procopius / History of the Wars, II. Books 3–4 (Cambridge, Mass.: 1916), p. 88–91.

191

В сокращенном изложении см. в: Merrills, A. and Miles, R. The Vandals (Oxford: 2010) p. 228–233.

192

Procopius / History of the Wars, II. Books 3–4, p. 178–179.

193

Procopius / History of the Wars, II. Books 3–4, p. 267.

194

Procopius / History of the Wars, II. Books 3–4, p. 282–283.

195

Еккл., 1: 2.

196

Procopius / History of the Wars, II. Books 3–4, p. 329

197

Об извержении вулкана Илопанго см.: Dull, Robert A. et al. ‘Radiocarbon and geologic evidence reveal Ilopango volcano as source of the colossal ‘mystery’ eruption of 539/40 CE’. Quaternary Science Reviews 222 (2019).

198

Procopius / History of the Wars, II. Books 3–4, p. 329.

199

См.: Harper, K. The Fate of Rome, p. 232.

200

До сих пор остается во многом неясным, каким образом бубонная чума, распространявшаяся главным образом по цепочке крысы—блохи—человек (и, по-видимому, не слишком эффективно передававшаяся от человека к человеку), смогла промчаться по миру с такой разрушительной скоростью, особенно в эпоху до появления моторизованного массового транспорта. Эти вопросы исчерпывающим образом подытожены для широкого читателя в: Horden, Peregrine. ‘Mediterranean Plague in the Age of Justinian’, in Maas, Michael (ed.). The Cambridge Companion to the Age of Justinian (Cambridge: 2005), p. 134–160.

201

Ibid., p. 234–235.

202

Procopius / The Secret History, p. 123.

203

Здесь и далее «Война с готами» Прокопия Кесарийского цит. в переводе А. А. Чекаловой. – Прим. перев.

204

Dewing, H. B. (trans.). Procopius / History of the Wars, V. Books 7.36–8, (Cambridge, Mass.: 1928), p. 374–375.

205

Основатель династии Ахеменидов Кир II создал крупнейшую на тот исторический момент империю, простиравшуюся от Северной Индии до Малой Азии. Он умер в 530 г. до н. э., и к этому времени его по старой месопотамской традиции называли царем четырех сторон света.

206

Ныне площадь Святой Софии (Айя-София-мейдани) в Стамбуле.

207

Procopius / On Buildings, p. 34–37.

208

Владения Византии в окрестностях Карфагена аналогичным образом были организованы в Африканский экзархат.

209

Сколько-нибудь точно датировать события ранних арабских завоеваний – трудная, почти безнадежная задача. Источники, на которые опирается любое их изложение (в том числе эта книга), противоречивы, туманны и решительно пренебрегают принципами последовательного изложения, которого ожидает современный историк. Читая эту главу, следует помнить, что практически каждое предложение здесь может быть оспорено, а различные варианты дат и событий во многих случаях имеют глубокую богословскую подоплеку (чем до сих пор вызывают живой интерес ученых и верующих). Однако пусть эта оговорка вас не расстраивает. Ведь именно ожесточенные давние споры об истоках исламской политики и арабских завоеваний и делают этот эпизод средневековой истории таким интригующим и важным сегодня.

210

Приведенная далее хронология опирается в основном на: Donner, Fred M. The Early Islamic Conquests (Princeton, 1981), p. 111–155, где обсуждаются многочисленные вероятные варианты реконструкции событий.

211

Это портретное описание см. в: Blankinship, Khalid Yahya (trans.). The History of al-Tabari. Vol. XI. The Challenge to the Empires (New York: 1993), p. 138, 152.

212

Blankinship, al-Tabari XI, p. 113–134. См. также: Donner. Early Islamic Conquests, p. 121–122.

213

Или, если быть совсем точными, «Аллах – Величайший!».

214

Эти версии примиряет между собой Kennedy, Hugh. The Great Arab Conquests (London: 2007), рp. 79–80; См. также: Donner. Early Islamic Conquests, p. 131.

215

Blankinship. Al-Tabari XI, p. 160.

216

Wallace-Hadrill, J.M. (trans.). The Fourth Book of the Chronicle of Fredegar, with its continuations (Westport: 1960), p. 55.

217

Al-Tabari XI, p. 87–88.

218

The Fourth Book of the Chronicle of Fredegar, p. 55.

219

Hoyland, Robert G. In God’s Path: The Arab Conquests and the Creation of an Islamic Empire (Oxford: 2015), p. 45.

220

Holum, Kenneth G. ‘Archaeological Evidence for the Fall of Byzantine Caesarea’, Bulletin of the American Schools of Oriental Research 286 (1992), p. 73–85.

221

Hoyland. In God’s Path, p. 45.

222

Bowersock, G. W. The Crucible of Islam (Cambridge, Mass., 2017), p. 48–49.

223

Donner. Early Islamic Conquests, p. 51–52.

224

Об этой традиции и в целом «традиционной» истории Мекки и Мухаммеда см.: Lings, Martin. Muhammad: his life based on the earliest sources (Cambridge: 1991), p. 3.

225

Bowersock. The Crucible of Islam, p. 50–51.

226

Часто отмечают, что все три великие авраамические религии – иудаизм, христианство и ислам – имеют настолько глубокие связи с пустыней, что в совокупности их вполне можно назвать пустынными религиями. Первые представления о едином Боге восходят к пескам Древнего Египта времен фараона Эхнатона в XIV в. до н. э.

227

В то время у курайшитов существовала традиция на время отдавать маленьких детей на воспитание кочевникам, чтобы закалить их тело и наполнить души духом пустыни. См.: Lings. Muhammad, p. 23–24.

228

Lings. Muhammad, p. 26.

229

Сокращение от Аль-Мадинату-н-Набавийя (Город Пророка), или Аль-Мадинату-ль-Мунаввара (Лучезарный город).

230

Быт. 16: 12. Комментарии см. в: Hilhorst, Anthony. ‘Ishmaelites, Hagarenes, Saracens’, in Goodman, Martin, van Kooten, George H., and van Buiten, JTAGM (eds.). Abraham, the Nations, and the Hagarites. Jewish, Christian, and Islamic Perspectives on Kinship with Abraham (Leiden: 2010).

231

Примерно о том же сообщает девиз болельщиков клуба «Милуолл», знакомый любителям футбола еще с 1970-х гг.: «Нас не любят – нам плевать!»

232

Войны с вероотступниками имели еще одно важное последствие для истории ислама. В сражении при Ямаме в Центральной Аравии погибли несколько десятков хафизов – ученых мужей, знавших наизусть все 114 сур Корана, состоящих более чем из 6000 стихов. После этого Абу Бакр, побуждаемый необходимостью, приказал составить мусхаф – окончательный исчерпывающий сборник откровений Мухаммеда. Далее в правление халифов Омара и Османа этот текст воспроизводили в копиях, а его арабский язык стандартизировали.

233

Hoyland. In God’s Path, p. 94.

234

Juynboll, Gautier H. A. (trans.). The History of al-Tabari vol. XIII: The Conquest of Iraq, Southwestern Persia and Egypt (New York: 1989), p. 7.

235

Ibid., p. 27.

236

Ibid., p. 189.

237

Словом «рашидин» принято называть первых халифов, правивших до династии Омейядов, но многие мусульмане-шииты принципиально возражают против этого, поскольку считают Абу Бакра, Омара и Османа незаконными правителями.

238

Hoyland. In God’s Path, p. 96–97.

239

Fishbein, Michael (trans.). The History of al-Tabari vol. VIII: The Victory of Islam (New York: 1997), p. 35–36.

240

Friedmann, Yohanan (trans.). The History of al-Tabari vol. XII: The Battle of al-Qadisiyyah and the Conquest of Syria and Palestine (New York: 1991), p. 127–128.

241

The Hadith (p. Sahih Bukhari, Vol. 4, Book 52, Hadith 46).

242

The Hadith (p. Sahih Bukhari, Vol. 5, Book 57, Hadith 50).

243

Бану Умайя (Омейя) были ветвью клана Бану Абд-Шамс, более крупной группы курайшитов.

244

Humphreys, R. Stephen (trans.). The History of al-Tabari, vol. XV: The Crisis of the Early Caliphate (New York: 1990), p. 252–253.

245

Ibid., p. 207–211.

246

Подробно об этом см.: Hinds, Martin. ‘The Murder of the Caliph Uthman’, International Journal of Middle East Studies 3 (1972), p. 450–469.

247

Al-Tabari XV, p. 216.

248

Верблюжья битва, получившая свое название в честь скакуна Аиши, состоялась близ Басры в Ираке в ноябре 656 г.

249

Мусульмане-сунниты считают Али четвертым и последним из праведных халифов, но для мусульман-шиитов его значение в истории веры намного больше – он уступает только самому Мухаммеду. Согласно этому прочтению ранней истории ислама, Али должен был стать прямым наследником Пророка. Правление Абу Бакра, Омара и Османа считается незаконным. Али – первого преемника Мухаммеда и его ближайшего родственника – называют первым имамом. Кроме того, Али считают своим отцом-основателем почти все мистические суфийские ордена.

250

Некоторые выдающиеся журналисты в последние годы оценивают политику США на Ближнем Востоке начиная примерно с 2008 г. как явно антишиитскую, соотнося ее с глубоко укоренившейся подозрительностью правительства США в отношении Ирана. См., например: Hersh, Seymour. ‘The Redirection’, The New Yorker (February 2007); Nasr, Vali. ‘The War for Islam’, Foreign Policy (January 2016); Erasmus. ‘Why Trump’s pro-Sunni tilt worries human-rights campaigners’, The Economist (May 2017).

251

Ettinghausen, Richard, Grabar, Oleg, and Jenkins-Madina, Marilyn. Islamic Art and Architecture 650–1250 (2nd edn.) (New Haven/London: 2001), p. 15–20.

252

Название происходит от Куфы, крупного гарнизонного города в Ираке, уже упомянутого ранее в этой главе.

253

Grabar, Oleg. The Dome of the Rock (Cambridge, Mass., 2006), p. 1–3.

254

Mango, Cyril and Scott, Roger (trans.). The Chronicle of Theophanes Confessor: Byzantine and Near Eastern History ad 284–813 (Oxford: 1997), p. 493.

255

Ibid., p. 493–494. О названиях и измененной формуле греческого огня см.: Roland, Alex. ‘Secrecy, Technology, and War: Greek Fire and the Defense of Byzantium, 678–1204’, Technology and Culture 33 (1992), p. 655–679 и особенно p. 657.

256

Ibid., p. 494.

257

Ibid., p. 548.

258

Ibid., p. 550.

259

См. главу 15.

260

Al-Tabari XV, p. 281–287. См. также: Kaeigi, Walter. Muslim Expansion and Byzantine Collapse in North Africa (Cambridge: 2010), p. 260.

261

Мосарабы – христианские народы Южной Испании, которые переняли много арабских обычаев и говорили на арабском языке, но не обратились в ислам, предпочитая вместо этого платить джизью и поклоняться Богу через Христа, хотя их своеобразные литургические практики иногда вызывали неодобрение средневековых римских пап.

262

Wolf, Kenneth Baxter. Conquerors and chroniclers of early medieval Spain (Liverpool: 1990), p. 132.

263

«Мосарабская хроника» цит. в переводе С. Железнова. – Прим. перев.

264

Ibid., p. 132.

265

Grierson, Philip. ‘The Monetary Reforms of Abd al-Malik: Their Metrological Basis and Their Financial Repercussions’, Journal of the Economic and Social History of the Orient 3 (1960), p. 16–17.

266

Об этом см. также: Bates, Michael L. ‘The Coinage of Syria Under the Umayyads, 692–750 A.D.’, in Donner, Fred M. The Articulation of Early Islamic State Structures (London: 2017).

267

Сура 17:35.

268

Примечательным исключением здесь становится Иран, где искоренить персидский язык оказалось гораздо труднее, чем надеялись аль-Малик и последующие Омейяды. Хотя Иран в начале Средних веков не сразу, но все же обратился в ислам, иранцы по-прежнему упорно держались персидского языка и культуры и создали уникальную новую разновидность не связанного с арабским языком направления мусульманства, существенно повлиявшую на его развитие в других регионах, включая современный Афганистан, Пакистан, Индию и Турцию.

269

Ettinghausen and Jenkings-Madina. Islamic Art and Architecture, 650–1250, p. 24–26.

270

Jones, John Harris (trans.). Ibn Abd al-Hakam / The History of the Conquest of Spain (New York: 1969), p. 33.

271

Легенды о святом Мартине см. в: Ryan, William Granger (trans.), Eamon Duffy (intro). Jacobus de Voragine. The Golden Legend: Readings on the Saints (Princeton and Oxford: 2012), p. 678–686.

272

По сведениям Григория Турского, базилика эпохи Меровингов (ныне давно исчезнувшая) имела «160 футов в длину, 60 в ширину и 45 в высоту до свода, 32 окна вокруг алтаря и 20 окон в нефе, столбцов числом 41, и всего в строении 52 окна, 120 колонн, 8 дверей, три из них вокруг алтаря и пять в нефе». Gregory bishop of Tours / History of the Franks, p. 38.

273

При Меровингах Франция (территория, примерно соответствующая Римской Галлии) делилась на три основные части: Нейстрию, Австразию и Бургундию. Отдельные связи с королевством имели прочие земли, в том числе герцогство Аквитания. Подробно об этом см. в главе 5.

274

The Fourth Book of the Chronicle of Fredegar, p. 90–91.

275

Stearns Davis, William (ed.). Readings in Ancient History: Illustrative Extracts from the Sources, II (Boston: 1913), p. 362–364.

276

Здесь и далее «Церковная история народа англов» Беды Достопочтенного цит. в переводе В. В. Эрлихмана. – Прим. перев.

277

Sherley-Price, Leo (trans.). Bede / A History of the English Church and People (revd. ed) (Harmondsworth: 1968), p. 330.

278

Womersley, David (ed.). Edward Gibbon / The History of the Decline and Fall of the Roman Empire, vol. III (London: 1996), p. 336.

279

Журнал Occidental Quarterly можно легко найти онлайн, но я решил не давать здесь ссылку на это никудышное издание.

280

В наши дни этот флаг приобрел зловещий смысл, став эмблемой недолго просуществовавшего «халифата» Абу Бакра аль-Багдади, лидера «Исламского государства» (ИГИЛ, ДАИШ) – фундаменталистской исламистской группировки, отделившейся от «Аль-Каиды» и беспощадно контролировавшей большую часть Сирии и Ирака в 2013–2019 гг. [Названные автором организации входят в Единый федеральный список организаций, признанных в соответствии с законодательством Российской Федерации террористическими. – Прим. ред.]

281

См. главу 9.

282

Сегодня это католический собор, хотя испанские мусульмане пытались (но безуспешно) лоббировать для себя право совершать там молитвы.

283

См. главу 15.

284

Здесь и далее «Деяния Карла Великого» Ноткера Заики цит. в переводе Т. А. Кузнецовой. – Прим. перев.

285

Или в начале весны 752 г. Вкратце о проблеме датировки этого события в: Costambys, Marios, Innes, Matthew, and MacLean, Simon. The Carolingian World (Cambridge: 2011), p. 31–34.

286

В оригинале название части II – Dominion, что означает как «владение, господство», так и «вотчина, феод». Часть I называется Imperium, что наряду с «империей» означает «верховную власть». Автор обыгрывает переход от империи к запутанным средневековым феодальным отношениям сеньоров и вассалов. – Прим. науч. ред.

287

Здесь и далее «Жизнь Карла Великого» Эйнхарда цит. в переводе М. С. Петровой. – Прим. перев.

288

Ganz, David (trans.). Einhard and Notker the Stammerer: Two Lives of Charlemagne (London: 2008), p. 19.

289

Wallace-Hadrill (ed.). Chronicle of Fredegar, p. 102

290

Ailes, Marianne. ‘Charlemagne “Father of Europe”: A European Icon in the Making’, Reading Medieval Studies 38 (2012), p. 59.

291

Об исключительной и непреходящей привлекательности образа Карла Великого для будущих европейских титанов см.: McKitterick, Rosamond. Charlemagne: The Formation of a European Identity (Cambridge: 2008), p. 1–5.

292

Этот аргумент я впервые встретил в книге MacCulloch. A History of Christianity, p. 348.

293

Пожалуй, единственным исключением, по крайней мере на момент написания этой книги, можно считать Европейский союз.

294

Предположительно такое же происхождение имели турки и македонцы. См.: Macmaster, Thomas J. ‘The Origin of the Origins: Trojans, Turks and the Birth of the Myth of Trojan Origins in the Medieval World’, Atlantide 2 (2014), p. 1–12.

295

У Меровингов была собственная затейливая праистория: они утверждали, что произошли от королевы, изнасилованной Кинотавром – фантастическим чудовищем наподобие гигантского моржа. Хронист Фредегар называет его «зверь Нептуна».

296

Гробницу Хильдерика I случайно обнаружил глухонемой каменщик, работавший на стройке рядом со средневековой церковью. К сожалению, почти весь великолепный погребальный инвентарь к настоящему времени утрачен: в XIX в. хранившийся в Париже клад похитили, и большую часть золота пустили на переплавку.

297

О погребальном инвентаре см.: Brulet, Raymond. ‘La sépulture du roi Childéric à Tournai et le site funéraire’, in Vallet, Françoise and Kazanski, Michel (eds.). La noblesse romaine et les chefs barbares du IIIe au VIIe siècle (Paris: 1995), p. 309–326.

298

Ныне святая Клотильда, покровительница невест и приемных детей. В X в. Клотильде посвятил агиографическое сочинение бенедиктинский аббат Адсо из Монтье-ан-Дер, более известный как автор влиятельного труда о природе Антихриста.

299

Перевод на современный английский: Fischer Drew, Katherine (trans.). The Laws of the Salian Franks (Philadelphia: 1991).

300

Einhard and Notker the Stammerer, p. 19.

301

Ibid.

302

Frankish Royal Annals. Этот перевод: Dutton, Paul Edward. Carolingian Civilization: A Reader (2nd edn.) (Ontario: 2009), p. 12.

303

Aurell, Jaume. Medieval Self-Coronations: The History and Symbolism of a Ritual (Cambridge: 2020), p. 128–130.

304

Здесь и далее «Хроники Фредегара» цит. в переводе Г. А. Шмидта. – Прим. перев.

305

Chronicle of Fredegar, p. 104.

306

Davis, Raymond (trans.). The Lives of the Eighth-Century Popes (Liber Pontificalis) (Liberpool: 1992), p. 63.

307

Fried, Johannes. Charlemagne (Cambridge, Mass., 2016), p. 43. См. также McKitterick, Rosamond (ed.). The New Cambridge Medieval History II c. 700–c.900 (Cambridge: 1995), p. 96–97.

308

Не путать с упомянутым ранее Карломаном, братом Пипина.

309

Chronicle of Fredegar, p. 106.

310

Ibid., p. 120.

311

Einhard and Notker the Stammerer, p. 34–36.

312

Notker. Deeds of Charlemagne in Ganz (trans.). Einhard and Notker the Stammerer, p. 109.

313

Costambys, Marios, Innes, Matthew, and MacLean, Simon, The Carolingian World (Cambridge: 2011), p. 67–68.

314

Collins, Roger. Charlemagne (Basingstoke: 1998), p. 62.

315

Сегодня Железная корона хранится в соборе Святого Иоанна Крестителя в Монце. В Средние века ее неоднократно реставрировали, в том числе мастера Карла Великого. Исследование короны в 1990-х гг. показало, что узкий «железный» обруч, считавшийся реликвией распятия Христа, на самом деле сделан из серебра.

316

Карл Великий сам по себе не был противником ислама. Он даже поддерживал теплые отношения с аббасидским халифом в Багдаде и в начале IX в. получил от него чудесный подарок – азиатского слона по кличке Абуль-Аббас. Ко двору Каролингов слона, преодолевшего сотни миль по морю и по суше, доставил дипломат, которого звали Исаак Иудей.

317

Ganz (trans.). Einhard and Notker the Stammerer: Two Lives of Charlemagne, p. 25.

318

Burgess, Glyn (trans.). The Song of Roland (London, 1990), p. 85.

319

Здесь и далее «Песнь о Роланде» цит. в переводе Ю. Б. Корнеева. – Прим. перев.

320

Ibid., p. 104–105.

321

Ноткер Заика сообщает, что кроме слона Карл Великий получил от Аббасидов обезьян, льва и медведя. В ответ он послал испанских лошадей и мулов, а также охотничьих собак, чтобы отпугивать тигров.

322

Ganz (trans.). Einhard and Notker the Stammerer: Two Lives of Charlemagne, p. 36.

323

‘Aachen’ in Grove Art Online https://doi.org/10.1093/gao/9781884446054.article.T000002.

324

См. Fouracre, Paul. ‘Frankish Gaul to 814’, in McKitterick (ed.). The New Cambridge Medieval History, p. 106.

325

Dutton. Carolingian Civilization: A Reader (2nd edn.), p. 92–95.

326

Сочиненный Алкуином стих об отхожем месте, ловко соединяющий вульгарный юмор с христианским наставлением, стоит процитировать: «Осознай, о читатель, гнусность своего ненасытного чрева, ведь не что иное ты обоняешь сейчас в зловонии экскрементов. Перестань питать алчность чрева твоего, и в скором времени к тебе вернется умеренность».

327

Ganz (trans.). Einhard and Notker the Stammerer: Two Lives of Charlemagne, p. 36.

328

Сегодня Имперское Евангелие составляет часть императорской сокровищницы, хранящейся в Хофбургском дворце в Вене. Книгу извлекли из гробницы Карла Великого примерно в XI в., а в начале XVI в. немецкий ювелир Ганс фон Ройтлинген изготовил для нее роскошный золотой переплет.

329

Davis (trans.). Lives of the Eighth-Century Popes, p. 185–186.

330

См. об этом: Fried. Charlemagne, p. 414.

331

Ernst Dümmler (ed.). Poetae latini aevi Carolini I (Berlin: 1881), p. 379.

332

Davis. Lives of the Eighth-Century Popes, p. 188.

333

Самое известное вино Древнего Рима. Вероятно, здесь упоминается аллегорически, чтобы заранее намекнуть на императорский титул, который папа Лев дарует Карлу Великому, хотя вполне возможно, Лев действительно привез с собой несколько бутылок лучшего римского вина, чтобы произвести впечатление на франкского короля.

334

См.: Dümmler, Ernst. Этот перевод на английский в: Dutton. Carolingian Civilization: A Reader (2nd edn.), p. 65.

335

Ganz (trans.). Einhard and Notker the Stammerer: Two Lives of Charlemagne, p. 38.

336

Ibid., p. 35. Также Fried. Charlemagne, p. 425.

337

Ibid.

338

Этот перевод в: Dutton, Carolingian Civilization: A Reader (2nd edn.), p. 146–147.

339

Все эти знамения записаны Эйнхардом. Ganz (trans.). Einhard and Notker the Stammerer: Two Lives of Charlemagne, p. 41.

340

Перевод в: Dutton. Carolingian Civilization: A Reader (2nd edn.), p. 157.

341

Хотя аналогия далеко не точна, на ум приходит карта Европы накануне Первой мировой войны: множество королевств, почти все правители которых состояли в более или менее близком родстве (и действительно, почти все были потомками Карла Великого) и взаимно заблуждались, полагая, что кровные узы могут оказаться сильнее их антагонизма и соперничества. Самый известный и печальный пример этого заблуждения – «телеграммы Вилли и Ники» от сентября 1914 г., в которых двоюродные братья, русский царь Николай II и германский кайзер Вильгельм II, пытаются отговорить друг друга от войны, взывая к личным связям: «Я прошу тебя во имя нашей старой дружбы сделать все, что в твоих силах, чтобы остановить твоих союзников, прежде чем они зайдут слишком далеко. Ники».

342

По мнению многих историков, Бернарда больше всего возмутил тот факт, что его вообще ни словом не упомянули в Ordinatio Imperii. См.: McKitterick, Rosamond. The Frankish Kingdoms Under the Carolingians (London/New York: 1983), p. 135.

343

Ср. также выход Великобритании из Европейского союза.

344

Перевод текста 817 г. Ordinatio Imperii можно найти в: Dutton. Carolingian Civilization: A Reader (2nd edn.), p. 199–203.

345

Перевод в ibid, p. 205.

346

Аллюзия на библейскую руку, начертавшую во время Валтасарова пира «Мене, текел, фарес, упарсин» и предупредившую о скором падении Вавилона под ударами персидского царя Кира (Дан. 5:25–28). – Прим. науч. ред.

347

Об идентификации этого Рагнара как Рагнара Лодброка см., например: Price, Neil. The Children of Ash and Elm: A History of the Vikings (London: 2020), p. 344.

348

Ermentarius of Noirmoutier in Poupardin, René (ed.). Monuments de l’histoire des Abbeyes de Saint-Philibert (Paris: 1905), p. 61–62.

349

Whitelock, Dorothy (ed.). English Historical Documents I. 500–1042 (2nd edn.) (London: 1979), p. 775–777.

350

Poupardin (ed.). Monuments de l’histoire des Abbeyes de Saint-Philibert, p. 61–62.

351

Исчерпывающий обзор и библиографические ссылки на обширные исследования о местонахождении земли Туле см. в: McPhail, Cameron. ‘Pytheas of Massalia’s Route of Travel’, Phoenix 68 (2014), p. 252–254.

352

Обшивка корпуса перекрывающимися досками значительно превосходила прежние методы кораблестроения, в частности выдалбливание каноэ из цельного ствола дерева.

353

Новейшее и весьма выразительное описание этого мира в: Price. The Children of Ash and Elm, p. 31–63. См. также: Ferguson, Robert. The Hammer and the Cross: A New History of the Vikings (London: 2009), p. 20–40.

354

Краткое содержание и библиография различных версий причин миграции викингов в: Barrett, James H. ‘What caused the Viking Age?’, Antiquity 82 (2008), p. 671–685.

355

Baug, Irene, Skre, Dagfnn, Heldal, Tom and Janse, Øystein J., ‘The Beginning of the Viking Age in the West’, Journal of Maritime Archaeology 14 (2019), p. 43–80.

356

DeVries, Kelly, and Smith, Robert Douglas. Medieval Military Technology (2nd edn.) (Ontario: 2012), p. 291–292.

357

Whitelock (ed.). English Historical Documents I. 500–1042 (2nd edn.), p. 778–779.

358

Более поздняя агиографическая легенда, с воодушевлением поддерживаемая монахами, которые контролировали доступ к королевской усыпальнице в Бери-Сент-Эдмундс, гласила, что король отказался уступить северянам свое королевство, если они не обратятся в христианство. За это его привязали к дереву и изрешетили стрелами, а затем отрубили ему голову.

359

В Йорке, некогда крупном поселении викингов в Англии, наследие скандинавов до сих пор сохраняется в названиях дорог: Коппергейт, Стоунгейт и Миклгейт восходят к древнескандинавскому слову gata.

360

Price, Neil. The Children of Ash and Elm: A History of the Vikings, p. 438–439.

361

Одновременно на Восток проникли рассказы о странных, нередко пугающе жестоких культурных обычаях викингов. Почти современник ибн Хордадбеха, аббасидский посол ибн Фадлан в страшных подробностях описал другую сторону викингов-русов. Он стал свидетелем похорон одного знатного человека и видел, как в ходе церемонии опоили, изнасиловали и убили рабыню, которую затем похоронили вместе с умершим хозяином.

362

См. главу 15.

363

Современный перевод этого эдикта на английский: Hill, Brian E. Charles the Bald’s ‘Edict of Pîtres’ (864): A Translation and Commentary (Unpublished MA Thesis, University of Minnesota: 2013).

364

Annals of St Vaast, перевод цит. по: Robinson, James Harvey. Readings in European History. Vol 1. (Boston: 1904), p. 164.

365

Здесь и далее «О деяниях норманнов» Дудона Сент-Квентинского цит. в переводе М. Ю. Ненароковой. – Прим. перев.

366

Christiansen, Eric (trans.). Dudo of St. Quentin. History of the Normans (Woodbridge: 1998), p. 22.

367

Price. Children of Ash and Elm, p. 350.

368

Annals of St Vaast, p. 163.

369

Dass, Nirmal (trans.). Viking Attacks on Paris: The Bella parisiacae Urbis of Abbo of Saint-Germain-des-Près (Paris: 2007), p. 34–35.

370

Dudo of St. Quentin / History of the Normans, p. 28–29.

371

Карл Простоватый был одним из последних каролингских правителей Западно-Франкского королевства. До и после него этими землями правили короли из Робертинской династии – первым был Эд (888–898), вторым Роберт I (922–923). Престол вернулся к Каролингам в 936 г., когда королем избрали Людовика IV Заморского.

372

Ibid., p. 46.

373

Ibid., p. 49.

374

Вильгельм Нормандский, или Вильгельм Завоеватель, был одним из двух «викингских» претендентов на английскую корону в 1066 г. Вторым был Харальд III Суровый, король Норвегии, бывший командир варяжской стражи византийского императора.

375

Price. Children of Ash and Elm, p. 497.

376

Licence, Tom. Edward the Confessor (New Haven/London: 2020), p. 48, и см. n. 30.

377

Smith, M. L. The Early History of the Monastery of Cluny (Oxford: 1920), p. 10.

378

Ibid., p. 11–12.

379

Rosè, Isabella. ‘Interactions between Monks and the Lay Nobility (from the Carolingian Era through the Eleventh Century)’, in Beach, Alison I. and Cochelin, Isabelle (eds.). The Cambridge History of Medieval Monasticism in the Latin West I (Cambridge: 2020), особенно с. 579–583.

380

Smith. Early History of the Monastery of Cluny, p. 14 n. 5.

381

Вольное сравнение из современной жизни: подумайте о богатстве и степени влияния сегодняшних создателей колоссальных негосударственных корпораций и социальных сетей, таких как Джефф Безос или Марк Цукерберг.

382

Под латинским миром мы подразумеваем ту часть мира, где доминирующим языком была латынь, а не греческий, арабский или любой другой широко распространенный средневековый язык.

383

Матф. 19: 21.

384

«И еще говорю вам: удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие» (Матф. 19:24).

385

De Voraigne, Jacobus. The Golden Legend, p. 93.

386

Гротескные и причудливые искушения святого Антония воспламеняли воображение многих живописцев, от мастеров позднего Средневековья Иеронима Босха и Микеланджело до современных художников Доротеи Таннинг и Сальвадора Дали.

387

Ibid., p. 96.

388

Clark, James G. The Benedictines in the Middle Ages (Woodbridge: 2011), p. 8–9.

389

О проблеме аскетов на Халкидонском соборе см.: Helvétius, Anne-Marie, and Kaplan, Michael. ‘Asceticism and its institutions; in Noble, Thomas F. X., and Smith, Julia M. H. The Cambridge History of Christianity III: Early Medieval Christianities c. 600–c.1100 (Cambridge: 2008), p. 275–276.

390

Некоторые историки считают, что Бенедикт, возможно, был даже не одним человеком, а представлял собой собирательный образ идеального настоятеля, созданный Григорием Великим с дидактической целью.

391

Gardner, Edmund G. (ed.). The Dialogues of Saint Gregory the Great (Merchantville: 2010), p. 51.

392

Женские киновийские общины имеют такие же древние корни, как и мужские монастыри. Согласно преданию, женский монастырь Схоластики находился в современной Пьюмароле, но археологические данные пока не подтверждают это.

393

Ibid., p. 99.

394

Fry, Timothy (trans.). The Rule of St Benedict in English (Collegeville: 2018), p. 15.

395

The Dialogues of Saint Gregory the Great, p. 99.

396

Этот перевод: Coulton, C. G. (ed.). Life in the Middle Ages IV (Cambridge: 1930), p. 29.

397

Община монахов-бенедиктинцев во Флери до сих пор ухаживает за этим святилищем, но следует заметить, что современные монахи из Монте-Кассино полностью отрицают историю с вывозом мощей Бенедикта и Схоластики и почитают собственную усыпальницу святых, отмеченную надгробием из черного мрамора. Надпись на камне сообщает, что святые близнецы лежат под главным алтарем своего собора, который был отстроен заново в ХХ в. после того, как его сровняли с землей бомбардировки союзников во время Второй мировой войны.

398

Святой Колумба принес слово Христа из Ирландии в Шотландию, где совершил множество подвигов, и среди прочего, как рассказывают, изгнал наводящего на людей страх свирепого зверя из реки Несс в глубины озера Лох-Несс – видимо, отсюда пошла легенда о лох-несском чудовище. Колумба был похоронен в 597 г. на острове Айона, но во времена набегов викингов его останки несколько раз перевозили в более безопасные места на разных берегах Ирландского моря. Его современник святой Колумбан пошел намного дальше: он путешествовал по землям меровингских франков, перешел Альпы и достиг Ломбардии.

399

Diem, Albrecht, and Rousseau, Philip. ‘Monastic Rules (Fourth to Ninth Century)’, in Beach, Alison I., and Cochelin, Isabelle (eds.). The Cambridge History of Medieval Monasticism in the Latin West I (Cambridge: 2020), p. 181–182.

400

MacCulloch. History of Christianity, p. 354.

401

Cantor, Norman F. ‘The Crisis of Western Monasticism, 1050–1130’, The American Historical Review (1960), p. 48.

402

Sitwell, G. (trans.). Life of St. Odo of Cluny by John of Salerno. Также: Life of St. Gerald of Aurillac by St. Odo (London: 1958), p. 16.

403

Sherley-Price (trans.). Bede / A History of the English Church and People, p. 256.

404

Конечно, к изображению монашеских пороков в литературе следует относиться с осторожностью – неправедный монах был одним из любимых героев обличительных и юмористических сочинений позднего Средневековья. Джеффри Чосер и Джованни Боккаччо, писавшие намного позже Беды, в XIV в., с наслаждением высмеивали стереотипный образ жадного, ленивого, сексуально невоздержанного «аскета». В «Декамероне» Боккаччо есть занимательная история о мирянине, который притворился глухонемым, чтобы напроситься пожить в женском монастыре, но в итоге был вынужден сексуально обслуживать всех девятерых сестер, включая настоятельницу. Сюжет этой истории и выведенные в ней карикатурные образы не слишком далеки от типичной секс-комедии 1970-х гг. «Исповедь мойщика окон». О Боккаччо см.: Steckel, Sita. ‘Satirical Depictions of Monastic Life’, in Beach, Alison I. and Cochelin, Isabelle (eds.). The Cambridge History of Medieval Monasticism in the Latin West II (Cambridge: 2020), p. 1154–1170.

405

Ibid., p. 254.

406

См.: Morghen, Raffaello. ‘Monastic Reform and Cluniac Spirituality’, in Hunt, Noreen (ed.). Cluniac Monasticism in the Central Middle Ages (London: 1971), p. 18–19.

407

См. об этом: Raaijmakers, Janneke. ‘Missions on the Northern and Eastern Frontiers’, in Beach, Alison I., and Cochelin, Isabelle (eds.). The Cambridge History of Medieval Monasticism in the Latin West I (Cambridge: 2020), p. 485–501; Jamroziak, Emilia. ‘East-Central European Monasticism: Between East and West?’, in Ibid. II, p. 882–900.

408

Clark. The Benedictines in the Middle Ages, p. 53–54.

409

Zhou, TianJun, Li, Bo, Man, WenMin, Zhang, LiXia, and Zhang, Jie, ‘A comparison of the Medieval Warm Period, Little Ice Age and 20th century warming simulated by the FGOALS climate system model’, Chinese Science Bulletin 56 (2011), p. 3028–3041.

410

Этот тезис обстоятельно развит в: White, Jr. L., Medieval Technology & Social Change (Oxford: 1962) и недавно убедительно поддержан в: Andersen, Thomas Barnebeck, Jensen, Peter Sandholt and Skovsgaard, Christian Stejner, ‘The heavy plough and the agricultural revolution in medieval Europe’, Discussion Papers of Business and Economics (University of Southern Denmark, Department of Business and Economics: 2013).

411

На ум приходят популярные в наше время программы компенсации углеродного следа, с помощью которых компании и частные лица стараются возместить экологический ущерб, нанесенный при их участии дальними авиаперелетами, грузовыми перевозками, неумеренным использованием центрального отопления и т. д.

412

Один ученый назвал это «конкуренция добрых дел». См. Moore, R. I. The First European Revolution, c. 970–1215 (Oxford: 2000), p. 75.

413

Smith. Early History of the Monastery of Cluny, p. 143–146.

414

Знакомство со строительными работами в Клюни в этот период можно начать с исчерпывающего обзора в: Bolton, Brenda M., and Morrison, Kathryn. ‘Cluniac Order’, Grove Art Online, https://doi.org/10.1093/gao/9781884446054.article.T018270.

415

Fry, Timothy (ed.). The Rule of St Benedict in English (Collegeville: 2018), p. 52–53.

416

О бенедиктинской музыке в общем см.: Clark. The Benedictines in the Middle Ages, p. 102–105.

417

Biay, Sébastien, ‘Building a Church with Music: The Plainchant Capitals at Cluny, c. 1100’, Boynton, S. and Reilly D. J. (eds.), Resounding Image: Medieval Intersections of Art, Music, and Sound (Turnhout: 2015), p. 221–222.

418

Hunt, Noreen. Cluny under Saint Hugh, 1049–1109 (London: 1967), p. 105.

419

King, Peter. Western Monasticism: A History of the Monastic Movement in the Latin Church (Kalamazoo: 1999), p. 128. См. также: Hunt. Cluny under Saint Hugh, p. 101–103.

420

Не вдаваясь в подробности, приблизительно XI – середина XIII в.

421

Согласно различным христианским преданиям, после смерти и воскресения Христа Иаков отправился проповедовать Благую весть по всей Испании. Когда он вернулся на восток, его убили по приказу царя Иудеи Ирода Агриппы, а затем доставили для погребения обратно на Пиренейский полуостров.

422

Shaver-Crandell, Annie, and Gerson, Paula. The Pilgrim’s Guide to Santiago de Compostela: A Gazetteer with 580 Illustrations (London: 1995), p. 72–73.

423

Mullins, Edwin. In Search of Cluny: God’s Lost Empire (Oxford: 2006), p. 72–73.

424

Mabillon, Jean. Annales Ordinis S. Benedicti Occidentalium Monachorum Patriarchæ vol. IV (Paris, 1707), p. 562.

425

О Животворящем Кресте в Пуатье см.: Hahn, Cynthia. ‘Collector and saint: Queen Radegund and devotion to the relic of the True Cross’, Word & Image 22 (2006), p. 268–274.

426

Werkmeister, O. K. ‘Cluny III and the Pilgrimage to Santiago de Compostela’, Gesta 27 (1988), p. 105.

427

В эпоху позднего капитализма много беспокойства вызывает цифровая экономика, в которой деньги тратятся на услуги и продукты, не имеющие абсолютно никакого материального выражения за пределами компьютерных серверов, обогащая небольшую группу компаний и их руководителей. Возможно, кого-то утешит мысль, что аналогичное экономическое явление уже существовало в Средние века.

428

Об этом сне: Carty, Carolyn M. ‘The Role of Gunzo’s Dream in the Building of Cluny III’, Gesta 27 (1988), p. 113–123.

429

Витрувианские пропорции в Клюни III впервые описаны в: Conant, Kenneth J. ‘The after-Life of Vitruvius in the Middle Ages’, Journal of the Society of Architectural Historians 27 (1968), p. 33–38.

430

Старый собор Святого Петра, снесенный в начале XVI в., имел длину около 110 метров. Тот собор, который заменил его и на сегодняшний день представляет собой самую большую христианскую базилику в мире, имеет длину 186 м – почти идентичную Клюни III.

431

Bolton and Morrison. ‘Cluniac Order’, Grove Art Online.

432

Mullins. In Search of Cluny, p. 79–80.

433

Hunt, Noreen. Cluny under Saint Hugh, 1049–1109 (London: 1967), p. 145–146.

434

См. главу 11.

435

Mullins. In Search of Cluny, p. 197–205.

436

Ibid., p. 221.

437

12-й канон Четвертого Латеранского собора. Каноны полностью переведены в издании: Schroeder, H. J. Disciplinary Decrees of the General Councils: Text, Translation and Commentary (St. Louis: 1937), p. 236–296.

438

От лат. mendico – «просить милостыню».

439

Greenia, M. Conrad. Bernard of Clairvaux. In Praise of the New Knighthood (revd. edn.) (Trappist: 2000), p. 37.

440

Эффект звездной пыли («Слезы святого Лаврентия») возник в результате прохождения Земли через шлейф кометы. Данные взяты из основного англоязычного источника о битве на реке Лех: Bowlus, Charles R. The Battle of Lechfeld and its Aftermath, August 955 (Aldershot: 2006). Дальнейшие сведения о битве на Лехе изложены по текстовой реконструкции Боулуса и выполненным им переводам главных источников того времени, представленных в приложениях к указанной книге.

441

Здесь и далее «Деяния саксов» Видукинда Корвейского цит. в переводе Г. Э. Санчука. – Прим. перев.

442

Widukind’s Deeds of the Saxons. Trans. ibid., p. 180.

443

Ibid., p. 181–182.

444

Gerhard’s Life of Bishop Ulrich of Augsburg. Trans. ibid., p. 176.

445

Ibid.

446

Ibid., p. 181.

447

Archer, Christon I., Ferris, John R., Herwig, Holger H. and Travers, Timothy H. E., World History of Warfare (Lincoln: 2002), p. 136–137.

448

Название «Штандарт из Ура» некоторым образом вводит в заблуждение. В том, что касается Ура, все точно: фрагменты панели действительно были обнаружены в этом древнем шумерском городе (ныне на юге Ирака) в 1920-х гг. археологами, исследовавшими царскую гробницу. Находку затем бережно реставрировали, но действительно ли это был штандарт, то есть род боевого знамени, уверенности нет. Штандарт можно осмотреть в Британском музее (номер места G56/dc17) или онлайн www.britishmuseum.org/collection/object/W_1928-1010-3.

449

Xenophon / On Horsemanship 12.6.

450

Hyland, Ann. The Medieval Warhorse: From Byzantium to the Crusades (London: 1994), p. 3.

451

В Австралии и в обеих Америках лошади не были частью средневековой военной культуры. В Америке лошади вымерли примерно в VI в. до н. э. и вновь появились только в XV в., после чего, естественно, опять быстро стали частью воинской культуры и активно участвовали в столкновениях между коренными американцами и европейскими поселенцами. В Австралию лошади были вновь ввезены в XVIII в.

452

Сила прямого удара наконечником копья, нанесенного атакующим на полном скаку конным рыцарем, оценивается примерно в 5 кДж. Это сравнимо с дульной энергией снаряда, выпущенного из стандартной армейской винтовки ХХ в.

453

Sewter, E. R. A. (trans.), Frankopan, Peter (intro.). Anna Komnene / The Alexiad (revd. edn.) (London: 2009), p. 378.

454

Keen, Maurice. Chivalry (New Haven/London: 1984), p. 23.

455

Hyland. Medieval Warhorse, p. 11.

456

См., напр., копию этого замечательного документа, которая хранится в Британской библиотеке, Add MS 11695, f.102 v или онлайн: www.bl.uk/catalogues/illuminatedmanuscripts/record.asp? MSID=8157&CollID=27&NStart=11695.

457

«Великая полемика о стременах» – дебаты по поводу тезиса Линна Уайта – младшего, в 1960-х гг. утверждавшего, что появление стремени в средневековой Европе не только изменило тактику верховых сражений, но и привело к возникновению феодализма. Оживленная и плодотворная историографическая дискуссия представлена в: Kaeuper, Richard W. Medieval Chivalry (Cambridge: 2016), p. 65–68.

458

Keen. Chivalry, p. 25.

459

Вопрос о том, существовал ли когда-либо феодализм или феодальная система где-либо, помимо сознания историков, составляет предмет одного из самых крупных и продолжительных споров в области средневековых исследований, который бушует в своем нынешнем виде с 1950-х гг. Родоначальником идеи феодальной «революции» был Жорж Дюби – см., например, Duby, Georges. The Chivalrous Society (Berkeley: 1977). Для понимания основополагающих критических возражений по этому вопросу: Brown, Elizabeth A. R. ‘The Tyranny of a Construct: Feudalism and Historians of Medieval Europe’, The American Historical Review 79 (1974), p. 1063–1688. Более свежий срез историографии по вопросу феодализма в Европе см. в очерках: Bagge, Sverre, Gelting, Michael H., and Lindkvist, Thomas (eds.), Feudalism: New Landscapes of Debate (Turnhout: 2011). Местное исследование, посвященное северо-западу Европы: West, Charles. Reframing the Feudal Revolution: Political and Social Transformation between the Marne and the Moselle, c.800–c.1100 (Cambridge: 2013).

460

Christon et al. World History of Warfare, p. 146.

461

См. главу 8.

462

О Венгрии см.: Bak, Janos M. ‘Feudalism in Hungary?’, in Bagge, Gelting, Lindkvist (eds.). Feudalism: New Landscapes of Debate, p. 209–212.

463

Перевод Historia Roderici опубликован в: Barton, Simon and Fletcher, Richard, The World of El Cid: Chronicles of the Spanish Reconquest (Manchester: 2000), p. 99.

464

Ibid., p. 100.

465

Kaeuper. Medieval Chivalry, p. 69.

466

Ibid., p. 101.

467

Ibid.

468

Как мы видели в главе 6, немалую долю этих средств Альфонсо отсылал в аббатство Клюни, чтобы там безостановочно молились о спасении его души.

469

Тайфы – независимые государства под властью мусульманских правителей, возникшие в Испании (Аль-Андалус) после краха халифата Омейядов в 1031 г.

470

Ibid., p. 109.

471

Ibid., p. 111–112.

472

Ibid., p. 113.

473

Ibid., p. 117.

474

Ibid., p. 133.

475

Ibid., p. 136.

476

Ibid., p. 137.

477

Fletcher, Richard. The Quest for El Cid (Oxford: 1989), p. 172.

478

Barton and Fletcher. World of El Cid, p. 138.

479

«Песнь о Сиде» цит. в переводе Ю. Корнеева. – Прим. перев.

480

El Canto de mio Cid, строки 1722–1726, перевод via https://miocid.wlu.edu.

481

Fletcher. The Quest for El Cid, p. 174.

482

Строки испано-арабского поэта ибн Бассама цит. по ibid., p. 185.

483

Livesey, Edwina. ‘Shock Dating Result: A Result of the Norman Invasion?’, Sussex Past & Present 133 (2014), p. 6.

484

Song of Roland, p. 154.

485

Ibid. ch. 245.

486

Интерес к античному миру и его героям прослеживается во многих литературных жанрах Средневековья, в том числе в назидательных религиозных произведениях. Нередко авторы предпринимали сознательные попытки возвести происхождение рыцарских институтов и ценностей к полувоображаемому древнему прошлому. «Саксонская всемирная хроника» XIII в. (Sachsische Weltkronik) – старейшее сохранившееся произведение верхнегерманской прозы – рассказывает о том, как Ромул основал Рим и избрал 100 советников-сенаторов и 1000 воинов, которых стали называть рыцарями. В XIV в. Джеффри Чосер выбрал Афины времен Тесея местом действия «Рассказа рыцаря» – первой главы «Кентерберийских рассказов».

487

На момент написания этой книги последние трактовки артуровских легенд в кино представлены фильмом Гая Ричи «Меч короля Артура» (2017) и сериалом «Проклятая» (2020) от Netflix (режиссеры Фрэнк Миллер и Том Уилер).

488

Здесь и далее «Персеваль, или Повесть о Граале» Кретьена де Труа цит. в переводе Н. В. Забабуровой, А. Н. Триандафилиди. – Прим. перев.

489

Kibler, William W., Chrétien de Troyes / Arthurian Romances (revd. edn.) (London: 2001), p. 382–383. Этот отрывок вдохновил первые страницы книги Barber, Richard. The Knight and Chivalry (revd. edn.) (Woodbridge: 1995), p. 3.

490

См., например: Asbridge, Thomas. The Greatest Knight: The Remarkable Life of William Marshal, the Power Behind Five English Thrones (London: 2015), эталонной биографии Маршала.

491

Holden, A. J. (ed.), Gregory, S. (trans.), and Crouch, D. History of William Marshal I (London: 2002), p. 30–31.

492

Катапульта, о которой здесь идет речь, – требушет с длинным метательным рычагом, противовесом на одном конце и ремнем для снаряда на другом. При выстреле рычаг поднимался, описывая в воздухе дугу, примерно на 70 %, и резко взмахивал закрепленной позади ременной петлей, что придавало дополнительное ускорение снаряду. Обычно снарядом был тяжелый камень, но иногда им могло оказаться и что-то другое, например пчелиный улей, дохлая корова, незадачливый гонец или, как в данном случае, беспомощный ребенок.

493

Ibid., p. 38–39.

494

Ibid.

495

Ibid., p. 52–53.

496

Ibid., p. 60–61.

497

См., например, превосходный, хотя и не вполне исторически точный фильм Брайана Хелгеланда «История рыцаря» (2001).

498

Crouch, David. Tournament (London: 2005), p. 8.

499

Если проводить современные аналогии, этот спорт был таким же престижным и элитарным, как поло, таким же азартным, как игра в казино с высокими ставками, таким же грубым, как профессиональное регби, и требовал такой же физической подготовки, как смешанные единоборства.

500

Перевод цит. по: Strickland, Matthew. Henry the Young King (New Haven/London: 2016), p. 240.

501

Генрих Молодой король был коронован в Англии в 1170 г. и, таким образом, стал «младшим» королем и соправителем при «Старом короле». Однако это положение дел оказалось неудовлетворительным для всех сторон, и стремление младшего короля еще при жизни отца получить все властные полномочия стало одной из причин гражданской войны Плантагенетов 1173–1174 гг. Поскольку Генрих Молодой король умер раньше своего отца, его не включают в общую систему нумерации английских правителей, хотя, учитывая, что он был помазан и коронован, его на самом деле следовало бы называть Генрихом III. Знаменитый король из династии Тюдоров с шестью женами тогда стал бы Генрихом IX.

502

History of William Marshal I, p. 186–187.

503

В этой восхитительно запутанной повести Ланселот вызывается спасти Гвиневру, похищенную злодеем сэром Мелегантом. В погоне за королевой он насмерть загоняет двух лошадей и соглашается пересесть в телегу, которой правит молчаливый карлик (такой способ передвижения считался самым унизительным для рыцаря). В истории много места отведено переживаниям Ланселота, одновременно пытающегося справиться с чувством стыда из-за того, что его везут на телеге, и размышляющего о своей непреодолимой любви к Гвиневре, едва не приводящей их обоих к самоубийству.

504

Kibler (trans.). Chrétien de Troyes / Arthurian Romances, p. 264–265.

505

Родившаяся в 1158 г. Маргарита была старшей дочерью Людовика VII Французского (за которым когда-то побывала замужем мать Молодого короля Алиенора Аквитанская). После смерти Молодого короля Маргарита вышла за короля Венгрии Белу III. Она умерла в Святой земле в 1197 г.

506

Holden et al (eds.). History of William Marshal I, p. 268–269, 276–277.

507

Ibid., p. 448–449.

508

Юстициар – главный политический и судебный чиновник при англо-норманнских королях и первых королях из династии Плантагенетов. – Прим. науч. ред.

509

Holden et al (eds.). History of William Marshal II, p. 60–63.

510

Этот перевод в: Gillingham, J., ‘The Anonymous of Béthune, King John and Magna Carta’ in Loengard, J. S. (ed.), Magna Carta and the England of King John (Woodbridge: 2010), p. 37–38.

511

Любопытствующих читателей отсылаю к своим предыдущим книгам: The Plantagenets (London: 2009), Magna Carta (London: 2015), In the Reign of King John (London: 2020).

512

Holden et al (eds.). History of William Marshal II, p. 406–407.

513

Morris, Marc. A Great and Terrible King: Edward I (London: 2008), p. 164.

514

Ibid.

515

См. главу 12.

516

В контексте Англии этот обширный вопрос хорошо представлен в: Harriss, Gerald. Shaping the Nation: England 1360–1461 (Oxford: 2005), p. 136–186.

517

Всесторонне и исчерпывающе вопрос представлен в: Sainty, Guy Stair, Heydel-Mankoo, Rafal, World Orders of Knighthood and Merit (2 vols) (Wilmington: 2006).

518

Jones, Dan, ‘Meet the Americans Following in the Footsteps of the Knights Templar’, Smithsonian (July 2018), архив онлайн www.smithsonianmag.com/history/meet-americans-following-footsteps-knights-templar-180969344.

519

О битве при Манцикерте: Haldon. John. The Byzantine Wars (Stroud: 2008), p. 168–181.

520

Обзор этого вопроса см. в: Jones, Dan. Crusaders: An Epic History of the Wars for the Holy Lands (London: 2019), p. 30–41. Подробно об этом: Morris, Colin. The Papal Monarchy: The Western Church, 1050–1250 (Oxford: 1989).

521

См. Cowdrey, H. E. J. ‘The Peace and the Truce of God in the Eleventh Century’, Past & Present 46 (1970), p. 42–67.

522

О просьбе византийского императора как мотивации Первого крестового похода: Frankopan, Peter. The First Crusade: The Call from the East (London: 2012).

523

Цит. по: Robinson, I. S. Eleventh Century Germany: The Swabian Chronicles (Manchester: 2008), p. 324.

524

Cowdrey, H. E. J. (trans.). The Register of Pope Gregory: 1073–1085: An English Translation (Oxford: 2002), p. 50–51.

525

Здесь и далее «Иерусалимская история» Фульхерия Шартрского цит. в переводе А. Н. Слезкина. – Прим. перев.

526

Ryan, Frances Rita, and Fink, Harold S. (eds.). Fulcher of Chartres / A History of the Expedition to Jerusalem, 1095–1127 (Knoxville: 1969), p. 65–66.

527

Sweetenham, Carole (trans.). Robert the Monk’s History of the First Crusade: Historia Iherosolimitana (Abingdon: 2016), p. 81.

528

Сегодня слова Deus Vult стали мемом и своеобразным позывным в среде ультраконсерваторов, сторонников превосходства белой расы и антиисламских террористов. Остерегайтесь выкрикивать этот лозунг в приличной компании.

529

Как я уже писал в другой работе, слово «крестоносец» (crucesignati), обозначающее человека, решившего сражаться за церковь, появилось задолго до понятия «крестовый поход». См. введение к моей книге Crusaders (London: 2019).

530

См. Chazan, Robert. In the Year 1096: The First Crusade and The Jews (Philadelphia: 1996).

531

Edgington, Susan (trans.). Albert of Aachen / Historia Ierosolimitana: History of the Journey to Jerusalem (Oxford: 2007), p. 52–53.

532

Т. е. Рима. Римская империя по-прежнему обладала непреодолимой притягательностью.

533

Anna Komnene / The Alexiad, p. 274–275.

534

Ibid., p. 383–384.

535

Edgington (trans.). Albert of Aachen / Historia Ierosolimitana, p. 145.

536

Hill, Rosalind (ed.). Gesta Francorum et Aliorum Hierosoliminatorum: The Deeds of the Franks and the Other Pilgrims to Jerusalem (Oxford: 1962), p. 19–20.

537

Edgington (trans.). Albert of Aachen / Historia Ierosolimitana, p. 284–285.

538

Четыре государства крестоносцев (все они просуществовали сравнительно недолго): княжество Антиохия, графство Эдесса, графство Триполи и Иерусалимское королевство.

539

Стены, сегодня окружающие Старый город Иерусалима, в основном относятся к османским временам, как и цитадель (Башня Давида), охраняющая Яффские ворота, через которые входит и выходит основной поток западных туристов.

540

Hill, John Hugh and Hill, Laurita L. (trans.). Raymond d’Aguilers / Historia Francorum Qui Ceperunt Iherusalem (Philadelphia: 1968), p. 127.

541

Richards, D. S. (trans.). The Chronicle of Ibn al-Athir for the Crusading Period from al-Kamil fi’l Ta’rikh I (Farnham: 2006), p. 22.

542

К несчастью для себя, Урбан II так и не узнал о падении Иерусалима. Он умер 29 июля 1099 г., прежде чем новости дошли до Италии.

543

Ибн аль-Асир жил на рубеже XII–XIII вв. Написанная им гигантская многотомная всемирная история – «Аль-камиль фи аль-тарих», или «Полный свод всеобщей истории», – важный источник для всех специалистов, изучающих Крестовые походы.

544

Обязательное деление всех жителей Запада на евреев и крестоносцев – основной прием исламистской пропаганды в начале XXI в. Точно так же в манифестах любых современных сторонников массовых убийств и превосходства белой расы почти всегда упомянуты Крестовые походы, рыцари-тамплиеры, Deus Vult и т. д. и т. п.

545

Годфруа отказался от королевского титула и предпочитал официально называться защитником Гроба Господня. Таким образом, Балдуин был первым официальным королем Иерусалима. Он правил с 1100 по 1118 г., после чего его сменил еще один ветеран Первого крестового похода, Балдуин де Бур, принявший имя Балдуин II (пр. 1118–1131).

546

Весьма занимательный рассказ об этом путешествии имеется в скандинавских сагах. См. Hollander, Lee M. (trans.). Snorri Sturluson / Heimskringla: History of the Kings of Norway (Austin: 1964), p. 688–701.

547

Wilkinson, John, Hill, Joyce and Ryan, W. F., Jerusalem Pilgrimage 1099–1185, (London: 1988), p. 100.

548

Ibid., p. 171.

549

Riley-Smith, Jonathan. The First Crusaders, 1095–1131 (Cambridge: 1997), p. 169–188.

550

Ричард возглавил войско во время Третьего крестового похода. Эдуард побывал в Иерусалимском королевстве до того, как унаследовал английскую корону в 1272 г.

551

Jacoby, David. Medieval Trade in the Eastern Mediterranean and Beyond (Abingdon: 2018), p. 109–116.

552

Galili, Ehud, Rosen, Baruch, Arenson, Sarah, Nir-El, Yoram, Jacoby, David, ‘A cargo of lead ingots from a shipwreck off Ashkelon, Israel 11th-13th centuries AD’, International Journal of Nautical Archaeology 48 (2019), p. 453–465.

553

См. главу 10.

554

Ryan and Fink (eds.), Fulcher of Chartres: A History of the Expedition to Jerusalem, p. 150.

555

Перевод буллы папы Евгения III «Quantum Praedecessores» (1145) в: Riley-Smith, Jonathan and Louise (eds.), The Crusades: Idea and Reality, 1095–1274 (London: 1981), p. 57–59.

556

Berry, Virginia Gingerick, Odo of Deuil / De Profectione Ludovici VII in Orientam (New York: 1948), p. 8–9.

557

Bédier, J. and Aubry, P. (eds.), Les Chansons de Croisade avec Leurs Melodie (Paris: 1909), p. 8–10.

558

Хотя Бернард активно проповедовал идею Крестового похода и много писал в своих трудах о сражениях на Святой земле, сам он при жизни никогда не покидал Европу, предпочитая рассматривать цистерцианское аббатство в Клерво как свой личный Иерусалим.

559

Конрад не был коронован как император, но часто называл себя «королем римлян».

560

Исчерпывающее введение во Второй крестовый поход в: Phillips, Jonathan. The Second Crusade: Extending the Frontiers of Christianity (New Haven: 2008).

561

Babcock, Emily Atwater and Krey, A. C. (trans.), A History of Deeds Done Beyond the Sea: By William Archbishop of Tyre II, (New York: 1943), p. 180.

562

Когда Алиенора вышла за Генриха II, Аквитания перешла из-под власти французской короны к англичанам. Спор о том, кто на самом деле владеет герцогством (и возникшей позднее на его месте провинцией Гасконь), оставался нерешенным вплоть до битвы при Кастийоне 17 июля 1453 г., положившей конец Столетней войне.

563

Для более обстоятельного знакомства с темой см.: Christiansen, Eric. The Northern Crusades (2nd edn.) (London: 1997).

564

Последнее на данный момент биографическое исследование: Phillips, Jonathan. The Life and Legend of the Sultan Saladin (London: 2019).

565

Broadhurst, Roland (trans.). The Travels of Ibn Jubayr (London: 1952), p. 311.

566

Их причиной стало воцарение в Иерусалиме в 1174 г. короля Балдуина IV, страдавшего болезненной и изнурительной проказой, которая в конечном итоге свела его в могилу. Хотя Балдуин отличался физической силой и большой храбростью, при нем уважение к королевской власти неизбежно начало угасать. В 1185 г. он умер, сделав наследником шестилетнего Балдуина V. В следующем году мальчик-король также умер, оставив корону своей матери Сибилле и ее презираемому всеми мужу Ги де Лузиньяну. Эта полоса династических неудач по понятным причинам воодушевила врагов крестоносцев, в том числе Саладина.

567

Barber, Malcolm and Bate, Keith, Letters from the East: Crusaders, Pilgrims and Settlers in the 12th-13th Centuries (Farnham: 2010), p. 76.

568

Филипп II Август, чьи отношения с Ричардом за время путешествия на Восток существенно ухудшились, в сильном раздражении покинул крестоносное войско сразу после осады Акры. Ричард отбыл из Святой земли в конце 1192 г. и по дороге домой потерпел кораблекрушение в Истрии (современная Хорватия). Он пытался вернуться на родину по суше, но был схвачен и брошен в тюрьму немецким королем и императором Священной Римской империи Генрихом VI.

569

De Miseria Humanae Conditionis дает исчерпывающий обзор ужасов человеческого бытия в русле давней традиции, способствовавшей приходу великого множества людей в монашеские и аскетические ордена. Во многом вторичный, но искусно построенный текст Иннокентия описывает страдания и упадок, сопутствующие физическому существованию человека, моральные изъяны и пороки, свойственные почти всем живущим, и неизбежное мучительное унижение посмертного суда и адских терзаний. Общее представление о тоне произведения дает отрывок из первой части, посвященный безобразию старости: «Если же человек достигает старости, то сердце его тотчас слабеет, голова трясется, дух угасает, дыхание становится смрадным, лицо покрывается морщинами, спина гнется, глаза мутнеют, суставы слабеют, из носа течет, волосы выпадают, руки его дрожат, и ни на какую работу он уже не способен, зубы его гниют, а уши становятся грязными… Но не должно старику возвеличивать себя перед молодыми, как и молодым не должно дерзить старикам, ибо ныне мы таковы, каким раньше был он, а после станем такими же, каков он сейчас». (Цит. по: Lewis, Robert E., Lotario dei Segni (Pope Innocent III) / De Miseria Condicionis Humane (Athens, GA: 1978), p. 106–109.)

570

Lewis, Robert E. (ed.), De miseria condicionis humane / Lotario dei Segni (Pope Innnocent III) (Athens, GA: 1978).

571

McGrath, Alister E. The Christian Theology Reader, p. 498.

572

Bird, Jessalyn, Peters, Edward and Powell, James M., Crusade and Christendom: Annotated Documents in Translation from Innocent III to the Fall of Acre, 1187–1291 (Philadelphia: 2013), p. 32.

573

Главные работы о Четвертом крестовом походе: Phillips, Jonathan. The Fourth Crusade and the Sack of Constantinople (London: 2011); Angold, Michael. The Fourth Crusade: Event and Context (Abingdon: 2014).

574

Andrea, Alfred J. (trans.). The Capture of Constantinople: The ‘Hystoria Constantinoplitana’ of Gunther of Pairis (Philadelphia: 1997), p. 79.

575

Magoulias, Harry J. (trans.). O City of Byzantium, Annals of Niketas Choniates (Detroit: 1984), p. 316.

576

Riley-Smith. The Crusades: Idea and Reality, p. 156.

577

Ibid., p. 78–79.

578

Ibid., p. 81.

579

Впечатляющий шаг к достижению этой цели был сделан в герцогстве Нормандия, откуда Филипп в 1203–1204 гг. изгнал английского короля Иоанна и впервые за много столетий взял герцогство под контроль французской королевской семьи.

580

Это был Симон IV де Монфор, которого иногда называют Симон де Монфор – старший, чтобы отличить его от сына Симона V де Монфора, графа Лестера, в 1264–1265 гг. возглавившего крупное восстание в Англии, в результате которого оказался временно свергнут король Генрих III. Симон-старший покинул армию Четвертого крестового похода после разгрома Зары и в одиночку отправился сражаться в Сирию, поэтому он не причастен к разграблению Константинополя в 1204 г.

581

Католический гимн «Приди, Дух Святой». – Прим. науч. ред.

582

Это один из множества исторических примеров, подтверждающих тщетность войны с абстракциями. См. в наше время: война с терроризмом, война с наркотиками и т. д.

583

См. главу 11.

584

См.: Barber, Malcolm. The Trial of the Templars 2nd edition (Cambridge: 2006); Jones, Dan. The Templars: The Rise and Fall of God’s Holy Warriors (London: 2017).

585

Поводом для восстания де Монфора послужило глупое обещание Генриха III устроить Крестовый поход против Гогенштауфенов на Сицилии, где, как ему казалось, он сможет свергнуть христианского правителя и посадить на его трон своего сына Эдмунда.

586

См. главу 16.

587

Peters, Edward (ed.). Christian Society and the Crusades 1198–1229. Sources in Translation including The Capture of Damietta by Oliver of Paderborn (Philadelphia: 1971), p. 113.

588

Сегодня митра хранится в Музее античного искусства в Намюре (Бельгия).

589

Письмо Жака де Витри о «царе Давиде», известное как Relatio de Davide, можно прочесть (на французском языке) в: Huygens, R. B. C. (trans.). Lettres de Jacques de Vitry. Edition Critique (Leiden: 1960), p. 141–150.

590

Перевод знаменитого поддельного письма пресвитера Иоанна византийскому императору Мануилу I Комнину см. в: Barber, Malcolm and Bate, Keith, Letters from the East: Crusaders, Pilgrims and Settlers in the 12th-13th Centuries (Farnham: 2013), p. 62–68.

591

О связи пресвитера Иоанна и «царя Давида» см.: Hamilton, Bernard. ‘Continental Drift: Prester John’s Progress through the Indies’, in Rubies, Joan-Pau. Medieval Ethnographies: European Perceptions of the World Beyond (Abingdon: 2016).

592

Smith, Richard, ‘Trade and commerce across Afro-Eurasia’, in Kedar, Benjamin Z. and Weisner-Hanks, Merry E., The Cambridge World History Vol. 5: Expanding Webs of Exchange and Conflict, 500 C.E-1500 C.E. (Cambridge: 2013), p. 246.

593

De Rachewiltz, Igor (trans.). The Secret History of the Mongols: A Mongolian Epic Chronicle of the Thirteenth Century I (Leiden: 2006), p. 1.

594

Ibid., p. 13.

595

Pederson, Neil, Hessl, Amy E., Baatarbileg, Nachin, Anchukaitis, Kevin J. and Di Cosmo, Nicola, ‘Pluvials, droughts, the Mongol Empire, and modern Mongolia’, Proceedings of the National Academy of Sciences (25 March, 2014).

596

Biran, Michael, ‘The Mongol Empire and inter-civilizational exchange’, in Kedar, Benjamin Z. and Weisner-Hanks, Merry E., The Cambridge World History Vol. 5: Expanding Webs of Exchange and Conflict, 500 C.E. – 1500 C.E. (Cambridge: 2013), p. 538.

597

Ibid., p. 546.

598

Река Онон берет начало на севере Монголии и впадает в реку Шилка на территории современной России.

599

De Rachewiltz (trans.). The Secret History of the Mongols, p. 133.

600

Ibid., p. 116.

601

Ibid., p. 179.

602

Об этом пишет персидский летописец Рашид ад-Дин, но подобная оценка, очевидно, не более чем паническое преувеличение: вся монгольская армия в это время насчитывала менее 150 000 человек. Фактически именно малочисленность монгольской армии была одним из ее ключевых тактических преимуществ.

603

Ала ад-Дин Мухаммед II умер в конце 1220 или начале 1221 г. на острове Абескуна, локализация которого остается спорной, но который обычно помещается в Астрабадском (Горганском) заливе Каспийского моря. Сын Ала ад-Дина Мухаммеда II, последний хорезмшах Джелал ад-Дин Мангуберди, бежал в Индию после поражения в битве на р. Инд в 1221 г., приказав утопить свой гарем, чтобы тот не достался Чингисхану. Через три года, в 1224 г., Джелал ад-Дин вернулся в Персию и воевал с монголами и народами Кавказа до своей гибели в горах Курдистана в 1231 г. – Прим. науч. ред.

604

Boyle, J.A. (trans.). Genghis Khan: the history of the world conqueror by ‘Ala-ad-Din‘ Ata-Malik Juvaini (Manchester: 1997), p. 107.

605

McLynn, Frank. Genghis Khan: The Man Who Conquered the World (London: 2015), p. 299.

606

Цит. по: Ibid., p. 327.

607

См. главу 10.

608

Michell, Robert and Forbes, Nevill (trans.), The Chronicle of Novgorod 1016–1471 (London: 1914), p. 64.

609

Ко времени битвы на Калке Даниил Романович был князем Волынского княжества с центром во Владимире-на-Волыни (Владимир-Волынский). Галицкое княжество он подчинял себе неоднократно, с 1238 г. был (второй раз) верховным правителем Галицко-Волынского княжества, а с 1253 г. – королем Галиции и Лодомерии. – Прим. науч. ред.

610

Ibid., p. 66.

611

Richard, D. S. The Chronicle of Ibn al-Athir for the Crusading Period from al-Kamil fi’l Ta’rikh III, (Farnham: 2006), p. 215.

612

Яркая дискуссия о версиях гибели Чингисхана в: McLynn, Frank. Genghis Khan, p. 378–379.

613

Colbert, Benjamin (ed.). The Travels of Marco Polo (Ware: 1997), p. 65.

614

На русские княжества монголы Батыя (Бату) двинулись в 1237 г., через десять лет после смерти Чингисхана. – Прим. науч. ред.

615

Michael, Maurice (trans.). The Annals of Jan Długosz: Annales Seu Cronicae Incliti Regni Poloniae (Chichester: 1997), p. 180.

616

Подробное описание Крестового похода против монголов в: Jackson, Peter. ‘The Crusade against the Mongols’, Journal of Ecclesiastical History 42 (1991), p. 1–18.

617

Ibid., p. 15 n. 72.

618

Martin, Janet. Medieval Russia, 980–1584 (2nd edn.) (Cambridge: 2007), p. 155.

619

«Повесть о разорении Рязани Батыем» цит. в переводе Д. С. Лихачева. – Прим. перев.

620

Zenokovsky, Serge. Medieval Russia’s Epics, Chronicles and Tales (New York: 1974), p. 202. См. также Martin. Medieval Russia, p. 151.

621

Рассказ о путешествии Плано Карпини: Hildinger, Erik (trans.). Giovanni da Pian del Carpine, Archbishop of Antivari, d. 1252 / The story of the Mongos who we call the Tartars (Boston: 1996), p. 88–113. Приведенная цитата на с. 91.

622

Здесь и далее «История Монгалов, именуемых нами Татарами» Джиованни дель Плано Карпини (Иоанна де Плано Карпини) цит. в переводе А. И. Малеина. – Прим. перев.

623

Ibid., p. 93.

624

Ibid., p. 95.

625

Западный путешественник, не так давно побывавший в монгольской степи, сообщает об этом всенародно любимом деликатесе следующее: «Кочевые семьи держат в юрте бочонок этого напитка и пьют его из плошек. Кобыл с жеребятами у ног привязывают к длинной веревке, чтобы можно было подоить их, когда нужно. Кобылье молоко похоже на шипучий сырно-молочный йогурт. Воняет жутко».

626

Ibid., p. 34.

627

Ibid., p. 39.

628

Ibid., p. 48.

629

Ibid., p. 99.

630

Ibid., p. 107.

631

Подробно о миссиях на Восток, в том числе отправленных папой Иннокентием IV, см.: de Rachewiltz, Igor. Papal Envoys to the Great Khans (London: 1971).

632

Святой Франциск неустанно стремился к обращению неверных на путь Христа и подал последователям памятный пример, когда во время поездки на передовую Пятого крестового похода в 1219 г. попытался обратить в христианство самого аль-Камиля, айюбидского султана Египта.

633

Популярная тема и в наши дни.

634

Jackson, Peter (ed.). The Mission of Friar William of Rubruck (Abingdon: 2016), p. 291.

635

Здесь и далее «Путешествие в восточные страны» Гильома де Рубрука цит. в переводе А. И. Малеина. – Прим. перев.

636

Ibid., p. 303.

637

Ibid., p. 326.

638

См. главу 4.

639

Обсуждение причин смерти Мункэ и ссылки на оригинальные источники в: Pow, Stephen, ‘Fortresses That Shatter Empires: A look at Möngke Khan’s failed campaign against the Song Dynasty, 1258–1259’, in Jaritz, Gerhard, Lyublyanovics, Kyra, Rasson, Judith A., and Reed, Zsuzsanna (eds.), Annual of Medieval Studies at CEU 23 (2017), p. 96–107.

640

Этот конфликт известен как гражданская война Толуидов, поскольку в ней столкнулись двое сыновей Толуя, который был, в свою очередь, четвертым сыном Чингисхана от его жены Бортэ.

641

Barber and Bate. Letters from the East, p. 157–159.

642

Это название закрепилось за существовавшим в русской степи ханством намного позднее, уже в XVI в. Не совсем ясно, как оно возникло: возможно, какую-то роль здесь сыграл золотой шатер западного хана, или же это было искаженное слияние тюркского слова «орда» (ставка) и латинского «аурум» (золото).

643

Martin. Medieval Russia, p. 156.

644

Gibb, H. A. R. (trans.). Ibn Battuta: Travels in Asia and Africa 1325–1354 (London: 1929), p. 166.

645

Jackson, Peter. The Mongols and the West, 1221–1410 (Abingdon: 2005), p. 236.

646

Ibid., p. 237.

647

Jamaluddin, Syed, ‘Samarqand as the First City in the World under Temür’, Proceedings of the Indian History Congress 56 (1995), p. 858–860.

648

Biran, ‘The Mongol Empire and inter-civilizational exchange’, p. 553–554.

649

Weatherford, Jack, Genghis Khan and the Quest for God (New York: 2016).

650

В 1261 г. Михаил Палеолог, соправитель маленькой греческой Никейской империи в западной части Малой Азии, сверг последнего латинского императора Константинополя Балдуина II. Взойдя на трон под именем Михаила VIII, он решил повернуть время вспять и сделать Константинополь таким, каким он был до Четвертого крестового похода. Он заново отстраивал здания, восстановил православное богослужение в церквях и жестоко преследовал венецианцев, мстя за их позорные действия в начале века. Братья Поло предвидели такое развитие событий и заранее распродали свои активы, тем самым избежав их конфискации и разорения.

651

Здесь и далее «Путешествие Марко Поло» цит. в переводе И. П. Минаева. – Прим. перев.

652

Latham, Ronald (trans.). Marco Polo / The Travels (London: 1958), p. 33.

653

Ibid., p. 112.

654

Ibid., p. 113.

655

Возможно, современные западные школьники, которых встревоженные родители из среднего класса гонят на уроки китайского языка, пытаясь подготовить чад к жизни в XXI в., где будет доминировать Китай, смогут утешиться тем, что они следуют традиции, восходящей как минимум к временам Марко Поло.

656

Ibid., p. 41.

657

Ibid., p. 74.

658

Ibid., p. 76.

659

Ibid., p. 79.

660

Ibid., p. 88.

661

Ibid., p. 90.

662

Ibid., p. 194.

663

Ibid., p. 256.

664

Ibid., p. 261.

665

Ibid., p. 287.

666

Ibid., p. 299–303.

667

Ibid., p. 213–231.

668

Ibid., p. 61.

669

Ibid., p. 149.

670

Ibid., p. 155.

671

Blegen, Nick, ‘The earliest long-distance obsidian transport: Evidence from the ~200 ka Middle Stone Age Sibilo School Road Site, Baringo, Kenya’, Journal of Human Evolution 103 (2017), p. 1–19.

672

Barjamovic, Gojko, Chaney, Thomas, Cosar, Kerem and Hortaçsu, Ali, ‘Trade, Merchants and the Lost Cities of the Bronze Age’, The Quarterly Journal of Economics 134 (2019), p. 1455–1503.

673

Цит. по: Геродот. История в девяти книгах. Перевод и примечания Г. А. Стратановского, под общей редакцией С. Л. Утченко. Л.: Наука, Ленинград, 1972. IV.152. – Прим. науч. ред.

674

Holland, Tom (trans.). Herodotus / The Histories (London: 2013), p. 318.

675

Lopez, Robert S. The Commercial Revolution of the Middle Ages, 950–1350 (Cambridge: 1976), p. 8.

676

McCormick, Michael. Origins of the European Economy: Communications and Commerce, A.D. 300–900 (Cambridge: 2001), p. 729–734.

677

Hunt, Edwin S. and Murray, James. A History of Business in Medieval Europe, 1200–1550 (Cambridge: 1999), p. 20–23.

678

Hunt and Murray. History of Business in Medieval Europe, p. 26.

679

Lopez. Commercial Revolution, p. 60–61.

680

Король Англии Эдуард I изгнал евреев из своих владений в 1290 г. Во Франции законы о долговременном изгнании евреев приняли несколько королей: Филипп II в 1182 г., Людовик IX в 1254 г., Филипп IV в 1306 г. и Карл IV в 1322 г. В 1492 г. евреи были изгнаны из Арагона и Кастилии.

681

О других региональных ярмарках, особенно после 1350 г. см.: Epstein, S. R. ‘Regional Fairs, Institutional Innovation, and Economic Growth in Late Medieval Europe’, The Economic History Review 47 (1994), p. 459–482.

682

Blockmans, Wim, ‘Transactions at the Fairs of Champagne and Flanders, 1249–1291’, Fiere e mercati nella integrazione delle economie europee secc. XIII–XVIII – Atti delle Settimane di Studi 32, p. 993–1000.

683

Дзекка – собирательное название двух венецианских монетных дворов, вероятно находившихся в соседних зданиях на площади Сан-Марко. В одном из них чеканили серебряный гроссо, то есть венецианское пенни, которое выпускали со времен дожа Энрико Дандоло в конце XII в. и которое славилось (по крайней мере поначалу) исключительно высоким содержанием серебра. Во втором начиная с середины XIII в. выпускали дукаты из чистого золота, оспаривавшие у флорентийского флорина право называться основной золотой валютой Европы. Об истории Дзекки см.: Stahl, Alan M. Zecca: The Mint of Venice in the Middle Ages (Baltimore: 2000).

684

Boyle, J. A. (trans.), The History of the World-Conqueror / ‘Ala-ad-Din ‘Ata Malik Juvaini (revd. edn.) (Manchester: 1997), p. 272.

685

Lloyd, T. H. The English Wool Trade in the Middle Ages (Cambridge: 1977), p. 1–3.

686

С 1475 по 1630 г. из рода Медичи произошли четверо пап (Лев X, Климент VII, Пий IV и Лев XI) и две королевы Франции (Екатерина Медичи и Мария Медичи). См. главы 15 и 16.

687

Многое из этого первыми ввели в обиход рыцари-тамплиеры. Тамплиеры собирали папский налог, который шел на финансирование Пятого крестового похода. Они выкупили Людовика IX Французского, когда он попал в плен во время Крестового похода на Дамьетту, с помощью крупного займа наличными, собранного из частных вкладов отдельных крестоносцев. Тамплиеры предоставляли французской короне частные бухгалтерские услуги и исполняли казначейские функции, в том числе ведали жалованьем государственных служащих. Однако в 1307–1314 гг. орден тамплиеров был уничтожен, а его члены подверглись преследованиям. Этот процесс начал французский король Филипп IV при поддержке безвольного папы Климента V, уроженца Гаскони.

688

В книге наставлений для торговцев La Practica della Mercatura Франческо Балдуччи Пеголотти дает ценные советы флорентийским купцам, ведущим торговлю с Китаем. См.: Evans, Allan (ed.). Francesco Balducci Pegolotti / La Practica della Mercatura (Cambridge, Mass.: 1936). См. также.: Lopez. Commercial Revolution, p. 109–111; Hunt, Edwin S. The Medieval Super-Companies: A Study of the Peruzzi Company of Florence (Cambridge: 1994), p. 128–129.

689

Hunt, Edwin S., ‘A New Look at the Dealings of the Bardi and Peruzzi with Edward III’, The Journal of Economic History 50 (1990), p. 151–154.

690

Ордонансы 1311 г., перевод: Rothwell, Harry (ed.). English Historical Documents III: 1189–1327 (new edn.) (London: 1996), p. 533.

691

Evans, Allen (ed.). Francesco Balducci Pegolotti / La Practica della Mercatura (Cambridge, Mass: 1936), p. 255–269.

692

Hunt, ‘A New Look at the Dealings of the Bardi and Peruzzi with Edward III’, p. 149–150.

693

Power, Eileen. The Wool Trade in Medieval English History (Oxford: 1941), p. 43.

694

Повешение, потрошение и четвертование (англ. [to be] hanged, drawn and quartered) – вид смертной казни, возникший в XIII в. при Генрихе III и со временем ставший официальным для мужчин, осужденных за государственную измену. – Прим. науч. ред.

695

Для сравнения: квалифицированный ремесленник, например каменщик или плотник, мог заработать один фунт стерлингов примерно за три месяца работы.

696

См. Fryde, E. B. ‘The Deposits of Hugh Despenser the Younger with Italian Bankers’, The Economic History Review 3 (1951), p. 344–362.

697

Очевидная опасность для историков состоит в том, что они, видя обилие новых записей, предполагают, что имеют дело с революционными переменами в практике. Даже с этой оговоркой вполне ясно, что в позднем Средневековье торговля процветала.

698

Lloyd. The English Wool Trade in the Middle Ages, p. 144–150.

699

Ormrod, Mark. Edward III (New Haven: 2011), p. 230.

700

Hunt. Medieval Super-Companies, p. 212–216.

701

Хант в работе A New Look at the Dealings of the Bardi and Peruzzi with Edward III крайне скептически относится к обозначенным Виллани размерам задолженности Эдуарда и к согласию историков с этой оценкой.

702

Puga, Diego and Trefler, Daniel, ‘International Trade and Institutional Change: Medieval Venice’s Response to Globalization’, The Quarterly Journal of Economics 129 (2014), p. 753–821.

703

Axworthy, Roger L., ‘Pulteney [Neale], Sir John (d. 1349)’, Oxford Dictionary of National Biography.

704

Хороший парламент (англ. Good Parliament) – традиционное название сессии парламента Англии, которая проходила в Лондоне с 28 апреля по 10 июля 1376 г. – Прим. науч. ред.

705

Ср.: Дональд Дж. Трамп.

706

В «Рассказе купца» старый, богатый, комичный купец Януарий женится на женщине гораздо моложе себя по имени Мая, которая вскоре заводит роман с одним из его сквайров. Далее Януарий теряет зрение, и, поддавшись на обман, невольно помогает свиданию своей жены и сквайра, которое происходит, совершенно неожиданным образом, на грушевом дереве. Благодаря вмешательству (античных) богов Януарий прозревает и видит, как жена изменяет ему с оруженосцем. Однако Мая, также благодаря дару богов, находит выход из ситуации и убеждает мужа, что глаза его обманывают, – сегодня мы могли бы назвать подобный прием психологической манипуляции газлайтингом.

707

Turner, Marion. Chaucer: A European Life (Princeton: 2019), p. 22–28.

708

Ibid., p. 145–147.

709

Barron, Caroline M., ‘Richard Whittington: The Man Behind the Myth’, in Hollaender, A. E. J. and Kellaway, William, Studies in London History (London: 1969), p. 198.

710

Средневековый Лондон делился на небольшие округа – уорды, в каждом из которых был свой административный совет. Кроме того, каждый уорд ежегодно избирал олдерменов, которые заседали в общем городском совете Лондона. Официальным главой города был лорд-мэр, которого также избирали раз в год.

711

Почтенная компания галантерейщиков (The Worshipful Company of Mercers), сегодня одна из самых богатых и известных ливрейных компаний лондонского Сити, ведет свою историю с 1394 г. Десятки подобных компаний возникли в Средние века как торговые палаты, но сейчас занимаются более широкой благотворительной деятельностью и служат для лондонских представителей разных профессий своеобразным форумом, где можно собраться, вместе пообедать и пообщаться. До наших дней сохранились аналогичные объединения торговцев рыбой, бакалейщиков, кожевенников, портных и ювелиров.

712

Saul, Nigel. Richard II (New Haven: 1997), p. 448–449.

713

Barron. Richard Whittington: The Man Behind the Myth, p. 200.

714

Сегодня на Хайгейт-Хилл, рядом с пабом под названием «Камень Уиттингтона», чуть дальше по дороге от больницы Whittington NHS Trust, стоит небольшая и почти незаметная статуя кошки – дань уважения этому вымышленному эпизоду.

715

См. Sumption, Jonathan. Cursed Kings: The Hundred Years War IV (London: 2015), p. 208.

716

Barron. Richard Whittington: The Man Behind the Myth, p. 206, 237.

717

Sutton, Anne F. ‘Whittington, Richard [Dick]’, Oxford Dictionary of National Biography (2004).

718

Sumption. Cursed Kings, p. 419–421.

719

Barron. Richard Whittington: The Man Behind the Myth, p. 237.

720

Curry, Anne. Agincourt (Oxford: 2015), p. 189–190.

721

Отсылка к изречению средневекового философа-богослова Бернарда Шартрского о карликах на плечах гигантов. – Прим. науч. ред.

722

Случай под названием «пощечина в Ананьи» стал драматической кульминацией ожесточенной вражды между Филиппом IV и Бонифацием VIII. Непосредственной причиной их противостояния было стремление французского короля обложить налогами церковь в своих владениях, но его истоки лежали в стародавнем вопросе о превосходстве власти папы над светской властью. Германские короли и императоры издавна сопротивлялись папской власти (см., например, спор об инвеституре 1075–1122 гг. и войны гвельфов и гибеллинов в Италии, тянувшиеся с начала XII в. до конца XIV в.). На заре XIV столетия Филипп IV ненадолго стал главным гонителем папы. Когда Бонифаций воспротивился попыткам Филиппа утвердить королевское превосходство, де Ногаре отправился в Италию, нанял у могущественной семьи Колонна небольшую частную армию и осадил папскую виллу в Ананьи. Он собирался захватить Бонифация и отправить его во Францию, чтобы предать суду. Во время штурма де Ногаре и его главный союзник Джакомо Скьярра Колонна столкнулись с Бонифацием, и Скьярра ударил папу по лицу. Папа был брошен в тюрьму и в течение трех дней подвергался крайне жестокому обращению, прежде чем его спасли жители Ананьи. Вскоре после этого Бонифаций умер от лихорадки – рассказывали (хотя это была неправда), что перед смертью он сошел с ума и отгрыз себе руки.

723

Bouquet, Martin (ed.). Receuil des historiens des Gaules et de la France 21 (Paris: 1855), p. 649. См. также: Crawford, Paul F. ‘The University of Paris and the Trial of the Templars’, in Mallia-Milanes (ed.). The Military Orders. Volume 3: History and Heritage (London: 2008), p. 115.

724

Ibid., p. 244–245.

725

По словам Климента V, Филипп долго говорил с ним о тамплиерах во время папской коронации в Лионе в 1305 г. См.: Barber, Malcolm and Bate, Keith (ed. and trans.). The Templars (Manchester: 2002), p. 243.

726

Barber, Malcolm. The Trial of the Templars (2nd edn.) (Cambridge: 2006), p. 80.

727

Сегодня от этого великолепного здания не осталось и следа. В последний раз оно служило тюрьмой для Людовика XVI и Марии-Антуанетты во время Французской революции, а в XIX в. его снесли. О том, что оно стояло на этом месте, напоминает только название городского парка Сквер-дю-Тампль, заложенного по распоряжению барона Жоржа Эжена Османа.

728

В 1309 г. Климент официально перенес папскую резиденцию из Рима в Авиньон, теоретически принадлежавший независимому королевству Арль, но на самом деле находившийся под сильным влиянием Франции. Семь пап, все французы, проживали там (авиньонское пленение пап), пока в 1377 г. Григорий XI не вернул папскую резиденцию в Рим. Впоследствии (между 1378 и 1410) управлять делами церкви из Авиньона пытались еще два антипапы.

729

Об этом говорилось в булле Pastoralis Praeeminentiae, выпущенной в ноябре 1307 г. Подробно о событиях, которые привели к падению ордена тамплиеров, см.: Barber. The Trial of the Templars или Jones. The Templars.

730

Cheney, C. R., ‘The Downfall of the Templars and a Letter in their Defence’ in Whitehead, F., Divernes, A. H, and Sutcliffe, F. E., Medieval Miscellany Presented to Eugène Vinaver (Manchester: 1965), p. 65–79.

731

Цит. по: Barber and Bate. The Templars, p. 258–260.

732

Barber and Bate. The Templars, p. 262.

733

Crawford. ‘The University of Paris and the Trial of the Templars’, p. 120.

734

Перед тем как втянуть парижских ученых в дело тамплиеров, Филипп точно так же вовлек их в свой спор с Бонифацием VIII в 1303 г., заставив каждого магистра подписать документы, подтверждающие, что он согласен с позицией короля, а не с позицией папы. См.: Crawford. The University of Paris and the Trial of the Templars, p. 115.

735

Сегодня во Франции насчитывается около ста государственных университетов и 250 высших школ. В Соединенном Королевстве их более сотни. В Германии чуть менее 400. В Индии более тысячи. В Китае почти 3000. В Соединенных Штатах существует более 5000 университетов и колледжей. Практически во всех странах мира высшее образование, обычно подразумевающее не менее трех лет обучения в университете (или его аналоге), считается как минимум полезным личным активом, а чаще необходимым условием для профессиональной или общественной карьеры. Университеты сегодня служат главной движущей силой исследований в различных областях, от юриспруденции, литературы и управления бизнесом до медицины, инженерии и информатики. Все это восходит непосредственно к Средним векам.

736

Исидор определенно не относился к их числу. В «Этимологиях» он ставит семь свободных наук на самое первое место и рассказывает о них даже раньше, чем о буквах алфавита. См.: Barney, Stephen A., Lewis, W.J., Beach, J.A, Berghof, Oliver (eds.), The Etymologies of Isidore of Seville (Cambridge: 2006), p. 39.

737

Цит. по: Barney, Stephen A., Lewis, W. J., Beach, J. A, Berghof, Oliver (eds.), The Etymologies of Isidore of Seville (Cambridge: 2006), p. 7.

738

О ежах см.: Eddy, Nicole and Wellesley, Mary, ‘Isidore of Seville’s Etymologies: Who’s Your Daddy?’, British Library Medieval Manuscripts Blog (2016), https://blogs.bl.uk/digitisedmanuscripts/2016/04/isidore-of-seville.html.

739

Falk, Seb. The Light Ages: A Medieval Journey of Discovery (London: 2020), p. 83.

740

Barney et al (eds.). The Etymologies of Isidore of Seville, p. 16.

741

Ibid., p. 7.

742

Wright, F.A. (trans.). Jerome / Select Letters (Cambridge, Mass.: 1933), p. 344–347.

743

В некоторых монастырях были поистине грандиозные библиотеки: хранилище Клюнийского аббатства в дни расцвета насчитывало около 600 книг.

744

Haskins, Charles Homer. The Renaissance of the Twelfth Century (Cambridge, Mass: 1927), p. 34.

745

Об аббатстве Бек ibid, p. 38.

746

Опыт посещения школы тогда, как и сейчас, мог оказаться как положительным, так и резко отрицательным, и нередко большую роль в этом играл характер учителя. Одна монахиня, в начале VIII в. преподававшая в школе для девочек в Уимборн-Минстере на юго-западе Англии, так изводила своих учениц, что после ее смерти они пришли попрыгать на ее могиле. См.: Orme, Nicholas. Medieval Schools: Roman Britain to Renaissance England (New Haven: 2006), p. 24.

747

Если бы Боэция не казнили за измену в 524 г. (см. главу 2), история могла бы пойти совсем другим путем: перед своей безвременной кончиной он планировал перевести на латынь полное собрание сочинений Платона и Аристотеля.

748

Вводный обзор этой темы в: Spade, Paul Vincent, ‘Medieval Philosophy’, in Edward N. Zalta (ed.), The Stanford Encyclopedia of Philosophy (Summer 2018 Edition). Подробнее об этом: Klibancky, Raymond, The continuity of the Platonic tradition during the middle ages, outlines of a Corpus platonicum medii aevi (London: 1939).

749

Уничтоженный с бессмысленной жестокостью монголами под командованием Хулагу-хана в 1258 г.

750

Слово «алгебра» произошло от искаженного арабского «аль-джабр», что в широком смысле означает «воссоединение разрозненных частей».

751

Современные ученые предполагают, что Герман страдал детским церебральным параличом. См. об этом: Robinson, I. S. Eleventh Century Germany: The Swabian Chronicles (Manchester: 2008), p. 108.

752

Ibid.

753

Среди них был Джеффри Чосер, в XIV в. написавший целый «Трактат об астролябии», чтобы рассказать о ее работе своему сыну.

754

Ibid., p. 110. См. также: Falk. The Light Ages, p. 49–50.

755

См.: Burnett, Charles, ‘Morley, Daniel of’ in Oxford Dictionary of National Biography.

756

Об интересе Фридриха к научным материям ходили легенды. Он обменивался математическими задачами с египетским султаном аль-Камилем, писал на естественно-научные темы и, по словам итальянского летописца Салимбене ди Адама, проводил у себя при дворе причудливые и порой крайне жестокие эмпирические опыты. В одном из них он, как рассказывали, уморил голодом посаженного в бочку человека в надежде точно определить момент, когда его душа покинет тело. В другой раз он приказал накормить двух мужчин одинаковой едой и отправить их выполнять разную работу, после чего обоих убили и проверили содержимое их желудков. В третьем случае он распорядился вырастить двух младенцев-близнецов, не разговаривая с ними и не лаская их, чтобы проверить, заговорят ли они на изначальном языке Эдема. Близнецы умерли от отсутствия заботы.

757

Термин впервые предложен в: Haskins. The Renaissance of the Twelfth Century.

758

Ibid., p. 129–131.

759

Smith, Terence, ‘The English Medieval Windmill’, History Today 28 (1978).

760

С помощью чисел от 1 до 9 и нулем в качестве позиционного заполнителя вместо громоздких римских цифр.

761

См. Nardi, Paolo, ‘Relations with Authority’, De Ridder-Symoens, H. (ed.), A History of the University in Europe I (Cambridge: 1992), p. 77–79.

762

Доминиканцев называли «черные братья», потому что они носили темные рясы, отличавшие их от францисканских «серых братьев» и кармелитских «белых братьев».

763

Turner, Denys. Thomas Aquinas: A Portrait (New Haven: 2013), p. 12.

764

Биография и общая последовательность событий изложена по: Stump, Eleonore. Aquinas (London: 2003), p. 3–12.

765

Выдержки из этой колоссальной работы приведены в широко доступном издании McDermott, Timothy. Aquinas / Selected Philosophical Writings (Oxford: 2008).

766

Первыми четырьмя учителями церкви были папа Григорий и святые Амвросий, Августин и Иероним. Фома Аквинский получил это звание в 1567 г. На момент написания этой книги насчитывается 36 учителей церкви, в их числе Исидор Севильский, Беда Достопочтенный, Хильдегарда Бингенская и наставник Фомы Аквинского Альберт Великий. Последним в этом ряду стоит святой Григорий Нарекский (Григор Нарекаци), армянский поэт-мистик и монах X в., получивший это звание в 2015 г. при папе Франциске I.

767

Aston, T. H. ‘Oxford’s Medieval Alumni’, Past & Present 74 (1977), p. 6.

768

Цит. по: Markowski, M., https://sourcebooks.fordham.edu/source/eleanor.asp.

769

Выдающиеся медицинские трактаты в это время писала Трота Салернская, женщина-хирург из Южной Италии. Несколько ее работ о женском здоровье под общим названием «Тротула» вошли в медицинский сборник, хорошо известный в Европе в позднем Средневековье.

770

Жалобы на этот счет слышны и сегодня.

771

Не то чтобы этот эпизод мог служить к чести кого-нибудь из участников: в начале Великого поста в 1229 г. в Париже между студентами и горожанами произошла пьяная драка, в результате студентов потребовали судить светским, а не церковным судом. Несколько учащихся были убиты из мести городской стражей. После этого все студенты демонстративно отказались посещать лекции до тех пор, пока папа не издаст буллу, гарантирующую неприкосновенность их прав.

772

Спор об универсалиях – спор об онтологической (бытийной) природе общих понятий: следует ли считать их существующими, как вещи (лат. res, отсюда реализм), или же они суть только имена вещей, не существующие самостоятельно (лат. Nomen, «имя», отсюда номинализм). В вопросе об универсалиях Абеляр придерживался концептуализма, согласно которому общие понятия хоть и не имеют самостоятельного онтологического статуса, но обозначают реальные сходные (общие) признаки единичных вещей (universalia sunt concepta). – Прим. науч. ред.

773

Традиция творческих гениев давать своим детям причудливые научные имена не уникальна для Средневековья – здесь вспоминается Мун Юнит Заппа или ребенок, родившийся во время написания этой книги у Илона Маска и Граймс, которого назвали Экс Эш Эй-Твелв Маск (X Æ A-12).

774

См. главу 6.

775

De Mowbray, Malcolm, ‘1277 and All That – Students and Disputations’, Traditio 57 (2002), p. 217–238.

776

De Ridder-Symoens. A History of the University in Europe I (Cambridge: 1992), p. 100–101.

777

См. главу 13.

778

Подробно о разнообразных последствиях «Конституций» Арундела в: Ghosh, K. and Gillespie, V. (eds.), After Arundel: Religious Writing in Fifteenth-Century England (Turnhout: 2011). Благодарю д-ра Дэвида Старки – современного осужденного еретика, – который побудил меня взглянуть на Арундела в этом контексте.

779

Calendar of Various Chancery Rolls: Supplementary Close Rolls, Welsh Rolls, Scutage Rolls, A.D. 1277–1326 (London: 1912), p. 281.

780

Подробности казни зафиксировал летописец Томас Уайкс из Оксфордшира. См.: Luard, H. R., Annales Monastici vol. 4 (London: 1869), p. 294.

781

Биография мастера Джеймса: Taylor, A. J., ‘Master James of St. George’, The English Historical Review 65 (1950), p. 433–457.

782

Подробно об этом, а также о строительстве Карнарвона см.: Colvin, H. M. (ed.), The History of the King’s Works I: The Middle Ages (London: 1963), p. 369–395.

783

В то время бытовало (ошибочное) расхожее мнение, что Максим был отцом Константина Великого. См. главу 2.

784

Gantz, Jeffrey (trans.). The Mabinogion (London: 1973), p. 119–120.

785

План замка см.: Colvin (ed.). History of the King’s Works I, p. 376.

786

Замок Карнарвон сохранил эту традицию и в наши дни: в 1969 г. там прошла церемония инвеституры старшего сына Елизаветы II Чарльза как принца Уэльского.

787

Barratt, Nick, ‘The English Revenue of Richard I’, The English Historical Review 116 (2001), p. 637.

788

Как это сделала армия короля Иоанна в 1215 г. при осаде Рочестерского замка: саперы прорыли подкоп под одной из замковых башен, смазали деревянные стойки, укреплявшие своды подкопа, свиным жиром, а затем подожгли их. Когда конструкция рухнула, вместе с ней обрушилась башня. Вот почему у Рочестерского замка сегодня три острых угла и один закругленный – в этом месте его восстановили в другом стиле после окончания правления Иоанна.

789

Одним из наиболее ярких примеров такого рода служат археологические данные, полученные на руинах замка тамплиеров у брода Иакова, примерно в сотне миль к северу от Иерусалима. В августе 1179 г. айюбидский султан Саладин отправил войска на эту строительную площадку. Останки рабочих и их строительные инструменты были найдены лежащими в беспорядке там, где людей настигла смерть.

790

Colvin. History of the King’s Works I, p. 333.

791

Ibid., p. 344.

792

Ibid., p. 371–374.

793

Ibid., p. 395–408.

794

В названии подраздела – аллюзия на термин «Крепость Европа», означавший в годы Второй мировой войны земли, находившиеся под контролем нацистской Германии. – Прим. науч. ред.

795

Часть «Орлиных гнезд» Казимира Великого сегодня переоборудована в туристические достопримечательности, в том числе замок Боболице, восстановленный из руин по изначальному средневековому проекту. Научная оценка успешности этого проекта (и других подобных начинаний в Польше) в: Żemła, Michał and Siwek, Matylda, ‘Between authenticity of walls and authenticity of tourists’ experiences: The tale of three Polish castles’, Cogent Arts & Humanities 1 (2020).

796

См. главу 4.

797

Bradbury, J. M. The Capetians: Kings of France 987–1328 (London: 2007), p. 205.

798

Для общего знакомства с этой темой см.: Stalley, Roger. Early Medieval Architecture (Oxford: 1999).

799

Bony, Jean. French Gothic Architecture of the 12th and 13th Centuries (Berkeley: 1983), p. 61. Особая благодарность д-ру Эмме Уэлс за руководство в этой огромной теме и за то, что поделилась со мной предварительными выдержками из готовящейся к изданию книги: Wells, Emma. Heaven on Earth (London: 2022).

800

См., например: William W., ‘Early Gothic’, Oxford Art Online, https://doi.org/10.1093/gao/9781884446054.article.T024729.

801

Panofsky, Erwin and Panofsky-Soergel, Gerda (eds.), Abbot Suger on the Abbey Church of St.-Denis and its Art Treasures (2nd. ed.) (Princeton: 1979), p. 6.

802

Ibid., p. 48–49.

803

Erlande-Brandenburg, Alain. The Cathedral Builders of the Middle Ages (London: 1995), p. 141–142.

804

Panofsky and Panofsky-Soergel. Abbot Suger on the Abbey Church of St.-Denis, p. 72–73.

805

Scott, Robert A. The Gothic Enterprise: A Guide to Understanding the Medieval Cathedral (Berkeley: 2003), p. 132.

806

Wilson, Christopher. The Gothic Cathedral: The Architecture of the Great Church, 1130–1530 (London: 2000), p. 44.

807

На момент написания этой книги собор снова стоит в строительных лесах: его ремонтируют после серьезного пожара в 2019 г., и, по предварительным оценкам, даже у строителей XXI в. этот процесс займет не менее десяти лет.

808

Erlande-Brandenburg. Cathedral Builders of the Middle Ages, p. 47.

809

Размышления о причинах обрушения сводов Бове: Wolfe, Maury I. and Mark, Robert, ‘The Collapse of the Vaults of Beauvais Cathedral in 1284’, Speculum 51 (1976), p. 462–476.

810

Он же добрый король Венцеслав, герой популярной рождественской песенки XIX в.

811

Wilson. The Gothic Cathedral, p. 224.

812

Foyle, Jonathan. Lincoln Cathedral: The Biography of a Great Building (London: 2015), p. 19.

813

Erlande-Brandenburg. Cathedral Builders of the Middle Ages, p. 105–107.

814

Foyle. Lincoln Cathedral, p. 34–35.

815

Хотя Англия не находится на крупных линиях сейсмических разломов, она имеет довольно насыщенную историю землетрясений. О землетрясении 1185 г. вскользь упоминается в: Musson, R. M. W., ‘A History of British seismology’, Bulletin of Earthquake Engineering 11 (2013), p. 715–861. См. также: Musson, R. M. W., ‘The Seismicity of the British Isles to 1600’, British Geological Survey Open Report (2008), p. 23.

816

Оплачивал строительство картезианского монастыря Генрих II. Это была часть его покаяния за то, что по его вине в 1170 г. погиб Томас Беккет.

817

О старом западном фасаде см.: Taylor, David. ‘The Early West Front of Lincoln Cathedral’, Archaeological Journal 167 (2010), p. 134–164.

818

Garton, Charles (trans.). The Metrical Life of St Hugh (Lincoln: 1986), p. 53.

819

Douie. Decima L. and Farmer, David Hugh, Magna Vita Sancti Hugonis / The Life of St Hugh of Lincoln II (Oxford: 1985), p. 219.

820

Ibid., p. 231.

821

Об этом см.: Harrison, Stuart, ‘The Original Plan of the East End of St Hugh’s Choir at Lincoln Cathedral Reconsidered in the Light of New Evidence’, Journal of the British Archaeological Association 169 (2016), p. 1–38.

822

В соборе похоронен еще один знаменитый Хью. В XIII столетии возник культ ребенка, известного как Маленький Хью из Линкольна, якобы убитого евреями ради церемониального жертвоприношения. История возвышения и почитания Маленького Хью – яркий пример пагубного феномена «кровавого навета», составлявшего в позднем Средневековье часть общей картины ожесточенного английского антисемитизма, достигшего апогея в 1290 г., когда Эдуард I изгнал всех евреев из своего королевства.

823

Wilson. The Gothic Cathedral, p. 184.

824

Ibid., p. 191–223.

825

Но даже так шпиль Линкольнского собора оставался самым высоким сооружением в мире до появления Эйфелевой башни (300 м) в 1887 г. Конечно, сегодня 160 м уже никого не удивляют. Самым высоким зданием на момент написания книги была Бурдж-Халифа в Дубае, но ее со временем должна будет потеснить башня Джидда в Саудовской Аравии, высота которой после завершения строительства составит 1000 метров.

826

Сегодняшняя гробница на Ангельских хорах – копия викторианского времени. Оригинал был приведен в полную негодность вандалами во время гражданской войны в Англии в XVII в.

827

Ibid., p. 192.

828

Это может помочь нам понять, почему готика пережила бурное возрождение в XIX в. и что заставило викторианских архитекторов так глубоко погрузиться в стиль, словно воплотивший в себе все волшебство и величие западной истории. Кульминацией неоготической псевдосредневековой архитектуры стал, конечно, Вестминстерский дворец в Лондоне, где заседают обе палаты парламента, перестроенный Чарльзом Барри после пожара 1834 г., почти целиком уничтожившего изначальную средневековую постройку.

829

См. главу 11.

830

Общий обзор этих совпавших во времени конфликтов см.: Hibbert, Christopher. Florence: The Biography of a City (London: 1993), p. 18–34.

831

См. главу 10.

832

О том, почему Италия отвергла столь широко распространившийся в других местах готический стиль, см.: Wilson. The Gothic Cathedral, p. 258–259.

833

Наиболее подробный анализ плана Арнольфо, а также аргументы в пользу того, что он был главным зодчим величайшего собора Флоренции, см.: Toker, Franklin, ‘Arnolfo’s S. Maria del Fiore: A Working Hypothesis’, Journal of the Society of Architectural Historians 42 (1983), p. 101–120.

834

King, Ross. Brunelleschi’s Dome: The Story of the Great Cathedral in Florence (London: 2000), p. 6.

835

См.: Poeschke, Joachim, ‘Arnolfo di Cambio’ in Grove Art Online https://doi.org/10.1093/gao/9781884446054.article.T004203.

836

King. Brunelleschi’s Dome, p. 10.

837

Childs, Wendy R. (trans.), Vita Edwardi Secundi (Oxford: 2005), p. 120–121. О скачках цен см.: Slavin, Philip, ‘Market failure during the Great Famine in England and Wales (1315–1317), Past & Present 222 (2014), p. 14–18.

838

Наиболее авторитетная работа о «Великом голоде»: Jordan, William C. The Great Famine: Northern Europe in the Early Fourteenth Century (Princeton: 1996). См. также: Kershaw, Ian, ‘The Great Famine and Agrarian Crisis in England 1315–1322’, Past & Present 59 (1973), p. 3–50; Campbell, Bruce M. S., ‘Nature as historical protagonist: environment and society in pre-industrial England’, The Economic History Review 63 (2010), p. 281–314.

839

Slavin, Philip, ‘The Great Bovine Pestilence and its economic and environmental consequences in England and Wales, 1318–50’, The Economic History Review 65 (2012), p. 1240–1242.

840

Kershaw, ‘The Great Famine’, p. 11.

841

Хроника Джона из Трокелоу цит. по: Riley, H. T. (ed.). Chronica Monasterii S. Albani III (London, 1865), p. 92–95. Также сообщалось о случаях каннибализма в Ирландии: Kershaw, ‘The Great Famine’, p. 10 fn. 41.

842

Childs (trans.). Vita Edwardi Secundi, p. 120–123.

843

См., например: Miller, Gifford H. (et al.), ‘Abrupt onset of the Little Ice Age triggered by volcanism and sustained by sea-ice/ocean feedbacks’, Geophysical Research Letters 39 (2012), https://doi.org/10.1029/2011GL050168; Zhou, Tian Jun (et al.), ‘A comparison of the Medieval Warm Period, Little Ice Age and 20th century warming simulated by the FGOALS climate system model’, Chinese Science Bulletin 56 (2011), p. 3028–3041.

844

В следующий раз подобный скачок прироста населения случился в Англии только в XVIII в.

845

Недавние исследования убедительно аргументируют распространение Черной смерти в областях южнее Сахары в Средние века. См.: Green, Monica H., ‘Putting Africa on the Black Death map: Narratives from genetics and history’, Afriques 9 (2018), https://doi.org/10.4000/afriques.2125.

846

См. главу 3.

847

См., например, описание симптомов и способов передачи через животных и птиц: Bartsocas, Christos S., ‘Two Fourteenth Century Greek Descriptions of the “Black Death” ’, Journal of the History of Medicine and Allied Sciences 21 (1966), p. 395.

848

Horrox, Rosemary (trans. and ed.). The Black Death (Manchester: 1994), p. 9. Об отсутствии пандемии в Индии см.: Sussman, George D., ‘Was the Black Death in India and China?’, Bulletin of the History of Medicine 85 (2011), p. 332–341.

849

Цит. по: Horrox. The Black Death, p. 17.

850

Ibid.

851

Ibid., p. 19.

852

Ibid.

853

Последняя из них на данный момент – распространившаяся по всему миру эпидемия COVID-19, которая находится на пике, когда я пишу эти строки.

854

Долгое время было принято считать, что Черная смерть чудесным образом обошла Чехию стороной, но недавно эти представления были опровергнуты. См.: Mengel, David C., ‘A Plague on Bohemia? Mapping the Black Death’, Past & Present 211 (2011), p. 3–34.

855

Horrox. The Black Death, p. 111–184, passim.

856

Ibid., p. 250.

857

Bartsocas. ‘Two Fourteenth Century Greek Descriptions’, p. 395.

858

Ibid., p. 248–249.

859

Подразумевается «феномен черного лебедя» в том смысле, как он описан в: Taleb, Nassim Nicholas. The Black Swan: The Impact of the Highly Improbable (London: 2008).

860

Thompson, Edward Maunde (ed.), Adae Murimuth Continuatio Chronicarum / Robertus De Avesbury De Gestis Mirabilibus Regis Edwardi Tertii (London: 1889), p. 407–408.

861

Cohn, Norman. The pursuit of the millennium: revolutionary millenarians and mystical anarchists of the Middle Ages (London: 1970), p. 125.

862

Horrox. The Black Death, p. 118.

863

Lumby, J. R. (ed.). Chronicon Henrici Knighton vel Cnitthon, Monachi Leycestrensis II (London: 1895), p. 58.

864

Ibid.

865

Выдержки и общее содержание Статута о рабочих на английском языке см.: Myers, A. R. (ed.). English Historical Documents IV, 1327–1485 (London: 1969), p. 993–994.

866

Термин предложен в: Tuchman, Barbara. A Distant Mirror: The Calamitous Fourteenth Century (New York: 1978).

867

Wickham, Chris, ‘Looking Forward: Peasant revolts in Europe, 600–1200’ in Firnhaber-Baker, Justine and Schoenaers, Dirk, The Routledge History Handbook of Medieval Revolt (Abingdon: 2017), p. 156.

868

Wickham, Chris, Framing the Early Middle Ages, p. 530–532.

869

См. главу 3.

870

Wickham. ‘Looking Forward’, p. 158–162.

871

Hollander, Lee M. (trans.), Snorri Sturluson / Heimskringla: History of the Kings of Norway (Austin: 1964), p. 515.

872

См.: Cassidy-Welch, Megan, ‘The Stedinger Crusade: War, Remembrance, and Absence in Thirteenth-Century Germany’, Viator 44 (2013), p. 159–174.

873

Cohn Jr., Samuel, ‘Women in Revolt in Medieval and Early Modern Europe’ in Firnhaber-Baker and Schoenaers, The Routledge History Handbook of Medieval Revolt, p. 209.

874

Wilson, William Burton (trans.), John Gower / Mirour de l’Omme (The Mirror of Mankind) (Woodbridge: 1992), p. 347–348.

875

Классический краткий обзор восстания: Cazelles, Raymond, ‘The Jacquerie’ in Hilton, R. H. and Aston, T. H., The English Rising of 1381 (Cambridge: 1984), p. 74–83. Образцовая новая работа по теме на английском: Firnhaber-Baker, Justine, The Jacquerie of 1358: A French Peasants’ Revolt (Oxford: 2021).

876

Цит. по: Cohn Jr., Samuel K. Popular Protest in Late Medieval Europe (Manchester: 2004), p. 150–151.

877

О прозвищах жаков см.: Firnhaber-Baker, Justine, ‘The Eponymous Jacquerie: Making revolt mean some things’ in Firnhaber-Baker and Schoenaers, The Routledge History Handbook of Medieval Revolt, p. 55–75.

878

Хроники Жана Фруассара в переводе: Cohn Jr., Popular Protest in Late Medieval Europe, p. 155–158.

879

Anonimalle Chronicle цит. по: ibid., p. 171–173.

880

Firnhaber-Baker, Justine ‘The Social Constituency of the Jacquerie Revolt of 1358’, Speculum 95 (2020), p. 697–701.

881

Cohn Jr., Popular Protest in Late Medieval Europe, p. 121.

882

Ibid., p. 99.

883

Ibid., p. 100.

884

Ibid., p. 235.

885

Ibid., p. 217.

886

Ibid., p. 219.

887

Ibid., p. 269.

888

См. Putnam, B. H., The enforcement of the statutes of labourers during the first decade after the Black Death, 1349–1359 (New York: 1908).

889

См.: Jones, Dan. Summer of Blood: The Peasants’ Revolt of 1381 (London: 2009), p. 15–16.

890

В ней были зафиксированы результаты обширной поземельной переписи, проведенной по приказу Вильгельма после Нормандского завоевания и завершившейся в 1086 г. «Книга Судного дня» подробно перечисляла принадлежавшие Вильгельму земли, живущих на них людей и их права. Интересная параллель с современностью: в Англии во время карантина в период COVID-19 осенью 2020 г. среди владельцев бизнеса распространился слух, что если они повесят у себя текст Великой хартии вольностей 1215 г., то их не коснутся правительственные распоряжения о приостановке торговли.

891

Faith, Rosamond, ‘The “Great Rumour” of 1377 and Peasant Ideology’ in Hilton and Aston, The English Rising of 1381, p. 47–48.

892

Английское восстание 1381 г. стали называть Крестьянским восстанием только в XIX в. Более современное прозвище, содержащее преднамеренный оттенок средневекового футбольного насилия, – «время клюшек» (the hurling time, от древнеирландской игры в мяч с клюшками, керлинга).

893

Prescott, Andrew, ‘“Great and Horrible Rumour”: Shaping the English revolt of 1381’, in Firnhaber-Baker and Schoenaers, The Routledge History Handbook of Medieval Revolt, p. 78.

894

Письма Болла собраны в издании: Dobson, R. B. The Peasants’ Revolt of 1381 (2nd edn.) (London: 1983), p. 380–383.

895

Цит. по: ibid., p. 311.

896

Cohn Jr., Popular Protest in Late Medieval Europe, p. 341–346; Davies, Jonathan, ‘Violence and Italian universities during the Renaissance’, Renaissance Studies 27 (2013), p. 504–516.

897

Davies, ‘Violence and Italian universities during the Renaissance’, p. 504.

898

Cohn, Jr., Popular Protest in Late Medieval Europe, p. 345.

899

Краткий обзор восстания в контексте Войны Алой и Белой Розы см. в: Jones, Dan. The Hollow Crown: The Wars of the Roses and the Rise of the Tudors (London: 2014), p. 111–119.

900

Требования Кэда опубликованы: Dobson. The Peasants’ Revolt, p. 338–342.

901

O’Callaghan, Joseph F., A History of Medieval Spain (Ithaca: 1975), p. 614–615.

902

См. главу 16.

903

См. главу 15.

904

Коротко об истории Флорентийского университета (Studio): Grendler, Paul F., ‘The University of Florence and Pisa in the High Renaissance’, Renaissance and Reformation 6 (1982), p. 157–165.

905

О личности Филельфо см.: Robin, Diana, ‘A Reassessment of the Character of Francesco Filelfo (1398–1481)’, Renaissance Quarterly 36 (1983), p. 202–224.

906

Некоторые даже предлагали устроить в соборе специальное место, где Филельфо мог бы сидеть и читать вслух Данте. См.: Parker, Deborah. Commentary and Ideology: Dante in the Renaissance (Durham: 1993), p. 53.

907

В XIV в. в некоторых итальянских городах политическое направление противников императоров Священной Римской империи и сторонников папства – гвельфов, ранее боровшееся с гибеллинами, – разделилось на черных и белых. Черные гвельфы объединяли дворянские элементы, белые стали «партией» богатых горожан. – Прим. науч. ред.

908

Терцина – стихотворение, написанное строфами из трех стихов, рифмующихся по схеме ABA BCB CDC DED и так далее до самого конца, – неразрывно связана с творчеством Данте и прекрасно ложится на итальянский язык. Данте первым из крупных поэтов начал работать с терциной, и благодаря ему форма обрела большую популярность в Средние века и далее. Хотя для английского языка она подходит не так хорошо (в английском гораздо меньше рифмующихся слов, чем в итальянском), ее использовал Джеффри Чосер, поэт Тюдоровской эпохи Томас Уайетт, Джон Мильтон и многие романтики XIX в., в том числе Джордж Байрон, Перси Биши Шелли и Альфред Теннисон. Существуют убедительные примеры влияния терцины на творчество наиболее выдающихся рэперов XX–XXI вв. – рэперов Notorious B. I.G. (Кристофер Уоллес), Jay-Z (Шон Кори Картер), Лорин Хилл, Эминема, MF Doom, Кендрика Ламара и других, хотя мне пока не удалось найти рэпера, который использовал бы строгую терцину на протяжении всего трека.

909

Gilson, Simon. Dante and Renaissance Florence (Cambridge: 2005), p. 99.

910

Hollingsworth, Mary. The Medici (London: 2017), p. 80–81.

911

Цит. по: Robin, Diana. Filelfo in Milan (Princeton: 2014), p. 19–20.

912

Ibid., p. 45.

913

George, William and Waters, Emily, Vespasiano da Bisticci / The Vespasiano Memoirs (London: 1926), p. 409.

914

Hankins, James (trans.), Leonardo Bruni / History of the Florentine People Volume I: Books I–IV (Cambridge, Mass.: 2001), xvii-xviii, p. 86–89.

915

См. главу 11.

916

Сонет IX Петрарки цит. в переводе Е. Солоновича. – Прим. перев.

917

Сонет IX – Quando ’l pianeta che distingue l’ore: Kline, A.S. (trans.), Petrarch / The Complete Canzoniere (Poetry in Translation, 2001), p. 26.

918

Пожалуй, сегодня мы могли бы счесть страсть Петрарки отчасти маниакальной. Грань между восхищением и одержимостью всегда была тонкой и зыбкой, особенно для поэтов.

919

Разумеется, Шекспир в собственных сонетах отчасти выступал против петраркианских условностей. Благодарю доктора Оливера Моргана за рассказ о Петрарке и поэзии эпохи Возрождения.

920

Mustard, Wilfrid P., ‘Petrarch’s Africa’, The American Journal of Philology 42 (1921), p. 97.

921

Сонет X – ‘Gloriosa columna in cui s’appoggia’. Petrarch / The Complete Canzoniere, p. 27.

922

Regn, Gerhard and Huss, Bernhard, ‘Petrarch’s Rome: The History of the Africa and the Renaissance Project’, MLN 124 (2009), p. 86–87.

923

Перевод: Wilkins, Ernest H., ‘Petrarch’s Coronation Oration’, Transactions and Proceedings of the Modern Language Association of America 68 (1953), p. 1243–1244.

924

Ibid., p. 1246.

925

Ibid., p. 1241.

926

См. главу 13.

927

Авиньонское пленение пап началось в 1309 г. при Клименте V. В 1367 г. папа Урбан V вернулся в Рим, но был вынужден снова покинуть его в 1370 г. Еще через семь лет Григорий XI окончательно утвердил папский престол в Риме, хотя церковь тогда сотрясала схизма, продолжавшаяся до 1417 г. См. главу 16.

928

Bernardo, Aldo (trans.), Francesco Petrarch / Letters on Familiar Matters (Rerum Familiarium Libri) Volume 1: Books I–VIII (New York: 1975), p. 168.

929

Middlemore, S. (trans.), Burckhardt, Jacob / The Civilization of the Renaissance in Italy (London: 1990), p. 194–197.

930

Vaughan, Richard. Philip the Good: The Apogee of Burgundy (new edn.) (Woodbridge: 2002), p. 67, по материалам: Besnier, G., ‘Quelques notes sur Arras et Jeanne d’Arc’, Revue du Nord 40 (1958), p. 193–194.

931

Пожалуй, здесь будет полезно вкратце рассказать об общем состоянии Франции и ходе Столетней войны на этом этапе. Как упоминалось ранее (см. главу 13), во время долгого и беспокойного правления Карла VI (пр. 1380–1422) Франция разделилась на два соперничающих лагеря – арманьяков и бургиньонов. Воспользовавшись этим политическим расколом, английский король Генрих V (пр. 1413–1422) вторгся, разбил французско-арманьякскую армию в битве при Азенкуре (25 октября 1415) и завоевал Нормандию и большую часть севера королевства. По договору в Труа (1420) французы признавали Генриха и его наследников законными преемниками Карла VI – таким образом, конечная цель Столетней войны, заключавшаяся в объединении корон Англии и Франции, могла считаться достигнутой. Старший сын Карла VI, дофин, поддерживавший арманьяков, оставался без наследства. Однако ничего этого не случилось бы, если бы англичан не поддерживали бургиньоны. К началу 1430-х гг. и Генрих V, и Карл VI скончались, и теоретически наследовать обоим должен был юный сын Генриха, Генрих VI. Франция, по сути, разделилась на три части: северный сектор под контролем англичан, юг, принадлежавший арманьякам, и бургиньонская полоса, в которую входила Бургундия, а также Фландрия и Нидерланды. Союз между любыми двумя активными сторонами был крайне невыгоден третьей.

932

Лучшая современная биография Жанны д’Арк: Castor, Helen. Joan of Arc: A History (London: 2014). О коронации дофина см. с. 126–127.

933

Хроника Жоржа Шателена цит. по: Vaughan. Philip the Good, p. 127.

934

Ibid., p. 128.

935

Ibid., p. 138. Возможно, ван Эйк тоже работал над этими комнатами смеха, во всяком случае, известно, что он занимался ремонтом в Хесдине. См.: Martens, Maximiliaan et al (eds.), Van Eyck (London: 2020), p. 74.

936

Martens, Maximiliaan et al (eds.), Van Eyck (London: 2020), p. 22.

937

Vaughan. Philip the Good, p. 151.

938

De Vere, Gaston (trans.), Giorgio Vasari / Lives of the Most Excellent Painters, Sculptors and Architects I (London: 1996), p. 425.

939

Martens et al (eds.). Van Eyck (London: 2020), p. 70.

940

Ibid., p. 74.

941

Ibid., p. 141.

942

Недавно Гентский алтарь был блестяще отреставрирован – с него удалили наслоения краски и лака, оставшиеся после ряда предыдущих реставраций, и сегодня он больше, чем когда-либо, похож на ту версию, которую ван Эйк завершил в 1432 г.

943

Vaughan. Philip the Good, p. 151.

944

Martens, Maximiliaan et al (eds.). Van Eyck (London: 2020), p. 22.

945

Kemp, Martin. Leonardo by Leonardo (New York: 2019), p. 10.

946

Цит. по: Волынский А. Л. Жизнь Леонардо да Винчи. СПб., 1900. – Прим. перев.

947

Richter, Irma A. (ed.), Leonardo da Vinci / Notebooks (Oxford: 2008), p. 275–277.

948

«Спаситель мира» вошел в число величайших произведений Леонардо сравнительно недавно и отчасти обязан местом в этом списке тому факту, что в 2017 г. картину продали на аукционе чуть более чем за 450 млн долларов, что сделало ее (на момент написания этих строк) самым дорогим произведением искусства в истории.

949

De Vere (trans.). Giorgio Vasari / Lives of the Most Excellent Painters, p. 625.

950

Isaacson, Walter. Leonardo da Vinci: The Biography (London: 2017), p. 34.

951

Machiavelli. The History of Florence Book 8, ch 7.

952

Ibid.

953

Здесь и далее «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» Джорджо Вазари цит. в переводе А. Г. Габричевского, А. И. Бенедиктова. – Прим. перев.

954

Isaacson. Leonardo, p. 160–162.

955

Ibid., p. 169.

956

Об отношениях Леонардо и Чезаре Борджиа см.: Strathern, Paul, The Artist, the Philosopher and the Warrior: Leonardo, Machiavelli and Borgia: A fateful collusion (London: 2009).

957

См.: Richter. Leonardo da Vinci / Notebooks, p. 318–324.

958

Marani, Pietro C., Leonardo da Vinci: The Complete Paintings (new edn.) (New York: 2019), p. 179.

959

De Vere (trans.). Giorgio Vasari / Lives of the Most Excellent Painters, p. 639.

960

Коперник опубликовал свой главный труд на эту тему (De Revolutionibus orbium coelestium, «О вращении небесных сфер») только в 1543 г., в год своей смерти.

961

«Дневники» Альбрехта Дюрера цит. в переводе Ц. Нессельштраус. – Прим. перев.

962

Цит. по: Hess, Peter, ‘Marvellous Encounters: Albrecht Dürer and Early Sixteenth-Century German Perceptions of Aztec Culture’, Daphnis 33 (2004), p. 163 n. 5.

963

Magoulias, Harry J. (trans.). Decline and Fall of Byzantium to the Ottoman Turks (Detroit: 1975), p. 200, 207.

964

Для сравнения: боевая длина ствола 155-миллиметровой гаубицы M777, которую используют сегодня сухопутные войска США, Австралии, Канады и Индии, составляет чуть более 5 м.

965

Ibid., p. 201.

966

Рецепты изготовления пороха распространялись в Средиземноморье с середины XIII в. – скорее всего, они попали на Запад в эпоху монгольских завоеваний. Подробно об упомянутом рецепте см.: Riggs, Charles T. (trans.). Mehmed the Conqueror / by Kritovoulos (Princeton: 1954), p. 46.

967

Riggs. Mehmed the Conqueror / by Kritovoulos, p. 43. См. также: Harris, Jonathan. Constantinople: Capital of Byzantium (2nd edn.) (London: 2017), p. 192.

968

Классическая биография Мехмеда II в переводе на английский: Babinger, Franz. Mehmed the Conqueror and his time (Princeton: 1978).

969

Riggs. Mehmed the Conqueror / by Kritovoulos, p. 45.

970

Живое описание ночной осады в Crowley, Roger. Constantinople: The Last Great Siege, 1453 (London: 2005), p. 203–216.

971

Riggs. Mehmed the Conqueror / by Kritovoulos, p. 69.

972

Ibid., p. 72–73.

973

Crowley. Constantinople, p. 230.

974

Riggs. Mehmed the Conqueror / by Kritovoulos, p. 69.

975

Schwoebel, Robert. The Shadow of the Crescent: The Renaissance Image of the Turk, 1453–1517 (New York: 1967), p. 11. См. также: Crowley. Constantinople, p. 241.

976

Обсуждение дипломатического и культурного значения портрета Беллини см.: Gatward Cevizli, Antonia, ‘Bellini, bronze and bombards: Sultan Mehmed II’s requests reconsidered’, Renaissance Studies 28 (2014), p. 748–765.

977

Freely, John. The Grand Turk: Sultan Mehmet II – Conqueror of Constantinople, Master of an Empire and Lord of Two Seas (London: 2010), p. 12–13.

978

В среднесрочной перспективе османское наступление на Европу прекратилось только после того, как они потерпели поражение под стенами Вены в 1683 г. Однако даже после этого Османская империя продолжала вызывать подозрения и страх до тех пор, пока не была окончательно уничтожена в Первой мировой войне.

979

До перехода России к юлианскому календарю при Петре I время считали от Сотворения мира, и 1492 г. в константинопольской, или византийской, эре оказывался 7000 г. От XV в. дошли астрономические сборники и таблицы с эсхатологическими комментариями, а также летописные сообщения о предупреждениях о грядущем конце света. – Прим. науч. ред.

980

Frankopan. The Silk Roads (London: 2015), p. 199.

981

Balard, Michel, ‘European and Mediterranean trade networks’, Kedar and Weisner-Hanks, Cambridge World History V, p. 283.

982

Обзор исследований на эту тему: Gruhn, Ruth, ‘Evidence grows for early peopling of the Americas’, Nature 584 (August 2020), p. 47–48.

983

Ugent, Donald, Dillehay, Tom and Ramirez, Carlos, ‘Potato remains from a late Pleistocene settlement in southcentral Chile’, Economic Botany 41 (1987), p. 17–27.

984

Крайне занимательное, хотя довольно своеобразное исследование св. Брендана см.: Ashe, Geoffrey. Land to the West: St Brendan’s Voyage to America (London: 1962).

985

Webb, J. F. (trans.). The Age of Bede (revd. edn.) (London: 1998), p. 236, 266.

986

Sprenger, Aloys (trans.), El-Masudi’s Historical Encyclopaedia Entitled ‘Meadows of Gold and Mines of Gems’ I (London: 1841), p. 282–283.

987

Ibid.

988

Что касается Тихого океана, существуют интригующие археологические данные, позволяющие предположить, что полинезийские моряки побывали на Южно-Американском континенте примерно в начале XI в., оставив на память о своем посещении сладкий картофель и куриные кости.

989

На тему текущих исследований полинезийско-американских контактов в Средние века: Jones, Terry L. et al (eds.). Polynesians in America: Pre-Columbian Contacts with the New World (Lanham: 2011).

990

См. главу 5.

991

Превосходный обзор плаваний викингов в Исландию, Гренландию и Северную Америку можно найти в: Price. Children of Ash and Elm, p. 474–494.

992

Ibid., p. 491.

993

Об идее «глобализованного» мира в XI в. см.: Hansen, Valerie. The Year 1000: When Explorers Connected the World – and Globalization Began (London: 2020).

994

Классическая биография Генриха Мореплавателя на английском: Russell, P. E. Henry the Navigator: A Life (New Haven/London: 2000).

995

Краткий обзор обстоятельств воцарения Жуана I: Disney, A. R. A History of Portugal and the Portuguese Empire I (Cambridge: 2009), p. 122–128.

996

Англо-португальский союз, скрепленный Виндзорским договором (1386), по которому Жуан I взял в жены старшую дочь Джона Гонта Филиппу и установил между двумя королевствами дружеские отношения, нередко называют самым долговечным мирным соглашением в истории, поскольку с тех пор Англия и Португалия никогда не воевали друг с другом.

997

Cervantes, Fernando. Conquistadores: A New History (London: 2020), p. 6.

998

См. главу 14.

999

Ежегодно на рынки Средиземноморья из африканских приисков попадало до 30 тонн золота. См.: Kea, Ray A. ‘Africa in World History, 1400–1800’, Bentley, Jerry H., Subrahmanyam, Sanjay and Weisner-Hanks, Merry E. The Cambridge World History VI: The Construction of a Global World 1400–1800 C.E. / Part I: Foundations (Cambridge: 2015), p. 246.

1000

Хроники Гомеша Эанеша де Зурары цит. по: Newitt, Malyn. The Portuguese in West Africa, 1415–1670: A Documentary History (Cambridge: 2010), p. 27.

1001

О развитии парусной оснастки в XV в. см.: Parry, J. H. The Age of Reconnaissance: Discovery, Exploration and Settlement, 1450–1650 (London: 1963), p. 53–68, 88.

1002

Самым известным экспортным товаром Мадейры сегодня остается крепленое вино, которое производят из винограда, завезенного во времена Генриха Мореплавателя.

1003

Записки Альвизе Кадамосто цит. по: Newitt. The Portuguese in West Africa, p. 55–57.

1004

Здесь и далее «Хроника достославных событий, кои произошли при завоевании Гвинеи по приказу инфанта Дона Энрики» («Хроника открытия и завоевания Гвинеи») Гомеша Ианниша ди Зурара цит. в переводе О. Дьяконова. – Прим. перев.

1005

Хроники Гомеша Эанеша де Зурары цит. по: ibid, p. 150.

1006

Ibid., p. 151.

1007

Этот перевод: Adiele, Pius Onyemechi, The Popes, the Catholic Church and the Transatlantic Enslavement of Black Africans 1418–1839 (Hildesheim: 2017), p. 312–313.

1008

Сочинение Перейры: Esmeraldo de Situ Orbis переведено в: Newitt. The Portuguese in West Africa, p. 44.

1009

Этот эпизод, включая процитированные слова, см.: Drayton, Elizabeth, The Moor’s Last Stand: How Seven Centuries of Muslim Rule in Spain Came to an End (London: 2017), p. 113–127.

1010

Cohen, J. M. (trans.). Christopher Columbus / The Four Voyages (London: 1969), p. 37.

1011

См. главу 10.

1012

Anthony Bale (ed.). John Mandeville / Book of Marvels and Travels (Oxford: 2012).

1013

Ibid., p. 37.

1014

Cohen (trans.). Christopher Columbus / The Four Voyages, p. 40.

1015

Ibid., p 53.

1016

Ibid.

1017

Ibid., p 55.

1018

Bergreen, Laurence. Columbus: The Four Voyages 1492–1504 (New York: 2011), p. 14.

1019

Cohen (trans.). Christopher Columbus / The Four Voyages, p. 56.

1020

Общее название жителей Нового Света, обусловленное, как нетрудно догадаться, тем, что европейские мореплаватели считали, будто достигли Восточной Индии.

1021

Ibid., p. 81.

1022

Ibid., p. 89.

1023

Ibid., p. 96.

1024

Визит Колумба к португальскому королю ускорил заключение Тордесильясского договора, который провел условную вертикальную демаркационную линию в 370 лиг (1100 миль, 1770 км) к западу от островов Азорского архипелага и архипелага Зеленого мыса (Тордесильясский меридиан): все новые земли к востоку от этой линии отходили Португалии, а к западу – Кастилии (Испании).

1025

Ibid., p. 114.

1026

Этот перевод: Parry. The Age of Reconnaissance, p. 154.

1027

Cohen (trans.). Christopher Columbus / The Four Voyages, p. 123.

1028

Ibid., p. 117–119.

1029

Cervantes. Conquistadores (London: 2020), p. 31.

1030

Cohen (trans.). Christopher Columbus / The Four Voyages, p. 319.

1031

Ravenstein, E. G. (trans.). A Journal of the First Voyage of Vasco da Gama, 1497–1499 (London: 1898), p. 113.

1032

Ibid., p. 5.

1033

Ibid., p. 13.

1034

Ibid., p. 21.

1035

Ibid., p. 49–50.

1036

К числу наиболее значительных приобретений португальцев нужно добавить Малакку на Малаккском полуострове. – Прим. науч. ред.

1037

О Магеллане: Bergreen, Laurence. Over the Edge of the World: Magellan’s Terrifying Circumnavigation of the Globe (New York: 2003).

1038

Будущий папа Пий II.

1039

Этот перевод: Davies, Martin, ‘Juan de Carvajal and Early Printing: The 42-line Bible and the Sweynheym and Pannartz Aquinas’, The Library 17 (1996), p. 196.

1040

Читатели могут увидеть цифровые копии издания на бумаге и на пергамене на сайте Британской библиотеки: www.bl.uk/treasures/gutenberg/. В продаже имеется превосходное факсимиле в двух томах: Füssel, Stephan (ed.). The Gutenberg Bible of 1454. With a commentary on the life and work of Johannes Gutenberg, the printing of the Bible, the distinctive features of the Göttingen copy, the ‘Göttingen Model Book’ and the ‘Helmasperger Notarial Instrument’ (Köln: 2018).

1041

Eisenstein, Elizabeth L., ‘Some Conjectures about the Impact of Printing on Western Society and Thought: A Preliminary Report’, The Journal of Modern History 40 (1968), p. 1–56.

1042

Bacon, Francis, ‘Novum Organum’, in Montagu, Basil (trans.), The Works of Francis Bacon, Lord Chancellor of England: A New Edition vol. 14 (London: 1831), p. 89.

1043

Строго говоря, книги, изданные до 1500 г., называют инкунабулами.

1044

Ing, Janet, ‘The Mainz Indulgences of 1454/5: A review of recent scholarship’, The British Library Journal 9 (1983), p. 19.

1045

При этом в народных представлениях о чистилище и о способах покаяния встречались интересные местные разновидности. См. MacCulloch, Diarmaid. Reformation: Europe’s House Divided 1490–1700 (London: 2003), p. 10–16.

1046

Eisermann, Falk, ‘The Indulgence as a Media Event: Developments in Communication through Broadsides in the Fifteenth Century’ in Swanson, R.N. (ed.), Promissory Notes on the Treasury of Merits Indulgences in Late Medieval Europe (Leiden: 2006), p. 312–313.

1047

См. главу 9.

1048

Об Оккаме и этом переводе см.: MacCulloch. A History of Christianity, p. 559.

1049

См. главу 11.

1050

Buck, Lawrence P. ‘“Anatomia Antichristi”: Form and Content of the Papal Antichrist’, The Sixteenth Century Journal 42 (2011), p. 349–368.

1051

Shaffern, Robert W., ‘The Medieval Theology of Indulgences’ in Swanson (ed.), Promissory Notes, p. 11–36.

1052

Здесь и далее «Кентерберийские рассказы» Джеффри Чосера цит. в переводе И. Кошкина. – Прим. перев.

1053

Geoffrey Chaucer / The Canterbury Tales (London: 1996), p. 315.

1054

Очистительная молитва позволяла молодой матери, после родов проводившей некоторое время в обязательном затворничестве, снова занять место в общине верующих.

1055

Macek, Josef. The Hussite Movement in Bohemia (Prague: 1958), p. 16.

1056

Eisenstein, Elizabeth. The Printing Press as an Agent of Change: Communications and Cultural Transformations in Early-Modern Europe (Cambridge: 1979), p. 375.

1057

Eisermann. ‘The Indulgence as a Media Event’, p. 327 n. 50.

1058

MacCulloch. Reformation, p. 15; Duffy, Eamon. The Stripping of the Altars: Traditional Religion in England 1400–1580 (New Haven: 1992), p. 288.

1059

Текст воспроизведен в издании: Jenks, Stuart (ed.). Documents on the Papal Plenary Indulgences 1300–1517 Preached in the Regnum Teutonicum (Leiden: 2018), p. 224–266.

1060

Croiset Van Uchelen, Ton and Dijstelberge, Paul, ‘Propaganda for the Indulgence of Saintes’ in Blouw, Paul Valkema et al, Dutch Typography in the Sixteenth Century: The Collected Works of Paul Valkema Blouw (Leiden: 2013), p. 25.

1061

Collinson, Patrick. The Reformation (London: 2003), p. 34–35.

1062

Füssel, Stephan. Gutenberg and the impact of printing (Aldershot: 2003), p. 149.

1063

Ibid., p. 151–152.

1064

Ibid., p. 155–156.

1065

Полный текст «95 тезисов» на английском: Russell, William R. (trans.). Martin Luther / The Ninety-Five Theses and Other Writings (New York: 2017), p. 3–13.

1066

Smith, Preserved, ‘Luther and Henry VIII’, The English Historical Review 25 (1910), p. 656.

1067

Если точнее, он вступил в отшельнический орден святого Августина, который не следует путать с августинцами-канониками. Лютер не был каноником и не был монахом (хотя его часто так называют). О важности этого различия с учетом той роли, которую братья-августинцы играли в обществе, формируя взгляды мирян через проповеди и выслушивая их исповеди, говорится в: MacCulloch, Diarmaid, ‘The World Took Sides’, London Review of Books 38 (2016). www.lrb.co.uk/the-paper/v38/n16/diarmaid-macculloch/the-world-taken-side.

1068

Здесь и далее цит. по: Мартин Лютер. 95 тезисов. Диспут о прояснении действенности индульгенций. Перевод А. И. Рубана. Под ред. Ю. А. Голубца. СПб.: Герменевт, 1996. – Прим. перев.

1069

Цит. по: Shaffern. Medieval Theology of Indulgences, p. 15.

1070

Russell (trans.). Martin Luther / The Ninety-Five Theses, p. 4–6.

1071

MacCulloch. Reformation, p. 121.

1072

См.: Collinson, Patrick. The Reformation (London: 2003), p. 27.

1073

Wace, Henry and Buccheim (trans.) C.H., Luther’s Primary Works: Together with his Shorter and Larger Catechisms (London: 1846), p. 175.

1074

St. Clare Byrne, Muriel (ed.) The Letters of King Henry VIII (New York: 1968), p. 11.

1075

Больной вопрос о том, кто на самом деле был автором Assertio, освещается в: Rex, Richard, ‘The English Campaign against Luther in the 1520s: The Alexander Prize Essay’, Transactions of the Royal Historical Society 39 (1989), p. 85–106.

1076

O’Donovan, Louis (ed.), Assertio Septem Sacramentorum or Defence of the Seven Sacraments by Henry VIII, king of England (New York: 1908), p. 188–189.

1077

Brewer, J. S., (ed.) Letters and Papers, Foreign and Domestic, Henry VIII, Volume 3, 1519–1523 (London: 1867), No. 1510, p. 622.

1078

См. введение.

1079

Луис Кихада, цит. по Parker, Geoffrey. Emperor: A New Life of Charles V (New Haven: 2019), xvii.

1080

Родившийся в 1500 г. Карл уже в 1506 г. стал правителем бургундских Нидерландов, в 1516 г. получил объединенный трон Испании и правил там от имени своей матери Хуаны Безумной (одной из двух дочерей католических королей Фердинанда и Изабеллы; другой была супруга Генриха VIII Екатерина Арагонская), а с 1519 г. правил Австрией после смерти своего деда Максимилиана.

1081

Forell, George W., Lehmann, Helmut T. (eds.), Luther’s Works vol. 32, (Philadephia: 1958), p. 112–113.

1082

Цит. по: Hendrix, Scott H., Martin Luther: Visionary Reformer (New Haven: 2015), p. 105.

1083

Rupp, E. Gordon and Watson, Philip S. (trans.), Luther and Erasmus: Free Will and Salvation (London: 1969), p. 37.

1084

Неслучайно вопрос о соразмерности стремления правительств к цензуре и ее реальной практической эффективности так актуален в наш нынешний век революции средств связи.

1085

См. главу 13.

1086

Graus, František ‘From Resistance to Revolt: The Late Medieval Peasant Wars in the Context of Social Crisis’ in Bak, Janos (ed.), The German Peasant War of 1525 (Abingdon: 2013), p. 7.

1087

Cohn, Henry J., ‘The Peasants of Swabia, 1525’ in ibid., p. 10. См. также: Sreenivasan, Govind P., ‘The Social Origins of the Peasants’ War of 1525 in Upper Swabia’, Past & Present (2001), p. 30–65.

1088

Перевод на английский в ibid., p. 13–18.

1089

Официальный отчет о беспорядках в Эрфурте приведен в: Scott, Tom, and Scribner, Bob (trans.), The German Peasants’ War: A History in Documents (Amherst: 1991), p. 185–188.

1090

Перевод в ibid. p. 157–158.

1091

О реакции аристократов на восстание: Sea, Thomas F., ‘The German Princes’ Responses to the Peasants’ Revolt of 1525’, Central European History 40 (2007), p. 219–240.

1092

Цит. по: ibid. p. 291.

1093

Ibid. p. 318.

1094

Hook, Judith. The Sack of Rome 1527 (2nd edn.) (Basingstoke: 2004), p. 46.

1095

См.: Parker. Emperor, p. 162.

1096

Hook. Sack of Rome, p. 156.

1097

Parker. Emperor, p. 168.

1098

McGregor, James H. (trans.), Luigi Guicciardini / The Sack of Rome (New York: 1993), p. 78.

1099

Kneale Rome: A History in Seven Sackings, p. 194.

1100

McGregor. Luigi Guicciardini, p. 81–82. См. также: Hook. Sack of Rome, p. 161.

1101

McGregor, Luigi Guicciardini, p. 97.

1102

McGregor, Luigi Guicciardini, p. 98.

1103

Kneale. Rome: A History in Seven Sackings, p. 201.

1104

McGregor. Luigi Guicciardini, p. 98.

1105

Ibid. p. 114.

1106

Sherer, Idan, ‘A bloody carnival? Charles V’s soldiers and the sack of Rome in 1527’, Renaissance Studies 34 (2019), p. 785. См. также: Hook. Sack of Rome, p. 177.

1107

Parker. Emperor, p. 172.

1108

Об общем влиянии протестантизма на политические системы и общественные ценности: Ryrie, Alec. Protestants: The Faith that Made the Modern World (New York: 2017), p. 1–12.

1109

Russell (trans.). Martin Luther / The Ninety-Five Theses, p. 121.

Content

Дэн Джонс
Силы и престолы. Новая история Средних веков

От автора

Введение

I Империя Около 410 г. – 750 г.

1 Римляне

Климат и завоевания

«Создав пустыню, они говорят, что принесли мир»

Граждане и чужаки

Души на продажу

Романизация

От многих богов к одному богу

Наследие

2 Варвары

«Ужаснейший из воинов»

Первая кровь

Буря возвращается

Явление тиранов

От Аттилы до Одоакра

Заключительный аккорд

3 Византийцы

Юстиниан и Феодора

Законы и еретики

Беспорядки и обновление

Уничтожение вандалов

«Научение Божье»

Все пошло прахом

После Юстиниана

4 Арабы

Рождение веры

Праведные халифы

Фитны

Омейяды

Под черным флагом

II Владения Около 750 г. – 1215 г.

5 Франки

Меровинги и каролинги

«Отец Европы»

От королей к императорам

Империя распадается

Явление северян

От викингов к норманнам

6 Монахи

От пустыни до вершины горы

Золотой век

Путь на небеса

Компостела и Клюни III

Новые пуритане

7 Рыцари

Копье и стремена

Эль Сид

Роланд и Артур

Вымысел бледнеет

Рыцарское наследие

8 Крестоносцы

Урбан II

Первый Крестовый поход

Царство Небесное

Второе пришествие

«Гнусное дело»

Внутренние враги

Повсюду крестоносцы

III Возрождение Около 1215 г. – 1347 г.

9 Монголы

Чингисхан

Марш ханов

Среди «татар»

Раскол империи

Последний хан

10 Купцы

Спад и подъем

Расцвет республик

Белое золото

Деньги и власть

Дик Уиттингтон

11 Ученые

Слово Божье

Переводы и Возрождение

Подъем университетов

Средневековое пробуждение

12 Зодчие

Завоевание Уэльса

Крепость Европа

Между небом и землей

Линкольнский собор

От шпилей к куполам

IV Революция 1348–1527

13 Выжившие

Лед и микробы

После Потопа

Черви земные

Кровавое лето

«Прочь, предатели, прочь!»

14 Обновители

Первый гуманист

Добрый, дурной и Орлеанская дева

«Человек эпохи Возрождения»

Золотой век

15 Мореплаватели

Святые, северяне и мореплаватели

Христофор Колумб

К Индии и дальше

Круг замыкается

16 Протестанты

Грех индульгенций

95 тезисов

Суд королей

«Кровожадные воровские полчища»

Разорение Рима

Библиография

Об авторе

Фотографии

Примечания