Александр Харников

К морю марш вперед!

© Александр Харников, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Иллюстрация на обложке Владимира Гуркова

Автор благодарит за помощь и поддержку Макса Д (он же Road Warrior)

* * *

Пролог

22 июля 1801 года.

Ионийское море. Залив Молос.

Борт французского 40-пушечного фрегата «Жюстис».

Капитан 1-го ранга Александр Андреевич Сорокин

Удивительные судьбы порой выпадают кораблям. Фрегат, на котором я сейчас следую на Корфу, был спущен на воду в Бресте в 1793 году. Еще при постройке ему не повезло – он получил имя «Куражёс», хотя в составе французского флота уже был корабль под таким же именем. Только через год, когда неразбериха, вызванная известными политическими событиями во Франции, немного успокоилась, он из «Мужества» превратился в «Правосудие»[1]. В конце 1797 года фрегат отличился – он захватил два британских капера и отвел их на остров Корфу. Да-да, именно на Корфу, куда мы сейчас держим курс.

Потом было участие «Жюстиса» в Египетской экспедиции Наполеона, когда он после проигранного французами сражения при Абукире сумел бежать и пришел на Мальту. Оттуда он добрался до Тулона, из которого совершил несколько успешных вылазок против британских кораблей, блокировавших Мальту и Александрию. Но когда англичане надежно заблокировали французские корабли на рейде Александрии, «Жюстис» вынужден был встать на якорь и ждать момента, чтобы попытаться прорваться во французские порты. И такой момент настал.

Правда, после короткого ночного боя те корабли, которым повезло прорвать блокаду британцев, как было ранее договорено, взяли курс на Корфу. Командир «Жюстиса» Жан де Вильнёв неплохо знал здешние воды.

– Мой друг, – сказал он мне, – мы, как когда-то спутники легендарного Одиссея, сейчас подходим к берегам Итаки. Вы сказали, что у берегов этого острова нас ожидает сюрприз. Что вы имели в виду?

– Мсье, – ответил я, – как я и обещал, сюрприз будет. Думаю, что довольно скоро. Прикажите своим наблюдателям внимательнее смотреть прямо по курсу.

Де Вильнёв с сомнением покачал головой, но все же подозвал своего старшего помощника и приказал усилить наблюдение. Я же раздвинул подзорную трубу и стал смотреть в сторону острова Атакос. На траверзе этого маленького и безлюдного острова и должен был поджидать меня мой фрегат. А, вот он! Я опустил подзорную трубу, протер окуляр и снова поднял ее.

Я не ошибся, навстречу «Жюстису» под всеми парусами шел мой «Святой Николай». На нем я штурмовал крепость в Бриндизи и вместе с отрядом капитана 2-го ранга Григория Белли брал Неаполь.

Отправляясь в Александрию, я велел своему старшему помощнику крейсировать у побережья Итаки, чтобы в случае необходимости оказать поддержку французским кораблям, следующим после прорыва британской блокады на Корфу. Мой фрегат имел всего 48 пушек, но морские служители, обслуживающие орудия, были натренированы изрядно. Адмирал Ушаков не жалел денег, награждая артиллеристов за меткую и спорую стрельбу, в чем имели честь убедиться турки, французы и британцы. Если британские корабли нас настигнут, то они будут неприятно удивлены, получив из наших пушек увесистые «гостинцы».

Но, как мне кажется, сейчас они ловят прорвавшиеся корабли совсем в другом месте. Перед выходом из Александрии мы распустили слух, что французы намерены следовать в Бриндизи. Учитывая, что количество английских кораблей у Александрии значительно сократилось, в погоню за нами было отправлено гораздо меньше сил, чем мы ожидали. Так что, скорее всего, большинство кораблей, вырвавшихся из Александрии, не сегодня-завтра будут на Корфу.

– Вы меня не обманули, мой друг, – с улыбкой произнес де Вильнёв. – Я вижу, что нас уже встречают друзья.

Последнее слово он произнес с особой интонацией. Было видно, что некая подозрительность, которая до последнего времени звучала в его речах, исчезла.

– Мсье, – сказал я, – прошу обратить внимание – нам навстречу идет корабль, командиром которого являюсь я. Так что скоро я смогу пригласить вас в свою каюту и угостить хорошим хиосским вином.

– Замечательно! – воскликнул француз. – Тогда с меня дюжина розового. Я хранил это вино моей родины – Прованса – до особо торжественного случая. Думаю, что такой случай уже наступил.

Часть 1

Сборы были недолги

3 (15) июня 1801 года.

Кёнигсберг. Королевский замок.

Генерал-майор Игорь Викторович Михайлов

Мы блестяще выполнили свою миссию, несмотря на все преграды и опасности, подстерегавшие нас в пути. Проект договора о военном союзе между Российской империей и Французской республикой подписан. Вполне возможно, что в него с общего согласия позднее будут внесены некоторые изменения. Но это не суть важно. Мы узнали ближайшие планы Бонапарта, а он, в свою очередь, узнал наше отношение к его планам. Пока особых противоречий между нами не обнаружено. Тем не менее граф Ростопчин посоветовал мне не обольщаться.

– Игорь Викторович, мне хорошо знаком характер французов. Поверьте, народец сей весьма непостоянен в своих симпатиях и антипатиях… Не так давно они отправили на гильотину короля, потом тех, кто приговорил к смерти несчастного Людовика, причем во всех случаях толпа, наблюдавшая за казнями, аплодировала, когда голова казненного падала в корзину. И отсечению головы Робеспьера они радовались так же непосредственно, как и казни короля и его супруги.

Мне осталось только согласиться с графом. Вспомнились и слова великого Суворова: «безбожные, ветреные и сумасбродные французишки». А ведь верно сказал Александр Васильевич. Только, пока у власти во Франции будет находиться Наполеон, его подданным не дадут особо порезвиться. Я сказал об этом Ростопчину, на что тот мне ответил: «Если чернь хоть раз почувствовала в своих руках власть, то ее потом будет очень трудно поставить на место. Сие, кстати, касаемо не только Франции».

– Федор Васильевич, в конце концов, меня порядок и спокойствие во Франции интересуют только лишь потому, что они могут сказаться на положении дел в нашем отечестве. А потому нам важно иметь в Париже правительство, которое будет дружественно нам. Мы можем пока с большей или меньшей уверенностью предполагать, чего хочет Бонапарт. А вот если на его место придет кто-то другой…

Ростопчин лишь пожал плечами. Видимо, и он, умный и проницательный политик, не мог даже предположить, кто во Франции сможет стать достойным преемником Наполеона. В конечном итоге мы с ним порешили, что в Париж вместе с Первым консулом отправятся майор Никитин и капитан Бутаев, которые станут нашими глазами в пестром политическом виварии – иначе политический бомонд Французской республики я не мог назвать.

Кстати, я хотел бы впоследствии усилить группу Никитина. Работы у него с напарником и так будет выше крыши. И чтобы они просто не надорвались от свалившихся на них забот, следовало бы прислать в помощь нашим ребятам еще пяток толковых людей. Кого персонально – я еще пока не решил. Вполне вероятно, среди них будет и Ганс, который так много сделал для нас в Ревеле и Кёнигсберге.

Вчера я откровенно поговорил с ним. Мне давно уже хотелось узнать, что он за птица, и почему он симпатизирует русским. Человеком он для нас оказался весьма полезным, да и в верности его мы не сомневались. Но Ганс казался «вещью в себе», и, не узнав о нем досконально все, трудно было доверять ему полностью.

И вот весьма неразговорчивый и сдержанный Ганс вчера неожиданно «расстегнулся» и рассказал кое-что о себе и о своей жизни. Как оказалось, он наполовину русский. Мать его, из местных немок, в годы Семилетней войны полюбила русского офицера, чья часть располагалась в Ревеле. Офицер сей был из довольно знатной семьи, а мать Ганса, как он признался, могла гордиться лишь своим благородным происхождением. В числе предков Ганса по материнской линии были крестоносцы, отправившиеся в дикую для них страну ливов и эстов, чтобы те познали учение Христово, ну и заодно стали покорными слугами своих немецких господ.

А вот богатством семья матушки Ганса похвастаться не могла. Отец Анхен был бедным чиновником и умер, когда девушке исполнилось всего семь лет. Мать вскоре последовала за ним, а сиротку из жалости взял в свою семью ее дядя по матери, обедневший дворянин, сам едва сводивший концы с концами.

С бравым русским поручиком Анхен познакомилась случайно. И влюбилась в него с первого взгляда. Да и будущему отцу Ганса тоже понравилась скромная и симпатичная девица. В общем, молодые люди через какое-то время объяснились, и офицер сделал Анхен официальное предложение. Дело шло к свадьбе, но тут случилось непоправимое – корабль, на котором поручик отправился в Петербург, попал в шторм и погиб в Финском заливе со всем экипажем и пассажирами.

К тому времени Анхен была уже беременна. Ее дядя, поначалу благосклонно поглядывавший на богатого жениха племянницы, узнав о его смерти и беременности Анхен, рассердился и выгнал ее из дому. Но офицеры полка, в котором служил поручик, не остались безучастными к возлюбленной своего безвременно погибшего товарища. Они отправили письмо в Петербург родным поручика. В нем они рассказали о его невесте и о ребенке, который вот-вот должен был родиться.

Надо сказать, что родители поручика не были в восторге от сделанного им выбора. Они рассчитывали женить его на богатой невесте с хорошим приданым. Но, узнав о том, что он погиб и что у него должен появиться на свет ребенок, они решили поступить по-христиански и ежемесячно посылали деньги на содержание и воспитание внука.

Так что Анхен и ее сын первое время не бедствовали. Денег, получаемых от родственников трагически погибшего жениха, так и не ставшего ее официальным мужем, Анхен и ее сыну вполне хватало на жизнь. Как-то раз в Ревель приехал отец поручика – дедушка Ганса, пожелавший взглянуть на внука. Мальчик ему понравился, и он предложил Анхен и ее сыну отправиться вместе с ним в его имение. Там Ганс получит хорошее воспитание, а когда подрастет, его определят в Сухопутный шляхетский корпус, окончив который, наследник русского офицера сам станет офицером. Но Анхен не хотела уезжать из родного Ревеля. Она лишь согласилась на то, чтобы Ганс, повзрослев, отправился к своим родным в Петербург.

Ревель – портовый город. Поэтому многие из местных мальчишек с детства мечтали стать моряками. Гансу очень нравились корабли и море. Но его мать была категорически против того, чтобы ее сын стал моряком.

– Море забрало твоего отца, и я не хочу, чтобы ты ушел в плавание и не вернулся назад, – заявила она.

Когда Гансу было уже пятнадцать лет и он, выучив русский язык, стал готовиться к отъезду в Петербург, Анхен неожиданно заболела и умерла. Парень, похоронив мать, нанялся юнгой на купеческий корабль, ходивший из Ревеля в Стокгольм и Копенгаген. Но шхуна, принадлежавшая ревельскому арматору, как оказалось, перевозила не только легальные грузы. На ней из Швеции и Дании в Россию попадала и контрабанда. Так Ганс стал контрабандистом. У него скоро появились приятели во многих балтийских портах.

А потом он познакомился с фон Радингом. В 1787 году надворный советник прибыл в Ревель из Астрахани, где командовал Астраханским портом. Помимо всего прочего, фон Радинг ведал на Каспии пограничными делами. А они, как известно, тесно связаны с внешней разведкой. Примерно тем же эстляндский вице-губернатор стал заниматься и в Ревеле. Для резидента в первую очередь были необходимы агенты. И лучше контрабандистов их не найти. Ведь они имеют своих людей везде, а по роду занятий умеют хранить тайны.

Фон Радинг, поближе познакомившись с Гансом и оценив его ум и умение выполнять порученные ему задания, предложил Гансу стать агентом русской разведки. Тот, немного подумав, согласился. Вот так сын офицера и контрабандист стал нашим самым надежным помощником.

Я с интересом выслушал исповедь Ганса и дружески похлопал его по плечу.

– Друг мой, мы тебе верим и будем рады принять в свою компанию. Мы можем обещать тебе за верную службу российскому трону богатство и титул – наш государь щедро жалует тех, кто не за страх, а за совесть служит ему. Ты ведь знаешь, что государь не сможет отказать, если мы замолвим за тебя словечко.

Увидев, что Ганс отрицательно покачал головой, я добавил:

– Пусть будет так, как ты пожелаешь. Но, как нам кажется, все, что ты уже сделал и еще сделаешь в будущем для России, должно быть соответствующим образом вознаграждено.

– Для меня дорого уже то, что вы считаете меня своим, – просто ответил Ганс. – Я ведь давно понял, что вы не совсем обычные люди. Поверьте, на своем веку мне довелось видеть многих. Вы на них совсем не похожи. Я пока не знаю, кто вы и откуда. Но думаю, что настанет время, и вы начнете полностью доверять мне и расскажете мне о себе и о вашей тайне. Я чувствую, что за вами стоит нечто, что даже трудно себе представить.

Вот такой вот разговор состоялся у меня с Гансом. Я окончательно решил отправить его в Париж, где он поможет майору Никитину разобраться в тамошних непростых делах. Во Франции у Ганса тоже были знакомые из числа местных контрабандистов.

Конечно, вполне вероятно, что многих из них уже нет в живых. Но кому-то наверняка удалось уцелеть. Так что, как говорилось в Святом Писании: «Ищите – и найдете, стучите – и вам откроют»[2]. Будем искать…

3 (15) июня 1801 года.

Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Василий Васильевич Патрикеев, журналист и историк

Нет, моя чуйка меня не подвела! Не зря мы с Аракчеевым рыли землю, вычисляя нехороших людей в окружении императора Павла Петровича. Алексей Андреевич был человеком достаточно циничным и потому не стал возмущаться и махать руками, когда я порекомендовал ему еще раз тщательно прощупать связи попавшего в опалу великого князя Александра Павловича. Последний в данный момент, опасаясь батюшкиного гнева, отсиживался в Павловске. Большинство его прихлебателей предусмотрительно покинули своего покровителя, и вокруг Александра остались лишь наиболее приближенные к нему люди. Точнее, наиболее информированные.

В числе них оказался и отозванный Павлом из Сардинии князь Адам Чарторыйский. Поначалу я подумал, что этот самый Адам крутится вокруг своей Евы – супруги великого князя Александра Павловича. Елизавета Алексеевна – в девичестве принцесса Луиза Баденская – давно уже состояла в интимных отношениях с польским ловеласом. В 1799 году она даже родила от него девочку, и все придворные императора вслух удивлялись – почему у светловолосых Александра и Елизаветы родился темноволосый ребенок. Статс-дама императрицы графиня Ливен на подобный вопрос Павла лишь многозначительно вознесла очи к небесам и глубокомысленно произнесла: «Государь, Бог всемогущ!» Но император счел, что в данном случае не стоит валить все на Господа нашего, и велел удалить князя Адама из Петербурга, отправив его в качестве дипломата в Сардинское королевство.

И вот князь Чарторыйский на днях вернулся оттуда. Причем не один, а еще с одной хорошо известной в нашей истории личностью – корсиканцем Шарлем-Андре Поццо ди Борго. А известен человек сей был тем, что с некоторых пор он стал личным врагом своего земляка и дальнего родственника Наполеоне Буонапарте. До этого они даже дружили, но потом, во времена Французской революции, крепко поссорились и стали кровными врагами. А для корсиканцев кровная вражда – это на всю жизнь. Слово «вендетта» – отнюдь не русское и не немецкое.

В нашей истории Поццо ди Борго по ходатайству Адама Чарторыйского был принят императором Александром I на российскую дипломатическую службу. И сделал все, чтобы развязать войну с Наполеоном. Словом, тот еще кадр.

Я проинформировал Аракчеева об этих двух подозрительных субъектах и попросил его установить за ними тщательное наблюдение. Императору я решил ничего пока не сообщать. Алексей Андреевич, услышав мои доводы, понимающе кивнул. Его агенты вскоре установили, что, кроме любовных шашней с супругой великого князя, поляк и примкнувший к нему корсиканец пытаются организовать новый заговор против царя. Они нашли сочувствующих им людей среди русских аристократов, ссыльных поляков и французов, которые являлись скрытыми роялистами. А такой «интернационал» был весьма опасен.

На этот раз заговорщики, учтя уроки своих предшественников, не действовали так прямолинейно и топорно, как в прошлый раз. Лишнего они старались не болтать и соблюдали некое подобие конспирации, заведя даже нечто вроде собственной контрразведки, следящей за тем, чтобы в тесный круг заговорщиков случайно не затесались нежелательные личности.

Заговор они готовили тщательно, без суеты. Ведь по их планам свергнуть Павла и посадить на трон великого князя Александра следовало только тогда, когда начнется планируемый совместный поход русских и французов в Индию. По их расчетам, наиболее боеспособные части российской армии будут удалены из столицы, и сил заговорщиков вполне должно хватить для захвата Михайловского дворца и убийства императора.

Деньги у князя Адама и его приятелей водились, причем немалые. Как удалось выяснить агентам Аракчеева, они через третьи руки поступали к ним от англичан, которые после разгрома эскадры Нельсона и начала франко-русских переговоров находились в состоянии перманентной паники. И скупиться в таком деле им не стоило – если Наполеон и Павел в конечном итоге договорятся о союзе, направленном против Англии, то Соединенному королевству придет полный кирдык. Союзников, которые согласятся воевать за британцев, у последних нет. Да и на своих островах им отсидеться вряд ли удастся. Как показали события в Ревеле, королевский флот хотя и силен, но отнюдь не непобедим.

Я обсудил с графом Аракчеевым и Николаем Бариновым порядок дальнейших наших действий. Общее же решение было таково – надо мочить заговорщиков, хоть в сортире, хоть в клозете. В данной ситуации рисковать было опасно. Вот только…

Самым сложным моментом предполагаемой спецоперации для нас казались действия в ближайшем окружении великого князя Александра. Тут без личной отмашки императора Павла никак не обойтись. А вот даст ли он ее? Я напрямую спросил об этом Аракчеева. Граф лишь пожал плечами и ответил, что, дескать, если правильно доложить все государю, то он может не посмотреть на то, что Александр его родной сын, и запросто отправит его туда, куда Макар коров не гонял.

– Только вы, господа, учтите, – предупредил нас Аракчеев. – Император подвержен чувствам и совершенно неожиданно не только для вас, но и для себя самого может принять решение, которое превратит в ничто всю нашу работу. Увы, это так. Уж я-то знаю его хорошо.

Аракчеев тяжело вздохнул и машинально потер ладонью звезду ордена Иоанна Иерусалимского. Видимо, графу вспомнились все выволочки и несправедливые упреки, которые ему довелось выслушать от любимого монарха.

– Учтем, – ответил я. – А вас, Алексей Андреевич, мы попросим провести разведку. От вас лично ничего не требуется – вы только дайте нам знать, что государь готов к трудному для него разговору. А пока мы будем тайно отслеживать связи заговорщиков, чтобы потом одним ударом разрушить их планы.

– Согласен, – кивнул головой Аракчеев. – Я сделаю все, чтобы государь остался жив, а враги его были повержены. С вашей помощью, господа, мы не дадим врагам отечества восторжествовать. Я верю в это!

4 (16 июня) 1801 года.

Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Дарья Иванова, русская амазонка

Пока наши ребята геройствовали в Кёнигсберге, беспощадно изничтожая направо и налево британскую агентуру, мы, оставшиеся в Петербурге, тоже времени зря не теряли. Папа вместе с дядей Димой с головой погрузились в прогрессорство. Они, и примкнувший к ним Кулибин, в темпе «держи вора» строят паровую машину. Вообще, как я поняла, паровики в этом времени уже существуют. Но, как сказал дядя Дима, здешние паровые машины ужасно прожорливые, ненадежные и очень опасные в применении.

– Это, Дашка, не движок, а самая настоящая мина замедленного действия, – не знаешь, когда рванет, – криво усмехнулся мой «сенсей», разглядывая какую-то устрашающих размеров железяку. – А нам нужен нормальный пароход, способный рассекать не только по рекам, но и по морям. Ведь мы скоро отправимся вместе с французами на юга, чтобы надрать задницу инглизам.

Познакомил он меня и с Иваном Петровичем Кулибиным. Забавный такой дядечка. Внешне – вылитый купчина из пьесы Островского. Сила Силыч. Но добрый и не жадный, всегда спокойный и невозмутимый. Правда, от меня он вряд ли узнает что-нибудь такое, что его могло бы заинтересовать. Хотя я не отказалась бы, если бы он построил с моей помощью простейший дельтаплан. Только когда я озвучила свое желание папе, он отругал меня и велел не соваться к занятому человеку со всякой ерундой. Дескать, всему свое время.

Мне осталось лишь тяжко вздохнуть и отправиться на детскую половину Михайловского дворца, чтобы повозиться с царскими детишками. Скажу честно, они во мне просто души не чаяли. Особенно младшие. Старшая дочь Павла – Мария – была себе на уме. Да, у меня с ней были нормальные отношения, в подруги я к ней не лезла, да и думала цесаревна все больше о замужестве и о кавалерах. А в этих делах я ей не помощница. Тем более что великих княжон выдают замуж не по любви, а по расчету. Как в том мультфильме про «летучий корабль».

Правда, потом они очень часто пускаются во все тяжкие, да и их суженые-ряженые заводят себе любовниц, порой сразу несколько. Редко бывает, чтобы царственные особы жили в любви и согласии. Это скорее исключение из правил.

А вот моя подшефная – царевна Екатерина – неожиданно влюбилась. И не в какого-то там герцога или князя, а в одного из наших «градусников». Правда, майор Никитин сейчас находится далеко от Питера. Генерал Баринов услал его аж в Париж, где майор должен стать кем-то вроде тайного советника самого Наполеона.

Екатерина, весьма расстроенная этим фактом, поспешила поделиться своей сердечной тайной со мной. Но, увы, я лишь пожала плечами и сказала ей, что влюбленность – это хорошо, но я в данном случае ничем ей помочь не смогу. У нас мужчина и женщина одинаково вольны в проявлении своих чувств. Ну не может генерал Баринов приказать, чтобы майор взял и полюбил великую княжну. Тут требуется обоюдное влечение. А пока же Никитин смотрит на Екатерину, как на обычную девчонку, которой еще впору в куклы играть.

Вполне возможно, что мои слова пришлись не по вкусу Екатерине. Концом нашей дружбы это не стало – мы все еще занимаемся то конными прогулками (где в роли инструктора выступает ее высочество), то тренировками – естественно, под моим началом. Но вне этих мероприятий я вижусь с ней в последнее время довольно редко.

А вот Николай, Михаил и шестилетняя Аня… Они, играя со мной, забывали о царственной фанаберии и, развесив уши, слушали мои рассказы и байки.

– Дарья Алексеевна, ну расскажите что-нибудь еще! – канючили мелкие Павловичи, когда я выдыхалась и, как сказочная Шахерезада, «прекращала дозволенные речи». Приходилось после небольшого отдыха продолжать развлекать Николая, Михаила и Анну, которые с раскрытыми ртами слушали мои рассказы о чудесных странах, удивительной природе и людях, не похожих на здешних. Они казались им волшебными сказками, и отпрыски династии Романовых в этот момент напоминали мне обычных детишек, которые так любят мечтать о дальних странствиях и таинственных землях.

Я пела им наши детские песенки, и мелкие, обладая хорошим музыкальным слухом, скоро начинали мне подпевать. Со стороны это выглядело весьма забавно. Представьте себе: детская в Михайловском замке, два юных великих князя и великая княгиня, которые звонкими детскими голосами подтягивают мне:

А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер,

Веселый ветер, веселый ветер!

Моря и горы ты обшарил все на свете

И все на свете песенки слыхал.

Спой нам, ветер, про чащи лесные,

Про звериный запутанный след,

Про шорохи ночные,

Про мускулы стальные,

Про радость боевых побед!

Кто привык за победу бороться,

С нами вместе пускай запоет:

Кто весел – тот смеется,

Кто хочет – тот добьется,

Кто ищет – тот всегда найдет![3]

Как-то раз во время нашего очередного музицирования в детскую заглянул сам государь император. Павел с улыбкой послушал пение своих «барашков», а потом, подойдя ко мне, поблагодарил:

– Мадемуазель Дарья, вы просто прелесть. Я вижу, как вы любите моих детей. Да и они вас обожают. Спасибо вам большое…

Павел приложил мою руку к своим устам. При этом он многозначительно посмотрел мне в глаза. Что ж, я уже давно замечала подобные взгляды императора. Только мне почему-то не хотелось стать царской фавориткой, хотя многие девицы в Государстве Российском только об этом и мечтали.

Нет, если сказать честно, Павел Петрович внешне был довольно приятным мужчиной. Он не был похож на того карикатурного императора, которого часто изображали весьма пристрастные к нему историки. Нормальное телосложение, рост – 166 сантиметров – конечно, по нормам нашего времени его можно считать чуть-чуть низкорослым. Но для начала XIX века рост Павла был средним, обычным для большинства его современников. Курносый нос немного портил физиономию царя, но некоторым моим подругам такие носы очень даже нравились.

Дело было совсем в другом. Я не желала быть чьей-то. Я – «кошка, которая гуляет сама по себе». Да и императрицу мне было жаль. С ней я подружилась. Конечно, Мария Федоровна была дама с характером, но мы преотлично ладили друг с другом. Она поначалу немного ревновала меня, наблюдая многозначительные взгляды, бросаемые ее мужем на мою особу. Но потом, убедившись, что я не спешу становиться царской фавориткой, она успокоилась и начала оказывать мне знаки внимания.

В радиограммах, которые отправляли наши ребята из Кёнигсберга, среди прочих сообщений были поклоны мне от Саши Бенкендорфа. Вот он мне нравился. Не знаю, как далеко зайдут между нами отношения, но что-то в этом молодом человеке было такое, что мне весьма импонировало. Да и по рассказам Василия Васильевича Патрикеева я много узнала о том, кого советские и не только историки называли «сатрапом и деспотом». Будущий граф и генерал всю свою жизнь верно служил России. И человеком он был порядочным. Впрочем, Саша может и не стать тем, кем он стал в нашей истории. Поживем – увидим…

В кармане у меня пронзительно запищала рация. Значит, я кому-то срочно понадобилась. Интересно, кому именно?

4 (16 июня) 1801 года.

Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Генерал-майор Николай Михайлович Баринов

Французы любят глубокомысленно произносить во всех непонятных для них жизненных ситуациях: «Шерше ля фам». И, наверное, они и в самом деле в чем-то правы. Начало XIX века – это время, когда дела гламурные часто плотно переплетались с делами политическими. Интриги зарождались в спальнях сильных мира сего, а любовные утехи плавно переходили в обсуждение самых зловещих замыслов. Для нас подобное было не совсем привычным, но здешний народ воспринимал все это как само собой разумеющееся.

Информацию о подготовке нового заговора против императора мне неделю назад сообщил Сыч – в миру капитан Совиных. До меня дошли слухи, что он закрутил роман со спасенной им от смерти полячкой – Барбарой Каминской. В общем, ничего удивительного для меня в этом не было. Наши парни не были ни монахами, ни евнухами. Как и всем взрослым мужикам, им требовалось, гм, скажем так, женское внимание. И они его находили по мере сил и возможностей.

Кто-то из них удовлетворял свой «основной инстинкт» с прачками и кухарками дворца. Алексей Андреевич Аракчеев с пониманием воспринял мои пожелания и не препятствовал случайным связям служительниц царского дворца с пришельцами из будущего. Для порядка он, конечно, немного поворчал, что, дескать, не следует блудить с пошлыми девками по углам. Лучше будет, если мои парни женятся на дворяночках из приличных семейств. Я хотел было ответить ему, что эти самые девицы ничем не лучше (а может быть, и хуже) простых тружениц сферы коммунально-бытовых услуг, но промолчал, не став развивать эту тему.

А вот Сыч сумел завоевать любовь прекрасной польки. Тут мне тоже все было понятно. Во-первых, он спас ее от гибели. Такое, естественно, не забывается. Во-вторых, будучи на четверть поляком, Герман воспринимался паненкой человеком, близким ей по крови. Ну а в-третьих, Сыч был бабником, всегда пользовавшимся успехом у представительниц слабого пола. Его амурные похождения были постоянной темой для шуток в нашем дружном коллективе. Так что вскоре он уже утешал Барбару не только морально, но и телесно.

Именно он и сообщил мне информацию, что в окружении великого князя Александра Павловича имеются личности, ведущие нехорошие разговоры о планах свержения императора Павла.

– А ты не думаешь, Герман, что сия девица просто сливает тебе дезу? – спросил я его.

– Не думаю, – отрицательно покачал головой Сыч. – Да и зачем ей это делать? Барбара влюбилась в меня, как кошка. Она ничего от меня не скрывает. Я не тянул ее за язык – она сама расчувствовалась и проболталась о заговоре.

– Гм, для меня женская психология – темный лес. Это тебе, донжуану записному, должны быть известны ее секреты. Впрочем, как говорила одна моя знакомая, женщины часто сами не понимают, почему они неожиданно совершают поступки, о которых потом жалеют. Скажи-ка ты мне вот что: эта самая Барбара – не внедренный ли в нашу среду агент? И можно ли ей доверять?

Сыч с минуту подумал, а потом задумчиво произнес:

– Для меня она поначалу была обычной феминой, с которой приятно провести время. В постели она – много желания, но мало умения. Пришлось провести с ней мастер-класс «Камасутры» для начинающих. Оказалось, что девица в любви – просто Везувий. А вот потом…

– А что было потом?

– А потом она влюбилась в меня всерьез. Причем Барбара была готова на всё. Она даже не требовала, чтобы я на ней женился. Просто, чтобы я был всегда рядом с нею. Знаете, Николай Михайлович, такое у меня в первый раз. Баб у меня было много, но я прекрасно видел, что я им нужен только в постели. Когда же они узнавали, что я не «богатенький Буратино» и никогда им не стану, то они как-то сразу от меня отваливали. Тут же…

– Понятно, – вздохнул я. – Давай опустим лирику и сразу перейдем к нашим скучным делам. Вспомни, что тебе рассказала твоя прелестница.

– По ее словам, главным заводилой во всех этих тайных делах является князь Адам Чарторыйский. Он старательно создает впечатление, что главное для него – амурные шашни с супругой великого князя Александра Павловича Елизаветой Алексеевной. На самом же деле князь, не испытывая недостатка в средствах, собирает всех недовольных правлением императора и его союзом с Первым консулом Наполеоном Бонапартом. Причем разговоры идут самые крамольные. Царя однозначно собираются убить, а на российский престол возвести великого князя Александра.

– Это ей что, сам Чарторыйский сказал?

– Эх, Николай Михайлович, плохо вы знаете поляков. Народец сей обожает бахвалиться и болтать языком где ни попадя. Я, к счастью, поляк лишь по бабке. Да и то она родилась в Сибири, и по характеру скорее сибирячка, чем полька. А вот гоноровая шляхта – сплошные болтуны. Особенно если перед ними прекрасная паненка, которой надо показать свою значимость и важность.

– Понятно… В общем, Герман, напиши мне подробно все, что тебе стало известно о готовящемся заговоре. Мне тут Аракчеев тоже сообщил нечто подобное. Так что будем работать вместе с ним. Только скажи мне, как твоя Барбара себя поведет, когда мы станем вязать всех этих заговорщиков? Не испортит ли она нам всю обедню? И не взыграет ли у нее голос крови?

Сыч задумчиво почесал свой коротко стриженный затылок.

– Не могу я за нее ручаться… Хотя… Скажу вам честно, Николай Михайлович, мне кажется, что в душе она уже сделала свой выбор. И если что, то я, пожалуй, женюсь на ней. Надо же когда-нибудь завязать с холостяцкой жизнью. Если уже нас занесло в прошлое, то в нем следует устраиваться основательно, пустить корни, словом, стать своим…

– Хорошо, Герман, давай думай. И держи ухо востро – как только твоя Барбара принесет тебе на хвосте что-то особо важное – срочно сообщи мне по рации. Тут медлить нельзя, британцы денег на свержение Павла дали немало, для них сейчас союз России и Франции – это полный песец. Так что ни золота, ни крови заговорщики жалеть не будут.

– Понял вас, Николай Михайлович. Буду работать с Барбарой и днем и ночью. Особенно ночью…

Сыч хитро улыбнулся и кивнул мне.

«Вот ведь кобель, – подумал я. – Любое серьезное дело к блуду сведет. Впрочем, человек он надежный, да и профессионал хороший. Думаю, что он в случае чего не оплошает».

17 июня 1801 года.

Королевство Пруссия. Позен.

Майор ФСБ Андрей Кириллович Никитин,

РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

«Дан приказ: ему на запад…» В общем, все как в старой советской песне. Правда, той, которая желала своему любимому мгновенной смерти или раны небольшой, у меня пока нет. Хотя…

Или я ничего не понимаю в этой жизни, или великая княжна Екатерина втюрилась в меня, причем далеко не по-детски. Хотя девочке сей всего-навсего тринадцать лет. Только для здешних фемин это уже вполне нормальный возраст. Вспомним Шекспира. Сколько лет было Джульетте, когда она влюбилась в Ромео? – Тоже тринадцать. А какой брачный возраст был для девушек согласно закону в Российской империи? – Тоже тринадцать… Вот именно. Так что тут не все просто. В столь юном возрасте девицы уже подыскивали себе кавалеров.

Одно меня утешало – согласно тем же законам Российской империи, брак между дочерью императора и майором из будущего просто невозможен. Пусть даже я со временем дослужусь до генерала, все равно – к ни одной из царствующих династий я не принадлежу, и потому для женитьбы на Екатерине Павловне, что называется, рылом не вышел.

Хотя, если честно, она мне нравится. Не могу понять, чем именно, но повадками своими она напоминает мне лихого пацана, бесшабашного и отчаянного. Конечно, со временем это у нее пройдет, но, если верить тому, что рассказал о ней Василий Васильевич, жизнь ее в нашей истории была полна приключений. Она дважды выходила замуж – в первом браке она была принцессой Ольденбургской, во втором – королевой Вюртембергской, родила четырех детей и умерла в возрасте тридцати лет – мне сейчас больше, чем ей было в год ее смерти. Жалко такую красивую и умную девицу, столь рано скончавшуюся от дурацкого пустяка – Екатерина расковыряла прыщик на лице, началось воспаление, а потом и сепсис…

Ладно, не буду о грустном. Тем более что компания, с которой я сейчас путешествую по пыльным дорогам Европы, вполне достойная. Сам Наполеон Бонапарт всячески выказывает мне свое расположение, осторожно расспрашивает меня о будущем, об оружии нашего времени, о войнах, которые прогремели в этом и последующем веках. Я рассказывал ему, конечно, в пределах дозволенного, помня, что о некоторых моментах Василий Васильевич попросил меня умолчать.

Но даже того, что удалось узнать будущему императору, хватило ему, чтобы тщательно взвесить и обдумать свои дальнейшие планы. Нет, Наполеон не передумал становиться императором. Этот титул давал ему власть над народом и страной, возможность продолжить войны, которые, как считал он, позволят Франции возродить ее прежнее величие.

Я же в беседах с Бонапартом старался крепко-накрепко вбить тому в голову мысль о том, что он будет непобедим лишь до той поры, пока сохранит дружбу с Россией. Роковой поход 1812 года стал в нашей истории началом конца его империи. Россия непобедима – это аксиома. А вот Франция рухнула под натиском коалиционных сил, и даже военный гений Наполеона не смог спасти ее армию от поражения.

Мой собеседник соглашался со мной, кивал и мечтал о том, как французская и русская армии разгромят британцев и заставят Англию вернуться в ее естественные границы.

– Я согласен с вами, Андре, эти проклятые островитяне назойливо суют свой длинный нос в чужие дела по всему миру. К тому же они алчны и злопамятны. Только и мы, французы, имеем хорошую память. Мы помним о землях, которые были потеряны еще при Бурбонах в Америке и Азии. И я считаю делом чести вернуть эти земли назад. Франция должна вновь стать великой!

– Да, но все войны связаны с гибелью сотен тысяч людей. Не лучше ли было попытаться поладить миром с британцами?

– Андре, вы шутите? Да разве с этими жуликами можно о чем-либо договориться? Они лгут так же легко, как пьют свой противный джин. Нет, я насмотрелся на их подлости и никаких договоров с ними заключать не стану. То есть договариваться все же когда-нибудь придется, но лишь тогда, когда Англия будет разбита и мы с вами сможем как победители диктовать им наши условия. Вы согласны со мной?

Я ответил, что у нас, русских, есть пословица о шкуре неубитого медведя, которую некоторые охотники спешат заранее поделить. Наполеону мой ответ, похоже, не понравился. Он насупился и замолчал. Чтобы снять напряжение, я стал рассказывать Бонапарту о городе, в котором мы сейчас находились.

Прусским он стал недавно – после второго раздела Польши в 1793 году. Немцы стали приводить в порядок город, до того находившийся в запустении. Ну и заодно укрепляли Позен – так стала называться Познань, – превратив его в первоклассную крепость. О том, как тяжело было брать ее в 1945 году, рассказал мне мой дядя, воевавший в составе 8-й гвардейской армии Чуйкова.

Немцы дрались за Познань отчаянно, поставив под ружье сопливых пацанов и стариков из фольксштурма. Кроме того, в составе гарнизона Познани оказались латышские части СС, которым на пощаду рассчитывать было трудно. Возглавлял же оборону города-крепости фанатичный нацист генерал-майор Эрнст Гонелл. Сражение продолжалось целый месяц и закончилось полным разгромом врага. Гарнизон частично был уничтожен, 23 тысячи солдат и офицеров сложили оружие, а генерал Гонелл завернулся во флаг со свастикой и застрелился.

Я рассказал Наполеону о том, что произошло в нашей истории через сто сорок лет. Он внимательно выслушал мой рассказ и покачал головой.

– Я не сомневался, что русские умеют не только сражаться в поле, но и брать сильные крепости. Мне рассказывали, что труды маршала Вобана[4] в России не менее популярны, чем во Франции. Вижу, что вашей стране в будущем придется много воевать. Может быть, Андре, мы сумеем сделать так, чтобы этого не произошло?

5 (17) июня 1801 года.

Санкт-Петербург. Охтинские верфи.

Валерий Петрович Коновалов, водитель «скорой», а ныне просто механик

Чудны дела твои, Господи! Не думал, не гадал я, что придется мне из обычного водилы (и, по совместительству, санитара) переквалифицироваться в изобретатели. И что выпадет мне честь работать вместе со знаменитым Иваном Петровичем Кулибиным.

А занимались мы с ним не пустяками вроде очередного фейерверка для «развеселой царицы» Елизаветы Петровны, а изготовлением первого в России парохода. Понадобился же он для готовящегося совместного российско-французского похода на юг. Как я понял, пароход был нужен для того, чтобы буксировать баржи с военными грузами по Волге, а далее через Каспий в Персию. Хотя для транспортировки всего необходимого: продовольствия, амуниции, боеприпасов и прочего на Ветлуге – притоке Волги – будут построены беляны – уникальные корабли, о которых, к стыду своему, я узнал только здесь, в далеком прошлом.

Иван Петрович, сам нижегородец, рассказал о них много интересного. По его словам, начали их строить корабельные мастера, которых за какую-то провинность сослали в глухие мордовские леса. Меня удивило то, что беляны были одноразовым транспортным средством. Они совершали всего один лишь рейс по Волге – до Астрахани, где их после разгрузки продавали на дрова. Сама же беляна имела огромную грузоподъемность – до 100 тысяч пудов. Корпус ее был заострен как спереди, так и сзади, а управляли этим русским «Ноевым ковчегом» при помощи огромного руля – лота, похожего на дощатые вороты, который поворачивался с помощью огромного длинного бревна, идущего от кормы на палубу. Из-за этого лота беляна и сплавлялась вниз по реке не носом вперед, а кормой. Но, несмотря на свою внешнюю неуклюжесть, она обладала прекрасной маневренностью. Несколько таких белян могли заменить нам целую флотилию транспортных судов.

Но для нас главным все же было построить пароход. Точнее, паровую машину для него. Я вспомнил все, что знал об этих древних движках. В общем-то, ничего сложного в них не было. Конечно, выдающихся ходовых характеристик от будущего корабля никто не ожидал. К тому же первые паровые двигатели уже были построены. Цилиндр, поршень, золотник, ну и примитивный предохранительный клапан. Шток, ползун, рычаг, шатун и коленчатый вал с маховиком. Ну и котел с топкой.

Иван Петрович быстро разобрался с начерченной мною схемой и начал сразу же строить действующую модель парового двигателя. А я вместе с Димой Сапожниковым отправился на Охтинские верфи, расположенные в месте впадения реки Охты в Неву, чтобы заказать там корпус будущего парохода. Здесь когда-то находилась шведская крепость Ниеншанц, а в 1722 году Петр I переселил сюда мастеровых людей из Вологды, Холмогор и Устюга. Позднее по указу императрицы Екатерины Великой на месте шведской крепости открыли частную судоверфь, на которой строили небольшие парусные корабли.

Работали на этой верфи толковые мастера. Они быстро поняли, что именно им надо для нас построить. Лишних вопросов нам не задавали, а когда мы назвали сумму, которую мы готовы были заплатить лично им за построенный пароход, они довольно загалдели и пообещали все сделать вовремя и справно.

А мы стали прикидывать, какие именно движители должны стоять на корабле. Сошлись на том, что в данном случае лучше всего подойдут гребные колеса. Винт, он, конечно, более эффективен, но вряд ли такие дилетанты, как мы, сможем правильно рассчитать его параметры. А на эксперименты у нас просто нет времени. К тому же гребное колесо более подходит для плавания на мелководье. А нашим войскам придется действовать, скорее всего, в устьях рек и в прибрежных водах.

В общем, работа закипела. Курировал же ее лично адмирал Ушаков. Да-да, тот самый. Для меня он всегда был монументальной глыбой из старого советского фильма с актером Переверзевым в главной роли. На самом же деле Федор Федорович был совсем другим. Прославленный флотоводец быстро понял все преимущества военных кораблей с паровым двигателем и сделал все, чтобы наша работа над первым в России пароходом шла без препятствий и задержек.

Как мне стало известно от Василия Васильевича Патрикеева, встреча с французами в Кёнигсберге прошла успешно, и совместный поход с Наполеоном против британцев можно уже считать решенным делом. Подготовка к нему шла полным ходом. Мне лично пока не предложили принять в нем участие, но если предложат, то я, скорее всего, не откажусь.

5 (17) июня 1801 года.

Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Василий Васильевич Патрикеев, журналист и историк

Сегодня меня навестил генерал Кутузов. Михаил Илларионович был назначен императором главнокомандующим российским экспедиционным корпусом. Павел неплохо знал Кутузова, его скрытный и честолюбивый характер. Кроме того, Михаил Илларионович был неплохо знаком с Востоком и нравами народов, его населявших. А это немаловажно – ведь, как у нас говорили, «Восток – дело тонкое».

Кутузов старательно продумывал каждый свой шаг. И заявился он ко мне для того, чтобы обсудить варианты развития событий. А их было немало. И самый главный – каким путем и куда следует идти. Тут чисто тактические моменты становились стратегическими. Ведь у каждой из сторон, участвовавшей в походе, были свои цели. Французов больше интересовала Индия как таковая. Точнее, те колониальные владения, которые были ими утеряны полвека назад после поражения в Семилетней войне. А ведь еще во времена кардинала Ришелье началось проникновение французов в «Страну чудес». В 1642 году была образована Французская Ост-Индская компания. Дело Ришелье продолжил министр финансов Людовика XIV Жан-Батист Кольбер.

Постепенно на территории Индии появилось множество факторий французов, а территория, которую они контролировали, занимала половину Индостанского полуострова. Все эти фактории были хорошо укреплены. Это было далеко не лишней предосторожностью, так как конкуренты французов – англичане и голландцы – не раз пытались вооруженным путем изгнать их из Индии.

В 1756 году в Западной Бенгалии произошло роковое для французов сражение, известное как битва при Плесси. Войска Британской Ост-Индской компании под командованием полковника Роберта Клайва разбили войска бенгальского наваба Сирадж уд-Даула и поддерживавший его отряд французов. Так французы потеряли Западную Бенгалию, одно из богатейших княжеств Индии. А далее началась Семилетняя война, в ходе которой Францией были окончательно утеряны колонии в Индии и Северной Америке.

Правда, по условиям Парижского мирного договора 1763 года, Франции вернули Пондишери – территорию на юго-востоке Индии, важный опорный пункт на побережье Бенгальского залива. К настоящему времени в Индии проживало немало людей, которые сочувствуют французам и были бы совсем не против с их помощью изгнать из Индии британцев.

Все это я рассказал Кутузову, который, слушая меня, кивал своей израненной головой. Видимо, историю войн между французами и англичанами в Индии он знал неплохо.

– Скажите, Василий Васильевич, – немного помолчав, произнес он, – а как наши и французские войска собираются попасть в эту самую Индию? Ведь по морю нам ходу нет. Да, мы разгромили под Ревелем эскадру адмирала Нельсона, но английский флот все еще очень силен, и даже если мы объединим с французами наши морские силы, то вряд ли осилим королевский флот. А по суше… Михаил Илларионович подошел к большой карте, лежавшей у меня на столе. На ней была изображена восточная часть Средиземного моря. Кутузов нагнулся над картой и стал водить по ней указкой.

– Вот, посмотрите, – произнес он. – Это Левант – старинные земли, которые переходили от одних завоевателей к другим. Места сии издревле были хорошо известны французам. Многие крестоносцы, обосновавшиеся здесь, были родом из королевств и графств, входящих ныне в состав Французской республики. Ну, а в начале шестнадцатого века французские короли заключили фактический союз с турецкими султанами. Общим врагом и Стамбула, и Парижа была Вена. При этом французских королей ничуть не смущало то, что они – католики – сражались вместе с мусульманами против таких же католиков-австрийцев. Французские купцы получили от мамлюков, правивших в Египте, немалые льготы и преференции.

– Особенно тесные связи, – добавил я, – между Францией и Османской империей возникли в годы правления в Стамбуле султана Сулеймана Великолепного. Дело доходило до того, что эскадры знаменитого османского пирата Хайреддина Барбароссы базировались в средиземноморских портах Франции – Тулоне и Марселе.

– Да, я читал об этом, – кивнул Кутузов. – Зная это, легко понять, почему Бонапарт отправился в Египет. У французов осталось немало друзей среди влиятельных людей в Леванте.

– Михаил Илларионович, – улыбнулся я, – что касается Наполеона, то он мог бы гораздо раньше оказаться на Востоке. Вам, наверное, известно, что в 1795 году экстраординарный французский посланник Раймон де Вернинак-Сен-Мор попытался заключить договор о союзе с турецким султаном Селимом III. Молодой артиллерийский офицер по имени Наполеон Бонапарт также должен был быть отправлен в Константинополь в 1795 году для помощи в реорганизации османской артиллерии. Он туда не поехал лишь потому, что всего за несколько дней до того, как ему предстояло отправиться на Ближний Восток, он доказал, что может быть полезен Директории, расстреляв картечью взбунтовавшуюся в Париже толпу. Его оставили во Франции.

– Я слышал об этом, – Кутузов протер платочком слезящийся правый глаз. – Правда, я был в Константинополе тремя годами ранее и не мог быть знакомым с месье де Вернинак-Сен-Мором. Но, Василий Васильевич, давайте вернемся к теме. Как бы то ни было, но влияние французов в Леванте не может заменить им войска. А остатки египетской армии Бонапарта в Египте окружены превосходящими силами турок и англичан. Они страдают от нехватки боеприпасов и снаряжения и готовы капитулировать.

– Может быть, может быть, – ответил я. – Но то, что не удалось генералу Бонапарту, возможно, удастся Первому консулу Франции Наполеону Бонапарту. Не забывайте, Михаил Илларионович, что у нас есть прекрасный плацдарм на Средиземном море, откуда можно начать новую кампанию в Леванте.

– Вы имеете в виду Ионические острова? – осторожно поинтересовался Кутузов. – Я тоже думал об этом. Действительно, оттуда можно действовать против турок и англичан, используя корабли греков, которые чувствуют себя как дома среди островов восточной части Средиземного моря. А что думает по этому поводу Бонапарт?

– Он придерживается того же мнения. Кроме того, Бонапарт решил возобновить свои связи среди османской знати. Он хочет замириться с султаном Селимом. Думаю, что ему это удастся. Ведь в нашей истории нечто подобное произошло в 1805 году, когда Франция и Турция подписали союзный договор, направленный против Англии и России. В нынешней ситуации турки могут пойти на союз с Францией и нами, если мы предложим им некую компенсацию.

– Персию? – переспросил Кутузов. – Это интересно, очень интересно. Знаете, Василий Васильевич, намечается весьма удачная политическая конфигурация. Надо это все как следует обдумать. Если вы позволите, я покину вас, чтобы взвесить все и рассмотреть открывающиеся перед нами перспективы.

6 (18 июня) 1801 года.

Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Дарья Иванова, русская амазонка

Этот свежеиспеченный генерал из ФСБ точно хочет сделать из меня что-то вроде Мата Хари российского розлива. Ну, или как минимум Штирлица в юбке. Если кому неясно – это я про Баринова говорю. Хотя, конечно, и его можно понять, ведь надо иметь надежную агентуру среди заговорщиков. Вот он мне и предложил, чтобы я помогла ему раскрыть очередное покушение на жизнь императора.

– Видишь ли, Даша, – сказал Баринов, лучезарно улыбаясь мне. – До нас дошла информация, что англичане, которые крепко получили по носу и здесь и в Ревеле, готовятся взять реванш. Мартовский заговор, организованный братьями Зубовыми и Паленом, провалился. Положение у джентльменов из Лондона хуже губернаторского – их престиж на континенте серьезно подорван, а союз России и Франции, направленный против Англии, заключен. Все это вызвало панику среди британских власть предержащих. Им ничего не остается, как пойти ва-банк. Уцелевшая агентура англичан собрала всех недовольных Павлом, поляков, бунтовавших при Костюшко, и роялистскую шушеру. Денег джентльмены из Сити не пожалели – всем участникам заговора заранее обещали золотые горы и реки, полные вина. Ну, а для начала, чтобы они вдохновились и воспряли духом, потенциальным цареубийцам выдали солидные авансы.

– Да я все это понимаю, Николай Михайлович, – со вздохом ответила я, – только на императора обижаться у меня нет причин, к французским роялистам, как вы понимаете, я не принадлежу, да и к мятежным полякам тоже. И потому мне не совсем понятно, как вы попытаетесь внедрить меня в их ряды. Хотя… Я, кажется, поняла, о чем идет речь. Вы предлагаете попытаться выйти на заговорщиков через Барбару Каминскую? Только, как мне кажется, зря все это. Прекрасная полька просто сходит с ума по Сычу – пардон, по Герману Совиных. У них, похоже, дела зашли слишком далеко…

Тут я покраснела, вспомнив, как однажды, вернувшись утром после свидания с Сычом, Барбара неожиданно разоткровенничалась и рассказала мне, как там у них все происходило. Оказывается, Сыч еще тот ходок, прямо Казанова в камуфляжке. Закружил, понимаешь, бедной девушке голову и затащил ее к себе в постель. Или она его? Тут дело темное… Правда, как призналась Барбара, он не был у нее первым. Где-то в Польше остался бравый хорунжий, уговорами и клятвами в вечной любви соблазнивший юную и пылкую девицу. Потом хорунжий сказал своей коханой «до видженья» и скрылся в неизвестном направлении. Такая вот грустная история. Но Барбара и слышать теперь не желает о том хорунжем.

Я прямо рассказала обо всем этом Баринову. Тот кивнул, внимательно посмотрел на меня, после чего добавил, что все это ему известно и что, похоже, у Германа тоже имеются некие нежные чувства к Барбаре.

– Пойми, Даша, мне совсем не хочется, чтобы Барбара загремела на каторгу, как участница заговора против императора. А если она окажет, пусть даже и помимо своей воли, определенное содействие в ликвидации этого самого заговора, то ее не привлекут к уголовной ответственности, и она может и дальше быть с Германом.

– Да, но я-то что могу сделать?! – честно говоря, мне не до конца была понятна моя роль во всех этих шпионских игрищах.

– Ты можешь получать от нее дополнительную информацию, – нравоучительно произнес Баринов, – которую она по той или иной причине решила не сообщать Герману. А тебе, как единственной подруге, она может рассказать между делом о планах заговорщиков.

Мне совсем не хотелось становиться агентессой при Баринове и его конторе. Только ведь, если заговорщики все же сумеют убить царя… Ведь они не пожалеют ни супругу, ни царских детишек. Возможно, что эти изверги не тронут великого князя Александра Павловича, потому что им будет нужна марионетка, обладающая правами на российский престол. Нет, лучше, чтобы такого не произошло. И я согласилась…

Сегодня вечером, как всегда, мы отправились с Барбарой в нашу «лазню» – так по-польски моя подруга называла санузел, в котором мы споласкивались перед сном. Стараниями моего отца и Кулибина для нас там сварганили что-то вроде душевой кабинки, чана с теплой водой и лавок, на которых можно было посидеть и немного обсохнуть. По указанию императрицы нас за счет казны регулярно снабжали довольно приличным душистым мылом. Только я все равно скучала по оставшимся в XXI веке шампуням, лосьонам и кондиционерам.

Барбара сегодня была явно не в настроении. Она не болтала со мной, как обычно, о разных пустяках, а все больше молчала. А на мои вопросы отвечала неохотно и односложно. Я попыталась ее разговорить, но у меня долго ничего не получалось.

Но не зря папа называл меня маленькой занудой. После того, как мы помылись и, завернувшись в простыни, присели на лавочку, чтобы расчесать волосы, Барбара неожиданно всхлипнула, а потом разревелась, да так, что слезы из ее глаз полились ручьем.

Я попыталась ее успокоить, и, в конце концов, мне это удалось. Обтерев заплаканное лицо Барбары мокрым полотенцем и приобняв ее за плечи, я стала убеждать польку, что все вокруг хорошо, мир удивителен и прекрасен, а потому надо радоваться ему и стараться не замечать разных неприятных пустяков.

Барбара немного успокоилась, с благодарностью посмотрела на меня, а потом, как обычно бывает в подобных случаях у нас, женщин, ее прорвало, и она со мной разоткровенничалась.

– Я так боюсь, что эти мерзавцы убьют Германа, – дрожащим голосом сказала она. – Они настоящие забуйцы[5]. Панна Дарья, если бы вы только знали, что они готовят. Они хотят убить самого… – тут Барбара вздернула подбородок кверху, показывая, что речь идет об очень и очень высокопоставленной особе.

– Кто они, я ничего не понимаю?.. И при чем тут Герман? – прикинувшись шлангом, спросила я.

– О, это очень страшные люди. Они готовятся напасть на царский дворец, чтобы убить императора Павла и всю его семью. Главный у них – князь Чарторыйский. Этот сын курвы наставляет рога великому князю Александру. А сам мечтает перебить все царское семейство и сесть на русский трон. «Мы, Гедиминовичи, знатнее Романовых!» – хвастался он. А ведь все в Польше знают, что никакой он не Гедиминович, а бастард, которого его мать нагуляла с князем Репниным.

– Ха-ха-ха! – рассмеялась я. – А ведь род князей Репниных идет от великого князя киевского Михаила Всеволодовича. То есть настоящий отец пана Адама – Рюрикович. Впрочем, как я слышала, Чарторыйский еще тот мерзавец – живет в доме великого князя Александра Павловича, а в благодарность за гостеприимство занимается блудом с супругой своего благодетеля.

Барбара грустно покачала головой.

– Панна Дарья, этот лайдак получил золото – много золота – от англичан. Он собирает под свои знамена всех недовольных императором Павлом и говорит, что русского царя надо непременно убить. Только сделать это будет не так-то просто. Мой Герман… – тут Барбара снова захлюпала носом, – будет защищать императора до последнего и может погибнуть. А я этого совсем не хочу…

Чтобы у прекрасной польки опять не началась истерика, я снова обняла ее за плечи. Барбара прижалась ко мне, как ребенок к матери.

– Ничего не бойся, – шепнула я ей на ухо. – Мы сделаем все, чтобы царь, его семья и твой ненаглядный Герман остались живы. Я тебе обещаю. Ты мне веришь?

Барбара радостно закивала.

– Я верю тебе, панна Дарья. Вы все необычные люди. Я смотрю на вас и не могу понять – кто вы и откуда. Иногда мне кажется, что вы не от мира сего. Я спрашивала об этом Германа, но он лишь смеялся и крепко-крепко целовал меня.

Полька вздохнула и мечтательно прикрыла свои прекрасные глаза.

«Счастливица, – подумала я. – Хорошо бы, чтобы у нее с Германом все сладилось… Интересно, а как там живет-поживает Саша Бенкендорф? Он скоро должен приехать в Петербург. А я… А я по нему очень-очень соскучилась».

6 (18 июня) 1801 года.

Королевство Пруссия. Дорога неподалеку от Франкфурта.

Майор ФСБ Андрей Кириллович Никитин,

РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

В наше время этот город назывался Франкфуртом-на-Одере. Здесь, когда еще существовал Советский Союз, стояли части ГСВГ, в одной из которых служил отец моего хорошего знакомого. Когда-то это был большой и богатый город, лежавший на торговом тракте между Позеном и Берлином.

Франкфурт сильно разрушили во время Тридцатилетней войны – его население с двенадцати тысяч человек уменьшилось до двух с половиной тысяч. А в 1759 году неподалеку от Франкфурта близ селения Кунерсдорф прусский король Фридрих II потерпел страшное поражение от русской армии, которой командовал генерал Петр Салтыков.

Я рассказал об этом сражении Наполеону. Тот признался, что читал о нем, но подробности битвы ему неизвестны. Пришлось мне на время стать лектором и поведать будущему императору про то, как Старый Фриц едва унес ноги с поля боя, потеряв свою треуголку, и в отчаянии писал: «От армии в 48 тысяч у меня в эту минуту не остается и 3 тысяч. Все бежит, и у меня нет больше власти над войском… Последствия битвы будут еще хуже самой битвы: у меня нет больше никаких средств и, сказать правду, считаю все потерянным…»

Бонапарт с сомнением покачал головой:

– Не может такого быть! Король Фридрих был великим полководцем. Ему удалось разбить даже французов под Россбахом. А тут какой-то… Как вы сказали, Андре, Салты…

– Салтыков. Петр Семенович Салтыков. Он, кстати, имел честь скрестить шпаги и с французами. Дело было в 1734 году. Тесть французского короля Станислав Лещинский, сам бывший польский король, решил снова вскарабкаться на трон в Варшаве. Король Людовик XV прислал на помощь отцу своей супруги эскадру и десант – две тысячи человек. Корпус фельдмаршала Миниха осадил Данциг, в котором укрылся Станислав Лещинский, и заставил гарнизон и французов сложить оружие. В составе корпуса Миниха и воевал будущий победитель Фридриха Великого.

– Я плохо знаю историю вашей страны, Андре, – со вздохом произнес Бонапарт. – Хочу попросить вас, если это возможно, рассказывайте мне почаще о ней. Ведь мы должны лучше знать друг друга.

Во Франкфурте мы отдыхали целый день. Наполеон рвался в Париж, но кавалькада карет и повозок двигалась довольно медленно. Следовать же домой небольшой группой, так, как он инкогнито ехал в Кёнигсберг, я Бонапарту отсоветовал. Кстати, меня в этом поддержал и генерал Баринов, с которым я связался по рации.

– Не хочу вас расстраивать, ребята, – сказал он, – но у нас тут назревает какая-то нехорошая движуха. Возможно, что готовится «второй акт марлезонского балета», сиречь цареубийство. Мы, конечно, не позволим польским недобиткам и французским роялистам убить императора, но может произойти всякое. В свою очередь, в ваших краях может начаться охота на Наполеона. Он для наших недоброжелателей не менее опасен, чем Павел. Потому вам лучше держаться вместе и смотреть в оба. Британцам терять нечего, и они могут пойти ва-банк.

Я рассказал Наполеону о разговоре с Бариновым. Тот не удивился и к предупреждению о возможных неприятностях отнесся с полной серьезностью и пониманием.

– Андре, я думаю, что союз, заключенный между нашими странами, – это страшная опасность для Британии. Там, узнав о сближении Франции с Россией, даже сменили правительство – вместо Вильяма Питта-младшего премьером сделали Аддингтона.

Я усмехнулся, вспомнив, что в досье, которое подготовил для меня Василий Васильевич Патрикеев, говорилось, что Генри Аддингтон, нынешний премьер-министр Соединенного королевства, фактически является марионеткой Питта-младшего.

Но разговоры разговорами, а меры предосторожности принять все же следовало. Я тщательно проинструктировал своих бойцов, предупредив, чтобы они смотрели в оба. Потом переговорил с французами, сопровождавшими Бонапарта. Те поначалу косились на моих парней, но после того, как те, разминаясь, показали свои умения в рукопашке, резко их зауважали. Ну и, естественно, меня, как их начальника. Кроме того, видя мои доверительные отношения с Наполеоном, они сделали соответствующие выводы и перестали со мной препираться.

А вот просить помощи у пруссаков не стоило. Расставаясь, генерал Блюхер в изрядном подпитии, правда, заявил, что если нам понадобится его помощь, то он – завсегда пожалуйста. Похоже, что старый гусар не зря трепал языком и сказал это от чистого сердца. Но к пруссакам мы обращаться не будем. Кортеж сопровождают несколько кавалеристов, только они скорее находятся при нас ради приличия, чем для обеспечения безопасности.

Мне почему-то казалось, что британцы и их подельники должны попытаться снова применить что-то вроде «шахид-телеги», как это они уже сделали в Париже на улице Сен-Никез. Но они могут дополнить взрыв адской машины огнем снайперов, которые добьют тех, кто уцелеет. Нечто подобное я видел в компьютерной игре «Ассасин’с Крид». Там ассасины помогают спасти Бонапарта. Забавно, получается… Это что, мы будем играть на стороне ассасинов?

Вечером, когда мы благополучно покинули Франкфурт и двинулись дальше, Наполеон подскакал ко мне и спросил, знакомы ли мне имена тех, кто готовит в Петербурге покушение на императора Павла. Услышав имя Карло Поццо ди Борго, он изменился в лице и даже скрипнул от злости зубами.

– Как же, как же, я хорошо знаком с этим подонком. А ведь когда-то, Андре, мы были с ним лучшими друзьями. Я тогда жил на Корсике. Мы оба сходили с ума, читая Руссо, и мечтали вместе с легендарным Паскуале Паоли бороться за независимость нашего любимого острова. А потом…

– А что было потом? – поинтересовался я у Бонапарта.

– А потом он предал меня, – с горечью произнес Наполеон. – Паоли и Поццо ди Борго снюхались с англичанами и стали готовиться к мятежу с целью отделения Корсики от Франции. Я был против этого – и потому стал их врагом. Моя попытка направить петицию в Париж о готовящемся мятеже через якобинский клуб в Аяччо – да-да, Андре, в молодости я, как и многие, был якобинцем – закончилась тем, что Паоли начал на меня охоту, как на дикого зверя. Моих братьев и меня объявили врагами корсиканской нации. Представляете, Андре, – врагом нации меня, корсиканца, готового отдать всего себя за мой прекрасный остров! Ко мне домой заявились люди Паоли. Я догадывался, что счет моей жизни пошел на часы. Меня убили бы по приказу Паоли, причем палачом стал бы мой бывший друг Поццо ди Борго.

Наполеон хмуро взглянул на меня. Я понял, что воспоминания о том, что происходило совсем недавно, когда он был всего-навсего нищим офицером, не доставляют ему большого удовольствие. Но он вздохнул и продолжил свой рассказ:

– Андре, я решил бежать, чтобы спасти свою шкуру. Ночью я сумел выбраться через окно из дома, где я фактически находился под арестом. Петляя в зарослях маки[6], я тайком пробрался в Аяччо. Мне пришлось, словно дикарю, скрываться в пещерах и хижинах пастухов. Меня приютил мой кузен, Жан-Жером Леви. Но, видимо, кто-то донес и на него. В дом Леви пришли жандармы. Но я в последний момент успел выпрыгнуть через окно в сад и стал пробираться к морю. Там я сел на лодку и доплыл до Макинаджо. Каким-то чудом мне удалось раздобыть лошадь и, перевалив через горы, добраться до Бастии. Оттуда я переслал через верных людей записку матери в Аяччо, в которой были такие слова: «Preparatevi: questo paese non è per noi»[7]. Моя матушка все поняла правильно и той же ночью с тремя моими малолетними братьями и сестрой бежала из нашего дома на страда Малерто. Сделала она это вовремя – через несколько часов после ее бегства молодчики Паоли разнесли в щепки дом, в котором я родился и в котором долго и счастливо жила моя семья. Мы спаслись, но никогда больше я не вернусь на Корсику. «Эта страна не для нас», – написал я. Но в душе Наполеоне Буонапарте все же остался корсиканцем. И если вы, Андре, прикончите этого мерзавца Поццо ди Борго, то я стану вашим пожизненным должником.

Наполеон дружески похлопал меня перчаткой по плечу и направился к Дюроку, который внимательно разглядывал что-то на горизонте впереди нас. Я тоже достал бинокль, чтобы посмотреть, что именно так сильно заинтересовало генерала.

Навстречу нам по дороге со стороны Берлина во весь опор скакало десятка два всадников. Судя по форме – а я уже немного научился разбираться в здешних мундирах – это были гусары. Ничего особенного – прусские кавалеристы направляются куда-то по каким-то своим служебным надобностям. Но Дюрок был несколько другого мнения о происходящем.

– Странно, очень странно, – бормотал он, разглядывая мчавшихся навстречу нам гусар. – Что-то тут не так…

– А что не так? – спросил я.

– Вот, Андре, изволь, взгляни, – Дюрок указал рукой на всадников. – Судя по мундирам – это гусары. Но почему-то у двух из них вместо положенных им сабель на боку драгунские палаши. А вот еще один – у него карабин висит не через левое плечо, как положено, а опять-таки по-драгунски – на крюке портупеи. У пруссаков с униформой и снаряжением очень строго – не может быть такого, чтобы они так вольно обращались со своей формой и снаряжением. И еще – те гусары, которых мне дал в сопровождающие генерал Блюхер, куда-то подевались. Они или отстали, или…

– Понятно, – процедил я. – Значит…

– Это значит, Андре, – решительно произнес Дюрок, – что люди, которые преследуют нас, совсем не те, за кого они себя выдают.

Дюрок поднялся в стременах и громко крикнул:

– Alerte à l’arme![8]

Я же врубил рацию и гаркнул:

– Внимание! Приготовиться к бою!

6 (18 июня) 1801 года.

Королевство Пруссия. Дорога неподалеку от Франкфурта.

Капитан Казбек Бутаев,

РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Я уже начал было скучать – едем мы себе, едем по Европе, разглядываем немецких бюргеров и их жен в кружевных чепцах. Рядом с нами Наполеон Бонапарт, с которым мы не спеша беседуем. Словом, сплошная идиллия. Но, как говорил Александр Блок: «Покой нам только снится». И скучать нам не дают враги наши, как внутренние, так и внешние.

Не знаю, на что рассчитывали эти «абреки». Может быть, они решили, что у них прокатит по-наглому напасть на наш кортеж и под шумок подстрелить господина Первого консула? Если так, то замысел их был порочен с самого начала. Ну не такие уж мы с французами лохи, чтобы нас можно было вот так запросто обвести вокруг пальца.

Первым тревогу забил Дюрок. Нет, не зря Наполеон держал его при себе и давал самые деликатные поручения. Генерал сразу увидел несуразности в обмундировании и снаряжении этих ряженых и сообщил об этом Киру. Тот отдал команду, и все приготовились к бою. Броники у нас были под рукой, оружие тоже. Как действовать в подобных случаях, мы тоже знали.

Самое сложное было утащить в какое-нибудь импровизированное укрытие самого Бонапарта. Тот неожиданно заартачился и решил лично поруководить отражением вооруженного нападения. Но Никитин так цыкнул на него, что Первый консул от неожиданности даже поперхнулся и безропотно позволил своим «бодигардам» запихнуть его за одну из карет.

– Внимание! – передал по рации Кир. – Огонь открывать без команды. Как только кто-то из этих «ковбоев» попытается по нам пальнуть – валите его не раздумывая.

Правда, старший наряженных в мундиры прусских гусар налетчиков сперва попытался запудрить нам мозги, достав из кармана какую-то бумагу и заорав с расстояния двадцати шагов во всю глотку, что, дескать, в нашу делегацию затесался беглый фальшивомонетчик, которого следует немедленно выдать местной полиции.

– У нас есть приказ, подписанный самим королем Пруссии! – вдохновенно врал ряженый «пруссак». – Дайте нам осмотреть всех, кто следует с вами! Не бойтесь, честных людей мы не тронем!

– По-немецки он говорит вроде правильно, – тихо сказал мне Дюрок, – но он не немец. Похоже, что этот мерзавец родом из Эльзаса.

– Мы французы, которые с разрешения прусского короля Фридриха Вильгельма находились в Кёнигсберге, а теперь возвращаемся в Париж! – крикнул ему Дюрок. – Мы находимся под защитой прусской короны, и потому вы не имеете права что-либо от нас требовать!

Слова французского генерала явно не понравились предводителю ряженых «гусар». Он вскинул карабин, но выстрелить не успел. Я нажал на спусковой крючок раньше, и наглец, получив пулю в лоб, запрокинулся в седле.

Дальше началась пальба, и все пространство между нами и «пруссаками» быстро затянулось пороховым дымом. Но мы стреляли чаще и более метко. Потеряв половину своих людей, фальшивые «гусары» пустились наутек. Свалив одного из беглецов, я осмотрелся. Несколько французов было ранено. В числе их оказался и Дюрок, получивший пулю в левое предплечье. Я подскочил к генералу и осмотрел его рану. В общем, ничего страшного. Надо только хорошенько ее продезинфицировать и перевязать руку, что я и предложил сделать Дюроку. Тот, однако, лишь отмахнулся от меня.

– Как там Первый консул? – спросил он. – Он не ранен?

– Нет, мой верный Дюрок, – неожиданно раздался голос Наполеона у нас за спиной, – этим мерзавцам не удалось меня подстрелить. Наши русские друзья со своим удивительным оружием способны перестрелять банду и в два раза большую, чем та, которая имела наглость напасть на нас. Надо осмотреть поле боя – может быть, мы найдем среди убитых и раненых парочку тех, кто сумеет удовлетворить наше любопытство.

Дюрок, так и не дав себя перевязать, помчался в сторону лежавших на дороге тел. Вместе с ним поскакал и майор Никитин с пистолетом в руке. Кто его знает, может быть, среди раненых найдется и такой хитрец, который захочет перед тем, как отправиться в страну вечной охоты, завалить кого-нибудь из нас.

7 (19 июня) 1801 года.

Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Старший лейтенант ФСБ Герман Совиных,

РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Заваруха, похоже, намечается неслабая. От своей Барби – так я про себя теперь называю Барбару – мне стало известно, что ее приятели собираются повторить попытку убийства царя. На этот раз они неплохо все просчитали и действовать будут на полном серьезе. Никаких теперь пьяных гвардейцев, размахивающих шпагами так, что от них шарахаются все встречные, никаких блужданий в потемках по коридорам Михайловского дворца. Работать будут головорезы, имеющие немалый опыт «лишения живота» своих ближних.

Имена большинства из них мне ничего не говорили. Но наш всезнающий Василий Васильевич Патрикеев сказал мне, что ребята, которые собираются напасть на императора и его семью, и в самом деле весьма опасны.

– Герман, поляки – соотечественники твоей Барбары – озлоблены до предела. Они участвовали в мятеже, который поднял Костюшко в 1794 году. Ты что-нибудь слыхал о «Варшавской заутрене»?

Я покачал головой. В школе на уроках истории нам рассказывали, что генерал Тадеуш Костюшко, оказав помощь братскому народу Соединенных Штатов в борьбе за независимость от британской короны, вернулся в Европу, решив продолжить борьбу с кровавым царским режимом, сразившись с ним за свободу Польши. Слышал я и о дивизии имени Костюшко, сформированной в СССР и воевавшей против немцев во время Великой Отечественной войны. В Питере еще есть улица Костюшко. А о какой-то там «заутрене» в Варшаве я ничего не читал.

– А зря, – нахмурившись, ответил мне Василий Васильевич. – Нас, русских, заставляют каяться за всякие там выдуманные преступления против других народов, вроде Катыни. А вот о своих кровавых подвигах «обиженные» нами почему-то категорически не желают вспоминать и каяться. Хотя им есть за что просить у нас прощения.

Произошло все в Великий четверг 17 апреля 1794 года в Варшаве. Чтобы ты лучше понял, как все происходило, я просто процитирую, к большому сожалению, забытого у нас писателя Александра Бестужева-Марлинского. Сейчас ему всего три года. За участие в восстании декабристов в нашей истории его сослали в Якутск. Оттуда, по его прошению, он отправился на Кавказ, где храбро сражался с немирными горцами. Александр Бестужев погиб в стычке с врагом у мыса Адлер. Так вот, что писал писатель и воин о кровавом четверге 1794 года: «Тысячи русских были вырезаны тогда, сонные и безоружные, в домах, которые они полагали дружескими. Заговор веден был с чрезвычайною скрытностию. Тихо, как вода, разливалась враждебная конфедерация около доверчивых земляков наших. Ксендзы тайно проповедовали кровопролитие, но в глаза льстили русским. Вельможные паны вербовали в майонтках своих буйную шляхту, а в городе пили венгерское за здоровье Станислава, которого мы поддерживали на троне. Хозяева точили ножи, – но угощали беспечных гостей, что называется, на убой; одним словом, все, начиная от командующего корпусом генерала Игельстрома до последнего денщика, дремали в гибельной оплошности. Знаком убийства долженствовал быть звон колоколов, призывающих к заутрене на светлое Христово воскресенье. В полночь раздались они – и кровь русских полилась рекою. Вооруженная чернь, под предводительством шляхтичей, собиралась в толпы и с грозными кликами устремлялась всюду, где знали и чаяли москалей. Захваченные врасплох, рассеянно, иные в постелях, другие в сборах к празднику, иные на пути к костелам, они не могли ни защищаться, ни бежать и падали под бесславными ударами, проклиная судьбу, что умирают без мести. Некоторые, однако ж, успели схватить ружья и, запершись в комнатах, в амбарах, на чердаках, отстреливались отчаянно; очень редкие успели скрыться».

– Сколько же русских погибло в тот день? – спросил я.

– Историки считают, что из восьми тысяч русских, находившихся в то время в Варшаве, погибло 2200 человек. Еще 260 было взято в плен. Участь их была незавидной – мятежные поляки вымещали на них злобу за последующие неудачи на поле боя. Учти, Герман, что многие из соотечественников твоей Барбары, которые сейчас так активно готовятся к цареубийству, семь лет назад хладнокровно резали глотки русских только за то, что они русские.

– Ну а остальные заговорщики? Вроде того, который с длинной импортной фамилией?

– Это ты о Поццо ди Борго? Да, это весьма любопытный экземпляр авантюриста и предателя. Если тебе удастся добыть его скальп, то ты заслужишь великую благодарность самого Наполеона Бонапарта.

– А что, они знакомы? – поинтересовался я.

– Они даже родственники – Шарль-Андре Поццо ди Борго приходится Наполеону пятиюродным братом. Он был однокашником старшего брата Наполеона – Жерома Бонапарта. Они вместе учились в Пизанском университете. Через Жерома Шарль-Андре и познакомился с Наполеоном. А потом… А потом начавшаяся Великая Французская революция окончательно рассорила их. Семью Бонапартов изгнали с Корсики, причем в преследовании своих земляков и родственников принял активное участие этот самый Поццо ди Борго.

– И теперь, как истинный корсиканец, господин Первый консул желает осуществить вендетту? – спросил я.

– Именно так. К тому же этот самый «кровник» Наполеона продался с потрохами британцам, и в наших краях он оказался, похоже, неслучайно. Кстати, Герман, когда вы будете ликвидировать всю эту шайку-лейку, неплохо бы Поццо ди Борго взять живым. Этот мерзавец может рассказать нам много интересного.

– Я вас понял, Василий Васильевич. А как мне быть с Барбарой? Ведь она, хоть и косвенно, но тоже имеет какое-то отношение к цареубийцам.

– Не бойся, Герман, твоя польская красавица пройдет по делу исключительно как свидетельница. Император благословит вас, и ты сможешь с чистым сердцем вести ее под венец.

Гм. Однако… Предложение Василия Васильевича показалось мне слишком уж радикальным. Но, с другой стороны, надо ведь как-то обживаться в здешних временах. Ведь, похоже, мы тут застряли надолго, если не навсегда. А Барби мне нравится. Очень даже нравится. И я был бы не против, если бы она стала моей супругой.

– И еще, Герман, – нахмурившись, произнес Василий Васильевич. – Мой тебе совет – хорошенько присматривай за Барбарой. Ее опасные друзья могут заподозрить твою мадемуазель в связях с нами. Для них прикончить человека – что рюмку старки выпить. Поганый это народец. К тому же и Барбара будет не против, если ты больше времени будешь ей уделять. Или я не прав?..

Тут Василий Васильевич неожиданно подмигнул мне и рассмеялся.

Часть 2

Дорожные войны

8 (20 июня) 1801 года.

Санкт-Петербург.

Дорога между Царским Селом и Павловском.

Алексей Алексеевич Иванов, частный предприниматель и любитель военной истории

Пока мои приятели активно занимаются большой политикой, я помогаю Димону прогрессорствовать. Мы изобретаем велосипед, то есть вспоминаем те вещи, которые здесь в новинку, а в нашем времени давно уже устарели. Например, локомобиль. Что это за штука такая, в моем времени помнили немногие. На самом же деле это обычный передвижной паровой двигатель, используемый для сельскохозяйственных нужд и выработки электричества в полевых условиях. Именно для привода генератора мы и собирались использовать локомобиль.

Аккумуляторы для раций и других приборов мы заряжали с помощью солнечных батарей. Но сии штуки можно было использовать лишь в светлое время суток. К тому же они привлекали внимание здешних хроноаборигенов, и для охраны их в момент зарядки приходилось использовать Джексона либо выставлять охранника из числа «градусников». Во избежание, так сказать…

Если же сварганить локомобиль и заставить его вращать вал электрогенератора, то получится вполне неплохое сочетание двигателя XIX века и динамо века двадцать первого. Да и для других целей локомобиль может пригодиться. Ведь для него подходит любое топливо – уголь, дрова, словом, все, что горит.

Как мог, я набросал схему парового двигателя для здешних мастеров. К тому времени они под руководством Кулибина уже вовсю работали над созданием парового двигателя для корабля, и потому смышленые медники, кузнецы и токари довольно быстро разобрались, что к чему. Димон, правда, начал было утверждать, что пароход важнее, и потому мой локомобиль может и подождать. Но я убедил его, что наши радиостанции надо будет в походе чем-то заряжать, причем не всегда это можно делать спокойно, под ласковыми лучами южного солнышка. Свежеиспеченный лейтенант Российского флота почесал свою уже изрядную лысину и вынужден был согласиться, что одно другому не помеха. На том мы с ним и порешили.

А вчера императрица Мария Федоровна вытащила меня из Петербурга в Павловск. Она решила похвастаться своей резиденцией, в которой, по ее словам, будучи еще великой княгиней, чувствовала себя счастливой и беззаботной.

– Ах, Алексей Алексеевич! – кокетливо воскликнула императрица. – Сразу же после того, как покойная государыня Екатерина подарила нам эти земли, мы построили два небольших домика. Первый мы назвали Паульлуст – Утеха для Павла, а второй – Мариенталь – Долина Марии. Они так были похожи на домики, которые мой батюшка, герцог Вюртембергский, построил в Этюпе неподалеку от Монбельяра. Мне все так там понравилось, что, когда мой супруг получил в подарок мызу Гатчино[9], он подарил мне это райское место, где я уже на правах хозяйки начала строить дворец. Если бы вы знали, сколько сил я потратила для того, чтобы здесь наконец появилось чудо, которое я буду рада вам сегодня показать.

Я не сказал императрице о том, что мне уже приходилось не раз бывать в Павловске, и что я полностью согласен с ее словами. Место это удивительное. Каждый раз, бродя по прекрасному парку, я наслаждался природой и постройками, возведенными среди деревьев. В долине реки Славянки возвышалась колоннада Аполлона, Холодная баня, павильон «Храм дружбы» и Пиль-башня, неказистая снаружи и роскошно обустроенная внутри. Мария Федоровна хотела не только показать мне дворец и парк, но и посоветоваться со мной насчет своего нового проекта. Как-то раз я показал ей фотографии некоторых своих творений, срубленных для заказчиков, которые не скупились на расходы и желали, чтобы я возвел для них «фазенду» в русском стиле. Дома и бани, украшенные резными наличниками, ставнями и балясинами, настолько понравились императрице, что она захотела построить на территории Павловского парка нечто вроде русской деревни. Я попытался было возразить, что у меня нет нужного инструмента, а самое главное, времени, но мои возражения не остановили ее.

– Алексей Алексеевич, – Мария Федоровна томно взглянула на меня своими прекрасными глазами, – я очень вас прошу, помогите мне осуществить мою мечту. Очень хочется, чтобы у меня были такие же красивые и уютные избушки, как те, что изображены на ваших чудесных картинках.

В этом мире не принято отказывать в чем-либо коронованным особам, а уж тем более женщинам. Вздохнув, я согласился, и вот теперь в карете Придворного ведомства мы едем в Павловск. Что ж, скоро только сказка сказывается… Посмотрим на парк, прикинем, что и где можно будет в нем построить. Перед строительством не мешает определиться, где именно расположить новостройки. К тому же надо будет подготовить фундаменты, найти выдержанный лес, нанять хороших плотников, словом, к тому времени, когда можно будет приступать к делу, возможно, что у императрицы и пропадет охота к строительству русской деревни.

Вместе со мной в поездку в другой карете отправилась моя неугомонная дочурка. В последний момент Баринов настоятельно приказал мне захватить на всякий случай Сыча – Германа Совиных, который должен обеспечить нашу безопасность. Старлей же, в свою очередь, попросил взять в поездку его фемину – польку Барбару. Честно говоря, вот ее-то брать мне не очень-то и хотелось, но за нее попросила моя Дашка.

– Папа, да ты не бойся, все будет нормально. Барби просто с ума сходит по Герману. И пакостить нам она уже больше не будет. А мы хотим просто выбраться на природу – надоело нам торчать в этом замке, словно под арестом.

Мое отцовское сердце не выдержало, и я согласился. Дашка, Герман и Барбара чинно и вежливо, словно пай-мальчик и пай-девочки, поздоровались с императрицей и со мной. А потом загрузили в свою карету винтовку СВД, «калаш» с глушителем и подствольником и несколько броников. Я вспомнил, что Баринов говорил о безопасности нашей поездки, и тяжело вздохнул. Мне почему-то вдруг резко расхотелось ехать в Павловск, но я уже дал слово, и теперь мне некуда было деваться. Для себя я прихватил в дорогу ПМ в подмышечной кобуре и несколько снаряженных магазинов к нему. Во избежание, так сказать…

Миновав Царское Село, мы выехали на дорогу, ведущую к Павловску. Ее окружал густой хвойный лес, в котором так любила охотиться покойная императрица Екатерина Великая. День выдался хороший, припекало солнце, и от сосен исходил приятный запах смолы и хвои. Лошади похрапывали и мягко шлепали копытами по влажной грунтовой дороге. Красота!

Я закрыл глаза и на мгновение представил, что все произошедшее со мной и моими друзьями мне лишь приснилось, и что вечером я буду сидеть в своей квартире и обсуждать с женой дневные события…

Неожиданно впереди нас раздался треск и шум упавшего дерева. Я вздрогнул, сунул руку под мышку и нащупал рукоятку пистолета.

– Что это! – испуганно воскликнула императрица. Она побледнела и непроизвольно схватила меня за рукав. – Скажите, это разбойники?!

Сидевшая рядом с ней статс-дама побледнела и едва не хлопнулась в обморок.

– Сидите спокойно, ваше величество, я сейчас все узнаю.

Достав пистолет и дослав патрон в патронник, я осторожно выглянул из кареты…

8 (20 июня) 1801 года.

Санкт-Петербург. Дорога между Царским Селом и Павловском.

Старший лейтенант ФСБ Герман Совиных,

РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

После вчерашнего разговора с Василием Васильевичем я крепко задумался. Раньше мне как-то не приходила в голову мысль о том, что в этих веселых временах мы застряли надолго, если не навсегда, и надо здесь обживаться. Да и о женитьбе, даже в нашем XXI веке, я тоже не помышлял. Во-первых, мне не встречались особы, коих я посчитал бы достойными кандидатками для похода в загс. А, во-вторых, работа у меня была такая, что супруга моя в любой момент могла бы оказаться вдовой. Такое у нас случалось время от времени. Как говорил наш шеф, Николай Михайлович: «Это рабочие моменты».

А вот с Барбарой, я считаю, мне повезло. Легкая и поначалу и ни к чему не обязывающая интрижка неожиданно для меня превратилась в нечто большее. Конечно, в голове прекрасной польки было много дури, но постепенно она начала мыслить вполне адекватно, и больше я не слышал от нее слов о «Польше от моря до моря» и о «пшеклентых москалях», которые «загубили Речь Посполитую». Главным же во всем этом было то, что она влюбилась в меня, что называется, без памяти. И даже не за те постельные гимнастические упражнения, которые мы проделывали с ней по ночам к общему для нас удовольствию. Я же взрослый мужик и уже могу отличить стремление самки к совокуплению от настоящего женского чувства к любимому человеку.

Словом, когда мы окончательно разберемся с заговорщиками, я предложу Барбаре как-то узаконить наши отношения. Правда, она категорически не желает переходить в православие, а я – становиться католиком. Но, думаю, можно будет найти консенсус, как говорил один бывший генсек.

Пока же я рассказал Барбаре о том, что утром отправляюсь с императрицей Марией Федоровной и Алексеем Алексеевичем Ивановым в Павловск. Моя Барби о чем-то задумалась, а потом спросила, дозволено ли будет ей поехать вместе с нами. Вообще-то такие вопросы решал не я, и потому предложил Барбаре хитрый ход – воздействовать на Алексея Алексеевича через его дочку Дарью. Как я успел заметить, эта новоявленная амазонка имела немалое влияние на отца. К тому же Барбара успела подружиться с Дарьей.

В общем, вопрос в итоге был решен положительно, и мы уже несколько часов не спеша, расположившись на мягких сиденьях, едем втроем в роскошной карете в Павловск. Мы с Дарьей бывали там в нашем времени, и потому мы вкратце рассказали Барбаре о дворце и о замечательном парке, который искусствоведы считали одним из лучших пейзажных парков мира. Дарья со смехом рассказала, как белки, которые во множестве водились в парке, требуя от посетителей гостинцев – орешков и семечек, карабкались по ее одежде и прямо с ладоней хватали лакомства. Я же рассказал о наших сибирских бурундуках, которые не были такими же ручными, как павловские белки, но тоже любили получать от людей разные вкусняшки, которые тут же прятали в своих тайничках.

Так, с шутками и прибаутками, мы миновали Царское Село и свернули на дорогу, ведущую в Павловск. Скоро мы оказались в лесу, и мне почему-то стало неуютно. Не знаю, из-за чего, собственно, возник дискомфорт – погода стояла отличная, светило яркое солнце, грунтовка была почти ровная, и карету не трясло. Но в подсознании у меня появилась мысль о том, что что-то непременно должно произойти.

Барбара, словно прочитав мои мысли, тоже насторожилась. Веселая беседа, которую она вела с Дарьей, как-то сама по себе прекратилась. Все будто ждали чего-то. И дождались.

Впереди нас раздался шум падающего дерева. Конечно, это могло быть и простой случайностью, но мне подобные случайности категорически не нравились. Дарья, как более опытная в подобных вещах, тоже сделала стойку и потянулась к оружию.

Карета остановилась. Я схватил лежавший на сиденье рядом со мной автомат и, велев дамам сидеть тихо и не рыпаться, осторожно приоткрыл дверцу и выглянул наружу. У кареты, в которой ехала императрица, стоял Алексей Алексеевич с пистолетом в руке. Похоже, и он заподозрил нечто опасное для всех. Внимательно оглядевшись по сторонам, я подошел к нему.

– Что случилось, Алексеич?

– Вон, видишь, дерево впереди упало и перегородило дорогу. И, похоже, не само упало, а кто-то ему помог это сделать.

– Думаешь, наши заклятые друзья шалят?

– Все может быть. Надо оглядеться как следует.

Я достал из кармана небольшой бинокль и, вскочив на козлы к испуганно озиравшемуся кучеру, стал осматривать местность. Вроде ничего подозрительного, только вот впереди поперек дороги лежало свежесрубленное дерево – были хорошо видны свежие щепки на грунтовке.

Вывод – это засада. А огонь неизвестные не открыли лишь потому, что кое-кто из нас им нужен был живым. Они ждали, когда кучер и лакеи попытаются убрать с дороги дерево. Тогда в каретах останутся женщины и некомбатанты, коих легко захватить в полон. Сопровождавшие наш кортеж кавалергарды – не в счет. Их всего шестеро, они сидят на лошадях, и пристрелить их – дело пары минут. Надо, кстати, их предупредить.

Я подошел к старшему конвоя, поручику, и предложил ему отдать команду своим подчиненным спешиться и приготовить оружие. Взглянув на меня, красавец в белых лосинах и в красном мундире не стал возражать и приказал всем слезть с коней и достать из седельных кобур пистолеты.

Прошло несколько минут, но противник так себя и не обнаружил.

Гм, сие означает лишь одно – «группа захвата» немногочисленна и собирается действовать наверняка. Это очень даже приятно – если бы налетчиков оказалось много, то они просто смяли бы нас своей массой. Тут и наше оружие не помогло бы.

Ага, вон что-то шевельнулось в кустах впереди. Я присмотрелся – это был человек, причем вооруженный.

– Алексеич, беги в нашу карету и возьми броник. Дай его Дашке – пусть она наденет его на императрицу. И сама тоже накинет броник – я захватил на всякий случай парочку. Мария Федоровна должна остаться живой и невредимой. Остальные – по возможности.

Пока Иванов объяснялся с императрицей, я снова взглянул в бинокль. За уже засветившимся человеком, сидевшим в кустах, мне удалось обнаружить еще двоих. Но несомненно, что нападавших было гораздо больше. Они обошли по лесу наши кареты и готовы были по команде своего главаря открыть по ним огонь.

Я опять направился к кавалергардам и велел им защищать нас с тыла. Поручик, видимо, проинструктированный заранее императором или Аракчеевым, и в этот раз не стал мне возражать. «Вот и славно, трам-пам-пам…»

Алексей Алексеевич, закрывая собой Марию Федоровну, довел ее до кареты с нашими девицами, а я тем временем продолжил наблюдение за налетчиками.

Похоже, что терпение у них лопнуло, и они решили пойти ва-банк. Их главарь громко крикнул: «Напшуд!»[10] и, размахивая пистолетом, начал перебираться через поваленное дерево. Я вспомнил старый и добрый совет: гасить самого главного – и одиночным выстрелом из «калаша» уложил его наповал. Остальные, последовавшие за ним, – их было четверо – на мгновение замялись, но затем, перебравшись через ствол поваленной сосны и пальнув в нашу сторону из пистолетов, выхватили из ножен сабли. В карете императрицы со звоном разлетелось стекло и испуганно закричала статс-дама, которой его осколки порезали щеку. Кучер, сидевший на козлах, мешком упал на землю.

Четырьмя короткими очередями я снес бандюков и стал осматриваться по сторонам, пытаясь обнаружить подельников убитых поляков – я теперь уже не сомневался, что это были именно поляки. И тут рядом со мной раздался выстрел из СВД. Повернувшись, я увидел Алексеича с винтовкой в руках.

– Гера, – сказал он, – тут сбоку один гад с мушкетоном нарисовался. Пришлось его пристрелить.

Мушкетон – он же тромблон – это серьезно. Короткоствольное ружье, стреляющее картечью, на близком расстоянии могло поразить сразу несколько целей. Алексей Алексеевич, заваливший бандита с таким опасным оружием, спас многих из нас от больших неприятностей.

Неожиданно в нашем тылу прогремело несколько выстрелов. Похоже, что и наши кавалергарды вступили в бой. Я бросился туда. В кустах мелькнуло несколько фигур. Не заморачиваясь, я выпустил туда несколько очередей из «калаша». Видимо, мое появление окончательно спугнуло злодеев. Кто-то из них истошно заверещал: «Ратуй се, панове!», после чего стрельба затихла и кусты снова затрещали. Недобитки с позором покидали поле боя.

«Ну, вот и все, – подумал я. – Это была славная охота…»

Повернувшись, я посмотрел на кареты. Видно было, что их немного покоцали пули. Сердце у меня сжалось от тревожного предчувствия. «Только бы эти сволочи не подранили никого из наших. Как там моя Барби?»

8 (20 июня) 1801 года.

Санкт-Петербург. Дорога между Царским Селом и Павловском.

Алексей Алексеевич Иванов, частный предприниматель и любитель военной истории

Ну вот, что называется, «сходили, попили пивка»… Сволочи англичане, сволочи поляки – их холуи! Это ж надо додуматься – напасть на кортеж императрицы! Теперь им точно не будет никакой пощады. Я уже немного успел узнать характер императора Павла и потому не завидовал всем причастным к этому нападению. Кроме тех, естественно, кому уже не был страшен суд царский, так как они теперь предстанут перед судом Божьим…

Само боестолкновение запомнилось мне как-то фрагментарно. Видимо, не военный я человек, не могу мыслить и воспринимать окружающую действительность так, как люди в форме.

Вот я уговариваю перепуганную Марию Федоровну отправиться в карету, где ехали моя дочь, полька и наш супермен – Сыч. Вот он, что называется, не моргнув глазом отстреливает лезущих через поваленное дерево поляков, а те как подкошенные падают на дорогу. Вот я вижу, как сбоку, через кусты к нам продирается здоровенный мужик в синем камзоле и треуголке, держащий в руках ружье со стволом, похожим на дудку. «Тромблон!» – мелькнуло у меня в голове. Страшная штука, между прочим. Надо срочно его завалить. Я бросился к карете, схватил лежавшую на сиденье СВД и успел опередить амбала с тромблоном буквально на полсекунды. Тот, получив пулю в грудь, рухнул как подкошенный.

Ну а дальше началась беспорядочная пальба – кавалергарды палили из пистолетов по бандитам, те в ответ стреляли по ним и по каретам с нашими дамами. Похоже, что кого-то там они зацепили – я услышал звон разбитого стекла и женский крик. «Вроде не моей Дашки голос, – мелькнуло у меня в голове. – Неужели ранили императрицу?!»

Я рванулся к карете. Внутри сидела белая как полотно Мария Федоровна в наспех напяленном на нее бронике. Она вытаращенными от страха глазами смотрела, как Дашка деловито бинтует инд-пакетом окровавленное плечо польки.

– Варя! – услышал я голос Германа. – Что с тобой?!

– Гера, ничего с ней страшного не произошло, – Дашка была на удивление спокойна и деловита. – Ее просто слегка царапнуло пулей по касательной. Шрамчик, конечно, останется, но жизни ничего не угрожает.

– Надо вызвать подкрепление, – я старался говорить спокойно, чтобы не беспокоить императрицу, которая готова была вот-вот хлопнуться в обморок от всего увиденного, – ну и осмотреться. Может, тут поблизости бродят польские недобитки.

– Сейчас, Алексеич, – Сыч снова стал невозмутим, как голливудский индеец. – Я обойду вокруг и посмотрю на «двухсотых» и «трехсотых».

– Если что, ты не спеши переводить «трехсотых» в «двухсотые». Надо допросить уцелевших, чтобы узнать, какая сволочь устроила весь этот дурацкий кордебалет.

Я, держа наготове ПМ, подошел к карете, в которой мы ехали с императрицей. Кучер был убит наповал. Один из лакеев держался окровавленными пальцами за ляжку и жалобно скулил.

– Ступай к Дарье, – сказал я ему. – Она тебя перевяжет. А то кровью изойдешь.

Тот согласно кивнул и с помощью другого лакея, который внешне выглядел целым и невредимым, заковылял к карете, превращенной моей дочкой в импровизированный пункт первой медицинской помощи.

Статс-дамы императрицы были хотя и напуганы до смерти, но тоже целы. Во всяком случае, несколько неглубоких порезов от осколков выбитого пулями стекла я не посчитал серьезными ранениями.

Сзади я услышал стоны и мужские голоса. К карете кавалергарды принесли на руках двух своих раненых. Один был тяжелый – пуля угодила ему в живот. Тут ему даже моя Дашка ничем не могла помочь. Второй держался браво, хотя бандитская пуля отсекла ему два пальца на левой руке, и кровь обильно стекала на землю.

Дашка, закончив перебинтовывать лакея, с треском вскрыла очередной индпакет и, подойдя к раненному в руку кавалергарду, начала умело перебинтовывать ему кисть.

Раненный же в живот протяжно застонал, а потом вытянулся, словно по стойке «смирно». Глаза его остекленели, дыхание остановилось.

– Умер, – хмуро произнес поручик. – Царствие ему Небесное.

Он снял с головы треуголку, а потом, немного подумав, и парик. Им он, словно платком, вытер потное и грязное лицо.

– Господин поручик, – сказал я ему. – Раненым мы окажем помощь, мертвым же никто и ничто уже не поможет. Надо послать кого-нибудь порасторопней в Петербург, чтобы доложить о случившемся государю. Самое главное – ему следует сообщить, что императрица жива и невредима.

Поручик кивнул, снова напялил на голову серый от пыли парик и треуголку и направился к своим подчиненным. Вскоре раздался конский топот. Пригнувшись к гриве коня, один из кавалергардов помчался в сторону Царского Села.

Тем временем вернулся с обхода Сыч, подгоняя пинками две понурые личности в окровавленных одеждах со связанными руками.

– Значит так, Алексеич, – сказал он. – Мы имеем в наличии восемь «двухсотых» и троих «трехсотых». Скажу сразу – один из раненых скоро отправится в ад, где ему самое место. А вот эти двое засранцев вполне транспортабельны. Раны легкие, я бы на них даже перевязочный материал не стал тратить.

– Ты хоть узнал, кто они и откуда? – спросил я Сыча. – А то, не ровен час, они от страха загнутся.

– Как я понял, компашка, напавшая на нас, больше похожа на Ноев ковчег – каждой твари по паре. Эти два «храбреца» – поляки. Но среди гордых шляхтичей оказалось несколько французов, один итальянец и один англичанин. К сожалению, британца мы пристрелили, а макаронник успел слинять. В общем, надо пленных доставить в Кордегардию, где ими вдумчиво займутся наши «заплечных дел мастера».

– Так-то оно так, – кивнул я, – но нам все же следует дождаться подкрепления. Я попросил поручика отправить кавалергарда в Петербург. Думаю, что как только императору станет известно о нападении на кортеж его августейшей супруги, он тут же помчится ей на выручку.

– Хорошо, – кивнул Сыч. – А пока давай займемся проведением первоначальных следственных действий. Ты меня прикроешь в случае чего, а я пороюсь в карманах убиенных. Глядишь, и найдем нечто интересное и полезное, что позволит потом повязать всю их шайку-лейку…

8 (20) июня 1801 года.

Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Василий Васильевич Патрикеев, журналист и историк

Не хотел бы я еще раз увидеть императора Павла во гневе. Зрелище не для слабонервных.

– Как! Рядом с моей столицей вооруженные злодеи напали на мою супругу и моих друзей! Это просто… – тут император задохнулся от возмущения, и лицо его побагровело. Мне показалось, что его может хватить удар, и я громко прокашлялся, отвлекая внимание Павла от стоявшего перед ним навытяжку бедняги Аракчеева.

– Извините, Василий Васильевич, – сказал он, справившись с приступом бешенства. – Я благодарен вашим людям, которые сумели дать отпор негодяям, посмевшим поднять руку на императрицу. Все те, кто вел себя достойно, будут мною награждены. Так им и передайте.

– Ваше величество, – я поймал благодарный взгляд Аракчеева и постарался переключить внимание царя на себя, – старший лейтенант Совиных захватил двух относительно целых злоумышленников и тщательно их допросил.

– И что они сказали? – Павел повернулся ко мне и, словно охотничья собака, сделал стойку. – Кем они оказались, и кто велел им напасть на императрицу и сопровождавших ее людей?

– Они долго не хотели ни в чем сознаваться. Пришлось применить к ним… Гм… Особые методы допроса, – я осторожно взглянул на самодержца, который недолюбливал эти самые «особые методы». Но Павел лишь слегка поморщился.

– В общем, выяснилось, что эти двое – поляки, участники мятежа Костюшко. Они были прощены вами, государь, но тем не менее не прекратили гадить России и русским где только можно. А вот кто их послал… Тут все гораздо сложнее. С их слов, они точно не знают, от кого именно поступил приказ напасть на кортеж императрицы. Главарь, который знал намного больше, чем они, был убит Сычом, простите, старшим лейтенантом Совиных.

– Что это за чин у вас такой – старший лейтенант?! – неожиданно снова взвился Павел. – Это что-то вроде поручика? Да такой молодец достоин более высокого чина! Передайте, что я поздравляю его капитаном гвардии. Это, как-никак, чин седьмого класса согласно Табели о рангах. Хотя нет, не надо… Я сам лично поздравлю вашего храбреца. Надо наградить и уважаемого господина Иванова. Да и дочка его, прекрасная амазонка, как я слышал, тоже отличилась, защищая мою супругу. Не знаю даже, как ее отметить. Ладно, что-нибудь придумаю… А вы, Василий Васильевич, продолжайте. Так что вам еще поведали эти мерзавцы?

– Из всего ими сказанного можно предположить, что нападение это – скорее частная инициатива одного из заговорщиков. Уж больно некстати для них оно произошло. Да и организовано оно было из рук вон плохо. Полагаю, что кто-то, не входивший в ближний круг заговорщиков, но достаточно авторитетный, чтобы найти исполнителей своего замысла, решил напасть на императорский кортеж. Цель – захват императрицы и «новых людей», появившихся в вашем окружении, то есть кого-то из нас. Герман считает, что это была инициатива англичан, которым не дает покоя поражение британского флота у Ревеля.

– Да, но зачем? – изумленно воскликнул Павел. – Ну, захватили, а дальше что? Неужели у них хватило бы наглости потребовать за них выкуп?

– От этих бандитов можно было ожидать чего угодно. Только, как я понял, интересовали организатора нападения в основном господин Иванов и его дочь. О присутствии Совиных они могли и не знать – решение отправить его вместе с Алексеем Алексеевичем и Дарьей было принято в последний момент. Знай они о нем, то, возможно, злодеи побоялись бы напасть на кортеж.

– Поляки говорите, британцы… – Павел на мгновение задумался. – А ведь там была польская девица, как там ее звали, кажется, Барбара? Может быть, она была лазутчицей, которая сообщила своим соплеменникам о намерении императрицы посетить Павловск?

– Не думаю, ваше величество. Она тоже получила разрешение отправиться в Павловск в самый последний момент и просто не успела бы ничего сообщить своим соплеменникам. К тому же она была ранена во время нападения. А ведь ее могли и убить. Кроме того, эта полька по уши влюблена в Германа Совиных, – тут я покосился на Павла, который услышав мои слова, удивленно причмокнул губами и покачал головой, – а потому она не стала бы желать ему смерти, да и сама вряд ли полезла бы под пули.

– Пожалуй, вы правы, – немного подумав, произнес Павел. – Наверное, эта девица ничего не знала о гнусных замыслах бандитов. Кстати, как она себя чувствует? Она не тяжело ранена? Может быть, есть необходимость послать к ней моего лейб-медика?

– Ее жизнь вне опасности. Наш врач осмотрел Барбару и сообщил, что через недельку-другую она будет в полном порядке.

– Вы сказали, что она влюблена в капитана Совиных? А как он – любит ли ее?

– Как я понял, ваше величество, их чувства взаимны. Капитан Совиных хотел даже жениться на Барбаре.

– Так в чем же дело? – улыбнулся Павел. – Пусть женится. Правда, она, как я слышал, бедна, как церковная мышь. Но я помогу ей и дам за нее вашему добру молодцу богатое приданое.

– Ваше величество, пока заговор не искоренен, о свадьбах думать, пожалуй, рановато. Мы тут с генералом Бариновым выявили ядро заговорщиков, теперь ждем вашего приказа арестовать всех, кто причастен к заговору.

– Так в чем же дело, Василий Васильевич? Немедленно предоставьте мне список заговорщиков, и я тут же отдам распоряжение взять под стражу тех, кто замыслил насильственно свергнуть с трона помазанника Божьего.

Павел гордо вскинул голову, показывая мне, что он, этот самый «помазанник», готов железной рукой покарать злодеев, намеревавшихся покуситься на его священную особу.

– Я вас понял, государь, – кивнул я. – позвольте мне отправиться к себе, чтобы подготовить сей список. Завтра утром я вам его вручу.

– Ступайте, мой друг, – император подошел ко мне вплотную и взял за рукав. – Я стольким вам всем обязан. Могу ли я попросить вас прислать ко мне господина Иванова и его дочь? Я хотел бы лично поблагодарить их за то, что они, не щадя своей жизни, защищали мою супругу от головорезов, посмевших напасть на нее…

– Вас, граф, я тоже не задерживаю, – сказал Павел Аракчееву. – Я не вижу вашей вины в случившемся. И на вас не сержусь.

9 (21) июня 1801 года.

Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Валерий Петрович Коновалов, водитель «скорой», а ныне просто механик

Сегодня на дворе ясный и погожий денек. Самое то, что нам сейчас нужно. Кому нам? Мне, Алексеичу и Кулибину. Для чего? А вот для чего.

Дело в том, что мы сегодня собрались испытать гелиограф. Ну, или если сказать проще – оптический телеграф. Вещь простая, но как средство связи на сравнительно небольшие расстояния – довольно надежная. При хорошей погоде с помощью гелиографа можно передавать информацию на расстояние до пятидесяти километров. Даже горы для него не помехи, скорее, наоборот.

Я где-то вычитал, что в конце XIX века был установлен рекорд – два гелиографа обменивались сигналами, находясь на вершинах гор, причем расстояние между ними было чуть ли не три сотни верст[11]. Я вспомнил об этом нехитром приборе, увидев, как здешние ребятишки играли, пуская «зайчики» в глаза друг другу осколками зеркала.

Кулибин, которому я рассказал о гелиографе, загорелся идеей создать для нужд нашей армии сей весьма полезный прибор.

– Валерий Петрович, нарисуйте мне чертежик этого самого гелиографа! – попросил он меня. – А я уж сам его сделаю. Зеркала у меня есть, причем довольно неплохие.

– Зеркала, Иван Петрович, это, конечно, хорошо. Но ведь в походе их легко разбить. Если мне память не изменяет, то для военных нужд в гелиографах использовали полированные металлические поверхности.

– Да, так оно, пожалуй, лучше будет, – согласился со мной Кулибин. – Надо будет изготовить с десяток таких металлических зеркал.

Немного подумав, Кулибин покачал головой и спросил у меня:

– Только как нам передавать сведения по этому самому гелиографу?

– У нас существует так называемая азбука Морзе, – ответил я. – Названа она так по имени американского художника Сэмюэля Морзе, который придумал азбуку для передачи различных сообщений. Любую букву и цифру в ней можно изобразить в виде чередований точек и тире – сиречь длинных и коротких сигналов. У нас до сих пор пользуются этой азбукой.

– А вы знакомы с ней? – спросил у меня Кулибин.

– Нет, но Алексей Алексеевич Иванов ее знает. Он как-то проговорился, что служил в армии радио телеграфистом. А сие означает, что азбука Морзе должна ему быть хорошо знакома.

– Валерий Петрович, переговорите с ним. Если нам удастся раздобыть эту самую азбуку, то наши войска, отправляющиеся в дальний поход, смогут переговариваться друг с другом, находясь на большом расстоянии.

Вот так мы и создали первый действующий образец гелиографа. Мудреного же в нем ничего не было. Пучок солнечных лучей, падая от солнца на плоское зеркало, отражается от него. При отклонении зеркала меняется угол падения света, соответственно чему меняется и угол отражения света, и световой пучок отбрасывается по направлению наблюдателя. Глаз его при первом положении зеркала не улавливает светового сигнала, так как свет отбрасывается зеркалом ниже места расположения наблюдателя. При отклонении зеркала отраженный световой пучок поднимается, и наблюдатель воспринимает яркий световой сигнал. Прием сигналов осуществляется невооруженным глазом, либо с помощью бинокля или подзорной трубы.

Гелиографирование заключается в посылках сигналов соответственно обозначениям, принятым в азбуке Морзе. При расположении наблюдателя с зеркалом гелиографирование возможно посредством применения вспомогательного зеркала. Солнечный свет отбрасывается зеркалом на вспомогательное зеркало, а от него – к наблюдателю.

Приводимое в колебание для сигнализации зеркало называется рабочим. Рабочее зеркало снабжено ключом. Чтобы во время передачи одним зеркалом была уверенность, что сигналы действительно посылаются по направлению другой станции, следует использовать прицел. При работе двумя зеркалами вспомогательное зеркало выполняет назначение прицела. Прицел устанавливается таким образом, чтобы, смотря сбоку в рабочее зеркало, достигнуть совмещения с центром этого зеркала отражений мушки прицела и света другой станции. Вспомогательное зеркало устанавливается так, чтобы, смотря в рабочее зеркало, видеть совмещенными отражения центра вспомогательного зеркала и света другой станции с центром рабочего зеркала. Затем изменяется положение рабочего зеркала, пока мушка прицела или центр вспомогательного зеркала не окажутся освещенными центральными лучами отраженного светового пучка. При этом наблюдатель окажется в наиболее освещенной части поля отраженного света.

С течением времени, вследствие суточного вращения Земли, взаимное расположение солнца и рабочего зеркала изменяется, в связи с чем отраженный световой пучок перемещается. Чтобы устранить влияние этого явления на отчетливость подаваемых сигналов, необходимо время от времени исправлять с помощью поворотного приспособления положение рабочего зеркала. Вспомогательное зеркало и прицел также снабжены такими приспособлениями, но ими пользуются лишь при установке гелиографа.

Только не стоит думать, что все, что я сейчас с умным видом процитировал, я запомнил наизусть. Вообще-то я видел гелиограф, что называется, «живьем» – во время посещения Музея связи в Питере. А то, что я продиктовал Кулибину, переписал из Российской военной энциклопедии 1911 года. Она была для чего-то скачана на флешку Алексеем Ивановым. И весьма пригодилась в веке девятнадцатом.

Алексеич напомнил Кулибину и об оптическом телеграфе, который Иван Петрович сделал еще в 1794 году. Кстати, в том же году во Франции тоже построили подобный телеграф. Изобрели его братья Шапп. Первое извещение по этому телеграфу было получено Лазаром Карно, членом Комитета общественного спасения, отвечавшего за оборону. В нем говорилось о взятии французами в тот же день утром (1 сентября) города Конде, захваченного австрийцами.

Французы сразу же оценили всю полезность изобретения братьев Шапп. На протяжении 225 километров ими были устроены 22 станции – башни с шестами и подвижными планками. Для передачи одного знака требовалось всего две минуты. Вскоре были построены другие линии. От Парижа до Бреста депеша передавалась в течение семи минут, от Берлина до Кёльна – за десять минут. Три подвижные планки такой системы могли принимать 196 различных относительных положений и изображать таким образом столько же отдельных знаков, букв и слов, наблюдаемых при помощи зрительных труб.

Кулибинский же телеграф оказался во многом совершеннее французского. К примеру, приводной механизм был гораздо проще и оригинальнее. А телеграфный код, с помощью которого передавалась информация, был составлен у Кулибина по совершенно другому принципу и позволял вести передачу значительно быстрее.

Только недаром говорится, что нет пророка в своем отечестве. Императрица Екатерина II, которой Иван Петрович показал свое творение, осмотрела его, поблагодарила изобретателя, после чего… велела модель оптического телеграфа и его чертежи отнести в Кунсткамеру. Там он и пылился среди чучел и заспиртованных уродов.

Я напомнил об этому Кулибину, но тот лишь огорченно развел руками. Алексей Алексеевич, который внимательно слушал наш разговор, пообещал на очередной аудиенции у императора рассказать об изобретении Кулибина. Посмотрим, что из этого получится.

А испытание гелиографа прошло успешно. Дарья Иванова, которую мы позвали полюбоваться на это зрелище, пообещала подкинуть нам еще одну идею. Какую, правда, не сказала. Вот ведь шкодливая амазонка – не знаешь, какой сюрприз она преподнесет нам на этот раз.

9 (21) июня) 1801 года.

Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Дарья Иванова, русская амазонка

Да, мы помимо нашего желания угодили в суровые времена, когда любая оплошность может закончиться печально, – как для нас, так и для тех, кто нас окружает. Вот собрались мы и отправились в совершенно обычную, можно сказать, экскурсионно-развлекательную поездку в Павловск. И чем все закончилось? Пальбой, трупами и ранеными, которых теперь старательно врачуют наши эскулапы. Правда, Гера Совиных ухлопал изрядное количество негодяев, которые намеревались похитить нас и императрицу.

Отец рассказал, что Павел Петрович поначалу был очень сердит на нашего Василия Васильевича, который в данном случае был явно не при делах. Но он не стал препираться с императором, а попытался спокойно и четко рассказать ему о том, что и как все произошло. Причем хитроумный Вась-Вась преподнес наше участие в сем приключении так, что Павел пришел в восторг и пригласил папу и меня к себе.

– Мадемуазель, – с улыбкой сказал мне император, – я вижу, что вам хочется стяжать лавры российской Жанны д’Арк. Все бы вам стрелять и шпагой махать! Ну, только не обижайтесь, я шучу, – продолжил он, заметив, что я поморщилась, услышав его слова.

– Вы достойная дочь своего отца, – тут Павел повернулся к папе. – Уважаемый Алексей Алексеевич, мне доложили, что вы лично приняли участие в схватке со злодеями, которые посмели напасть на вас и мою супругу. И своими руками уложили наповал нескольких из них.

– Я защищал дочь и императрицу Марию Федоровну, – ответил отец. – У нас не принято прятаться за спины женщин.

– Похвально, похвально… – произнес император. – За достойный поступок должна последовать достойная награда. Что касается вас, мадемуазель, то я советую побыстрее сшить платье из серебряного глазета со шнурами. И обязательно зайдите на половину императрицы. А вы, господин Иванов, как я слышал, все свое свободное время посвящаете изготовлению новых машин и механизмов, которые приносят, или принесут в самом ближайшем будущем, немалую пользу нашему Отечеству. Понятно, что вам приходится нести при этом немалые расходы. А посему, помимо награды, которая будет вручена вам в ближайшее время, я разрешаю тратить столько денег на ваши труды, сколько будет необходимо. Я знаю, что они вернутся в государственную казну с немалой прибылью.

– Благодарю вас, государь, – обрадовался папа. – Могу заверить вас, что я не стану напрасно расходовать казенные деньги.

– Вот и отлично! – довольно кивнул Павел. – Ступайте с Богом. Думаю, что вскоре я снова с вами увижусь.

Отец отправился к своему приятелю Валерию Павловичу Коновалову, с которым они вместе строили паровой двигатель для корабля, который станет первым русским пароходом. Я же направилась на половину императрицы. У меня все никак не выходила из головы просьба-пожелание Павла, чтобы я в самое ближайшее время сшила нарядное платье из глазета. К чему все это было сказано?

А в царицыных покоях меня уже ждали младшие Романовы. Великая княжна Екатерина от полноты чувств чуть было при всех не бросилась обнимать меня. Но она сумела сдержаться, и лишь ее сияющая физиономия говорила, что она несказанно рада меня видеть. Мелкие же – Николай, Анна и Михаил – свободные от придворных предрассудков, стали с визгом кружиться вокруг меня, хватать за рукава и просить рассказать, как я расправилась со страшными разбойниками, которые напали на их любимую мама́.

– Мадемуазель Дарья, вы взаправду стреляли по ним из пистолета?! – с азартом спрашивал меня Николай. – Эх, жалко меня там не было – я бы показал им, где раки зимуют!

Мне вспомнилась вдруг стрельба, звон разлетающихся стекол царских экипажей, стоны раненого лакея, бледное лицо отца, застрелившего бандита с мушкетоном.

Видимо заметив, что лицо мое напряглось, Екатерина оттерла от меня своих братьев и сестру и, приобняв за плечи, потянула в сторону покоев императрицы.

– Мама хочет вас лично поблагодарить, – шепнула она. – Поблагодарить и наградить.

«Гм, – подумала я, – подарит, наверное, какую-нибудь драгоценную брошь или серьги. Я, хотя и несильно падкая на подобные блестящие цацки, но все же не откажусь от царской награды».

– Да, – продолжила Екатерина, – а вам еще не предлагали сшить парадное платье?

– Государь мне сегодня предложил это сделать, но только зачем все это? Я, к сожалению, не смогу танцевать на придворном балу. Танцам вашим я не обучена, да и светским манерам тоже. Мне не хочется выглядеть смешной и неуклюжей.

– Мадемуазель Дарья, – хихикнула Екатерина, – нарядное платье вам будет необходимо для того, чтобы выглядеть так, как положено кавалерственной даме императорского ордена Святой Великомученицы Екатерины.

– Меня собираются наградить орденом?! – воскликнула я. – Да что я такого геройского совершила?!

– Мадемуазель, – неожиданно я услышала за спиной голос императрицы, – вы и ваши люди храбро вступили в бой с негодяями, посмевшими напасть на меня. И, если бы не вы, то я вряд ли осталась бы в живых. За это я, как орденомейстер ордена Святой Екатерины, решила наградить вас малым крестом этого ордена.

– Благодарю вас, ваше императорское величество, – я обернулась и сделала книксен. – Только я хочу снова сказать вам, что не совершила ничего такого, что стало бы поводом для награждения меня столь высоким орденом.

– Я ценю вашу скромность, мадемуазель, – с улыбкой произнесла Мария Федоровна. – Но коль я все же решила вас наградить, значит, так тому и быть. И вам необходимо платье, в котором вы могли бы появиться с этой наградой в свете. Я пришлю к вам мастерицу, которая сошьет вам такое платье…

10 (22 июня) 1801 года.

Санкт-Петербург. Михайловский дворец.

Капитан гвардии Герман Совиных

– Он прямо так и сказал, – кивнул головой Василий Васильевич, – дескать, что это за звание такое – старший лейтенант? Пусть ваш герой будет капитаном гвардии. А это, дружище, чин седьмого класса по Табели о рангах, что соответствует армейскому подполковнику. Так что цени!

Я поежился. Вот так сразу – взял и запрыгнул в старшие офицеры. Был старлеем – и стал подполковником. Или капитаном, зато гвардейским. Не к добру все это.

– Ты что, недоволен? – насторожился Патрикеев, увидев мою далеко не восторженную физиономию. – Смотри, не вздумай об этом брякнуть императору. И себе навредишь, и Варьке своей тоже. За твои подвиги Павел обещал наградить тебя по-царски. Между прочим, император человек щедрый. Захочет он, и получишь ты в личную собственность пару сел с сотней-другой крестьянских душ. Будут твои крепостные кликать тебя барином, отцом родным, поклоны земные тебе бить…

И Василий Васильевич жизнерадостно заржал. Я, честно говоря, так и не понял, всерьез он это мне все говорил или просто прикалывался. Он такой – с него станется.

– Да какой из меня помещик! – я с досадой махнул рукой. – А вот что Павел сказал о Барбаре?

Патрикеев перестал шутить и внимательно посмотрел мне в глаза.

– Видишь ли, Герман, царь поначалу заподозрил твою паненку в соучастии в нападении на кортеж с императрицей. Я сказал ему, что Барбара в данном случае совершенно ни при чем и что вела она во время перестрелки геройски. Тогда он захотел вас обвенчать. А учитывая то, что полька твоя фактически бесприданница, царь обещал справить ей богатое приданое. Так что ты, господин гвардии капитан, хошь не хошь, а помещиком все же ты станешь.

– Васильич, – я попытался сменить тему разговора, – а что там слышно о тех мерзавцах, которые устроили нам сей пикник со стрельбой? И на кой ляд им все это было надо?

– Твой шеф вместе с Аракчеевым пока еще не раскрутили до конца это дело. Император, не на шутку рассердившись на злодеев, дал полный карт-бланш на задержание всех причастных к нападению на его супругу и ее свиту, а также на нас, грешных, невзирая при этом на чины и титулы.

– Значит, не сегодня-завтра мы их всех прихлопнем?

– Может быть, может быть… – Патрикеев криво улыбнулся. – Думаю, что Павел устроит судебный процесс, ничуть не меньший по размаху, чем процесс декабристов. И на этот раз точно прикажет кого-нибудь казнить. Впрочем, поживем – увидим. А ты, Герман, пока ступай и порадуй свою паненку. Ты, кстати, не передумал на ней жениться?

– Да нет, Василий Васильевич, не передумал. Вот только как технически все это сделать? Я православный и не желаю переходить в католичество. Она – католичка и тоже вроде бы не собирается менять веру. А загса здесь нет, чтобы просто расписаться и получить свидетельство о браке.

– Ладно, – махнул рукой Патрикеев. – Было бы у нее желание выйти замуж, а остальное мы уладим. Нет таких крепостей на свете, которые не смогли бы взять большевики… Есть тут у меня одна зацепка…

И он весело мне подмигнул. Я же задумался обо всем, что со мной произошло за последние несколько дней. К пальбе и крови я давно привык – работа у меня такая. А вот ко всему остальному – общению с коронованными особами, любви прекрасной паненки, которая сперва меня ненавидела, а теперь готова перерезать глотку любому, кто попытается на меня покуситься, и скорой свадьбе, на которой шафером может быть сам император Всероссийский Павел Петрович, – все это с трудом укладывалось у меня в голове.

Надо переговорить с Барбарой и окончательно решить с ней, станем ли мы создавать семью, или нам вполне достаточно будет неформальных отношений, когда мужчине и женщине вполне хватает регулярных сексуальных утех, а в промежутках – легкого флирта.

Но как тогда быть с желанием императора пренепременно обвенчать нас? Ведь Павел очень болезненно относится к тем, кто проявляет строптивость и желает все сделать по-своему. Тут стоит как следует все взвесить. И ошибка в этом деле чревата большими неприятностями в будущем.

10 (22) июня 1801 года.

Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Генерал-майор Николай Михайлович Баринов

Суум куиквэ[12], как говорили древние. Сие означает, что каждому воздастся за все им содеянное.

В данном случае речь пойдет о заговоре против российского императора, в котором приняли участие как люди, близкие к престолу, так и иностранцы, коварно воспользовавшиеся русским гостеприимством.

Терпение Павла наконец лопнуло, и он дал отмашку на реализацию информации, которую мы с графом Аракчеевым так долго и тщательно собирали и обобщали. Под замес правосудия попадут многие. Среди них окажутся те, кто сумел отсидеться в тишине во время зачистки примкнувших к банде цареубийц во главе с Паленом и Беннигсеном, и те, кто позарился на британские гинеи и решил сменить нынешнего императора на опального цесаревича Александра. Ну, и как обычно бывает в подобных случаях, рискнуть своей буйной головушкой решили ухари, рассчитывавшие половить рыбку в мутной воде и стать в одно мгновение богатыми и знатными.

Национальный состав заговорщиков тоже был разношерстным. Тут были и поляки, без которых на Руси, наверное, не обходилась ни одна смута. Были англичане, для которых нынешняя политика царя могла стать смертным приговором для их еще не созданной империи. Были в числе мятежников и французы-роялисты, которые не могли простить Павлу союз с Бонапартом, не желавшим предоставить пока еще пустой трон Бурбонов королю без королевства Людовику XVIII, чаще именуемому графом Прованским.

В общем, пора уже было, как говорила в подобных случаях героиня одного известного отечественного кинофильма, «резать к чертовой матери, не дожидаясь перитонитов!». Что мы с графом Аракчеевым и собирались предпринять в ближайшее время. Тянуть было, действительно, больше нельзя. Нападение на кортеж императрицы Марии Федоровны с пальбой и трупами стало лучшим подтверждением необходимости раз и навсегда покончить с заговором.

Нам уже были известны места, в которых концентрировались злодеи. Самыми опасными из них мы считали Адама Чарторыйского и Поццо ди Борго. Было еще несколько зловредных личностей, которых следовало в обязательном порядке арестовать или нейтрализовать (тут уж как получится!). Особую аккуратность при задержании следовало проявить в отношении великого князя Александра Павловича. И хотя император Павел недвусмысленно дал нам понять, что с его старшим сыном следует обращаться, как и с прочими заговорщиками, все же, посоветовавшись с Василием Васильевичем Патрикеевым и графом Аракчеевым, мы пришли к выводу, что лучшим вариантом стало бы щадящее задержание великого князя без нанесения значительного ущерба его здоровью. Пусть сам император решает, как ему следует поступить с непутевым сыном, который раз за разом ухитряется вляпываться в скверные истории.

Проводить аресты причастных к заговору мы решили силами местных кадров. Во-первых, моих орлов, после того как часть из них отправилась в зарубежную командировку, осталось и без того мало. Да и поднатасканные нами здешние силовики тоже кое-чему научились. Пусть они попробуют себя в настоящем деле. Конечно, вполне возможны потери – их оппоненты прекрасно понимают, что за такое серьезное преступление, как вооруженный мятеж и последующее за этим цареубийство, в любом государстве наказывают смертной казнью. И потому сопротивляться они будут отчаянно.

Троих своих парней я отправлю вместе с группами, которые будут задерживать Адама Чарторыйского, Поццо ди Борго и великого князя Александра. Их мы хотели бы заполучить живыми и телесно неповрежденными. Павел, во всяком случае, лично заявил нам, что ему очень хочется задать им несколько весьма неприятных для них вопросов. Сам же я вместе с Василием Васильевичем и Аракчеевым буду руководить всей операцией из Кордегардии. На всякий случай у нас будет стоять наготове «Тигр». В случае каких-либо осложнений я лично со своим резервом отправлюсь туда, где может понадобиться наша помощь. Но, даст Бог, введение в бой техники и огневых средств из XXI века вряд ли нам понадобится.

Для получения команды к началу операции я попросил императора принять всю нашу «тройку» – так с мрачным юмором Василий Васильевич окрестил нашу честную компанию – меня, его и Аракчеева. Ну что ж, «тройка» так «тройка». Пусть Патрикеев позубоскалит чуток – для дела это не помеха. Аракчееву же разъяснять, что означает слово «тройка», я не стал. Намекнул только, что это нечто связанное со всадниками Апокалипсиса. Алексею Андреевичу такое сравнение почему-то не понравилось. Он порой не понимал наш юмор и воспринимал неоднозначно некоторые наши шутки. Что ж, налицо конфликт поколений, иначе все это по-другому никак не назовешь.

Павел был готов вечером принять нас. Как я понял, хотя он внутренне и настроился на то, что придется прибегнуть к массовым арестам заговорщиков, но все же какие-то сомнения чисто морального плана у него оставались. У его младшего сына, который в нашей истории станет императором Николаем I, в нужный момент нашлось больше решительности и жесткости. Он не побоялся в декабре 1825 года дать команду артиллеристам «пли!» и сыпануть картечью по собравшимся на Сенатской площади доморощенным якобинцам, желавшим кардинально изменить историю России. А вот его отец пока колеблется, хотя цареубийцы, ворвавшиеся в Михайловский дворец в нашей реальности, не побоялись убить императора. Если Павел во время аудиенции попробует высказать свои сомнения, то я напомню ему о том, что его ожидало в марте. Жестоко? Возможно. Но иначе никак нельзя.

11 (23) июня 1801 года.

Санкт-Петербургская губерния. Местность неподалеку от Ропши.

Капитан гвардии Герман Совиных

В кустах что-то подозрительно шевельнулось. Я успел нырнуть за ствол дерева прежде, чем грянул ружейный выстрел. Здоровенная свинцовая пуля выбила щепку из дерева у меня над головой. Да, тот, кто ее выпустил, был метким стрелком. Еще бы еще чуть-чуть…

«Ну что ж, парень, – подумал я, – ты хочешь посоревноваться со мной в игре со смертью? Ладно, давай. Только потом, честное слово, прошу не обижаться…»

Я прикинул – неизвестный мне стрелок уже должен успеть перезарядить свой мушкет и теперь ждет, когда я снова неосторожно высуну свою башку, чтобы тут же получить в нее увесистую пулю. А меня такой вариант совсем не устраивал.

Вообще-то я был сам немного виноват – никто не заставлял меня рисковать жизнью и лезть под выстрелы отмороженных поляков. Для их задержания в усадьбу под Ропшу отправился отряд местного «спецназа», который мы натаскивали в течение последних нескольких недель. Но я посчитал бы себя нехорошим человеком, если кто-то из моих подопечных превратится в «груз 200», а я в это время преспокойно бы отсиживался в Михайловском дворце в обществе прекрасной Барби. Потому-то я прямо сказал Пану, который на днях стал генералом, что должен быть среди тех, кого учил всем премудростям задержания людей, решивших умереть, но не сдаться. И, как показали последующие за этим события, опасения мои оказались не напрасны.

В усадьбе, как доложили люди графа Аракчеева, скрывался один из главарей заговора – князь Адам Чарторыйский. Положение осложнялось тем, что он собрал вокруг себя отъявленных злодеев, которые поклялись умереть, но не выдать москалям своего вожака. Наших парней, попытавшихся незаметно подобраться к убежищу «надежды Речи Посполитой», поляки встретили меткими выстрелами. Двое из них сразу же были убиты наповал, остальные успели залечь и теперь вели оживленную перестрелку с защитниками усадьбы.

Я прикинул, что мы этих ершистых ребят в конце концов ухайдакаем, но вот пана Адама, скорее всего, упустим. И потому велел своим «спецам» не лезть на рожон и вести тщательное наблюдение за поляками, не проворонив того решающего момента, когда они соберутся с силами и ломанутся на прорыв. По рации я запросил у Пана подмогу. Тот обещал прислать мне еще десятка три егерей.

Но для начала следовало немного проредить ляхов. Итак, начнем…

Я прислушался. В кустах, откуда в меня прилетела пуля, было тихо. Достав «кочергу»[13], я осторожно стал осматривать местность впереди меня.

– Ага, вот ты где! – пробормотал я, заметив движение за ровно подстриженным кустом сирени. – Сейчас мы посмотрим, кто из нас лучше стреляет…

Я приготовил свой «винторез», взял в левую руку здоровенный камень и со всей дури зашвырнул его в кусты напротив. Раздался треск сломанных веток. Я на мгновение высунулся из-за дерева и выстрелил. И, похоже, не промахнулся. Обследовав с помощью «кочерги» местность, я увидел лежащее на земле тело в нарядном синем кафтане. Тело несколько раз вздрогнуло, а потом застыло неподвижно.

«Ну вот, пан, ты и проиграл „игру в жмурки“, – подумал я. – Ты славно сражался, но сегодня удача оказалась на моей стороне. Ты умер как мужчина – от пули, а не на виселице, куда тебя наверняка отправили бы за участие в вооруженном мятеже против императора».

Однако вылезать из-за дерева я не спешил. Наверняка убитый мною стрелок был не один. И его смерть должна была вызвать некие телодвижения среди поляков.

Я не ошибся. Вскоре со стороны противника раздались истошные крики:

– Пана Мацея забили! Ратуйте пана Адама!

– Ага, сейчас-то вы и попрете, как алкаши к прилавку ликеро-водочного отдела в понедельник! – усмехнулся я.

– Эй, парни, – крикнул я своим «спецам», из-за укрытий лениво постреливавшим по полякам, – приготовьтесь! Они попытаются нас атаковать! Цельтесь тщательно, стреляйте только наверняка. Вспомните, чему вас учили!

– Все сделаем в лучшем виде, ваше благородие! – отозвался фельдфебель Попов, один из самых толковых здешних «спецов». – Ужо мы покажем супостатам, где раки зимуют!

И, действительно, мои орлы не сплоховали. Когда десятка два конных поляков неожиданно выскочили из ворот усадьбы, их встретили меткие выстрелы «спецов». Через несколько минут все ляхи были убиты или ранены. Но они были, скажем так, отвлекающей группой. Следом за ними также верхами следовали еще десятка полтора поляков, среди которых я заметил и Адама Чарторыйского.

Твердо помня, что этого мерзкого типуса следовало взять живьем, я тщательно прицелился и всадил ему пулю, пардон, в ягодицу. С такой раной далеко верхом не ускачешь. К тому же Чарторыйский оказался довольно чувствительным к ранениям. Он отчаянно заверещал и мешком свалился с лошади. Под прикрытием огня «спецов» я перебежками добежал до лежавшего ничком пана Адама и обезоружил его. Оглянувшись, я увидел, что поляки или убиты, или ранены, или стоят, задрав руки «в гору».

Убедившись, что дело сделано и один из главных участников заговора задержан, я сообщил об этом Пану.

– Молодец, Сыч, чисто сработано. Я скоро к вам сам подъеду. Тогда ты мне доложишь обо всем на месте. Скажу тебе только, что и остальных фигурантов мы уже повязали.

– Наши все целы?

– Все. А вот местный контингент потерял несколько человек. Печально… Но у ребят еще мало опыта. А опыт добывается кровью. Впрочем, что тебе объяснять – ты и сам все хорошо знаешь…

– Понятно, жду, до связи, – произнес я и, почувствовав вдруг неимоверную усталость, присел на камень. Как там моя Барби? Чем она сейчас занимается? Мне неожиданно захотелось увидеть любимую и услышать ее ласковый голос…

12 (24) июня 1801 года.

Санкт-Петербург, Михайловский замок.

Джон Мак-Криди, на свободе

– Заходите, мистер Мак-Криди, – сказал немолодой человек, встретивший меня на пороге кабинета. Он был похож на отца Джона Квигли, пастора церкви святого Патрика, куда меня в детстве и юности часто водили на воскресную службу – хоть моя мама и была католичкой, католических храмов в нашем городе не осталось, и она скрепя сердце обычно молилась у англикан.

Вот только в отличие от того доброго пастора, за которым водился один небольшой грешок – уж очень он уважал ирландский виски, – у моего нового знакомого не было никаких признаков подобных предпочтений и в помине. Зато в его облике неуловимо прослеживался облик власти.

Да, для меня у каждого человека – свой отпечаток. Еще ребенком я любил рисовать. Мать меня за это нещадно драла – бумага была недешева, а проку от моих «художеств» она не видела. Вот если бы я стал учеником аптекаря, а когда-нибудь и сам открыл свою аптеку, то это стало бы пределом ее мечтаний. Увы, аптекарь наотрез отказался брать «маленького паписта», сколько мама его ни уговаривала. А другие профессии – пекаря, кузнеца, плотника – меня не прельщали. И я тогда убежал в море юнгой. Для мамы это был серьезный удар – ведь мой отец пропал вместе с его кораблем, а, кроме меня, других сыновей у нее не было. Конечно, у меня были две сестры, но для ирландской матери главное – сын. И этот сын отправился в ту же стихию, где когда-то погиб ее муж.

Но, как ни странно, мое юношеское увлечение сослужило мне неплохую службу. Жизнь моряка – ежедневный тяжелый труд. Но время от времени у меня появлялось немного свободного времени. И я от нечего делать набрасывал карандашом портреты некоторых моих товарищей, потом кое-кого из матросов, а когда их увидел боцман, пришлось рисовать и его, а затем и капитана с первым помощником. Не могу сказать, что мне стало от этого намного легче, но меня с тех пор ни разу серьезно не наказывали, на мою задницу не покушались – в отличие от других юнг.

Время шло, я стал матросом, и теперь уже большим спросом пользовались картины с обнаженными прелестницами, которые я продавал или обменивал на табак. Потом в портах местные умельцы по части татуировок по моим картинкам накалывали изображения развеселых девиц. Надо сказать, что для офицеров я все, как и раньше, делал бесплатно – и они у меня и дальше заказывали портреты.

С тех пор при виде каждого человека я первым делом пытаюсь увидеть его некую внутреннюю сущность. Так, О’Нил – настоящей его фамилии я не знаю – для меня нечто вроде рыцаря без страха и упрека, и это несмотря на теперешний его род деятельности. Виконт больше похож на крысу – они умные, изворотливые, но подлые и не гнушаются пожирать себе подобных. Интересно, что сходство это не только внутреннее, но и в какой-то мере внешнее…

Помню, как прусские жандармы пришли по мою душу. Ничего не спрашивая, они схватили меня, побили и поволокли в каталажку. Оказался я тогда в подземелье мемельского замка – если сам замок потихоньку разваливается, то в подземелье находятся несколько камер, которые используются для содержания арестантов. Камер холодных, мрачных, промозглых – с потолка капает холодная вода, а по полу бегают те самые крысы, которые мне так напоминают виконта…

Проблема была в том, что я совсем не знал немецкого – я всегда смеялся, что говорю на двух языках, английском и ольстерском шотландском, который англичанин не поймет, хоть это по сути тот же язык[14]. Ещё я знаю несколько слов на французском и самые начатки латыни – все-таки я пусть и нерадивый, но католик. Но немецкий, увы, не знаю вовсе.

А мои надсмотрщики каждый день вытаскивали меня на допрос и орали на меня по-немецки. Я им каждый раз отвечал, что знаю только английский, а также просил передать русскому консулу, что «птица вернулась в гнездо». Именно эту фразу заставил меня заучить мой друг О’Нил на случай, если я попаду в руки пруссаков. В ответ меня били – ничего мне не сломали и не выбили, но в камеру я возвращался окровавленным.

Так продолжалось несколько дней. Потом пришел человек, одетый получше и немного говорящий на английском. Я ему разъяснил, что я всего лишь путешествовал по Пруссии – и попросил его передать фразу про птицу русскому консулу. Тот хмыкнул и сказал:

– А говорите, что не при делах.

Но через день меня приодели, смыли кровь, развязали, посадили на повозку и отвезли к консулу. Тот посмотрел на меня, как на пустое место, и произнес:

– Завтра вас отвезут, куда надо.

На следующий день я оказался в Тауроггене, где меня уже ждала карета – самая настоящая!

И мы поехали в Петербург, куда прибыли вчера вечером. А сегодня меня привели в замок, в котором, как мне сказали, живет сам император Павел, к этому господину. Говорил он по-английски весьма неплохо, но со странным акцентом, похожим на колониальный.

– Меня зовут Василий, или Бэйзил, а это, – показал он на человека чуть помоложе, – Игор[15]. А вы, я так понял, Джон Мак-Криди. Можно, я буду называть вас просто Джоном?

– Конечно, Бэйзил.

– Я очень рад, что ваши мучения кончились. Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов, если вы не против, конечно.

– Конечно, нет. И благодарю вас за мое чудесное избавление.

– Расскажите мне своими словами про вашу одиссею. С момента побега и до того, как вас взяли пруссаки.

– Означает ли это, что я опять попаду в тюрьму в Ревеле? – сник я.

– Нет, конечно! После нашего разговора вы можете быть абсолютно свободны, хотя я надеюсь, что вы примете наше предложение.

– Но я же… враг…

– Уже нет. За вас поручился ваш друг – вы знаете, о ком я говорю.

Я кивнул и начал рассказ. Когда я его закончил, Бэйзил переглянулся с Игором и вопрос задал уже этот:

– Опишите, пожалуйста, этого виконта.

– Если вы дадите мне бумагу и карандаш, я смогу его изобразить.

– Однако… – И Бэйзил выдал мне и то, и другое.

Я принялся за работу и минут через пятнадцать протянул им листок.

– Готово!

Бэйзил посмотрел на мое произведение и сказал:

– Джон, а вы не думали о том, чтобы стать художником? Это великолепно! Но вот насколько это похоже на оригинал?

Я взял другой листок и изобразил на нем Керригана, на втором – самого Бэйзила, а на третьем – Игора.

– Поразительно! Джон, у вас редкий дар – люди у вас получаются как живые! Не хотите ли поработать на нас? Причем не только по художественной части – хотя и это будет весьма востребовано, ведь еще никто не изобрел фотографию.

Я не стал спрашивать, что это за фотография такая, и лишь ответил:

– Я очень вам благодарен, Бэйзил, и с радостью принимаю ваше предложение.

– Вы даже не спросили про ваше вознаграждение.

– Я не сомневаюсь, что вы меня не обидите, – улыбнулся я.

– Одна просьба – учите поскорее русский язык. Если надо, мы вам найдем учителя. А потом это даст вам возможность поступить в Академию художеств. Если захотите, конечно. А пока вас отведут туда, где вы будете жить, а затем мы хотели бы показать вас врачу – особенно после того, что вы пережили в прусской тюрьме.

– Спасибо. Но у меня тоже есть просьба. Не позволите ли мне увидеть мадемуазель Ольгу? Ей мой друг О’Нил просил кое-что передать на словах…

– Она и будет тем врачом, который вас осмотрит.

24 июня 1801 года.

Пляж у Сент-Лоренса, Восточная Англия.

Джон О’Нил, на службе его величества короля Объединенного Королевства Великобритании и Ирландии Георга III.

А на самом деле Джулиан Керриган, который этого самого короля не слишком любит

– Ну что ж, выходите, джентльмены, – насмешливо произнес Джереми. – Ваша очередь.

Я закутался в парусиновый плащ и взлетел на палубу корабля. За мной, держась за все, за что можно держаться, последовал виконт.

Дул сильный ветер с моря, из-за чего дождь лил практически параллельно земле – точнее, палубе. Несмотря на то что уже было, как мне показалось, около двух или трех часов дня, берега сквозь пелену дождя было практически не видно. Мы спустились в баркас по веревочной лестнице – мне пришлось поддерживать своего спутника – после чего, повинуясь гребцам, наша посудина сначала резво помчалась вдоль берега, потом повернула в какую-то бухточку, а затем вошла в речку и причалила к пологому берегу.

– Выходите. Вон там, в двух милях, и находится Сент-Лоренс. Там спросите дом старого Вилли. Передадите ему привет от Джерри и скажете, чтобы он доставил вас в Молдон. Оттуда ходит дилижанс до Уитэма. А в Уитэме останавливаются дилижансы из Нориджа, Ипсвича и Колчестера в Лондон.

– А сколько нам туда ехать? – спросил виконт.

– Если повезет, доберетесь до Уитэма сегодня к ночи. Если же нет… В Молдоне найти комнату на ночь – не проблема. Спросите у Вилли, к кому лучше обратиться. Вот только не вздумайте давать самому Вилли больше шиллинга – он, паршивец, увидев, что вы не местные, попробует заломить вам такую цену…

– Да и шиллинг за семь-восемь миль на баркасе – весьма недешево, – ввернул я.

– Ирландец, судя по говору? Знаю я вас, вы все скряги… Ну что ж, можете и пешком прогуляться, если хотите… Вот только это миль пятнадцать, наверное, или чуть меньше. Да и погода к этому не очень-то располагает.

– Благодарю, – кивнул я, выскочил из лодки и помог выбраться виконту, а затем протянул шиллинг Джереми, хотя за все ему было давно оплачено.

– Не ожидал, не ожидал такого от гибернианца[16], – покачал головой Джереми. – Спасибо. Если что, то я всегда к вашим услугам.

«Да, – подумал я, – куда мне точно не хотелось бы снова попасть, так это в Англию. Моя самая, наверное, нелюбимая страна. Но русские друзья меня попросили, и я не сумел отказаться».

Когда мы бежали из Кёнигсберга, то сначала добрались до Пиллау, откуда я надеялся уйти если не в Англию, то хоть в Гётеборг. Увы, там мне объяснили, что по ту сторону Эресунна сейчас все глухо – особенно после «копенгагирования». Можно дойти до Мальмё, но не дальше. И аккурат на следующее утро туда уходил корабль, на котором мы и заночевали перед выходом.

Но в Мальмё, где я спросил про корабли, следующие в Англию, мне сказали, что торговля с Англией полностью прекратилась после обстрела Копенгагена и разгрома Нельсона у Ревеля. И вряд ли в ближайшее время возобновится – таков приказ его величества короля Швеции Густава Адольфа. Кэри было приуныл, но я завел его в пивную и сказал:

– Ждите здесь.

– Так, может, лучше я с тобой?

– Люди, к которым я иду, не любят незнакомцев. Как мне и рассказал Ганс, домик, который был мне нужен, находился на улочке Простгатан, что недалеко от порта. Он мало чем отличался от соседей, кроме синей окантовки окон. Я постучал, как мне и было велено – два раза, пауза, один раз, пауза, три раза.

Дверь медленно открылась, и на меня без особой приязни посмотрел здоровенный бородатый детина с пистолетом в руке. Он спросил что-то по-шведски, причем, судя по его интонации, фраза означала что-то вроде: «А ты кто такой?» и «Какого черта тебе надо?»

– Привет тебе от Ганса, – сказал я по-немецки. – Из Ревеля.

– Это тот рыжий коротышка?

– Да нет, светловолосый, и коротышка только по сравнению со мной. А тебя даже чуть повыше.

– Похоже, знаешь ты эту старую бестию…

– Не такой уж он и старый. Старше меня лет на пять, наверное.

– Ладно, вижу, что ты его и правда знаешь. Заходи.

Узнав о том, что мне нужно, он лишь сказал:

– Непросто сейчас попасть в Англию. Тем более с товаром.

– А товара-то у нас и нет. Еле-еле сами ноги унесли из Пруссии.

– Слыхал я что-то про заварушку в Мемеле. Вы не оттуда?

– Да нет, из Пиллау.

– А зачем в Англию? Ты что, англичанин?

– Ирландец. Но нам нужно именно в Англию. Желательно в Лондон.

– В Лондон? А может, и в Букингемский дворец?

– Нет, конечно. И тем более не в Тауэр и не на «Тайбернское дерево»[17]. Впрочем, там уже лет двадцать никого не вешали.

Тот впервые за весь наш разговор улыбнулся, но потом неожиданно посерьезнел.

– Да, теперь таких джентльменов, как мы, вешают в Ньюгейте. Только, скажи мне, дружище, при чем здесь я?

– Ганс мне сказал, что если кто-то это и сможет устроить, то это Свен. Просил меня напомнить о некой истории в Либаве…

– Так и сказал, паршивец? Да, мы смогли тогда уйти прямо из-под носа русских – точнее, местных немцев, которым я щедро заплатил. Ладно, есть у меня одна зацепка. Приходите завтра пораньше, а переночевать можете вон там, в доме с зеленой дверью. Скажете фру Янссон, я вас прислал – тогда она не будет наглеть.

На следующее утро нам объявили, что один его «хороший знакомый» уходит через день в Восточную Англию[18]. Вот только не отсюда, а из деревни Викен, севернее Гельсингборга, куда нас Свен готов был доставить «за умеренную плату». Конечно, «умеренная плата» оказалась неприкрытым грабежом, но, как говорится, «у нищих нет выбора».

Так мы и попали на «Смазливую Бетси», корабль Уолтера Кидда. Являлся ли он родственником знаменитого пирата, не знаю, но ободрал он нас, как липку, причем качественно. Зато на следующее утро мы уже шли под парусами, все дальше удаляясь и от Швеции, и от Петербурга, где живет Ольга.

Сегодня утром к нам заглянул Джереми, наш «цербер», и сказал:

– Значит, так, парни. Пока я вам не скажу, из каюты не высовываться. Еду вам принесут, ведро вынесут. Все ясно?

И на всякий случай запер дверь снаружи. Каюта наша находилась на правом борту и напоминала собачью конуру. Через крохотный иллюминатор виднелся только кусочек моря. По звукам, раздававшимся с палубы, я понял, что выгружают какой-то груз и, наверное, загружают новый. После чего корабль снялся с якоря и пошел куда-то в другое место – вскоре я увидел, что в иллюминаторе появился берег. Судя по всему, мы находились то ли в бухте, то ли в широком устье какой-то реки. Наконец пришел и наш черед.

А далее все прошло без особых хлопот. Вот только меньше, чем на два шиллинга, проклятый Вилли никак не соглашался. Но мы все-таки успели и на дилижанс из Молдона в Уитэм, и даже на припозднившийся лондонский курьерский. И около полуночи попали в пасть ко льву – в столицу ненавистной мне Англии, в Лондон.

Часть 3

Туманы Лондона

26 июня 1801 года.

Лондонский Тауэр.

Чарльз Джон Кэри, девятый виконт Фолклендский

Когда мой отец, Луциус Чарльз Кэри, седьмой виконт Фолклендский стал членом Палаты лордов после смерти моего деда, ему пришлось проводить много времени в Лондоне. Сначала он, как и многие прочие лорды, в это время жил в своем клубе. Но когда ежегодная майская ярмарка переехала из района Мэйфэйр в Вестминстере, он подсуетился и купил там огромный участок – еще до того, как это место стало самой фешенебельной частью Лондона. Над проектом особняка работали самые модные архитекторы того времени. Помимо него, в Вестминстере построили дом для прислуги, гостевой дом и ряд подсобных помещений. А между зданиями разбили парк, считавшийся одним из чудес Лондона.

Все это вместе с поместьем, титулом и большей частью имущества унаследовал в 1785 году мой старший брат Генри Томас – не только старший сын, но и любимец отца. Меня же папа не жаловал, в завещании оставил мне лишь ежегодный пенсион в сто фунтов стерлингов. Для кого-то это огромные деньги, но я-то привык к совсем другому образу жизни… Причем сумму эту было поручено выплачивать не семейному адвокату и не банку, как это обычно делается, а моему братцу.

Единственный раз, когда я побывал в родительском доме после того, как он перешел к Генри, было через три месяца после смерти отца. Братец пригласил меня к себе, чтобы объявить мне, что ежегодные выплаты он урезал до тридцати фунтов. Так что мне ничего не оставалось, как пойти на службу – для начала офицером в королевский флот. А через некоторое время меня вызвал к себе лорд Уильям Уиндхам Гренвилль, который только что вступил в должность министра иностранных дел, и предложил мне заняться тайными делами на службе ее величества.

Пять лет назад я исполнял одно довольно щекотливое задание в Копенгагене, когда мне сообщили, что мой брат скончался в Лондоне. В семейной адвокатской конторе мне объявили, что Генри Томас так и не женился, других наследников у него не было, а завещания он не оставил. Поэтому все его имущество досталось мне – а неприятным сюрпризом оказалось то, что довеском к нему перешли ко мне и все его долги.

Я-то ожидал получить родовой замок в Шотландии, семейное имение в Йоркшире и отцовские накопления, хранившиеся в лондонских банках. Оказалось, что счета давно уже пусты, замок и поместье проданы, равно как и большая часть участка в Мэйфэйре. Мне пришлось потратить все свои сбережения, а еще и продать гостевой дом и конюшню, чтобы расплатиться с долгами проклятого Генри. Оставались лишь особняк и дом для прислуги.

Тогда же я явился в Палату лордов, членом которой я теперь являлся. Но там кто-то успел распустить слух, что Генри Томаса отравили и что сделал это именно я. Поэтому со мной демонстративно не здоровались, слова мне не давали, и я решил отложить свою законотворческую карьеру до лучших времен и вернулся на службу королю.

Особняк в Вестминстере я очень люблю – для меня он тихая гавань, в которой я чувствую себя в безопасности, хоть и бываю здесь нечасто. И, когда мы приехали сюда позавчера вечером, я отдал распоряжение, чтобы О’Нила поселили в домике для слуг, а сам я, впервые за долгое время, принял ванну, а затем основательно отоспался.

Утром я первым делом написал письмо новому государственному секретарю по иностранным делам, Роберту Банксу Дженкинсону, графу Ливерпулу, в котором сообщил о своем возвращении. Именно ему я теперь подчинялся, что меня не очень радовало – в отличие от Гренвилля, Дженкинсон был приятелем Генри, а после его смерти именно он стал одним из инициаторов моей травли в Палате лордов.

К моему удивлению, ответа на свое послание я не получил. А сегодня рано утром, когда я еще почивал, приехала карета, охраняемая йоменами Тауэра, и мне вручили бумагу с требованием немедленно отправиться на этой карете «вместе с человеком, именуемым Джоном О’Нилом». Они даже не дали мне времени как следует одеться – пришлось обрядиться в тот костюм, в котором я приехал и который едва ли подходил для подобного визита.

Отвезли нас прямиком в Тауэр и сдали с рук на руки другим йоменам, которые повели нас в одно из небольших зданий, служивших, как я понял, гостиницей. Несмотря на июнь, в Лондоне было не более пятидесяти градусов[19], а в помещении, куда нас привели, отсутствовал камин, и холод пронизывал меня до костей. Но самое скверное, что первым на допрос – а то, что нас сюда привезли не для того, чтобы побеседовать о поэзии Шекспира, я понял сразу – вызвали О’Нила. Когда же я попытался возразить, что среди нас главный я, мне было сказано издевательским тоном:

– Виконт, меня послали именно за вашим человеком. Вас же я попрошу подождать. А пока изложите все ваши… скажем так, приключения, начиная с неудавшегося покушения на русского императора, в письменной форме. Бумага и чернильница – вон на том столе.

За мной пришли лишь через полтора часа. Там, куда меня отвели, весело пылали дрова в камине и было тепло. Но люди, которые меня допрашивали, были мне незнакомы, а, судя по акцентам, двое из трех даже не принадлежали к высшему классу. Они, кстати, так мне и не представились.

– Виконт, – обратился ко мне один из них – единственный, чей акцент выдавал выпускника не просто Оксфорда либо Кембриджа, а одного из более престижных их колледжей. – Лорд Хоксбери сейчас очень занят, поэтому он поручил побеседовать с вами мне и моим людям.

– Простите, не знаю вашего имени.

– Зовите меня капитан Смит.

Я подозревал, что это вряд ли было его настоящим именем, но сделал вид, что меня удовлетворил такой ответ, и спросил:

– Капитан Смит, не потрудитесь ли вы мне объяснить, почему со мной обращаются столь негостеприимно?

– Виконт, – он взял бумагу, лежащую на столе. Я увидел написанное лишь мельком, но это была несомненно рука самого Дженкинсона. – До недавнего времени, все, что вы делали, как правило, не вызывало сомнений и признавалось правильным. Но почему-то с недавних пор вы попадаете из одной переделки в другую – причем только вы и остаетесь живым и на свободе. Все же остальные либо погибают, либо попадают в руки врагов.

– Нет, погодите, – он увидел, что я хотел ему возразить. – Давайте обо всем по порядку. Смотрите – в России император Павел жив и здоров, а практически все участники заговора против него арестованы. Все, кроме наследника императора, на которого мы возлагали такие надежды. Но он больше не наследник, и то, что его не посадили в крепость, нас, конечно, радует, но пользы в том мало.

– Но…

– Обождите, виконт. Смотрим, что произошло потом. В Ревеле ваша группа была полностью уничтожена. Русские откуда-то узнали, что вы планировали, и где и когда все должно было произойти. Более того, каким-то образом был убит адмирал Нельсон, а нападение на Ревель сорвалось. И это после того, как аналогичная акция в Копенгагене увенчалась полным успехом. Успели унести ноги только вы и ваш новый человек.

– Но…

– Виконт, я повторяю – наберитесь терпения. В Мемеле вы беседовали с капитаном «Бланш» и одним из его людей. Последний опознал вашего подчиненного – якобы это был некто Керримэн, некогда бежавший с «Бланш». А сразу после этого экипаж «Бланш» попадает под арест, а потом попросту исчезает вместе с фрегатом. Та же судьба постигла наших агентов в том проклятом городе. И, опять же, ушли лишь двое – вы и ваш О’Брайен.

– О’Нил, капитан.

– Или Керримэн? И, наконец, операция в Кёнигсберге закончилась смертью или пленением всех ее участников – опять же, кроме вас и вашего человека. Имейте в виду, что сэр Роберт написал мне подробную записку, где усомнился и в ваших действиях, и в bona fides[20] этого вашего О’Доннела, или как там его. Именно с его слов мы узнали про то, что он, возможно, Керримэн.

– Вы, как я понял, уже успели побеседовать с ним.

– Именно так. И на вопрос, не Керримэн ли он, этот человек лишь улыбнулся и сказал, что готов на очную ставку с любым членом экипажа корабля, на котором он якобы служил, хоть прямо сегодня. Увы, весь экипаж «Бланш» бесследно исчез в Мемеле, кроме его бывшего капитана, который командовал другим кораблем, потерянным в Ревеле, и чья судьба нам неизвестна.

– Но был еще боцман, которого уличили в мужеложестве, во всяком случае, такие слухи ходили…

– Был, и, между нами говоря, он и на самом деле являлся мужеложцем – более того, этот мерзавец принуждал матросов к этому богопротивному делу. Тогда было принято решение не предавать это огласке, и боцмана арестовали всего лишь «за нанесение побоев матросам». Но через несколько дней его нашли повесившимся в камере. Сам ли он это сделал или ему помогли, нам неизвестно. Так что нет никого, кто мог бы опознать вашего спутника. Да, мы нашли описание бежавшего с «Бланш» – только там его именовали Кэрриган.

Капитан достал из папки бумагу и зачитал:

– «Высокий, волосы светлые, глаза голубые, бороду бреет, говорит с акцентом жителя наших южных американских колоний».

Я возразил:

– Акцент у О’Нила скорее ирландский, хотя он говорил, что какое-то время жил в Северной Америке. А под остальную часть описания кто только ни подойдет… Но он вроде служил на каком-то корабле, перевозившем контрабанду.

– Именно так, на «Веселой Мэри». Вот только мы не нашли никого, кто бы признался, что он на ней ходил, – тут Смит, или как его звали на самом деле, сардонически ухмыльнулся. – Так что никто не может нам сказать, был ли в их команде человек по фамилии О’Нил или нет. А если был, то как он выглядел. И тем более нет никого, кто был бы готов его опознать. Единственной зацепкой было то, что сам корабль нам описать смогли. И, как ни странно, ваш О’Нил правильно ответил на все вопросы – и единственным отличием был цвет волос обнаженной по пояс галеонной фигуры на носу корабля. Когда же ему было сказано, что свидетель назвал ее темноволосой, он ответил, что много раз ходил рядом с ней по нужде[21], и волосы фигуры всегда были рыжими.

– Не кажется ли вам, что слова какого-то офицера с «Бланш» вы принимаете на веру, когда никаких других доказательств нет, а все в описании О’Нила сходится? Ведь он на деле доказал свою преданность ее величеству – и, более того, спасал меня в самых безвыходных ситуациях.

– Возможно, так оно и есть. Вот только… По его словам, все ваши провалы – про то, что случилось в Петербурге, он, естественно, ничего не знает – череда случайностей. Так что давайте сравним то, что рассказал ваш ирландец, с тем, что написали вы.

Он взял пачку листов с подробным описанием того, что мне довелось пережить, внимательно все прочитал, а потом кивнул тщательно выбритым подбородком и произнес:

– Понятно… Все сходится. Вот только мне хотелось бы уточнить некоторые подробности. Как именно вы смогли уйти из Ревеля? Я знаю, вы об это написали достаточно подробно, но скажите – на какой высоте было окно с другой стороны двора, через которое вы ушли от погони? И в каком порядке вы бежали через это окно? И на какой улице оказались, когда выбрались из того дома? И какого цвета была у него дверь – изнутри и снаружи?

Мне пришлось лихорадочно вспоминать случившееся… А потом примерно такому же допросу меня этот проклятый Смит подверг и по другим нашим неудачам.

– Ну что ж, виконт, все сходится, кроме пары моментов, которые вы, по вашим же словам, точно не помните. Значит, вы пытались отговорить Вильсона от операции, во время которой он, по вашим словам, погиб?

Я обратил внимание на несколько фамильярное обращение ко мне, но ничего не сказал.

– Наверное, погиб – я не видел его трупа, нам пришлось срочно уходить.

– Понятно… Нет, не думайте – у нас нет сведений о его судьбе, так что, скорее всего, его действительно убили. Ну что ж, скажите спасибо вашему О’Нилу – похоже, все обстояло именно так, как вы утверждаете.

– И что теперь будет?

– Знаете, подобная череда неудач обычно означает лишь одно – вам неплохо бы на какое-то время остаться в старой доброй Англии и заняться другими делами. Например, планированием операций. А вот ваш ирландец показал не только весьма незаурядный склад ума, но и то, что фортуна на его стороне. А это в нашем деле немаловажно. Так что мы, наверное, заберем его у вас на некоторое время.

– Но что он сам думает по этому поводу?

– Он как раз просит, чтобы его оставили с вами. Говорит, что вы сработались и под вашим началом он готов идти хоть к черту в пекло. Может, через какое-то время мы его вам вернем. Но сейчас вас отвезут в Мэйфэйр, а заодно и заберут вещи О’Нила.

14 (26 июня) 1801 года.

Санкт-Петербург. Охтинские верфи.

Валерий Петрович Коновалов, водитель «скорой», а ныне просто механик

Война – войной, а дела – делами. Пока наши силовики успешно боролись с заговорами, мы с Иваном Петровичем Кулибиным ударно трудились над действующей моделью паровой машины. Время поджимало, и мы не жалея себя дневали и ночевали на верфи, где в нашем распоряжении были все здешние кузнецы, медники и другие мастеровые, коих мы с Кулибиным по именному указу императора имели право использовать по нашему усмотрению. Кроме того, из казны на все наши расходы была выделена солидная сумма, которой мы стимулировали труд наиболее толковых работяг.

Я беспокоился лишь за здоровье Ивана Петровича, который был уже немолод и порой прихварывал. Но тот только подшучивал над своими болячками и готов был трудиться с утра и до вечера. По мере сил и возможностей нам помогал Алексей Алексеевич Иванов. Но последние события, когда ему пришлось заниматься несвойственным для него делом – палить из винтовки, спасая императрицу и дам ее свиты от злодеев, напавших на кортеж Марии Федоровны по дороге в Павловск, – помешали ему потрудиться на нас в полную силу.

И вот сделанный нами двигатель был готов. Внешне он напоминал паровую машину Уатта. Она относилась к так называемым паровым машинам двойного действия. Подобные агрегаты работали на паре низкого давления при небольшом числе оборотов. Но более сложные двигатели нам изобретать было просто некогда. Если сделанная нами действующая модель окажется вполне работоспособной, то тогда можно будет заказать Кулибину, который вполне мог справиться с обязанностями главного инженера и руководителя производства, выпускающего паровые двигатели, еще несколько таких машин.

Одновременно охтинские корабелы спешно строили корпуса будущих буксиров, которые потянут за собой баржи с военным снаряжением и амуницией. На Каспийском море, куда будут сплавлены «вниз по матушке по Волге» суда с войсками для последующей экспедиции в Персию и Индию, пока можно обойтись и такими примитивными паровичками. А вот на Черном море и Балтике, откуда рубежам России могла грозить реальная опасность нападения превосходящих сил неприятеля, необходимы будут военные паровые корабли, возможно даже бронированные.

Для машинных команд будущих русских броненосцев понадобятся опытные кадры. Именно те, кто пойдет вместе с войсками Михаила Илларионовича Кутузова на юг и станут механиками российского парового флота. Федор Федорович Ушаков, влюбленный в многопушечные парусные корабли, познакомившись с историей развития мировых флотов, понял, что вскоре должны наступить совсем другие времена, когда рассекающих синие волны парусных красавцев вытеснят коптящие черным дымом небо военные пароходы. А все начнется именно отсюда – со скромной паровой машины, построенной, можно сказать, «на колене» гениальным русским изобретателем Иваном Петровичем Кулибиным и случайно заброшенным из будущего в прошлое обычным водилой с питерской «скорой».

– Ну что, почнем помолясь? – спросил я Кулибина.

– С Богом, – Кулибин по-староверски, двуперстно перекрестился и махнул рукой механику Степану Хлебникову. Тот тоже перекрестился и запустил пар из котла в цилиндр.

Машина запыхтела, застучала, залязгала. Шток поршня задвигался, планетарный механизм преобразовал возвратно-поступательные движения штока во вращательные.

– Смотрите! Смотрите! Она крутится! – заорал кто-то из мастеровых.

Мы с Кулибиным переглянулись и, не сговариваясь, обнялись.

– Ну что, Иван Петрович, мы это сделали! Может быть, поднимем чарку-другую в честь такого праздника?

– Валерий Петрович, – укоризненно покачал головой Кулибин, – ты ведь знаешь, что я не пью это бесовское зелье. А мастеровым – почему бы и не выпить. Они это заслужили.

Наши работяги радостно загалдели.

– Только, чур, ребята, – сказал я, отсыпав горсть мелочи Степану Хлебникову, – смотрите не упейтесь. И в кабак идите лишь после того, как машина остановится и топка потухнет. И еще – надо кому-нибудь остаться здесь, чтобы присматривать за машиной. Я сейчас отправлюсь в царский дворец, чтобы доложить о том, что машина работает, самому государю императору. Оттуда пришлют солдат, которые будут охранять машину днем и ночью. Вы ведь знаете, что у нас недругов немало, и они рады будут сделать нам какую-нибудь гадость.

– Знаем, Петрович, – ответил за всех Хлебников. – Я, пожалуй, и останусь. А ребята пусть гуляют. И пусть только кто-нибудь из них завтра не выйдет на работу! Я тогда им покажу, где раки зимуют!

– Ну, если ты, Степан, сам за всем приглядишь, – кивнул Кулибин, – то я спокоен. Поеду домой, отдохну чуток. А то устал я за эти дни. А ты, Валерий Петрович, поезжай во дворец к царю. Надо порадовать государя!

14 (26 июня) 1801 года.

Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Василий Васильевич Патрикеев, журналист и историк

Сегодня в мое логово заглянул генерал Кутузов. Михаил Илларионович в порядке подготовки нашей заморской экспедиции теперь все чаще бывал у меня. Как человек умный и хитрый, он прекрасно понимал, что мое знание всего произошедшего в нашей истории дает мне большую фору перед его современниками, для которых будущее пока еще неведомо.

Надо сказать, что подготовкой экспедиции Кутузов занимался с большим старанием, тщательно продумывая последовательность действий и согласованность наступления объединенного российско-французского войска. Внешне медлительный, даже ленивый, Михаил Илларионович скрывал под маской светского жуира и вельможи талант полководца, который должен быть не только воителем, но и политиком, который в первую очередь добивается не разгрома армии противника на поле боя, а победоносного завершения всей военной кампании.

Внимательно изучив рапорта своих помощников и донесения шпионов, Кутузов пришел к неутешительному выводу – этим летом объединенная армия вряд ли сможет достигнуть границ Персии и индийских княжеств.

– Василий Васильевич, голубчик, – говорил мне Михаил Илларионович, расстегнув мундир и вытирая большим батистовым платком вспотевшую грудь, – посмотрите – половина лета уже позади. А у нас, как говорят мужики, и конь не валялся. Мы не сможем подготовить необходимое количество провианта, необходимого для войска, боеприпасов и военного снаряжения. А если бы даже случилось чудо и нам бы удалось создать необходимый запас, то мы вряд ли сможем доставить его до Астрахани, откуда, собственно, и должен начаться наш поход. Прошу заметить, Василий Васильевич, что идти нам придется по местам диким, где добыть нужное количество продовольствия и фуража вряд ли удастся. Ну, за исключением, пожалуй, баранов – у жителей горных аулов большие отары, и, как я узнал от моих людей, за хорошую цену обитатели тех мест с большим удовольствием продадут нам овец и коз.

– И что же вы предлагаете, Михаил Илларионович? – спросил я. – Отложить поход на следующий год? Учтите, что к тому времени остатки войск Бонапарта в Египте, которые терпят нужду во всем, не получая снабжения, могут сложить оружие. Вы прекрасно знаете, что на Востоке люди в первую очередь уважают силу. Капитуляцию или уничтожение французского войска наши недруги британцы используют для дискредитации господина Первого консула. Ну, и нас грешных, кои заключили союз с Бонапартом. А нам это надо?

Кутузов тяжело вздохнул, еще раз вытер льющийся по его лицу пот и покачал головой.

– Вы правы, Василий Васильевич. Именно подобные действия, скорее всего, предпримут британцы. После этого нам будет довольно трудно разговаривать с турками, которые почувствуют себя причастными к победе над остатками экспедиции Бонапарта. А потому я хочу предложить господину Первому консулу попытаться заключить почетное перемирие с англичанами и турками, после чего эвакуировать французов на Ионические острова. Там они могут привести себя в порядок, отдохнуть, после чего их можно будет использовать для нанесения вспомогательного удара в Леванте.

– Да, все это так, Михаил Илларионович, но в таком случае нам следует срочно связаться с Наполеоном, чтобы тот принял тяжелое, но вынужденное решение и отдал команду своим генералам в Египте подписать с англичанами конвенцию об оставлении Александрии и Каира и отправке уцелевших войск на Корфу.

В нашей истории так оно и было. Примерно шеститысячный отряд генерала Огюстена Бельяра в конце июня оставит Каир. По условиям капитуляции его на английских судах отправят во Францию. Другой французский генерал Жак-Франсуа Мену в конце августа с пятитысячным отрядом сдался в Александрии. А теперь представьте – десять тысяч опытных солдат и офицеров, умеющих сражаться в пустыне, успевших привыкнуть к жаркому южному солнцу… Из них можно сформировать отборный отряд, который может причинить немало хлопот британцам и туркам.

– Вы правы, Василий Васильевич. Только не стоит забывать, что тот, кто сообщит государю о неготовности наших войск к походу на юг, может стать «черным вестником», который примет на себя гнев императора. Я, честно говоря, не решусь попросить у царя аудиенции, чтобы сообщить то, о чем мы сейчас с вами говорили.

– Михаил Илларионович, но мы ведь не маленькие дети, которые при испуге закрывают ладошками лицо, считая, что таким образом они спрячутся от вещей, их пугающих. Только вы правы в одном – сообщить о неготовности наших войск к походу и об изменении планов государю должен Первый консул. С мнением Бонапарта император считается, и его доводы он воспримет совсем не так, как наши с вами.

– Следовательно…

– Следовательно, Михаил Илларионович, необходимо составить подробную докладную записку и отправить ее в Париж майору Никитину. Пусть он обсудит ее с Первым консулом. Наполеон умный человек и прекрасно поймет, что в данном случае рисковать не стоит.

– Хорошо, Василий Васильевич. Если будет нужно, то я подпишусь под вашей, как вы говорите, докладной запиской. Негоже будет, если я стану прятаться за вашу спину.

– И еще, Михаил Илларионович. Экспедиция может быть отложена на год. Но сие совсем не означает, что мы будем все это время сидеть сложа руки и ждать у моря погоды. Необходимо провести ряд мероприятий, которые могут стать подготовкой к походу. Я переговорю с генералом Бариновым, и мы подготовим план действий, которые необходимо будет заблаговременно провести, готовясь к совместной с французами экспедиции. Если у вас появятся на сей счет какие-либо мысли, то не стесняйтесь, Михаил Илларионович, изложите их на бумаге. Они войдут в план действий.

– Именно так я и сделаю, – кивнул Кутузов. – А пока я пойду домой, прилягу. Что-то сердце у меня разболелось. Наверное, скоро будет гроза…

14 (26 июня) 1801 года.

Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Дарья Иванова, русская амазонка

Да, у императора Павла Петровича все делается быстро. Любая бумага, будь то любовная записка или именной указ, тут же попадает туда, куда надо.

И исполняется в кратчайшие сроки. Иначе нерадивый чиновник или вельможа рискует получить полновесную клизму из скипидара пополам с патефонными иголками. Это вам не императрица Елизавета Петровна, у которой указы валялись на ее столе неподписанными по году и более. А были и такие, которые она подписывала лишь наполовину. Накарябав перышком лишь первую часть своего имени «Ели…», дщерь Петра дописывала вторую часть после неоднократных напоминаний канцлера через полгода или год. Такой вот характер был у «веселой царицы».

А у Павла Петровича не забалуешь. Решение (правильное или не очень – это уже другой вопрос) он принимал почти сразу. А далее, получив пинок в обтянутые бархатом ягодицы, исполнители начинали носиться со скоростью, близкой к скорости звука.

Об этом обо всем я подумала, получив предписание явиться в покои императрицы в Михайловском замке при полном при параде, дабы там получить из рук супруги самодержца орден Святой Екатерины. По мнению царской четы, я его заслужила своим геройским поведением во время нападения злоумышленников на кортеж Марии Федоровны во время нашего не совсем удачного путешествия в Павловск.

Если же кого-то интересует мое скромное мнение, то я вела себя отнюдь не геройски, в душе трусила, как и все, а что с императрицей ничего не произошло – так это заслуга Геры Совиных и моего отца. А мы в данном случае были обычными статистами. Но с власть предержащими спорить себе дороже. Потому я заранее поблагодарила Марию Федоровну за высокую награду (это без стеба – орден Святой Екатерины считался одной из высших наград Российской империи) и, как положено в таких случаях, обещала «не уронить честь и оправдать верной службой»…

И еще мне ужасно не понравился дурацкий парадный костюм, образец которого был утвержден лично императором Павлом. «Серебряного глазета, по местам вышитое золотом с золотыми снурками и кистями, шлейф же зеленый бархатный» – так значилось в описании церемониального костюма. Для полноты впечатлений на голову мне нахлобучили зеленую бархатную широкополую шляпу. Увидев себя в зеркале, я откровенно заржала. Статс-дама императрицы, которую Мария Федоровна прислала мне, дабы научить меня правилам этикета во время награждения, укоризненно покачала головой. А папа, с трудом скрывая улыбку, тайком показал мне кулак.

Ладно, где наша не пропадала! Напялив на себя церемониальный костюм, я, с непривычки цепляясь за ручки дверей и выступы, кое-как доковыляла до покоев императрицы. Там, после небольшой приветственной речи – опять меня сравнивали то с богиней Афиной Палладой, то с Орлеанской Девственницей, – мне вручили долгожданную награду. Сам знак ордена делали из золота. Он имел крупный овальный медальон в центре креста с короткими широкими лучами. На медальоне была изображена сидящая святая Екатерина, держащая в руке большой белый крест с раздвоенными на концах перекладинами, в центре которого укреплен небольшой бриллиантовый крестик. Над рисунком стояли литеры СВЕ, то есть Святая Великомученица Екатерина, а в углах перекладин – DSFR, от латинского Domine, salvum fac regem, то есть «Боже, царя храни!».

Необычно выглядел и реверс знака ордена. На медальоне с обратной стороны была изображена башня с гнездом на макушке, из которого выглядывали два птенца орла. Их родители сражались внизу со змеями, пытающимися добраться до детенышей, а по верху шла надпись на латыни: «Aequat munia comparis» – «Трудами сравнивается (с супругом)». Только вот супруга у меня пока нет. Но Мария Федоровна, вручая мне орден, шепнула мне, что супруга они мне подберут в ближайшее время. Интересно, кого они хотят мне всучить?

Знак малого креста носился на левой стороне груди на банте из белой ленты, на котором был начертан девиз ордена. Именно туда мне и пришпилили этот самый бант.

К концу процедуры вручения я уже мечтала лишь об одном – скорее бы сбросить это нелепое платье и одеться в привычную для меня одежду. Нет, женские моды начала XIX века – не для меня. Терпеть ненавижу, когда где-то что-то жмет, стесняет и мешает. А вот дамочки из здешнего времени воспринимают эту одежду как само собой разумеющееся. Бедняжки – как они все это терпят!

– А вы знаете, мадемуазель, – сказал император, подойдя ко мне после окончания церемонии, – кроме вас лишь одна женщина была награждена сим орденом за воинские заслуги. Это супруга лейтенанта Романа Кроуна, который командовал 22-пушечным катером «Меркурий». Это произошло в 1789 году, когда Россия воевала со Швецией. Супруга лейтенанта Кроуна Марфа сопровождала в походе своего мужа. Командир «Меркурия» был лихим воякой. В мае 1789 года он атаковал в Христиан-фьорде[22] 44-пушечный шведский фрегат «Венус». После жаркой баталии «Венус» был захвачен. Во время боя Марфа Кроун была под вражеским огнем на верхней палубе, оказывая посильную помощь раненым русским морякам. За что она и была награждена малым крестом ордена Святой Екатерины.

– Ваше величество, – поспешил добавить подошедший ко мне Василий Васильевич Патрикеев, – самое интересное – Роман Кроун англичанин, точнее, шотландец, перешедший на русскую службу в 1788 году. Он честно служил своей новой родине и ушел в отставку в чине адмирала. Его потомки пошли по стопам отца, продолжив службу в русском флоте.

– Достойные люди, – одобрительно кивнул Павел. – А вы, мадемуазель, и дальше продолжайте честно служить России. Полагаю, что сегодня вас не в последний раз награждали за ваше усердие и доблесть. За спасение же своей супруги я поблагодарю вас отдельно.

15 (27 июня) 1801 года.

Санкт-Петербург. Михайловский дворец.

Капитан гвардии Герман Совиных

Заживает, как на кошке – так, кажется, говорят в народе про людей, у которых ранения буквально в считаные дни перестают кровоточить, и вскоре о них напоминает лишь небольшой шрамик на теле. Похоже, что к породе кошачьих принадлежит и моя Варенька. Прошло всего ничего, а рана на ее прекрасном плечике уже затянулась, и лишь красноватая полоска напоминала о перестрелке с бандитами на дороге в Павловск.

Я все же стараюсь быть поаккуратней, когда обнимаю ее. А в порыве страсти – как звучит это словосочетание! – иногда не удается сдержать себя. Впрочем, чувства у нас с ней друг к другу схожие, и ночами мы порой устраиваем такие «обнимашки», что я просто диву даюсь. Вроде я не пацан молодой, а мужик, повидавший такое, чего не стоило бы видеть. А с моей Барби веду себя, как страстный испанский мачо.

– Коханый, радосць мойя, – шептала она мне и крепко обнимала своими прелестными ручками, в которых неожиданно появлялась неженская сила. Волосы ее рассыпались по подушкам, и я тонул в них. Сердце у меня гулко ухало в груди, и я, собравшийся было хорошенько отоспаться после трудного дня, не мог устоять перед чарами прелестной польки. Вспомнился вдруг «наше всё», Александр Сергеевич Пушкин. Он, правда, сейчас еще под стол пешком ходил. Но, повзрослев и набравшись любовного опыта, завзятый ловелас и бабник так напишет о польских женщинах:

Нет на свете царицы краше польской девицы.

Весела – что котенок у печки —

И как роза румяна, а бела, что сметана;

Очи светятся будто две свечки![23]

Генерал Баринов и Василий Васильевич Патрикеев уже не раз намекали мне, что неплохо было бы мне как-то узаконить наши с Варенькой взаимоотношения. Я был не против, она вроде тоже. Но в здешних краях брака гражданского не существовало. Можно было, конечно, жить, махнув на все рукой. В конце концов, делить нам с ней нажитое непосильным трудом вряд ли придется. Правда, придворный (да и не только) люд будет на нас коситься. Времена сейчас здесь такие, что для большинства нет ничего зазорного в том, что супруги с азартом изменяют друг другу, причем особо и не скрывая сам факт супружеской измены. А вот связь незамужней девушки с человеком «из общества» становится предметом вечных пересудов здешних кумушек.

– Не ломай голову, Гера, а просто обвенчайся со своей паненкой, – как-то раз сказал мне Василий Васильевич. – Я понимаю, что вы принадлежите к разным конфессиям, и твоя Барби не горит желанием из католички стать православной. Ну и бог с ней. Пусть ходит в костел и крестится не так, как принято на Руси.

– А что, так можно? – спросил я с замиранием сердца.

– Эх, молодо – зелено, – вздохнул Патрикеев, – а что вы знаете о законах Российской империи, которым подчиняется даже государь Павел Петрович. Ты слышал что-нибудь о «Послании Святейшего Синода к православным о беспрепятственном им вступлении в брак с иноверцами»? Между прочим, бумага сия появилась на свет еще в 1721 году, в правление императора Петра Великого.

А история этого «Послания» такова. За три месяца до его принятия в Синод поступило доношение из Берг-коллегии, инициатором которого был артиллерии капитан Василий Татищев. В своем письме Татищев ходатайствовал о желании поселившихся в России шведских специалистов (из числа офицеров и солдат, взятых в плен русской армией) «жениться на русских девках без переменения веры». Похоже, что к тому времени проблема эта реально обострилась. О сем можно судить по той скорости, с какой она была решена: письмо Татищева было написано 18 марта, а доношение Берг-коллегии датировано 17 мая. Итого, весь вопрос решился высшими государственными инстанциями за какие-то пять месяцев и одиннадцать дней – скорость для российской бюрократии прямо-таки сверхзвуковая. Причину такой резвости легко понять. Российская империя остро нуждалась в европейских специалистах, особенно в горных инженерах. Надо было сделать все, чтобы поощрить их натурализацию в России и затруднить возвращение на родину в преддверии близкого мира со Швецией и неминуемого размена военнопленными. Петр Алексеевич был человеком в меру прагматичным. Он решил таким способом укоренить подданных короля Карла XII в России путем брака их с русскими девицами. Ведь иным способом трудно уговорить европейца остаться на ПМЖ в Тобольске или Оренбурге.

Как бы то ни было, но бумага, принятая Святейшим Синодом, все еще является законом, а в ней черным по-русски говорится, что брак «верного мужа с иноверной женой не есть сам собою нечист или богомерзок». Главное в этом браке то, что «если угрозы совращения (перехода в иную веру) нет, то брак с иноверным не только не опасен, но и ”подается благонадежие, что и инославные лица обратятся к православию”». Правда, при этом «иноверный супруг должен дать предшествующую браку клятву («под штрафом жестокого истязания») о «несовращении супруга и о непрепятствовании воспитания будущих детей в православии».

– Только, как мне кажется, Гера, скорее ты совратишь свою Барби, чем она тебя. Ну, а что касается детей, то до них еще надо дожить. Впрочем, как я понял, вы с твоей паненкой ведете активную работу по улучшению демографической ситуации, – тут Васильич лукаво посмотрел на меня и покачал головой.

Вот так сравнительно легко и безболезненно был снято одно из главных препятствий для моего брака с Варенькой. Пойду порадую ее хорошей новостью…

15 (27 июня) 1801 года.

Санкт-Петербург. Михайловский дворец.

Алексей Алексеевич Ивано, частный предприниматель и любитель военной истории

Да, переплюнула меня моя лихая дочурка. Правда, за ту стычку на дороге в Павловск император и меня наградил по-царски, но Дашку он просто осыпал наградами. Она теперь ходит гордая, задрав нос. А я продолжаю тянуть свою лямку, вместе с Кутузовым и Ушаковым готовя русские войска к дальнему и трудному походу.

Правда, как мне приватно сообщил Василий Васильевич Патрикеев, скорее всего в этом году он может и не состояться. Потеряно слишком много времени на всю эту возню с заговорами и неудачной попыткой британцев напасть на Ревель. Прав, прав был великий Суворов, который говорил: «Деньги дороги, жизнь человеческая еще дороже, а время дороже всего». Недоброжелатели часто насмехались над Александром Васильевичем, называли его торопыгой. Но они так и не поняли, что в военном деле упущенная минута может обернуться проигрышем всей кампании.

Патрикеев опасался, что известие о том, что поход не состоится, может вызвать недовольство царя. Поэтому хитрюга Василий Васильевич попросил меня при случае завести разговор с Павлом на эту тему.

– Ты пойми, Иваныч, – говорил он, – ломиться напропалую на юг – это дело, чреватое большими неприятностями. На Востоке ценят силу. Любое поражение отпугнет от нас возможных союзников и ободрит наших противников. А их у нас – как блох на бродячей собаке.

– И что же ты предлагаешь? – спросил я. – Учти, что нравы в государстве нашем таковы, что если не подгонять пенделями доморощенных бюрократов, то дело окончательно забуксует, и мы запросто можем потерять и следующий год.

– Я предлагаю поискать и найти людей, которых не надо подгонять пенделями. Поверь мне, таких здесь тоже хватает. А если взвалить все на себя, то можно благополучно надорваться и ни хрена не сделать.

– А кто эти люди? Я их знаю?

– Наверняка знаешь. Взять, к примеру, тех, которые в конце царствования Екатерины II под командованием Валериана Зубова участвовали в походе в Персию. Ведь у них все получилось неплохо. И если бы император Павел Петрович не поспешил, то у нас уже был бы неплохой плацдарм для продолжения движения на юг.

– Да, но Валериан Зубов оказался вовлеченным в заговор против Павла, и доверия к нему нет. К тому же он инвалид, и вроде должен вскорости умереть. Во всяком случае, так случилось в нашей истории.

– Все так. Но пока живы и полны сил и энергии его генералы – князь Павел Цицианов и генерал Иван Лазарев. Подрастает и набирается боевого опыта чудо-богатырь Петр Котляревский. Не забывай, что эти ребята имеют не только немалый опыт войны на Кавказе, но и умение вести дела с тамошними правителями.

– Ну, ты тут хватил – вспомни, что Лазарева вероломно зарезала вдова царя Картли-Кахетии Мариам, кстати, родственница Цицианова, а самого князя предательски убили в 1806 году под стенами Баку. Нет, Васильич, с восточными ребятами следует быть настороже. И глазом не успеешь моргнуть, как окажешься без головы.

– Да, но из тех же восточных людей вышло немало достойных людей, которые верно служили России.

– Не буду с тобой спорить. Ты на делах здешних, что называется, собаку съел. Я же всего-навсего дилетант, который в свободное от основной работы время почитывал кое-что о нашей истории.

– Теперь та история – наше настоящее. Не знаю, вернемся ли мы когда-нибудь в свое время. Скорее всего, нет. Так что будем обживаться в девятнадцатом веке. Не знаю, как мы – люди уже пожилые, а вот за Дашку у меня душа болит.

– Ну, насчет нее не переживай, – Васильич улыбнулся и подмигнул мне. – Похоже, что у нее с Сашей Бенкендорфом роман. Пока чисто платонический, но ты же знаешь, как это бывает. А что, из них бы получилась отличная пара. Впрочем, Дарья твоя – девица взрослая и умная. Ей и решать… Кстати, Иваныч, а что у тебя за сверток в руке? Презент кому-то хочешь преподнести?

– Тут на днях у великого князя Николая Павловича будет день рождения. Хочу ему подарок сделать. Драгоценностями и побрякушками его не удивишь. Вот я и решил для него сварганить что-то вроде деревянного конструктора. Помнишь, у нас такие продавались. Из его деталей можно было стены, башни, здания разные строить.

Я вспомнил, что в нашей истории Николай был военным инженером, причем неплохим. Может, и в этой у него тоже проявится страсть к разным сооружениям? Толковый строитель – он ничем не хуже хорошего военного. Ну, а если подарок Николаю не понравится – пусть передарит его Михаилу. Тот тоже малец рукастый.

– Это ты хорошо придумал. Детишки будут развивать не только руки, но и голову. Да и дочка твоя у них часто бывает, сказки им рассказывает, песенки поет.

– Она детишек любит, – вздохнул Иваныч. – Надеюсь, что и своих полюбит. Мне тоже внуков хочется увидеть побыстрее. Насчет же твоей просьбы я все помню. Будет возможность – скажу ненавязчиво царю насчет похода. Дело большое надо подготовить как следует. А то получится не пойми чего. Конфузия, одним словом…

15 (27 июня) 1801 года.

Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Дарья Иванова, русская амазонка

Дело было вечером, делать было нечего… Я сидела с Барби в своей комнате и вела с ней типичный женский разговор – ни о чем. Точнее, так думала только я, а панночка, которую, похоже, чем-то очень обрадовал Гера Совиных, болтала без умолку.

Она смешала все в кучу – и мое вчерашнее награждение, и победу при Ревеле, и то, что Петербург гораздо лучше Варшавы (тоже мне, открыла Америку!), а большинство молодых польских шляхтичей – хвастуны и нахалы.

Вот с последним я была полностью согласна. Не так давно один такой пшют с фамилией, состоящей из одних шипящих, попытался за мной поухаживать. Я – девушка простая, и потому, услышав в его бормотании нечто меня весьма оскорбившее, провела ему болевой прием, отчего он стал орать благим матом. Слух о случившемся дошел до императора, после чего нахал был моментально удален из Петербурга. Теперь, наверное, он трясется на перекладных по дороге в свой родной Клецк, проклиная всех москалей и szaloną rosjankę[24], которая недостойна внимания благородного шляхтича. Оказывается, Барби тоже откуда-то узнала об этом случае, и он немало ее повеселил.

– Я знаю, что с тобой опасно связываться, – с улыбкой сказала она. – Интересно, как ты будешь обращаться со своим будущим мужем? Наверное, он при виде тебя будет вести себя тихо, словно мышь, увидевшая кошку.

– А все женщины в душе кошки, – усмехнулась я. – И, если надо, выпускаем коготки. А так мы белые и пушистые.

Барбара захихикала и потянулась, словно она и в самом деле была кошкой. Красивая она все-таки. Красивая какой-то старинной красотой. Моим подругам до нее, как медному котелку до китайской границы. Герке с ней явно повезло. А вот я…

Сашу Бенкендорфа император отправил с каким-то очередным поручением на юг. Когда он вернется – бог весть. С оказией Саша шлет мне записочки, в которых прозрачно намекает мне о своих чувствах. Я его стараюсь держать на некотором расстоянии, но ухаживания его не отвергаю. Есть все-таки в нем что-то, что заставляет биться сильнее девичье сердце…

Нашу грустную посиделку неожиданно нарушил папа, который пришел усталый и пропахший то ли бензином, то ли керосином. Он с Валерием Павловичем – водителем «скорой» – помогает Кулибину построить первый в России пароход. Ну, и заодно довести до ума перегонный куб, с помощью которого из нефти можно будет получать горючее для наших «Тигров» и электрогенераторов.

Кажется, у наших «Винтика и Шпунтика» дела идут неплохо. Папа пришел уставший, но довольный. Он чмокнул меня в щеку, вежливо поздоровался с Барбарой, после чего попросил напоить его чаем. Моя гостья засобиралась было домой, но я уговорила ее посидеть с нами, поболтать. Видимо, Геру сегодня припахал генерал Баринов, и к своему суженому-ряженому Барби не спешила.

К тому же, как я поняла, ей нравилось общаться с нами – пришельцами из будущего. Естественно, о том, что мы пришли в этот мир именно оттуда, она не знала. Герман поклялся, что об этом он своей даме сердца не проболтается. Я тоже помалкивала, а на некоторые вопросы Барби давала уклончивые ответы. Но полька была девицей неглупой и, похоже, кое о чем догадывалась. Тем не менее догадки – это только догадки, и к делу их не пришьешь.

Барби влекло к нам не только то, что мы были своего рода «родственниками» ее любимого. С нами она чувствовала себя своей, она не следила за каждым своим словом и поступком, опасаясь выглядеть неловко. Мы были людьми простыми, но в то же время не совсем простыми. С нами считался император, уважали многие из его окружения. Барби понимала, что это не за красивые глазки. Так что общение с нами было ей не только в удовольствие, но и делом полезным.

За чаем зашел разговор о том, что англичане никак не угомонятся, и что рано или поздно боевые действия возобновятся – папа из-за присутствия Барбары не вдавался в конкретику.

– И Германа могут послать на войну? – испуганно произнесла Барби.

– Могут, – ответил папа, – отхлебывая чай. – Гера воин, и ему не пристало отсиживаться в тылу.

– А как же я? – голос Барби задрожал. – Я хочу отправиться на войну вместе с ним.

– А ты будешь его боевой подругой, – наставительно произнес папа. – Вот поженим вас, и получится такая сладкая парочка, что другие будут смотреть на вас с завистью. Так что, красавица, признавайся – пойдешь ли замуж за Германа нашего?

Барбара залилась краской и кивнула.

– Ну, вот и ладушки, – обрадовалась я. – Так что скоро ты переберешься в дом мужа. Пусть Гера поймет, чем жизнь семейная лучше холостой.

– А ты милая, – папа подмигнул мне, – тоже мотай на ус. Глядишь, подойдет и твой черед идти к венцу.

Часть 4

Зарницы далеких гроз

28 июня 1801 года.

Французская республика. Дворец Мальмезон.

Майор ФСБ Андрей Кириллович Никитин,

РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Пока Наполеон отсутствовал во Франции, стало известно о событиях, которые вряд ли можно назвать счастливыми для Первого консула. Это касалось прежде всего Египетской армии, которую Наполеон тайно покинул в августе позапрошлого года. Дивизионному генералу Жану-Батисту Клеберу, которому было передано командование всеми французскими войсками в Египте, Наполеон оставил запечатанный конверт, в котором лежала записка, объясняющая его поступок, и долг в семь миллионов франков. Для прочих же было заявлено, что главнокомандующий уехал во Францию, чтобы собрать новый флот взамен погибшего при Абукире и подкрепления. Наполеон обещал вернуться через три месяца.

Клебер, впрочем, не сомневался в том, что «этот типчик» – так он презрительно называл своего бывшего начальника – в Египет больше не вернется. Старый служака, однако, не опустил руки, а сумел нанести в марте 1800 года мамелюкскому вождю Ибрагим-бею поражение при Гелиополисе и подавить вспыхнувшее весной того же года восстание египтян. Турки были разбиты и отброшены в Сирию. А Клебер начал переговоры с турками и англичанами о почетной эвакуации остатков армии во Францию.

Но 14 июня 1800 года (по иронии судьбы, в день победного для Наполеона сражения при Маренго) генерала Клебера убил мусульманский фанатик. А дальше началась агония когда-то победоносной армии. 8 марта 1801 года неподалеку от Абукира высадился британский десант под командованием генерала Ральфа Аберкромби. Потеряв 1100 человек из высаженных шести тысяч, турки и англичане начали теснить французов.

Принявший командование после смерти Клебера генерал Мену, перешедший в магометанство и сменивший имя Жан-Франсуа на Абдаллах, попытался снова начать переговоры с противником. 20 марта 1801 года под Александрией он дал сражение 14-тысячной армии генерала Аберкромби. Французы потерпели поражение. Слабым утешением для них стало то, что в бою получил смертельное ранение командующий британскими войсками.

16 мая французский генерал Огюстен Бельяр разбил противника при Аль-Зауме. Но эта победа стала «лебединой песней» Египетской армии, которая к тому времени удерживала лишь Александрию и Каир.

Наполеон, прекрасно понимая, что дни французской армии в Египте сочтены, все же тешил себя надеждой на то, что еще можно как-то продержаться, а потом и попытаться выручить опытных и храбрых солдат и офицеров, получивших бесценный опыт войны на Востоке.

Но в июне этого года наступила развязка. В Каире, окруженный турками и британцами, генерал Бельяр подписал конвенцию о сдаче города. Известие об этом только что поступило в Париж. Наполеон был в ярости.

– Как Бельяр, герой многих сражений, не принудив противника развернуть свои силы, не сражаясь, не попытав счастья, капитулировал перед британцами! Он сдал столицу Египта со всеми ее складами, с четырьмя сотнями вполне исправных пушек, мощными фортами, не сделав ни единого ружейного выстрела! И кто капитулировал? Лучшие в мире солдаты!

Первый консул бегал по своему кабинету, мимоходом смахивая на пол со стола бумаги и в раздражении пиная ногами некстати подвернувшийся ему стул.

– Когда армии полагают, что из критического положения можно выйти без бесчестья посредством заключения конвенций – тогда все потеряно. Это все равно, что доверить оборону и честь оружия старухам с веретенами! Почему Бельяр капитулировал? Кто дал ему право вести себя так пацифистски? Ведь он получил от Республики право посылать ее солдат на смерть ради ее защиты, но не право спасать их за счет общественного блага!

– Скажите, Андре, – спросил он у меня, – как у вас в России поступили с таким вот Бельяром?

Я замялся, пытаясь объяснить Наполеону, что в русской армии не принято сдаваться врагу. А командиров, которые решатся это сделать, ждет суровое наказание.

– Эх, Андре, – с горечью произнес Наполеон, – а ведь Бельяр был одним из храбрейших моих командиров. Он доказал это во время Итальянской кампании. При Арколе он закрыл меня своим телом, и предназначенная мне пуля попала в него.

Первый консул еще раз перечитал донесение.

– Это ужасно, Андре! В Каире капитулировала армия численностью 14 тысяч человек. Правда, согласно конвенции, всех их должны отправить на английских и турецких кораблях во Францию. Я щедро награжу всех – кроме, естественно, Бельяра – и создам из моих египетских храбрецов что-то вроде «восточной гвардии». Такие солдаты понадобятся нам во время совместного с русскими похода в Индию. Кроме того, меня радует то, что вместе с моими храбрецами во Францию отправят пушки, знамена, оружие и все те драгоценные раритеты, которые мы нашли в Египте.

– Простите, но вы уверены, что британцы не нарушат условия подписанной генералом Бельяром конвенции? Ведь обитатели Туманного Альбиона всегда славились свойством не соблюдать данные ими обещания.

Наполеон мрачно кивнул и покачал головой. У него тоже сложилось вполне определенное мнение о британцах.

– Андре, – со вздохом сказал он, – мы сейчас только можем гадать, как оно будет на самом деле. А пока я приложу все силы для того, чтобы вытащить из Египта своих храбрецов. В том, что произошло, есть доля и моей вины. А если император Павел поможет мне, то я буду перед ним в большом долгу. Впрочем, почему-то так получается, что я больше должен русским, чем они мне. А это непорядок…

16 (28 июня) 1801 года.

Санкт-Петербург, Михайловский замок.

Василий Васильевич Патрикеев, журналист и историк

Мой собеседник, граф Федор Васильевич Ростопчин был немного взволнован, хотя и старался скрыть сей факт. Он зашел ко мне, чтобы, как он заявил, обсудить некоторые возникшие внешнеполитические вопросы. Касались они Республики Семи Соединенных Островов – некоего псевдогосударственного союза, созданного русскими на отвоеванных у французов Ионических островах.

Я знал, что эти острова ранее принадлежали Венецианской республике. Но по Кампо-Формийскому мирному договору, подписанному в мае 1797 года, территория Венеции была поделена между Австрией и Францией. Представитель Парижа Талейран на переговорах настоял на том, чтобы Ионические острова были переданы Франции. На их территории создали три департамента. Местные жители, сперва встретившие французов как освободителей, вскоре возненавидели их. Захватчики ввели на островах военное управление и всячески притесняли и унижали местных жителей.

Все изменилось с появлением в Средиземном море русской эскадры под командованием Федора Федоровича Ушакова. Заключив военный договор со своим недавним противником – Османской империей, – объединенный русско-турецкий флот изгнал французов с Ионических островов. Кульминацией стал штурм неприступной крепости на острове Корфу. К началу марта 1799 года все Ионические острова были освобождены от французских войск. А 21 марта 1800 года в Константинополе Российская и Османская империи подписали конвенцию, согласно которой на территории трех бывших французских департаментов, за исключением городов Первеза, Воница, Бутринти и Парга, расположенных на континенте, была образована Республика Семи Соединенных Островов под покровительством двух империй.

Тогда же в Константинополе султаном Селимом III была одобрена «венецианская» конституция аристократической Республики, которая формально определяла вассальную зависимость от Османской империи. На флаге Республике красовался крылатый лев святого Марка, который указывал на преемственность от Венецианской республики. Официальным языком был принят сначала итальянский язык, а затем в 1803 году к нему присоединился греческий. Большинство населения были православными христианами.

В настоящее время секретарем законодательного совета Республики Семи Соединенных Островов являлся Иван Антонович Каподистрия, уроженец острова Корфу, но состоящий на службе России. Ловкий и хитрый грек вел дела так, что хотя Республика официально и была данницей Османской империи, но де-факто находилась под управлением России. На островах находились русские войска, базировались боевые корабли российского флота.

Несмотря на незначительные размеры и немногочисленность населения, Ионические острова имели большое стратегическое значение. Они были чем-то вроде трамплина на Балканы и на Ближний Восток. Наполеон заявил однажды, что если бы пришлось выбирать, то он лучше бы отказался от только что завоеванной Италии, чем от Ионических островов.

Потому-то Ростопчин и пришел ко мне, чтобы потолковать о Республике Семи Соединенных Островов. Формально Россия пока не была в состоянии войны с Османской империей. Но у турок все делалось быстро – достаточно султану принять окончательное решение, и русского посла под стражей отведут в Семибашенный замок (именно таким образом турки объявляли войну другим государствам).

– Кто сейчас посол России в Константинополе? – не удержавшись, спросил я у Ростопчина.

– Чрезвычайным посланником и полномочным министром в Константинополе сейчас служит тайный советник Василий Степанович Томара. Это опытный дипломат и весьма достойный человек.

– Если мне не изменяет память, ему уже за шестьдесят, – вздохнул я. – Бедняга… Ему будет нелегко в тюрьме.

– Возможно, что турки уже не такие кровожадные и дикие, какими они были во времена предшественников султана Селима, – пожал плечами Ростопчин. – Как я слышал, нынешний султан не чужд европейским веяниям и даже собирается распустить янычарское войско и создать что-то вроде «полков нового строя».

– Если это так, то возможно, нам следует, не теряя времени даром, попытаться договориться с турками, дабы они сохранили нейтралитет на время нашего совместного с французами похода в Индию. Естественно, надо будет им что-нибудь пообещать. Мне сообщили, что Первый консул собирается направить в Константинополь полковника Ораса Франсуа Себастиани, чтобы помириться с турками. Во всяком случае, именно так было в нашей истории.

– Это не тот драгунский полковник, который воевал против нас в Италии и попал в плен к Суворову? – поинтересовался Ростопчин.

– Тот самый. Этот корсиканец – отчаянный рубака. Но в то же время он не лишен таланта дипломата. Именно он уговорил турок в нашей истории объявить в 1806 году войну России, а когда этому воспротивилась Британия, вооружил и подготовил к обороне турецкие батареи в Проливах и воспрепятствовал входу в них британских кораблей. Вершиной же его карьеры стал портфель министра иностранных дел Франции и звание маршала.

– Интересный молодой человек. Ему, кажется, нет и тридцати. Нельзя ли пригласить его на нашу службу?

– А стоит ли? В качестве французского дипломата он принесет нам больше пользы. Неплохо было бы познакомить его с майором Никитиным. Я передам в Париж, чтобы Андрей Кириллович ненавязчиво попросил Наполеона свести его с полковником Себастиани. Думаю, что тот послушает своего земляка.

– Ну, земляки бывают разными, – криво усмехнулся Ростопчин. – Вспомните того же Поццо ди Борго.

– Исключения лишь подтверждают правило. – Я развел руками. – А майору Никитину я сегодня же сообщу о желательности знакомства с полковником Себастиани. Думаю, что он все поймет правильно.

17 (29 июня) 1801 года.

Кронштадт.

Алексей Алексеевич Иванов,

частный предприниматель и любитель военной истории

Работы над паровой машиной у нас шли вполне успешно. Во всяком случае, ее макет исправно дымил, пыхтел и вращал колесо, которое на настоящем пароходе двигало бы его вперед. Не менее старательно мастера с Охтинской верфи работали над корпусом первого русского парохода. Но, с моей точки зрения, это все было кустарщиной. Паровые суда были необходимы флоту российскому как воздух. И в качестве транспортов, и в качестве боевых кораблей. Их надо строить как можно быстрее, чтобы наш русский военно-морской флот стал самым сильным в мире. Для этого надо уже сейчас думать о строительстве бронированных кораблей. Надо миновать период, когда уже построенные многопушечные деревянные корабли превращали в паровые установкой в их корпусе паровой машины.

Кроме того, надо было бы сразу определиться с типами кораблей, которые нам необходимы. Пока не налажено серийное производство надежных паровых двигателей, массовое строительство нового флота невозможно. А двигатели эти – не кролики, их строить в большом количестве просто невозможно – не хватит для этого ни ресурсов, ни производственных мощностей. Как говорится, по одежке следует протягивать ножки.

Именно поэтому я и решил потратить пару дней на то, чтобы посетить Кронштадт и своими глазами взглянуть на корабли Балтийского флота, которые находятся в боевой готовности в настоящее время. В качестве своего рода «гида» я попросил адмирала Ушакова дать мне Ивана Крузенштерна. Для того, чтобы и с нашей стороны на Кронштадт и его окрестности взглянул знаток морского дела, я взял своего друга Дмитрия. Он все же как-никак лейтенант флота российского. Ну а уже на конечном этапе подготовки к командировке в Кронштадт к нам, словно репей, прицепилась моя доченька.

– Папа, вы что, с дядей Димой хотите ехать в Кронштадт без меня? – возмущенно воскликнула Дашка. – Какое коварство! Да я вам бы этого никогда бы не простила!

Тяжело вздохнув, я кивнул Дашке, после чего с радостным визгом она умчалась в свою комнату готовиться к завтрашнему вояжу. Я обреченно переглянулся с Димоном, поняв, что эти два дня наши нервы будут все время натянуты, как струны на балалайке. Дочь у меня, конечно, замечательная, только хлопот от нее бывает полон рот.

Предчувствия меня не обманули. Утром к месту сбора – Кордегардии Михайловского замка – Дашка вышла наряженная в тельник, плотно обтягивающий ее верхнюю часть тела, и в обтягивающие джинсы. Дополняли сей авангардный для начала девятнадцатого века костюмчик кроссовки на ногах и бандана на голове.

Иван Федорович Крузенштерн, которого к Кордегардии провожала невеста, густо покраснел, крякнул и потом старательно отводил взгляд от Дашки. Прочие же мужчины, как статские, так и военные, откровенно и с удовольствием разглядывали филейные и прочие части тела моей дочурки. Особенно возбудились молодые офицеры. Они начали что-то оживленно обсуждать по-французски. Хорошо, что Дашка еще плохо владела этим языком.

Федор Федорович Ушаков, пришедший проводить нас и уже немного привыкший к экстравагантным поступкам и эпатажной одежде Дарьи Алексеевны (между прочим, кавалера двух российских орденов и наградного оружия), напутствовал нас, пожелав счастливого пути.

17 (29 июня) 1801 года.

Кронштадт.

Дарья Алексеевна Иванова,

русская амазонка и кавалер ордена Святой Екатерины

Мы погрузились в кареты дворцового ведомства. Мы должны были выбраться на Петергофскую дорогу, по ней миновать Стрельну и добраться до Петергофа. Далее нас ждал Рамбов – так моряки по-свойски называли Ораниенбаум, откуда уже рукой будет подать до Кронштадта. С собой мы, помня ЧП на дороге в Павловск, захватили кое-что из стрелковки, а в грузовую бричку положили два заряженных акваланга и дайверную снарягу. Вполне вероятно, что мне с дядей Димой придется омыть телеса в водах Финского залива.

Дело в том, что сейчас в Кронштадте было полным-полно работы – туда из Ревеля отбуксировали поврежденные корабли британской эскадры. Наши корабелы внимательно осмотрели плавучие трофеи и определили степень повреждения каждого из них. Парочку захваченных кораблей не мудрствуя лукаво было решено разобрать на запчасти – уж очень сильно они оказались побитыми русскими ядрами. Остальные можно было отремонтировать и использовать против их прежних хозяев. Англичане строили корабли качественно, так что Балтийский флот вскорости пополнится несколькими боевыми единицами.

А вот два корабля имели пробоины ниже ватерлинии и нуждались в доковом ремонте. В Кронштадте имелся Петровский док, который начал строить еще Петр I. Работы затянулись на тридцать три года, и открыт он был в 1752 году. Сооружение получилось грандиозное – длина ремонтного канала была четыреста метров, ширина – тридцать метров. Одновременно в нем могли находиться пять кораблей. Построен он был настолько качественно, что его механизмы вполне исправно работали еще в начале двухтысячных. Удивительно и то, что док этот строили, что называется, «на вырост». В Российском флоте того времени просто не было тогда таких судов, для которых он был предназначен.

Проблема же заключалась в том, что к моменту появления в Кронштадте британских «трофеев» док был заполнен до отказа кораблями Балтийского флота. А подводные части подбитых кораблей эскадры Нельсона требовалось тщательно осмотреть. Так что, вполне вероятно, что Дмитрий и я облачимся в свои гидрокостюмы и из-под воды осмотрим днища английских кораблей, чтобы определить размеры пробоин и оценить полученные ими повреждения, полученные в бою.

17 (29 июня) 1801 года.

Кронштадт.

Дарья Алексеевна Иванова,

русская амазонка и кавалер ордена Святой Екатерины

По дороге мы вели непринужденную беседу с Иваном Федоровичем Крузенштерном. Тот за время своей службы на флоте успел повидать немало интересного. Особенно папу и дядю Диму интересовал британский флот, в котором «пароход и человек» прослужил несколько лет в качестве стажера. Он побывал в США, где ему посчастливилось поручкаться с самим Джорджем Вашингтоном. Крузенштерн был на Барбадосе, в британской Индии и в Кантоне.

Иван Федорович не был чужд и коммерции – еще два года назад он составил и передал в верха проект развития торговли с Китаем через Кантон. Российская империя имела сухопутный центр торговли с Поднебесной в Кяхте – ныне это райцентр в Бурятии. А вот в начале XIX века место сие славилось тем, что именно там шла бойкая торговля Европы с Азией. Через Кяхту в Китай вывозились сукно, мануфактура, пушные товары и юфть (выделанная кожа), а из Китая шел главный товар – чай. В небольших количествах из Китая в Европу доставлялись шелковые и хлопчатобумажные ткани и фарфоровые изделия. Длительное время (около века) именно Кяхта снабжала чаем всю Россию и почти монопольно – Западную Европу. Причем в России этот китайский чай называли кяхтинским, a в прочих европейских странах – русским. В девятнадцатом веке современники называли богатый купеческий город Троицкосавск – так русские называли Кяхту – «Песчаной Венецией».

Я кое-что слышала от Николая Петровича Резанова о перспективах торговли с Китаем и потому была полностью согласна с Крузенштерном – надо начинать вести дела с китайцами и через Кантон, пока этот порт не успел превратиться в центр наркоторговли. Но британцы уже начали в широких масштабах завозить в Поднебесную опиум из Бенгалии. Купцы из Ост-Индской компании крупно рисковали – ведь продажа опиума в Китае была запрещена декретом императора 1799 года, зато прибыль от этой торговли была просто баснословная. И даже угроза строгого наказания не пугала британских наркоторговцев.

– Вы правы, мадемуазель, – кивнул головой Крузенштерн. – Я сам наблюдал в Кантоне, как алчные китайские купцы по ночам причаливали к кораблям британской Ост-Индской компании и тайком от своих таможенников покупали опиум. А в самом Кантоне мы нагляделись на тех, кто пристрастился к этому дьявольскому зелью. На курильщиков опиума было просто страшно смотреть. Эти люди готовы были отдать последнее, продать самих себя и своих родных, лишь бы добыть вожделенный опиум, дававший им забытье от всех земных забот.

– Иван Федорович, – вздохнул папа, – все закончится тем, что британцы (да и не только они) силой заставят китайцев покупать эту заразу и отторгнут от Поднебесной земли, в которых они будут чувствовать себя полными хозяевами… Впрочем, давайте поговорим о том, ради чего мы едем в Кронштадт. То есть о Российском флоте и морских служителях…

– Уважаемый Алексей Алексеевич, – спросил Крузенштерн, – а что именно вы хотите узнать о нашем флоте? Как я понял, вы и так неплохо осведомлены обо всем.

– Думаю, что после Ревельской виктории развитие флота Российского ускорится. Наша эскадра в Средиземном море во время Архипелагской экспедиции адмирала Ушакова оказалась выше всяких похвал. Другое дело, что у нас в тех краях есть только одна база, где наши корабли могут получить продовольствие, воду и дать отдых экипажам. Но, как рассказывали мне мои знакомые, служившие на кораблях Средиземноморской эскадры, с продовольствием на Корфу часто возникали большие трудности. По союзному договору провизию поставлять были обязаны наши союзники – турки. Но они часто манкировали своими обязанностями, и порой адмиралу Ушакову приходилось покупать у местных жителей еду за свои деньги.

– С турками все понятно, – усмехнулся дядя Дима, – они были союзниками вынужденными и делали все, чтобы наша эскадра, побив французов, побыстрее убиралась в Черное море.

– Да, и прочие наши союзники тоже были ненамного лучше, – кивнул папа. – С такими союзниками и врагов не надо. А вот как мы сживемся с французами?

– Французы – хорошие моряки, – задумчиво произнес Крузенштерн. – Да и в бою они храбро дерутся. Особенно изрядные у них корабли. Французские кораблестроители строят прочные и быстроходные суда, недаром британцы так высоко ценили захваченные у французов корабли. Думаю, что мы могли бы сражаться с ними против общего врага.

– Так-то оно так, – согласился папа. – Только политика Франции последнее время подвержена резким колебаниям. И с ними тоже придется держать ухо востро.

– Правильно говорил Александр Александрович, – я тоже решила встрять в мужскую беседу, – «Во всем свете у нас только два верных союзника – наша армия и флот. Все остальные, при первой возможности, сами ополчатся против нас».

– Хорошо сказано! – воскликнул Крузенштерн. – А кто такой Александр Александрович?

– Один умный человек, – усмехнулся дядя Дима. – Вы его не знаете. Кстати, если я не ошибаюсь, мы подъезжаем к Петергофу. Думаю, что неплохо было бы сделать остановку, перекусить и ехать дальше.

Историческая справка. «Плавно Амур свои волны несет…»

Историки считают, что впервые русские люди вступили на берега Амура еще в первой половине XVII века. Именно тогда отряд казачьего атамана Василия Пояркова увидел воды огромной реки, которые местные жители – тунгусы именовали «Амар». Китайцы же, появлявшиеся на берегу Амура в основном в качестве торговцев, называли ее «Хэйхэ» – Черная река.

Казаки объясачили племена орочёнов и дючеров, принудив их платить ясак мехами. Это не понравилось маньчжурам, которые примерно в это же время захватили Пекин и основали новую правящую династию – Цин. Первое вооруженное столкновение между маньчжурами и казаками произошло в 1652 году, когда немногочисленная ватага атамана Ерофея Хабарова разгромила атаковавший ее отряд маньчжуров, превосходящий казаков по численности в три раза.

«Здесь, на великой реке Амур, стоят драки сильные с воинскими людьми, что прислали от царя богдойскова…[25]»– докладывал в письме на имя якутского воеводы служилый человек Онуфрий Степанов.

Государство Российское в те годы только-только приходило в себя после Великой Смуты, войн со Швецией и Польшей. Поэтому царь Алексей Михайлович не мог выделить больших сил для защиты новых восточных рубежей своего царства. В свою очередь, Китай, объединенный под знаменами новой династии, был на подъеме. Вполне закономерно, что маньчжуры потребовали от русского царя, чтобы тот побыстрее покинул берега Амура и отвел своих подданных на запад и север. «Вам, русским, следует побыстрее вернуться в Якутск, который и должен служить границей», – грозно требовал император Сюанье.

К тому времени на реке Зея уже вовсю действовал 10-тысячный отряд маньчжуров, имевший 172 пушки. Уничтожив несколько русских поселений и острожков, маньчжуры осадили Албазин – центр российской колонизации на Амуре, который обороняло четыре сотни казаков. Но даже при таком огромном численном превосходстве русские оказали отчаянное сопротивление. Понеся огромные потери, маньчжуры после двухгодичных боев за Албазин сумели-таки добиться, чтобы казаки сожгли свой острог и покинули берега Амура.

Но отчаянное сопротивление русских произвело впечатление на власти Поднебесной. И они согласились пойти на мировую. В подписанном в 1689 году в Нерчинске трактате была установлена граница между двумя державами. Самое забавное, что трактат сей был написан на трех языках: по-маньчжурски, по-русски и по-латыни. Китайский вариант отсутствовал. Латинский же вариант появился потому, что ни в России, ни в Китае тогда не было квалифицированных переводчиков, знавших оба языка. С маньчжурского на латынь тексты переводили жившие в Пекине иностранцы – монахи-миссионеры француз Франсуа Жербийон и португалец Томазо Перейра. В российской делегации латынью достаточно свободно владел Андрей Белобоцкий – русин, выходец из Польши, богослов, учившийся в университетах Италии, Франции и Испании. Он бежал в Россию от преследования инквизиции.

С учетом трудностей перевода все три экземпляра Нерчинского трактата оказались абсолютно неидентичными. Географические названия рек и гор, по которым проходила весьма условная граница, на всех трех языках звучали по-разному. В результате из текста трактата можно было сделать лишь два однозначных вывода: русские покидают Албазин, и в Приморье границей между Россией и Китаем становится правый исток Амура, река Аргунь.

Сами дипломаты прекрасно понимали недостаток подписанного ими документа. Поэтому в нем появилась такая фраза о границах в устье Амура: они «не ограничены до иного благополучного времени». Несомненным положительным моментом во всей этой запутанной истории было и то, что согласно 5-й статье трактата было установлено место, где можно было осуществлять торговые сделки. В Китай уходили сибирские меха, из Китая – знаменитый чай. Обороты взаимовыгодной торговли были огромными: в иные годы выручка и таможенные сборы покрывали половину бюджетного дефицита страны.

Закончилась Северная война, Россия из царства стала империей. По инициативе Петра I на границы России и Китая были направлены экспедиции картографов, которые попытались распутать ребус, именуемый Нерчинским трактатом. Кое-что картографам и дипломатам (в их числе был и знаменитый Савва Рагузинский) удалось сделать. Но работы оказалось невпроворот.

Государственные мужи России прекрасно понимали: именно Амур – самая удобная дорога на Дальний Восток. Якутский воевода Яков Ельчин писал в Петербург: «Ежели б Амур- река была в российском владении и можно быть от Нерчинска выходить судами в амурское устье, то от Якутска до Охотска пути старания иметь надлежало б». Еще бы – связь Камчатки с Сибирью и Европейской Россией поддерживалась через порт Охотска, до которого добирались вьючными караванами из Якутска по непроходимому тракту, через тайгу, горы и болота.

В 1758 году Иностранная коллегия Российской империи попыталась было договориться с правителями Поднебесной о разрешении пользоваться Амуром для доставки продовольствия и грузов в порты на Камчатке и Охотском море. Но маньчжуры были категорически против присутствия русских на Амуре.

Еще одна попытка наладить судоходство по Амуру была сделана в годы царствования императрицы Екатерины II. Но китайцы оставались по-прежнему непреклонными. К тому же Россия в этот момент была занята решением турецкого и польского вопросов.

Император Павел I уделял много внимания делам Дальнего Востока. Именно при нем была учреждена Российско-Американская компания. Но процарствовал Павел Петрович недолго. Сменивший его на престоле Александр I в 1805 году отправил в Китай посольство во главе с графом Юрием Головкиным. Вместе с ним на восточные рубежи страны выехал и полковник Теодор д’Овре, или, как его называли в России, Федор Федорович Довре. Француз, родившийся в Дрездене, он честно служил России с 1785 года. Довре прошел через все войны с Наполеоном, участвовал в сражениях при Фридланде, Клястицах, Бауцене, Фершампенуазе, а в 1814 году в составе победоносной русской армии вошел в Париж. Его портрет в генеральской форме находится в воспетой Пушкиным Военной галерее Зимнего дворца.

Но мало кому известно, что Довре в русской армии ведал военной разведкой. В инструкции, которую Федор Федорович получил накануне своего отъезда с посольством графа Головкина, было сказано: «Собрать все возможные сведения о военном положении страны между Байкалом и чертою китайской границы. Развить представления относительно военной части у китайцев в Маньчжурии по Амуру. Представить заключение, возможно ли будет со временем совершить небольшую тайную экспедицию в страны, лежащие между Амуром и Становым хребтом. Сохранять тайну и осторожность».

Довре добросовестно выполнил порученное ему задание. С удивлением он установил, что местные «тунгусы» не считают себя подданными цинского императора, а все присутствие Китая на здешних землях ограничивается лишь несколькими «пограничными столбами с надписями на пяти языках». В итоге Довре представил русскому царю проект «О способах к осмотру и описи Амура и совершению экспедиции по левому берегу этой реки, не подав подозрения китайцам». Но тут начались войны с Наполеоном, и продвижение России на Дальний Восток пришлось снова отложить.

Неудачей закончилась и миссия графа Головкина. Его просто не пустили в страну, потому что граф отказался выполнять унизительные ритуалы, которые, по мнению маньчжурских чиновников, должен был выполнить русский посол. Ради интересов России Головкин согласился на «девятикратное касание пола лбом» перед императором Поднебесной, но он категорически был против репетировать «земные поклоны» перед пограничными чиновниками империи Цин.

В мае 1805 года граф Головкин направил в Министерство иностранных дел Российской империи «Записку о реке Амур», в которой он тщательно проанализировал все варианты развития событий вокруг великой дальневосточной реки. Дипломат считал, что нет природных рубежей между Россией и Китаем, «кроме реки Амур, коя могла бы служить естественною границею».

«Свободное плавание по Амуру важно для нас, – доказывал Головкин, – дабы приобрести более легкое, нежели ныне, сообщение меж Сибирью и учреждениями на Камчатке и в Охотске. Нет сомнения, что преимущества более умеренного климата, плодородия берегов сей реки, леса, который можно там обрести для строительства судов, составляли бы весьма выгодные средства для снабжения продуктами и торговли с этими бесплодными областями. Судоходство по Амуру предоставило бы нам также возможность установить деятельную торговлю с маньчжурами и обитателями Кореи».

Но, как доказывал граф Головкин, несмотря на все неточности и изъяны Нерчинского трактата, власти Китая никогда не пойдут на добровольные уступки в отношении России: «Напрасно стремились бы мы доказать наши права на сию территорию – китайцы никогда не согласятся их признать». Однако, по мнению дипломата, путь вооруженного конфликта с Китаем тоже недопустим: «Путь переговоров обещает лишь весьма сомнительный успех. Путь оружия представляется ещё менее благоприятным… Ежели мы сравним ту легкость, с каковой китайцы соберут 100 тысяч человек на берегах Амура, с теми препятствиями, которые нам придется преодолеть, чтоб собрать там армию в 15–20 тысяч человек и содержать их там, то можно видеть, что сие значит слишком дорого платить за завоевание…»

Головкин доказывал, что решить вопрос о границе по Амуру можно только в одном-единственном случае – если китайцам когда-либо потребуется политическая или военная помощь России: «Наша помощь либо даже посредничество дали бы нам право выставлять требования и добиться, чтоб вместо прямой линии к востоку нам был уступлен левый берег Амура».

Удивительно, но русский дипломат попал, что называется, в яблочко. Именно так оно и произошло через пятьдесят с лишним лет. В марте 1859 года генерал-майор Николай Павлович Игнатьев будет назначен императором Александром II посланником в Китай. Поднебесная в тот момент находилась в весьма сложном положении. Она с треском проигрывала 2-ю опиумную войну, и правителям империи Цин срочно был необходим посредник, который помог бы Китаю с наименьшими потерями заключить мир с Англией и Францией. В сентябре 1860 года европейцы взяли штурмом Пекин и разграбили Запретный город цинских императоров. Китайцы готовы были согласиться со всеми условиями подготовленного Игнатьевым договора об установлении окончательной границы между Россией и Китаем. Игнатьев же помог китайцам уладить все дела с европейцами и добиться того, чтобы они покинули Пекин.

Признательность китайского правительства за спасение столицы от европейской оккупации и ускорение удаления союзных войск выразилось в заключении и немедленной ратификации договора 14 ноября 1860 года, по которому за Россией утвержден как левый берег реки Амур, так и правый реки Уссури со всеми приморскими гаванями. За Россией было обеспечено право сухопутной торговли в китайских владениях и устройство консульств в Урге и Кашгаре.

17 (29 июня) 1801 года.

Санкт-Петербург – Кронштадт.

Дмитрий Викторович Сапожников, лейтенант Российского флота и кавалер

Давно не бывал я в Кронштадте. Не в том, в который в XXI веке может попасть любой желающий, а в том, которым он был на протяжении веков. Я еще помню его «до дамбы», когда в Кронштадт можно было добраться лишь на пароме, а на пирсе прибывших гостеприимно встречали погранцы и люди с добрыми и немного усталыми глазами. Нынешний Кронштадт, забитый туристами, не производит в двадцать первом веке впечатление военно-морской базы, где все связано с кораблями и флотом.

Кронштадт «образца 1801 года» встретил нас не сиянием золотого купола Морского собора, а сотнями матч кораблей, стоящих на рейде. Наш йол[26], на который мы погрузились на пристани в Ораниенбауме, легко рассекал серые воды Финского залива. Крузенштерн чувствовал себя на его палубе как дома – сказывался многолетний опыт давних плаваний. Дашка же – вот бестия! – как всегда лезла туда, куда ей не следовало, и рисковала при резком повороте оказаться за бортом. Ну а Леша с видом профессионала осмотрел йол, поковырял доски на борту корабля и покачал головой.

Я знал, что корабли Балтийского флота России отличались недолговечностью. Некоторые из них несли службу менее десяти лет. На то было немало причин, главная из которых – сырой лес, из которого изготовлялись корабли. Об этом стоило бы поговорить потом в Адмиралтействе.

А в Кронштадте в настоящее время главным был полный адмирал Петр Ханыков. Дядечка сей не вызывал у меня доверия. В свое время он командовал русской эскадрой, которая вместе с британской эскадрой блокировала побережье Голландии, захваченное французскими войсками. Да и потом, в нашей истории, действуя в 1808 году против англичан и шведов, был признан виновным «в неосмотрительной оплошности, слабости в командовании, медлительности, так как не воспрепятствовал соединению английских кораблей со шведским флотом и удалился, ”не имея причин”, в Балтийский порт, потеряв при этом 74-пушечный корабль ”Всеволод”. За это Ханыков был осужден к разжалованию в матросы на месяц, но император Александр I отказался конфирмовать приговор военного суда. В конце концов Ханыкова «за невыполнение высочайших предписаний» в 1809 году уволили в отставку. Я пытался поговорить о нынешнем командире Кронштадтского порта с Федором Федоровичем Ушаковым, но тот, чуждый всем служебным дрязгам и сплетням, категорически отказался продолжить этот разговор. Жаль, очень жаль…

Впрочем, Ханыков, ссылаясь на самочувствие и возраст, вежливо извинился за то, что не сможет лично поприветствовать посланцев государя, и отправил на встречу с нами адмирала Михаила Кондратьевича Макарова, нашего старого знакомого еще по Ревелю. У меня сложилось впечатление, что с ним мы найдем общий язык.

Прежде всего мы хотели осмотреть Кронштадтское адмиралтейство и доки. Ну и посмотреть, в каком состоянии находится Балтийский флот. Нам предстояла долгая и жестокая борьба с Британией, которая, как известно, сильна своим флотом. А что мы можем ему противопоставить? Одно дело, встретить эскадру неприятеля в своей гавани, где нашим кораблям помогало все: извилистый фарватер, береговые батареи, заграждения в виде ряжей. И другое дело – сражение двух парусных эскадр в открытом море, где немаловажное значение имеет выучка экипажей, а также умение командиров маневрировать и ловить ветер парусами.

И тут я вспомнил о письме Крузенштерна адмиралу Де Рибасу. Тому самому, в честь которого в Одессе названа знаменитая улица. Дело было в 1800 году, и уже тогда отношения между Россией и Англией стали хуже некуда. Вот как Крузенштерн предполагал действовать в случае начала войны с Британией: «Будет чрезвычайно важно вредить всячески торговле, единственному источнику богатства Англии. В этих видах я предлагаю назначить, в начале мая, эскадру из двух линейных кораблей и нескольких обшитых медью фрегатов, с тем чтобы она, обогнув Шотландию, отправилась на высоту Азорских островов, где нет английских крейсеров и где обыкновенно проходят суда, возвращающиеся в июле и августе месяцах из Восточной и Западной Индий и из большого Южного моря. Я по собственному опыту знаю, что конвой этих кораблей бывает всегда слабый и редко состоит более чем из одного или двух военных кораблей. На пути не следует забавляться захватыванием призов, чтобы тем не возбудить подозрения; но по приходе ограничиться взятием только этих больших кораблей, из которых каждый, возвращаясь из Индии и из Китая, представляет собою ценность в 1½ или в 2 миллиона рублей; суда же меньшей важности надо просто потоплять».

Кстати, Крузенштерн учел и такой фактор: «Англичанам не придет в голову, чтобы мы пошли на такое предприятие, и беспечность их подает нам счастливую надежду на исполнение».

Иван Федорович мыслил вполне конкретно: британцев следует бить по их кошелькам. На индийских богатствах поднялась промышленность будущей Империи, над которой никогда не заходит солнце. Если перекрыть морские пути, которые, как пуповина, связывали колонии и метрополию, то алчная Британия скоро загнется от анемии.

– Иван Федорович, – спросил я у Крузенштерна, – а вы не хотели бы стать каперским адмиралом? Да-да, это я вполне серьезно спрашиваю…

Крузенштерн сделал удивленные глаза. А я подмигнул ему и приложил палец ко рту – дескать, разговор об этом еще впереди.

17 (29 июня) 1801 года.

Кронштадт. Петровский док.

Алексей Алексеевич Иванов,

частный предприниматель и любитель военной истории

Скажу прямо – хотя я и не один раз видел Петровский док в Кронштадте, только сегодня впервые оценил его размеры и добротность. И тем обидней мне было то, что корабли Балтийского флота, по своей конструкции мало уступающие иностранным, имели такой малый срок службы. По дороге я не поленился и внимательно осмотрел йол, на котором мы следовали из Ораниенбаума в Кронштадт.

Я убедился, что все болезни, которые снижают срок службы военных кораблей, в наличии и на этом небольшом двухмачтовом паруснике. Корпус был изготовлен из плохо просушенной древесины, из-за чего уже через лет пять дерево начинало гнить. Я не говорю уже об откровенной халтуре, когда стальные болты, соединяющие детали корпуса, не проходили насквозь, а служили лишь декорацией. Иной раз стальной крепеж заменялся обычными деревянными нагелями. Результат – не отслужив в боевом строю и десяти лет, корабль приходилось списывать для разборки на дрова.

Что же касается Петровского дока, то открыли его лишь в 1752 году, в царствование дщери Петра Великого императрицы Елизаветы Петровны. Она лично соблаговолила своей царственной ручкой запустить шлюзовые механизмы. К моему стыду, я узнал от адмирала Макарова (меня так и подмывало назвать его Степаном Осиповичем, а не Михаилом Кондратьевичем), что еще с 1774 года в доке установлена паровая машина, купленная в Шотландии. И с ее помощью огромный доковой бассейн можно осушить всего за девять дней. А совсем недавно – в 1792 году – Кронштадтская портовая мастерская самостоятельно построила для этих же целей паровую машину еще более совершенной конструкции. А мы с Кулибиным изобретали велосипед! Мне даже стало стыдно за свое незнание истории…

Я укоризненно посмотрел на Димона, который в свою очередь лишь огорченно развел руками. Оказывается, наши предки были не такими уж отсталыми, как о них любили писать в советских и российских учебниках истории. Да и делали они все добротно – я помню, как в начале двухтысячных побывал по делам фирмы в Кронштадте, посетив при этом и док. Мне сказали, что система удержания и спуска воды работает и через двести пятьдесят лет. А подгонка огромных гранитных глыб, которыми выложены стенки дока, такова, что между ними нельзя заметить ни мха, ни травинки!

Сейчас в сухом отсеке Петровского дока стоял трофейный британский 74-пушечный корабль «Уорриор», захваченный нами в Ревельском сражении. Нельзя сказать, что корабль сей был новый – на воду его спустили в Портсмуте в 1781 году. Но наши корабелы осмотрели его и пришли к выводу, что после ремонта он вполне может быть использован на Балтике и Северном море. В нашей истории он под британским флагом попортил немало крови французам у атлантического побережья, а в 1809 году в составе британской эскадры ликвидировал просуществовавшую почти десять лет Республику Семи Соединенных Островов. В нынешнем варианте истории такое произойти не должно.

На бортах трофея выше и ниже ватерлинии мы заметили пробоины от русских ядер. Впрочем, как пояснил мне адмирал Макаров, повреждения эти не были смертельными, и корабельные плотники рассчитывали в ближайшее время отремонтировали британца.

– Только вы, Алексей Алексеевич, учтите, – осторожно сказал мне Макаров. – Ремонт может закончиться не ранее середины осени. Ну нет у нас сейчас никакой возможности управиться с ним быстро. Ведь, помимо этого корабля, у нас нуждаются в ремонте, причем серьезном, еще не менее десятка наших и трофейных судов. Для качественного ремонта нужна сухая древесина, медные листы, материал на рангоут и такелаж. А где все это взять? Вы уж постарайтесь объяснить государю ситуацию. Пусть он не гневается на нас.

Я кивнул адмиралу. Уж мне ли не знать, когда вдруг заказчикам неожиданно приспичит построить дом или баню к определенному числу. И мои объяснения, что то, что у нас получится в спешке, их потом заставит поминать меня «незлым тихим словом», в расчет не брались.

Я не стал ничего говорить адмиралу Макарову о том, что мы всерьез рассчитываем на помощь кронштадтских судостроителей. Он меня просто бы не понял. Надо было поискать другие верфи – скажем, Олонецкую или Соломбальскую на Белом море. Только Олонецкая верфь не могла быстро строить новые корабли, а Соломбальская верфь, хотя и имела необходимые кадры и опыт, все же обладала одним большим минусом – построенные на ней корабли приходилось гнать с Севера на Балтику вокруг Скандинавии и в непосредственной близости от британских военно-морских баз. А англичане, имевшие мощную резидентуру в Архангельске, наверняка заранее подготовились бы к перехвату вновь построенного русского судна с необученным экипажем и практически безоружного.

Нет, надо было искать какой-нибудь другой выход. Димон недавно беседовал с Крузенштерном о возможности вести каперскую войну против британского торгового судоходства. А мне вдруг вспомнились эскадры русских клиперов (правда, паровых), которые в напряженные моменты взаимоотношений между Британией и Россией по приказу царя выходили в море и располагались на торговых путях англичан. Гордая Британия тут же поджимала хвост, оценив тот ущерб, который она могла бы понести во время действий русских рейдеров.

– Скажите, Михаил Кондратьевич, – спросил я у Макарова, – можно ли в сравнительно небольшое время построить на наших верфях небольшие, но быстроходные корабли, которые в случае военных действий могли бы действовать на вражеских коммуникациях?

– Алексей Алексеевич, – хитро улыбнувшись, произнес Макаров, – вы имеете в виду корабли для каперов? Что ж, подобными вещами часто грешили британцы. Так почему бы им самим не испытать на своей шкуре атаки русских удальцов? Во время войны в Средиземном море туркам весьма досаждали греческие каперские флотилии. Правда, греки часто мало чем отличались от обычных пиратов… да и бог с ними, с греками, уверен, что русские моряки покажут лучшую выучку и мужество, которыми всегда славился наш флот.

– Я понимаю, Михаил Кондратьевич, что действия российских каперов очень опасны. Британцы приложат все силы для того, чтобы уничтожить наши корабли. Ну а что они сделают с членами экипажей…

Макаров крякнул и покачал головой.

– Эти островитяне требуют от всех остальных моряков строгого соблюдения законов ведения войны на море. А вот сами они… Да, я согласен с вами, что с пленными русскими моряками британцы могут обойтись весьма жестоко. Только русские не привыкли сдаваться в плен. Помните подвиг капитана 2-го ранга Остен-Сакена?[27]

– Конечно, помню, Михаил Кондратьевич. Ведь еще киевский князь Святослав Игоревич говорил: «Не посрамим же земли Русской, ляжем тут костьми. Мертвым нет срама».

– Да, я тоже читал об этом. – Макаров пристально посмотрел на меня, потом на Димона, Крузенштерна и Дашку. – Господа, вы с дороги, и вы устали. Я хочу пригласить вас к себе, чтобы немного отдохнуть. У меня и продолжим нашу увлекательную беседу…

Часть 5

Парижские тайны

30 июня 1801 года.

Французская республика.

Дворец Мальмезон.

Майор ФСБ Андрей Кириллович Никитин,

РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Удивительно, как при той неразберихе, которая царила во Франции во времена консулата Наполеона, государство нормально функционировало и отражало наскоки враждебных ему держав. Правда, Первый консул не один управлял Францией. У него были талантливые помощники, а соратники его военных походов обеспечивали устойчивость курса, которым Наполеон вел политику страны.

Однако, помимо друзей, у Бонапарта хватало и врагов. Даже его родной брат Люсьен плел интриги против Наполеона. Да и среди военных были те, кого не устраивала политика Первого консула. Бернадот, Моро – эти имена пользовались большой популярностью во Франции. Хуже всего было то, что многие их числа тех, кто для вида выказывали преданность Наполеону, при первой же возможности предали бы его. Талейран и Фуше – эти люди занимали ключевые посты в правительстве Французской республики, обладали немалым влиянием в стране, и хотя я в свое время подробно рассказал Наполеону об этих оборотнях, тот не рискнул отправить их в отставку.

– Талейран, Андре, – задумчиво произнес Наполеон, – конечно, мерзавец. Только об этом я знаю и без вас. Эта хромая бестия, святоша-расстрига, готов за деньги продать кого угодно и кому угодно. Но он весьма полезен на посту министра иностранных дел Республики. Он помог мне во время событий 18 брюмера[28]. У него неплохо получается обманывать наших врагов. Пусть он и продолжает этим заниматься, а я буду внимательно следить за ним, чтобы он помнил – гильотина сносила головы и не таким хитроумным ловкачам.

– Да, но гражданин Фуше, кстати, бывший член конгрегации ораторианцев, проявивший далеко не ангельское смирение в Лионе, где он приказывал расстреливать картечью из пушек всех, кто высказывал недовольство новой властью, тоже в нашей истории переметнется на сторону Бурбонов. А ведь он был председателем якобинского клуба, где стал одним из организаторов кампании по вынесению смертного приговора королю Людовику XVI!

– И это мне хорошо известно, Андре, – вздохнул Бонапарт. – Но Фуше непревзойденный мастер шпионажа. Он сумел наладить работу полиции. А чтобы следить за всеми его телодвижениями, я завел свою полицию. Конечно, моему адъютанту Савари далеко до Фуше, но он недостаток таланта восполняет своим трудолюбием. А самое главное – я ему верю…

Мне осталось лишь развести руками и прекратить этот не совсем приятный для Наполеона разговор. Я лишь сумел взять с него обещание избавить меня от общения с Фуше. Мастер провокаций и интриг не вызывал у меня доверия. К тому же можно было решать все возникшие вопросы через генерала Дюрока, с которым у меня сложились неплохие отношения.

В данный момент Бонапарт прилагал все силы, чтобы капитулировавшие в Каире французские войска побыстрее были доставлены в порты Франции. Наполеон предполагал, что британцы сделают все, чтобы пленные солдаты и офицеры вообще не вернулись на родину. Поражение эскадры Нельсона у Ревеля не на шутку разозлило англичан. По данным, полученным Бонапартом, французов должны были выгрузить на Мальте, после чего продержать их там до морковкина заговенья под предлогом нехватки транспортных средств. Наполеона такой вариант совершенно не устраивал. Но ничего поделать он не мог. Флота в Средиземном море французы не имели. Нет, в портах стояли под охраной береговых батарей несколько многопушечных кораблей и фрегатов. Кое-какие силы были заблокированы в Александрии, которая пока еще держалась. Но, после того как в Каире сложила оружие основная часть французской армии под командованием генерала Бельяра, участь тех сил, которые оставались в Александрии, была предрешена.

Наполеон не раз просил меня узнать, сможет ли Россия помочь французам, заблокированным в Египте. Но, даже при всем нашем желании, кораблей в Средиземном море, способных представлять угрозу для британцев, у нас не было. А турки, несмотря на договор, подписанный с Высокой Портой, не пропустят наши корабли через Проливы из Черного в Средиземное море.

Все эти неприятности сделали Наполеона нервным и раздражительным. Нет, с нами он вел себя вполне корректно, но на своих подчиненных он порой покрикивал, называя их болванами и тупицами. Отчаянные рубаки и храбрецы покорно выслушивали брань своего начальника и даже не пытались возражать.

Пока я беседовал с Наполеоном о высокой политике, мой помощник Алан тоже зря времени не терял. Он быстро подружился с французскими военачальниками. Дюрок лично представлял Алана заслуженным генералам, делая упор на храбрость и отвагу русского офицера. Рекомендация такого человека, как Дюрок, дорогого стоила. В числе новых знакомых Алана оказался и лихой гасконец, шурин Наполеона, Иоахим Мюрат. Человек отчаянной храбрости и любитель амурных приключений, он не раз предлагал Алану посетить салоны парижских дам полусвета, чтобы отвести душу с феминами. Блудливая улыбка на лице Мюрата обещала «райское наслаждение». Стоило Алану согласиться, и «народ на разврат будет собран».

Но я предупредил Алана, что в Париже подцепить триппер или что похуже так же просто, как получить насморк. И что задирание юбок может грозить большими неприятностями. Геннадий же, наш главмедик, заявил любителям «железного болеро», что количество антибиотиков у него ограничено, и вензаболевания он не будет лечить из принципа. Так что, к огорчению Мюрата, Алан под благовидным предлогом отклонил все его заманчивые предложения.

Будущий неаполитанский король лишь посетовал на странности русских и пригласил Алана в кабачок, где можно было выпить хорошего вина и отведать блюда его родины – Гаскони. Тут Алан отказываться не стал.

Фуагра и сосиски из свинины ему понравились, как и знаменитый перигорский паштет. Потягивая душистый арманьяк, Алан произнес витиеватый кавказский тост, который привел в дикий восторг потомков шевалье д’Артаньяна. В числе участников этой пирушки оказались и несколько сослуживцев Мюрата по Египту. Один из них был моряком и рассказал Алану нечто весьма его заинтересовавшее.

– Шер ами, у нас в Александрии заблокировано несколько кораблей, среди которых: 64-пушечный «Коссе», 50-пушечный «Египтянин» и два 40-пушечных – «Регенере» и «Джастис». Целая эскадра! Есть и люди, и порох. Жаль только, что нет храброго командира, который бы рискнул пойти на прорыв и добраться до берегов Франции. Впрочем, такой храбрец был, и звали его Пьер Лежуаль, командир 74-пушечного корабля «Женерё».

Этот храбрец сумел прорваться сквозь строй русской и турецкой эскадр у острова Корфу и дойти до Анконы. Бедняге не повезло – в феврале 1799 года он был смертельно ранен ядром во время штурма Бриндизи.

– Неужели во французском флоте только Лежуаль был храбрецом, не побоявшимся бросить вызов судьбе? – спросил Алан.

Собеседник пожал плечами и налил себе в бокал еще арманьяка.

А я задумался над тем, что мне рассказал Алан…

30 июня 1801 года.

Поместье в пригороде Лондона.

Генерал Жорж Кадудаль,

один из предводителей шуанерии

– Мсье генерал, к вас посетитель, – сказал мне дворецкий, как обычно, на ломаном французском. Я ответил по-английски (что поделаешь, язык я выучил за то время, что провел в этой проклятой стране):

– Кто он?

– Он два человек, – чуть поклонился слуга. – Рекомендательное письмо от лорд Хоксбери. – И протянул мне бумагу.

Дворецкий, равно как и все поместье, были предоставлены мне английским правительством. Впрочем, «предоставлены» – не совсем правильно. На самом деле я собирался, как и ранее, подготовить свою следующую акцию на нормандском острове Джерси, на котором, хоть он и принадлежит англичанам, говорят пусть на своеобразном, но французском. И планы у меня были – продолжать войну с теми, кто убил моего короля, кто сделал все, что можно, против католической веры, кто отнял автономию у моей родной Бретани…

Я не могу иначе. Ведь даже моя фамилия, Кадудаль, означает на моем родном бретонском «воин, возвращающийся с битвы» – в ожидании следующей. Правы были спартанские женщины, когда говорили своим сыновьям – «со щитом или на щите». Я буду «со щитом» до тех пор, пока мы либо победим, либо меня принесут «на щите» – то есть я либо погибну в бою, либо в застенках врагов. Третьего не дано.

На Джерси я провел около трех месяцев, когда ко мне прибыл человек от этого самого лорда Хоксбери и «пригласил» меня к нему в Лондон, – а оттуда меня в сопровождении «почетного караула» отвезли в эту усадьбу. Где именно она находится, я не знаю, но ехали мы туда в карете с занавешенными окнами чуть более получаса – следовательно, это пригород Лондона, причем не самый дальний. Вокруг поместья – парк, окруженный высокой глухой стеной, а на воротах всегда дежурит «охрана». По парку мне гулять дозволяется, но выходить за его пределы – нет, видите ли, «слишком опасно, вас могут узнать».

Я бы, конечно, мог уйти – достаточно было бы оглушить и связать охранников, но куда бы я пошел? На данный момент, кроме Англии, у меня нет пристанища и, более того, нет плана – и не будет, пока я не встречусь с кем-нибудь из своих людей и не узнаю, что происходит во Франции и как обстоит дело с шуанерией. Если кто не знает, что это такое – так мы назвали наше восстание за восстановление монархии и древних свобод в честь братьев Шуанов, наших ранних лидеров.

А теперь лорд Хоксбери вспомнил обо мне, подумал я, срезая ножом печать с конверта. Он же Роберт Бэнкс Дженкинсон, секретарь по иностранным делам. Лорда он получил, когда его отца сделали графом Ливерпульским, лет пять назад. Не самый приятный человек, конечно… А кого он рекомендует? Виконта Кэри я, увы, знаю, а вот что это за О’Нил такой?

– Ну что ж, пригласите их войти.

Кэри был таким же, как тогда, когда я встречался с ним два года назад у Роберта д’Оверня на Джерси. Мне он тогда уже показался очень скользким, и мне было ясно, что особо доверять ему – равно как и д’Оверню – нельзя. И, действительно, обещанные деньги и оружие на продолжение шуанерии так и не материализовались. Интересно, что они мне принесли на этот раз? Еще обещания? Небось более щедрые, чем в прошлый раз?

– Рад вас видеть, мсье генерал, – осклабился виконт. – Позвольте вам представить мсье О’Нила.

– Очень рад с вами познакомиться, генерал, – сказал тот с акцентом, в котором я услышал и Ирландию, и Америку. Знаете, хоть я и не слишком хорошо говорю по-английски, я бретонец, а у нас там какие только корабли ни приходят и какие только моряки ни шатаются по улицам… Помню, в молодости мне довелось несколько раз, простите за грубость, бить морды тем из них, кто себя не слишком хорошо вел.

Впрочем, и среди них разные бывали – особенно ирландцы, они ведь тоже кельты, как и мы, бретонцы. И этот О’Нил мне тоже сразу понравился – у меня возникло впечатление, что он не так прост, как казался, но мужчина надежный. Ведь часто первое впечатление – самое верное. И меня оно редко подводит. Вот, например, про то, что англичанам не нужно доверять, я почувствовал сразу. Впрочем, один раз я действительно ошибся по-крупному – при знакомстве с неким корсиканцем по фамилии Буонапарте.

– Ну и что же вам поручили передать? – насмешливо спросил я, наблюдая, как Кэри удерживает себя со всех сил, чтобы не нагрубить в ответ. Ведь он, видите ли, цельный виконт, белая кость, и никто ему не приказывает, кроме его британского величества.

– Мы готовы помочь шуанам, мсье генерал. И деньгами, и оружием, и боеприпасами.

– Что-то мне кажется, что вы такое уже предлагали, – усмехнулся я. – Вот только тогда денег до нас дошло хорошо если десятая часть того, что вы пообещали, а оружие… Даже если не принимать во внимание то, что оно было свидетелем еще Столетней войны…[29] Да и было его столь мало, что вооружить им можно при желании было хорошо если взвод.

– Мсье генерал, самое старое было времен Семилетней войны[30], и было его не менее сотни стволов…

Я заметил, что на лице ирландца на мгновение появилась сардоническая улыбка, и подумал, что в нем, похоже, не ошибся.

– А обещано было две тысячи.

– Ну, если бы вы так быстро не были разгромлены…

– Мы продержались еще несколько месяцев – а деньги и оружие было обещано не позднее чем через тридцать дней.

– Обещали – да. Но не успели…

– Знаете, что, мсье виконт. Я готов поговорить с вашим напарником, но вас я видеть не хочу. Здоровья!

Кэри побледнел – вероятно, от гнева, – но вышел и оставил меня наедине с ирландцем.

18 (30) июня 1801 года.

Санкт-Петербург.

Жюль Маршан,

куафер и доверенное лицо Первого консула Наполеона Бонапарта

К моему глубокому удовлетворению, тяжелое ранение, которое нанес мне в Митаве проклятый иезуит и мой личный враг Дюваль, зажило. Я снова чувствовал себя здоровым и полным сил. Большое спасибо русским врачам, которые спасли меня от смерти. К сожалению, я не могу поблагодарить лично Алана, человека, который оказал мне первую помощь. Как мне сказали, он сейчас в Париже, а я вот снова в Петербурге.

Дело в том, что в Кёнигсберге у меня состоялась беседа с генералом Дюроком и Первым консулом. Они похвалили меня, сказав, что собранные мною сведения очень помогли им установить правильные и доверительные отношения с русскими.

В свою очередь, мне пришлось рассказать им, что русские догадались, кто я и кого представляю. Так что маскироваться под услужливого и старательного куафера мне уже не удастся.

– Ну и что, – пожал плечами Бонапарт. – Будешь просто моим доверенным лицом. Ты ведь знаешь, что я могу доверять только тем, с кем вместе ходил в бой и делил кусок заплесневелого хлеба на походном биваке. Жюль, я помню тебя еще по Итальянскому походу. Уже тогда я понял, что ты рожден с маршальским жезлом в солдатском ранце. Поверь мне, я никогда не забываю тех, кто помог мне в трудную минуту.

Мне, конечно, было приятно услышать эти слова, но справедливости ради я напомнил Первому консулу, что мне уготована участь не боевого офицера, а шпиона.

Услышав это, Бонапарт поморщился.

– Жюль, друг мой, я знаю, что один хороший шпион приносит своей державе больше пользы, чем десять напыщенных и блестящих штабных болванов. Я начал большую игру с русскими партнерами. И мне нужны верные и умные люди, которые тактично и незаметно докладывали бы мне о ходах моих новых союзников. Я знаю, что ты благодарен русским за свое спасение. Поверь мне, я хочу, чтобы ты действовал не во вред своим спасителям, а на пользу. Ведь сейчас у нас общие враги – англичане и роялисты. Так что вдвоем нам бороться с ними будет гораздо легче. А если знать, что эти «пятнистые»…

Тут Наполеон, не закончив свою мысль, заговорил с Дюроком. Он потребовал, чтобы генерал передал мне в России несколько работающих там французских агентов. Таким образом, я становился кем-то вроде резидента, на которого замыкались информаторы, сообщавшие мне все интересное, произошедшее в Петербурге и не только в нем.

Не знаю, как, но генерал Михайлов тут же узнал об этом разговоре. При очередной встрече он приветливо похлопал меня по плечу и поздравил с повышением. Когда же я попытался уточнить, что он имеет в виду, генерал таинственно приложил указательный палец ко рту и произнес:

– Silence![31]

Из чего я сделал вывод, что русские непонятно как прослушивали все наши разговоры.

После окончания переговоров французская делегация отправилась в Париж, а русская – в Петербург. По пути мы завернули в проклятую Митаву. Генерал Михайлов встретился с чиновниками, которые занимались розыском бывшего иезуита и агента роялистов Дюваля. Не знаю, насколько старательно они занимались порученным им делом, но ни самого Дюваля, ни его следов обнаружено не было. Генерал остался этим очень недоволен и произнес несколько русских бранных слов, которые по прибытии в Россию я выучил в первую очередь.

Впрочем, мне удалось установить, что помимо полицейских «пятнистые» имеют и свою секретную службу. Вечером генерал пригласил меня к себе и поинтересовался, не доводилось ли мне встречаться с моим врагом в Дании?

– Дело в том, Жюль, что похожего человека видели в Копенгагене накануне нападения на столицу Датского королевства британской эскадры. Мы послали туда сделанные тобой композиционные портреты этого мерзавца. И несколько человек, вполне вызывающих доверие, сказали, что якобы встречали его в порту.

– Мсье генерал, – взмолился я, – отпустите меня в Копенгаген. Я найду этого подонка и задушу его собственными руками.

– Ты думаешь, что он будет сидеть и ждать тебя в Копенгагене? – саркастически усмехнулся генерал. – Как бы не так. Мне кажется, что у тебя будет гораздо больше шансов встретить его в Петербурге. Только давай договоримся – ловить его будем сообща. И желательно, чтобы он попал к нам в руки живым и невредимым.

– Но он же убийца! – воскликнул я.

– Жюль, я не говорю, что его наградят за все его темные делишки тульским пряником и отпустят на волю. Когда он перестанет быть нам полезен, мы передадим его в руки французского правосудия. Ты говорил, что этот Дюваль обожал отправлять людей на гильотину. Пусть и он почувствует на своей шее остроту «национальной бритвы»[32].

– Ну, если так, мсье генерал…

Я не стал спорить. Общение с русскими приучило меня к тому, что они редко дают невыполнимые обещания. Пусть они вытрясут из Дюваля все, что им нужно, а потом…

Довольно быстро мы доехали до русской столицы, где я снял квартиру в центре. Парики и прически я больше не делал (ну, если только тем, кого я уважал, и мог рассчитывать в обычном разговоре куафера с клиентом получить интересующую мне информацию). Прощаясь со мной, генерал Дюрок дал мне солидную сумму денег, так что я мог теперь без особых трудностей оплатить жилье и все необходимые мне товары. Время от времени меня посещал генерал Михайлов, которому я передавал информацию, полученную мною из Парижа. В свою очередь, он сообщал и мне нечто конфиденциальное, то, что я сам бы вряд ли узнал даже с помощью своих агентов.

А сегодня генерал, заглянув ко мне, хитро улыбнулся и сказал:

– Жюль, а что вы скажете, увидев такую вот картинку?

Он протянул мне маленький прямоугольный предмет, одна сторона которого представляла собой цветную картинку, сделанную таинственным прибором русских. На ней на фоне базилики Святой Екатерины в Санкт-Петербурге я разглядел… довольную рожу Дюваля.

– Как, эта свинья уже в Петербурге! – воскликнул я.

– Да, Жюль. Пока мы решили не трогать его и установить все его связи. А вот потом…

Тут генерал сделал рукой жест, похожий на то, которым кошка ловит потерявшую осторожность мышь.

– Мсье генерал, – я не сумел скрыть волнения, – помните – этот человек – мой враг, и я не успокоюсь, пока не отправлю его в ад…

Русский кивнул мне, потом попрощался и отправился по своим делам…

30 июня 1801 года.

Поместье в пригороде Лондона.

Джулиан Керриган, он же Джон О’Нил

Генерал мне показался поистине сказочным героем – этакая гора ростом не менее шести с половиной футов[33].

Как только Кэри ушел, тот улыбнулся и неожиданно с силой распахнул дверь. Я услышал стук, чей-то визг и звук падения тела. Выглянув в проем, я увидел лежащего на полу дворецкого – судя по всему, он подслушивал. Кадудаль усмехнулся и обратился ко мне на французском – из фразы я понял лишь, что он предлагал пройти в какое-то другое место. После чего он нацедил в две огромных кружки пива из бочонка, стоявшего в уголке, вручил одну из них мне и сказал:

– Следуйте за мной.

В парке находилась застекленная со всех сторон беседка со столиком и четырьмя стульями. Он закрыл дверь и уселся так, чтобы видеть главное здание усадьбы. Я примостился справа от него, дабы не загораживать ему обзор, – было понятно, что он не хотел, чтобы еще кто-нибудь подслушал наш разговор.

Я пытался построить в уме пару фраз на французском, когда великан неожиданно перешел на английский, пусть и со странным акцентом:

– Значит, господин О’Нил? Интересно, интересно. Не знал, что лорд Хоксбери берет на работу ирландцев. Тем более, судя по фамилии, католиков. А еще более странно, что он послал именно вас – не спорьте, я сразу догадался, что Кэри был прислан лишь для того, чтобы нас представить.

– Лорд Хоксбери мне доверяет, – усмехнулся я.

– Положим. Вот только… вы говорите, что вы ирландец?

– Я такого не говорил, но да, я ирландец.

– Тогда почему у вас в английском нет-нет да и проскальзывает американский акцент?

– Я несколько лет жил в Бостоне.

– Может, и так. Но у вас не бостонский выговор; мне кажется, что вы скорее уроженец одного из южных штатов. Видите ли… английский я знаю не очень хорошо, это так. Но у нас в Бретани каких только моряков ни встретишь. Так что отличить ирландца от уроженца Северной или Южной Каролины я вполне могу.

Я вздрогнул. Конечно, в Северной Каролине несколько другие акценты – более того, даже у нас в Южной в Колумбии и Чарльстоне говорят немного по-разному. Но в общем и целом этот француз оказался прав. А виконт еще говорил, что он деревенщина, которому по недоразумению присвоили чин генерала…

Да, план у нас был простой. Дженкинсон вызвал нас к себе и заявил, что пошлет на встречу с этим, как он выразился, «бешеным шуаном», нас обоих, и объяснил, почему.

– Кадудаль знает совсем немногих из нашего ведомства – меня, д’Оверня и вас, виконт. И, должен сказать, он нас не очень жалует – во-первых, потому, что вы не доставили ему обещанной помощи: ни финансовой, ни в виде оружия. Это, конечно, вина моего предшественника – я бы проследил за тем, чтобы слишком многого бретонцу не обещали, но обещанное все же выполнили бы.

Лицо виконта ровно на мгновение приняло чуть ироническое выражение, из чего я понял, что Дженкинсон, похоже, говорит не вполне искренне. Но тот продолжал:

– Итак, вы предложите этому несносному французу денег – пусть даже тысячу… нет, пятьсот фунтов – за то, что он устроит покушение на проклятого Буонапарте. И еще пятьсот, если это покушение увенчается успехом. Возможно, он не захочет говорить с вами, виконт, – он бретонец, а они все помнят. И хорошее, и особенно плохое. В таком случае дозвольте О’Нилу пообщаться с ним наедине; мне кажется, наш ирландский друг должен ему понравиться. Тем более он, как и Кадудаль, не дворянин.

– Но, милорд, я почти не говорю по-французски.

– Не беспокойтесь. Кадудаль хоть и делает вид, что плохо понимает по-английски, но я слышал, что это далеко не так. Вот только говорите с ним простым и понятным языком – наш бретонский знакомый, скажем так, простой мужик, причем недалекий.

«Ага, недалекий», – подумал я, внимательно наблюдая за мягко прохаживающимся по беседке гигантом.

Я чуть замешкался, на что Кадудаль усмехнулся:

– Вот именно. Так кто вы на самом деле? Не бойтесь, я не выдам ваши секреты никому, но мне нужно знать, стоит ли вам доверять.

– Генерал, признаюсь, вы действительно правы – я родился в Южной Каролине. И я, скажем так, не большой сторонник английской короны и тем более лорда Хоксбери и виконта Кэри.

– Рад это слышать. Так что же вы хотите мне предложить?

– Видите ли, генерал… Во-первых, я примерно представляю себе, за что вы не любите Французскую республику и ее Первого консула.

– Интересно, интересно… Расскажите!

– Ну, во-первых, вы – монархист.

– Это не секрет. Я давал присягу его величеству. Да, его величество был убит нехристями, но я никогда не буду служить их так называемой республике, построенной на костях тысяч невинных людей.

– Во-вторых, вы сохранили верность католической Церкви.

– Тоже не секрет, но это действительно так. Знаете, когда огромное количество священников и монахов закончили свои дни на гильотине, когда храмы либо порушены, либо осквернены, когда святые мощи выброшены, сожжены либо оказались в выгребной яме, трудно не возненавидеть тех, кто это делал, если они не раскаялись в своих действиях.

– И, в-третьих, вы желаете, чтобы Бретань вновь обрела те права, которые она имела при французской короне.

– Это, конечно, знают немногие, но и здесь вы правы. Мне не нужна независимая Бретань, но у нас свой язык, свои традиции, свой уклад жизни. Не только у нас – у эльзасцев, провансальцев, фламандцев и многих других точно так же. Но для меня главное – мои бретонские сородичи и их право на достойную жизнь.

– Ну хорошо. Допустим, вы убили Первого консула. А вы думали, что будет дальше?

– Дальше? Надеюсь, что народ восстанет, и восторжествует справедливость.

– А каким образом? Даже если восстание будет успешным, Наполеон получит ореол мученика. Появятся новые фигуры на доске из числа его соратников, вполне вероятно, настроенные намного более радикально. Вспомните генерала Лазаря Гоша, который залил кровью Вандею. Он уже попал в свой котел с кипящей смолой, но сколько других таких еще состоит на службе Республики? Не исключено возвращение к террору – массовые аресты и казни всех, кого лишь заподозрят в сочувствии монархии. Единственные, кому от этого станет лучше – англичане, которые боятся, что Наполеон в союзе с русскими отберет у них Индию. А если покушение не удастся… Вспомните, что было в прошлый раз, когда он уцелел во время взрыва бомбы на улице Сен-Никез – Бонапарт прибыл в оперу под аплодисменты всего зала, и его слава упрочилась. А монархистов заклеймили как подлых убийц, ведь при взрыве погибло и было покалечено несколько человек. Кадудаль задумался.

– Может быть, вы и правы. Но как добиться наших целей?

– Могу вам кое-что рассказать. Во-первых, Первый консул вскоре примет императорскую корону из рук папы римского – и между Святым Престолом и французской империей будет заключен конкордат, который восстановит права Церкви во Франции. Да, убитых не вернешь, но это решает две из трех проблем, не находите?

– Откуда вам это известно? – Кадудаль впился в меня взглядом.

– Скажем так, я не могу раскрыть свои источники, но это на самом деле так.

– Понятно. А что насчет Бретани и ее автономии?

– Над этим придется поработать, но и это тоже вполне достижимо.

– Ладно. Но я все равно не смогу работать на человека, которого я расцениваю как самозванца.

– А не хотели бы вы послужить другому суверену – природному монарху, который будет по заслугам ценить ваши таланты?

Лицо Кадудаля брезгливо сморщилось.

– Если вы имеете в виду английского короля Георга – то никогда в жизни я не присягну этому кровопийце. Так и сообщите своим начальникам.

– Но ведь есть и другие монархи. А как вы смотрите на то, чтобы перейти на службу российскому императору Павлу?

– Вот, значит, на кого вы работаете… Скажу прямо – его матушке я бы с удовольствием послужил. А ему самому… я разное про него слышал.

– А про то, как появились люди, которые предотвратили его убийство, организованное клевретами короля Георга?

– Даже так? И когда это было? А то меня здесь держат, как в клетке, и я ничего не знаю о том, что происходит в большом мире.

– Было это примерно три месяца назад. С тех пор русские разгромили флот Нельсона у Ревеля, а самого его убили.

– Очень странно. Нельсон, хоть и не самый приятный в общении человек, но он все же незаурядный флотоводец. Но я вам почему-то доверяю. Хорошо, наверное, стоит подумать над вашим предложением.

– В любом случае вам надо отсюда уходить. Предлагаю такой вариант – я сообщу лорду Хоксбери, что вы согласились выполнить их поручение, но при этом гонорар должен быть не менее чем две тысячи фунтов сейчас и две тысячи потом.

– Мне не нужны их проклятые деньги! – рассердился Кадудаль.

– Генерал, иначе они вас попросту не будут уважать – для них все сводится к деньгам, и эти люди будут искать подвох, если вы отвергнете деньги либо согласитесь работать за малую толику. Так что не стоит с ходу отвергать предложение Дженкинсона. Конечно, я бы не стал им доверять. У этих людей очень циничное отношение к тем, кто им нужен. Они используют вас, а потом… А потом, вполне вероятно, сдадут вас ищейкам Фуше. Уже потому, что таким образом они сэкономят две тысячи фунтов.

Или мне показалось, или этот гигант, который, как я знал, не боялся ничего на свете, при слове «Фуше» едва заметно вздрогнул. Я сделал вид, что ничего не заметил, и продолжил:

– Далее. Я бы потребовал, чтобы вас высадили не на французском берегу, где сейчас вовсю шныряют конные дозоры, а, например, в одном из прусских портов. Вы можете сказать, что, воспользовавшись некими своими связями, через Ганновер проберетесь во Францию с той стороны, откуда вас не ждут.

– Хорошо, – кивнул Кадудаль, – а что дальше?

– Там вас встретят наши люди, которые тайно переправят вас в Россию. Причем мы можем обставить все так, будто пруссаки заподозрили неладное, и вы либо находитесь в их руках, либо скрываетесь от них. Ну, а мы постараемся обставить все так, будто вас кто-то предал. И тогда люди Дженкинсона начнут искать предателя.

– А что будет с вами?

– Я полагаю, что и меня тоже отправят вместе с вами. И «пруссаки» нас задержат вдвоем. Можно будет устроить так, что подозрение падет на виконта Кэри – мол, именно он, обидевшись на меня, доложил о наших планах «не тем, кому следовало».

Кадудаль поморщился. Я слышал, что он не любил подобные штуки, но другого выхода у него не было. К тому же мои слова о возможности примирения Наполеона с католической церковью заставили его призадуматься.

– Скажите, а Россия не выдаст меня французам или британцам? – спросил он.

– Насчет британцев – точно нет. А французы, которые с недавних пор стали союзниками русских, вряд ли будут ссориться из-за вас с императором Павлом. Кстати, он с недавних пор возглавляет католический орден иоаннитов.

– Интересно, интересно, – покачал головой Кадудаль. – А вы, мой друг, и в самом деле не так просты, как стараетесь казаться. Однако мне потребуется время, чтобы обдумать ваше предложение.

Я подумал про себя, что и Кадудаль оказался далеко не так недалёк, как об этом говорили Дженкинсон и Кэри, а вслух напомнил:

– Хорошо, но помните, времени у нас не так много. Поэтому постарайтесь решить все в течение нескольких дней…

– Знаете, что, дружище, – неожиданно кивнул Кадудаль. – Чего переливать из пустого в порожнее… я принимаю ваше предложение. Выпьем за это! – И он поднял пивную кружку.

1 июля 1801 года.

Французская республика. Дворец Мальмезон.

Капитан Казбек Бутаев,

РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Сегодня у меня день свободный от обычных секретных дел. Может ведь обычный человек, даже если он капитан УФСБ и судьба забросила его в XIX век, отметить свой день рождения в кругу друзей! Правда, здесь, во Франции, у меня их не так уж много. Но, как говорил в таких случаях классик, «лучше меньше, да лучше».

По совету генерала Дюрока я купил у знакомого ему лавочника хорошего вина, кое-что из закуски. Потом нашел несколько килограммов хорошей баранины и решил соорудить в парке импровизированный мангал и сделать шашлыки. У нас в Осетии их называют «физонаг». Я лично замариновал мясо, развел костер на полянке и дал дереву как следует прогореть до образования углей. Уже нанизанные на импровизированные шампуры куски мяса я разместил на вбитые в землю рогульки и приступил к священнодействию. Тут важно не пережарить мясо и не подать его гостям сырым. Вооружившись бутылкой с водой и импровизированным веером, я то раздувал угольки, то поливал водой пламя, которое могло высушить мясо.

Тем временем слуги принесли на поляну стол и стулья, на которых гости должны были вкушать приготовленный мною шашлык. Жаль, конечно, что во Франции не достать осетинские пироги, и лывжу – осетинский суп из мяса и картофеля. Но, как говорится, за неимением гербовой…

Скажу только, что запах шашлыка привлек внимание и хозяина дворца, который вышел прогуляться по аллеям парка. Наполеон не стал чиниться и сел за стол вместе с прочими моими гостями – майором Никитиным и генералом Дюроком. Я пригласил на праздник и Мюрата, но тот, занятый какой-то очередной своей любовной интрижкой, довольно неопределенно пообещал мне заглянуть на огонек.

Готовые кусочки мяса я снял с шампуров и сложил в большую кастрюлю, где уже лежал нарезанный колечками лук, затем сбрызнул все уксусом. Пусть мясо немного настоится перед тем, как я подам его гостям.

А пока я налил вино в бокалы и предложил выпить за гостей, которые почтили меня своим присутствием. Французы произносят тосты за столом, но они у них куцые и скучные. Эх, вот бы их на наш осетинский праздник – они такое бы услышали. Правда, боюсь, что французы скоро стали бы похожи на Шурика – собирателя фольклора из «Кавказской пленницы». Отведав полный рог нашего вина, они вряд ли устояли бы на ногах. А поскольку развалин часовен сейчас во Франции немало, им пришлось бы долго доказывать здешним стражам порядка, что не они их порушили.

Но вместо рога в руке у меня был обычный бокал, и я ограничился всего-навсего минутным тостом.

Шашлык привел их в восторг. И хотя зловредный Бонапарт брякнул, что, дескать, мясо очень похоже на арабский кебаб, однако челюстями он работал активно, и скоро его тарелка опустела.

Тут встал мой шеф, Андрей, и предложил выпить за виновника торжества, то есть за меня. При этом он так много сказал обо мне хорошего, что я невольно засмущался. Майор предложил выпить за меня Cul sec![34], что гости и проделали с большим удовольствием.

Погода стояла теплая, солнце уже садилось, импровизированный мангал, на котором я приготовил шашлык, едва дымил. Корсиканцы, хотя и не считающие себя стопроцентными французами, как и прочие жители Галлии, любят попеть за столом. Правда, языковый барьер несколько мешал нам найти подходящую песню, слова которой знали все. Я на всякий случай прихватил в парк гитару – Андрей неплохо на ней играл и под настроение мог спеть одну из наших любимых песен. Но вряд ли Наполеон и Дюрок оценят «Позови меня тихо по имени» или «Комбат». А если по-французски?..

Я взял гитару, побренчал немного по струнам, а потом запел, стараясь, чтобы мой голос был похож на голос уже умершего в нашем мире шансонье:

Et si tu n’existais pas,

Dis-moi pourquoi j’existerais.

Pour traîner dans un monde sans toi,

Sans espoir et sans regrets[35].

Наполеон и Дюрок слушали песню, написанную в XX веке, с восторгом. Что сказать, Джо Дассен умел достучаться до сердца истинного ценителя музыки, на каком бы языке тот ни изъяснялся. Потом, когда я кончил петь, мои слушатели громко зааплодировали и стали просить меня спеть еще что-нибудь. Что ж, пришлось исполнить «Елисейские поля» и «Индейское лето». Потом я спел (Андрей мне подпевал) «Коня» и «Синее море». Правда, пришлось предварительно сделать вольный перевод текстов, которые я исполнял. Наполеон вошел в раж и а капелла затянул какую-то корсиканскую песню, слова которой были не похожи на французские, и, честно говоря, мы с Андреем так толком и не поняли, о чем эта песня. Но мелодия ее мне понравилась.

Вскоре мы с удивлением обнаружили, что вино, которое я приготовил для застолья, уже кончилось. И, поскольку во Франции не принято «посылать гонца за бутылочкой винца», мы потихоньку стали прощаться. Хорошего помаленьку. Завтра будет день, будет и пища.

19 июня (1 июля) 1801 года.

Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Генерал-майор Николай Михайлович Баринов

Операция по обезвреживанию Дюваля – шпиона и наемного убийцы французских роялистов – подходила к концу. Мои ребята вместе с местными сыщиками тщательно проследили все контакты иезуита в Санкт-Петербурге. С помощью видеорегистраторов удалось зафиксировать физиономии тех, кто выходил на связь с Дювалем. Потом мы показали их фото Маршану. Большинство лиц были ему незнакомы, но кое-кого он все же узнал. К огромному изумлению Маршана, один из контактов иезуита оказался человеком, давно уже работавшим на французскую разведку. Его передали Маршану во время последней его встречи с Дюроком, причем генерал неоднократно подчеркивал, что этот человек заслуживает абсолютного доверия.

– Интересно, сколько иудиных сребреников дали этому мерзавцу за то, что он продался нашим врагам? – скрипнул зубами Маршан. – Мсье генерал, вы обещали, что если выследите иезуита, то отправите его на суд во Францию. Жаль только, что я лично не смогу его придушить.

– Был такой уговор, Жюль, – я кивнул головой, подтверждая свое обещание. – Но, если ты помнишь, иезуит будет передан твоим кураторам лишь тогда, когда он перестанет быть нужен нам. Потерпи немного. На востоке говорят: «Быстрые реки до моря не доходят». Научись ждать, ведь терпение – одно из качеств настоящего разведчика.

Когда же мы убедились, что Дюваль никаких новых контактов для нас не откроет, было решено его задержать. Однако иезуит обладал просто феноменальным свойством чувствовать неладное. Он по десятку раз на дню перепроверялся, нет ли за ним слежки, старался не ночевать более двух раз в одном и том же месте. Так что в любой момент Дюваль мог «встать на лыжи»[36], и снова его обнаружить, а уж тем более задержать, будет для нас проблематично.

Мы стали прикидывать, как удобней и безопасней повязать Дюваля. Сделать все надо было так, чтобы иезуит – человек опытный и осторожный – не успел даже опомниться, когда за ним захлопнется дверь в камере Секретного дома Алексеевского равелина Петропавловки. Хотя население этого богоугодного заведения за последнее время изрядно увеличилось, но персонально для мсье Дюваля мы все же найдем маленькую и уютную камеру.

Мсье Маршана к задержанию иезуита мы решили не привлекать. Ведь они хорошо знали друг друга и испытывали обоюдные «нежные чувства» еще со времен Робеспьера. На этой почве у них могли возникнуть разные непредвиденные обстоятельства, для нас совсем нежелательные. Я поручил руководить операцией Сычу – Герман был хорошим профессионалом и знал, как следует поступать в случае осложнения обстановки.

У нас существует такая народная примета – если все в ходе операции поначалу идет как по маслу, то под конец обязательно следует ждать какой-нибудь гадости. Не подвела эта примета и на сей раз. Как оказалось, по дороге к месту очередного рандеву со своим агентом Дюваль «срисовал» одного из местных сыщиков и попытался оторваться от слежки. Началась погоня за иезуитом в стиле детективных сериалов времен «лихих 90-х». Не хватало только визга тормозов, пальбы от бедра и истошных воплей: «Не двигаться! Работает ОМОН!»

Правда, шпиону-роялисту все же было далеко до наших «братков». Дюваль успел дважды пальнуть из пистолетов, но попасть из них по движущейся цели можно было только стреляя чуть ли не в упор. Сыч мог бы легко пристрелить беглеца, но он получил от меня строгий приказ – задержать иезуита следовало живым и желательно не очень сильно подраненным. Потому-то Герман, вдоволь набегавшись за Дювалем по улицам и дворам в центре Питера, под конец сделал спринтерский рывок, поймал его за рукав и нокаутировал прямым в челюсть.

Силовая подготовка у наших оппонентов, похоже, сильно хромала. Дюваль выпал в осадок и был связан. Но, к сожалению, свидетелями произошедшего стало слишком много посторонних людей. Поэтому мне пришлось дать команду: «Хватать всех согласно спискам!» Ведь те, кто сотрудничал с Дювалем, узнав о случившемся, могли переполошиться и попытаться сбежать из Петербурга.

А пока обезоруженного и тщательно обысканного иезуита доставили в Кордегардию. Он смотрел на всех злыми глазами, кряхтел, потирал бока и время от времени совал в рот грязный палец, трогая шатающийся зуб на нижней челюсти. Дюваль был при этом очень похож на бандита Фокса из сериала «Место встречи изменить нельзя» после его задержания в ресторане.

Но нам некогда было любоваться на вражеского резидента. Следовало ковать железо, пока оно горячо. К допросу Дюваля приступил Денис Мечников, который довольно сносно мог изъясняться по-французски и обладал навыками «экстренного потрошения». Однако, учитывая, что Дюваль работает и на британцев, не исключено было, что он неплохо знает и английский язык.

Поначалу пойманный шпион категорически отказался отвечать на все наши вопросы. Мне даже показалось, что для стимулирования взаимного общения нам придется прибегнуть к разным хитрым препаратам. Но Денис проявил свои профессиональные умения, и после «закрытого массажа печени» Дюваль заговорил. Он все же был неглупым человеком и прекрасно понимал, с кем имеет дело.

А вот тут-то и надо было держать ухо востро. Как человек опытный, шпион мог применить тактику дозированного раскаяния. Отвечая на наши вопросы, он может давать как достоверные, так и ложные ответы. Причем и те и другие были вполне правдоподобны. И потому все сказанное им потребует тщательной проверки, а следовательно, и времени. А у нас его было не так уж и много.

Хорошо еще, что Дюваль не догадывался, что многое о нем нам уже было известно. В случае чего мы могли провести для него очную ставку с Маршаном. Вот будет потеха-то! Только после этого Дюваль, дабы не усугублять и без того безнадежное для себя положение, мог совсем замолчать. А нам надо было, прежде чем пароконный «автозак» увезет его в Париж, выжать из него всё. Потому следовало выбрать правильную тактику допроса, чтобы выдавить из иезуита как можно больше нужных для нас сведений.

И я прервал допрос – тягучий и липкий, как сгущенное молоко, велев отправить Дюваля под конвоем в Петропавловскую крепость. Пусть он там посидит в одиночестве и немного подумает о своем житье-бытье. Почему-то мне кажется, что на следующем допросе он станет более разговорчивым.

1 июля 1801 года.

Ли, графство Эссекс, Англия, трактир «Питер Боут Инн».

Йоханнес Маттиас «Ганс» Розен, контрабандист, и не только

Для человека со стороны «Питер Боут Инн» – обыкновенная пивная, коих по всей Англии полным-полно. А вот для человека моей профессии здесь можно не только неплохо поесть, выпить и переночевать, но и продать или купить любой груз, не привлекая пристального внимания Таможни Его Величества, чтобы ему, этому самому величеству, пусто было.

А у меня в амбаре одного моего знакомого припрятаны тюки с русской пенькой и кяхтинским чаем. И то, и другое – весьма ходовой товар в этой проклятой стране. Русский чай и дешевле, и лучше, чем то, что привозят из Кантона, а пенька… После того, как Англия потеряла свою эскадру при Ревеле, она очень даже востребована на Острове. Можно ее, конечно, было провезти и легально, но мне что-то не очень хочется пополнять казну вышеуказанного величества – пусть лучше деньги эти осядут в моих карманах. Все равно мне дадут за нее больше, и даже после вычета той суммы, которую заломил мой знакомый, которому принадлежит амбар, мне достанется неплохой куш.

Конечно, складские помещения есть и в этом трактире – и берет за них Джон Осборн, хозяин трактира, примерно столько же. Вот только не хочется мне завозить мой далеко не законный груз в этот городок – один раз я так потерял весь свой товар и еле унес ноги, когда кто-то стукнул в таможню. Было это, конечно, не здесь, а в Пуле, на юге Англии возле Борнмута, но с меня и того хватило.

Я окликнул Джона, стоявшего за стойкой вместе со своим младшим, которого по семейной традиции тоже звали Джоном[37]. Тот бросил на меня равнодушный взгляд, который неожиданно потеплел.

– Джонни (так меня именовали в Англии), давно я тебя не видел. Ты здесь просто так, или кто-нибудь тебе нужен?

– Оказывается, нельзя навестить старого приятеля и выпить твоего великолепного эля, – притворно обиделся я. Кстати, эль у Джона и правда был замечательным – это если вам нравится его английский вариант. Я его, кстати, люблю, даже очень, хоть к его вкусу я привык не сразу.

– Ладно, ладно. Ваши, – он подчеркнул это слово, – все на втором этаже. Ты знаешь, где вход. – И он поставил передо мной огромную глиняную кружку – в нее вмещалась кварта[38], не меньше. – Только прости, пришлось цену поднять – война и все такое, сам понимаешь… И ячмень, и хмель – все подорожало. С тебя три пенса. Жрать будешь?

«Однако!» – подумал я. В мой предыдущий визит три пенса стоил целый ужин – хлеб, сыр и пиво к нему. Но жаловаться я не стал, а лишь спросил:

– А что дают?

– Тушеную говядину или ростбиф. Первое – десять пенсов и фартинг[39], второе – шиллинг и два пенса[40].

– Ладно, давай ростбиф. Он с хреном?

– И с куском хлеба. С тебя за все про все – шиллинг и пять.

Я протянул ему две монетки по шиллингу, добавив:

– И возьми себе тоже пива.

Если бы я дал ему на чай, Джон бы просто обиделся – здесь это не принято. Понятно, что три пенса он возьмет себе, но так хоть все приличия были соблюдены.

– Благодарю. Выпью за твое здоровье, – кивнул Джон, отсчитав мне четыре пенса сдачи. – Ростбиф тебе принесут.

Я кивнул в ответ и пошел в закуток справа от стойки, толкнул ногой еле приметную дверь и поднялся на второй этаж. У входа сидел Мэтью – младший сын Джона. Увидев меня, он заулыбался:

– Привет, Джонни! Если тебе нужен Чарли, то тебе в третий кабинет. Когда твою жратву принесут, я постучусь.

– Благодарю, Мэтт! Что нового произошло, пока меня не было?

– Да все то же самое. – И он замолчал – в этом заведении никто не расскажет, как его дела, даже его об этом спросить прямо.

Я постучался – два раза, пауза, один раз, пауза, три раза.

– Ты кто? – послышался голос.

– Старый друг, – ответил я.

Дверь открылась, и Чарли Браун – не знаю, настоящее ли это имя, да и никогда этим особо не интересовался – приоткрыл дверь, увидел меня и кивнул:

– Заходи. Зря ты пива взял – у меня тут целый кувшин. – И он показал глазами на огромный глиняный сосуд на полтора или два галлона[41].

Я уселся, а Чарли продолжил:

– Ну, чем порадуешь старого приятеля?

– Пенька нужна? И чай?

– Русский? Беру и то, и другое. Сколько всего этого у тебя? И сколько за все это ты хочешь?

Опущу наши переговоры – должен сказать, что завершились они к полному согласию сторон. Да, я здесь совсем не для этого, но можно ведь и совместить, как говорят «новые русские», приятное с полезным. А, главное, теперь все подумают, что я здесь лишь по пусть не вполне легальным, но делам. Даже если я случайно попаду в лапы наших друзей с таможни.

– А что хочешь купить? – поинтересовался Чарли.

– Мне нужно в Лондон к кое-кому.

– Пряности? – хмыкнул тот.

Я лишь улыбнулся – подобного рода вещи здесь не афишируются – и ответил:

– Вот если ты мне скажешь, кто и куда уходит в ближайшее время, то я буду тебе очень благодарен. А то человек, с которым я прибыл, уйдет уже завтра.

– Дейви собрался в Кнокке, насколько я слышал. Уйдет где-нибудь через неделю. Если хочешь, я ему шепну, что ты ищешь перевоз.

– Шепни. А если я не успею?

– Тогда… Тогда вроде Хэнк собирался – но недели через полторы или две. Можешь с ним сам переговорить – он как раз во втором кабинете со своим боцманом. Вот только…

– А что такое?

– Видишь ли… Ходят слухи, что в Ли вот-вот войдет небольшая эскадра. Если так, то надо будет действовать очень осторожно, и я не знаю, кто из ребят решится выйти в море. Может, имеет тебе смысл уйти из другого порта.

– Да ладно… Как будто в первый раз. Они же придут явно не по нашу душу.

– Тут ты прав. Здесь заночуешь?

– Да нет, отправлюсь в Лондон на вечернем дилижансе. А ты пока забери товар. Вернусь – расплатишься.

– А куда я денусь? Только вычту ту деньгу, которую ты должен будешь Томми за хранение.

Хорошо иметь дело с людьми, которые понимают тебя с полуслова и не задают лишние вопросы. Тут живут по принципу: «Меньше знаешь – крепче спишь»…

19 июня (1 июля) 1801 года.

Кронштадт.

Дарья Алексеевна Иванова,

русская амазонка и кавалер ордена Святой Екатерины

Засиделись мы, однако, в Кронштадте. Уж очень здесь много всего интересного оказалось. Конечно, мне ужасно захотелось полазать по мачтам, забраться на марсы, «заглянуть за горизонт». Естественно, папе ужасно не понравилась моя идея, но дядя Дима лишь слегка посмеивался, слушая меня. Я подумала, что если бы не возраст, то и он сам бы с удовольствием прошелся по рее, послушал, как посвистывает ветер в снастях.

Ваня Крузенштерн, сопровождающий нас, уже знал, что я могу и на что способна. Посовещавшись с адмиралом Макаровым, он кивнул мне:

– Мадемуазель Дарья, вы можете взобраться на фок-мачту 74-пушечного корабля «Борис-Глеб». Только командир «Глеба» капитан первого ранга Дмитрий Александрович Игнатьев настаивает, чтобы вас, мадемуазель, при этом сопровождал его вестовой, Петро Криничный. Если что, – тут Крузенштерн неожиданно подмигнул мне, – он поймает вас и не даст разбиться о палубу. Только, как мне кажется, вы не предоставите ему такой возможности.

Я лишь пожала плечами. Страховка, значит, страховка. Все правильно. Как будто мне самой жить не хочется. Пусть этот Петро мечтает сжать меня в своих объятьях – обломится.

В общем, на марс взобралась, по рее прошлась, на окрестности Кронштадта с верхотуры полюбовалась. Потом так же спокойно спустилась по вантам и, посмотрев на расстроенное лицо вестового командира корабля, чмокнула его в загорелую щеку. Тот от неожиданности вздрогнул и зарделся, словно красна девица.

Потом каперанг Игнатьев лично провел меня, папу и дядю Диму по всем палубам (здесь их называю деками) корабля. Это ужас какой-то! Я никогда бы не подумала, что экипаж живет в такой тесноте. У матросов вообще не было постоянного места жительства. Спали они на пушечной палубе на парусиновой койке, рискуя во время сна выпасть из нее и поломать кости о ствол пушки. Эта же койка служила морякам импровизированной защитой во время боя. Свернутая в тугую трубку и плотно зашнурованная, она стояла вертикально в специальной коечной сетке, натянутой вдоль борта, и защищала моряков от пуль противника.

Она же становилась саваном – умершего или убитого матроса заворачивали в койку и после отпевания отправляли за борт.

Санитарная служба на парусных кораблях находилась в зачаточном состоянии. Антисанитария царила отчаянная. Провизия быстро портилась, вода протухала. Везде шастали под ногами нахальные крысы – разносчики заразы. Дело доходило до того, что командиры кораблей, которых доставали эти твари, выдавали матросам за каждую убитую крысу награду – чарку водки. Правда, находились ловкачи, которые пытались убитую крысу предъявить начальству дважды, а то и трижды. Таких наказывали за обман.

Побывали мы и в шкиперской, где хранилась парусина, кожа и прочие нужные для мелкого ремонта корпуса и мачт корабля материалы. Заставив нас вывернуть карманы и надеть войлочные тапки-попуши, командир «Глеба» показал нам святая святых – крюйт-камеру. Констапель – первый офицерский чин в морской артиллерии – шел впереди, освещая темное нутро крюйт-камеры специальным фонарем, дно которого было залито водой. Мы осмотрели внутри обитый свинцовыми листами бассейн, в который перед боем ссыпали порох, чтобы набивать матерчатые картузы для орудий. Вдоль стен крюйт-камеры на решетчатых полках стояли бочки с порохом и пороховой мякотью, фальшфейеры и прочие взрывоопасные штучки.

Внимательно разглядывая все это, я не удержалась и заметила:

– А на британских кораблях все примерно так же расположено…

Командир «Глеба» внимательно посмотрел на меня:

– Мадемуазель приходилось бывать в крюйт-камере британских кораблей?

– Пришлось, Дмитрий Александрович. Это было в Ревеле, когда я с дядей Димой, извините, лейтенантом Сапожниковым, обследовали потопленные британские корабли…

– Мадемуазель, так вы и есть та самая Ревельская Русалка! – воскликнул изумленный каперанг. – Мне никогда бы не пришла в голову мысль, что такая очаровательная девица может плавать под водой, в окружении мертвецов…

Я вздохнула и скромно потупила очи. Действительно, «стоящие на мертвом якоре» английские жмуры – зрелище не особо аппетитное. Но если не я, то кто? Дяде Диме одному трудно было бы справиться с этим делом.

Потом мы прогулялись по Кронштадту. Во дворах матросских казарм еще при адмирале Грейге были изготовлены из досок макеты кораблей с полным парусным вооружением. На них тренировались рекруты, которые под надзором старослужащих моряков и унтер-офицеров постигали все премудрости флотской службы.

А сами морские офицеры и имеющие семьи нижние чины жили едва ли не впроголодь. Дело доходило до того, что осенью с разрешения начальства в финские шхеры уходили баркасы и вельботы, набитые кадками и ведрами. И офицеры, и матросы занимались заготовкой… грибов и ягод. Смех смехом, но засоленные и высушенные грибы, замоченные ягоды и варенье здорово выручали моряков зимой.

Бывали и более замысловатые коммерческие операции. К примеру, предприимчивые члены экипажей кораблей, построенных на Соломбальских верфях, скупали по дешевке у поморов на вес старые екатерининские пятаки. Потом, во время стоянки в Копенгагене, медяки с большой выгодой сбывали датчанам, а на вырученные деньги закупалась контрабанда, которую, в свою очередь, реализовали верным людям в Ревеле и Кронштадте.

– А что делать, мадемуазель, – разводил руками Крузенштерн, рассказав мне о способах выживания морских служителей российского флота. – Не умирать же нам с голоду? Правда, при нынешнем императоре, Павле Петровиче, стало немного полегче. Офицерам начали выплачивать квартирные деньги, которыми можно было оплачивать семейное жилье. Конечно, и этих денег не хватает, но все же…

Много еще интересного мы увидели в граде, о котором император Петр Великий сказал: «Оборону флота и сего места иметь до последней силы и живота, яко наиглавнейшее дело». Балтийские моряки помнили завет императора. Кронштадт за всю его историю так и не коснулась нога завоевателя.

21 июня (2 июля) 1801 года.

Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Генерал-майор Николай Михайлович Баринов

Сегодня я собрал то, что Василий Васильевич Патрикеев в шутку называет «Политбюро». На совещание к себе в Кордегардию я пригласил Михаила Илларионовича Кутузова, Федора Федоровича Ушакова, Федора Васильевича Ростопчина, Алексея Андреевича Аракчеева и Василия Васильевича Патрикеева. Все приглашенные были в курсе всех наших дел, и потому разговор оказался достаточно откровенным.

А поводом для сегодняшнего совещания стали дела провалившихся британских агентов, которые в той или иной степени подстреленности оказались в наших руках. Кроме того, граф Ростопчин поделился со мной конфиденциальной информацией, полученной по дипломатическим каналам. Последний задержанный – иезуит-роялист Дюваль – сообщил нам такое, что стало вишенкой на торте. Я понял дальнейшие замыслы британского правительства в отношении России и планы нанесения удара по успешно складывающемуся русско-французскому альянсу. Если замысел британцев осуществится, то мы сможем получить немало шишек и синяков.

Но англичане, как это часто у них происходит, решили действовать рискованно и дерзко. И в случае неудачи они могут оказаться в большой заднице, из которой им придется выбираться с позором и немалыми материальными потерями. Я посоветовался с нашим «великим канцлером» Василием Васильевичем Патрикеевым, после чего мы пришли к выводу – надо выработать консолидированное решение с «ближними боярами» царя, с которым и явиться пред светлые очи самодержца. Павел – натура импульсивная, и часто в запальчивости принимает не всегда верные решения. Когда же мы сообщим ему о наших планах и предположениях, то, скорее всего, он не будет возражать и даст нам карт-бланш на проведение спецоперации, которую я предложил назвать «Мышеловкой».

Суть же создавшейся ситуации я сейчас излагал собравшимся.

– Господа, как вы знаете, наш британский противник, потерпев поражение под Ревелем и не сумев совершить государственный переворот, на время притих и не проявляет инициативы. Но сие не означает, что он остался с мыслью оставить нас в покое. Британцы упрямы в достижении своих целей, и если им надо, не жалеют ни сил ни денег для того, чтобы добиться их.

– Вы узнали что-то новое, Николай Михайлович? – поинтересовался Кутузов. – Какую очередную пакость они нам готовят?

– На Балтике, скорее всего, особой активности они не проявят. После Ревеля им тут ловить нечего. Но есть и другие места, где можно нам подгадить…

– Где именно подобное может случиться? – спросил Ростопчин. Он достал из кармана кружевной платок и вытер им вспотевший лоб.

– Нам удалось узнать, что британцы готовят набег на наши порты на Черном море. Пользуясь тем, что часть Черноморского флота находится в Средиземноморье, британцы рассчитывают внезапным ударом уничтожить верфи Николаева и Херсона, военно-морскую базу и корабли в Севастополе. Удерживать их они не собираются, их главная цель – нанесение нам максимального вреда.

– Да, но для того, чтобы попасть в Черное море, – произнес Ушаков, – им надобно пройти проливы Босфор и Дарданеллы. Вы полагаете, что турки свободно пропустят мимо Константинополя британскую эскадру?

– Турки сейчас союзны британцам и вместе с ними воюют против французов, – ответил я. – Почему бы им не разрешить английским кораблям пройти через проливы, соединяющие Средиземное море с Черным? Ведь они же позволили нечто подобное и вашим кораблям, Федор Федорович.

– Возможно, возможно, – Ушаков наморщил лоб. – От этих шарлатанов следует ожидать всего чего угодно. Но что нам тогда делать, Николай Михайлович?

– Следует превратить Черное море в огромную мышеловку, из которой не могли бы выбраться британские корабли.

– Да, но для этого надо превратить турок из союзников Англии в ее противников! – воскликнул Ростопчин.

– Нечто подобное произошло в нашей истории в январе 1807 года, когда турки неожиданно для многих из союзников англичан стали их врагами, а французы из врагов – союзниками.

– Османы весьма переменчивы, – произнес Кутузов, который внимательно слушал наш разговор. – Многое в политике Высокой Порты зачинается в Серале, где различные придворные группировки стараются склонить султана к нужному для них решению.

– Вот и мы так считаем, – кивнул головой Василий Васильевич. – Поэтому я хотел бы попросить вас, Михаил Илларионович, возобновить общение с вашими турецкими знакомыми, которые появились у вас в бытность вашу посланником в Константинополе. И еще – пользуясь доверительными отношениями, сложившимися с господином Первым консулом, мы хотим попросить французов по своим каналам помочь нам обратить турок против англичан. Думаю, что это они сделают с большим удовольствием.

– Неплохо, неплохо… – пробормотал Кутузов. – Я постараюсь сделать все, что в моих силах. К тому же наши успехи у Ревеля должны убедить турок в том, что с русскими ссориться невыгодно. Ну, и необходим немалый «бакшиш», который в турецкой политике играет немалую роль.

– А какие еще меры противодействия британцам вы хотели бы предпринять в Средиземноморье? – поинтересовался Ушаков. – Наши силы там весьма ограничены. Турки, даже перестав быть союзниками англичан, вряд ли позволят усилить нашу эскадру, базирующуюся на острове Корфу новыми кораблями. А у французов на Средиземном море силы весьма слабы.

– Поодиночке наша и французская эскадра действительно намного слабее британской. Но если их объединить…

– Николай Михайлович, – покачал головой Ушаков, – французы вряд ли согласятся на то, чтобы их силами командовали иностранцы. Мы же не видим среди французов флотоводца, который мог бы успешно командовать объединенной эскадрой.

Мы с Патрикеевым переглянулись. Наступил момент, которого мы, честно говоря, побаивались. Но, как говорится, волков бояться…

– А что, если главой объединенной эскадрой поставить капитана первого ранга и кавалера Дмитрия Сенявина? С нашей точки зрения, он достаточно подготовлен для того, чтобы повести в бой франко-русскую эскадру.

Услышав фамилию Сенявина, Ушаков нахмурился. Он недолюбливал «потемкинского любимчика», который порой непочтительно высказывался в адрес Ушакова. С другой стороны, Федор Федорович ценил Сенявина как храброго офицера и умного тактика, из которого со временем мог получиться блестящий флотоводец.

– Я понимаю ваши сомнения, Федор Федорович, – сказал Патрикеев. – Но я вам потом покажу кое-какие документы, которые помогут вам понять, что кандидатура будущего адмирала Дмитрия Сенявина в этом варианте наиболее подходящая.

– Не буду с вами спорить, Василий Васильевич, – примирительно произнес Ушаков. – Вам из вашего будущего виднее. В конце концов, главное – решить вопрос в принципе, а второстепенные вопросы можно решить чуть позднее.

– Итак, господа, – подвел я итог совещания, – о планах британцев следует незамедлительно доложить государю. Если вы не против, то возможные меры противодействия им мы подготовим и доложим отдельно. Если нам удастся заманить британский флот в мышеловку, то планируемый совместный с французами поход состоится. Чуть раньше это произойдет или чуть позже – не суть важно.

Все присутствующие со мной согласились. Единственно, что я еще сделал – попросил никому не рассказывать про услышанное здесь.

– Если враг узнает о наших планах, то мы проиграем битву еще до ее начала. А потому рот на замке – лучшая гарантия того, что британцы потерпят очередное поражение. Как у нас говорят: «Болтун – находка для врага!» До скорого свидания. Время не ждет, и к работе по отражению вражеского набега надо приступать прямо сейчас…

Часть 6

Восток – дело тонкое!

22-й день месяца сафар 1216 года от Хиджры (2 июля 1801 года).

Дворец Топкапы. Константинополь, Османская империя.

Султан Селим III

Фонтан в моей комнате мелодично журчал. Звук водяных струй успокаивал меня, а сама вода увлажняла летний жар и навевала прохладу. Но этот фонтан, вокруг которого на мягких подушках расположился я, моя почтенная матушка и двоюродная сестра Эсме, имел и еще одно предназначение. Плеск журчащей воды заглушал слова тех, кто беседовал сидя у фонтана, и посторонним было бы трудно понять, о чем шел разговор.

А разговор сегодня был серьезный и секретный. Никто из посторонних не должен был о нем знать. Речь шла о том, как следовало поступить Османской империи в создавшейся ситуации.

Империя была больна, серьезно больна. Еще мой почтенный отец султан Мустафа III и дядя Абдул-Гамид пытались провести в стране реформы, которые сделали бы нашу державу великой и могучей, такой, какой она была при султане Сулеймане Кануни. Страна нуждалась в грамотных людях. Я возобновил работу первой в Империи типографии, нашел переводчиков, которые перевели на турецкий язык научные работы европейцев. Я хотел стать кем-то вроде Дели-Петро[42], который смог превратить отставшую в развитии от своих соседей страну в великую мировую державу. Он не жалел себя и не жалел своих подданных. Московия вела нескончаемые войны, границы ее расширялись, к голосу ее правителей (и, о ужас, даже правительниц!) прислушивались европейские короли.

Нашей Империи пришлось несколько раз воевать с Московией. Позор правоверным – из войн с ними мы выходили побежденными! И я не удивлялся этому. Армия Османской империи выглядела грозно – ее полководцы могли вывести в поход десятки тысяч человек. Но воины из них были…

Корпус янычар, когда-то наводивший ужас на врага, нынче представлял собой жалкое зрелище. Янычары, раньше целыми днями учившиеся сражаться с врагом, теперь предавались ничегонеделанью и были похожи на толстопузых ишаков, которые не знали, как зарядить мушкет и как снести ятаганом голову врагу. Не в лучшей ситуации находился и флот. Турки не желали служить в нем, и мы были вынуждены набирать матросов-галонджи среди неверных греков. Несмотря на то что французские и шведские кораблестроители помогли построить туркам новые мощные корабли, русские эскадры на Черном море регулярно били флотоводцев Империи. Причем досталось и опытным варварийским адмиралам вроде Саида-Али, который поклялся привезти в Константинополь в железной клетке Ушак-пашу, лучшего адмирала московитов, но был им разбит и сам еле-еле сумел унести ноги.

А потом на Османскую империю свалилась напасть. Французы – когда-то лучшие друзья турок – казнили своего короля и начали войну в Европе. Они захватили Италию, а потом вторглись в Египет, которым управляли мамлюки, считавшие своим владыкой его, султана Селима III. Во главе нечестивых франков стоял Наполеон Бонапарт, или как называли его в Египте, «султан эль-кабир»[43]. Он разбил войско мамлюков и подчинил себе Египет.

Османы, наверное, навсегда бы потеряли его, если бы не другие европейцы, которые оказались злейшими врагами французов. Английский флот под командованием однорукого адмирала Нельсона уничтожил французский флот в устье Нила. Русские под командованием неистового Топал-паши[44] вместе с австрийцами изгнали французов из Италии. В Египте союзные английские и турецкие войска стали теснить армию Наполеона. Сам он позорно бежал во Францию, бросив свои войска.

Но европейцы – воистину люди, у которых все в голове идет кувырком. Русские неожиданно поссорились с англичанами и решили замириться с французами. Славный адмирал Нельсон напал на русский порт, желая проучить их и заставить признать силу британского оружия. Но московиты оказались крепким орешком – русский флот, которым командовал непобедимый Ушак-паша, и войска, руководимые одноглазым генералом Кутузовым, разгромили англичан. А с Наполеоном русские заключили союз. И вот теперь они собираются вместе идти походом в далекую страну Синд, чтобы изгнать оттуда британцев.

Что же касается англичан, то они готовят коварное нападение на владения русского императора в Крыму. Но для этого им необходимо провести свои корабли через проливы. Просьбу об этом через великого визиря мне передали, и я ее не отклонил. Но и твердого согласия не дал. Все-таки это очень опасно – ведь таким образом Османская империя снова окажется в состоянии войны с Россией. А ведь с ней сейчас союзна Франция. Выдержит ли она удар объединенных сил, во главе которых стоят умелые и храбрые полководцы, такие как Кутузов и Наполеон?

Для того, чтобы посоветоваться с теми, кому я больше всех доверял, пригласил я сегодня к себе своих самых близких – мать и двоюродную сестру. И пусть они женщины, но ум у них мужской, да и в храбрости они вряд ли уступят многим мужчинам.

И моя матушка и Эсме были против войны с французами. Да и я ни за что не вступил бы в войну с этой державой, если бы Директория не решила отправить в Египет армию, возглавляемую Бонапартом. Конечно, эти бездельники, посчитавшие, что они могут управлять такой огромной страной, как Франция, прежде всего хотели избавиться от опасного соперника – генерала Бонапарта, который продемонстрировал блеск своего клинка во время кампании в Италии.

В свое время я переписывался с королем Людовиком XVI, казненным взбунтовавшейся чернью. Мне нравилась эта страна, которая еще со времен султана Сулеймана Кануни была верной союзницей Османской империи. И мне совсем не нравилась Англия, вломившаяся в Индию, изгнавшая оттуда французов и начавшая грабить мусульман, которых в Индии было не меньше, чем последователей язычества. А ведь я помимо всего прочего был верховным халифом всех правоверных!

Мне довелось обменяться письмами с правителем Майсура Типу Султаном, верным вассалом Великого Могола Шах-Алама. Типу Султан послал в Константинополь и в Париж посольства. К сожалению, до берегов Босфора оно так и не добралось. Но в Париж посланники правителя Майсура все же прибыли. Король Людовик XVI принял их с почетом, и, когда посольство отправилось назад, вместе с ним в Майсур выехали французские мастера, в том числе и оружейники, которые помогли Типу Султану наладить производство мушкетов и артиллерии. Но, несмотря на это, повелитель Майсура потерпел поражение в очередной войне с британцами и погиб в одном из сражений. Я пытался спасти отважного Типу Султана и предлагал стать посредником во время переговоров Британии с Майсуром. Но письма в Индию шли медленно, и когда они прибыли туда, Типу Султан был уже мертв.

Все это, естественно, не прибавило мне любви к англичанам. Но после вторжения Наполеона в Египет они стали временными союзниками Османской империи, так же, как и русские. Но если русские твердо держали данное мне слово и не искали себе особых выгод в землях, захваченных французами, англичане мечтали лишь о том, чтобы занять как можно больше земель в Средиземноморье. Так случилось и с Мальтой. Хотя остров и принадлежал русскому царю Павлу, взявшему под свое покровительство владения рыцарей-госпитальеров, англичане категорически отказались передавать его законным владельцам. Думаю, что после того, как французы будут окончательно изгнаны из Египта, британцы наложат руку на эти богатейшие земли, и мне вряд ли удастся вернуть их Османской империи. И захотят ли они покидать Черное море и Проливы? Тут есть о чем подумать.

А не так давно я получил приватное письмо из Франции с весьма любопытным предложением. Один мой знакомый еще с тех времен, когда я не стал султаном, предложил Империи начать переговоры с Францией о заключении мира.

«Ваше величество, – писал он, – войны не могут длиться вечно. Нашим державам стоит помнить не о недавних раздорах, а о столетиях дружбы, когда Париж и Константинополь с большой выгодой для себя торговали друг с другом. К дружественному союзу готова присоединиться и Российская империя. Поверьте – две самые могучие державы в Европе могут удержать от посягательств на их союзников любую третью страну».

К своему письму мой знакомый приложил копии некоторых документов, которые прямо указывали на то, что Британия ведет переговоры с Персией и заключила два договора с шахом, которые, будучи направленными против русских, могут вызвать опасения и у нас. Во всяком случае, реформа персидской армии нам явно придется не по вкусу.

Словом, Османская империя в ближайшее время может сменить политический курс и снова вернуться к добрым отношениям с Францией. К тому же франко-русский альянс и поход объединенных сил этих стран в Индию был бы нам на пользу. Напряжение на наших северных границах ослабло бы, Персия, которая оказалась бы на пути войск Российской империи и Французской республики, вынуждена была бы стать покладистой и послушной. Ну, а наша Империя, оказав помощь войскам альянса, получила бы немалые преференции, например, некоторые территориальные приращения за счет той же Персии.

Я рассказал обо всем этом валиде и Эсме. Оказывается, и они получили записки от своих знакомых из числа русских и французов. Например, моей матушке пришло полное почтения и наилучших пожеланий письмо от генерала Кутузова, с которым она познакомилась в бытность его посланником России в Константинополе.

– Сын мой, генерал клянется, что временная ссора между нашими странами – это не более чем недоразумение. И в ней виновны наши недоброжелатели, прежде всего – британцы, которые весной этого года организовали заговор с целью убийства русского императора Павла. Какой ужас!

Валиде осуждающе покачала головой.

А Эсме сказала, что получила письмо от своей родственницы, супруги Первого консула Наполеона Бонапарта. В свое время кузина Жозефины Бонапарт попала в плен к алжирским пиратам, которые продали ее в гарем султану Абдул Гамиду. Она стала четвертой женой султана и получила имя Накшедиль (Драгоценное сердце). Именно она учила меня, своего племянника, французскому языку и рассказала мне много интересного про жизнь в Европе. И теперь Жозефина через кузину просила меня побыстрее заключить мир между Францией и Османской империей, дабы «родственные страны больше никогда не знали вражды и вечно пребывали в спокойствии и благоденствии».

Я внимательно выслушал женщин. Мне было над чем подумать. Действительно, события в мире развивались так быстро, что ум человеческий просто не успевал за ними следить. Нужно было тщательно обдумать и взвесить то, что мне стало известно. Попрощавшись с матерью и Эсме, я отпустил их, а сам задумался, вслушиваясь в серебряный звон струй фонтана…

«Нет, – подумал я, – наверное, умнее и осторожнее будет, если Османская империя останется в стороне от большой драки, в которую вскоре окажутся втянуты европейцы. А то, что я согласился на проход британских кораблей через Проливы в Черное море… Так согласие дал не я, а великий визирь Юсуф-паша, которого, честно говоря, давно бы следовало сменить на его посту. Так что повод для отставки вполне весомый – этот одноглазый святоша превысил свои полномочия и дал англичанам обещание, которое не имел права давать. Пусть он отдохнет от трудов праведных, а на его место я назначу Ахмед-пашу. Этот бывший разбойник в свое время подружился с генералом Кутузовым. Думаю, что он сумеет найти с ним общий язык и сделает все, чтобы войска французов и русских не начали войну с моей державой…»

21 июня (2 июля) 1801 года.

Борт 50-пушечного фрегата «Святой Михаил». Рейд острова Корфу.

Республика Семи Соединенных Островов.

Лейтенант Российского флота Егор Павлович Метакса

Еще совсем недавно «Святой Михаил» находился в Неаполе по просьбе короля Фердинанда IV. Но происходящие в Европе и в России события заставили нашего командира капитана 1-го ранга Александра Андреевича Сорокина распрощаться с этим чудесным городом и отправиться на Ионические острова. Именно там собирались корабли нашей Средиземноморской эскадры. После поражения британцев у Ревеля и гибели адмирала Нельсона отношения между Англией и Россией ухудшились настолько, что со дня на день следовало ожидать объявления войны.

В секретном пакете, который получил наш командир, была вложена записка, касаемая лично меня. В ней говорилось, что по прибытии фрегата на остров Корфу я должен срочно отбыть в Санкт-Петербург. Причем сделать это мне предписывалось тайно, в цивильной одежде, выдавая себя за грека, подданного короля Неаполя.

Похоже, что Федор Федорович Ушаков, в свое время отозванный с Черного моря на Балтику, вспомнил обо мне. Во время захвата Ионических островов мне пришлось выполнять некоторые дипломатические (и не только) поручения адмирала Ушакова. Вполне вероятно, что Федор Федорович решил снова воспользоваться моими связями с некоторыми турецкими вельможами и морскими офицерами. Что ж, если это так, то придется опять послужить России не только шпагой…

Я родился на острове Крит, но еще ребенком вместе со своей семьей уехал в Россию. В десятилетнем возрасте отец отдал меня в Корпус чужестранных единоверцев («Греческую гимназию») в Санкт-Петербурге. Как истинный грек, я решил посвятить себя морскому делу. После того, как я получил первый офицерский чин мичмана, меня перевели с Балтики на Черное море. Там, в 1791 году, на эскадре, которой командовал адмирал Ушаков, я участвовал в разгроме турецкой эскадры у мыса Калиакрия. В 1798 году началась славная Средиземноморская экспедиция, в которой Российский военно-морской флаг прославил себя блестящими победами.

Федор Федорович использовал знание мною трех языков – русского, родного греческого и турецкого – для ведения политических переговоров с командующим союзной нам турецкой эскадрой Кадыр-беем и с правителями албанских земель, расположенных на берегах Адриатики. Некоторые из этих правителей доставляли нам больше хлопот, чем наши враги – французы.

Адмирал Ушаков остался доволен моими успехами, хотя в чине меня, в отличие от многих, не повысили. Я так и оставался лейтенантом. Что ж, я служу России не за деньги. Для меня большая честь быть русским офицером. А звания и богатство… Бог с ними.

Как военный человек, я был готов в любой момент выполнить полученный приказ. На всякий случай я привел в порядок свои бумаги, некоторые сжег, а некоторые сложил в сундучок, опечатал его и отдал на хранение капитану 1-го ранга Сорокину. С собой я взял лишь самые важные и самые секретные документы, которые наверняка заинтересуют адмирала Ушакова и графа Ростопчина – в настоящее время руководителя российскими иностранными делами. Все эти бумаги я сложил в специальный футляр, изготовленный из бумаги, пропитанной селитрой. В случае опасности его можно было сжечь со всем содержимым. На дно футляра я положил свинцовый груз. Если меня настигнут недруги, то я выброшу футляр в воду, и он камнем уйдет на дно.

Мои приятели – греки с Корфу – подобрали для меня соответствующую одежду, дали адреса надежных людей, которые приютили бы меня и обеспечили пищей и кровом. Путешествовать в наше неспокойное время по дорогам Балкан было чрезвычайно опасно, на них рыскали шайки разбойников, которые грабили всех подряд, невзирая на веру путника. Но я был молод, храбр и умел обращаться с оружием. К тому же я верил в свою счастливую звезду.

На прощание я посетил святого Спиридона Тримифунтского, почитаемого как православной, так и католической церковью, и поклонился мощам святителя и чудотворца. Он, как и я, родился на острове Крит, и я уповал на помощь святого Спиридона в моем опасном путешествии.

2 июля 1801 года.

Лондон, пивная «The Prospect of Whitby».

Джулиан Керриган, он же Джон О’Нил

– А вас кто-то искал, – сказал мне Том. Был ли он просто барменом или хозяином сего заведения, мне доподлинно неизвестно. Но то, что он всем здесь заправлял, это было несомненно. Вообще здешний паб был местом, где собирались люди определенного типа. Представителей преступного мира здесь не было, они околачивались в других местах, а вот моряки, а также контрабандисты всех мастей и другие подобные личности чувствовали себя тут, как дома. Мрачной шуткой, или не только шуткой, была балка со свешивающейся с неё петлей на фасаде здания[45].

Дженкинсон сам предложил мне время от времени наведываться в подобного рода пивные для сбора информации и слухов – именно этим, как вы помните, я и занимался в свое время в Мемеле и Кёнигсберге. Причем по вполне понятным причинам ходил я не в «Семь звезд», где собирались адвокаты из близлежащих Королевских залов суда, а в заведения совсем другого пошиба. Это могли быть «Ягненок и флаг», известный среди его завсегдатаев под названием «Ведро крови», «Виноград», где время от времени бесследно исчезали случайно завернувшие туда незнакомцы, трупы которых потом вылавливали в Темзе, и «Вид на Уитби», где я и находился сегодня. Во всех трех местах я сказал, что от Ганса, и везде у меня там не возникло проблем.

– Этот кто-то случайно не…

– Именно он. Третий кабинет сверху. Пиво и еда тебя там уже ждут.

Я постучал в дверь кабинета так, как меня когда-то проинструктировали, и отпрянул – вдруг это ловушка? Но человек, стоявший в дверях, полностью соответствовал словесному портрету Ганса. Я улыбнулся:

– Извините, наверное, я не туда попал. Я ищу моего друга Джерри.

– Джерри скоро будет. Заходи!

Я закрыл за собой дверь, и мы поздоровались. Несложные пароль и отзыв, но я мог быть уверен, что передо мной именно тот человек, который был мне нужен – ведь мы никогда раньше не виделись. На столе уже стояли кувшин пива, миска с грубо порезанным хлебом и тарелка с холодным ростбифом. Ганс налил мне эля, мы сдвинули кружки, после чего закусили хлебом с ростбифом.

Я рассказал ему про Кадудаля и про то, что его неплохо бы доставить в какой-нибудь германский, желательно прусский порт, присовокупив:

– Вообще-то с ним собирался путешествовать я. Но мне придется отправиться в Америку, а с генералом хотят послать Кэри – мол, это для него последний шанс показать, на что он способен. Конечно, лучше было бы умыкнуть Кадудаля и Кэри, вот только виконту неплохо дать чуть позже возможность бежать.

– Даже так, – усмехнулся Ганс. – Хочешь подставить эту сволочь? Устроим. Десятого числа из Ли уходит «Пьяная Бесс» капитана Генри Уоллеса. Вот только… В Ли идет какая-то эскадра, так что вояж, возможно, придется отложить.

– Про эскадру эту я тоже слышал краем уха. Сейчас Адмиралтейство лихорадочно создает новую флотилию взамен потерянным на Балтике кораблям. Кроме того, загублено немалое количество первоклассных моряков – они теперь на дне морском или, кому повезло, в России в плену.

Ганс задумался, а затем сказал:

– Я слышал от своих приятелей-контрабандистов, что эскадра Нельсона состояла из четырех десятков вымпелов или даже меньше[46]. А всего у наших английских друзей их тогда было не менее трех сотен[47].

– Ты прав, но большинство их находится в море либо в колониях. А для новых кораблей нужны матросы, желательно с опытом. Так что сейчас британцы усиленно захватывают моряков на американских торговых кораблях и направляют в эту флотилию. Вот только в Адмиралтействе побаиваются, что они однажды вздумают поднять мятеж. Потому они и решили эскадру рассредоточить по разным портам – по каким, я не знаю, но, похоже, один из них – Ли.

– Понятно… То есть нам, честным контрабандистам, бояться нечего.

– Наверное, нет. Вряд ли им доверят патрулирование акватории.

– Ясно. Ну что ж, спасибо за информацию.

И Ганс криво ухмыльнулся.

Я задумался – может, то, что я услышал, сродни превращению холмика, оставленного кротом, в гору[48], и добавил:

– Есть еще один момент, не знаю только, насколько он важен. Но я услышал обрывок фразы о том, что султан Селим якобы согласился пропустить английскую эскадру через проливы в Черное море. А это, если я не ошибаюсь, нынешний правитель Османской империи.

Ганс насторожился:

– Если это так, то сие может означать только одно – Англия готовит какую-то пакость для русских в Черном море. Даже если этого не случится, то все равно о твоих сведениях нужно срочно сообщить в Петербург. Ведь ты знаешь, что говорили древние – praemonitus praemunitus.

– Предупрежден, значит, вооружен, – перевел я фразу с латыни.

Ганс кивнул, а затем налил мне и себе еще по кружке пива. Какое-то время мы цедили его молча, а затем он поднял голову и спросил:

– А какие у них планы на твою особу?

– Ты не поверишь. Хотят меня послать в Америку. Почему меня? А я ведь для них не только ирландец, но и американец. Ведь, согласно легенде, я пару лет жил в Бостоне.

– Ну и зачем ты там понадобился?

– Официальная версия – встретиться там с английскими агентами и передать им некие поручения. А что там будет на самом деле, я узнаю лишь перед выходом в море.

– Не знаешь, куда именно?

– Это мне уже сообщили. В Бостон, Нью-Йорк, Балтимор и Вашингтон.

– Очень интересно. Видишь ли, дружище, у тебя появится возможность совместить, так сказать, приятное с полезным. Ведь тебя наши общие друзья собирались послать именно в Балтимор, и вот по какому делу…

21 июня (2 июля) 1801 года.

Михайловский замок.

Санкт-Петербург. Российская империя.

Дарья Алексеевна Иванова, русская амазонка и кавалер ордена Святой Екатерины

С глубоким сожалением мы покинули Кронштадт и вернулись в Питер. Все-таки для меня ближе эта база Балтийского флота, где все связано с морем и кораблями. Причем кораблями парусными. Какие все же они красавцы. Нет, я понимаю, конечно, что век их уже подходит к концу, и скоро флот станет паровым, пахнущим углем.

Но это будет еще нескоро. Папа и дядя Дима с Кулибиным трудятся не покладая рук, чтобы построить паровой двигатель, а самое главное – сделать его надежным и мощным. Вроде у них это получается, но уровень техники в начале XIX века еще не позволяет начать массовое производство паровых двигателей. Россия еще сильно отстает от Британии, которая постепенно превращается в «мастерскую мира». В нашей истории для этого потребовалось ограбить полмира. Весь стартовый капитал – это доведенные до голодной смерти индийские ткачи и ремесленники, китайцы, готовые ради дозы опиума продать все, вплоть до своих детей. К сожалению, люди этого времени еще не знают всего этого. И они с трудом верят в то, что я им рассказываю.

Мне приходится часто беседовать о Востоке с принцем Вюртембергским. Женя – так я его порой называю – хороший мальчик, умный и добрый. Как я поняла, император и Василий Васильевич решили сделать из него наместника России на Дальнем Востоке. Конечно, Женя еще молод, но мужчины здесь довольно быстро взрослеют. К тому же Павел дал ему авансом генеральский чин. Смешно даже – такой молодой генерал, ему бы в футбол гонять и за девочками ухаживать.

Но, с другой стороны, принц, несмотря на молодость, внимательно слушает мои импровизированные лекции по экономике. С чисто немецким старанием он делал записи, задавал мне вопросы, которые показывали, что он не просто запомнил мною сказанное, но и понял основные мысли того, что я ему сообщила.

Еще я заметила, что Женя в меня влюблен. Бедный мальчик – он достиг возраста, когда хочется любить всех красивых девушек подряд. Думаю, что он еще не встретил ту, которая его полюбит и станет его спутницей жизни. Но я не собираюсь разочаровывать Женю, отношусь к нему ровно, но держа на некотором расстоянии. Не знаю, обижается ли он на меня за это или нет, но свои чувства он старается не показывать, хотя это ему не всегда удается.

В общем, война – войной, а чувства – чувствами. Я тоже скучаю по Саше Бенкендорфу, который мне нравится все больше и больше. Надеюсь, что он не станет бегать за актрисками и танцорками, и мадемуазель Жорж не придется вместе с ним уносить ноги из Парижа[49].

Тут возникла другая проблема. За время моего отсутствия роман между Барби и Герой Совиных достиг своей кульминации. Ребята, похоже, заигрались. Ольга, наша медичка, по моему приезду из Кронштадта отозвала меня в сторону, чтобы, как она сказала, «пошептаться о нашем, о девичьем». Правда, девичьим разговор назвать было трудно.

– Даша, слушай, тут вот какое дело… – Ольга мялась, видимо, разговор был настолько деликатным, что она не знала, с чего начать. – Ты, наверное, в курсе, что у Германа и Барбары бурный роман. Со всеми вытекающими из этого последствиями. Ну, ты меня понимаешь…

Я кивнула головой, то, что Гера и Барби, махнув рукой на все, фактически живут, как супруги, мне было хорошо известно. Я все-таки не слепая, да и Барби пару раз не выдерживала и, закатив глазки, рассказывала мне о том, какой Герман нежный и ласковый.

– Так вот, – продолжила Ольги, – пару дней назад ко мне подошла Барбара и, покраснев, как маков цвет, сообщила мне, что у нее задержка.

– Может, приболела. Или еще по какой причине? – спросила я. – Ведь теста у тебя, наверное, нет?

– Теста нет, только нас в техникуме учили обходиться и подручными средствами. Я ее осмотрела, и с вероятностью девяносто процентов могу сказать – наша Барби к концу года подарит Герману сына или дочку…

– Дело у них, конечно, молодое, но тогда ребятам следует как-то узаконить свои отношения. Здесь нравы не такие уж строгие, но все же народ предпочитает, чтобы все было по закону. Надо будет переговорить с Василием Васильевичем, чтобы он уладил это дело. Плохо то, что она папистка и веру свою менять не хочет. Но наш Вась-Вась вроде что-то там удумал и сказал, что все уладит. Да и император благоволит Герману.

– Хорошо, чтобы все так оно и было, – вздохнула Ольга. – Ты, Дашка, смотри, не загуляй. Знаю я, что ты неровно дышишь по нашему жандарму – Сашке Бенкендорфу. Но у тебя, в отличие от нашей пылкой польки, ума хватит не заходить так далеко… И еще, ты помалкивай пока. Не обязательно всем нашим знать об этом маленьком секрете. Придет время – все узнают…

– А папе можно рассказать?

– Алексею Алексеевичу, пожалуй, можно. Он мужик толковый, рассудительный. К тому же к царю и царице вхож. Но только ему и никому больше. Хотя наша сладкая парочка может сама разболтать свой секрет. Но тогда им обижаться уже будет не на кого. Ладно, Дашка, побегу я. У меня сейчас, как у практикующего врача, сплошные приемы. И, как ты понимаешь, почти все приватные. Эх, знала бы ты – как тут все запущено! Я тебе как-нибудь расскажу об этом. А пока – до свидания!

29-й день месяца сафар 1216 года от Хиджры (9 июля 1801 года).

Дворец Топкапы. Константинополь, Османская империя.

Султан Селим III

Я пригласил сегодня к себе мужа моей кузины Эсме, главнокомандующего османским флотом Кючюк Хюсейн-пашу и адмирала Кадыр-бея, который находился в подчинении Ушак-паши во время взятия крепости Корфу. Поскольку вопрос, который я намеревался решить, был связан с военно-морским флотом, то советы этих храбрых и опытных моряков для меня очень были бы полезны.

Черноволосый и носатый Хюсейн-паша был маленького роста, за что и получил свое прозвище[50]. А Кадыр-бей был наоборот, высокого роста. Вместе эти два моих флотоводца смотрелись забавно. Они напоминали столь мною любимые фигурки из нашего театра кукол «карагёз». Впрочем, морское дело они знали, и я с вниманием слушал рассуждения этих достойных людей о том, что происходило сейчас в восточной части Средиземного моря.

А ситуация там была непростая. После завоевания британцами Мальты, а русскими Ионических островов, здесь, помимо османского флота, как у себя дома расположились те, кому здесь находиться не следовало. Кроме того, в Александрии и в Венеции нашли себе приют корабли французского флота. Это были осколки той эскадры, которую у Абукира разгромил грозный британский адмирал Нельсон.

Только самого Нельсона уже нет в живых. Его эскадра попыталась захватить русский порт на Балтике, но была разбита флотом московитов, а сам Нельсон убит. И вот теперь озлобленные поражением британцы намерены войти через Проливы в Черное море и напасть на русские порты, чтобы разорить их и разграбить. Только получится ли это у них?

Я спросил у Хюсейн-паши, насколько велики шансы на успех у британцев? Тот подумал и ответил, что, дескать, на все воля Аллаха, только нападение на Севастополь или Одессу может обернуться для англичан очередным поражением.

– Повелитель, боюсь, что виноватым во всем случившемся русские объявят нас. Дескать, Османская империя не находится в состоянии войны с Россией, и пропуск британцев через Босфор в Черное море является фактическим объявлением войны. После разгрома английского флота, а в том, что он произойдет, я не сомневаюсь, грозный Ушак-паша может собрать все свои силы и попытаться захватить Проливы и Константинополь.

А что мы сможем ему противопоставить? Наш флот разбросан по всему Средиземному морю. Значительная его часть блокирует уцелевшие французские корабли в гавани Александрии. Другая часть флота вместе с англичанами патрулирует восточную часть Средиземного моря, охотясь за французскими торговыми судами. Кораблей же, способных надежно защитить Проливы и Константинополь, явно недостаточно.

– Так, может быть, надо отозвать корабли от Александрии и Мальты? – спросил я у Хюсейн-паши. – Французская опасность миновала, а с русскими у нас мир.

– Это было бы неплохо, повелитель, – ответил Хюсейн-паша. – Только возвращением наших кораблей в Константинополь будут очень недовольны англичане. Этот народ считает своих союзников кем-то вроде рабочего скота, и для них совместные с другой нацией действия сродни союзу всадника и его лошади. Это не русские, которые, наоборот, старались использовать корабли достопочтимого Кадыр-бея на самых слабых участках блокады крепости Корфу и не ставили его корабли у многопушечных береговых батарей, способных нанести нашим судам тяжелые повреждения.

– Кстати, Кадыр-бей, – спросил я у долговязого адмирала, который внимательно слушал мой разговор с Хюсейн-пашой, – скажи мне, трудно ли тебе было служить под началом Ушак-паши? И что он вообще за человек?

– Повелитель, – Кадыр-бей низко поклонился мне, но все равно его голова возвышалась над головой сидящего рядом с ним Хюсейн-паши, – Ушак-паша великий воин. Он мудр, храбр и справедлив. Служить же с ним было нелегко, потому что, в отличие от русских, некоторые мои капитаны недостаточно серьезно относились к его приказам и позволяли себе их не выполнять. Был даже случай, когда одного такого нарушителя дисциплины Ушак-паша пообещал повесить на рее его корабля.

– Если бы он так поступил, то я бы на него не рассердился, – сказал я. – Сколько бед случилось с нами, сколько побед не состоялось исключительно из-за того, что османы не слушались своих командиров и поступали так, как им хотелось. Скажи, Кадыр-бей, когда ты расстался с Ушак-пашой и отправился со своей эскадрой домой, был ли этот русский адмирал доволен тобой и твоими подчиненными?

– Повелитель, Ушак-паша поблагодарил меня за службу и даже выдал мне документ, в котором он написал собственноручно, что эскадра падишаха достойно воевала с французами и во многом помогла русским завоевать Ионические острова.

– А можно ли договориться с русскими, и насколько твердо они держат данные ими обещания?

– Ушак-паша, повелитель, человек слова. Он даже не побоялся поссориться с британским адмиралом Нельсоном, который в нарушение данных англичанами обещаний приказал казнить пленных республиканцев, сдавшихся русским и британцам в Неаполе.

– Да, и вскоре Ушак-паша разбил адмирала Нельсона у Ревеля. Не сдержавший данное слово англичанин лишился головы.

– Именно так, повелитель, – подтвердил Хюсейн-паша. – Рассказывают, что русское ядро разнесло вдребезги голову Нельсона. Что же касается обещаний, то стоит вспомнить адмирала Саида-Али. Этот алжирец поклялся вам, повелитель, привезти в Константинополь Ушак-пашу в цепях и железной клетке. Но русский адмирал в ярости разгромил османский флот и во время боя старался взять на абордаж флагманский корабль Саида-Али. Рассказывают, что когда корабль Ушак-паши приблизился к флагману Саида-Али, русский адмирал прокричал с мостика: «Саид, бездельник – я отучу тебя давать такие обещания!»[51]

Я прикрыл глаза и вспомнил, как искалеченный русскими ядрами флагманский корабль Саида-Али с трудом дополз до Константинополя и ночью пошел ко дну напротив моего дворца. А сам хвастливый алжирец лишился подбородка, раздробленного русской пулей.

– Да, британцам трудно будет справиться с русскими, если они рискнут напасть на Севастополь или Одессу, – сказал я. – Так что лучше будет не трогать этих медведей. Пусть они воюют с британцами и оставят нас в покое. Хюсейн-паша, я приказываю отозвать все наши корабли, которые находятся у Александрии и на Мальте. Пусть они стоят в Мраморном море и охраняют Константинополь и Проливы. И вообще, нам следует возобновить дружеские отношения с русскими и… с французами. Ну не век же нам с ними воевать. Кадыр-бей, я приказываю тебе под каким-нибудь благовидным предлогом посетить Корфу и вручить подарки и награды русским офицерам, которые участвовали во взятии этой неприступной крепости. И заодно передать им, что мы с благодарностью вспоминаем о тех временах, когда русские и османы вместе сражались против общего врага. А я приглашу к себе русского посла Томару и попробую поговорить с ним о наших совместных действиях. Он опытный дипломат и сразу поймет, о чем пойдет речь.

Часть 7

Выбор за вами!

12 июля 1801 года.

Французская республика. Дворец Мальмезон.

Майор ФСБ

Андрей Кириллович Никитин,

РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Дела наши в Париже шли ни шатко ни валко. Впрочем, мы с Аланом обрастали полезными знакомствами. К примеру, Наполеон представил меня знаменитому химику Клоду Луи Бертолле. Ученый, открывший бертолетову соль, был в шаге от создания капсюля для огнестрельного оружия. Ведь именно он открыл нитрид серебра, который называли также «гремучим серебром». Помня, что уже была известна гремучая ртуть, можно было начать производство капсюлей типа «жевело», основой которых являлись эта самая гремучая ртуть и бертолетова соль. В этой истории капсюли изобрел в 1814 году американец Шоу, но мы можем опередить американца и запатентовать капсюли. Я предложил Бертолле поучаствовать в грядущем Восточном походе объединенной франко-русской армии. Ученый ничего мне не обещал, но по тому, как загорелись его глаза, стало понятно, что он, скорее всего, согласится отправиться в далекую Индию, которая для европейцев была настоящей страной чудес.

Что же касается самого похода… Из Петербурга пришло известие, что в этом году похода не будет. На совещании у царя тщательно взвесили все «за» и «против» и вынесли вердикт – поход желательно перенести на следующий год. А все оставшееся до него время посвятить подготовке к нему. Но это совсем не означало, что французы и русские перестанут щипать своих британских оппонентов. Было задумано несколько спецопераций на периферии, о которых мне следовало переговорить с Первым консулом.

У меня сложилось впечатление, что информация о совещании в Петербурге уже дошла до Парижа. Наполеон, пожелавший меня увидеть, начал беседу со мной подчеркнуто официально. Впрочем, помня, что мы сделали для него лично и насколько для него важен союз наших держав, он не переходил границу приличий.

– Мсье генерал, – начал он, – до меня дошли слухи о том, что ваш император единолично перенес срок начала совместного похода против англичан на лето будущего года. Так ли это?

– Да, мсье Первый консул, – ответил я. – Именно таково решение российского императора. О чем я вам официально и заявляю. На военном совете, в котором участвовали и люди из будущего, мы единодушно пришли к выводу, что в этом году поход – если он состоится – вряд ли закончится для нас успешно. Мы к нему просто еще не готовы. А вот уже на будущий год, когда и российская и французская сторона тщательно к нему подготовятся, он принесет нам победу. Не стоит спешить, мсье Первый консул…

Наполеон поморщился, но не стал со мной спорить и жестом пригласил меня присесть.

– Видите ли, Андре, я рассчитываю на то, что совместными усилиями мы сокрушим эту проклятую Британию. Как римский сенатор Марк Порций Катон, повторявший все время: «Carthago delenda est»[52], я считаю, что пока мы общими усилиями не сотрем с лица земли Британию, весь мир будет страдать из-за происков страны, погрязшей в грехах и пороках. Да вы и сами это знаете. Ведь совсем недавно британские агенты подготовили заговор против императора Павла, который едва не закончился успехом.

– Мы не менее вас ненавидим эту страну, которая является нашим общим врагом. И потому хотели бы предложить вам провести вместе несколько совместных атак на Британию, которые подорвали бы ее силы и нанесли ее экономике серьезный ущерб.

– Я вас внимательно слушаю, Андре, – Наполеон оживился и бросил на стол гусиное перо, которое до сего момента крутил в руках.

– Речь пойдет о тех французских кораблях, которые в данный момент находятся в гавани Александрии. В нашей истории они капитулировали вместе с остатками французских сил и попали в руки британцев. Мы считаем, что французские моряки все еще готовы сражаться с врагом и, если у них появится возможность, попытаются прорвать британскую блокаду и прибыть во французские порты. Или… – тут я внимательно посмотрел в глаза Бонапарту, – в порты союзных Франции государств.

– Андре, это все так, только мои адмиралы в один голос заявляют мне, что силы британцев, блокировавших с моря Александрию, во много раз превосходят наши силы, и французские корабли, рискнувшие вступить с ними в бой, будут разбиты и пленены.

– Да, может быть, во время прорыва какие-то французские корабли и будут потоплены или пленены, – ответил я, – но они перед этим нанесут ущерб врагу. Да и для военного гибель в бою предпочтительнее плену.

Наполеон покачал головой. Русское: «Погибаю, но не сдаюсь» для европейцев было не совсем понятно. Но мои слова, похоже, пришлись Бонапарту по душе.

– Скажите, Андре, а о каких портах союзных Франции стран вы упомянули? В восточной части Средиземного моря у нас нет союзников.

– Я имел в виду Ионические острова, где в данный момент находятся корабли русской Средиземноморской эскадры, и куда могли бы отправиться прорвавшиеся через британскую эскадру французские корабли. Там, под прикрытием орудий крепости Корфу, они могли бы отремонтировать полученные в бою повреждения, а раненые моряки получили бы медицинскую помощь. Имея под рукой немалые силы, мы могли бы оказать политическое давление на Турцию, которую, как нам стало известно, уже тяготит зависимость от Британии.

– Я тоже думал о Турции, – задумчиво произнес Наполеон. – Полагаю, что нам следует сделать все, чтобы разрушить ее странный союз с англичанами и снова возобновить нормальные отношения с Францией.

– Тем более, – продолжил я, – позиция Турции во многом определит направление нашего движения во время грядущего Восточного похода. В нашей истории миссия, возглавляемая генералом Себастиани, сумела превратить Турцию из врага в союзника, а Британию из союзника во врага. Почему бы вам не отправить этого вашего земляка – если не ошибаюсь, он родом с Корсики – в Константинополь? Там ему будут помогать наши люди. Вместе они смогут убедить султана Селима сделать правильный выбор.

– К тому же, Андре, – подмигнул мне Бонапарт, – этот молодой человек имеет представление о силах и возможностях России. В Италии он попал в плен к русским и прожил год в России. Что ж, я соглашусь с вашими предложениями. Что же касается планов прорыва французских кораблей из Александрии, я, как человек сугубо сухопутный, советую вам согласовать их с нашими адмиралами. К сожалению, мало кто из них обладает такой же дерзостью и умом, как ваш адмирал Ушаков. Но он, по вполне понятным причинам, не сможет лично отправиться в Египет, чтобы принять на себя командование над укрывшимися там кораблями.

– Россия богата хорошими моряками, – ответил я. – Полагаю, что в ближайшее время мы предложим кандидатуру русского военно-морского офицера достаточно высокого ранга, который смог бы взять на себя командование французскими силами, отстаивающимися без всякой пользы в Александрии. Но для того, чтобы этот человек добрался до Корфу, откуда он сможет попасть в Александрию, потребуется некоторое время. А вас же я попрошу подготовить приказ, согласно которому все французские военно-морские офицеры будут обязаны безоговорочно подчиняться нашему флагману. Без такой бумаги нам будет трудно рассчитывать на успех. Наполеон несколько раз прошелся по своему кабинету, потом подошел к письменному столу и сделал в своих бумагах какую-то пометку.

– Андре, я обещаю вам, что такой приказ будет. Я вам доверяю. Имя вашего человека будет в нее вписано сразу же после того, как вы его назовете. Можете все услышанное сегодня здесь передать императору Павлу.

12 июля 1801 года.

Атлантический океан к северо-востоку от Азорских островов. Борт клипера «Фэйр Леди».

Джулиан Керриган, он же Джон О’Нил, представитель компании «Твайнингс»

– Не нравится мне это, – сказал капитан Джонсон, указав на два корабля, появившихся одновременно с двух сторон. Один из них болтался у нас за кормой, другой под всеми парусами обходил нас с правого борта. – От одного мы бы еще сумели бы удрать, а вот от двух… Надеюсь, что они не по нашу душу.

Мы с капитаном успели немного сдружиться. Как пассажир первого класса (хотя какой там первый класс на клипере – каюта, может, чуть побольше, и на койке можно растянуться во весь рост, да в углу имеется какое-то жалкое подобие умывальника), я принимал пищу за столом капитана. Сначала он относился ко мне несколько пренебрежительно, но очень быстро заметил, что я слишком уж хорошо разбираюсь в морском деле для обычной «сухопутной крысы». Я ему разъяснил, что ходил несколько лет на купце в Вест-Индию, даже бывал в Бостоне несколько раз – Джонсон как раз был родом из Бостона. Мать его была ирландкой, так что и здесь я был для него почти «своим» – ведь я назвался ирландцем. Ну и, кроме того, он всегда закупал чай в конторе «Твайнингс», когда приходил в Бристоль, так что подарок в виде пачки лучшего чая этой фирмы он оценил по достоинству.

Семья Дженкинсона была клиентами «Твайнингов» еще с семнадцатого века, и получить у владельца фирмы письмо о том, что я буду представлять именно эту фирму в Североамериканских Соединенных Штатах, было для него проще простого. Вот только Ричард-старший, глава компании, поручил своему сыну, Ричарду-младшему, ввести меня в курс дела. После того, как я попробовал несколько сортов чая и практически сразу же научился распознавать их на вкус, а также находить их сильные и слабые стороны, наследник престола, тьфу ты, компании, сказал мне:

– Джон, у вас феноменальное чутье на чай. Если вам надоест работать на лорда Хоксбери, я вас с удовольствием возьму к себе – вы не пожалеете, уверяю вас. Давайте, впрочем, я дам вам попробовать еще один сорт.

Этот затмил все те, которые я пробовал ранее, о чем я и сказал Ричарду:

– Он более насыщенный и более свежий на вкус.

– Это один из сортов русского чая. Русского не потому, что он растет в России, а потому, что его китайцы продают русским напрямую, а нам этот сорт они ни разу не предлагали… Чайные листья, из которых делают так называемый «фамильный сорт» этого чая, китайцы обертывают в несколько слоев тончайшей свинцовой фольгой, потом бамбуковыми листьями и бумагой. Его везут из южных провинций Поднебесной исключительно посуху, на верблюдах через степи и пустыни. Каждый верблюд несет по четыре-пять ящиков с китайским чаем весом не менее четырехсот фунтов. Ящики с чаем перед отправкой оборачивают толстым шерстяным сукном. В Кяхте, где происходит торговля этим чаем, сукно убирают, обшивают ящики кожей, грузят на телеги или сани и отправляют дальше в Россию и Европу. Ранее мы ввозили некоторое его количество через Россию, а теперь, сами понимаете, мистер О’Нил, это стало невозможным. Зато другие страны, которые сохранили дружеские отношения с царем Павлом, неплохо на этом зарабатывают.

На прощанье Ричард подарил мне две унции русского чая – «для вас персонально, мистер О’Нил» и шесть фунтов «на подарки» – об этом попросил его Дженкинсон. И добавил:

– Лорд Хоксбери попросил нас оформить вас нашим агентом в Северной Америке. Я с радостью это сделаю – а если вам паче чаяния получится договориться о поставках чая, мы будем очень благодарны, в том числе и с точки зрения финансов.

– Ладно. Давайте обсудим, сколько вы готовы поставлять, самовывозом либо с доставкой в определённое место, а также ценовые параметры.

– Ну и ваше вознаграждение, – засмеялся он. – Мистер О’Нил, мое предложение остается в силе, подумайте над ним.

Тогда мы расстались весьма довольные друг другом. И этот чай уже сослужил мне неплохую службу – для Джонсона я стал «своим».

Более того, если в первые два-три дня он все еще присматривался ко мне, то потом пригласил меня к себе на стаканчик виски и разоткровенничался. Больше всего меня поразили его разговоры о том, что южные штаты всячески угнетают северные.

– Джон, ты не понимаешь, – горячо доказывал мне он. – Первый президент – Вашингтон – был из Виргинии. Потом четыре года был наш, Адамс, но даже у него вице-президентом был Джефферсон из той же Виргинии. Теперь они к себе перенесли столицу, названную в честь все того же виргинца Вашингтона, а теперь и президент, и вице-президент – Джефферсон и Мадисон – оба из той же треклятой Виргинии. Мы работаем в поте лица, они же… Они сидят себе в своих особняках, многие из которых побольше, чем королевские дворцы в вашей Англии, и наслаждаются жизнью, пока за них работают рабы. И мы…

– Но разве на вашем Юге все такие?

– Ну, может, не все, но почти все. Помяни мое слово, не пройдет и дюжины лет, как мы, северные штаты, отделимся от этих бездельников[53]. Посмотрю тогда, как они запоют. Для меня, ты не поверишь, англичанин вроде тебя ближе, чем южанин-рабовладелец из какой-нибудь Каролины, все равно Северной или Южной, не говоря уж о Виргинии![54] Тем более наши штаты – Массачусетс, Коннектикут, Нью-Гемпшир, Вермонт и Род-Айленд – называются Новой Англией.

Я благоразумно не стал ему рассказывать, что я на самом деле из Южной Каролины, и вместо этого возразил:

– Я вообще-то ирландец…

– Ирландцы нам тем более ближе. Если, конечно, они не католики.

Да, подумал я тогда, что, интересно, ждет в будущем ту несчастную страну, в которой я родился и вырос? Англичане так и не смирились с ее потерей, а такие, как Джонсон, выступают за ее разделение… Но вместо того, чтобы поддержать тему, я предложил тост за успешное завершение вояжа, после чего сослался на усталость и упорхнул к себе в каюту. Капитан еще тогда посмеялся, мол, ирландец, а так плохо переносит виски.

Но при виде этих двух кораблей, неотвратимо приближавшихся к нашей бедной «прекрасной леди» – вскоре мы разглядели, что они шли под британскими военно-морскими флагами – я подумал, что, возможно, наш тост не сбудется. А еще через некоторое время один из них, тот, который обрезал нам корму, выстрелил из носового орудия – ядро плюхнулось в воду в двух кабельтовых от нас – и Джонсон с горечью сказал:

– Проклятье – надо было все-таки попытаться уйти.

Тем не менее он приказал спустить паруса и лечь в дрейф – и, если честно, другого выбора я тоже уже не видел. И вскоре на корабль прибыла вооруженная партия «вареных раков» на двух шлюпках – хлыщ в богато украшенном мундире, коренастый моряк, заросший бородой, – я его определил как боцмана – и два десятка морских пехотинцев, вооружённых мушкетами. Хлыщ сделал знак боцману, и тот приказал выстроить всех моряков, а пока они собирались, у меня сложилось впечатление, что где-то я этого боцмана видел.

Когда все выстроились, он заорал:

– Все вы – подданные его величества, незаконно устроившие мятеж против Богом данной власти. Всех вас следует повесить на рее, но вместо этого я отберу три четверти из вас для службы во флоте его величества.

Я не выдержал и подошел к нему. Лучше бы я этого не делал…

– Почитайте вот эту бумагу, – и я показал ему то, что мне выдал Дженкинсон.

– Я читать не умею, – сплюнул тот. – А вот твоя рожа мне вроде бы знакома… Конечно! Плимут в позапрошлом году! Я никогда не забываю тех, кого я отправил во флот его величества.

– Какой еще Плимут? – возмутился я, хотя внутри все похолодело – ведь это именно он и еще парочка его людей опоили нас тогда с Билли, после чего мы очухались уже матросами этого проклятого величества.

– Выходит, что ты дезертир! Эй, ребята, взять его!

– Если вы не умеете читать, покажите эту бумагу тому, кто умеет, или вы об этом пожалеете, – я постарался произнести эти слова грозно, презрительно поглядывая на краснорожего, хотя все мои внутренности похолодели от страха.

Тот скривился, словно сжевав целиком лайм, но все же протянул бумагу, изрядно помяв ее, хлыщу со словами, в которых так и сквозила издевка:

– Взгляните, сэр!

Похоже, что именно он был номинальным командиром рейдовой партии. Многие дворянские семьи отправляли своих младших отпрысков во флот в надежде, что те дослужатся до высших офицерских чинов. Но начинали они, как правило, в звании мичмана, и этот, похоже, не был исключением.

Просмотрев бумагу, «сэр» резко побледнел и проглотил слюну. Он подошел к боцману и тихо сказал ему на ухо несколько слов. Тот переспросил у хлыща:

– Ты уверен, что эта бумага из секретариата иностранных дел?

– Уверен. Я знаю и печать, и подпись. И если этот джентльмен не доберется до того места, которое указано в этой бумаге, и это свяжут с нами, то кончиться это может весьма печально. И для меня, и для вас. Суд в Олд-Бейли и петля в Ньюгейте для вас, и плаха в Тауэре для меня[55] – это еще не самое страшное, что может нас ожидать.

Боцман покраснел, как рак, потом побледнел. Он взял письмо, попробовал его разгладить (при этом помяв его еще сильнее) и протянул с поклоном мне.

– Прошу у вас прощения, господин… – он посмотрел в письмо.

Хлыщ, заглянув через его плечо, подсказал:

– О’Нил.

– Господин О’Нил. Я вас, похоже, принял за кого-то другого. Конечно же вы свободны!

– Вы, кажется, не совсем поняли. – Я решил ковать железо, пока оно горячо. – Если вы заберете с собой часть команды этого судна, то я не смогу вовремя добраться до американского континента, а это чревато невыполнением моей миссии. Так что вам следует немедленно освободить всех моряков, принести извинения капитану и убраться вон с корабля!

Что и было сделано, хотя выражение лица боцмана трудно было описать. Лишь когда их шлюпка отошла от «Прекрасной леди», наш корабль поднял паруса и направился в сторону Бостона. Вот только вечером, когда я пришел на ужин, капитан холодно взглянул на меня и сказал:

– Для вас, господин О’Нил, накрыт отдельный стол в соседнем кубрике.

– Но почему?

– Я ценю, что вы смогли предотвратить насильственный захват большей части моей команды. Но я не собираюсь обедать за одним столом с человеком, работающим на британского монарха. Вам будут подавать те же блюда, что и за капитанским столом, вот только прошу избавить меня от вашего присутствия.

12 (24) июля 1801 года.

Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Генерал Жорж Кадудаль, один из предводителей шуанерии

Начавшееся для меня схваткой и ночной погоней путешествие в далекую Россию закончилось вполне мирно и спокойно. Никто больше не пытался меня задержать, никто не требовал у меня документы, а спокойное путешествие по Балтийскому морю напоминало больше не рискованное мероприятие, а увеселительную прогулку…

После того, как я оторвался от преследовавших меня прусских таможенников, на берегу моря меня подобрал в условленном месте мой приятель-валлиец и доставил на «Пьяную Бесс». Капитан оказался человеком на удивление нелюбопытным. Он даже не поинтересовался, куда делся мой спутник. Ну, остался пассажир на берегу – значит, так надо. Главное, он получит оговоренную сумму, и хорошо.

Как мы и договаривались, меня доставили в Данию, где в Копенгагене я был передан с рук на руки людям из русской службы, которая должна была обеспечить мою безопасность. Получив за услуги увесистый мешочек с чем-то побрякивающим, хозяин «Пьяной Бесс» пожелал мне счастливого пути, после чего откланялся. А немногословные русские поспешили доставить меня на русский же торговый корабль, на корме и носу которого, однако, стояли небольшие пушки.

– Мы поставили их тогда, когда эскадра адмирала Нельсона еще не добралась до Ревеля, и их крейсера рыскали по всему Балтийскому морю, – сказал на неплохом французском языке один из моих новых знакомых. – Конечно, напади на нас настоящий британский военный корабль, мы вряд ли продержались бы больше получаса. Но так просто сдаваться мы не собирались. Мы решили, что если англичане пойдут на абордаж, то мы взорвем свой корабль вместе с ними.

Я покачал головой. Похоже, русские были отчаянными ребятами. Они даже начали мне нравиться. Были и у нас среди шуанов сорвиголовы, которые предпочли бы смерть плену. Они бы подружились с русскими.

Мы прошли через проливы, соединяющие Северное и Балтийское моря, и, миновав прусские порты, двигались к столице страны, о которой я слышал столько разных небылиц, что перестал верить в рассказы тех, кто якобы видел на улицах Петербурга кареты русских придворных, в которые были запряжены огромные и злые медведи.

Где-то дней через десять человек, который назвался Пьером, сообщил мне, что мы уже вошли в воды, омывающие русское побережье.

– Скоро вы увидите форты Кронштадта, – сказал он. – Это крепость, защищающая Петербург с моря.

– А разве кто-нибудь пытался захватить эти дикие места? – поинтересовался я.

– Почему дикие? – обиделся Пьер. – Наша столица застроена прекрасными домами. И люди, которые в ней живут, не менее образованны, чем те, кто живет в Марселе или Париже. Что же касается желающих захватить эти места… Шведы, которые пытались это сделать, получили пару раз по зубам от царя Петра Великого, после чего других желающих почему-то не нашлось.

Я не стал спорить с Пьером, решив, что окончательный вывод о России я сделаю лишь тогда, когда увижу все собственными глазами.

На следующий день на горизонте я заметил маяк и приземистые укрепления. Попросив Пьера принести мне подзорную трубу, я внимательно осмотрел Кронштадт. Да, крепость, которая, как сообщил мне мой спутник, располагалась на острове, была вооружена множеством пушек. Даже сильный британский флот – а я видел корабли под флагом Соединенного королевства в портах Англии – вряд ли сумел бы прорваться через русские форты и напасть на Петербург.

Кстати, столица Российской империи оказалась довольно близко от Кронштадта. И скажу прямо – она меня удивила. Я сравнивал этот город с Парижем и Лондоном, и честно признаюсь – Петербург был во много раз красивее и внушительней обеих этих столиц. Попался бы мне тот британец, который рассказывал про медведей на улицах Петербурга и русских, которые и зимой и летом ходят в шубах и меховых шапках…

На причале, недалеко от дворца императора, меня уже встречали. Я обратил внимание на двух русских, которые были одеты в невиданную мною ранее военную форму. Она была пятниста, словно шкура леопарда. Про этих ребят тоже ходило много слухов. Говорили даже, что если бы не они, адмирал Нельсон пренепременно остался бы жив и разнес бы орудиями своих кораблей Ревель вдребезги, проделав с этим русским городом то, что он сделал накануне с Копенгагеном. Я с удивлением смотрел на этих «пятнистых», а они, в свою очередь, с неменьшим любопытством разглядывали меня.

– Мсье Кадудаль? – наконец произнес один на не совсем правильном французском языке. – Вас ждут в Михайловском дворце.

Я вспомнил, что русский император недавно переехал из своего роскошного дворца на набережной реки в специально построенный для него замок. Значит, я буду рядом с царем, и если мне повезет, то увижу его.

Михайловский дворец показался мне не таким красивым, как старый дворец императора. Он больше был похож на замки германской и английской знати, которые мне довелось увидеть за годы моих странствий за пределами моей милой Франции.

Я сразу понял, что, скорее всего, русского царя сегодня не увижу. Меня проводили в помещение, расположенное в здании, похожее на обычную караулку. Как мне потом сказали, именно для этой цели оно и было изначально построено. Там меня встретил пожилой мужчина с короткой седой бородкой и внимательными прищуренными глазами. Он не говорил по-французски, и наш разговор переводил еще один военный в странной пятнистой форме.

– Приветствую вас в Петербурге, – произнес седобородый. – Мы много слышали о вас. Знаю, что вы стали генералом, сражаясь против якобинцев, которые огнем и мечом прошлись по вашей любимой Бретани. Мы рады, что вы решили посетить Россию. Здесь вы будете в полной безопасности. Чувствуйте себя, как дома…

12 июля 1801 года.

Фишерхаузен, Восточная Фризия.

Чарльз Джон Кэри, девятый виконт Фолклендский

– Выходите, – буркнул матрос. – Вам пора. На этот раз нам не стали завязывать глаза, как было, когда нас доставили на этот, с вашего позволения, корабль. На небе не было видно ни единой звездочки, лишь тоненький серп луны, просвечивавший сквозь тучи, давал хоть какой-то свет. Но все равно ничего толком разобрать было невозможно. Дул довольно-таки сильный ветер, пронизывавший нас до костей – хоть мы и покинули Лондон, здешняя погода была ничуть не лучше, а, пожалуй, даже хуже. Хорошо еще, что не шел дождь.

– Лодка вас ждет, – произнес с издевкой незнакомый мне голос – лица нашего собеседника мы рассмотреть при всем желании не могли. – Она доставит вас на берег, а там уж как-нибудь сами.

– Но, – начал было возмущаться я, – вам заплатили за то, чтобы вы нас доставили прямо в Норден.

– В сам Норден ни нам, ни вам дороги нет – пруссаки там так закрутили гайки, что нам приходится пользоваться близлежащими к городу пляжами, – тон собеседника посерьёзнел. – Да и море здесь, скажу вам сразу, ваттовое – то есть сплошные отмели, а в отлив часть дна выходит из-под воды. Ночью идти к берегу – самоубийство, а днём нас сразу же сцапают местные таможенники. Поэтому только на лодках. Либо на баркасе – но он нам и самим нужен.

– Так что прикажете делать? – обескураженно спросил я, сообразив, что ситуация практически безвыходная.

– Вас доставят на берег недалеко от Круммхёрна, там, где начинается старая тропа, вытоптанная такими купцами, как мы, – он вновь усмехнулся. – В сам Круммхёрн не заходите, там теперь то и дело шастают прусские патрули, обойдите его, пока еще темно. После него можете вернуться на дорогу. Где-то через час выйдете на развилку и пойдете налево в городок Хинте. Там есть пара трактиров, где вы сможете не только поесть, но и заночевать.

– Но…

– Не теряйте времени, спускайтесь в лодку.

Помнится, два дня назад мы пришли туда, куда нам велел явиться О’Нил. Там нам завязали глаза и куда-то повели. При этом нас поддерживали под руки, чтобы мы ненароком не споткнулись. Потом мы оказались в лодке, а затем нас на веревках втянули на палубу – по веревочной лестнице мы с завязанными глазами вряд ли смогли бы передвигаться. Нас вели дальше, спускали по каким-то трапам, вели, велев согнуться, коридорами, где Кадудаль, как он мне потом рассказал, все равно пару раз приложился головой о какие-то предметы, висевшие на подволоке.

Наконец с наших глаз сняли повязку, и мы обнаружили, что находимся в крохотной каморке. На полу лежали два тощих соломенных матраса, а в углу стояло ведро. На соломенном коврике между матрасами – места было очень мало – стояли кувшин с пивом, два оловянных бокала и две тарелки с хлебом и солониной. Время от времени приходил молчаливый матрос, приносил нам пиво и еду и выносил за нами ведро.

Один раз он споткнулся и выругался на каком-то непонятном языке. Кадудаль воспрял и задал ему вопрос то ли на той же самой тарабарщине, то ли на чем-то похожем. Тот удивленно ответил, и с тех пор они не раз и не два разговаривали между собой. На все мои попытки задать ему вопрос на английском моряк либо не реагировал, либо отвечал односложно. Я наконец-то спросил у Кадудаля, что это за язык, и тот усмехнулся:

– Он валлиец. Валлийский немного похож на бретонский, а он еще не раз и не два бывал в Бретани, а я в свое время общался довольно много с валлийцами. Так что кое-как объясниться мы сможем.

Когда мы спустились в лодку, тот же матрос сел за весла, и лодка медленно пошла в сторону берега – по крайней мере, я очень на это надеялся, хоть и не знал, откуда наш Харон знал, куда именно надо грести. И действительно, где-то через час наша лодка заскребла днищем по камням и выползла на пологий берег. Черная ночь уже потихоньку превращалась в предрассветные сумерки, и матрос, приятель моего спутника, махнув куда-то рукой, сказал:

– Прибыли. Вам в ту сторону. – И что-то сказал Кадудалю на своей тарабарщине, на что тот ответил что-то вроде:

– Тругарез, ма миньон!

Тот лишь кивнул, оттолкнул лодку от берега и плюхнулся животом на банку. Вставив весла в уключины, он погреб куда-то вдоль берега.

– Что вы ему сказали? – спросил я.

– Спасибо, друг, – усмехнулся Кадудаль. – Ну что, пойдем?

Как назло, вскоре пошел дождь, а ветер, хоть мы были уже на суше, усилился. Тропинка постепенно превратилась в колею, по которой, такое впечатление, ездили телеги. Кадудаль неожиданно остановился:

– Пойдемте-ка чуть правее.

– Нам же нужно влево.

Кадудаль лишь вздохнул:

– Потише, мсье… Удольф. – Я предупредил его, что меня надлежит именовать именно так, пока мы находимся в этой проклятой Пруссии. – Нам нужно обойти этот проклятый Крумм-чего-то там. Потом дорога на Эмден должна сойтись воедино. Так мне сказал наш валлийский друг. А влево пойдем, когда дойдем до развилки. И давайте не будем спорить – мы теряем время.

– А вы в этом уверены? – Не знаю, что меня толкнуло возразить этому проклятому мужлану. Может быть, то, что Кадудаль меня откровенно бесил. – Скажите, а вы правильно поняли этого вашего… валлийца?

– Еще раз вас прошу говорить потише, – свистящим шепотом произнес Кадудаль. – И пойдем, наконец. А то мы можем угодить в лапы здешних таможенников.

– Но…

Неожиданно мы услышали голос, грозно произнесший на берлинском диалекте немецкого:

– Стой! Стой, кому говорят!

Я остановился, а Кадудаль неожиданно пригнулся и сорвался с места. У меня за спиной грохнуло несколько выстрелов, но мой спутник, несмотря на свой огромный рост, словно растворился в полумгле – бегал он явно быстрее, чем те, кто за ним погнался. А вот меня схватили и заломили мне руки за спину.

– Ага, попался, контрабандист!

– Я не контрабандист, – я решил, что в данной ситуации лучше быть английским дворянином, чем невесть кем. – Я – вик… граф Эссекс. Мы с мсье бароном шли в Гамбург на каком-то корабле, когда нас схватили, ограбили и высадили без единой монеты на этот берег.

Я развел руками, и тут, как назло, монеты в моем кошельке предательски забренчала.

– Без денег, говоришь, остался, граф? Разберемся. Свяжите-ка его получше.

Пока меня вязали – должен признать, надежно, со знанием дела – руки скрутили за спиной, ноги стреножили, под мышками привязали к веревке-поводку – прибежали запыхавшиеся те двое, которые погнались за Кадудалем.

– Ушел, сволочь, – этот стражник коверкал слова. Судя по всему, в отличие от офицера, он был местным и не очень хорошо говорил на «правильном» немецком. – Ничего, в Круммхёрне его поймают. Такого верзилу видно издалека – он похож на гренадеров покойного короля Фридриха Великого. Ну, если не там, то в Эмдене точно – больше ему некуда бежать.

– Ваалькес, молнией в Круммхёрн, пусть срочно пошлют кого-нибудь в Хинте. Да и в Норден не мешало бы, вдруг он, как заяц, решит сделать петлю. А мы с вик… графом пока сделаем небольшой променад.

12 (24) июля 1801 года.

Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Василий Васильевич Патрикеев,

магистр Мальтийского ордена и по совместительству историк

«Так вот ты какой, Жорж Кадудаль!» – подумал я, разглядывая гигантскую фигуру легендарного вождя шуанов. Сын мельника, за свою яростную борьбу против якобинцев, казнивших короля Людовика XVI и его жену Марию-Антуанетту, он слыл среди мятежников «непримиримым» и продолжил свою войну даже после того, как захвативший власть во Франции генерал Наполеон Бонапарт предложил вандейцам заключить перемирие.

Удивительно – аристократы с родословной чуть ли не от Карла Великого сложили оружие и перешли на службу Первого консула. А этот мужик, в котором не было ни капли дворянской крови, оставался самым яростным противником Наполеона, несмотря на все попытки последнего найти почву для компромисса. У гражданской войны своя логика и законы. Тут уж ничего не поделаешь…

Я плохо знал (точнее, практически не знал) французский язык, и потому переводчиком во время моего разговора с Кадудалем стал капитан Денис Мечников, «градовец» из Санкт-Петербурга XXI века. Ему уже довелось познакомиться с Наполеоном во время переговоров в Кёнигсберге. А сейчас он общается с другим известным человеком того времени.

Поприветствовав Кадудаля, я решил сразу же взять быка за рога. Дело в том, что в ходе переговоров о заключении военного союза имя вождя шуанов прозвучало несколько раз. Наполеон вполне резонно заявил, что готов амнистировать Кадудаля и предложить ему на выбор: дать слово прекратить вооруженную борьбу против власти и остаться во Франции на положении частного лица, или навсегда покинуть страну, получив, как изящно выразился Первый консул, «отступное», которого ему должно хватить как минимум на несколько лет безбедной жизни. Разговор о переходе Кадудаля в армию Французской республики с сохранением генеральского чина даже не шел – мы прекрасно понимали, что неистовому бретонцу тяжело будет ужиться с бывшими врагами, и он будет вынужден чуть ли не ежедневно драться на дуэли со своими оппонентами.

Все это я озвучил своему гостю. Кадудаль, что называется, не моргнув выслушал меня и сказал, что он вряд ли сможет жить у себя Бретани как обычный фермер даже на генеральскую пенсию.

– Боюсь, мсье, что политические течения снова подхватят меня и вынесут туда, где мне придется иметь в качестве противника генерала Бонапарта. А он, как я слышал, крайне нетерпим к своим недоброжелателям. И все повторится сначала. Нет, уж лучше я спокойно дождусь, когда этот новый Цезарь свернет себе шею во время очередной военной авантюры. Правда, после его смерти в стране начнется смута, которой воспользуются алчные соседи Франции. Прожив некоторое время в Англии, я понял, что эта страна первой окажется в числе тех, кто бросится делить наше наследство. И деньги, которые она выплачивала мне – это не пожертвования на нужды изгнанного из страны пока еще претендента на престол графа Прованского, а субсидии на то, чтобы во Франции как можно дальше шла гражданская война.

– Вы правы, генерал, – ответил я. – Именно этого и добиваются англичане. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. За деньги, которые Британия выплатила роялистам, она получит сполна после того, как брат казненного якобинцами короля усядется в Париже на трон своих предков. Только что тогда останется от Франции?

– Я не стану с вами спорить, мсье. – Кадудаль нахмурился и покрутил головой, словно воротник рубашки резал его могучую шею. – Но что тогда мне остается? Вечно торчать в эмиграции, вдалеке от своей милой Бретани? Поверьте, эта пытка будет пострашнее той, которой бы меня подвергли якобинцы, если бы им удалось поймать меня и бросить в камеры Консьержери[56].

– Генерал, а вы знаете, что, уладив дела домашние и примирив французов, Первый консул Бонапарт намерен провозгласить себя императором Франции? – спросил я. – Учитывая, что Наполеон еще сравнительно молодой человек, он сможет основать новую династию, которая и станет править Францией. А Бурбоны останутся вечными эмигрантами, которые ради того, чтобы свести концы с концами, будут вынуждены выпрашивать деньги у недоброжелателей Франции.

Кадудаль после моих слов поморщился. Похоже, что и он в душе пришел к такому же выводу. Этот сильный и энергичный человек не годился для политических интриг. Его стихией была борьба. Роль же просителя, покорно ожидающего в прихожей милостыни, генералу явно не нравилась.

– Мсье, – наконец произнес он, – я полагаю, что вы пригласили меня в Петербург для того, чтобы сделать мне какое-то предложение? Мне было бы интересно его услышать.

– Вы правы, генерал, – ответил я. – Самое простое и бесхитростное предложение – перейти на службу Российской империи. Наш государь ценит храбрых и умных военачальников. Чин вам сохранят, должность найдут. Мы можем вам обещать, генерал, что вам не придется сражаться со своими бывшими боевыми друзьями. У России много врагов, и нам приходится отбивать нападения на наши рубежи не только с запада… Второе предложение – вы возглавите подразделение, которое мы назовем «партизанским». Опыт ведения боевых действий в условиях гражданской войны у вас имеется. Мы хотели бы использовать ваш опыт, оружие, специально предназначенное для ведения боевых действий не на поле боя, а в тылу противника, и создать подразделение, которое могло бы с началом боевых действий нападать на вражеские обозы и небольшие отряды, помогая тем самым своим войскам.

Я заметил, что второе предложение Кадудалю пришлось по душе. Поэтому я решил ковать железо, пока оно горячо.

– Кстати, генерал, как нам удалось узнать, Наполеон Бонапарт, став императором, готовится, помимо всего прочего, начать освобождение бывших французских заморских владений, потерянных в 1763 году по условиям Парижского мирного договора[57]. Так вот, вы могли бы посодействовать своей стране в возврате потерянного. Если сформировать отряд, который действовал бы в Канаде и наносил удары по британским коммуникациям, помогая тем самым войскам Французской республики отвоевывать земли, принадлежавшие когда-то Французскому королевству…

Кадудаль встрепенулся, словно боевой конь, услышавший звук трубы.

– Мсье, я могу подумать над вашими предложениями?

– Да, конечно. А пока monsieur le capitaine[58] проведет для вас небольшую экскурсию по нашим владениям и покажет вам образцы нашей боевой техники и оружия. Поверьте, вы будете одним из немногих французов, которые все это увидят.

Кадудаль легко (и как это у него получается – при огромном росте и весе парить, словно балерина?) поднялся со стула и протянул мне свою огромную ладонь. Я с опаской пожал ее. Впрочем, генерал воздержался от демонстрации своей медвежьей силы. Рукопожатие его было крепким, но в то же время аккуратным. Мы расстались, но, как мне кажется, встречаться нам предстоит еще не один раз…

13 июля 1801 года.

Османская империя. Город Варна.

Лейтенант Российского флота Егор Павлович Метакса

Хвала Господу нашему, Иисусу Христу, до Варны я добрался без особых приключений. Ехать через земли, охваченные мятежами, было опасно. Но мои друзья помнили о том, кто я и куда направляюсь, и делали все, чтобы мой путь проходил без каких-либо случайностей. Меня, словно ценный груз, передавали из рук в руки. Удивительно, что среди тех, кто помогал мне, были не только православные греки, но и католики-хорваты и даже мусульмане-турки. Я лишний раз убедился, что моя Отчизна – Россия, страна великая и уважаемая многими народами.

В Варне я должен был сесть на быстроходную чекерму[59], которая доставит меня прямиком в Севастополь. Чекерма принадлежала одному греку-контрабандисту, который, помимо всего прочего, выполнял некоторые деликатные поручения. Ну а в Севастополе меня уже ждала фельдъегерская тройка, которая быстро домчит меня до Петербурга.

Вот только в Варне этой я едва не стал жертвой британцев, которые испытывали ко мне давнюю неприязнь. Им не нравилось, что я завел хорошие отношения с некоторыми знатными турками и своими советами помогал нашей эскадре на Корфу нести службу и поддерживать авторитет Российской империи среди тамошних народов.

Этого мерзавца Дэвиса я впервые встретил в Янине, куда мне довелось отправиться по поручению адмирала Ушакова. Правивший там Али-паша Тепелен был коварным и жестоким человеком. Он сумел добиться от султана почти полной независимости и беспощадно расправлялся с теми, кто пытался выразить недовольство его правлением.

Он был нашим союзником во время освобождения Ионических островов от французов. Только адмирал Ушаков милостиво обошелся с гарнизонами сдавшихся ему крепостей, а Али-паша, захватив Паргу, приказал отрубить головы всем французам, не пощадив даже консула Французской республики. Проходя мимо пирамид, сложенных из отрезанных голов, я зажимал нос – дни стояли жаркие, и мертвые тела стремительно разлагались.

А Дэвис, представившись посланцем самого адмирала Нельсона, принялся набиваться мне в приятели, обещая щедрые подарки, если я стану делиться с ним информацией о состоянии нашей эскадры и планах адмирала Ушакова. Я, конечно, с негодованием отверг предложение британского наглеца. Он же рассердился на меня и пообещал, что у меня в будущем будут большие неприятности. И слово свое он попытался сдержать в Варне.

Увидев меня, он гнусно ухмыльнулся и поднял крик на базаре, пытаясь привлечь внимание турецких полицейских. Только мои сопровождающие оказались храбрыми людьми. Они схватили англичанина, затащили его в укромный уголок базара, где его и задушили. Жестоко, конечно, но мне не хотелось оказаться в турецкой тюрьме, где христианину трудно добиться справедливости. За солидный бакшиш продажные кадии[60] признали бы меня виновным в каком-нибудь тяжком преступлении, и моя голова вскоре торчала бы на шесте на рыночной площади.

Меня же от греха подальше препроводили на чекерму, где я, укрывшись от посторонних глаз за мешками с контрабандным товаром, терпеливо ждал того момента, когда судно отойдет от пристани Варны.

Мне надо было хорошенько обдумать то, что нужно будет сообщить адмиралу Ушакову, графу Ростопчину, а может быть, и самому государю императору. После нашей победы под Ревелем многие в Константинополе (и не только в нем) задумались над тем, стоит ли ссориться с Россией. Греки, которые до сего времени все еще колебались, чью власть им стоит принять, теперь уже в этом не сомневаются. Турки же считают, что воевать против объединенных сил России и Франции – безумие. Да, у Британии сильный флот, но сможет ли их армия противостоять континентальным державам?

И еще, до меня дошли слухи, что события, которые так сильно изменили политику России и способствовали нашей победе над эскадрой адмирала Нельсона, произошли после того, как в окружении государя появились какие-то странные люди. То, что о них рассказывали, я сначала воспринимал как небылицы. Но те, кто видел этих людей и их удивительные вещи, о которых можно было услышать лишь в сказках, клянутся, что в их словах нет ни слова неправды.

Эх, побыстрее бы попасть в Петербург, и узнать, так ли это на самом деле!

16 июля 1801 года.

Цоппот, Пруссия.

Йоханнес Маттиас «Ганс» Розен, письмоносец

– Вам кого? – спросил меня человек лет примерно сорока или чуть больше. На моего нового друга Джулиана Керригана он был похож разве что носом и разрезом глаз, которые у него были серыми, а не голубыми.

– Я ищу Андреаса Пипера, мастера оружейного цеха, – ответил я.

– Ну я Пипер. И что вам от меня нужно?

– Мне от вас – ничего, скорее, наоборот.

– Интересно. И что же вы имеете в виду?

– У меня к вам письмо от вашего двоюродного племянника, – и я протянул ему запечатанный сургучом конверт. – Если у вас возникнут ко мне вопросы, то я буду рад на них ответить. Я остановился в «Шведенхофе» и буду там до послезавтра.

И я повернулся, чтобы уйти. Что я ему, мальчик на побегушках? Тем более что я зачем-то отправился в этот заштатный Цоппот, вместо того чтобы сбыть свои пряности в Данциге, закупить кое-каких товаров, пользующихся спросом у нас в России, и поискать корабль, идущий либо в Ревель, либо в Петербург. Да и подустал я, если честно – четвертого числа мне шепнули, что кое-кто уходит из Ли в Гронинген, и не успел я туда прибыть, как сумел найти человечка, направлявшегося в Данциг. И мне вновь повезло, что высадились они у Цоппота, и я оказался у цели. Но, тем не менее, последние двенадцать дней я провел в море. А этот родственник вполне приличного человека меня даже не пригласил присесть…

Я уже поворачивал за угол, когда Пипер меня окликнул:

– Подождите, герр…

– Розен.

– Заходите, я хочу угостить вас пивом из соседнего трактира. Поверьте, оно весьма и весьма неплохое.

Вскоре мы сидели на лавках за грубо сколоченным, но тщательно выструганным столом. Пиво и правда оказалось великолепным, равно как и круг местной колбасы, и нарезанная большими кусками головка сыра. Все это принес мастеру долговязый подмастерье, и с поклоном поставил перед нами на чистую льняную скатерть.

– Видите ли, в последнее время нас просто одолели нищие, коробейники, словом, люди, желающие заинтересовать меня и заставить принять участие в каких-то сомнительных прожектах… Они отвлекают меня от работы. Простите меня – я принял вас за одного из них. А теперь позвольте мне посмотреть, что именно мне написал… как, кстати, зовут моего племянника?

– По-английски Джулиан, а по-нашему, стало быть, Юлиан.

– Да, похоже, вы его знаете. – И он срезал острым ножом сургучную печать и углубился в чтение.

– Слава богу, – воскликнул он, – что он более не служит этим проклятым англичанам! Впрочем, он пишет, что все остальное вы мне расскажете лично.

Я вкратце обрисовал судьбу моего друга с момента, когда он смог бежать из плена – Керриган попросил меня ничего не утаивать от дяди, естественно, кроме рода его теперешних занятий. Тот лишь кивал, а потом предложил мне выпить за племянника.

– Увы, детей у меня нет – супруга так мне никого и не родила, а полгода назад она умерла от чахотки. Теперь я совсем один, и единственные родственники, про которых я что-либо знаю – это Джулиан и его мать, моя кузина. Но что именно он просил вас передать мне лично?

– Мне рассказал Юлиан, – я выговорил имя так, как оно произносится по-немецки, – что вы – мастер по производству охотничьих ружей.

– Да, ружья мастера Пипера еще совсем недавно славились во всей Западной Пруссии. Но это было раньше. Сейчас, из-за последних событий, заказы в основном поступают от прусской армии. Вот только платят они мало, а попробуй откажись… Да и то, что я теперь произвожу – пехотные ружья образца сорокового года, введенные еще при Фридрихе Великом – мне совсем не интересно. Я предложил им целый ряд усовершенствований, даже подарил три ружья с различными характеристиками, но они их забраковали и пригрозили, что если я еще раз подсуну им, как они выразились, «некондиционный товар», то они меня оштрафуют на солидную сумму. К счастью, я почти закончил очередной заказ, но помяните мои слова – пройдет какой-нибудь месяц-два, и меня опять завалят работой. Хоть бы платили за нее столько, сколько она стоит…

Все тот же подмастерье принес жареной свинины и крупно нарезанные ломти хлеба. Когда он удалился и дверь за ним закрылась, я осторожно спросил:

– Герр Пипер, а не хотели бы вы поработать над передовыми образцами оружия? Причем такими, которых пока еще не существует на свете.

– Сколько я получал подобных предложений, вы бы только знали… – отмахнулся тот.

Я решил взять быка за рога.

– Герр Пипер, а вы слыхали о людях, появившихся в окружении русского императора Павла?

Тот встрепенулся и впервые взглянул на меня с неприкрытым интересом.

– Про них много чего рассказывали, герр Розен. Тем более что они проезжали через эти места, хоть в самом Цоппоте так и не побывали. Но кое-что я слышал – скорее всего, небылицы. А вы имеете к ним какое-то отношение?

– Я не являюсь одним из них, если вам это интересно. Но я с ними работаю. И ваш племянник тоже.

– Вот, значит, как… А они что, правда маги и чародеи?

– Нет, они не маги. И даже не чародеи. Но они – совсем другие, чем мы. И знают и умеют много такого, о чем мы даже и не подозреваем. Но, самое главное, они славные люди и всегда держат слово. Что, согласитесь, редко случается в наши дни.

– Понятно. Но зачем им понадобился именно я?

– Им нужны хорошие оружейники. Они же готовы поделиться с вами наработками в этой области, а также помочь с организацией крупномасштабного производства. Есть, конечно, одна загвоздка – вам придется обосноваться в Санкт-Петербурге, причем на весьма длительный срок. Но, поверьте, вы об этом не пожалеете.

– А какие там у меня будут условия?

– Вам будут предоставлены дом и мастерские. Вашей задачей будет в первую очередь работать над новыми моделями – и платить за все это вам будут очень хорошо.

– Не подскажете, сколько именно? А то прусские заказчики тоже считают, что платят мне по весьма щедрым расценкам, – усмехнулся мастер.

– Для начала не менее… – и я шепотом назвал ему сумму, которая должна была стать началом торга.

Но Пипер лишь покачал головой.

– Однако… Вот только у меня сейчас всего трое подмастерьев, причем двое из них через год должны закончить обучение.

– Вы можете за них поручиться? И за их умения, и за то, что они смогут держать язык за зубами?

Пипер чуть помолчал, затем сказал:

– За двух из них – могу. А вот за Беккера – боюсь, что нет. Он уже успел выболтать кое-какие мои наработки чужим подмастерьям.

– Вы не могли бы передать Беккера кому-нибудь из других мастеров? Знаю, что так обычно не делается. Но, как вы понимаете, ситуация не совсем обычная…

– Да он и сам не захочет никуда уезжать – его отец – глава нашего цеха в Данциге. Беккер уже угрожал мне, что уйдет к отцу.

– Ну и пусть уходит. А двух других мы возьмем – при условии, что и они согласятся на какое-то время остаться в России. Увы, мы не можем им позволить странствовать по германскому миру, как это обычно делается. Но платить им будут уже сейчас столько, сколько обычно получает ремесленник, а после окончания обучения – намного больше.

– Понимаю. Ну что ж, я с ними осторожно поговорю на эту тему и дам вам знать. А зачем вам в Шведенхоф? У меня здесь немало места. Поверьте, у меня масса вопросов, которые я хотел бы вам задать.

– Сегодня мне придется туда вернуться, герр Пипер. – Я не стал говорить, что у меня там остался товар и что хозяева согласились его у меня перекупить, надо только договориться о цене. Конечно, она будет меньше, чем в Данциге, ну и ладно – все равно я кое-что наварю. Но этого я, понятно, не стал говорить, а вместо этого продолжил: – Да и потом мне почти сразу нужно будет следовать дальше. Но я еще раз зайду к вам с точными инструкциями, с рекомендательными письмами, а также с деньгами на переезд и авансом. Это будет завтра или послезавтра.

– Благодарю вас, герр Розен. До скорого!

– Рад буду увидеть вас в Санкт-Петербурге, герр Пипер.

16 (28) июля 1801 года.

Российская империя. Севастополь.

Лейтенант Российского флота Егор Павлович Метакса

Мне повезло. До Ахтиара, который снова стал Севастополем[61], чекерма греческих контрабандистов домчалась всего за несколько дней. Ветер был попутный, море спокойное.

А в самом Севастополе я не стал докладывать о своем прибытии командующему Черноморским флотом адмиралу Фондезину, поскольку в полученном мною предписании говорилось, чтобы я, не привлекая к себе внимания, прямиком направлялся в Петербург. Но ехать мне туда не пришлось.

Ранним утром в гостиницу, в которой я остановился, явился посыльный с запиской от адмирала Федора Федоровича Ушакова. Оказалось, он приехал еще вчера на курьерской тройке из столицы. И теперь старшим в Севастополе стал он, а не Фондезин, которого, если сказать честно, на флоте недолюбливали. А Ушакова, наоборот, любили.

Я постарался привести себя в порядок, обрядился в мундир, который одолжил у одного своего знакомого, и отправился на встречу с адмиралом, с которым мы вместе воевали с турками и французами. Скажу честно – Ушаков был моим кумиром, и я во всем старался ему подражать.

Федор Федорович встретил меня любезно, не чинясь. Первым делом он поздравил меня чином капитан-лейтенанта, сказав, что звание это я выслужил своим трудом и храбростью во время Средиземноморской экспедиции.

– Только, друг мой, – ласково сказал адмирал, – твои приключения еще не закончились. Тебе предстоит выполнить еще несколько опасных поручений, с которыми можешь справиться только ты. Скажу тебе больше – задание, которое ты сейчас получишь, тебе дал сам государь. Он велел тебе передать: за Богом молитва, а за царем служба не пропадет. И награда тебе, если ты сумеешь справиться с заданием императора нашего Павла Петровича, будет тоже царской.

Слова адмирала заинтриговали меня. Я, конечно, как всякий русский офицер, служил Отчизне не за чины и награды. Но если государь наградит меня, я буду ему за это премного благодарен.

Кроме Ушакова, в кабинете находился еще один человек. Поначалу я не обратил на него особого внимания. Ну сидит себе человек, молчит. Может, это секретарь Федора Федоровича. Он сидел в цивильной одежде, и лицо его мне было незнакомо. Единственное, на что я обратил внимание – на голове его не было парика. Но, как я слышал, парики нынче выходили из моды, и если в Петербурге их ношение и было обязательным, то в нашем крымском захолустье на отсутствие парика и на прочие вольности в одежде смотрели сквозь пальцы.

Но адмирал, разговаривая со мной, время от времени бросал взгляд на этого человека, из чего я сделал вывод, что его присутствие в кабинете совсем не случайно. Может быть, он числа тех странных людей, о которых я так много слышал?

– Ваше высокопревосходительство, Федор Федорович, – произнес я. – Доверие и похвала государя для меня высшая награда. Я готов выполнить любое поручение императора, каким бы опасным оно ни было.

– А никто и не сомневается в этом, Егор Павлович, – подал наконец голос незнакомец. – Надо только хорошенько подумать, как его лучше исполнить. Ведь, пожалуй, никто кроме вас так хорошо не знает порядки флота османов, а также многих его высших офицеров.

– Позвольте вам представить гвардии капитана Рыбина, – произнес Ушаков. – Он отличился во время сражения у Ревеля и помог нам блестяще провести переговоры с Первым консулом Франции в Кёнигсберге.

«Так и есть, – подумал я. – Этот капитан из числа тех самых „странных людей“. Значит, поручение, которое мне собираются дать, и в самом деле весьма важное и секретное».

– Егор Павлович, – продолжил капитан, – насколько нам известно, вам удалось сохранить дружеские отношения с турецким адмиралом Кадыр-беем и некоторыми турецкими офицерами, с которыми вас свела судьба во время взятия острова Корфу и прочих Ионических островов.

– Да, мы расстались вполне дружелюбно. Надеюсь, что и Кадыр-бей, и его подчиненные помнят меня и будут рады еще раз со мной увидеться. Только, насколько мне известно, отношения между Россией и Османской империей сейчас далеко не такие, какими они были два года назад. Хотя война и не объявлена, турки относятся к нам с плохо скрываемой неприязнью.

– Все турки, или… – капитан Рыбин с хитрым прищуром взглянул на меня. – Ведь далеко не все приближенные султана Селима в восторге от союза Высокой Порты с Британией. Опасность французского завоевания Египта миновала, и надобность в английском флоте и английском войске вскоре отпадет. К тому же, как я слышал, и сам султан предпочел бы союз с Францией союзу с Британией.

– Из того, что мне удалось узнать во время пребывания в Неаполе, и во время моих встреч с совершенно разными людьми по дороге сюда, турки опасаются того, что англичане не удовлетворятся изгнанием французов из Египта и постараются сами там обосноваться. Только вместо солдат они отправят в атаку своих купцов и банкиров, которые не силой оружия, а с помощью блеска золота попытаются завоевать богатейшие земли Леванта.

– Это так, – согласился со мною капитан. – И нам бы очень не хотелось, чтобы алчные обитатели Туманного Альбиона сумели подчинить себе политику Османской империи, как это им удалось сделать в Индии.

– Но Османская империя, в отличие от империи Великих Моголов, еще сильна и сможет дать отпор британцам, – возразил я.

– Пока сильна, – усмехнулся капитан. – Но вы же прекрасно знаете, что если султану Селиму не удастся провести столь необходимые стране реформы, то скоро Высокая Порта окончательно разорится и развалится, подобно колоссу на глиняных ногах. Ведь многие паши в своих санджаках лишь номинально подчиняются власти султана. Вспомните того же Али-пашу из Янины, мамлюкских беев, главарей янычар, захвативших власть в Белградском пашалыке.

«А этот капитан неплохо знает о турецких делах, – мелькнуло у меня в голове. – Не имеет ли он отношение к графу Ростопчину?»

– Вы правы, Сергей Сергеевич, – согласился я. – Но то, о чем вы только что говорили, может произойти даже не завтра. Султан Селим пытается создать войско нового строя, чтобы ими заменить янычарскую вольницу, привести в порядок финансы и заняться образованием народа. Только все это вызывает ярость у тех, кто не намерен ничего менять и кто вполне вольготно себя чувствует при старых порядках.

– Егор Павлович, нам хотелось бы, что вы, используя свои старые знакомства, довели до султана и вменяемых людей из его окружения предложение нашего императора. А заключается оно в следующем: Россия и Турция продлевают трактат, который помог османам в союзе с нами прогнать французов с Ионических островов. Учитывая, что мы сейчас союзны и с Францией, турки будут защищены от повторных ударов со стороны Первого консула, который вместе с нами готовит поход в Индию.

– А что еще можно пообещать туркам?

– За доброжелательный нейтралитет и помощь мы можем выплатить туркам некую сумму, которая вполне их удовлетворит за все неудобства, причиненные войсками, проходящими вдоль границ Османской империи на юг. Ну и, кроме того, кое-какие земли из владений персидского шаха вполне могут перейти под руку султана Селима. В общем, тема для разговора с султаном Селимом имеется. Я дам вам, Егор Павлович, почитать несколько документов, которые помогут вам лучше понять, так сказать, диспозицию перед началом переговоров.

– А с вами я, Сергей Сергеевич, передам бумаги, которые я сумел раздобыть во время моего пребывания в Неаполе. Думаю, что они будут полезны и вам, и графу Ростопчину.

Я достал из кармана бумажный цилиндр с секретными бумагами и положил его перед капитаном. Адмирал с любопытством смотрел на меня. Как мне показалось, он хотел что-то сказать капитану, но в последний момент удержался. Тот же взвесил на ладони цилиндр, покачал головой и начал осторожно его вскрывать…

18 июля 1801 года.

Аурих, Восточная Фризия.

Кристиан фон Аммон,

президент[62] восточнофризского отделения Тайной полиции

– Господин президент, английский консул, сэр Чарльз Вильям Стюарт, просит вас его принять.

Я скривился, словно только что съел ломоть лимона, но сказал:

– Пусть подождет минут десять, а потом пригласите его.

Только его мне не хватало. Тут еще эта история с двумя контрабандистами, один из которых сумел сбежать, а другой, по словам старшего инспектора Литке, сначала утверждал, что он виконт, а потом назвался графом Эссексом, отказываясь при этом отвечать на любые вопросы. Он постоянно требовал британского консула. Такового в Восточной Фризии не было, и я послал соответствующий запрос в Берлин. Кто же знал, что он здесь появится уже через четыре дня после моего запроса…

Я имел сомнительное удовольствие быть представленным этому Стюарту, когда он в апреле этого года прибыл в Эмден, чтобы проследовать отсюда в Ганновер – владения английской королевской семьи – и далее в Берлин. Тогда он заехал в Аурих, чтобы «выразить свое почтение», хотя запомнился он мне своей заносчивостью. Еще бы, он – сын маркиза Лондондерри и наследник этого титула, а моя семья получила дворянство всего лишь несколько десятков лет назад.

Впрочем, он вел себя примерно так же, как и его начальник – посол Британии при королевском дворе в Берлине, Джон Проби, первый граф Карисфортский. Ага, граф. Злые языки шептали за его спиной, что графом он был ирландским, да и то новоназначенным – в Англии он никто и звать его никак. Как бы то ни было, когда я еще служил в управлении иностранных дел в Берлине, мне несколько раз приходилось с ним сталкиваться, и он запомнился мне тем, что всегда говорил со мной через губу и всячески пытался дать мне понять, что я для него не более чем плебей, каким-то чудом попавший в приличное общество. В точности как это делает Стюарт. Ну что ж, теперь настала моя очередь, с некоторым злорадством подумал я.

Когда он наконец вошел и выразил свою благодарность за то, что я соблагоизволил его принять – сопровождалось это еле заметным поклоном. Я еще менее заметно склонил свою голову и ответил:

– Рад вас видеть, сэр Чарльз. Слушаю вас.

– Герр президент, я как раз направляюсь в Лондон, чтобы принять титул барона Британской империи, присвоенный мне его величеством королем Георгом.

– Поздравляю вас, сэр Чарльз, – титул ему пока еще не присвоили, так что пусть он особо не радуется. Конечно, он рано или поздно станет маркизом, но это еще когда. – Рад, что вы нашли время посетить наш городок. Надеюсь, что у вас найдется время составить мне компанию за обедом.

– Герр президент, с большой радостью! «Что-то здесь не так, – подумал я. – Никогда еще этот Стюарт не вел себя столь скромно, тем более если его собираются сделать бароном Британской империи – титул, дающий ему право на место в Палате лордов – у его отца это место уже имеется. А тут он ведет себя чересчур уж вежливо – интересно, почему?»

За обедом он похвалил мастерство моих поваров (достаточно посредственное, если честно – впрочем, для англичанина любая кухня лучше той, с которой он вырос) и выбор вин (тут я и правда распорядился принести весьма неплохое рейнское, из замка Йоханнисберг, а также пожертвовал бутылочкой недавно привезенного мне из Австрии токайского). А когда принесли кофе, он наконец-то озвучил цель своего визита.

– Герр президент, насколько мне известно, вы недавно задержали некоего английского контрабандиста, назвавшегося графом Эссексом. Я бы очень хотел увидеть этого самозванца. Дело в том, что я хорошо знаком с настоящим графом Эссексом и хочу вас уверить, что он в данный момент находится в Леминстере, где является верховным стюардом этого города и графства Херфордшир.

– И если наш контрабандист окажется самозванцем…

– Тогда можете его повесить, мне будет абсолютно все равно.

Через несколько минут ко мне ввели лжеЭссекса. Стюарт, увидев его, побледнел, а затем воскликнул:

– Виконт, вот кого я точно не ожидал здесь увидеть, так это вас! Но почему вы назвались графом Эссексом?

– Вы знаете этого человека? – удивился я.

– Это Чарльз Джон Кэри, девятый виконт Фолклендский.

– Я был здесь инкогнито, – бесцветным голосом сказал виконт. – Я прибыл сюда по пути в Батавийскую республику[63]. Уверяю вас, у меня не было никаких дурных намерений против Прусского королевства.

– Понятно. – Стюарт посмотрел на меня и добавил: – Герр президент, умоляю вас, отпустите виконта под мою ответственность. Ведь он дал слово, что и в самом деле не злоумышлял ни против короля Пруссии, ни против его подданных.

– Виконт так и не ответил нам, что он делал на территории Пруссии. И почему он назвался чужим именем.

– Этого я вам сказать не имею права, – поднял голову виконт.

Конечно, стоило его допросить как следует, но я подумал, что негоже портить отношения с британцами, даже если они были мне, если честно, глубоко несимпатичны.

– Хорошо, сэр Чарльз, я отпущу его под вашу ответственность. Но прошу вас, виконт, более никогда не пересекать границу вверенной мне прусской провинции.

– Обещаю, – сказал виконт.

На мое предложение выпить бокальчик токайского на дорогу – хоть мне и претило с ним общаться, подобного предложения требовали правила вежливости – он ответил отказом:

– Герр президент, увы, я не в том виде, чтобы пользоваться вашим гостеприимством. Позвольте мне хотя бы привести себя в порядок.

– И нам нужно срочно отправляться дальше, – кивнул Стюарт. – В Эмдене нас ждет корабль. Огромное вам спасибо за ваше гостеприимство.

– Тогда я благодарен вам, сэр Чарльз, за то, что вы меня посетили, и буду всегда рад вас видеть в Аурихе – либо в Берлине, когда я туда вернусь.

Что-то их отъезд выглядит слишком уж поспешным, подумал я, но не мог понять, почему, и решил зазря не ломать голову. Тем более путь из Ауриха в Эмден занимал не более двух-трех часов даже при неспешной езде, и я понадеялся на то, что больше я этого виконта никогда не увижу.

А через шесть часов после того, как они покинули Аурих, ко мне прибыл срочный курьер из Берлина с письмом от Кристиана фон Хаугвица, министра иностранных дел королевства. В нем было указано, что мне предписывается задержать некого убийцу, буде такового найдут в Восточной Фризии, и срочно отправить его под надежным конвоем в Берлин. К письму прилагался портрет этого самого преступника – судя по всему, перерисованный с некого оригинала, но, тем не менее, мне не составляло труда узнать в этом портрете Чарльза Кэри, какого-то там по счету виконта чего-то там.

– Ферфлюхтес швайн! – выругался я. – Нет, этим британцам нельзя верить! Увы, они теперь далеко отсюда и мчатся под всеми парусами на свой остров – пристанище убийц и мошенников.

Доннерветтер, что же мне теперь ответить герру министру? Каким же идиотом я буду выглядеть в его глазах?! Тяжело вздохнув, я налил в бокал токайского – вина, сотворённого Господом для того, чтобы смаковать его мелкими глоточками – и залпом его выпил.

Часть 8

Рывок на волю

19 июля 1801 года.

Александрия, Египет. Крепость Кайт-бея.

Генерал Жан Франсуа (Абдаллах) де Мену, главнокомандующий Восточной армии Франции

Я стоял на верхнем этаже донжона цитадели, охранявшей гавань Александрии. Муэдзины уже успели призвать правоверных к первому намазу. Меня они не касались. Глупцы думали, что я стал мусульманином, уверовав в Аллаха. На самом деле я взял еще одно имя – арабское – и распустил слух, что якобы сделал обрезание. Нужно же мне было все это для того, чтобы родители моей невесты Зубейды, богатые купца из Александрии, не возражали против нашего брака. Ну и, конечно, чтобы местный люд с уважением относился ко мне. Ведь я все же был одним из сподвижников «султана аль-Кабира» – так арабы прозвали генерала Бонапарта. Потом, когда тот бежал во Францию, я стал заместителем генерала Жана-Батиста Клебера, командующего нашей армии, которого мы прозвали Нестором. Но в июне прошлого года он был убит фанатиком-арабом, и мне пришлось занять его место. Лучше бы убили меня! Мне достались измученные непрерывными боями солдаты, которые потеряли веру в то, что когда-нибудь они вернутся домой, и которым оставалось лишь одно – подороже продать свою жизнь.

Мы были полностью блокированы, как с суши, так и с моря. Безуспешные попытки прорвать эту блокаду, как правило, были безуспешными. Лишь изредка рыбацкие лодки арабов доставляли нам депеши из Франции, из которых нам стало известно о том, что генерал Бонапарт стал Первым консулом – фактически правителем Республики. Мы узнали о его блестящих победах в Италии над австрийцами и о том, что русские перестали быть нашими врагами.

А недавно до нас дошло известие о разгроме у русского порта на Балтике с труднопроизносимым названием британской эскадры однорукого адмирала Нельсона. Узнав об этом, наши моряки, которых было немало в Александрии, радовались, как дети – это была расплата за Абукир. И пусть за разгром французского флота проклятым англичанам отомстили русские, но это все равно была месть, которая, как известно, изысканное блюдо.

Только смерть Нельсона вызвала ярость у экипажей британских кораблей, охранявших вход в гавань Александрии. Точнее, две гавани. Здешний порт состоял из двух гаваней, разделенных мысом. При мамлюках Западный порт служил стоянкой для мусульманских кораблей, а Восточный порт, более мелкий, принимал корабли христианских купцов.

Сейчас в Западном порту стояли под надежной охраной наших береговых батарей корабли под трехцветным флагом. Это были 64-пушечный «Коссе», захваченный в свое время у венецианцев, 50-пушечный фрегат «Египтянка» и два 40-пушечных – «Реженере» и «Жюстис». Там же находились трофейные фрегаты «Леобен» и «Мантуя», ранее принадлежавшие Венеции, а также два турецких корвета. Это не считая купеческих кораблей, которые застряли в гавани и боялись высунуть нос из нее, чтобы не стать жертвой врага.

А вот сегодня, похоже, количество кораблей в гавани Александрии увеличится. Я протянул руку, и сопровождавший меня адъютант протянул мне подзорную трубу. Зрение у меня было неплохое, и я с высоты донжона (наши ученые поговаривали, что он построен на том самом месте, где находился знаменитый Фаросский маяк, который древние считали одним из чудес света) увидел парус небольшой лодки, которая двигалась в сторону турецких кораблей, прикрывавших вход в гавань с востока.

Турки, похоже, приняли этот кораблик за обычную рыбачью лодку и не обратили на нее никакого внимания. К тому же они совершали намаз, и какие-то там рыбаки их не интересовали. Воспользовавшись этим, лодка спокойно миновала блокадную линию турок и двинулась ко входу в гавань. На ее мачте неожиданно затрепетал трехцветный французский флаг.

Я опустил подзорную трубу и приказал своему адъютанту:

– Прикажите береговым батареям и кораблям не стрелять по этому храбрецу. Похоже, что мы скоро узнаем новости из Франции.

Через час я в цитадели встречал тех, кто так дерзко прорвал вражескую блокаду и принес нам весточку с далекой родины.

Одного из трех человек, одетых в просторную восточную одежду, я знал. Это был бригадный генерал Жозеф Лагранж, вместе с которым мне довелось поучаствовать в сражениях в Италии, а в Египте он отличился при осаде Акры, а затем и в битве при Гелиополисе. Год назад он отбыл во Францию и, похоже, благополучно до нее добрался. И вот теперь Лагранж снова в Египте. Мне стало любопытно, почему Первый консул послал в Александрию столь высокопоставленного гонца.

Лицо второго мне тоже показалось знакомым. Я его видел когда-то, но где именно и при каких обстоятельствах – не помню. На вид ему было за сорок и, судя по его загорелому и обветренному лицу, он был моряком. Третий же – черноволосый и черноглазый мужчина лет тридцати – был скорее всего греком.

Генерал Лагранж поздоровался со мной, а потом, так и не представив мне своих спутников, предложил уединиться, так как разговор предстоял, по его словам, важный и секретный.

Дождавшись, когда последний офицер моего штаба покинет кабинет, я поставил снаружи у его дверей часового и предложил гостям перекусить с дороги. Но Лагранж сказал, что дело не терпит отлагательств, и потому лучше будет, если он сразу же приступит к нему.

Что ж, действительно, судя по всему, эти люди подвергали себя смертельной опасности и прорывались сквозь вражескую блокаду совсем не для того, чтобы отведать египетского вина и закусить пшеничной лепешкой. Я кивнул Лагранжу и стал ждать, что он мне скажет.

Но тот для начала предложил мне ознакомиться с письмом, которое прислал мне Первый консул генерал Бонапарт. То, что в нем было написано, являлось боевым приказом. Мне предписывалось в кратчайший срок – в течение не более трех дней – подготовить к прорыву из гавани Александрии всех боеспособных кораблей французского флота. К письму было приложено распоряжение, подписанное Бонапартом и морским министром Республики Пьером-Александром Форфе.

В этом распоряжении говорилось, что я, командующий французскими войсками в Египте, обязан выполнять все распоряжения дивизионного генерала (ого, надо не забыть поздравить Лагранжа с повышением!) Жозефа Лагранжа и… Тут от изумления у меня чуть было не выпало из рук эта грозная бумага. Оказывается вторым человеком, который мог отдавать мне распоряжения, был русский капитан 1-го ранга Александр Сорокин.

Теперь я вспомнил, почему его лицо показалось мне знакомым. Ведь всего пару лет назад он командовал русским отрядом, присланным адмиралом Ушаковым к Александрии для блокады порта. А сегодня он сам вместе со своим бывшим врагом прорвал эту самую блокаду.

Заметив мое изумление, генерал Лагранж улыбнулся:

– Друг мой, – сказал он, – вы, наверное, не знаете, что с недавних пор Россия и Франция стали союзниками. Русские разгромили британскую эскадру адмирала Нельсона, а пленных лаймиз, как баранов, прогнали по главной улице своей столицы. Теперь же настало время намять бока англичанам и здесь, в Средиземном море. Нам предложили объединить русские и французские эскадры и сообща изгнать британцев с Мальты и из Неаполя. Да и в Гибралтаре они явно засиделись. Во всяком случае, если мы пожелаем захватить Скалу[64], то мы сможем рассчитывать на помощь испанцев. Капитан Сорокин, который вместе со мной решил возглавить прорыв французских кораблей из Александрии, оказался здесь не случайно. Он хорошо знает здешние воды, знаком с британскими и турецкими морскими офицерами. В случае удачного прорыва наши корабли направятся прямиком на Корфу. Там они смогут пройти ремонт, получить из Франции нужное им имущество и заменить тех моряков из своих экипажей, кто не готов продолжить войну с проклятыми британцами.

– А если англичане попробуют напасть на Корфу? – спросил я. – Не станут ли находящиеся там русские и французские корабли для них легкой добычей?

– Пусть только попробуют, – усмехнулся русский с труднопроизносимой для меня фамилией. – Думаю, что мы сможем повторить то, что произошло в Ревеле. Тем более что второго Нельсона у них нет и, скорее всего, уже не будет.

– Что ж, я выполню то, что мне приказано Первым консулом и министром, – согласился я. – К вечеру я соберу здесь командиров кораблей, находящихся в гавани Александрии. Вы сможете с ними побеседовать и узнать, насколько они готовы к выполнению боевого приказа. А пока я предлагаю вам немного отдохнуть и поесть с дороги…

19 июля 1801 года. Лондон, Тауэр.

Чарльз Джон Кэри,

девятый виконт Фолклендский

Я третий час сидел в приемной лорда Хоксбери, чтобы ему гореть в аду. Еще бы, я был не просто агентом, на счету которого было огромное множество успешных операций, но и человеком с древней родословной. Его же дед был всего лишь полковник Дженкинсон, его отца сделали сначала бароном Хоксбери, а потом – каких-то пять лет назад – графом Ливерпульским, этот титул и он рано или поздно унаследует. Да, граф лучше, чем виконт – но только если он настоящий граф, а не выскочка, вроде мсье Журдена[65]. Поэтому для меня он – Дженкинсон, какими бы придуманными титулами он ни рядился.

Впрочем, подобное отношение ко мне я почувствовал еще тогда, когда сэр Чарльз Стюарт – еще один человек без титула – сопровождал меня в Англию. На все мои вопросы он отвечал односложно, отказался даже обедать и ужинать в моей компании, а когда мы вернулись в Англию, меня встретил человек Дженкинсона и сообщил мне, что моя задача – оставаться в моем доме в Мэйфэйре и никуда не отлучаться – меня хочет, видите ли, видеть сам «лорд Хоксбери». Меня никто не охранял, и вполне возможно, что они надеялись на то, что я уеду из Лондона, но я не дал им подобной сатисфакции. А сегодня с утра, когда я даже еще не встал, за мной пришла закрытая карета. Я попросил дать мне возможность хотя бы одеться и умыться, но меня заставили сесть в эту колымагу, повезли к Дженкинсону – и начали мариновать меня в этой воняющей плесенью комнате с необыкновенно неудобными стульями. Каким-то образом я даже задремал.

– Виконт, – слово было произнесено издевательски, – вас ожидает лорд Хоксбери.

Должен сказать, что сей «лорд» мне хотя бы предложил сесть, после чего началась экзекуция.

– Виконт, вы понимаете, что из-за вас мы потеряли генерала Кадудаля, на которого возлагали большие надежды?

– Это произошло абсолютно случайно, и от такого никто не застрахован.

– А как вы объясните тот факт, что в последнее время подобные «случаи» происходят только с вами, виконт?

Я хотел было возразить, что неудачи были не только у меня, но понял, что это бесполезно – виновного уже назначили. Но, подумав, я осторожно сказал:

– Дженкинсон, подумай. В каждом из этих «случаев» так или иначе участвовал О’Нил.

– Во-первых, не во всех, – нахмурился тот, возможно от того, что я назвал его по его совсем не дворянской настоящей фамилии. – Не забывайте, что в Петербурге О’Нила не было, но первый ваш серьезный промах произошел именно там.

– То было просто случайностью. Зато потом он участвовал во всех наших серьезных неудачах.

– И он спас вас от плена и позора, а может, и от смерти целых два раза. Не так ли?

– Может, он работает на русских и у него были на то некие причины.

– Вы понимаете, что облыжно обвиняете вашего спасителя? Виконт, – он подчеркнул это слово, – это недостойно дворянина.

Я хотел было возмутиться, но вовремя сообразил, что это бесполезно.

– Да, но… Даже в истории с Кадудалем торчат уши О’Нила. Ведь именно он, через какого-то своего знакомого контрабандиста, договорился о том, что нас доставят в Норден. А там, словно из-под земли, появились проклятые пруссаки, которые меня и повязали.

– Виконт, сэр Чарльз узнал подробности вашего задержания – и был вынужден изменить свой маршрут, чтобы заехать в этот проклятый Аурих – после того, как один его… источник сообщил о вашем задержании под Норденом. По его словам, прусские таможенники услышали, как на берегу громко ругаются двое по-французски. Если бы не это, то вы, скорее всего, достигли бы цели. А потом ваша абсолютно идиотская выходка – иначе ее не назовешь – когда вы ко всему прочему назвались графом Эссексом… Хорошо еще, что сэр Чарльз сумел это дело замять.

– А что случилось с Кадудалем? Пруссаки сообщили мне, что его задержали и что он во всем сознался. Но в чем именно, они не сказали.

– Вероятно, его действительно схватили – но вряд ли из него смогли бы что-либо выбить. Не тот он человек. Но молите Господа, виконт, чтобы это было действительно так – ведь он может столько о нас порассказать. А если он действительно от них ушел, то тогда где он? Во Франции у нас есть люди, которые сообщили бы, если бы он там вдруг появился. В Нидерландах – как бы они теперь ни назывались – тоже ничего о нем не слышно, да и отдали бы они его французам как пить дать. В Дании… да, там нас не любят, да и людей, которые нам помогают, после «копенгагирования» там почти не осталось. Но, я полагаю, мы все равно бы об этом так или иначе узнали.

– Может, он подался в Россию?

– И как вы себе это представляете? Каким образом он из Восточной Фризии мог перебраться в эту проклятую Россию? Да и в Данию так просто не попадешь.

– Может, его подобрал корабль и доставил в Данию? А из Дании, например, в Россию?

– Виконт, вам бы книжки писать навроде господина Дефо. Читали про путешествия этого, как там его, Гулливера? Кстати, этот самый Дефо довольно успешно работал в секретной службе королевы Анны. То, что вы здесь плетете, намного менее вероятно. В любом случае О’Нил обо всем договорился, а вы сумели превратить вполне успешную операцию в очередной провал.

– Неужто вы подозреваете меня в измене? – возмутился я.

– Упаси господи, виконт. Просто в последнее время у вас идет сплошная полоса невезения. Вам неплохо бы какое-то время отдохнуть. У вас же есть поместье где-то в Шотландии?

– Уже нет, мой брат его продал за долги.

– Не буду вспоминать, как вы ему наследовали, виконт, – тут слово «виконт» вновь прозвучало как плеть. – В любом случае я бы на вашем месте уехал куда-нибудь из Лондона, отдохнул, набрался сил. Вот только не покидайте пределы Империи и дайте мне знать, где именно вы будете находиться, чтобы я мог в будущем вас вызвать и, возможно, поручить вам какое-нибудь дело полегче. Вдруг у вас наконец хоть что-то получится?

– А почему не в Лондоне? У меня же есть место в Палате лордов.

– Там вас не ждут, виконт. Ну что ж, ступайте, я вас больше не задерживаю.

8 (20) июля 1801 года.

Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Василий Васильевич Патрикеев, журналист, историк и магистр Мальтийского ордена

Оставшись к комнате вдвоем с императором, я немного помолчал, дав тому время собраться с мыслями. Павел немного постоял у окна. Потом задумчиво потер гладко выбритый подбородок и повернулся ко мне.

– Скажите, Василий Васильевич, – наконец произнес он, – вы тоже настаиваете на том, что нам весьма важно захватить Мальту? Я понимаю, что рано или поздно она станет нашей. Ведь я намеревался превратить этот остров в военно-морскую базу России на Средиземном море. И власть над ней передавать одному из великих князей. Например, моему младшему сыну Михаилу. Ведь к тому времени, когда он станет взрослым, Мальта уже будет принадлежать России.

– Ваше величество, – ответил я, – Мальта и Корфу должны стать нашими владениями. Владея этими первоклассными крепостями с хорошими гаванями, мы сможем контролировать восточную и центральную части Средиземного моря. Кроме того, Корфу – это мостик, переброшенный на Балканы, где скоро начнется восстание сербов под предводительством Карагеоргия. Этот храбрый черногорец из рода Васоевичей после резни, устроенной главарями янычар, возглавит народ сербский и сумеет добиться самостоятельности. В нашей истории он будет убит Милошем Обреновичем – другим вождем сербов во время подготовки нового восстания против турок. А Мальта – остров, с которого рукой подать до юга Италии. С него можно контролировать морские пути из Европы в Азию и Африку. В нашей истории англичане после изгнания с Мальты французов сделали остров своим протекторатом. А потом, уже после отречения Наполеона Бонапарта от имперской короны, Мальта окончательно стала английским владением.

– Я понял вас, Василий Васильевич, – Павел прошелся несколько раз по своему кабинету. – Значит, эти два небольших острова должны стать моими владениями… А не испортим ли мы из-за этого отношение с Первым консулом? Хотя он вроде бы и не против вместе с нами выкинуть англичан с Мальты.

– Не против. Наполеон занял остров во время своего следования в Египет. Поначалу мальтийцы были рады приходу французов. Но неразумное поведение солдат и офицеров, которые совсем недавно сняли якобинские колпаки, оттолкнули жителей острова от своих новых хозяев. Они подняли восстание и с помощью высадившихся на острове англичан и солдат неаполитанского короля сумели принудить французов к капитуляции. Думаю, что британцы, отличающиеся далеко не ангельскими нравами, тоже уже успели изрядно поднадоесть мальтийцам. И они будут только рады, когда на остров ступят наши войска.

– Вы так считаете? – император с сомнением покачал головой. – Хотя вам виднее.

– Мы можем порой только предполагать, как оно будет на самом деле. Надо получить достоверные разведывательные данные, чтобы примерно знать, какие настроения на той же Мальте, к чему готовятся оккупирующие остров британцы и какими силами они располагают. Придется задействовать всех наших и французских разведчиков.

– Хорошо, пусть будет так. У вас это хорошо получается, – вздохнул Павел. – А что тогда будет с походом в Индию?

– К нему надо продолжать готовиться. Одно другому не помеха. Давление на Англию должно быть непрерывным. Чуть только мы его ослабим, дадим британцам перевести дух, и можно будет начинать все сначала. Что ни говори, этой нации не откажешь в упорстве и терпении. Если что-то у них не ладится, то они не опускают руки, а повторяют свои попытки и в конце концов добиваются поставленной цели. Именно потому, ваше величество, мы продолжаем следить за происками британцев против вашей персоны.

– Вы считаете, что заговор против меня, во главе которого стояли друг детства Бонапарта и любвеобильный польский князь, не последняя попытка свергнуть меня с престола?

– Извините, государь, но вы, скорее всего, правы. И потому надо сделать так, чтобы британцы большую часть своего времени тратили на решение своих проблем. И чтобы у них не оставалось времени на гадости для других.

«А еще надо, – подумал я про себя, – создать структуру, которая занялась бы тем, что в наше время называлось разведывательно-диверсионными операциями. Рвануть у противника склад со взрывчаткой, поджечь корабли на стапеле, отправить в „страну вечной охоты“ высокопоставленного чиновника или старшего офицера врага. Вот только вам, Павел Петрович, лучше ничего не знать о тех, кто будет заниматься этими операциями». Император в душе рыцарь, и ему очень не понравятся некоторые специфические моменты в этих самых операциях. Мне вспомнилась вдруг цитата из древнего китайского трактата „Искусство войны“, написанного философом и полководцем Сунь-Цзы: „Война – это путь обмана. Поэтому, если ты и можешь что-нибудь, показывай противнику, будто не можешь; если ты и пользуешься чем-нибудь, показывай ему, будто ты этим не пользуешься; хотя бы ты и был близко, показывай, будто ты далеко; хотя бы ты и был далеко, показывай, будто ты близко; заманивай его выгодой; приведи его в расстройство и бери его; если у него все полно, будь наготове; если он силен, уклоняйся от него; вызвав в нем гнев, приведи его в состояние расстройства; приняв смиренный вид, вызови в нем самомнение; если его силы свежи, утоми его; если у него дружны воины, разъедини; нападай на него, когда он не готов; выступай, когда он не ожидает“. Так что, дабы не заставлять царя думать нехорошо о наших бойцах невидимого фронта, будет лучше держать его в неведении. А вот граф Аракчеев, как человек, лишенный сантиментов, нас поймет.

– Вы о чем-то задумались, Василий Васильевич, – участливо спросил Павел. – У вас, наверное, тоже разболелась голова. У меня она тоже болит с самого утра. Надо будет попросить господина Антонова изготовить еще целебных пилюль для меня. Удивительно, но после их приема я чувствую облегчение.

– Да, государь, – кивнул я. – Голова у меня болит, и потому я, к несчастью, не могу сейчас думать о важных государственных делах. С вашего позволения, я выйду на плац и подышу воздухом. Если не поможет, то пойду у себе в Кордегардию и прилягу, полежу. Ну, а если совсем будет невмоготу, то обращусь за помощью к Геннадию Михайловичу.

– Да-да, – кивнул Павел, – ступайте и постарайтесь хоть немного отдохнуть. Вы уже немолоды, и пора бы поберечь свое здоровье.

Историческая справка. Остров средь синего моря…

Люди заселили мальтийский архипелаг еще в незапамятные времена. На Мальте и сейчас можно встретить менгиры, кольца «стоячих камней» и целые мегалитические храмы. Стены массивных плит испещрены рунами, значение которых безуспешно силятся разгадать ученые.

В центре же самого большого острова уже тогда существовала примитивная цитадель – довольно большое поселение было обнесено каменной стеной и рвом.

Кем были эти загадочные люди, неизвестно. Но каменные постройки на Мальте старше на целое тысячелетие египетских пирамид. Но неожиданно люди, их построившие, по какой-то непонятной причине оставили обжитые места, как будто вымерли в одночасье. Однако руины древних поселений долго не пустовали. Следующими хозяевами Мальты стали финикийцы. Именно они и дали архипелагу имя – «мелот», что в переводе с финикийского означает «убежище».

Одновременно с ними, примерно в VIII веке до н. э., на острове появились и греческие воины. С тех пор архипелаг постоянно переходил из рук в руки, привлекая хозяев удобными естественными гаванями и целебным климатом. Местные жители, как правило, оставались нейтральными. Невзлюбили они только карфагенян. Те раздражали миролюбивых мальтийцев своими непонятными религиозными обрядами, в которых практиковались в том числе и человеческие жертвоприношения.

Еще со времен финикийского владычества можно говорить о мальтийских крепостных сооружениях. В центре Мальты – большего по размерам острова архипелага – была отстроена древняя столица архипелага Мдина. Ее укрепления были вполне заурядными для своего времени, но, тем не менее, со своей задачей они справлялись неплохо. Например, во время Пунических войн карфагенский гарнизон продержался в римской осаде почти полгода.

Римляне по достоинству оценили важное расположение Мальты в Средиземном море. Они назначили на архипелаг наместника, оборудовали несколько естественных гаваней для нужд флота, обновили городские укрепления Мдины и заложили небольшой форт на меньшем острове – Гозо. На несколько сотен лет Мальта стала важной военно-морской базой в борьбе с пиратами. Кроме того, при римлянах на островах были созданы ирригационные системы, что позволило местному населению эффективно заниматься сельским хозяйством.

После раздела Римской империи Мальта досталась византийцам, при которых пришла в упадок. А в 870 году на архипелаг обрушились арабы. Почти все население укрылось в цитадели Мдины, и около года островитяне держали осаду. В итоге сарацины предложили мальтийцам почетную капитуляцию, пообещав уважать их автономию. От арабов на Мальте осталась привычка строить дома с плоскими крышами и разводить бахчевые культуры.

В XI веке арабов в Средиземноморье начали теснить норманны. Роберт Гвискар сначала получил от Византии под управление Сицилию, затем изгнал оттуда сарацин, а потом захватил и обширные области в Южной Италии. В 1091 году, когда королем сицилийским был младший брат Роберта – Роджер, дошла очередь и до Мальты. Арабы были разбиты в нескольких сражениях и навсегда покинули архипелаг, но оставили свой язык – мальтийский диалект арабского.

С этого времени Мальта начинает постепенно приобретать европейские черты. По всему острову появляются замки, крепости, церкви, небольшие городки, обнесенные стенами. Мальта постоянно переходила из рук в руки, оказываясь в центре династических и политических интриг. Здесь успели похозяйничать кастильцы, арагонцы, французы, германцы. В конце концов, она оказалась под управлением Священной Римской империи германской нации. Каждый новый хозяин, естественно, вносил в архитектуру и культуру архипелага что-то свое.

В 1522 году произошло событие, развернувшее историю Мальты в совершенно неожиданном направлении. Многолетняя борьба турецкого султана Сулеймана Великолепного с орденом иоаннитов (госпитальеров) пришла к логическому завершению. Двухсоттысячная турецкая армия высадилась на острове Родос, который был владением ордена. Рыцари смогли противопоставить невиданному нашествию не больше семитысячного гарнизона и крепостные укрепления.

После полугода осады иоанниты были вынуждены капитулировать, потому что ни один европейский монарх не посмел оказать им помощь. Оставшимся в живых защитникам Родоса турки разрешили отплыть на Сицилию. Сулейман легкомысленно решил, что разделался с иоаннитами навсегда. Но те оказались на удивление живучими.

Однако через семь лет скитаний по Европе германский император и по совместительству король Испании Карл V принял решение возродить славу ордена. За символическую плату он уступил иоаннитам Мальту, в то время бывшую практически независимым княжеством. В качестве благодарности рыцари пообещали бороться с пиратами и посылать ко двору императора ежегодно одного обученного охотничьего сокола.

Иоанниты прибыли на архипелаг в 1530 году и поначалу облюбовали прибрежную деревушку Бирга на берегу залива Гранд-Харбор. С обеих сторон вход в гавань они прикрыли мощными фортами Сант-Анджело и Сант-Эльмо, а саму Биргу превратили в отлично укрепленный замок. Стены высотой в двенадцать метров и толщиной в пять спускались к самой воде, как бы образовывая двойное кольцо. Их прикрывали несколько мощных башен, позволявших вести огонь не только по гавани, но и по сухопутным подступам. Центральным узлом обороны служила резиденция великого магистра, составлявшая с замком одно целое. В подвалах цитадели можно было разместить припасы, воду и вооружение в расчете на многолетнюю осаду.

Но Сулейман воспринял само существование ордена иоаннитов как личную обиду. В 1551 году на архипелаге высадилась турецкая армия. С Биргой она ничего поделать не смогла, а вот остров Гозо был практически весь разорен – в плен угнали все взрослое население. Рыцари понимали, что в любой момент может последовать решительный штурм, и не покладая рук возводили укрепления.

Путешественники, знакомые с Мальтой прошлых лет, удивлялись: на новом месте, с нуля, за неполные двадцать лет иоанниты возвели мощную крепость, создали флот из десятков боевых кораблей и практически возродили былую славу ордена.

Кстати, отстраиваться на месте Мдины, что было бы гораздо удобнее и дешевле, иоанниты не стали совершенно осознанно. Местное население поначалу приняло новых хозяев острова настороженно, и великому магистру пришлось принести клятву уважать самостоятельность островного правительства и горожан.

В мае 1565 года 180 турецких кораблей высадили на Мальте тридцатитысячную армию. Иоанниты могли выставить против нее всего шестьсот рыцарей и девять тысяч воинов мальтийского ополчения. Но шел месяц за месяцем, а турки так и топтались под стенами крепости, ежедневно теряя сотни воинов. В конце концов, воины Сулеймана, число которых сократилось вдвое, вынуждены были погрузиться на свои суда и отплыть восвояси. Но и среди защитников крепости к концу осады в состоянии держать оружие осталось не более пятисот бойцов.

Великий магистр Ла Валетт сразу же после снятия осады задумал превратить цитадель иоаннитов в неприступный город-крепость. Буквально сразу же им был заложен первый камень, и закипела работа.

С самого начала крепость строилась по четкому плану, на первое место были выдвинуты именно военные функции. Все форты соединены в общую систему, крепость обнесена двойной стеной, а внутри города многие здания легко превращались в опорные пункты. Строители рассчитывали на то, что даже если стена будет прорвана в одном месте, это не приведет к падению всего города. Сам Ла Валетт окончания строительства не увидел, но город получил его имя.

На какое-то время иоанниты, располагая такой первоклассной базой и большим флотом, взяли под контроль средиземноморскую торговлю и борьбу с пиратством. Но постепенно средневековые понятия о чести и долге уступили место стремлению к богатству и комфорту.

Когда в 1798 году Наполеон по дороге в Египет подплыл к мальтийским берегам, орден уже не представлял собой военной силы. Форты Валетты прикрывали более тысячи орудий, но к ним встали всего семь канониров. Не пожелал отражать французский десант и гарнизон из местных жителей. Орден капитулировал, а большинство его рыцарей Наполеон приказал с Мальты выслать.

Они попытались найти покровительство у российского императора Павла I, но из этого не вышло ничего, кроме шума. В 1800 году архипелаг со всеми его фортами и гаванями без особых хлопот захватили англичане, которые и правили им до 1964 года.

В годы Второй мировой войны Мальта выполняла важную функцию военно-воздушной базы союзников. С ее аэродромов поднимались самолеты, которые бомбили итальянские военные караваны, идущие в Северную Африку, а ее бастионы и форты выдерживали ответные налеты. За два года осады на остров было совершено около трех тысяч вражеских налетов. Снабжение острова осуществлялось морскими конвоями и частично по воздуху. Черчилль назвал остров «непотопляемым авианосцем». 15 апреля 1942 года король Георг VI наградил Георгиевским крестом (высшей гражданской наградой за доблесть) «остров-крепость Мальту – ее народ и защитников». В декабре 1942 года воздушные и морские силы, действовавшие с Мальты, перешли в наступление, к маю 1943 года они потопили двести тридцать кораблей стран Оси.

В 1964 году Мальта получила независимость от Великобритании; с 1974 года провозглашена республика, однако вплоть до 1979 года, когда на Мальте была ликвидирована последняя британская военно-морская база, главой государства по-прежнему считалась королева Англии.

9 (21) июля 1801 года

Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Дмитрий Викторович Сапожников,

лейтенант Российского флота и кавалер

Как-то между делом, в поисках подходящего инструмента, я заглянул в оружейную комнату дворца, где хранилось огнестрельное и колюще-режущее оружие, принадлежащее императору. Полюбовавшись пистолетами с гравировкой и золотой насечкой, шпагами, украшенными драгоценными и полудрагоценными камнями, я обратил внимание на странное ружье, которое раньше мне не встречалось в экспозициях наших военных музеев.

Хранитель всего этого богатства, мужчина примерно моего возраста, одетый в скромный сюртук и напудренный парик, пояснил, что это английская нарезная винтовка, которая появилась в коллекции оружия цесаревича Павла Петровича еще при жизни его матушки, императрицы Екатерины II.

– Это ружье ей подарил светлейший князь Потемкин-Таврический, – со вздохом произнес хранитель. – Григорий Александрович был большой любитель разных курьезов. Он купил это оружие у одного англичанина, который хвастался, будто оно может прицельно стрелять на расстояние двухсот ярдов[66], и за одну минуту из этого ружья можно сделать шесть-семь выстрелов.

Я внимательно осмотрел чудо-ружье. Оно не было похоже на обычные кремневые ружья, которые стояли на вооружении солдат русской армии. Во-первых, оно было нарезным. Ну, подобные винтовки здесь я видел и раньше. Чаще всего ими были вооружены егеря, ведь нарезы в стволе позволяли стрелку вести прицельный огонь на большие расстояния. Только нарезки быстро забивались свинцом, и кучность оружия ухудшалась. К тому же и заряжать такое оружие приходилось дольше, чем обычное, гладкоствольное. А тут такая скорострельность… Да и стоимость нарезного оружия была выше, чем обычного, гладкоствольного.

И тут меня словно током ударило! Я еще раз осмотрел это винтовку, и только сейчас до меня дошло – это оружие кроме всего прочего заряжалось с казны. Другими словами, передо мной лежала первая в мире казнозарядная винтовка. Стоп-стоп, а я ведь читал про нее.

– Послушай, голубчик, а это не винтовка системы Фергюсона? – спросил я у хранителя царского оружия.

– Она самая, – с улыбкой ответил он мне. – А вы, оказывается, разбираетесь в ружьях…

– Если мне не изменяет память, – ответил я, – ее изобрел лет тридцать назад шотландец Фергюсон. Сам он успел повоевать в Новом Свете во время войны Англии с Францией[67], где своими глазами увидел, как важно для успеха на поле боя быстро и метко стрелять. Вернувшись в Англию, он начал работу над своим изобретением, которое, как он считал, должно было сделать британскую пехоту непобедимой.

– Все правильно, – кивнул мой собеседник, – только сей шотландец не изобрел схему запирания ствола ружья с казны, а позаимствовал патент, полученный еще в 1731 году маршалом Саксом[68].

– Вот как, а я этого и не знал. Только, как бы то ни было, а ружье, которое можно было заряжать, не забивая шомполом заряд в дуло, а закладывая все с казны, изготовил Патрик Фергюсон.

– Этому умному шотландцу удалось создать оружие, которое стало лучшим в мире.

– Так уж и лучшим? – удивился я. – Хотя…

Я внимательно рассмотрел устройство ружья Фергюсона. Оно имело стандартный для того времени калибр – миллиметров пятнадцать. Затвор представлял собой поперечную, вертикально расположенную пробку, ввинченную снизу в казенную часть ствола. Закручивалась и вкручивалась эта пробка спусковой скобой, причем шаг у резьбы был такой, что один полный оборот воротка полностью опускал затвор. Как только доступ к каналу ствола открывался, в патронник вкатывалась стандартная мушкетная пуля. За ней засыпался пороховой заряд в дозе чуть большей, чем требовалось для выстрела. Закрытый затвор выталкивал лишний порох наружу, зато при плотной герметизации решалась актуальная проблема обтюрации (когда энергия пороховых газов не рассеивалась, а устремляла пулю строго в требуемом направлении). А вот ударно-кремневый замок имел такую же конструкцию, что и замки у обычных мушкетов.

После того, как пуля и пороховой заряд закладывались в патронник, затвор завинчивался в исходное положение. Курок ставился на предохранение, порох насыпался на полку замка, курок взводился на боевой взвод, а далее производился выстрел.

Я взвесил винтовку Фергюсона на руке. Она весила примерно три-четыре килограмма. Не так уж и много. Если таким оружием вооружить наших егерей… А что, тогда они просто выкашивали бы противника, поражая с большой дистанции вражеских офицеров, артиллеристов, словом, всех тех, кто представляет для нас наибольшую опасность.

– А вы знаете, – оторвал меня от размышлений хранитель, – когда Фергюсон показал сделанное им оружие королю Англии, то тот пришел в восторг. Еще бы – для демонстрации дальнобойности конструктор сделал за минуту четыре выстрела по цели, находящейся на расстоянии в 200 ярдов[69]. Чтобы продемонстрировать скорострельность, он произвел шесть выстрелов за минуту и еще четыре выстрела за минуту, маршируя походным шагом. Особенно удивила всех демонстрация неприхотливости оружия: зарядив винтовку, Фергюсон вылил в дуло бутылку воды, подождал, когда порох пропитался, вытряхнул его, засыпал сухой порох и, защелкнув затвор, произвел выстрел. Потом он выстрелил со ста ярдов лежа на спине и попал в цель. Из пятнадцати выстрелов не попало только три пули.

– А почему это оружие так и не поступило на вооружение британской армии? – спросил я.

– Все дело в цене, – вздохнул мой собеседник. – Стоимость изготовления такого ружья была примерно в четыре раза больше, чем производство обычного мушкета.

– Я слышал, что Фергюсон, получив в награду за свое изобретение чин майора, изготовил около сотни ружей, вооружил ими отряд стрелков и отправился с ними в Америку. Там как раз началась война между британцами и их мятежными колонистами.

– Да, там он сражался в неудачной для британской короны войне и погиб во время одного из сражений. После его смерти ружей его конструкции никто больше не делал. Неизвестно, каким путем одно из ружей Фергюсона попало в руки светлейшего князя Потемкина.

Я еще раз взглянул на винтовку. Конструкция сравнительно простая. А что она дорогая, так хорошие вещи всегда стоят дорого. К тому же жизнь наших солдат вообще бесценна. Егеря генерала Багратиона, получив ее и научившись правильно вести из нее огонь, маскируясь на местности, станут лучшими бойцами в мире.

Надо показать ее нашим «градусникам» и государю. Думаю, что они оценят ее по достоинству. А если в ближайшее время будет изобретен капсюль… Я вспомнил, что о возможности их изготовления говорил мне Василий Васильевич Патрикеев.

Попрощавшись с хранителем, я зашагал в Кордегардию, чтобы рассказать нашим ребятам о том, что я только что увидел.

13 (25) июля 1801 года.

Санкт-Петербург. Михайловский замок.

Генерал Жорж Кадудаль, один из предводителей шуанерии

Нет, не зря я сюда отправился, рискуя по дороге целостью своей шкуры. То, что мне здесь показали странные люди в не менее странной пятнистой форме, мне вряд ли удалось увидеть где-либо ещё.

После моей беседы с седобородым мсье Базилем капитан, имя которого звучало почти по-французски – Дени, проводил меня к их главному воинскому начальнику, который, как и я, был генералом. Он был ненамного старше меня, и одет был в такую же форму, как и его подчиненные. Я уже обратил внимание, что у «пятнистых» взаимоотношения между собой довольно простые, независимо от их старшинства и чина. Чем-то они этим напоминали мне армию якобинцев. Только служили они своему императору, и судя по иконе, которую я заметил в кабинете Базиля, он верил в Бога. Правда, вера у русских была не католическая, а греческая. Что ж, пусть хотя бы такая. Это гораздо лучше, чем показной атеизм (я бы сказал даже – сатанизм) сторонников Шометта, которые устраивали оргии с парижскими блудницами на алтаре Нотр-Дам-де-Пари.

Генерал назвал свое имя, которое по-французски должно было звучать как Николя. А фамилию его я не смог бы выговорить даже под страхом гильотины. Обменявшись с ним рукопожатиями, мы договорились, что будем обращаться друг к другу по имени.

Николя проводил меня в расположение своих подчиненных и показал их оружие. Вот тут-то у меня глаза сами по себе полезли на лоб. Ни о чем подобном я даже не слышал. Удивительные ружья, способные без перезарядки сделать несколько десятков выстрелов в течение минуты! Вообще ни на что не похожие устройства, способные извергать огонь и смерть, выкашивая противника целыми рядами! Приспособления, с помощью которых «пятнистые» переговаривались друг с другом, находясь на расстоянии нескольких лье[70] друг от друга! Откуда у них все это?

– Жорж, а вы не желали бы посмотреть, как мои ребята умеют драться без оружия, расправляясь с противником голыми руками? – спросил меня Николя.

Я кивнул, и мне снова пришлось удивляться. В центр огромного манежа вышли две пары «пятнистых», которые стали изображать схватку не на жизнь, а на смерть. На их лицах была неподдельная ярость, а удары, которые они пытались нанести своему противнику, могли бы отправить его на тот свет. Насколько сильны были эти удары, я убедился, увидев, как «пятнистые» кулаками и ребром ладони ломают толстые доски и раскалывают кирпичи.

Все было без обмана – я попросил осмотреть один из кирпичей и убедился, что он абсолютно целый, безо всяких трещин. Через мгновение он был разбит ударом кулака моего переводчика. Оказывается, Дени умел драться не хуже своих сослуживцев. Он же потом продемонстрировал искусство владения ножом. Мне довелось как-то раз видеть одного испанца, который вступил в бой с якобинцем, пытавшимся отобрать у него наваху. Испанец сумел выхватить наваху раньше, чем якобинец достал саблю. Я не успел и глазом моргнуть, как испанец проткнул своим кривым ножом обидчика, а затем четверых его товарищей, бросившихся к тому на помощь.

Так вот, Дени запросто справился бы с тем испанцем. Нож, как бабочка, порхал в его руке, а удары в воображаемого противника сыпались со всех сторон. Потом нож превратился в метательное оружие и, пролетев по воздуху, воткнулся в центр мишени, расположенной на расстоянии от Дени не менее пяти туазов[71].

Потом Николя предложил пообедать вместе с ним. Мы ели вкусные, хотя и непривычные для меня блюда. Но я уже понемногу стал привыкать к русской кухне. Могу сказать, что она довольно сильно отличается от бретонской. Русские не едят устриц и почти не употребляют сыр. Они, как и мы, любят блины, но пекут их не из гречневой муки, а из пшеничной. Рыбу они едят, но не так часто, как мы. Впрочем, русская еда сытная, и я встаю из-за стола с набитым животом.

Во время разговора за столом я узнал, что все подчиненные генерала – дворяне, но они не кичатся своим происхождением и умеют делать все сами, обходясь без слуг. Этим они снова напомнили мне якобинцев. Не удержавшись, я спросил Николя, что он думает о Робеспьере, чтоб его черти как следует поджаривали в аду, а также о Марате и прочих членах Конвента, которых разогнал Наполеон.

– Что вам сказать, – пожал плечами Николя, – люди, которые призывают убивать всех, кто думает по-другому, мне весьма неприятны. А разрушать то, чем по праву гордились французы – с моей точки зрения, просто безумие. Но ведь, Жорж, согласитесь, что если бы не революция, то и вы вряд ли когда-нибудь стали генералом. Сословные перегородки мешали нормальному развитию Франции. И редко человек из третьего сословия получал шанс выбиться в люди.

В этом Николя, конечно, был прав. Я поинтересовался у него, может ли в России купец или мещанин стать дворянином. Оказалось, может. Правда, для этого ему надо проявить себя на государственной службе. Получив первый классный чин, его обладатель одновременно получает и личное дворянство. Ну, а далее все будет зависеть от него. При прадедушке нынешнего императора многие проявившие себя люди могли стать даже не просто дворянами, но и получить титул барона или даже графа.

Я покачал головой. Все же Россия – удивительная страна. Мне она все больше и больше нравилась. Предложение Базиля мне тоже понравилось. Если мне удастся собрать войско и обучить его, как этих «пятнистых», то мы сможем отобрать у англичан Канаду. Ведь те земли открыл и объявил принадлежащими французской короне мой земляк, Жак Картье. Именно он дал имя заливу и реке, назвав их в честь Святого Лаврентия. Картье основал Мон-Руаяль[72]. А потом эти мерзкие англичане отобрали все, что принадлежало нам по праву. Нам же, как в насмешку, оставили лишь два островка – Сен-Пьер и Микелон.

Нет, предложение Базиля мне было по душе. Я решил, что при следующей нашей встрече я скажу ему об этом. Лучше погибнуть за Францию, чем скитаться по чужим странам, жить на подачки чужих монархов и скучать по любимой Бретани. Думаю, что с будущим императором Франции я смогу помириться. Русские замолвят за меня словечко. Эти ребята, в отличие от британских скряг и лицемеров, помнят добро и отвечают на него тем же.

В конце нашей трапезы к Николя заглянул мсье Базиль. Он пожелал нам приятного аппетита и сообщил мне, что в ближайшее время император Павел удостоит меня аудиенции.

– Наш государь, – сказал Базиль, – хотел бы поближе познакомиться с вами, генерал. Он наслышан о ваших подвигах и восхищен ими. Так что готовьтесь и еще раз подумайте над тем, о чем мы с вами говорили.

Я кивнул и поблагодарил Базиля. Если император Павел предложит мне то же, что и Базиль, то я дам свое согласие и начну собирать под свои знамена французов, готовых сразиться против британцев и освободить захваченные у нас земли. Да будет так!

25 июля 1801 года.

Бостон, штат Массачусетс. Североамериканские Соединенные Штаты.

Джулиан Керриган, он же Джон О’Нил

– Смотри! Это наш друг Джулиан! А как одет, не иначе как денежек поднакопил! Эй, Мик!

«Мик» – это довольно-таки нелицеприятный термин для ирландцев в Америке – это потому, что у многих из нас фамилии начинаются на «Мак», которое нередко произносится как «Мик». Означает это на гэльском, насколько мне известно, «сын». И хотя моя фамилия не имеет этого префикса, когда я ходил на бостонских кораблях пару лет назад, я получил именно это прозвище. Сначала я счел его обидным, а потом привык.

Навстречу же мне шли двое бывших собутыльников, братья Джордж и Майкл Ренфро – именно в их компании я обычно напивался, когда приходил в Бостон. Ребята хорошие, вот только входить в контакт с бывшими знакомыми мне никак не хотелось – глядишь, информация о том, что Керриган вновь в Бостоне, могла бы дойти до ушей тех, кому не следовало бы об этом знать.

Ведь Бостон оставался одним из тех городов, куда время от времени наведывались английские военные корабли в поисках тех, кого можно было бы похитить и заставить служить их проклятому королю. При президенте Адамсе на это закрывали глаза, новый президент Джефферсон пообещал положить конец подобной практике, но, как мне рассказал капитан Джонсон, пока мы с ним еще общались, англичане до сих пор чувствовали себя в Бостоне и Нью-Йорке весьма вольготно[73].

Именно поэтому я попросту пошел мимо, и когда один из братьев ухватил меня за полу с возгласом: «Мик, это же я, Майки», я посмотрел на него с недоумением и с лучшим своим ирландским акцентом сказал:

– Sir, I beg your pardon?[74]

– Пойдем отсюда, Джорди, – повернулся он к брату. – Это настоящий мик, хоть и похож на нашего друга.

– Может, набьем ему морду? – предложил тот.

– А если он нам? – парировал Майки – ребята были довольно-таки малорослыми, и познакомился я с ними, когда в одной из этих пивных уложил их обоих. Оба они пошли дальше в направлении набережной с матросскими пивными. Если бы они уже приняли на грудь, драка, скорее всего, состоялась бы, но, к их – да и моему – счастью, я их застал в самом начале их вечерней пьянки.

Впрочем… может, так было и лучше. Имелась вероятность, что меня опознает кто-нибудь из матросов «Прекрасной леди». И тогда всё могло быть – вплоть до того, что меня избили бы толпой. А мне никак не улыбалось безвинно страдать, а еще и ради этих сволочей-англичан.

А было все так. Третьего числа с утра я вновь зашел в «Prospect of Whitby», где меня поджидала весточка от Ганса – он договорился с Генри Томлинсоном, капитаном «Рыжей Бесс», и последний готов был взять Кэри и Кадудаля и высадить их «недалеко от Нордена», хотя денег тот захотел немерено. Ну и ладно, не из моего же кармана, подумал я и поспешил с этой информацией к Дженкинсону, он же лорд Хоксбери.

Тот поблагодарил меня и тут же огорошил:

– О’Нил, вам надлежит сегодня во второй половине дня отправиться в Бристоль, откуда завтра рано утром уходит в Бостон клипер «Fair Lady».

– А кем я туда поеду? И что должен буду там делать?

– Официально вы поедете туда представителем Twinings. Вот, держите, – и он передал мне конверт и серебряный футляр. В футляре – туда я посмотрел первым – были визитные карточки с оттиском герба Twinings, под которым каллиграфическим почерком было указано:

John O’Neil

Company representative for North America

Письмо же было от Ричарда-младшего. В нем он написал, что, если я смогу уговорить кого-либо закупать их товар, то буду иметь пять процентов с прибыли от торговли с этими фирмами. Там же были указаны возможный объём поставок, а также желательная и минимальная цена при самовывозе из нескольких портов.

Конечно, О’Нила скоро не будет, а Керригану никто этих денег платить не будет. Но я лишь улыбнулся и сказал:

– А каким будет мое задание?

– Во-первых, у нас в наших колониях до недавнего времени имелись пусть не агенты, но люди, которые снабжали нас информацией и время от времени оказывали нам разнообразные… услуги. Здесь – список этих людей и последние известные их адреса. Должен вам сообщить, что после последнего… охлаждения наших отношений я дважды посылал к ним людей, и безуспешно – с ними попросту отказывались говорить. Ваша задача – попробовать договориться с ними и сообщить мне, с кем можно работать, а где придется искать новых агентов. Если вы найдете людей, готовых за вознаграждение работать на нас, еще лучше. В любом случае я вам передам определенную сумму для нынешних либо новых агентов, а также на жильё, питание и разнообразные расходы.

– Милорд[75], если ваши бывшие агенты уже отказались говорить с вашими другими посланниками, вероятность, что они будут говорить со мной, довольно-таки мала.

– Понимаю. Но вы попробуйте – почему-то мне кажется, что у вас может получиться. И ещё. Походите по тамошним пивным – и матросским, и более высокого класса – и послушайте, о чем там говорят люди. Иногда это более действенно.

– В матросских незнакомца могут и побить. А в Бостоне меня, скорее всего, узнают, что тоже не очень хорошо.

– А вы попробуйте. И ещё – мы потеряли множество лучших кораблей нашего флота. Если бы вы смогли найти возможность строить эти корабли в Новом Свете, было бы здорово. Кроме того, для этих кораблей нам понадобятся не только матросы, но и морские офицеры.

– Вряд ли что-нибудь получится, милорд. Особенно после насильственных захватов моряков британским флотом.

– Согласен, это многим не нравится. Но вы всё равно попробуйте. Кстати, на случай каких-либо… проблем… с нашим флотом, вот вам бумага из министерства. Но она – на самый крайний случай.

– Понятно…

Потом пришел портной, снял с меня мерки, и через несколько часов мне принесли несколько комплектов одежды – богатой, но неброской, такой, которая подходила бы настоящему агенту Твайнингов. После чего меня посадили в карету, где меня уже ждал поздний обед, и повезли в Бристоль.

Прибыл я туда поздно вечером и сразу же был препровожден на «Прекрасную леди», а как только начало рассветать, карета отправилась в Бристоль.

После прибытия в Бостон я понял, что англичан там ненавидят лютой ненавистью, и вряд ли то, что от меня хотел Дженкинсон, могло бы иметь хоть какой-нибудь успех – особенно в свете насильственного набора американцев во флот – причем уже не только в английских пивных, но и в самом Бостоне, и даже – как я видел собственными глазами – в открытом море. Все мои попытки посетить контору кого-нибудь из кораблестроителей были безуспешными – как только я представлялся англичанином, меня даже не пускали на порог, а один раз даже грозились затравить собаками.

А в припортовый район – туда, где собирались как матросы, так и – в отдельных кабаках – офицеры и судостроители, – путь мне был отныне заказан. Конечно, в своих отчетах я буду это мотивировать не так – мол, пришлось открыться во время пиратского рейда английских кораблей у Азор, после чего мне стало небезопасно появляться в местах, куда ходят моряки.

Так что моя миссия – по крайней мере в работе на англичан – была в этом городе практически невыполнимой. Оставалось лишь одно – навестить местного английского агента, Эндрю Адамса, который, по счастливому совпадению, был чаеторговцем.

14 (26) июля 1801 года.

Санкт-Петербург, Михайловский замок.

Василий Васильевич Патрикеев,

журналист, историк и по совместительству канцлер Мальтийского ордена

Чем только мне ни приходится заниматься! Высокой политикой, дворцовыми дрязгами, делами финансовыми и военными. А вот сегодня мне довелось решать лично-семейные заморочки. И связаны они были со «сладкой парочкой» – Германом Совиных и его невестой-полькой.

Они наконец порешили сочетаться законным браком, тем более что отношения у них давно не платонические. Герман шепнул мне, что совместными усилиями они заделали киндера, который должен родиться у них месяцев через семь-восемь. Тут хочешь не хочешь, а с женитьбой надо поспешить.

Чтобы все было как положено в таких случаях, Барбара отправила письмо своему отцу, где достаточно подробно изложила все, что произошло с ней в Петербурге, и порадовала его известием о том, что он скоро станет дедушкой. Конечно, ни она, ни Герман не рассчитывали на то, что пан Каминский придет в восторг от того, что ему сообщила дочь. Но поставить отца в известность Барбара все же посчитала нужным.

А сегодня утром в Петербург примчался Казимир Каминский собственной персоной. Сказать, что он был зол – это значит ничего не сказать. Он просто извергал пламя, как разъяренный дракон. Пан Казимир хотел как можно быстрее найти свою дочь, чтобы лично ее прикончить. Чего, естественно, мы ему позволить не могли. Задержанный часовым у входа в Кордегардию, он ругался на двух языках, призывая все кары небесные на головы «пшеклентых москалей», которые покусились на честь его кровиночки. О том, что она могла полюбить кого-нибудь из них, ему просто не приходило в голову.

Когда мне доложили о будущем родственнике Сыча, я пораскинул мозгами и попросил часового проводить пана Каминского в мой кабинет. Все же Гера был одним из наших, да и Барби мне понравилась. Главное же – я хотел, чтобы они были счастливы.

Пан Казимир в моем присутствии сбавил обороты и уже не изрыгал в адрес русских проклятия. Он лишь бросал на меня полные злобы взгляды и воинственно подкручивал усы. Я предложил ему присесть и поинтересовался, что он предпочитает – чай или кофе.

Отец Барби – кстати, дочка была весьма похожа на него – лишь фыркнул и на довольно приличном русском языке поинтересовался, когда он сможет увидеть свое чадо. Я же, в свою очередь, попросил его успокоиться и переговорить для начала со мной, добавив, что в моем лице он имеет дело с родственником будущего мужа Барбары.

Поляк после этих слов попробовал продолжить разговор со мной на повышенных тонах, но я намекнул ему, что могу просто выставить его за дверь, после чего он отправится домой, так и не повстречавшись с дочерью. К тому же воспитанному пану не следовало бы забывать, что он разговаривает с человеком старше его по возрасту и по положению. Последний аргумент, похоже, подействовал, и пан Казимир замолчал, ожидая, о чем дальше пойдет речь.

– Пан Каминский, я не вижу причин для вашего гнева. Вы, наоборот, должны радоваться – ваша дочь выходит замуж за порядочного и умного человека, который любит ее.

– Да, но он москаль, то есть из числа тех, кто отобрал у нас, поляков, родину и свободу! – воскликнул мой собеседник.

– Начнем с того, что Герман лично не участвовал в разделе Польши. Ни его, ни меня в это время в России не было. К тому же император Павел вернул Костюшко и родину и свободу. А пан Тадеуш дал честное слово больше не поднимать оружие против русских.

Пан Каминский задумался. Потом он хмуро посмотрел на меня и произнес:

– Это так. Но я верю, что Польша когда-нибудь станет единой и свободной!

– Может быть, может быть… Только, чтобы Польша стала единой, потребуется согласие Вены и Берлина. Ведь и они при разделе получили часть земель Речи Посполитой. Как вы считаете, они согласятся вернуть полученные при разделе земли?

Мой собеседник пожал плечами и задумчиво почесал небритый подбородок. Похоже, что он так спешил побыстрее попасть в Петербург, что не успел даже побриться. А я, дабы прекратить разговор, который меньше всего касался его семейных проблем, спросил:

– Пан Казимир, ваша дочь, став супругой капитана Совиных, получит богатое приданое от нашего императора. Он относится благосклонно и к ее будущему мужу, и к ней. При этом император Павел не требует, чтобы Барбара сменила веру. Она останется католичкой, и ей не будет запрещено посещать костел.

– Быть того не может! – воскликнул пан Каминский. – Мне говорили, что русские заставляют поляков отрекаться от веры своих отцов.

– Вам говорили неправду. Многие представители знатных польских родов служат русским царям, оставаясь католиками. В центре Петербурга на Невском проспекте стоит большой собор Святой Екатерины Александрийской, куда вы можете сегодня зайти и помолиться за здравие своей дочери и попросить Господа нашего Иисуса Христа дать ей и ее мужу счастья в супружеской жизни. В этом соборе, кстати, похоронен с отданием ему всех королевский почестей последний король Речи Посполитой Станислав Август Понятовский.

– Я обязательно схожу в этот собор, – кивнул пан Казимир. – Но перед этим я все же хотел бы увидеть свою дочь.

– Надеюсь, что вы не будете отговаривать ее от брака с капитаном Совиных? – спросил я. – Учтите, что он не просто капитан, а капитан гвардии. Не удивлюсь, если этот достойный молодой человек скоро станет генералом.

Пан Каминский удивленно покачал головой. А я, чтобы окончательно добить кичливого ляха, добавил:

– Кстати, ее руки у вас может попросить сам император Павел. Надеюсь, ему вы не откажете?

Поляк недоверчиво посмотрел на меня.

– Сам император? Быть того не может!

– Очень даже может. А вам, пан Казимир, он может предложить хорошую должность в Санкт-Петербурге. Так что все зависит от вас.

Каминский задумался. Потом он вздохнул и подкрутил свои длинные усы.

– Нет, пан Василий, я благодарю вас за ваши щедрые предложения, но, наверное, я поеду назад, туда, где мне сейчас хорошо. Все же там я чаще буду слышать родную речь, видеться с друзьями, которые не бросили меня в беде. А к дочери я буду приезжать в гости. С зятем же я надеюсь подружиться – ведь если моя Бася его полюбила, то, видимо, он и в самом деле хороший человек.

– Ну вот и отлично!

Я достал рацию и связался с Дарьей Ивановой. Она должна была знать, где сейчас находится Барбара. Пусть она найдет ее и приведет ко мне.

26 июля 1801 года.

Бостон, штат Массачусетс.

Североамериканские Соединенные Штаты.

Джулиан Керриган, он же Джон О’Нил

По адресу, который мне дал Дженкинсон, жила совсем другая семья, но они мне сказали, что Адамс теперь живет в Бикон-Хилле, новомодном районе рядом с новой ратушей. Когда я там спросил про его дом, мне указали на трехэтажный особняк в классическом стиле. Я постучал бронзовым молоточком по бронзовой же пластине, и дверь открыл черный дворецкий. Негров в Бостоне практически не было, тем более что рабство здесь отменили еще в 1760-х, так что хорошо вышколенный темнокожий дворецкий был здесь весьма редкой птицей. А этот, одетый в строгий костюм, был именно таким. Он пригласил меня войти в прихожую и только тогда спросил, что мне угодно.

– Я хотел бы видеть мистера Адамса. Скажите ему, что я прибыл от его старых друзей в Вестминстере.

И я протянул ему визитку из серебряного футляра.

– Садитесь, сэр! – он показал мне на стул, стоявший у небольшого столика. – Я сейчас приду. Может быть, вы хотите глоточек портвейна?

– Да нет, спасибо! – сказал я, и негр растаял в воздухе, чтобы через минуту материализоваться и сообщить мне:

– Мистер Адамс просит вас пройти в курительную. Давайте я вас провожу, мистер О’Нил!

На столе в немалого размера кабинете, названном дворецким курительной, уже стояли бутылка портвейна, бутылка какого-то местного виски с немецкой фамилией на этикетке и два бокала. А через минуту в дверь вошел улыбчивый пузатый коротышка, ничуть не похожий на другого Адамса – Джона, второго президента Североамериканских Соединенных Штатов.

– Мистер О’Нил, очень рад вас видеть. Чего желаете – виски, портвейна?

– Благодарю, мистер Адамс, пока ничего не надо. Отбивает нюх, знаете ли, а он – первое дело, когда мы говорим о чае.

Тот посмотрел на меня уже другими глазами.

– Ну что ж, молодой человек, покажите, что вы мне привезли.

Я заранее подготовил четыре пакетика разных сортов и выложил их на стол. Адамс вскрыл каждую из них, понюхал чай, а затем проэкзаменовал меня на предмет того, какие это были сорта – на пачках ничего указано не было. Когда я все ответил правильно, он одобрительно кивнул:

– Похоже, вы и правда разбираетесь в чае. Но вот что интересно. С Ричардом Твайнингом я познакомился в Лондоне лет десять назад. У него был весьма качественный товар, но мы тогда так и не сошлись в цене. Поэтому меня несколько удивило, что представитель этой компании посетил меня здесь, в Бостоне.

– Времена меняются, мистер Адамс.

– Скажите, а как дела у Ричарда-младшего? Ведь он, насколько я помню, женился недавно на… не помню, как ее звали… Луиза? Или вроде Фиона?

– Луиза, мистер Адамс, – соврал я. – И у них скоро будет ребенок.

– А я почти поверил, что вы настоящий представитель фирмы, – усмехнулся Адамс. – Мне на днях привезли лондонский «Таймс» месячной давности, там писали, что Ричард Твайнинг объявил о своей помолвке с Элизабет Мэри Смайзис, дочерью пастора Джона Смайзиса. А у них все сотрудники считаются практически членами семьи, и вы бы об этом определенно знали. Скажите мне правду, вы от Дженкинсона?

Сказал он это с таким презрением и ядом в голосе, что я поежился – сразу стало ясно, что если Адамс когда-то и имел сношения с Лондоном, то это в далеком прошлом.

– И да, и нет, – решился я.

– Расскажите тогда, что за «нет». Впрочем… почему-то мне кажется, что вы не из Ирландии. Так-то ваш акцент соответствует Ольстеру, но время от времени у вас проскальзывают интонации, более свойственные южным штатам – я бы сказал, вы из Саванны либо даже скорее Чарльстона. Тем более, когда вы забываетесь, вы так же растягиваете гласные, как это делают тамошние жители.

– Вы необыкновенно проницательны, мистер Адамс.

– И на кого же вы еще работаете?

Вопрос поставил меня в тупик, но я почему-то подумал, что в данной ситуации можно было ответить честно. И я решился:

– Вы правы, я из Чарльстона. В свое время меня опоили в одном из английских портов, и я проснулся матросом его величества, чтобы ему, этому дерьмовому величеству, было пусто. Мне каким-то чудом посчастливилось бежать, и я оказался в России.

– И работаете на эту страну.

– Именно так.

– Вы знаете, я один раз побывал в Санкт-Петербурге, и мне очень там понравилось. Но еще больше мне понравилось, когда русские разбили флот Нельсона у Ревеля. Поставили этих сволочей на место. А еще рассказывают, что у них появились какие-то люди с необыкновенными способностями. И что именно они имели непосредственное отношение к разгрому англичан.

Я кивнул, потом до меня дошло, что этой информацией делиться никак было нельзя. Но Адамс лишь сказал:

– Значит, и вы имели к этому какое-то отношение. Но вы не один из них, вы из Южной Каролины. Но вы с ними определенно имели дело. И, как мне кажется, каким-то образом участвовали во всех этих делах.

– Вы знаете, мистер Адамс, есть вопросы, на которые я не могу дать ответы. И вы прекрасно понимаете, почему.

– Мне этого достаточно. Да, мистер О’Нил, или как вас зовут на самом деле, я согласен помогать вашей новой родине. С одним условием – это не должно никоим образом навредить моей родине.

– Вы имеете в виду Североамериканские Соединенные Штаты?

– Я имею в виду Массачусетс, который, я надеюсь, вскоре получит свою независимость – возможно, в союзе с другими штатами Новой Англии.

– Я несколько другого мнения, мистер Адамс, но одно я вам могу обещать – вам не придется делать ничего, что могло бы нанести вред вашему штату.

– Вот и прекрасно. Спрашивайте. Только сначала позвольте вас кое-чем угостить… Джедедайя, принеси-ка нам ТОГО чая. Ну что скажете, молодой человек? – спросил он, когда дворецкий налил мне чая из чашки.

– Если я не ошибаюсь, это – русский чай, – ответил я. – Но именно этот сорт я еще не пробовал. Хотя, конечно, он у вас несколько менее свежий, чем тот, который я пил в Петербурге. И в Лондоне, у Ричарда Твайнинга.

– Знаете ли, вояж из Санкт-Петербурга либо Ревеля продолжается долго. Да и на Балтику сейчас никто не ходит – боятся. Чай этот доставляется по земле в Гамбург и отправляется в Новый Свет уже оттуда. А это долго и весьма накладно. Так что чай этот стоит у нас в Бостоне баснословных денег. И мне хотелось бы – в обмен на… скажем так, на определенные услуги… – получить пусть не монополию для закупок чая в России, но условия получше, чем у других американских компаний.

– Все, что я могу пообещать – это то, что я передам ваши пожелания… одному из советников его императорского величества. Но я полагаю, что ваше пожелание будет встречено благосклонно. Тем более что наше сотрудничество должно быть полезно обеим сторонам.

– Ну что ж, мне этого на данный момент достаточно. Давайте выпьем за то, чтобы наше соглашение претворилось в жизнь. Только не этого портвейна – он неплохой, но у меня есть и получше. Джедедайя, принеси-ка нам бутылочку от Крофта!

Портвейн и правда оказался отменным, а я, подумав, добавил:

– Мистер Адамс, мои русские друзья попросили меня о трех вещах, с которыми вы могли бы нам помочь – и одна из которых могла бы быть полезной и вам.

– Вы меня заинтриговали, молодой человек, – улыбнулся Адамс. – Ну что ж, начинайте!

– Во-первых, мое правительство заинтересовано в постройке кораблей для нужд как своего торгового, так и военного флота.

– А мне показалось, что русские строят неплохие корабли. Во всяком случае, я видел в Кронштадте корабли, построенные на местных верфях, которые были не хуже британских или французских.

– Но есть один класс кораблей, которые мы, американцы, делаем лучше. Это – клипера.

– Мне всегда казалось, что это скорее игрушка. Не спорю, они – хорошие почтовые корабли, а также подходят для пассажирских перевозок – но только для тех, кому нужно как можно скорее добраться из одного порта в другой. Иначе они слишком дороги в эксплуатации.

– Ну, во-первых, позвольте вам подкинуть идею, – улыбнулся я. – Чай – весьма дорогостоящий товар, он достаточно легкий и занимает не так много места. А скорость такого клипера превосходит в полтора-два раза любой другой корабль. Ведь обычная средняя скорость даже быстрых купцов – три-четыре, максимум пять узлов, и это при идеальных условиях. А клипер может делать в зависимости от ветра от шести до десяти, и даже больше. Я прибыл в Бостон из Бристоля именно на клипере, причем всего за шестнадцать дней против обычных пяти-шести недель. Смею полагать, что мы добрались бы на день раньше, если бы не досадный инцидент у Азор.

– Это не вы ли были тем самым пассажиром, который…

– Я.

– Именно поэтому никто не хочет с вами общаться. Ладно, тогда сделаем так. Ваша идея мне очень нравится, и я, пожалуй, сделаю именно так, как вы предлагаете. Но зачем русским военные клипера? Один удачный выстрел – и нет клипера.

– Полагаю, что не только военные. И грузовые, и пассажирские, и авизо, скорее всего, также в их планах. Но военные хороши для действий на коммуникациях противника, а также против его торгового флота. И если они увидят вражеские военные корабли, они смогут без проблем от них уйти. Как смог бы наш капитан Джонсон, если бы вовремя спохватился.

– А что, в этом что-то есть. Тогда слушайте. В Бостоне есть две верфи, которые делают клипера. Одна из них – Квинси – более известная, зато другая – Джонсона – строит суда намного лучше качеством. Да, Эбенизер Джонсон – двоюродный брат вашего капитана. Военные клипера я бы заказал у него.

– А он захочет с нами работать?

– Если я ему напишу пару строк, то да, захочет. А вот торговые лучше заказывать в Балтиморе – они более легкие и более быстрые. Я свои чайные клипера там и закажу. Кстати, если вы туда поедете, я вам передам письмо с заказом – и подскажу, к кому обратиться.

– Буду очень вам благодарен.

– Но-но, благодарен в первую очередь должен быть я. Но вы говорили, у вас есть еще два момента?

– Именно так. Во-первых, хотелось бы сманить какое-то количество корабельных мастеров в Россию.

– Интересно… Вообще-то в таком случае большинство хозяев верфей на вас обидятся. В лучшем случае откажутся с тобой работать, а в худшем… Впрочем, один выход я вижу. У Джонсона младший сын просит отца построить ему собственную верфь, а отец ни в какую – излишняя конкуренция приведет к «войне кораблестроителей» в Англии. Зато, если он с командой отправится в Россию, то все будут этим довольны. Тем более что он, так мне кажется, получше будет, чем его старший брат. Тот все делает так, как делали его отцы и деды, а Джимми все время пытается придумать что-нибудь новое.

– Ну и третье. Хотелось бы найти команды для новопостроенных кораблей. По возможности с боевым опытом.

– Эк вы куда хватили… Откуда у наших парней боевой опыт? Давно уже войн на море не было. Но просто хорошие люди… Я дам вам письмецо к капитану Мерривезеру. Он сейчас без работы – слишком строптив для некоторых, но капитан отменный. Он и людей подберет, и других капитанов знает, не только в Бостоне, но и в других городах. А теперь вопрос к вам. Видите ли, русский чай – это лучшее, что у меня есть, но он очень дорогой, и я бы договорился и о поставках от Твайнингов. Вы и правда их представляете?

– Получил соответствующие полномочия от Ричарда-младшего. Могу договориться и по цене, и по количеству, в определенных пределах, разумеется.

– Тогда давайте обсудим и этот вопрос.

Вскоре Эндрю – мы перешли на имена, что в английском соответствует переходу на «ты» в русском или немецком – пригласил меня переехать к себе, мол, у него всяко лучше, чем в гостинице, да и бесплатно. Но я ему ответил:

– Эндрю, увы, я вынужден отказаться. Если узнают, что я жил у вас, а вы отказались сотрудничать с Дженкинсоном, то могут быть весьма неприятные вопросы.

– Вы, наверное, правы. Тогда хотя бы пообедайте с нами!

Супруга Эндрю Мэриэнн оказалась весьма интересной женщиной в летах, а их дочери – Абигейл и Сьюзан – были достаточно миловидны и приветливы. Я даже подумал, что, если бы я не был влюблен в мисс Ольгу, я бы подумал о том, чтобы породниться с Эндрю.

А перед прощанием я не выдержал и спросил у Эндрю:

– Кстати, Энди, ты случайно не родственник президенту Адамсу? Просто интересно.

– Дальний – мой отец был его троюродным братом. И они друг друга не слишком любили. Мы с ним знакомы, но не более того.

Историческая справка. Балтиморские клипера

Быстроходные парусники всегда пользовались спросом у тех, кто был в неладах с законом. Контрабандисты, пираты и прочие «джентльмены удачи» старались раздобыть судно, которое могло бы выследить и догнать потенциальную жертву или, если надо было, уйти от погони.

Идеальный для конца XVIII века корабль был создан на северо-востоке Соединенных Штатов. Строить их начали в Балтиморе, за что они и получили название «балтиморских клиперов». Слово клипер, образовано от английского глагола to clip – «стричь, обрезать, отсекать, обрывать». Моряки считали, что эти быстроходные корабли в море как бы «подстригают» верхушки волн.

Изначально клипера предназначались в основном для каботажных плаваний вдоль побережья Соединенных Штатов и рейсов к островам Вест-Индии. Парусное вооружение их в принципе ничем не отличалось от парусного вооружения обычных шхун. Не совсем обычными были обводы корпуса – они отличались от других судов очень острыми обводами корпусов, поперечное сечение которых имело ниже ватерлинии V-образную форму и ярко выраженный наклон форштевня, ахтерштевня и мачт. Такая форма корпуса имела, однако, и свои недостатки. В частности, ухудшала остойчивость корабля. Такие корпуса плохо подходили для установки пушек, поэтому клипера изначально не прижились в военных флотах ведущих морских держав.

А вот в США они пришлись ко двору. Особенно прославились клипера в годы Войны за независимость и Англо-американской войны 1812 года. Владельцем таких клиперов правительство США охотно выдавало каперские свидетельства. По сути, капер был тем же пиратом, только, как бы его сейчас назвали, это был «пират в законе». Он получал право, не состоя официально в составе регулярного флота государства, выдавшего каперское свидетельство, нападать и захватывать торговые суда страны, с которой это государство находилось в состоянии войны. Понятно, что под сурдинку каперы часть грабили торговые суда и других, нейтральных стран.

Один из таких каперов, балтиморский клипер «Chasseur»[76], захватил восемнадцать британских торговых судов и был переименован в «Pride of Baltimore»[77]. Кстати, по количеству захваченных кораблей «Chasseur» опередил все остальные корабли военно-морского флота США.

Правда, позднее корабли этого типа «демобилизовались» и уже не рыскали на торговых путях в поисках добычи. В своем дальнейшем развитии балтиморские клипера превратились в «королей морей» – чайные клипера, которые считались идеальными ходоками, совершающими почти кругосветные рейсы с грузами чая из Китая или шерсти из Австралии.

В Российском флоте в середине XIX века несли службу так называемые парусно-винтовые клипера, основным назначением которых были в военное время крейсерские операции на коммуникациях противника. В мирное время они охраняли морские границы России и участвовали в гидрографических экспедициях. Но эти «внуки» балтиморских клиперов были мало похожи на своих достопочтенных предков.

Эпилог

28 июля (9 августа) 1801 года.

Российская империя. Санкт-Петербург.

Церковь Святых праведных Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы.

Василий Васильевич Патрикеев, журналист и историк, он же магистр Мальтийского ордена

Итак, завершилось все, как обычно бывает в русских сказках: честным пирком да свадебкой. В церкви, которая стояла буквально в нескольких шагах от Михайловского замка, и обвенчался наш ясный сокол Гера Совиных с прекрасной паненкой Барбарой Каминской.

Этот храм предложил император Павел. Ведь церковь Симеона и Анны считалась придворным храмом и являлась орденской церковью любимого царем ордена Святой Анны. А провести обряд венчания должен был духовник императора протопресвитер Исидор Петров. Он был не только духовником, но и другом Павла – в 1780 году отец Исидор стал настоятелем собора Троицкой церкви в Гатчине. Все признавали за ним талант проповедника. Он по-отечески побеседовал с паном Казимиром Каминским и его дочерью. В результате последние сомнения поляка были развеяны, и он дал согласие на брак Барби с Германом Совиных.

Как пояснил отец Исидор, венчание в православном храме православного жениха с невестой, которая исповедует католичество, признается вполне законным. При этом лишь невеста должна дать обещание не склонять будущего мужа к переходу в католичество, а дети, рожденные в этом браке, будут крещены по православному обряду. Со времен Петра Великого подобные венчания происходили на Руси сплошь и рядом и не считались чем-то особенным.

Единственное, что требовалось – это благословение правящего архиерея. Обычно на это уходило достаточно много времени, но митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Эстляндский и Выборгский Амвросий выдал соответствующий документ по просьбе императора на следующий же день после подания прошения. А так как первого августа по юлианскому календарю начинался Успенский пост, во время которого обыкновенно не венчают, да и отпраздновать как следует не получилось бы, венчание было организовано в рекордно короткие сроки – уже двадцать восьмого июля по старому стилю и девятого августа по новому. Причина спешки была двояка – во-первых, чтобы не заставлять пана Каминского чересчур долго задерживаться в столице и, что было еще важнее, чтобы ребенок после его рождения не считался зачатым в блуде. А он ожидался в конце февраля либо начале марта следующего года, и его вполне можно было бы объявить семимесячным – кто докажет, что это не так?

В подготовке невесты к свадьбе приняли активное участие наши дамы – Дарья и Ольга. Они постарались на славу – макияж на лице Барби убивал всех мужчин наповал, а сама новобрачная благоухала невиданными в здешних краях ароматами – для нее наши представительницы прекрасной половины рода человеческого не пожалели остатков своего парфюма.

Свадебное же платье невесты блистало украшениями, искрящимися и переливающимися в лучах яркого солнца. Император сдержал слово – он по-царски одарил прекрасную польку. Да и императрица, которой запомнилось отважное поведение Барби во время памятной поездки в Павловск, тоже преподнесла подарок – драгоценную диадему.

Приглашенных на свадебное торжество, которое состоялось в одном из помещений Михайловского дворца, было немного. Но, как говорится, главное – не число. Среди тех, кто «приземлился за столом», были генералы Кутузов и Багратион, наш же Николай Михайлов стал посаженым отцом жениха. Со стороны невесты приглашенных было совсем мало – трое или четверо шляхтичей, которые, как оказалось, давно уже жили в северной столице. Поляки чувствовали себя, как мыши на кошачьей свадьбе. Они о чем-то шептались между собой и с завистью смотрели на Казимира Каминского. Мол, повезло ему, за такого важного человека он выдает свою дочь.

А затем в зал, где сидели гости, заглянули сам император с супругой, поздравил новобрачных и вручил Барбаре огромный букет белых роз, а Герману орден Святого Владимира 4-й степени с бантом.

– Это тебе за прежние твои подвиги, – сказал Павел, приобняв за плечи нашего молодца. – Знаю, что и в недалеком будущем ты совершишь еще немало храбрых поступков.

При этом отец Барби гордо посмотрел на своих земляков, мол, знай наших. А те лишь завздыхали так, что их было слышно на другом конце стола.

Наши же ребята веселились так, как веселятся бойцы, которые в любой момент могут оказаться в самой гуще боя. А то, что им скоро придется воевать, никто уже не сомневался. Все к этому и шло. Генерал Михайлов не скрывал от своих ребят того, что готовится операция по захвату Мальты. А там возможен и, как говорил Жириновский, «последний бросок на юг».

За свадебным столом по негласному уговору никто не вел разговоры о войне. Место для таких бесед было не совсем подходящим. И потому гости старались веселиться от души, тем более что император велел своему мундшенку подать на стол лучшие вина из своего погреба.

Тамадой, как это и предполагалось, стал князь Багратион, который произносил витиеватые тосты с пожеланием новобрачным счастья, множество детей и долгих лет жизни. А генерал Кутузов шутил, рассказывал разные веселые истории, словом, веселил всех присутствующих.

Потом, как и положено, наступило время «художественной самодеятельности». Кто-то сгонял в Кордегардию за гитарой, и Сильвер – в миру старший лейтенант Антон Серебрянский – спел несколько наших песен, которые понравились всем. Даже поляки, которые не совсем еще освоили русский язык, подпевали Антону: «Мы идем с конем по полю вдвоем…»

А пан Казимир так расчувствовался, что смахнул ладонью слезу со щеки. Потом Багратион затянул какую-то красивую грузинскую песню. Жаль, подумал я, что наш Казбек Бутаев сейчас далеко отсюда – в Париже. Он бы перевел бы для нас, о чем пел князь.

Веселье длилось до вечера. В царском дворце спать ложились довольно рано. Об этом ненавязчиво напомнил нам один из лакеев, заменявший в подсвечниках и жирандолях свечи. Что ж, и новобрачным пора было отдохнуть. Они за этот памятный для них день тоже порядком устали.

Я предложил пану Каминскому продолжить веселье в мужской компании. Он кивнул, попрощался со своими земляками и в окружении наших ребят вышел во двор и зашагал в сторону Кордегардии. Видимо, поляк изрядно выпил винца – его ноги немного заплетались, а в разговоре то и дело с русского переходил на польский. Я поддакивал ему и думал: вот у нас и появилась первая межвременная (и межнациональная) супружеская пара. Как оно будет дальше?..

Примечания

1

«Courageuse» – по-французски «Мужественная», «Justice» – «Правосудие».

2

Евангелие от Матфея.

3

Слова Василия Лебедева-Кумача.

4

Себастьен Ле Претр де Вобан – французский маршал, фортификатор и военный инженер. Построенные им крепости объявлены Всемирным наследием человечества.

5

Убийцы (польск.).

6

Во Франции густые заросли вечнозеленых и колючих растений называют «маки». Отсюда, кстати, и получили свое прозвище бойцы французского Сопротивления в годы Второй мировой войны.

7

«Приготовьтесь, эта страна не для нас» (итал.).

8

Тревога! К оружию! (фр.)

9

Именно так изначально писалось название Гатчины.

10

«Вперед!» (польск.)

11

В 1894 году в США с помощью гелиографов удалось установить связь между точками передачи и приема, отдаленными друг от друга на расстояние 295 километров. Обе точки располагались на горных вершинах.

12

Suum cuique (лат.) – в переводе на русский: «каждому свое». Эта фраза приписывается римскому юристу Ульпиану.

13

Зеркальце, закрепленное на палке, с помощью которого из-за укрытия ведут наблюдение за противником.

14

Шотландский (самоназвание scots, не путать с гэльским) происходит от саксонских диалектов англо-саксонского языка, тогда как английский – от английских диалектов, и в нем отличаются и произношение, и лексика, и даже в некоторой степени грамматика.

15

В английском нет мягкого знака, и имя Игорь звучит именно так.

16

Прозвище ирландцев, по латинскому названию Ирландии («Hibernia»).

17

Место казни преступников в Лондоне.

18

East Anglia, местность северо-восточнее Лондона со столицей в Норидже.

19

По Фаренгейту – соответствует десяти градусам тепла по Цельсию.

20

Латинский юридический термин, означающий «честные средства», «добрые услуги», «добросовестность».

21

Общепринятая практика в те времена. Именно поэтому в английском сортир на корабле именуется head – голова, а в русском «гальюн» от «галеон».

22

Ныне он носит название Осло-фьорд.

23

Стихотворение «Будрыс и его сыновья».

24

Сумасшедшую русскую девку (польск.).

25

«Богдойским царем» русские именовали маньчжурского императора.

26

Йол – прибрежный двухмачтовый бот. Он использовался в военных целях, особенно у побережья, где ценили его малую осадку.

27

Командир дубель-шлюпки капитан 2-го ранга Христиан Иванович Остен-Сакен 20 мая 1788 года неподалеку от Очакова был окружен четырьмя турецкими галерами. Когда захват дубель-шлюпки был неизбежен, капитан Остен-Сакен выстрелил из пистолета в крюйт-камеру. От чудовищного взрыва погибла дубель-шлюпка и четыре вражеские галеры. После этого случая турки опасались брать на абордаж русские корабли.

28

17 ноября 1799 года Наполеон совершил государственный переворот, разогнав Директорию, установив Консулат, в котором он занял должность Первого консула.

29

Война между Англией и Францией с 1337 по 1453 год за обладание французским троном.

30

1756–1763 гг.

31

Молчание! (фр.)

32

Так во Франции называли гильотину.

33

Примерно 1,96 м

34

До дна (фр.).

35

«Если б не было тебя». Джо Дассен.

36

На блатном жаргоне – податься в бега.

37

Трактир «Питер Боут Инн» действительно существует (ныне он именуется просто The Peterboat), причем как минимум с 1695 года. И им действительно владел на тот момент Джон Осборн; точно так же звали и его отца, и деда. Приставка «младший» тогда для лиц незнатного происхождения не была в ходу. Когда же в 1930-х пивную решили модернизировать, то нашли под ней целый лабиринт с тайными складскими помещениями, предназначавшимися для товаров, которые «случайно» миновали таможню.

38

Английская кварта – четверть английского галлона, 1,1365 литра.

39

Фартинг – четверть пенни.

40

Шиллинг – 12 пенсов.

41

Британский галлон – 4,546 литра.

42

Бешеного Петра – так турки называли императора Петра Великого.

43

Великий султан (араб.).

44

«Хромого генерала» – так турки называли Суворова.

45

Паб этот известен как минимум с семнадцатого века, и балка с петлей там находится до сих пор.

46

На самом деле их было тридцать восемь, включая корабли обеспечения.

47

На 1800 год в английском флоте числилось 128 линкоров и 157 крейсеров, и это не считая более мелких судов.

48

Making a mountain out of a molehill – английская поговорка, эквивалентная русской «делать из мухи слона».

49

Маргарита Жозефина Веймер – французская трагическая актриса, известная как мадемуазель Жорж. В 1808 году мадемуазель Жорж, будучи любовницей Наполеона, внезапно нарушила контракт с «Комеди Франсэз» (что грозило ей огромной неустойкой) и отбыла с Александром Бенкендорфом (к этому моменту ставшим ее любовником) в Петербург.

50

Кючюк – по-турецки – короткий.

51

Реальный эпизод сражения у мыса Калиакрия 11 августа 1791 года.

52

«Карфаген должен быть разрушен» (лат.).

53

Подобные идеи действительно обсуждались в северных штатах в начале 1800-х.

54

На самом деле рабы были у относительно немногих – например, в Северной Каролине в 1860 году рабовладельцами было около 2 % населения, в других южных штатах, как правило, примерно столько же или немногим больше; рабы были весьма недешёвым «товаром», равно как их содержание.

55

Олд-Бейли – главный суд в Лондоне, который имел полномочия разбирать дела, касаемые пиратства. Ньюгейт – лондонская тюрьма, рядом с которой стояла виселица.

56

Консьержери – бывший королевский замок и тюрьма в самом центре Парижа в 1-м его округе, на западной оконечности острова Сите недалеко от собора Парижской Богоматери.

57

Этот договор подвел итог Семилетней войны (1756–1763). Франция передала Англии значительную часть своих колоний – Канаду, Восточную Луизиану, некоторые острова в Вест-Индии и большинство владений в Индии.

58

Мсье капитан.

59

Чекерма – парусное одно- или двухмачтовое турецкое легкое торговое судно.

60

Турецкие судьи.

61

По указу императора Павла I в 1797 году велено было называть Севастополь Ахтиаром, хотя допускалось употребление и прежнего названия.

62

Глава.

63

Тогдашнее название Нидерландов.

64

Так часто называли крепость в Гибралтаре, находившуюся на высокой скале.

65

Персонаж комедии Мольера «Мещанин во дворянстве».

66

1 ярд равен 0,91 м.

67

Речь идет о Семилетней войне 1756–1763 гг.

68

Так французы называли знаменитого полководца Морица Саксонского. На самом деле Мориц позаимствовал разработку у Исаака де ля Шометта.

69

Более 180 метров.

70

Лье – старинная французская единица измерения расстояния, равная 4444,4 метра.

71

1 туаз равен 1,95 м.

72

Нынешний Монреаль.

73

Томас Джефферсон, ставший президентом в марте 1801 года, действительно боролся с подобными «визитами» английских кораблей, но успеха добился не сразу.

74

«Сэр, прошу прощения» – говорится обычно, когда не понял сказанное собеседником.

75

My lord, произносится милорд – «мой лорд», форма обращения к человеку с титулом лорда.

76

«Охотник» (фр.).

77

«Гордость Балтимора» (англ.).

Content

Александр Харников
К морю марш вперед!

Пролог

Часть 1 Сборы были недолги

Часть 2 Дорожные войны

Часть 3 Туманы Лондона

Часть 4 Зарницы далеких гроз

Часть 5 Парижские тайны

Часть 6 Восток – дело тонкое!

Часть 7 Выбор за вами!

Часть 8 Рывок на волю

Эпилог

Примечания