Елена Этуш

Владимир Этуш. Старый знакомый

Все права защищены.

Ни одна часть данного издания не может быть воспроизведена или использована в какой-либо форме, включая электронную, фотокопирование, магнитную запись или какие-либо иные способы хранения и воспроизведения информации, без предварительного письменного разрешения правообладателя.

В оформлении книги использованы фотографии Валерия Якова, Музы Со, Андрея Маленкова, Юлии Губиной, Александры Дубровской, Дмитрия Кувшинова, Натальи Зиганшиной, В. И. Ковальского, Валерия Мясникова, а также фотографии из личного архива Елены Этуш и музея Государственного академического театра им. Евг. Вахтангова.

В оформлении обложки использована фотография Дмитрия Кувшинова

© Е. Этуш, 2022

© Коллектив авторов, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Владимир Абрамович Этуш – народный артист СССР, хранитель традиций вахтанговской школы, выдающийся педагог. Человек непростой судьбы, фронтовик, прошедший пекло войны, в кино Этуш часто выступал в комедийных ролях. Имена его обаятельных злодеев и невезучих жуликов из фильмов «Приключения Буратино», «Кавказская пленница», «Иван Васильевич меняет профессию» и «12 стульев» давно стали нарицательными и вошли в народный фольклор.

Вместо предисловия

Елена Этуш, вдова Владимира Этуша

Когда не стало Владимира Абрамовича, многие друзья мои, как реальные, так и виртуальные, стали наперебой мне советовать: «Напиши книгу. Ты отвлечешься от тяжелых мыслей, и тебе будет хоть немного легче». Я поначалу категорически отказывалась: все книги подобного рода, на мой взгляд, не о человеке, о котором пишут, а о себе любимом. Но спустя время, когда я снова и снова возвращалась к этой мысли, пришло понимание: это должна быть книга воспоминаний, но не только и не столько моих, а тех людей, которые были рядом с Владимиром Абрамовичем всю его долгую и насыщенную событиями жизнь. Так родилась книга «Наш Этуш», которая была сделана благодаря поддержке родного Театра Вахтангова, которому Владимир Абрамович отдал всю свою жизнь. Книга вышла, она удалась. Казалось бы, на этом и все. Но приближалось столетие Владимира Абрамовича. А сто лет – это, как говорится, не кот чихнул. И я подумала: чтобы рассказать о такой глыбе, как Этуш, не то что одной – сотни книг мало. На сотню меня, конечно, не хватит, но хотя бы еще одну я написать просто обязана.

Я поняла, что нужно собрать по крупицам из разных источников его размышления о своей жизни, войне, театре, кино – в общем, то, что не было издано. Ведь много материалов еще не увидело свет. Кроме того, после издания книги «Наш Этуш» оказалось, что у многих из его коллег и учеников тоже есть своя история, связанная с Этушем и не вошедшая в первую книгу. А началу идеи новой книги положил Константин Райкин. Он не успел написать свою историю к выходу первой книги. Таким образом, именно его рассказ и стал краеугольным камнем нашего повествования. И до сих пор не была полностью опубликована фронтовая книжка Владимира Абрамовича. А это очень важный документ – маленькая частица из рассказов фронтовиков о Великой Отечественной войне.

Во время работы над книгой случилось чудо – по-другому и не назовешь. В одном из ящиков книжного шкафа мне среди бумаг попалась папка с дневниками и записками Владимира Абрамовича. Как будто лежала и ждала своего часа. В этой папке также нашлись письма его боевого командира, болгарина Янко Митева. Среди писем была и фотография Митева, сделанная уже после войны. А еще в этой чудесной папке оказалось письмо его боевого товарища, в котором описаны бои за Аксайскую переправу. А ведь до сих пор у нас было только письмо Дины Гурвич. Таким образом, мы собрали то, что еще не было издано, и представили это на суд читателя.

Фотография, которую вы, дорогой читатель, видите на обложке нашей книги, тоже попала сюда не простым, а чудесным путем. Первый канал перед столетним юбилеем Владимира Абрамовича начал готовить документальный фильм. И первая съемка фильма должна была состояться в Театральном институте имени Бориса Щукина, которому, как и Театру Вахтангова, Владимир Абрамович отдал всю свою жизнь. И вот по дороге в институт оператор съемочной группы Дмитрий Кувшинов вдруг вспомнил, что еще в 2000 году снимал Владимира Абрамовича там же и сделал прекрасную фотографию. Но обещания отдать эту фотографию Владимиру Абрамовичу он тогда не сдержал. И вот спустя 22 года он обещание выполнил. Владимир Абрамович получил свою фотографию. На обложку.

Бастрыкин Александр Иванович, председатель Следственного комитета Российской Федерации,

генерал юстиции Российской Федерации

Уважаемые друзья!

Исполнился вековой юбилей Владимиру Абрамовичу Этушу!

Книга, которую Вы держите в руках, позволяет нам еще раз вспомнить Владимира Абрамовича, его жизнь, судьбу, роли. Он по праву принадлежит к плеяде всенародно любимых и почитаемых актеров, которыми гордится Россия. Через фронтовые дороги, через всю свою жизнь он пронес веру в высокие идеалы патриотизма, мужества, верности долгу, при этом сохранив в себе поразительную нравственную чистоту и большую любовь к жизни, театру, своим многочисленным ученикам.

У него была долгая и трудная жизнь. Боевой офицер, участник Великой Отечественной войны, защитник Кавказа, получивший тяжелое ранение. Он раскрыл свой талант на сцене Театра имени Вахтангова, которому был предан до конца жизни. Человек большого внутреннего достоинства и такой же большой скромности.

Я очень рад, что знал его лично и что последние годы жизни Владимира Абрамовича были связаны со Следственным комитетом Российской Федерации. Он вошел в наш Общественный совет и, несмотря на почтенный возраст, состоял в нем не формально, а всегда в готовности приехать, выступить перед сотрудниками, дать спектакль.

Его имя теперь неразрывно связано с историей Следственного комитета. Спасибо ему за прекрасные минуты, которые мы пережили, встречаясь с ним.

Теперь это уже история. И я рад, что наши сотрудники, кадеты, студенты имели возможность познакомиться с творчеством народного артиста СССР Владимира Абрамовича Этуша – великого актера, гражданина и человека.

Книга, изданная к его столетнему юбилею, лишь малая дань памяти Владимиру Абрамовичу. Его жизнь и принципы, которыми он руководствовался, должны стать ориентиром для сегодняшних следователей Следственного Комитета Российской Федерации, для всей нашей молодежи.

Автобиография

Я, Этуш Владимир Абрамович, родился 6 мая 1923 года в Москве в семье служащих. В 1940 году окончил среднюю школу-десятилетку и в том же году поступил в Училище имени Щукина, где учился, сотрудничая в Театре имени Вахтангова до 1941 года (до начала войны).

В июле 1941 года вместе с молодежью училища и театра уехал на сооружение оборонительных рубежей в Смоленскую область, где проработал землекопом до сентября.

В октябре 1941 года, возвратившись в Москву, я вступил добровольцем в Советскую армию. После пятимесячного обучения на курсах переводчиков при институте иностранных языков Советской армии я был направлен на фронт переводчиком.

Был в действующей армии на Четвертом Украинском фронте сначала переводчиком, затем помощником начальника штаба стрелкового полка.

В октябре 1943 года был тяжело ранен, и в 1944 году демобилизован из армии как инвалид Отечественной войны, и после очередного переосвидетельствования снят с военного учета.

За время службы в армии был награжден Орденом Красной звезды и медалями.

В 1943 году в армии я вступил в кандидаты в члены КПСС, а в 1946 году стал членом КПСС.

Демобилизовавшись, я продолжал свое образование в училище, а в 1945 году окончил его и был принят в театр, где работаю по настоящее время. Работу в театре я совмещаю с преподавательской работой в училище.

Я под судом и следствием не был, на оккупированной территории не проживал, в плену и окружении также не был.

Я женат, имею дочь восьми месяцев. Мать моя умерла в 1954 году. Отец мой жив, работает коммерческим директором фабрики.

Мой отец в 1932 году был арестован по доносу, что якобы у него есть золото. Золота у него не оказалось, тем не менее он получил срок 3 года, который и отбыл. В 1937 году он снова был арестован и сослан без предъявления обвинения. В 1939 году был досрочно освобожден за прекращением дела. С тех пор живет и работает в Москве. Избирательных прав не лишался.

10.05.1956 года

Владимир Этуш. Детство и юность

Первый раз я появился на свет 6 мая 1922 года. А второй раз – год спустя, но опять 6 мая. В чем тут подвох?

Мои родители убавили мне год и справили новые документы. В то время, когда я родился, было принято делать мальчиков младше как минимум на год, чтобы к армии ребенок подрос и окреп. Так поступили и мои родители. Я родился в 1922 году, а в документах мне записали 1923-й.

Потом, когда я захотел вернуть себе «правильный» год рождения, оказалось, что мои старые документы утеряны. Вот и получается, что свои юбилеи я отмечаю дважды – по «старому» и по «новому» стилю. Но официальные торжества и приуроченные к ним премьеры спектаклей все же по дате рождения, записанной в паспорте.

Но мысли под стук колес неспешного поезда моей памяти сами возвращают меня в детство.

Я очень хорошо помню наш шумный двор: в большинстве своем он был населен мелким служивым и рабочим людом, где наша семья выделялась, прежде всего, по национальному признаку.

Обычные работяги – простые, пьющие – жили рядом со мной, бок о бок – сами понимаете, что я мог, подросток, видеть и слышать, и мальчишки – почти мои одногодки – были такие, что некоторые даже не хотели учиться. До сих пор помню Гришу Хаимова, был еще Коля, которого называли Колюшка-бутуз, хорошо помню драчливых братьев Лебедевых. Одного из них все называли Бычок. Однажды я тоже рискнул его так назвать и схлопотал за это «леща». Так или иначе, люди, окружавшие меня, были разные – и доброжелательные, и ненавидящие, и равнодушные. Любили мы задушевные беседы вести, сидя на скамейке под двумя липами – а над ней была протянута веревка для сушки белья. И когда белья не было, можно было посидеть, побеседовать с кем-нибудь интересным, разговорчивым. И был у нас там такой дядя Миша Поляков, работал банщиком и очень любил «покалякать» о том о сем… Своим глубокомыслием и нелепейшими высказываниями невпопад он напоминал некоторых персонажей юмористических рассказов Чехова. Собирал дядя Миша нас, мальчишек, на этой скамейке и начинал разговоры разговаривать. Нравился ему сам процесс – поучать, открывать истину. Евреев дядя Миша, мягко говоря, недолюбливал и всегда нам рассказывал про них всякие нелестные истории. Я его как-то поддел, говорю:

– Эйнштейн же тоже еврей, а теорию относительности вот изобрел!

Моя реплика дядю Мишу ничуть не смутила, и он со всей невозмутимостью мне парировал:

– Эйнштейн в Америку уехал, значит, он американец! А евреи что могут изобрести – гуталин разве…

Мне очень было обидно за евреев, и я уходил, огорченный тем, что, по словам дяди Миши, они, кроме гуталина, ничего изобрести не могут. И вообще, кстати сказать, слово «жид» у нас во дворе ругательным не считалось. Употребляли его все и в любых ситуациях. Это было нормой.

В детстве я и моя сестра Лида были окружены вниманием родителей. Мама занималась домом. Нашу семью обеспечивал отец, у которого была небольшая галантерейная мастерская. Когда отца арестовали, мама пошла работать кассиром. Потом отца выпустили и даже оплатили вынужденный простой в работе.

В детстве я мучил домашних своими рассказами и сажал их, чтобы они смотрели. Потом мне подарили какую-то лошадь, довольно большую и с настоящей шкурой. И я ее ставил, потом брал стул, переворачивал, брал другой стул, тоже переворачивал, потом садился позади этой лошади, а за мной – бабушка и мама. Я был извозчиком, я все слышал, как надо гнать лошадь, издавал эти звуки. И вдруг бабушка меня поцеловала в макушку. Я страшно обиделся и огорчился: извозчиков ведь никто не целует. Вот это ощущение правды обстоятельств у меня с детства было. Такое актерское ощущение.

Папа все время жил в Белоруссии, потом приехал сюда перед войной 1914 года и привез сюда маму, которая жила в Украине и к тому времени окончила три курса медицинского института. Потом папу периодически сажали, и этот комплекс во мне тоже сидел. Я себя чувствовал все время сыном врага народа. У меня был такой случай, когда я отвечал по литературе тему – точку зрения Ленина на роман Гончарова «Обломов». Я был в 9 классе и спокойно сказал. Он спокойно меня дослушал. Педагог по литературе. Потом говорит: «Вот вы высказали точку зрения Бухарина, это был 1939 год, его только расстреляли». Я говорю: «Да?» Он говорит: «Да». Но со следующего урока меня вызвал директор – маленький человек в черном костюме, с такими болтающимися рукавами, с глазками-гво́здиками, глубоко сидящими, но пронзающими тебя насквозь, и начал спрашивать: «Кто ваши родители? А за что отец арестован?» Я говорю: «Я не знаю». «Как не знаете? Вы же живете в семье». «Да, я живу в семье. Но я думаю, что даже сам папа не знает», – отвечаю я. А потом так и оказалось, потому что ему выплатили зарплату за 3 года, которые он сидел. Директор говорит: «Ну, что же мне делать? Звонить в НКВД?» И тянет руку к телефону. Многие молодые не понимают, как мы могли терпеть все то, что происходило. Почему был такой страх. Объяснить это невозможно. Но вот через такой пример хотя бы. Я думаю, что вся моя биография говорит о том, что я не трус. Я сам пошел на войну, сам в 90-е годы отказался от Ордена Дружбы народов, потому что к этому моменту дружбы никакой между народами не было. Публично, по телевизору отказался, и никто меня не преследовал за это. Ну, и так далее… Но здесь я струсил… Не за себя. Я в тот момент подумал о маме. Я подумал о том, что отец сидит и сейчас у нее сын будет сидеть. Я его начал просить: «Дяденька, не звоните, пожалуйста». Он не позвонил, но он меня пугал. Вот такая история.

Книги… У любого актера должно быть много книг. Они обогащают внутренний мир человека, очень. Литература вообще помогает нам понять себя и найти свое место в жизни, мире, найти себя. Понять, наконец, а что ты есть такое. Оценить все, что ты собой представляешь. Вернуть то, в чем твоя суть. Книги дарят мне меня. Разного. Когда ты не понимаешь что-то о себе – открываешь книгу на любимой странице и получаешь ответы на вопросы, которые тебя волнуют. Не все ответы…

В детстве я любил посидеть с книжкой и порою не замечал, как быстро проходило время. Читал я много и взахлеб. Почему-то начал с Чехова, очень увлекался рассказами Антоши Чехонте. А вот пьесы мне совсем не нравились, я их читал с неохотой. И до сих пор трудно читаю пьесы. Исключение составляет Александр Николаевич Островский. У него настолько яркие, колоритные образы, что даже читать интересно, не то что смотреть.

Я прочел всего Пушкина, всего Лермонтова, учил наизусть «Мцыри», переживал вместе с героями «Войны и мира». В общем, перечитал практически всю русскую классику. Знал чуть ли не наизусть многих западных писателей. Очень увлекался Конан Дойлем. «Приключения Бригадира Этьена Жерара» перечитывал много раз. Помимо замечательного юмора и иронии, меня там привлекало и то, что действие происходит в 1812 году. У одного моего родственника была коллекция наполеоновских открыток: Наполеон в разных видах, эпизоды сражений, наполеоновские маршалы. В сочетании с произведениями литературы в моем воображении складывалась довольно понятная для меня картина наполеоновской эпохи.

Театр рос во мне исподволь. Сначала неосознанно, в раннем детстве, благодаря влиянию бабушки: она очень образно и колоритно рассказывала мне, еще маленькому, разные детские сказки и истории. А первые серьезные мысли о театре возникли у меня в 8 классе, когда я начал заниматься в школьной самодеятельности под руководством бывшего профессионального актера Театра Корша, Павла Тихоновича Свищева. Это был невысокий, коротко стриженый человек, с лучистыми светлыми глазами и пронзительным взглядом. Павел Тихонович был первым человеком, от которого я узнал о существовании некоторых актерских навыков.

Я очень привязался к нему и старался как можно больше понять о театре. Я являлся для него очень послушным исполнителем, которого можно было безбоязненно занимать среди взрослых исполнителей в спектаклях «профсоюзной самодеятельной сцены», где он подвизался в качестве постановщика. Человек он был одинокий, и мы сдружились. Свищев мне рассказывал о своем разочаровании театром. Однако наш общий знакомый кинорежиссер Граник рассказал мне как-то, что не раз привлекал Павла Тихоновича к съемкам, но все безрезультатно – тот ничего не мог толком сыграть.

Ближе к концу школьного обучения я использовал любую возможность приобщиться к прекрасному миру театра. С моими товарищами мы не упускали возможности посетить Дом актера.

Ходили мы частенько и на мероприятия в Центральный Дом работников искусств (ЦДРИ). Он был закрыт для свободного посещения, и я попадал туда благодаря Толе Арканову, сыну замдиректора Большого театра. Иногда проходил и самостоятельно, каким-нибудь хитрым способом. Например, однажды я узнал телефон Бориса Михайловича Филиппова, директора ЦДРИ, набрался смелости (или нахальства), позвонил ему и сказал: «Борис Михайлович, здравствуйте, это говорит Толя Арканов. Можно мне сегодня прийти к вам?» Он, не разгадав подвоха, разрешил и оставил на проходной пропуск.

Кроме того, я старался не пропускать ни одного выступления Ираклия Луарсабовича Андроникова, который выступал не только как литературовед, но и как удивительно яркий и выразительный рассказчик со своими знаменитыми устными рассказами и историями, в которых было очень много национального колорита. Он был грузином. А что такое первый импульс у артиста или художника? Увидеть. А потом воспроизвести. Вот я и старался воспроизвести акцент Андроникова и, много позже, был вознагражден за это. Во время войны я общался с людьми Кавказа, женился на женщине из Баку, где тоже общался с местными жителями. И в конце концов выработал в себе способность воспроизводить кавказский акцент, различая грузинский, армянский, азербайджанский. Уже после того, как я снялся в фильме «Кавказская пленница», случилось мне возвращаться как-то из Ленинграда. А в соседнем купе ехал – кто бы вы думали? – Ираклий Луарсабович. Мы с ним разговорились, и он сделал мне комплимент, сказав, что кавказский акцент я воспроизвожу очень точно. А я ему в ответ: «А знаете, начало положили вы. До войны я ездил за вами следом по всем площадкам, где вы выступали. А потом имитировал вас на своих выступлениях». Он был очень удивлен и польщен.

Сколько помню свое детство, меня постоянно учили немецкому языку. Когда мне было 6 лет, отдали в немецкую группу, где с детьми занималась немка Эльза. Благодаря этим занятиям с большим трудом я какие-то знания получил, а когда началась война – окончил курсы военных переводчиков и пошел добровольцем на фронт. Кстати, наш полк был сформирован в Армении. В нем был настоящий интернационал: грузины, армяне, азербайджанцы. Так что кавказскому акценту «товарища Саахова» я научился еще на войне, а в мирной жизни он мне пригодился в профессии…

Владимир Этуш. Война

Я видел самое начало войны. В пять часов утра 22 июня 1941 года я шел по улице Горького и, проходя мимо Манежа, увидел большой автомобиль под германским флагом, который пересекал Манежную площадь. Я не придал этому особого значения. Вернулся домой, лег спать, и, когда я проснулся в двенадцать часов, мама меня разбудила и сказала: «Сынок, война началась!» Никогда больше, даже в самые отчаянные мгновения на фронте, мне не было так страшно. А она стояла и в ужасе смотрела, как меня трясет крупной дрожью, белая рубашка ходуном ходила у меня на груди.

Я мог не пойти на фронт. Но не мог и не пойти. Такой вот парадокс. Сначала я тушил с другими студентами бомбы-зажигалки, которые сбрасывали на город. Потом был отправлен рыть окопы под Вязьму. И мы там провели три месяца. В Москву я вернулся совсем другим. И Москва уже была другой – с окнами, заклеенными лентами, со светомаскировкой, с тревогой в лицах…

22 июня – Война.

30 июня – Выезжаю работать по спецзаданию правительства. На Киевском вокзале масса народу – все наш брат, студент. Садимся в тяжелые вагоны и едем.

26 сентября – Приказ правительства – всем студентам возвратиться на старые места учебы. Долго колебался и все-таки решился ехать.

28 сентября – Вечером приехали в Москву. Взял такси, приехал домой. Отец знал, что я должен приехать, но в этот момент не ждал меня. Помню, как голодный волчонок, набросился на хлеб, колбасу и чай и начал «убежденно» рассказывать про «ужасы» пережитой мной войны[1].

1 октября 1941 года, выйдя на сцену – как студент первого курса я был обязан участвовать в массовых сценах, – я не обнаружил зрителя. Шел массовый спектакль, на сцене был почти весь состав театра и училища, а в зрительном зале с трудом насчитал 13 человек. Это обстоятельство изменило мою судьбу на некоторое время – на следующий день я ушел в армию.

1942 год

19 февраля выезжаю с курсов военных переводчиков – из Ставрополя лошадьми до Куйбышева, из Куйбышева до Москвы – поездом (если бы ехали лошадьми, было бы быстрее, наверное).

Приехали в Москву под вечер. Я поехал на Вузовский и точно там застал папу. Пошли домой. Положение с продуктами очень плохое – кушать абсолютно нечего.

Из Москвы выехал, кажется, 19 марта, на шестой день был в Армавире.

27 марта. После сорокавосьмичасовой волокиты вручили предписание переводчиком второго разряда в 828сп 197 сд. Пришел туда, встретился с Рыловым. Два месяца жил замечательно.

27 мая получил предписание в 70 УР (здесь жизнь тоже хорошая).

В мае 1942-го младшим лейтенантом был назначен в 70-й УР, который оборонял Ростов. Я помню Ростов того времени и Аксай, где находился наш штаб. Я помню мрачные дни отступления, длинный путь (пешком, заметьте) через весь Кавказ, затем обратный путь – освобождение Кавказа, и что может быть счастливее для солдатской судьбы, чем брать тот город, который ты вынужден был оставить?

Итак, вскоре меня назначили заместителем начальника отдела разведки 70 УР, который должен был оборонять Ростов. Пока война шла далеко от Ростова, жизнь у меня была, если можно так сказать, относительно вольной. А через месяц после моего прибытия немцы прорвали Воронежский фронт, и вся лавина наших отступающих армий двинулась через нас на Кавказ по единственному мосту, который находился как раз в расположении нашей части.

Поначалу наступающие немецкие части были еще далеко, и мы переправляли только в ночное время суток – опасались авиации. А днем техника сосредоточивалась в перелесках, маскировалась в кустах, в каких-то естественных укрытиях. Ночью же заводились моторы, и вся эта нескончаемая гудящая вереница машин и техники выезжала на мост. Когда же техники скопилось такое количество, что уже невозможно было ждать, начали переправляться и днем.

Меня назначили комендантом этого моста, и я должен был следить за тем, чтобы переправа осуществлялась насколько возможно быстрее. Где-то нужно было остановить этот поток, потом, когда хоть немного места освобождалось, пропустить новую партию переправляющейся техники, людей, раненых. И я все время находился на мосту. И правильно делал. Потому что немцы бомбили переправу беспрерывно. Но у нас была очень сильная зенитная охрана, и самолеты противника низко опускаться боялись. Бомбы рвались повсюду, но в мост не попадали.

Спустя много лет, когда я уже стал довольно известным артистом, на адрес театра пришло письмо от участницы той переправы – Д. И. Гурвич. Вот что она пишет об Аксайской переправе 1942 года:

«Уважаемый товарищ Владимир Этуш!

Только вчера я узнала о том, что мне привелось видеть Вас в роли, в которой не видел Вас никто из Ваших товарищей по искусству. Между тем роль эта была сыграна блистательно. И все те тысячи людей, которые видели Вас в этой роли, несомненно, Вас никогда не забудут. Жаль только, что этих зрителей теперь осталось не так уж много, и мало кто из них связывает роль “коменданта моста” на Аксае с именем великолепного артиста Владимира Этуша.

Именно поэтому я употребила слово “пришлось”, а не “посчастливилось”. Слишком далеко было то время от счастья.

Не знаю, помните ли Вы некоторые детали того дня. Он начался вроде бы спокойно, хотя вдали стояло зарево над Ростовом. Я в то время была санинструктором 974 с. п. Мы спокойно разместили раненых, нормально работали. И вдруг кто-то пустил “утку”, что союзники открыли второй фронт. Мы собрались на площади, радовались, митинговали. И вдруг – немцы. И вслед за этим – эта кошмарная переправа.

Вы знаете, что в самые трагические минуты сознание нередко выделяет какую-то отдельную, может быть, и незначительную деталь. Таких вспышек памяти у меня было несколько. Но самой яркой, запомнившейся до последней черточки, была фигура молодого лейтенанта на мосту. И запомнилась именно благодаря своей значительности.

В хаосе переправы это была организующая сила, это была надежда, это было разумное начало, которому следовало подчиняться.

Был лейтенант очень молод, очень гибок. Казалось, он один не потерял самообладания (очевидно, так оно и было). В нем чувствовалась уверенность в себе и ВЛАСТЬ, которой хотелось подчиняться. В этом подчинении было спасение.

Вы, мне кажется, были на каком-то возвышении – на грузовике или на перилах моста, – во всяком случае, Вы всем были видны. Вы кричали, приказывали – и голос Ваш был слышен. Теперь я понимаю, что он был по-актерски хорошо поставлен. Вы не только грозили револьвером, вы стреляли, особенно после того, как все-таки сорвали голос, охрипли, а внимание надо было привлечь. Помню высоко поднятую над головой руку с пистолетом. Тогда не время было любоваться, но потом в памяти отстоялась красивая, гордая, я бы даже сказала, какая-то плакатная поза и манера поведения.

Теперь я понимаю, что грузный полковник, который дал Вам это немыслимое задание, был умен и проницателен: он увидел в Вас не только мужественного человека, но и чутьем угадал профессионального актера, умеющего “подать себя”, привлечь к себе всеобщее внимание, заставить себя слышать, видеть и подчиняться. Он увидел в Вас властителя, то есть понял именно те черты, которые уже в то время Вам (наверное, двадцатилетнему) дала профессиональная выучка. И не надо винить в чем-либо этого толстого и, наверное, немолодого полковника, который в лучшем случае мог бы только героически погибнуть. Лучше восхитимся его проницательностью, которая помогла ему из многотысячной толпы выделить самую яркую и романтическую фигуру и перепоручить свое задание.

С этой переправы начался самый драматический этап нашего отступления 1942 года. В придонской степи мне не раз приходилось встречаться с людьми, видевшими “коменданта переправы” (так почему-то все Вас называли). Одни говорили, что Вы погибли при взрыве моста, другие – что застрелились, чтобы не попасть в руки немцев, третьи – что Вам удалось уйти последним с моста. Но не было ни одного человека, в разговоре с которым не возникла бы эта тема – тема “коменданта моста”.

Что сказать о себе? Мне не пришлось воспользоваться мостом: я перебиралась через Аксай вплавь. Но благодаря Вам все наши раненые были спасены, точнее, переправлены.

Встреча с Вами на экранах телевизора и кино – всегда огромная радость (к сожалению, во время поездок в Москву попасть в Ваш театр очень трудно).

Но книга “Талант и мужество”, в которой я прочла о Вашем участии в Аксайской переправе, мне многое разъяснила. Радуясь Вашему нынешнему триумфу, я теперь вижу источник той огромной глубины и того неиссякаемого, доброго и светлого юмора, которым окрашена каждая исполняемая Вами роль: не только в Вашем мастерстве, в виртуозности, для которых, кажется, нет ничего невозможного, но и в том тяжелом и славном жизненном опыте, имя которому – война. Отсюда эта веселая отвага, бесстрашие, заработанные всей жизнью. Впрочем, через этот эпизод проясняются и другие судьбы – Никулина, Папанова и многих, многих, первой школой для которых стала солдатская судьба.

“Немногие вернулись с поля”. Так вот от имени и этих немногих и многих не вернувшихся свидетельствую: лейтенант на Аксайском мосту незабываем.

Я понимаю, как Вы заняты, и, конечно, не рассчитываю на Ваш ответ. Я даже не уверена, что Вы до сих пор работаете в Театре Вахтангова. Мне хотелось обратиться к Вам через газету, но считаю, что без Вашего разрешения этого делать нельзя. А очень хотелось бы, чтобы оставшиеся в живых узнали, кто им помог, и порадовались бы тому, что он вознагражден жизнью и счастьем творчества. Для многих Вы до сих пор погибший герой.

Так вот, я не вправе надеяться на Ваш ответ, но прошу хотя бы ответить двумя словами: “Письмо получил”.

С чувством вечной признательности и восхищения,

с фронтовым приветом,

Гурвич Дина Израилевна».

А вот еще одно письмо от боевого товарища, полученное уже после войны, в котором он вспоминает те самые бои под Аксаем.

13.07.1986 года, Харьков

«Дорогой Владимир Абрамович,

Пишет Вам Яловкин Борис Дмитриевич, доцент кафедры прикладной математики Харьковского авиационного института.

Дорогим я Вас назвал, потому что мне поистине дорог каждый воин нашей доблестной Красной армии, принимавший участие в боях на Аксайской переправе в июне – июле 1942 года.

Много прошло лет, много за это время утекло воды, и много было знаменательных, эпохальных событий у нас на Родине и во всем мире, но события тех огненных дней, свидетелями и участниками которых нам с Вами довелось быть, никогда не сотрутся из нашей памяти. Сейчас, через 44 года, с позиции времени, аксайские бои приобретают особую значимость для нас с Вами.

Мы были молоды, отважны, дерзновенны (я не боюсь этих слов) и свою искреннюю, большую любовь к родной земле очень красноречиво доказывали с оружием в руках, борясь, не щадя себя, против коричневой чумы фашизма, покорившей временно Европу.

Дорогой Владимир Абрамович, я вчера приехал из Аксая… и с удовольствием пишу Вам это послание, ибо нет ничего более дорогого, чем фронтовое братство. И хотя мы с Вами лично в те годы не были знакомы, но мы рядом, бок о бок выполняли одну задачу. Вы – непосредственно на переправе, регулируя отход наших войск на левый берег Дона, а я – со своими батарейцами на высоком правом берегу Дона, ведя огонь по фашистским стервятникам, непрерывно бомбившим переправу и батарею.

Мы никогда с Вами не забудем пикирующих бомбардировщиков Ю-87 и Ю-88, которые пытались разбомбить переправу и лишить наши войска возможности отойти на левый берег Дона на этом участке фронта. Но мы с Вами задачу выполнили. Фашистам удалось уничтожить переправу только 22 июля 1942 года, примерно за 36 часов до сдачи Ростова.

Сейчас в Аксае на ул. Гулаева (бывшая Советская) на остановке автобуса, почти рядом с тем местом, где раньше была Аксайская переправа, установлен памятник воинам-участникам боев на Аксайской переправе. Памятник поставлен на средства жителей гор. Аксая и Аксайского района.

Это памятник нашим братьям по оружию и нам с Вами. Большое спасибо нашим дорогим потомкам за этот добрый знак внимания. Встреча с Вами будет всегда желанной для меня.

С искренним уважением к Вам, дорогой мой фронтовой брат.

Бывший командир 7-й батареи 485-го зенитного артиллерийского полка, Яловкин Борис Дмитриевич».

22 июля 1942 года. Противник подошел к первому поясу обороны. За два дня до этого штаб выезжает на КП – Большой Лог. Там очень напряженная работа – все время у аппарата.

24 июля. Накануне линия обороны, опоясывающая Ростов, прорвана. Основной клин в направлении Солтан-Салы, противник клин расширяет. Весь день шел бой на втором кольце (6 и 9 ОПАБы), связи с опергруппой нет. С батальонами – кое-как держим по радио.

К концу дня приказано батальоны отвести за Дон.

Весь штаб садится на машины, и едем к Аксаю. Подъезжаем. Посылаем разведку, через некоторое время донесли, что Аксай не занят противником. Командование пошло пешком, а я, начхим и еще несколько человек едем на машине к переправе. Аксай, знакомый и веселый Аксай – зловещ и пустынен. Даже таких признаков обитаемости, как кур и кошек, тоже нет. Спускаемся ближе к переправе, все чаще попадаются разрушенные бомбардировкой дома; у самой переправы снесены целые кварталы. Кругом много трупов лошадей, попадаются и люди – жертвы последних дней бомбардировки. Жарко. Воздух отвратительный. У переправы возится немного народу – переправляют лошадей и артиллерию. Еду доложить обстановку командованию.

Подъезжаем к дачам. Пустынно. В лощине, откуда мы приехали, километра полтора от дач, слышна ружейная перестрелка – это неожиданность.

Заезжаю в сад, кричу – никакого ответа. На полном ходу подскакиваю к нашему оперативному отделу – все вверх дном. Выбегаю к машине и приказываю гнать обратно.

При выезде из ворот сада две короткие автоматные очереди. Полетела авиация – безнаказанно спускается и поливает пулеметным огнем, бомбит.

Едем по улицам к Аксайской переправе, там началось что-то методически рваться. Подъезжаем к ж/д, на которой стоит состав. Раздается оглушительный взрыв.

Кругом со зловещим жужжанием проносится рой пчел-осколков. Звякает разбитое стекло машины, и я чувствую, как тысячи жал впиваются мне в лоб, руки, левую щеку, – все это происходит в мгновение.

Выбегаем из машины и бросаемся к дому, в огород. Вслед нам еще более оглушительный взрыв. 2–3 минуты проходят спокойно. Только сейчас сознаю, что ранен осколками разбитого стекла. Нужно выводить машину. Ищу глазами шофера. Он лежит с растопыренными руками, и плечи его судорожно сжимаются. Окликаю его, медленно, как бы боясь нового удара, он поднимает голову и глядит на меня широко раскрытыми глазами. Лицо его измазано в крови, перемешавшейся с черноземом огорода, – он тоже ранен осколками выбитого стекла.

Я начинаю говорить, что надо постараться вывести машину, но слова заглушают два следующие один за другим взрыва. Осколок попадает в бензиновый бак, и машина загорается. Там все мои вещи – черт с ними.

Больше здесь делать нечего, иду к понтонной переправе.

Осталось три машины, одна передними колесами стоит уже на мосту, две других за ней в очереди.

Как назло, на середине моста, который в одном месте почти на полметра ушел под воду, застряла машина.

Откуда-то сбоку появляется капитан – с широко раскрытыми глазами, с пистолетом в руках, он идет, прихрамывая на правую ногу, оставляя кровавый след. В один голос спрашиваем – в чем дело.

Оказывается, немцы уже в Аксае, установили на церкви миномет и шпарят по селу. Дело принимает дурной оборот.

Мобилизуем своих людей разгружать застрявшую машину.

Из села доносится автоматная трескотня, некоторые пули долетают и до нас.

Вдруг какое-то столпотворение – все летит в воду, по мосту хлынула лавина людей, она увлекает и нас. Вырваться из этих людских клещей мне удается только на том берегу. Оказывается, какой-то группе автоматчиков удалось просочиться к ж/д полотну и на улицу, выходящую непосредственно на переправу. Паника – это страшная вещь на войне. Толпу быстро организовывают. Ко мне подбегает какой-то комбриг, дает мне «Максим», трех красноармейцев и приказывает занять оборону.

Сажусь в окопы, оставленные накануне зенитчиками, и начинаю постреливать по Аксаю. Стемнело… Над Аксаем появилась группа «мессеров». Они спустились так, что их можно было сшибать гранатой. Навстречу им взвились серии ракет. Но переправа еще наша, и переправа идет…

Через час меня сменили части 12-й армии, которая уже выступила за Дон, а сейчас возвратилась и заняла оборону.

Мне посчастливилось принимать участие в освобождении Ростова, так что я дважды воевал за Ростов. По окончании войны я много раз вспоминал места, по которым прошел, и меня всегда тянуло взглянуть, что происходит с этими местами. Прошло 35 лет, прежде чем я осуществил свою мечту, – в прошлом году я впервые попал в Ростов.

«Вновь я посетил тот уголок земли, где был изгнанником два года незаметных»…[2]

Мое волнение от встречи с городом, с памятными для меня местами трудно передать.

Через весь Кавказ, а затем – обратный путь, уже наступая, и что может быть счастливее для солдата, чем брать тот город, который он сдал. Тогда я был очень молод – шла война, было не до эмоций, а сейчас все нахлынуло, волнение овладело мною, когда приехал на традиционные встречи со зрителями.

Я приехал в Аксай и среди нового, рожденного после войны разыскал приметы того времени – церковь, где немцы установили пулемет и обстреливали понтонную переправу через Аксай; арочные проемы железнодорожного моста, под который нужно было подъехать, чтобы попасть на переправу; а на железной дороге горел состав с боеприпасами, и они методично рвались, нужно было найти промежуток, чтобы проскочить. Узнал место, где была сама переправа, от перегрузки на полметра уходящая под воду, на которой мне так и не удалось переправиться – обстановка сложилась так, что я вынужден был форсировать речку вплавь.

Я вышел из окопа, оставленного зенитчиками. Ноги у меня подкашивались, перед глазами круги… Я не ел по-человечески трое суток… И двинулся в путь один, надеясь дойти до ближайшей станицы, а наутро найти своих. Через 3 километра пути дорогу мне преградил Дон. Старик-рыбак переправил меня до следующего берега, как потом оказалось, островка. И следующие 30 метров воды я преодолел вплавь, в чем был, даже сапоги не снял, и часа в два ночи пришел в станицу Ольгинскую. Несмотря на позднее время, жители не спят. Жителей можно видеть около хат. Они стоят, смотрят на зарево пожарища, освещающее небосклон по ту сторону Дона, на ракеты, то и дело дополняющие то красным, то белым, редко – зеленым цветом картину пожара, и редко полушепотом переговариваются. Подхожу к одной из хат. Голод берет свое – решаюсь попросить что-нибудь покушать.

– Здорово, хозяева! – подбадривающим голосом говорю я.

Молчание. Только какая-то старушка, которую, видно, давно уже перестали считать равноправным членом семьи, молча кивает мне головой и снова продолжает смотреть за Дон.

На просьбу дать мне чего-либо поесть мне приносят вяленой рыбы, даже хлеба нет. Хочу приняться за еду, но резкий, напоминающий запах разложившейся живой ткани запах вяленой рыбы возбуждает, под влиянием недавно увиденного, сильнейшую рвоту. Так и спать ложусь, не покушав, с надеждой завтра найти УР.

Побывал я и на рубеже обороны, где немцы задержались в 1943 году, уже после того, как город был освобожден. Многие знают эти места: Приморка и Вареновка. Облик города за 35 лет меняется сильно, а поле так и есть поле. Машина выехала на взгорье, и я все вспомнил и узнал памятный мне рельеф местности. В этом поле, сейчас засеянном и ухоженном, узнал то самое поле, покрытое сорняками и изрытое снарядами и осколками.

Я увидел траншеи, окопы и минные поля, исхоженные и исползанные нами на пузе. А главное, эти немые знаки воскресили во мне дух того времени, образы людей сражавшихся и людей, несших все тяготы войны.

Это что касается тяжелых дней отступления. Товарищи, пригласившие меня в Ростов, любезно предоставили мне возможность вновь посетить и другое незабываемое место – рубеж обороны, на котором располагался полк весной 1943 года. С Таганрогского шоссе мы свернули по указателю на Приморку, выехали на взгорье, и я ахнул – прямо передо мной была Приморка, справа Вареновка, вдали был виден абрис города, а посредине Большой Лог – бывшая ничейная земля. Сейчас засеянное поле. Конечно, изменился абрис города вдали, в селениях прибавились новые дома, но ландшафт оставался до боли прежним, узнаваемым. Я смотрел на это мирное поле, а вспоминал колючую проволоку, противотанковый ров, минные поля и даже нашел заросший бурьяном котлован, где был наш НП, а главное – я вспоминал лица своих фронтовых друзей, верных товарищей.

Там ни с чем не сравнимый дух фронтового братства, который помог выстоять, выстоять!

Вот почему я приехал сюда с таким волнением. Вот почему, несмотря на то что я бывал во многих городах и странах, ростовская земля будет для меня всегда родной и близкой.

Сначала мы шли по течению Урупа, потом вошли в Карачаевскую автономную область. Микоян-Шахар уже был занят. Мы его обошли несколько восточнее, вышли на узкую горную дорогу, ведущую в Кисловодск. Прошли Верхнюю и Нижнюю Мару, свернули с дороги вправо и вышли в горы. Горы – раньше я имел о них представление по Пушкину и Лермонтову… Я считал, что более поэтичного зрелища быть не может. Но как раз именно здесь чего-чего, а поэзии не было и в помине для нас. Это зрелище величественное и бесспорно поэтичное, но как для кого и в какое время – «бытие определяет сознание».

Пока путь лежал по казачьим станицам Кубани и Урупа, я редко думал, что буду кушать завтра. Хорошо-плохо прокормиться можно было у населения. Сухой паек, который выдавали, я никогда не получал и не таскал его.

Но в горах пришлось позаботиться и о хозяйстве. Пятнадцать суток мы шли по горным тропинкам, не встречая ни единого человека. Иногда можно было встретить чабана, угнавшего свое стадо, – и все.

Повозками ехать нельзя было, пришлось перегружать на вьюки. Весь запас провизии выдавали на руки – гречка и рисовая крупа, немного муки, табак. Весь паек на двоих умещался в одной сумке из-под противогаза. Нормы на каждый день нетрудно себе представить. И вот карабкались, карабкались по этим горам. Налазаешься до того, что поджилки дрожат. Наконец привал. И вот здесь еще нужно километров пять походить, чтобы набрать кизяку на обед или ужин. Обед или ужин – каша, другого меню нет. Иногда замешаешь и испечешь лепешку (мацу). Но это роскошь – муки мало. Вся пища без соли.

Единственное, что там прекрасно, – это воздух и вода. Жара невыносимая – юг, но в горах не жарко, воздух чист и свеж. Я переносил эту жару значительно лучше, чем в средней России…

Вода холодная, прозрачная и прекрасная. Она, как целебный бальзам, возвращает силы человеку, измученному путешествием.

Бывало, идешь, идешь, попадешь на источник, вымоешь ноги, умоешься, сделаешь пару глотков – и снова готов продолжать свой путь.

На первый взгляд покажется странным, но мне пришлось в августе месяце терпеть и холода – в горах жарко, пока солнце. Как только солнце зашло – холодно так, что зуб на зуб не попадает. Это от близости вечных снегов.

На третий день пути мы увидели Эльбрус. Его белая шапка была видна далеко впереди за целым рядом горных кряжей, шедших перпендикулярно нашему пути. Впереди ясно различается большая, почти непрерывная цепь гор, несколько возвышавшаяся над остальными, – это и был основной Кавказский хребет, высшей точкой которого является Эльбрус.

Мираж в горах настолько велик, что нам казалось, что до Эльбруса не больше 30–40 километров. Однако мы шли ровно четырнадцать суток, пока наконец не вышли к селению Нижний Баксан, от которого по долине Баксана шла уже прямая дорога к Клухорскому перевалу, расположенному в 30 километрах от вершины Эльбруса.

Даты не помню (это было в последних числах августа или сентября), но прекрасно помню тот вечер, когда мы достигли туристической базы, которая являлась отправным пунктом для туристов, преодолевающих перевал.

Сюда когда-то приезжали любители ощущений, вооружались кирками, палками, веревками; надевали специальные костюмы, ботинки с шипами и, тщательно подготовившись, завтракали только легкой пищей – шоколадом, например, – как говорит инструкция туристам, найденная мною в здании базы, это лучшая пища перед восхождением, более того, рекомендуется брать шоколад и с собой. Подготовившись таким образом, люди начинали восхождение…

Пришли мы вечером, поужинали гречневой кашей, причем дровами нам служили остатки лыж и тех палок, которыми раньше пользовались туристы и которые еще не успели растащить новые проходящие «туристы». Поужинав, легли спать, проснулись утром и снова начали варить кашу – это вместо рекомендуемого шоколада. Решили, что при «переваливании» вряд ли будет возможность останавливаться и варить, и необходимо заготовить себе что-либо на день. Здесь заменителем шоколада должны были служить ржаные лепешки, которые мы замешивали с водой и жарили на воде, – по три штуки на брата. Кстати, успешный ли это заменитель, мне не пришлось узнать, так как мой продсклад – противогазовая сумка – попал в начале восхождения к Фишману, и увидел я ее только на следующий день. Благодаря этому я выяснил другое, как мне кажется, более ценное, – можно преодолеть перевал, ничего не кушая, а накануне утром вместо шоколада покушать гречневой каши. Нужно будет внести изменения в эту инструкцию туристам.

Погода нам явно не благоприятствовала. Шел мелкий осенний дождь, которому не придали особого значения, но который способен вымочить, что называется, до костей, – возможно, поэтому мы и не двигались.

Наконец, в первом часу – «Становись!» – пошли. Вся моя защита от дождя – румынская плащ-палатка, которая подвела меня, когда я еще не успел дойти до перевала.

Мы прошли по ровной лесной дороге километра четыре, когда увидели впереди себя довольно солидную гору, но не Кавказскую, а скорее похожую на наши Воробьевы горы – ее склоны сплошь поросли зеленой травой, местами кустарником, где встречалась и малина, а кое-где попадались и деревья, являя собой продолжение леса, по которому мы шли.

Началось восхождение. Люди шли гуськом, вернее, не шли, а почти ползли, распластавшись по склону, цепляясь за любые выступы почвы или кустарника, неизменно ошибаясь в своем выборе, за что уцепиться, – соломинка, за которую хватались эти утопающие, обязательно подводила, и они съезжали на животе расстояние вдвое большее, чем могли бы преодолеть при помощи этой соломинки. Короче говоря, когда мы вылезли на эту гору, откуда, собственно, только начинался перевал, зрелище было уже жалкое.

Я передохнул минут пять у колоды дерева – это был первый и последний отдых за весь перевал, и двинулся дальше.

Теперь уже путь шел по чисто кавказской природе. Был ясно замечен резкий переход к высокогорной растительности. Отсюда начинались громады гор, кое-где покрытые типично горной, выжженной солнцем травой и кустарником.

На творческих встречах зрители часто спрашивали: «Как вы смогли запомнить столько событий на войне?» Просто мозг в экстремальных ситуациях по-особому обострен и невольно фиксирует и запоминает множество деталей, которые уже не стираются из памяти. Кроме того, меня четыре месяца готовили в школе военных переводчиков к разведке. И даже собирались забросить в немецкий тыл. А враг в тот момент прорвал фронт, наши подразделения стремительно откатывались. Командир дивизии, генерал, говорит: «Мы тебя оставим с рацией за линией фронта, будешь докладывать, какие части на нас наступают». Можно подумать, ему не все равно было, от кого драпать. Но что-то тогда сорвалось, не получилось, и я отступал вместе с нашими частями, защищая из последних сил Кавказ.

А потом, когда уже пошли вперед, помню, как 13 дней не могли подняться в атаку под шквальным огнем. Там и пришлось личным примером поднимать солдат.

Помню еще такой случай. Я возвращался с задания и оказался у какой-то деревни. Рассвело уже, но деревня спала, и какая-то бабулька вышла из своей хаты. Я подошел и говорю: «Тетенька, дай попить». А я всю ночь шел, это была осень, и я был, очевидно, первый наш военный, которого она увидела, – они были под немцами. И она, всплеснув руками, запричитала: «Ой, миленький…» Взяла фартук, плюнула и вытерла мое запачканное, закопченное лицо.

Вспоминается и такой эпизод, когда комдив застрелил солдата только за то, что увидел его играющим на гитаре. Это тоже правда войны, обычные фронтовые будни. Ну чего тогда стоила жизнь бойца? Комдив застрелил солдата, потому что тот позволил себе взять в каком-то доме гитару и заиграть, хотя все силы тогда следовало отдавать наступлению. Или замполит дивизии лично расстрелял хорошего парня, старшину, за то, что он не туда побежал. А помощник замполита полка убил начальника продсклада за то, что тот отказался налить ему стакан водки. Застрелил за стакан. И ничего. Его разжаловали, но оставили служить при штабе. Так и болтался там без дела.

Мой отец был арестован еще до войны. Конечно, в моем личном деле содержалась информация об этом. И это, конечно, представляло для меня опасность. Когда в Ростове я был заместителем начальника разведотдела укрепрайона, меня вызвал к себе начальник особого отдела – особист их называли, и спросил: «Кто твои родители?» Я понимал, что это хитрость, ведь он прекрасно знает и о моих родителях, и об аресте отца. И я не стал ничего скрывать. Он поблагодарил за честность и сказал: «Вы будете писать мне каждый день о том, что видели и что слышали». Он хотел сделать из меня стукача. Я отказался. Он вроде бы спокойно отреагировал. Так мне показалось. А буквально на следующий день я увидел на столе моего начальника лист бумаги, на котором было написано: «Начальнику особого отдела укрепрайона. Довожу до Вашего сведения: все, что Вы хотели узнать относительно лейтенанта Этуша…» Дальше текст обрывался. Оказывается, он писал на меня доносы! Вот это тоже было шоком: свои могли предать и уничтожить своих же. Ужасно глупо было бы погибнуть не от вражеской пули, а из-за подлости товарища, с которым ты воюешь вместе, плечом к плечу.

На войне можно погибнуть в любой момент. Но к этому невозможно привыкнуть. Только в начале войны страх был больше похож на панику, я буквально дрожал. А потом, когда стал воевать, страх стал другим. Скорее всего, просто было обидно погибнуть и не дожить до конца войны…

Командиром нашего 581-го стрелкового полка был Андрей Николаевич Семенов – болгарский эмигрант, революционер, приговоренный у себя на родине к смертной казни за политическую деятельность и по совету Димитрова бежавший в СССР. Эту часть биографии Семенова знали все, но рассказывали вполголоса, отчего его личность казалась еще более романтичной. В нем угадывался не только профессиональный военный, строевик, но еще и интеллигентный человек. С нами он держался как товарищ и, как только выдавалось свободное время, всегда уделял нам внимание. Редкой сердечности и доброты был человек. Он никогда не поучал, а терпеливо объяснял. Компромиссов с начальством он не понимал и всегда открыто выражал свою точку зрения.

Мы поддерживали с ним теплые, дружеские отношения и после войны.

Из послевоенной переписки:

21.05.1965 года,

Карлово.

«Мой боевой друг Владимир Абрамович!

Письмо Ваше получил и очень Вам благодарен. Читал письмо и радовался от всей души. Радовался и радуюсь, что ты (не могу я обращаться на “Вы” к моим боевым друзьям) жив-здоров, радуюсь твоим успехам в театре, радуюсь, что написал мне письмо.

Двадцать два года и пять месяцев прошло с того памятного дня, когда я расстался с моими боевыми друзьями от 581 СП 2 января 1943 года в Каммаяке. Да, времени прошло немало, но я помню добрых моих боевых друзей: Громенко, Мельник В. М., Мельник К. К., Горбатов, Самойлов, Махровский, Этуш, Ермак, Дунай, Гойпа, Курбан, Машковский, Мельников, Мажара, Топандский, Власов, Миленин, Мирошниченко, Казацкий, Нескоромный, Ефимов, Евдокимов, Кашурников, Боровский, Арбатов, Заяц, Вася, Шура, Люба и др.

В живых нет десятерых из названных товарищей, это я знаю. А других? Не знаю, какова их судьба.

Ермака видал в начале 1945 года в Карпатах, а дальше Мельник В. М. (он Герой Советского Союза) находится в Баку. Письма от него не имею уже 5 лет. Абрамов работает в Дербенте. Этуш – в Москве. Где остальные друзья? Какова их судьба?

Я закончил войну в г. Прага как замкомандира 305 СД по части строевой. Из армии ушел в июне 1946 года и как полковник запаса жил 11 лет в Украине, г. Черновцы.

Очень поздно узнал, что жена и сын в Болгарии живы, но узнал и решил вернуться на родину.

В Болгарию вернулся в июле 1958 года и как пенсионер живу в г. Карлово, в центре знаменитой “Розовой долины”.

Семья из четырех человек: жена, сын, невестка и я. Жена – пенсионер, сын – в армии подполковник, невестка – прокурор, я – пенсионер. Все мы четверо – члены БКП.

Я здоров, очень упорный турист и на 72 года стал отличником Болгарского туристического союза (БТС). От всей души желаю, чтобы и ты, друг дорогой, когда будет 72 года, был здоров, как я.

Привет твоей семье и добрым товарищам. Обнимаю тебя по-дружески.

Твой боевой друг, Семенов (Я. Митев)».

11.03.1967 года,

Карлово.

«Этуш, друг мой боевой!

Позавчера получил Ваше письмо и очень дорогой для меня подарок. Письмо читал с большой радостью, за подарок очень благодарен Вам.

Друг мой, вчера читал и другое Ваше письмо, читал его с большим душевным волнением. Ровно 23 года тому назад Вы находились около с. Вареновка, там написали с Махровским письма и передали их моему адъютанту, ст. лейтенанту Бордаш. Это было 13 марта 1943 года.

Махровский написал тогда, что Рунай убит, что Аршинов умер от ран, что Ермак и Ефимов ранены. Написал Махровский, что и Мельник В. М. убит, но, к счастью, он остался живым, и стал он потом Героем Советского Союза.

А в Вашем письме сказано: “Прошу считать меня также Вашим искренним и преданным другом…” Тогда я не смог ответить Вам и Махровскому и высказать Вам мою благодарность за дружеские чувства. Теперь, спустя 23 года, я хочу высказать мою благодарность за боевую дружбу и добрые чувства ко мне от Вашей стороны и через Вас всем боевым друзьям от 581 СП.

После того как прочитал Ваше письмо и письмо Махровского, я взял свой военный дневник и долго читал свои записи за боевые действия 581 СП 1942 года. И все восстановилось в памяти, и перед глазами встала вся картина тяжелых боев в районе Хамидии, Ошха-Тах, Терское, Муртазино, Александровка, Котляревская, Каммаяк, Нартон и др. Как живые встали теперь перед моими глазами те прекрасные люди, смелые командиры, политработники и бойцы, которые не пощадили и силы, и жизнь свою в борьбе против немецко-фашистских захватчиков, в защиту социалистической родины: Громенко, Курбан, Власенко, Голанский, Мельников К. К., Мошковский, Мажара, Махновец, Маначин, Нескоромный, Казацкий, Некрасов, Гойпа и многие другие. Да, было время боевое, были и люди боевые, но были тогда и другие…

Моя просьба теперь такова. Если Вы имеете связь с кем-нибудь из друзей моих: Мельник В. М., Ермак, Нурмухамбетов, Мирошниченко, Горбатов, Махровский и др., напишите мне их адреса.

Теперь немножко о себе. Из армии уволился в 1946 году и как пенсионер и как полковник в отставке жил 11 лет в Украине, в г. Черновцы. В 1958 году вернулся в Болгарию. Живу в Карлово, 4 километра от моего родного села Дыбене. Живу как пенсионер вдвоем с женой – тоже пенсионеркой. Имею хорошую квартиру, материально обеспечен.

Партийных и общественных поручений имею немало, но время свободное имею и я стал очень активным туристом. Условия за горный туризм у нас богатые, я стал отличником Болгарского туристического союза (БТС). Но увлечение в горный туризм довело меня до больницы, и уж четвертый месяц я больной сердцем.

Желаю Вам, мой дорогой друг, доброго здоровья и всего хорошего. Дружески обнимаю.

Ваш Семенов (Я. Митев)».

А это мое письмо Чрезвычайному и полномочному послу Н.Р.Б. в СССР:

«Товарищу Димитру Жулеву.

Уважаемый товарищ посол!

В связи с приближающейся 61-й годовщиной Советской армии позвольте по поручению ветеранов 151 Жмеринско-Будапештской стрелковой дивизии передать Вам знак “151 СД” для вручения бывшему командиру 581 стрелкового полка нашей дивизии Андрею Николаевичу Семенову – ныне Янко Митеву, гражданину Н.Р.Б., одному из ведущих общественных деятелей г. Карлово.

Товарищ Семенов-Митев, будучи политэмигрантом, долгое время прослужил в Советской армии, и мы, бойцы и командиры, сражавшиеся под его руководством в суровые годы Отечественной войны, всегда вспоминаем его принципиальность коммуниста, строгую справедливость и доброту к товарищам, высокие профессиональные качества военного, личную храбрость и мужество в борьбе с фашизмом. Мы чтим его и числим в своих рядах.

С уважением,

народный артист РСФСР В. А. Этуш (бывший помощник начальника штаба 581 СП)».

Ранение я получил самым нелепым образом. Но на войне и не такое бывает! В Запорожье был дан приказ идти вперед, а мы не могли в течение 13 дней сдвинуться с места. И вот я поднял роту в атаку. Мы пробежали всего метров двести или триста, но даже это было победой. Движение началось, и об этом уже можно было доложить командованию. Когда бой окончился, установилась удивительная тишина. На мне не было ни царапины, хотя только что я был под шквальным огнем. После боя я почувствовал сильный голод. И я вспомнил, что у командира батальона обед, встал из окопчика и пошел. Вдруг странный звук: пэк – и как будто рота солдат ударила меня по спине железным рельсом. Я потерял сознание… Даже испугаться-то не успел. Когда очнулся, внизу спины была дикая боль, хотелось землю грызть. И я решил, что ног у меня уже нет – я их не чувствовал. Оглянулся – ноги на месте. Пытался ползти… А вокруг слышалось: пэк-пэк-пэк. Это разрывные пули задевали траву. Бойцы кричали: «Товарищ лейтенант, полежите до темноты, мы вас вынесем». Но боль была просто адская. И тогда я увидел, что ко мне по полю бегут солдаты с носилками. На бегу меня закинули на носилки и побежали в укрытие. Лечился я долго – полгода. За это время прошел пять военных госпиталей. Четыре полевых и один фронтовой в Донецке, тогдашнем Сталино.

Потом меня перевели в Урюпинск. Оттуда раненые солдаты бегали на танцы. Вид танцоры имели странный – все в белом, начиная с белой рубахи и заканчивая кальсонами с зашитой ширинкой. Добавьте к этому еще бинты: у кого на голове, у кого на руках-ногах. Вот такие красавцы… Из Урюпинска меня забрала мама и повезла в Москву долечиваться. Когда мы добрались до Москвы, пришлось идти от вокзала домой пешком – транспорта не было, и у меня открылась рана, из которой стали выходить осколки кости. Позже выяснилось, что разрывная пуля повредила кости таза. Это только в Москве врачи обнаружили. Здесь меня лечили еще полгода.

Моя война закончилась в 1944 году. После ранения к военной службе я был больше непригоден, и меня комиссовали. Зато можно было вернуться к учебе. В Театральное училище имени Щукина, откуда я с первого курса ушел на войну, я явился хромой, с палкой, в военной форме, в шинели, которая была на мне, когда меня ранило. С дыркой от пули, с пятнами крови. Эта шинель долго у меня хранилась, а потом куда-то пропала… Кроме военного обмундирования, носить было нечего. Свое пальто я еще в начале войны выменял на кусок сала. Оно казалось тогда совершенно бесполезным, а есть хотелось. Полученный кусок сала я ел не один, делился с товарищами по школе военных переводчиков, где тогда учился. Один из них, по фамилии Бродский, будущий искусствовед, даже после войны вспоминал, какими тонкими кусочками нарезал я это сало, чтобы хватило на всех…

В Щукинском училище меня восстановили сразу на четвертый курс, а не на первый, с которого я ушел на войну. Это была удача: на четвертом уже давали паек. Можно сказать, что меня пожалели. Ректор Борис Захава сказал: «Если справишься – хорошо. А нет – пойдешь к первокурсникам». Актерская профессия – это было все, о чем я мечтал. Но это уже другая история…

Меня часто спрашивают: а было ли на войне место юмору, шутке? Бойцы на фронте «согревались» юмором. Часто голодные, раненые, полуживые… Но вдруг кто-нибудь расскажет анекдот, раздается сдавленный не то кашель, не то смех, и… все равно становится легче. А сейчас я уверен, что именно юмор продлевает жизнь. И на войне, и в мирное время.

Не помню, шутил ли я сам. Но был восприимчив к смешному. Например, у нас на курсах военных переводчиков учился Борис Бродский (в будущем знаменитый искусствовед, профессор ГИТИСа), и был с ним напарник Гефтер из города Горький. Так вот этот Гефтер обладал таким чувством юмора, которое его и погубило. Дело в том, что по заданию начальства Бродский взялся рисовать огромный портрет Сталина. Для того чтобы «правильно разводить белила», он каждый день просил у начальства литр молока. А поскольку для портрета товарища Сталина не жалели ничего, то начальство не возражало. Это молоко ребята, само собой, выпивали… Все шло хорошо, пока не сломался деревянный подрамник, и Бродский заявил, что для его склейки необходим килограмм творога. Тут уже Гефтер не выдержал – просто схватился за живот и чуть не умер со смеху. Начальство насторожилось, провело расследование, и ребята загремели на гауптвахту. Там мы с ними и встретились.

Я на гауптвахту тоже по неосторожности попал. Когда идет война, то мирные законы не действуют. И разбираться начальству некогда. Наша учебная рота жила в селе, а на учебу мы ходили в бывший санаторий. Четыре километра туда, четыре – обратно. Раз в неделю у роты был выходной, и мы оставались в селе. А дневальные должны были приносить обед из бывшего санатория. Делалось это так. Один человек в правой руке тащил мешок с хлебом, а левой держал тяжеленный бачок с кашей. Другой боец правой рукой держал бачок, а в левой нес ведро с супом. Получалось, что на компот рук уже не хватало. Поэтому была договоренность с ротой, что дневальные будут съедать компот на месте, все ведро на двоих. И вот однажды за этим процессом нас и застал политрук. Оправдываться не имело смысла. Что мы ему докажем? И мы покорно отправились на гауптвахту…

В День Победы 1945 года я был в сквере Большого театра. Наверное, это был единственный раз в жизни, когда я даже не ощущал, не чувствовал, а именно видел настоящее счастье. Счастье – это же нематериальная категория, его не потрогаешь руками. А в тот день этим самым счастьем были и слезы, и солнце, и блеск орденов, и лица людей, которые не уступали в своем сиянии блеску орденов. О войне у меня остались самые яркие воспоминания. В День Победы я всегда поднимаю рюмку. Для меня 9 Мая – мой второй день рождения.

Про свою форму одежды в тот день я точно не помню. Но, по-моему, я надел костюм, который мне купил отец. Кстати, когда я в 1944-м после тяжелого ранения и госпиталей вернулся в Москву, то на моей офицерской сберкнижке оказалось 14 тысяч рублей. Весь мой фронтовой заработок, «боевые». Мне тогда казалось, что я чрезвычайно богат. А потом я узнал, что костюм, купленный отцом, стоит 8 тысяч.

Я рассказал вам историю той части моей жизни, которая очень дорога мне. Война – это всегда впечатляющая вещь.

Владимир Этуш. Театр

Моя первая встреча с Рубеном Николаевичем Симоновым произошла у него дома. Я приехал туда с его племянницей, там был его сын – Евгений Рубенович. Рубена Николаевича еще не было дома, а потом я услышал в передней его голос. Потом он меня слушал – я что-то читал и написал записку, как ему позвонить, как с ним встретиться. У меня эта записка долго хранилась, с номером телефона.

Я помню Рубена Николаевича всегда элегантным, безупречно одетым утром и вечером, в белом «крахмале» с неизменным платочком в верхнем кармане пиджака. Кавалер, предупредительный с дамами. Прекрасно знал женский костюм и женскую психологию, умевший выстроить женскую роль от пластики до тончайших движений души.

Рубен Симонов-актер – это непосредственность, наив, предельная вера, глубокий лиризм, обилие приспособлений, каскад красок, мгновенная смена состояний, взрывной темперамент.

«Я плачу от радости, от счастья пребывания на сцене», – это счастье было в нем, этим счастьем он делился с партнерами и зрителем, это счастье и радость он вселил в нас, своих учеников, это чувство, которое мы стремились развивать, продолжать и делиться с нашими современниками.

Недавно мы сыграли спектакль «Дядюшкин сон» в двухсотый раз. Часто меня спрашивают, не надоедает ли играть одно и то же столько раз. Конечно, надоедает, но это не значит, что я не хочу играть этот спектакль в двести первый раз. В Театре Вахтангова когда-то шел спектакль «Будьте здоровы!». Он очень нравился зрителям. Я сыграл в нем четыреста раз. После четырехсотого спектакля ко мне подошла моя жена Лена, которая тогда еще не была моей женой, а просто поклонницей, и пожелала от чистого сердца: «Дай бог вам еще четыреста спектаклей сыграть!» На что я так же от чистого сердца ответил ей: «Не дай бог!» И на следующий день написал заявление, что больше не хочу играть в этом спектакле!

Расскажу, например, такой случай в театре. На заре своей творческой деятельности я играл в спектакле «Великий государь» Соловьева. Декорации располагались так. Справа на сцене стоял царский трон, левее трона – стол, на котором лежали грамоты. Слева стояли скамейки, на которых сидели бояре, спиной к зрителю. И одним из этих бояр был я. А дьяка играл будущий секретарь Свердловского райкома партии Георгий Иванов. У него была бессловесная роль, но стоял он спиной к публике и всячески меня смешил. Исполнитель главной роли Толчанов это заметил и в антракте вызвал меня к себе в гримерку. «Этуш, почему вы теряли серьез?» – спросил он. Мне пришлось извиняться. Толчанов продолжал: «А что явилось причиной смеха?» – «Иосиф Моисеевич, пожалуйста, не спрашивайте меня. Соврать я вам не могу, а выдавать своих приятелей не хочу». Он меня отругал, а потом сказал: «Хорошо, идите». Но вдруг вызвал к себе Иванова и сказал: «Этуш признался, что это вы его смешили». Его тоже отчитал и напоследок предостерег: «Впредь осторожнее выбирайте себе друзей». Вот такая произошла провокация – вполне себе в духе того времени.

Моей первой работой в Театре Вахтангова была маленькая бессловесная роль в спектакле «Мадемуазель Нитуш», который пользовался в те годы большим успехом. Особой творческой задачи, как вы понимаете, у меня в этой роли не было. Но свой первый выход на сцену я никогда не забуду. По ходу спектакля в определенных эпизодах должны были звучать выстрелы. А выстрелы в театре тогда имитировались так: за кулисами ставился пиротехнический ящик, подключенный к электросети. Ящик заполняли зарядами, и заряды эти в нужный момент под действием электрического тока взрывались. И вот однажды, во время спектакля, мы с партнерами шли на выход, и в тот момент, когда мы проходили мимо этого ящика, заряды начали взрываться. И я, на радость своим товарищам, сразу залег. Это произошло совершенно бессознательно, по фронтовой привычке. Со стороны это, наверное, выглядело очень смешно. А нам, актерам, только дай повод посмеяться, повеселиться. Они потом долго надо мной подшучивали: «Ты забыл, что не на фронте, а в театре. Тут тебя убьют другим способом».

Мне вспоминается и другой спектакль о войне. На сцене был сооружен окоп, а за кулисами были заготовлены какие-то приспособления для следующего эпизода. Декорация располагалась на круге, который вращался во время смены эпизодов. На сцене в окопе сидели актеры, и должен был выйти Горюнов. Я играл в массовке и тоже сидел в окопе. Сцена затемнена, актеры играют, а Горюнова все нет и нет. И вдруг мы слышим, как он бежит на выход, продираясь сквозь кулисы, заставленные элементами декораций и бутафорией. Натыкается по пути на какие-то коробки – матерится, опять натыкается на что-то – и снова матерится. И в конце концов выбегает на сцену и тут же включается в действие. Не знаю, слышали ли это зрители, но сидящие в окопе просто покатывались со смеху.

Я к чему рассказываю об этих, казалось бы, незначительных и вполне обычных для театра случаях? Когда актер начинает свой творческий путь, и особенно когда это происходит в театре известном и прославленном, имеющем свою знаменитую историю, для него, молодого и только начинающего свой путь, мелочей не существует. Он впитывает как губка все, что видит вокруг себя, все на него производит неизгладимое впечатление. И может так быть, что всякого рода курьезы, составляющие в театре непременный закулисный фон, порой играют большую роль для адаптации молодого актера в театре, чем многочисленные наставления мастера, у которого он учился.

Расскажу еще об одной из своих ролей в театре. Возможно, заядлые театралы ее помнят. Когда в 1960 году Анатолий Софронов предложил Театру Вахтангова свою новую пьесу «Гибель богов», посвященную освободительному движению колониальных народов, она сразу же привлекла наше внимание своей остротой и злободневностью. Режиссер Евгений Симонов нашел очень интересный ход: у зрителя, сидящего в зале, создается ощущение, что он сидит в цирке, а все события развертываются перед ним как бы на арене, только не на арене цирка, а на мировой арене. Мы словно оглядываемся из будущего на пройденные этапы истории – капитализм, колониализм… Я играл персонажа по имени Дэвид Купер. Это американский делец, абсолютно беспринципный человек, у которого нет ничего святого. Вот что этот персонаж говорит: «Чтобы не отдать народам Африку и Азию, надо любыми способами внедряться в экономику зависимых стран, покупать, кого можешь, а если надо, то и продавать, продавать кого угодно, и даже друзей». Мне хотелось показать пройдоху и циника, который прекрасно понимает, что рано или поздно наступит «гибель богов». Но этот человек всеми силами старается оттянуть неотвратимый крах этой системы и, «пока еще не все потеряно», кладет все свои силы в попытках как можно выгоднее для себя использовать существующий порядок вещей. Мне почему-то именно сейчас вспомнился этот спектакль и эта роль.

А что же писали газеты тех лет о молодом актере Этуше? Давайте почитаем вместе.

Газета «Труд», 8 декабря 1949 года. Спектакль «Крепость на Волге»:

«…Более выгодное положение было у артиста В. Этуша (комиссар штаба Гоберидзе). Эта роль в известной мере позволяла актеру опереться на внешние характерные детали – интонации, жесты, и он использовал эти приемы выразительно и с достаточным тактом».

Газета «Комсомольская правда», 23 октября 1951 года. Спектакль «Кирилл Извеков»:

«…Предельно искренний образ старика Дорогомилова создает В. Этуш (хотя нам кажется, что пора дать молодому актеру возможность сыграть и молодого героя)».

Газета «Московская правда», 8 октября 1965 года. Спектакль «Западня»:

«…Нравственное падение и гибель Купо тем трагичнее, что в картинах того периода, когда он имел возможность трудиться, мы успели полюбить этого человека. Постановщик Е. Симонов и исполнитель роли Купо В. Этуш много поработали над раскрытием обоих этапов сложной жизни Купо. Первозданная красота души этого человека оказалась столь значительной, что ее отраженный свет ощущается и в сценах, насыщенных глубоким трагизмом».

А это из писем зрителей:

«Мы имели большое удовольствие вторично, 26 января 1969 года, увидеть и услышать Вас по телевизору в роли портного в спектакле-монологе “Голос”.

И опять, как и полтора года назад, испытали глубокое эстетическое наслаждение от Вашего изумительного исполнения роли.

Ваша передача содержания рассказа С. Гансовского и, главное, его идея были выполнены Вами с такой артистичностью, что мы порой забывались, что сидим перед экраном. Так, например, при Вашем обращении к нам последовать из мастерской в комнату, где стоит рояль, Ваша интонация была столь правдоподобна, что еще один момент – и я бы привстал со стула, чтобы пойти вместе с Вами.

И еще хотелось бы отметить, что идея рассказа – человек не механизм, а несравненно более сложное явление жизни – доносится Вами до зрителя как будто непосредственно, без какого бы то ни было нажима, вследствие высокого актерского мастерства.

В искусстве нет предела совершенству. Можем лишь пожелать Вам дальнейшего подъема по пути Вашей благородной театральной работы.

31.12.1969».

«Большое Вам спасибо за “Клоуна”, Артиста и Человека с большой буквы. Спасибо Вам за Ваш талант, несущий людям радость и торжество прекрасного.

30.10.1969».

«Милый моему сердцу Этуш. Давно являюсь поклонником Вашего таланта, но две последние работы пленили меня окончательно – они гениальны. Я далек от сентиментальности, видел много отличных актеров, но такого правдивого и тонкого артиста я еще не встречал.

13.04.1977».

Но прошли годы. Как говорил мой персонаж, стоматолог Шпак: «Все, что нажито непосильным трудом…» Оглядываясь назад, я спрашиваю себя: сыграл ли я в жизни то, что хотел сыграть?

Трудно сказать. Были любимые спектакли и любимые фильмы. Любимых спектаклей значительно больше… В кино, наверное, много не доиграл, ведь среди знаменитых моих киногероев зрители называют, как правило, не больше пяти. В театре были свои взлеты и, так сказать, временные трудности. Но всегда театр доставлял счастье. Так что, оглядываясь назад… Хотя зачем оглядываться?

В начале своей актерской карьеры мне очень трудно было освободиться от зажатости, и, как правило, сдачу спектакля художественному совету я проваливал. Так было. У меня был большой пиетет перед старшими товарищами, которые составляли этот художественный совет, и поскольку я боялся, то всегда чего-то не добирал в своих возможностях.

В спектакле «Мещанин во дворянстве» меня снимали с роли, потому что я не мог на худсовете ее должным образом показать. Это те комплексы, которые существуют у каждого человека, и они, к сожалению, в самом начале моего пути переходили на профессию. И я смертельно боялся сдачи спектакля художественному совету. Ведь у каждого человека есть свои недостатки, о которых он знает. У меня тоже были свои недостатки, и я о них знал, и когда выходил на показ, то работала не моя актерская сущность, а вот эти комплексы, которые меня зажимали.

Но мне помог случай. Это было в Сочи. Театр был там на гастролях, и в Сочинском театре был показ художественному совету. Почему-то это было в выходной день театра, и я почему-то должен быть взять к себе в номер парик и плащ. Я очень волновался. Я вышел из номера и понял, что я забыл парик. Без парика нельзя. Я вернулся. Поплевал через плечо, как надо, посмотрел в зеркало. Туда повернулся, сюда повернулся и пошел. И когда я вышел, то вспомнил, что забыл плащ. Ну, два раза возвращаться – это уже точно провал. Но без плаща я играть не мог. Я вернулся второй раз. Опять поплевал и туда, и сюда, и во все стороны. Вышел… И оказалось, что я лак забыл, которым приклеивают парик. И я вернулся в третий раз. И вот эти три раза абсолютно перевернули мою психологию. Я обреченно подумал, что эти люди из художественного совета, которых я так боялся, придут смотреть на заведомо провалившегося артиста, и никакой ответственности внутри я уже не чувствовал. И вышел совершенно безответно, понимая, что меня точно с роли снимут, а поскольку эта ответственность у меня ушла, у меня появился юмор. И вдруг какой-то отклик я почувствовал в зрительном зале, и закончил я под аплодисменты этого художественного совета. И таким образом я сдал эту роль. И это одна из лучших моих ролей.

В Театре Вахтангова в то время можно было купить по льготам такие машины, которые отслужили свой срок в промышленности, на предприятиях. И вот одна машина была дана нам на двоих с Ульяновым, и мы на спичках разыграли. Я, помню, зашел в гримуборную, смотрю – лежит спичка. Вот бы, думаю, взять эту спичку и разыграть машину с Мишкой! Мы взяли, тянули жребий, и я выиграл. И ездил потом долгое время на этой машине. Однажды на шоссе, прямо во время движения, у нее открылся капот. И вдруг я слепой, не вижу дороги и не понимаю, в чем дело.

А потом, уже на другой машине, мы с моей женой Леной ехали на дачу, и не вписался я в этот поворот, и мы вылетели в кювет. Машина перевернулась. Мы остались живы. А сломанная ключица у меня так и осталась торчать. А у нее шрам на лбу. Захочешь, а не забудешь.

Владимир Этуш. Училище

Этические принципы основателя нашего театра Евгения Багратионовича питались дружбой с Сулержицким и были замешаны на толстовстве, на нравственной и гуманистической индийской философии. А Вахтангова-педагога интересовала, прежде всего, духовная сущность каждого студийца, ключ к раскрытию которой он подбирал очень скрупулезно и индивидуально. И мы, считающие себя его последователями, стараемся создать в нашем училище такую атмосферу, которая бы стимулировала творчество и развивала положительные личностные качества студента.

Я начал преподавать уже на четвертом курсе училища. Думаю, что это желание пришло совершенно естественно, от склада моего характера – все студенческие работы, которые я видел, мне до конца не нравились. Внутренне я всегда сочинял и создавал свой вариант и готов был претворить его в жизнь.

Изначально Училищем имени Б. В. Щукина руководил Б. Е. Захава. Он был един во всех ипостасях. Только по хозяйственной части у него был помощник. А по организационно-творческим структурам был Захава – и все.

Потом появились художественные руководители курсов. Первыми руководителями стали Вера Константиновна Львова, Леонид Моисеевич Шихматов, Анна Алексеевна Орочко. Они руководили обычно из курса в курс: один выпускали и сразу же набирали следующий. В разные годы руководили курсами Владимир Иванович Москвин, Елена Дмитриевна Понсова, Дина Андреевна Андреева, Цецилия Львовна Мансурова, Елизавета Георгиевна Алексеева, Татьяна Митрофановна Шухмина, Иосиф Матвеевич Рапопорт. Разумеется, каждый из них, исповедуя в целом художественные принципы Вахтангова, работал согласно своей творческой индивидуальности.

Андреева и Алексеева были сторонниками абсолютной правды существования на сцене. Дина Андреевна Андреева – с некоторой долей эксцентрики, а Елизавета Георгиевна Алексеева требовала только суть. И это была действительно настоящая правда. Алексеева была сестрой Бориса Георгиевича Добронравова, одного из лучших актеров Художественного театра второго поколения, и это обстоятельство не могло не оказывать влияния на ее театральные воззрения.

Елена Дмитриевна Понсова была мастером перевоплощения. «Гриценко в юбке», как ее называли. В Театре Вахтангова она была актрисой на эпизоды. В «Мадемуазель Нитуш» она великолепно играла начальницу пансиона, а в спектакле «На золотом дне» уморительно, под сплошные аплодисменты изображала старуху. Удивительного характерного дарования была актриса.

Владимир Иванович Москвин, выдающаяся личность, сын выдающегося мхатовца Ивана Михайловича Москвина, – это история нашего училища. Владимир Иванович занимался исключительно педагогикой. Он умел глубоко проникать в психологию студента и так мастерски извлекал оттуда индивидуальность, что его педагогический дар всегда давал удивительные результаты. Студенты его просто обожали. Москвин тоже был правдистом. На экзаменах отрывки, которые он поставил своим студентам, никогда не смотрел – нервы не выдерживали. Он их слушал, стоя за кулисами. Яростный был педагог, я бы именно так его охарактеризовал.

Очень кстати будет вспомнить и Марью Давыдовну Синельникову. Она, будучи человеком не очень красноречивым – и двух слов не могла связать на собраниях, – занималась со студентами с потрясающей, просто какой-то детской увлеченностью. Вспоминается мне такой эпизод. В гимнастическом зале смотрели какой-то отрывок – составляли столы, за которыми сидела актерская кафедра. Начали показывать отрывок учеников Марьи Давыдовны. И в какой-то момент должен был прогудеть паровоз. Но студенты замешкались, что-то у них не заладилось, и гудка не последовало. И вдруг от столов, где сидела кафедра, послышалось утробное гудение: «Уууууууууу!!!» Это Синельникова стала помогать своим «гудком» студентам. Вот такая у нее была степень отдачи своему делу, такая сопричастность к творчеству своих учеников. Она жила этим, она незримо существовала в это время со своими студентами на сцене. Это тот же синдром, что и у Москвина, который не мог смотреть свои отрывки – так нервничал. Мое становление как педагога прошло не без влияния Москвина. Он наставлял меня крайне тактично, ненавязчиво. Помню, как я однажды репетировал в Гринер-зале, и мне нужно было выйти по какому-то делу. Я встал, подошел к двери и широким жестом, с ходу распахнул ее. И Владимир Иванович, стоявший под дверью, едва успел отскочить, чуть не получив дверью по лбу. Он стоял в коридоре у двери и слушал, как я веду урок, чтобы не давить на меня своим присутствием.

Мы с В. И. Москвиным часто общались и по делам училища, и просто так, по-человечески. Он мне много рассказывал о своем именитом отце. Помню такой эпизод, очень проникновенно характеризующий жизнелюбие Ивана Михайловича Москвина и в то же время довольно драматичный.

Поехал однажды Владимир Иванович с отцом на рыбалку с ночевкой. Поудили на вечерней зорьке, легли спать, чтобы с утра снова закинуть удочки. И вдруг среди ночи Владимир Иванович просыпается и видит – отец лежит с открытыми глазами. Он спрашивает у него: «Папа, почему ты не спишь?» «А жалко спать», – отвечает Иван Михайлович. Подумайте только, какая пронзительная, щемящая душу фраза – «Жалко спать». Так мог сказать только человек, которому очень хочется жить, наслаждаться жизнью и который остро ощущает скоротечность бытия.

В самом начале своего педагогического пути я делал со студентами отрывки как ассистент под руководством этих прекрасных опытных педагогов. Это были очень разные люди и разные педагоги, но объединяло их одно: они несли в себе дух творчества Вахтангова. И я стремился от каждого перенять что-то, присущее именно этому художнику.

В начале моей педагогической практики у меня были студенты, которых должны были отчислить, и ректор училища Борис Захава сказал – ну, пусть Этуш еще возьмет, а там посмотрим. И как правило – мне удавалось этих студентов оставить. У меня нет никаких особых секретов, я считаю, что это просто энергия, сила воли, просто желание, я видел, что в них есть талант, но что-то им мешает его раскрыть.

Была одна студентка, с которой я занимался как педагог, был такой спектакль, где играла Фаина Георгиевна Раневская, – «Шторм» по пьесе Белоцерковского. Там была такая спекулянтка, которую она играла. И вот моя студентка играла эту спекулянтку, а другой студент – следователя. И все строилось на том, что он ее допрашивает, а она все врет. А он делает вид, что верит, а в конце говорит: «Манька, Марья Карповна!» – то есть произносит ее настоящее имя, и что-то должно с ней произойти невероятное. Эта студентка выучила текст – у нее был акцент украинский, очень хорошо освоила, была очень органична, врала очень убедительно. Но когда доходило до этого места, поворотного, драматургического, с ней ничего не происходило. Тогда я сказал этому студенту: «Ты, пожалуйста, сделай так: сейчас заново прогоняй этот отрывок, и, когда вы дойдете до этого места, ты подойди к ней, скажи “Манька!” и ударь ее слева по физиономии. А потом скажи: “Марья Карповна!” – и ударь справа».

Студент подумал, что я шучу, и он не понял сначала меня. Но его заразила мысль, что он может с разрешения преподавателя побить товарища. Все-таки это приятно… Он еще пригласил кого-то на этот прогон. И вот так, как я попросил, – он и сделал. Когда он дошел до этого места, он изменил мизансцену – и сказал: «Манька!» – и дал ей по физиономии. Справа, а потом слева. Она вскрикнула: «Ты что? Подлец, как ты смеешь?» И убежала. Я кричу вслед: «Вернитесь, будем репетировать!» Она, чуть не плача: «Вы не имеете права, что за методы!» Я ей: «Все потом, сейчас репетировать!» Она знай твердит, мол, комсомольская организация, я буду жаловаться. А я в ответ: «Все потом, сейчас репетировать!» Она не унимается: «Я в партийную организацию, я в профсоюз, прокуратуру!» Я повторяю: «Все потом, сейчас репетировать!» Она была умная. И она начала репетировать. И сыграла в результате. А она была кандидатом на отчисление.

В мое время без разрешения училища сниматься в кино не разрешалось, училище должно было знать, кто, где, у кого снимается. Это было важно! Могли и отчислить.

Я никогда не говорю о своих учениках. Я считаю, что взаимоотношения ученика и учителя – это вещь очень тонкая, деликатная. Меня не раз упрекали в этом, мол, почему бы не рассказать… Но я считаю, что я могу учиться у одного, а научиться совсем у другого. И считать его своим учителем, а не того, кто меня учил. Поэтому я могу назвать имена тех, к кому я имею касательство, а считают ли они меня своим учителем, это их право, это их дело: Юрий Яковлев, Леонид Филатов, Юлия Борисова, Григорий Абрикосов, Александр Збруев, Вениамин Смехов, Людмила Максакова, Зиновий Высоковский, Иван Бортник, Юрий Авшаров, Ирина Бунина, сестры Вертинские – Настя и Марианна, Никита Михалков, который у меня отучился один день.

У меня с Никитой Михалковым был смешной случай. Он учился у нас в училище, и я ставил на их курсе отрывок. Он пришел на репетицию, посидел немного и спрашивает: «А можно закурить?» Я отвечаю: «Нельзя». Он: «А почему?» Я говорю: «Ну, если вы не знаете, почему нельзя курить в аудитории, выйдите, подумайте, а потом вернетесь». Больше я его на репетициях не видел. И вот спустя много лет, когда он уже стал известным и маститым, мы с ним вместе выступали на каком-то форуме, и я со сцены говорю: «Вот Никита Сергеевич Михалков какой талантливый человек: всего один раз на третьем курсе у меня позанимался, и вот, пожалуйста, каким артистом и режиссером стал!» В зале стоял хохот!

Я учил своих студентов, что на репетиции опаздывать нельзя! Что это за дикость! Кто соблюдал, кто не очень соблюдал, а я старался их этому научить.

С Театром Вахтангова и Училищем имени Щукина связана вся моя жизнь. В Щукинском училище я учился, преподавал, 16 лет был ректором. В последние годы я был художественным руководителем училища. Вы знаете, мечты посещают артиста всегда. И даже когда пожилой артист смотрит на молодого, ему, может быть, тоже хочется это сыграть, но он понимает, что он этого сыграть не может. Но даже молодой артист, глядя на хорошо играющего пожилого артиста, ловит себя на мысли что-то подобное сыграть.

Когда я смотрю на студенческие спектакли, дипломные работы, я вспоминаю себя, как я пришел в театр. Руководитель Театра Вахтангова Рубен Симонов долго не давал мне ролей. Считал, что я должен почувствовать театр, как бы врасти в него, привыкнуть к сцене. Спасала меня работа со студентами – я стал самым молодым преподавателем в истории Щукинского училища.

Степень актерского таланта проявляется по мере прохождения практики, и талантливый человек так или иначе проявляется и покажет себя.

Основная суть актерской профессии, театрального действа заключается в том, что зритель должен забыть, что он находится в театре, – так он должен быть поглощен зрелищем, а Вахтангов говорил, что зритель никогда не должен забывать, что он находится в театре, зритель должен понимать, что это театр, – верить этому, восхищаться тем, что происходит на сцене, но не забыв, что он в театре. Вот, к примеру, «Принцесса Турандот» – это маски, но существуют артисты по абсолютной правде жизни. И слезы сменяются смехом. Сцены основных персонажей, Калафа и Турандот – это ведь серьезные сцены, а сменяются они масками. Внутри сцены Адельмы существуют настоящие слезы, и в то же время она говорит: «День близок, я страдаю, принц жив…» Она вдруг сбивается на такой ритм. И это вызывает аплодисменты в зрительном зале, что снимает трагизм ситуации.

Владимир Этуш. Кино

Из всех кинофильмов, в которых я снялся за свою жизнь, не все можно считать равноценными. Но я бы отдельно упомянул о «Старом знакомом» и «Приключениях Буратино».

Фильм «Старый знакомый» снимал Игорь Владимирович Ильинский. А я играл в этом фильме режиссера массовых зрелищ Самецкого, этакого афериста и пройдоху, который возомнил себя гением. Несмотря на то, что Ильинский пригласил сниматься Марию Миронову, Сергея Филиппова и других популярных тогда у народа актеров, фильм не получился очень удачным. Видимо, потому, что Игорь Владимирович, которого я очень любил и уважал, пожелал, что называется, дважды войти в одну реку и повторить в какой-то степени успех своего знаменитого директора Дома культуры Огурцова из «Карнавальной ночи» Эльдара Рязанова.

Но я был рад общению с этим великолепным актером и крайне занимательной личностью. В редкие минуты отдыха Ильинский много рассказывал мне об известных людях, с которыми жизнь его сводила, и о забавных случаях из своей актерской жизни. Один из таких случаев я хотел бы вам рассказать.

Шел 1938 год. Приближалась очередная годовщина Октября. В Кремле готовились ее отмечать, и подготовка шла полным ходом. Примерно за две недели до праздника Игорю Владимировичу позвонил человек из соответствующей службы и сказал: «Товарищ Ильинский, седьмого ноября вас приглашают в Кремль на торжественный обед в честь годовщины Революции. Подготовьтесь. Вы будете выступать». Ильинский поблагодарил, повесил трубку и стал думать, с чем ему выйти к столь высокопоставленным зрителям. Выбрал, как ему показалось, кое-что повеселее из своего репертуара – рассказ А. Чехова «Пересолил!» – и начал готовиться к ответственному выступлению.

Через неделю – снова звонок: «Товарищ Ильинский, вы помните, что вы приглашены в Кремль на празднование годовщины Октября?» Ильинский поблагодарил и ответил: «Да, да, обязательно. Я помню».

За день до празднования последовал третий звонок: «Товарищ Ильинский, вы не забыли? Завтра за вами придет машина». Ильинский поблагодарил за внимание и повесил трубку.

На следующий день приезжает машина. Ильинского везут через Спасские ворота в Кремль. Машина остановилась у Кремлевского дворца. А сам обед, на который его привезли выступать, должен был состояться в Георгиевском зале. Ильинского проводят через какую-то боковую дверь в небольшую комнату и говорят: «Подождите здесь». Ильинский ждет. За дверью тишина, полумрак. Затем появляется другой сопровождающий, ведет Ильинского в следующую комнату и говорит: «Ждите здесь». Снова тишина и полумрак. Через какое-то время опять появляется новый сопровождающий, снова проводит Ильинского теперь уже в третью комнату и удаляется. Ильинский ждет. В комнате царит полумрак, но за дверью уже слышен отдаленный гул людских голосов.

И вдруг дверь распахивается, и Ильинского проводят в огромный Георгиевский зал. Горят люстры, сверкает паркет. В центре зала стоит длинный стол, уставленный выпивкой и закусками. За столом сидят члены политбюро и правительства, а по обе стороны большого стола притулились небольшие столики для приглашенных. Все, конечно, пируют. Шум, гвалт, смех, дым коромыслом! Ильинского проводят в угол зала, где устроена небольшая артистическая сценка, и говорят: «Начинайте!» Ильинский поднимается на эту сценку, тоскливо оглядывает жующую публику и начинает читать рассказ Чехова «Пересолил!». Никто, конечно, его не слушает, все увлечены полупьяными разговорами. Ну, что делать? А выступать-то надо, собрание высокое – выше некуда, не откажешься. И Ильинский продолжает выступление. А в рассказе Чехова, если помните, в лесу седок зовет насмерть перепуганного им сбежавшего извозчика: «Клим! Климушка!» Ну, Игорь Ильинский мастер разговаривать на различные голоса, к тому же чуть прибавил звука, чтоб докричаться до публики, – не себя же он пришел развлекать, в конце концов! И вот, дойдя до означенного места в рассказе, он как завопит: «Клим! Кли-и-имушка!» И тут совершенно неожиданно зал отреагировал. После слова «Клим» шум заметно поутих, а после слова «Климушка!» наступила просто мертвая тишина. Все как по команде повернулись сначала в сторону Клима Ворошилова, тоже крайне озадаченного этим обстоятельством, а потом с такой же просто фантастической синхронностью обратили свои взоры на бедного Ильинского, который, забившись в угол сценки, читал Чехова. Воодушевленный завоеванным в неравной борьбе вниманием, Ильинский продолжил чтение. Глаза его вдохновенно заблестели. Однако зал, быстро поняв, в чем тут дело, снова загудел и отвернулся от выступающего.

Ильинский закончил выступление под жиденькие аплодисменты и сошел с эстрады. Никто его больше не встречал. За пределами выступления миссия сопровождающих была окончена. И где тут выход – совершенно непонятно. Ильинский долго болтался по огромному залу в надежде, что отыщет для себя какое-либо пристанище. Наконец он услышал, как кто-то окликнул его: «Игорь Владимирович!» Он обернулся, и увидел два-три знакомых лица, и подошел к столику. Навстречу поднялись певицы из Большого театра – Барсова и Шпиллер. Ильинский радостно поздоровался с ними, и вдруг увидел справа от себя протянутую руку с бокалом, и услышал за спиной хрипловатый, с едва заметным грузинским акцентом, знакомый всем голос: «Здравствуйте, товарищ Барсова! Здравствуйте, товарищ Шпиллер!» Барсова ответила: «Здравствуйте, Иосиф Виссарионович! С праздником!»

Ильинский как стоял, так и остался стоять, потеряв дар речи и боясь пошевелиться. Сталин сделал несколько замечаний по поводу наряда Шпиллер. А Барсова, желая помочь Ильинскому выйти из затруднительного положения, представила его Сталину: «Иосиф Виссарионович, а вы разве не узнали? Это же Игорь Владимирович Ильинский! Он только что замечательно сыграл бюрократа Бывалова в фильме “Волга-Волга”». Сталин показал рукой с бокалом в сторону Ильинского, у которого в ту же секунду, как по волшебству, оказался в руках точно такой же, и сказал: «Вы – бюрократ, и я – бюрократ! Так давайте выпьем за искоренение этого вредного явления!»

И на следующий день Игорю Ильинскому вручили орден Ленина.

До «Кавказской пленницы» я играл людей восточного темперамента – например, в фильме «Председатель» с Михаилом Ульяновым я играл полковника Колоева, начальника ГБ области. А до этого еще был фильм, где я тоже играл восточного человека, а потом я перестал принимать эти предложения, потому что я боялся стать артистом только на одни роли – восточные. И вот, когда в «Кавказской пленнице» мне предложили сыграть роль Саахова, поначалу я колебался и отказал Гайдаю. Конечно, я очень хорошо знал эту тему, этот образ, я очень хорошо им владел. Я мог поддержать любой диалог с акцентом.

В «Кавказской пленнице» моему товарищу Саахову пришлось существовать рядом с комедийной троицей Вицин – Моргунов – Никулин. И я долго не верил в свой успех в картине, ведь быть смешным на их фоне казалось просто невозможным.

Сколько было мучений! Как сыграть, чтобы не нарушить жанра комедии и в то же время не быть подавленным этой троицей?

Леонид Гайдай: «Владимир Этуш – очень интересный, яркий талант. Найти такого актера, я считаю, – очень большая режиссерская удача. Юмор своеобразный, не совсем похожий на мой. В этом препятствие для меня как для режиссера. Для примера: если бы я заново снимал свою первую картину “Пес Барбос и необычный кросс”, то Этуш там играть бы не мог. Не потому, что недостаточно ярок как комик. Он слишком тяготеет к реальности, слишком искренен, чтобы пойти на условность “Пса Барбоса…”. Эти трудности его характера, эти споры и стали основой нашей работы на “Кавказской пленнице”».

Леонид Гайдай, строивший сюжет как цепочку трюков, аттракционов, буквально по минутам требовал от актера «смеховой точки». «Владимир Абрамович, не смешно», – говорил он, глядя на секундомер. Я оправдывался: «Леонид Иович, смешно должно быть в результате». – «Когда? После картины?» – «Нет, в результате логики развития сцены». Дело в том, что в этой роли мне не стоило заботиться о внешней характерности. Мою внешность приняли за данность. Поэтому следовало только правильно передать характер современного князя, каким был задуман Саахов. Где-то он добрый и наивный. Но это доброта и наив властителя, живущего и действующего по своим законам.

Газета «Советское кино», № 13, 1 апреля 1967 года:

Вместо рецензии.

Михаил Жаров о «Кавказской пленнице»:

«…Главный злодей в фильме – ответственный работник Саахов, жених, похищающий невест. Его, мне кажется, блестяще играет В. Этуш (новый актер для фильма Гайдая). Этакая тонкая, акварельная работа. А ведь здесь ничего не стоило впасть в грубость, пародируя характер “кавказского” человека».

Он без сомнений приписывал себе право заимствовать у государства все необходимое для своих личных нужд, и это было для него естественным. Вопрос собственности был для него решен при его значении. Всем, что есть в районе, он может распоряжаться, совершенно не задумываясь о праве. И как может быть иначе, он не понимает. Со мной часто разговаривают моими фразами из «Кавказской пленницы», ставшими крылатыми: «шляпу сними», «садись пока», «горячий, совсем белий» и т. д. Многие из этих фраз – моя импровизация, поскольку действительно хотелось выделиться на фоне знаменитой комической тройки. И, таким образом, эти съемки стали для меня своеобразной закалкой в области юмора, ведь закаляться можно не только обливанием холодной водой или пробежкой по утреннему снегу.

А вот еще смешная история о том, как складывались мои отношения с народами Кавказа после фильма. Как я уже говорил, до Саахова я сыграл типичного номенклатурного гэбиста Калоева в фильме «Председатель». И тогда один мой знакомый сказал: «Знаешь что, ты на Кавказ не езди – тебя убьют». Я посмеялся. А когда сыграл Саахова, тот же знакомый мне сказал: «Теперь и на Кавказ ехать не надо – они и в Москве убьют». Как-то между репетицией и спектаклем я зашел на Черемушкинский рынок. Торопился, поэтому бодро прошел по территории рынка, совершенно позабыв, что кругом полно выходцев с Кавказа. И вижу, что собирается целая компания, идет за мной. Я думаю: «Сейчас нападут. А как защищаться? Придется авоськой бить по голове». И действительно подходят… «Ты Саахов?» «Я», – отвечаю. И вдруг отовсюду меня стали одаривать всем, чем торговали! Еле ноги унес, поскольку для них товарищ Саахов стал едва ли не национальным героем.

И Гайдай мне доверял. Он вообще бережно относился к артистам и добивался своего такими путями интеллигентными. Было много режиссеров известнейших, а Гайдай вышел в самые первые. Фильмы Гайдая не сходят с экрана. Их все время показывают. Я смотрю, иногда смеюсь. Гайдай – мой любимый режиссер. Я с ним дружил, мы дома у него бывали, и он у меня бывал с Ниной Гребешковой – своей женой. И у нас сложились такие дружеские отношения.

После фильма «Кавказская пленница» я очень сдружился с Юрием Никулиным. Мы перезванивались часто, встречались. В результате это вылилось в человеческие, дружеские отношения. Он звонил мне и говорил: «Вова, мальчик!»

Некоторые фразы рождались у меня прямо «на ходу». В частности, знаменитая: «Шляпу сними!», которую я бросил Фрунзику Мкртчяну. Я просто попросил Фрунзика во время съемки очередного дубля снять шляпу с моей головы. С этой фразой вся сцена и вошла в фильм, потому что камера уже работала в этот момент.

Фрунзик Мкртчян был близок мне и приятен своим подвижным характером, подвижным темпераментом, и он шел на мои импровизации, которые я ему предлагал. И в результате у нас вырастали какие-то яркие кусочки. Вот поэтому и с пресловутой шляпой у нас с ним получилась такая смешная импровизация. Фрунзик просто удачно подхватил ее. Все помнят эпизод, как мой герой в «Кавказской пленнице» идет жениться. И у меня в руках поднос, вино, цветы – к невесте иду. И понимаю, что я в шляпе. А уже прозвучала команда: «Мотор!» И я уже в кадре Фрунзику говорю – «Шляпу сними!» Он говорит – «Что?» «Шляпу сними!» Это же фраза, которая теперь гуляет в народе. И даже на вручении мне ордена «За заслуги перед Отечеством» президент Владимир Владимирович Путин спросил меня: «А шляпу продал?» Дело в том, что меня пригласили однажды на благотворительный аукцион, и я там продал эту шляпу.

Вернемся на съемочную площадку. Всегда хорошо, когда артист может импровизировать, если он способен к этому, – тогда эта импровизация органична. Тогда она не выдумана, она рождается прямо на съемочной площадке. Вот Фрунзик рождал такие импровизации. Импровизация – это непосредственная вещь, которая рождалась в результате той или иной ситуации, в которую вовлекает тебя партнер на площадке, – это всегда непосредственно и всегда интересно. Осталось ощущение от этого артиста, а Фрунзик артист хороший, с ним приятно было работать, потому что он сразу подхватывал импровизацию партнера или сам предлагал какую-то импровизацию. Он живой человек, это очень видно на экране. Гайдай вообще стимулировал это. И это очень правильно, и это и остается в памяти зрителей.

Что касается моих партнерш в кино, самые яркие – это Марина Неелова в «Старой, старой сказке», Елена Проклова в «Как Иванушка-дурачок за счастьем ходил», Наталья Варлей в «Кавказской пленнице», с которой мы до сих пор сохраняем теплые отношения. Она после яркого дебюта смогла состояться как актриса в других ролях. Хотя пришла в кино из цирка и была, по сути, цирковой артисткой. Она заслуживает особого внимания. Варлей очень хорошо в «Кавказской пленнице» пригодилась. Она была на месте. Непосредственная, молоденькая, очень милая, обаятельная, очень контактная девочка была. Она сразу мне понравилась. Я видел в ней индивидуальность и снимался с ней с легким сердцем. Эта ее индивидуальность и держит внимание зрителя. Есть заурядные люди, а есть личности. Наташа Варлей – личность. У нее была центральная роль, и она с успехом ее сыграла. Насколько она соответствовала артистке цирка, ведь там были какие-то трюки: она и в воду прыгала, и на веревке пролетала мимо водопада. Я не знаю, какая бы актриса с этим справилась. А она делала все это легко. Сегодня она с улыбкой вспоминает съемки в этом фильме. А тогда она страшно переживала, что все яркие фразы и шутки достались ее звездным партнерам, потому что очень ей хотелось добиться легкости комедийной. И она понимала, что у артистов роли прописаны с репликами, с шутками, а у нее, в общем, шуток этих практически нет. Поэтому она не знала, за что ей зацепиться и как. Но, несмотря на это, мои сцены с Наташей получились. Я же был педагогом и в ней увидел своих студентов. Поэтому подыгрывал ей.

Попав в среду взрослых и знаменитых людей – а там была троица: Вицин, Моргунов и Никулин, – она, мне кажется, себя немножечко позиционировала отдельно. Она боялась потеряться на их фоне, боялась, что она не будет заметна. Все были к тому времени почти знамениты, популярны. А она была новая девочка, которая пришла в непривычную для нее среду. И она охраняла, как мне теперь уже кажется, свою территорию. Ну, в общем, ее обаяние, ее милота, ее актерские способности сыграли свою роль. В моих глазах она осталась той же девочкой, даже спустя много лет. Конечно, она меняется, как все мы. Но достаточно интеллигентно.

Я вам расскажу реальный случай. Вы знаете, что я сыграл в «Кавказской пленнице», и меня в некоторых местах встречают как грузинского артиста, обращаются с акцентом ко мне. Но еще я сыграл в другом любимом народом фильме, «Иван Васильевич меняет профессию», стоматолога Шпака. И вот я приехал в Геленджик на отдых, и через некоторое время раздается телефонный звонок – звонит сотрудник вневедомственной охраны: «Товарищ Этуш, вашу квартиру обокрали». Я растерялся, говорю: «А что украли?» Пауза… «Три магнитофона, три кинокамеры заграничных…» Он начал говорить словами моего персонажа из фильма, потом извинился, но тем не менее первое, что ему пришло в голову, – вот эти вещи перечислить. Вот эти вещи, которые у меня украли, как у персонажа. Потом воры вернули часть украденного, подбросив это в мешочке с письмом под коврик около двери. Копия этого письма у меня до сих пор хранится. Оригинал мне из милиции не отдали. Но вся эта история показывает степень народной любви к комедиям Гайдая. Видите, даже в уголовном деле мне эта народная любовь помогла. Такой вот в них юмор – вне времени.

Гайдай не так просто с секундомером стоял, и не потому что смешно или не смешно. Он высчитывал метраж кадра, что будет входить в кадр, что можно расширить, а что не влезет.

Да, бывает такое, что не смешно, – тогда надо как-то переснять, ведь комедию играем.

Например, снимаем эпизод, а Гайдай говорит: «Не смешно!» Значит, надо что-то урезать, срезать, добавить, чтобы в результате получилось смешно. Самые лучшие фразы, которые рождаются во время съемок, – всегда в масть! И, как я уже рассказывал, моя самая знаменитая фраза «Шляпу сними!» тоже родилась случайно, прямо во время съемок, и в таком виде и вошла в фильм.

Успех фильма можно предполагать – прогнозировать нельзя! Да, фильмы Гайдая были смешные!

Естественно, после этих фильмов популярность моя очень выросла: этот артист, ах, как он сыграл!

Есть роли, которые попали в точку. Вот эти роли – одни из таких.

Я всегда старался приблизить роли к своей индивидуальности.

К моему юбилею режиссер Родион Овчинников ставит спектакль «Окаемовы дни». У меня главная роль – сурового профессора Окаемова. После одной из репетиций в беседе с журналисткой речь зашла о том, что профессор Окаемов похож на меня. «Вы тоже профессор и тоже самодостаточный, погруженный в работу…» – сказала она.

А я не должен быть похожим на Окаемова, или на Саахова, или на Карабаса-Барабаса. Мое дело – правдиво и естественно перевоплотиться в них.

Владимир Этуш. Женщины в моей жизни

По окончании училища меня пригласили работать ассистентом педагога по актерскому мастерству, одновременно я выходил уже в качестве артиста Театра Вахтангова. С Нинель Мышковой мы познакомились в Щукинском училище, когда я уже преподавал. Я был самым молодым преподавателем курса. Она – моей студенткой. Я называл ее Ева – она не любила своего имени, Нинель. Это «Ленин» наоборот. Поэтому в училище ее знали как Еву.

В Щукинское училище я пришел с фронта, ходил в той же шинели, в которой был ранен. Потому что у меня нечего из гражданской одежды не было надеть. То, что ходил я в армейской шинели с орденом, производило впечатление на девушек, и на нее, наверное, тоже. Во всяком случае, она как-то явно выразила свое отношение ко мне. Это был порыв. Такая красивая женщина, которая всю себя отдает. Она действительно влюблялась до конца, а я как-то не очень в это верил поначалу. Но потом, когда поверил, я тоже отвечал этими же чувствами.

Через год мы поженились. Были 50-е годы – тяжелое время. Послевоенное. Зарплаты не хватало на самое необходимое, так что приходилось добывать деньги всеми доступными способами. Даже покупали калоши в военторге и продавали их на рынке. На эту разницу и жили. Нет, не скажу, что тяжелое для нас было время, потому что молодые были. У меня живы были родители, у нее отец был генералом, погиб, но мать жива была, и какое-то обеспечение было.

У нас дома часто собирались компании – актеры, режиссеры, люди искусства. Часто заходил и известный композитор Антонио Спадавеккиа, итальянец по происхождению, автор музыки к очень популярной киносказке «Золушка». Помните? «Встаньте, дети, встаньте в круг, ты мой друг, и я твой друг, самый верный друг…» Спадавеккиа приходил в наш дом на правах друга семьи. Нинель играла в фильме «За тех, кто в море», к которому он написал музыку. Ему было уже 40, что ли. Я по молодости не понимал – почему он так часто ходит к нам в гости, а потом я понял, зачем он ходит. Он был старше Нинель на 19 лет, и она в него влюбилась. И, конечно, он приходил из-за нее. И она не устояла. И потом спустя годы, уже после нашего с Нинель развода, был такой смешной эпизод – я снимался на юге где-то и в перерыве вышел для того, чтобы искупаться, и вдруг на шею мне бросился человек – это оказался Спадавеккиа. И он разговор начал с этого: «Как она со мной поступила? Как она могла так со мной поступить?» Оказывается, когда Ева ушла от меня к нему, через короткое время она потом и его бросила. Получается, не только со мной у нее был короткий брак, но и дальше у нее романы и ее замужества недолго длились. Я спустя годы попытался ее разыскать – оказывается, мы жили совсем рядом, но никогда так и не встретились. Зачем искал – просто узнать, что с ней, как живет. Оказалось, она уже ушла из жизни.

В Театре Вахтангова у меня случился новый роман. С молодой и очень красивой актрисой Еленой Измайловой. Она рано начала сниматься в кино и была уже популярна по таким фильмам, как «Подвиг разведчика» с Павлом Кадочниковым, «Дети капитана Гранта». Вокруг нее всегда кружилась толпа поклонников. За ней ухаживал сын вождя Василий Сталин. Но она выбрала меня и надеялась связать со мной свою жизнь навсегда. Но скитание по съемным квартирам не укрепило наших отношений. Мы расстались, так и не дойдя до ЗАГСа.

С Ниной Александровной Крайновой я познакомился на отдыхе в Хосте и обратил на нее внимание, когда она выходила из моря. Она была родом из Баку и преподавала английский язык. C Ниной я обрел уверенность, спокойствие и любовь, которые я так долго искал. Что такое семейный уют, тепло и забота близких, знал с детства, и мне хотелось, чтобы в мою жизнь эта картинка из детства вернулась.

Мне трудно выделить и рассказать какую-то отдельную историю или отдельный эпизод из нашей с Ниной жизни. Все шло своим чередом, обычным потоком времени. Я работал в театре и училище, а Нина преподавала в институте английский язык и занималась домашним хозяйством. В свободные минуты встречались с нашими общими друзьями, вместе отдыхали, вместе веселились, вместе переживали радости и горести. Родили дочку. И все было хорошо, пока не случилась болезнь Нины. Ее лечили наши друзья Блохин и его коллеги-профессора. И вылечили! Но, к сожалению, болезнь не исчезла бесследно. И Ниночке пришлось испытать не только теплое участие наших друзей, но и несовершенство медицины. В последние годы она очень часто находилась в больнице – случались всякие осложнения. Больница была отличная, врачи хорошие, мне удавалось всякий раз привлекать самых лучших специалистов, но болезнь оказалась неизлечимой, она становилась все разнообразнее и коварнее. Я написал эти строки в больнице, где Ниночка скончалась. Она была необыкновенно внимательной и преданной женщиной, любящей дочерью, женой, матерью и, наконец, бабушкой. Мы прожили вместе 48 лет.

После смерти Нины я женился на молодой женщине, которая много лет была моей поклонницей, в хорошем смысле слова – фанаткой. Меня часто спрашивают, как я решился на такой смелый поступок.

Лена приходила почти на каждый мой спектакль «Будьте здоровы!». Так ей нравилась эта постановка. Актеры обычно знают в лицо своих преданных поклонников. Я Лену, конечно, тоже знал. И когда случилась трагедия, умерла моя жена, Лена была рядом со мной, поддержала меня в трудный час. Она замечательный человек, умница. Мое счастье. Без нее мне было бы очень трудно. Вернее, без нее я бы не смог существовать. Я совершенно не приспособлен к холостой жизни.

Вообще забота – это всегда приятно, а бывает момент, когда и необходимо, а мне сейчас необходимо это. И Лена делает это с удовольствием, хорошая жена, короче говоря.

Лена на все руки мастер. И с дрелью ловко управляется, и с отверткой, и «болгаркой» умеет работать…

Когда телевизионные мастера увидели, как она провела дома антенну для телевизора, просверлила дырки в стенах для антенного кабеля, подсоединила все разъемы и провода, они решили, что это сделал профессионал… «Наверное, вы плохо готовите», – озадаченно предположили они. А вот и нет! Она и готовит прекрасно! Может при необходимости и кран починить, хотя по профессии она – преподаватель английского языка. На даче и дома у нее целый арсенал инструментов: и разводные ключи, и здоровенный газовый ключ купила, чтобы закручивать большие гайки. Жена старосты нашего дачного поселка говорит: «Лена мастеровитая, как деревенский мужик». В детстве и юности она жила с бабушкой и многое научилась делать сама…

По отношению ко мне, несмотря на большую разницу в возрасте, она – мамка. Мумочка моя. Один наш знакомый назвал ее как-то волчицей, мол, за своего Маугли порвет любого. Вот за меня она и порвет…

Владимир Этуш. Про Дом актера

В Доме актера всегда собирались очень известные и уважаемые люди из всех театров. И от Центрального Дома работников искусств он отличался своей избранностью, какой-то интеллигентностью и утонченностью. Как-то, выступая на одном заседании Совета, мхатовец Борис Петкер говорил, что он потому предпочитает Дом актера, что в ЦДРИ можно встретить собачку, волка или еще какого-нибудь зверя, а в Доме актера – нет. ЦДРИ объединял все виды искусства – и цирк, и эстраду, и театр, – и все это, естественно, сказывалось на его имидже и, как бы сейчас сказали, на его стилистической особенности – там царила какая-то всеядность.

В Доме актера вечера были всякие: штатные, юбилейные и политические, что, конечно, было обязательно, например посвященные строительству БАМа. Дом актера непремеменно отмечал все события, которые происходили в стране. Александру Моисеевичу Эскину, директору-распорядителю Дома, даже удалось собрать как-то американских космонавтов, или, правильнее сказать, астронавтов, как они себя называют, и тех, которые участвовали в совместной космической акции «Союз – Аполлон», и тех, которые во главе с Армстронгом впервые ступили на поверхность Луны, – у меня даже некоторое время сохранился автограф «прилунившегося» астронавта. Я уж не говорю о наших космонавтах, которые были там частыми гостями.

Жизнь, кипевшая в стенах Дома актера, была настолько интересна и привлекательна, что одно время телевидение даже организовало серию передач из Дома актера, где выступали известные актеры – читали, пели, беседовали, разыгрывали шуточные сценки.

Александр Моисеевич очень увлекался капустниками, просто обожал их. Он часто приглашал группу актеров из Ленинграда во главе с режиссером Александром Белинским. Они сами придумывали капустники и замечательно их представляли. Это были капустники очень острые по содержанию и сделанные с большим вкусом. Александр Моисеевич очень любил такого рода представления, за что имел нарекания от московского партийного руководства: «Слишком остро!»

Сам Эскин был милейшим, интеллигентнейшим человеком. В молодости он окончил два курса медицинского института, затем бросил медицину занялся тем, к чему лежала его душа: театром, а точнее, людьми театра.

У него был свой круг близких ему людей. Я частенько заходил к нему после репетиций и всегда находил его в ожидании одного из своих друзей – таким образом они поддерживали отношения.

Именно в Доме актера я познакомился со многими замечательными артистами, выдающимися людьми, общение с которыми очень обогатило мой внутренний мир. Прежде всего, речь идет о непременных друзьях Эскина – Иосифе Михайловиче Туманове, Леониде Осиповиче Утесове, Ростиславе Яновиче Плятте.

Я тоже с удовольствием участвовал во многих вечерах, которые устраивал Александр Моисеевич.

Я пришел в Дом актера до войны – через год после его создания. Я хорошо помню те времена, когда там председательствовали Москвин и Качалов, а потом много лет я был рядом с Эскиными и впитал тот дух и традиции, которыми жил наш Дом. Поэтому после смерти Маргариты Эскиной правление предложило мне возглавить Дом актера и единогласно избрало меня директором Дома. И это было сделано под лозунгом «Сохранить традиции». В сезоне 2011 года в Доме возникли финансовые проблемы, и я предпринял целый ряд серьезных мер для упорядочения финансово-хозяйственной деятельности.

Разъяснить предпринятые мной действия я намеревался осенью, когда соберется правление. Но на заседании правления у меня сложилось впечатление, что мои доводы услышала лишь Вера Васильева. Только она выступила в мою поддержку на том собрании, которое, мягко говоря, проходило на повышенных тонах, совершенно не в дружеской обстановке. Многие другие (Жигалкин, Ширвиндт, Добронравов, Золотовицкий, Табаков, Васильев) даже слушать не хотели моих слов и не собирались вникать в ситуацию. Я совершенно явственно ощущал, что они пришли, заранее сговорившись и настроенные против меня. Они почти все единодушно стали говорить, что творческая жизнь Дома актера их не устраивает, что при Эскиной все было иначе. Тогда я показал им план уже прошедших и еще предстоящих вечеров и зачитал, чтобы они убедились: я сохраняю традиции и делаю все, как было заведено при Маргарите. Тут были такие мероприятия, как дни первокурсников, вечера памяти Юрия Катина-Ярцева, Татьяны Панковой, Мариса Лиепы, творческие встречи Элины Быстрицкой, Александры Пахмутовой и Николая Добронравова, Александра Михайлова и многих других. Но Табаков сказал в ответ, что «все это поминальный список». Тогда началось голосование, скорее, напоминающее расправу, и большинством голосов мою деятельность признали неудовлетворительной. Тогда я встал и сказал, что являюсь инвалидом Отечественной войны, а руководство Домом взял на себя по их же просьбе. И раз они произносят такие тенденциозные и обвинительные речи, то я вынужден сложить с себя полномочия. После этого я ушел.

Однако что говорили на заседании правления после моего ухода, я знаю, поскольку есть стенограмма того заседания, с которой читатель может ознакомиться. Так, например, Табаков сказал мне вслед: «Есть ли еще инвалиды Великой Отечественной войны здесь?» На что Максакова ответила: «Нет, есть просто инвалиды». Но я не хочу разбирать их реплики, а хочу ответить по существу, поскольку факты гораздо красноречивее любых слов и эмоций.

Вскоре после моего ухода с поста директора было еще одно заседание правления, на котором директором выбрали Игоря Золотовицкого, а директором-распорядителем – Александра Жигалкина, Владимир Иванов стал художественным руководителем, а некий Рустам Забиров стал управляющим директором по эксплуатации здания. Говорят, что его посоветовали какие-то бизнесмены, чтобы он решил все проблемы с арендой и повысил арендную плату. Но это же полный абсурд, поскольку в плане, который я им предоставил, было прописано ровно то же самое. Короче говоря, они вчетвером будут заниматься тем, что я пытался делать в одиночку. Но это так, для сведения, чтобы читатели представляли себе абсурд сложившейся ситуации.

Когда не стало Эскиной, Ширвиндт приехал ко мне домой и долго и настойчиво уговаривал меня взять бразды правления Домом. А теперь в одном из интервью он сказал: «Поблагодарив Владимира Абрамовича Этуша за проделанную работу, мы назначили на директорский пост сразу двух молодых людей…» Это все ложь. Заявляю во всеуслышание – Ширвиндт врет: ни он, ни его коллеги меня не благодарили.

Про Жигалкина разговор отдельный. Он окончил наше училище, а на том злосчастном заседании был первым, кто вскочил и зачитал обращение ко мне от лица собравшихся. С этого обращения все и началось – со мной собравшиеся разговаривали по-хамски. Впрочем, такое же отношение сохранилось и после. В одном из интервью после того злополучного собрания журналист говорит новоиспеченному директору Дома актера Игорю Золотовицкому: «Этуш утверждает, будто вы его выжили…» На что Золотовицкий на голубом глазу отвечает: «Пусть это остается на его совести. Хочу сказать, что никакого сговора против него не было».

Но стенограмма заседания свидетельствует об обратном. Вот слова Золотовицкого, сказанные на заседании правления: «Маша Миронова в курсе того, что тут может произойти. Она, как умная женщина, сказала, что ей нужно понять, что здесь происходит». Затем говорит Добронравов: «Маша сказала, что ей, чтобы понять, хватит нескольких дней».

То есть на этом заседании они сами же абсолютно ясно и недвусмысленно говорят, что предварительно вели с Машей переговоры. Впрочем, у меня есть подозрения, что я был для них не совсем удобным человеком. В том же интервью у Золотовицкого спрашивают: «Владимир Этуш передал в “Комсомольскую правду” стенограмму заседания вашего правления. Там, в частности, утверждалось, будто ты предлагаешь сделать из Дома актера бизнес-центр». Золотовицкий отвечает: «Вранье чистой воды. Про бизнес-центр даже и разговора не было».

Но загляните в ту же стенограмму, в ней его слова: «Мне кажется, надо выработать новую позицию, под это сделать новый устав, под это взять современных менеджеров, которые могут сделать бизнес-центр, что вполне возможно на примере многих театров». Я сомневаюсь, что у Золотовицкого в столь молодом возрасте так плохо с памятью. Так кто же из нас двоих врет?

Когда стенограмма появилась в Интернете, я на своем сайте получил много слов поддержки от зрителей.

Члены правления критиковали мою деятельность, но критиковали они то, чего не видели, поскольку никто из них, кроме Веры Васильевой, не был на наших вечерах. Я их приглашал, но они не приходили. Вот и в стенограмме зафиксирован момент, когда Юрий Васильев произносит: «Все правда, о чем здесь сказали. И про атмосферу, которая здесь, мы же знаем. Нам про все про это сообщается».

То есть на мероприятия они не ходят, но им сообщают! Прямо 1937 год какой-то. Получается, что есть какие-то стукачи, которые доносят им сплетни о якобы неудовлетворительном состоянии Дома. И члены правления делают выводы на основании этих сплетен.

Там же Васильев продолжает: «Мне тоже кажется, что должна быть энергия сегодняшнего дня. Потому что такое богатство, за которое мы все с вами боролись, его нельзя, так сказать, упустить». Только вот почему они не помнят, благодаря кому удалось отстоять этот Дом? Ведь когда при Эскиной над Домом актера нависла угроза рейдерского захвата, она выпустила приказ, которым назначила меня исполняющим обязанности директора. С этим документом в руках я встречался с чиновниками из Россвязьохранкультуры и был председателем на памятной всем пресс-конференции, участвовал в беседе с министром Эльвирой Набиуллиной. И тогда вопрос по существу решился. Мы смогли переломить ситуацию. Дом оставили артистам, о чем все прекрасно знают.

Меня упрекают в том, что в Доме актера затхлая атмосфера, нет современности. Но где же члены правления были два с половиной года? Почему они не принимали никакого участия в судьбе Дома? Почему ни разу не пришли хоть с каким-нибудь предложением или советом?

У нас была прекрасная, теплая атмосфера. Была замечательная презентация телеканала «Театр», и среди гостей были Алла Пугачева и Иван Ургант. Павел Любимцев устраивал показы со своими студентами. Был вечер, посвященный театрам Омска. Замечательный бенефис Алисы Фрейндлих, юбилей Владимира Васильева. Были капустники, посвященные открытию сезона. Вечера известных режиссеров Владимира Краснопольского и Валерия Ускова, композитора Максима Дунаевского. Прошли вечера памяти Валентина Плучека и Андрея Миронова. И много других достойных и интересных мероприятий, которые, я подчеркиваю, качественно ничем не отличались от тех, которые устраивались при Маргарите Эскиной.

Я не хочу оправдываться. Я работал так, как считал нужным. Не понимаю одного: раз им понадобилось сменить руководство, то почему нужно это делать в такой неприемлемой, хамской манере?

Как будут развиваться дальнейшие события, меня совершенно не интересует. Это уже не мой Дом. И ноги моей в нем никогда больше не будет. Совершенно не удивлюсь, если новое руководство не примет во внимание результаты той работы, которая проходила при мне. Команда специалистов, приглашенных мной, предоставила план выхода из кризиса. Нельзя все разрушить и на пустом месте создавать новое. «До основанья, а затем…» Это мы уже проходили.

Стенограмма заседания

От составителя

Прежде чем предоставить вниманию читателя стенограмму заседания правления Дома актера, мне бы хотелось дать пояснения, для чего я это делаю.

Когда случилась эта история с изгнанием Владимира Абрамовича с поста директора Дома актера, к нему стали обращаться журналисты с просьбой прокомментировать ситуацию. Но мы подумали, что если просто дать комментарий, то это будет всего лишь «его слово против их слова». И тогда Владимир Абрамович принял решение вместо интервью отдать расшифровку стенограммы в прессу. Чтобы читатели, как говорится, из первых рук получили представление, что и как произошло в Доме актера. И мы передали запись этой стенограммы журналисту «Комсомольской правды» Анастасии Плешаковой. Как показало время, это решение было правильным.

Прочтите и вы. Это поможет вам лучше понять, что же, собственно, произошло. И почему Владимир Абрамович, которого Маргарита Эскина призвала возглавить борьбу за Дом актера, больше никогда не переступил его порога. И почему многим из этих людей он не подавал руки до самой смерти.

Запись заседания Правления ЦДА от 21.10.2011 года

Этуш: Дорогие товарищи! Мы никогда не можем собраться вместе, по три раза мы меняем эту дату встречи, мне кажется, что сегодня мы собрали здесь кворум.

Прошу выбрать председателя и начинать заседание.

Предлагают Золотовицкого И. Я.

Золотовицкий: Я предлагаю подождать Олега Павловича. Он уже едет. Я как председатель предлагаю подождать немножко.

Этуш: Мы ждем уже пятнадцать минут.

Ульянова: У меня есть к вам маленькая просьба. Это от меня открытое письмо, которое, конечно, с разрешения Владимира Абрамовича, по поводу этой истории в мае месяце с газетой «ДА».

Максакова: А что, теперь эта газета называется «НЕТ»?

Ульянова: Я не знаю, как она называется. Я просто от себя подготовила, чтобы вы все-таки дали свою оценку. Я раздам письмо.

Максакова: Мы закончили на том, если мне память не изменяет, что денег нет.

Ульянова: Денег, собственно говоря, и нет. Я хочу, чтобы вы его прочли. На самом деле, это чисто нравственно-моральный момент.

Максакова: Но нельзя же путать мораль с финансами.

Ульянова: Там все написано, что 1 700 000 рублей стоила нам эта газета. И у нас не было возможностей.

Золотовицкий: Вот и Олег Павлович!

Этуш: Простите, товарищи, давайте начинать. Значит, у нас присутствует кризисный управляющий Наталья Михайловна Капытова. Если позволите, я зачитаю.

Через месяц, как Дом ушел в отпуск, я получил письмо от Ширвиндта, адресованное Жигалкину, а внутри было еще другое письмо, а принес мне его Аракелов, наш сотрудник. Позвольте зачитать:

«Уважаемый Владимир Абрамович!

Мы внимательно изучили Ваше письмо о непростом финансовом положении Дома Актера и, так же как и Вы, обеспокоены создавшейся ситуацией. Полагаем абсолютно верными предпринимаемые Вами шаги, обозначенные в письме. Вызывает наше глубокое беспокойство лишь решение о приглашении арбитражного управляющего Капытовой Н. М. для осуществления его программы по улучшению финансового состояния Дома актера. Мы все усматриваем, что это Ваше действие создает возможность передачи финансово-хозяйственной деятельности ЦДА и его организационной структуры под внешнее управление. Избирая Вас на должность директора ЦДА, Правление наделило именно Вас самыми широкими уставными полномочиями, а Вы делегируете эти полномочия. Правлению интересно, какие мотивы побуждают Вас раздавать свои полномочия посторонним лицам, а не пользоваться ими самостоятельно согласно Уставу. А потому просим Вас приостановить взаимоотношения с Капытовой Н. М. вплоть до очередного заседания Правления».

Значит, никакой передачи власти не было.

Жигалкин: А какие подписи?

Ширвиндт: Все наши подписи.

Этуш: Пожалуйста…

Ширвиндт: Да мы знаем. Ты говоришь, что это письмо от меня. Это письмо от всего Правления.

Этуш: И от того члена Правления, который два года не приходил, но он тоже знает об основаниях. Значит, о чем я говорю, никакой передачи не было. Если вы хотите выслушать Наталью Михайловну – пожалуйста. Была консультация, а побудительный мотив заключается в том, что в июне месяце мы встали перед фактом, что мы не можем платить зарплату. И для того, чтобы это сделать, нам пришлось уволить двадцать человек, перевести в другое состояние, положение и тогда заплатили зарплату.

Вера Ивановна, присутствующая здесь, сказала: «Вы директор, делайте что-нибудь». А что я мог сделать? Я пригласил аудиторскую комиссию, которая работала и предложила:

Устранение параллельной дирекции Дома;

Обслуживающие Дом вахтеры и уборщицы сокращаются сильно;

Алимар. Бартерные соглашения с ним не восполняют наших затрат. Он должен платить за аренду. Этот вопрос мы урегулировали.

Значит, отдельная дирекция Дома упразднена. Обслуживание Дома вахтерами и уборщицами изменено. С Алимаром принято приемлемое для Дома решение.

Значит, аудит такие недостатки заметил: ставки по ряду некоммерческих организаций театральных – ниже рыночных. Задолженность двух третей арендаторов составляет два-три месяца, и штрафные санкции не начисляются. Несоблюдение условий договора аренды со стороны большинства арендаторов.

Анализ показал, что расходы на содержание и уборку здания являются завышенными. Предлагается уменьшение штата или принятие альтернативного варианта, привлечения ЧОП для охраны помещений. Дирекция по управлению зданием переходит в штат Дома. При существующей схеме по сдаче в аренду объекта планируемый дефицит денежных средств составил около 17 миллионов рублей.

Золотовицкий: А что такое параллельная дирекция?

Этуш: Была отдельно созданная дирекция здания в лице Олега Владимировича, который заместитель директора Дома. Туда входили несколько служащих, и это была самостоятельная дирекция.

Ульянова: Дочернее предприятие.

Андропов: Не совсем точно… Когда с улицы Горького переехали сюда, в штате Дома актера было двадцать два человека. Получив восьмиэтажный дом, его надо было содержать. Вот все управление хозяйством Министерства культуры, на котором это держалось, перешло в эту дирекцию. Мы организовали стопроцентно подчиняющуюся Дому актера дирекцию, не включая ее в штат. Это было в 1999 году.

Табаков: Это называется «дирекция эксплуатации здания».

Андропов: В 2004 году на нас стали нажимать и говорить: «Как так? Такое большое здание в восемь этажей, а Дом актера в таком небольшом количестве». После этого практически всех передали в штат Дома актера. Оставив чуть-чуть, обозначив, что эта дирекция существует. Чисто номинально, поскольку по деньгам это практически ничего не давало, никакой экономии. Но на всякий случай резервный счет (на нас постоянно нападали) Дома актера, и я был заместителем в Доме актера. Моя суммарная заработная плата как директора здания и замдиректора Дома актера суммарно была, если бы я только был замдиректора в Доме актера. Это была чисто техническая конструкция. Сейчас мы посмотрели, что это больше не нужно, – мы без сложностей ликвидировали дирекцию здания.

Жигалкин: А состояние Алимара удобное для Дома актера, это как?

Ульянова: Можно уточнить. Владимир Абрамович? Дело в том, что арендная плата в последние годы ресторана составляла значительно ниже рыночных цен – цену озвучивать смешно. Это те деньги, которые они нам платили, а в основной массе своей не платили, а зачисляли во взаимозачет. И у нас вечно копились их долги Дому (по той минимальной цене), а наши фуршеты и банкеты после мероприятий мы им засчитывали по нынешним рыночным ценам. Владимир Абрамович провел переговоры с Владимиром Габушевичем с условием, что они должны здесь остаться, и это естественно. В результате пришли к взаимовыгодному решению. Схема сложная, все можно объяснить, но в общем и целом вот так.

Этуш: Елена Михайловна, вам спасибо. Какие еще вопросы?

Жигалкин: С этим все понятно. С аудитом.

Золотовицкий: А остальные с арендой все соблюдают?

Этуш: Дело в том, что не совсем соблюдают.

Золотовицкий: Я бы хотел поподробнее. Мы знаем так, как и мы здесь арендовали, и товарищи наши здесь арендовали. Мы хотим понять: на какие деньги живет Дом актера? Почему сокращается, может, и правильно сокращается. Они выгоняются на улицу, те, кто сокращен, из-за того, что нечем платить? Почему раньше было чем платить, а теперь нечем? Из-за того, что люди перестали платить за аренду?

Этуш: Из-за того, что неаккуратно платят, из-за того, что напряженно сейчас, из-за того, что не вовремя взимаются штрафные санкции с людей, которые неаккуратно платят. Вот все это в комплексе создает такой дефицит.

Ульянова: В основном, что ставки не менялись два года. Непрерывно задалживают и протягивают очень многие.

Добронравов: А вот вопрос, который стоял на прошлом заседании: отсутствие или присутствие спонсоров. Он как-то решился?

Ульянова: Есть одно небольшое изменение. Мне удалось привлечь компанию продюсера фильма «Мастер и Маргарита». Были проведены с ним переговоры. И удалось привлечь средства на ремонт сцены, замену дорожек занавеса в Большом зале и ремонт арт-салона. Это если говорить о более-менее крупном. Моментами есть мелкая спонсорская помощь, которую можно даже и не озвучивать. И, в общем, пока все.

Жигалкин: У меня есть некое обращение. Разрешите зачитать?

Золотовицкий: Да, пожалуйста.

Жигалкин: Уважаемые члены Правления, уважаемый директор! Сегодня нам хотелось бы сфокусировать ваше внимание не на подведении итогов прошлого сезона. Прошлое уже состоялось. И не на настоящем жизни дома. Мы хотели бы поговорить о будущем фонда под названием Центральный Дом актера. Все, кто сейчас находится на этом собрании, желают этому Дому самого лучшего. В этом нет никаких сомнений. Но между желанием и конкретными шагами по воплощению этого, хочется и чтобы все было хорошо, – большая пропасть. Нам кажется, что настало время, чтобы эту пропасть убрать. Мы хотим сформулировать, что же мы хотим для будущего нашего Дома, каким он должен быть не завтра, послезавтра, а через год, через 5 лет, через 10. Вариантов очень много. От милого местечка, в котором можно поностальгировать о том, как раньше было хорошо, такого, где справляются юбилеи. Во многом Дом актера представляет собой такой клуб. Но и слово о настоящем. Нам, так как сейчас я выступаю не только от своего имени, правильным видится несколько иное развитие Дома актера. Основываясь на традициях, выработанных Домом актера десятилетиями, вспоминая желание Маргариты Александровны на предварительных обсуждениях, на воплощение которых у нее не хватило просто здоровья, превратить Дом в настоящий культурный центр, необходимо сейчас начать конкретные шаги по осуществлению этой задачи. Необходимо перестать наслаждаться домашними радостями в виде милых вечеров и капустников. Да, это неотъемлемая часть жизни Дома. Но этого мало. На дворе 2011 год. В Доме, к сожалению, царит атмосфера прошлого века. Молодежь не знает Дома актера. Просто нет мотива сюда ходить. Нет событий, о которых могли бы говорить в Москве. Как это было всегда. Необходимо создать на Арбате, в центре Москвы, культурный центр под именем Дома актера и с современной театрально-художественной жизнью. Сохранять традиции необходимо, вместе с тем необходимы эксперименты, где молодые могут попробовать свои силы. Где мэтры отечественной культуры и не только могут проводить свои мастер-классы. Дом, куда могли бы прийти все, от молодежи до ветеранов. Благотворительная деятельность должна быть одной из. Современная жизнь диктует свои условия. Необходимо привлечение инвестиций, поиска спонсоров. Без этого Дом не поднять. Но деньги тоже государство не даст под копеечные проекты и идеи. Но под создание нового культурного центра, может, даст, а может, не даст. В любом случае под лежачий камень вода не течет. Надо начать преобразования, иначе все зарастет ряской. Я обращаюсь от имени своих товарищей и от своего имени и хочу открыть дискуссию о революционном преобразовании Дома. На мой взгляд, все аудиторские проверки с попытками увеличить фонд заработной платы путем перераспределения внутренних ресурсов, увольнения людей и, как сказал Владимир Абрамович, перевод их в некое другое состояние, как я понимаю, состояние безработное, увеличение аренды внутри каких-то отдельных арендаторов, сдача каким-то новым не изменят ничего. Это все равно копание внутри организма, где идет какой-то процесс. Отрезали от почек, пришили печень и т. д. Необходимо, мне так кажется, более революционное вмешательство. Сегодня нужно думать не о том, как завтра выплатить зарплату, а о том, что будет с этим Домом через несколько лет. Сегодня я точно могу вам сказать, что люди молодого поколения год или два в этот Дом не ходят. Двадцать лет назад мы пришли сюда большой компанией. Кто-то ушел, кто-то остался. Я помню, что жизнь здесь для молодых артистов всегда была такой удивительной штукой, куда хотелось попасть. Сегодня, мне кажется, в Москве огромное количество предложений. Мне кажется, что Дом актера может стать одним из лучших предложений. Здесь должны проходить фестивали, новаторские, революционные. Сюда должны приезжать деятели искусства, здесь могут проводиться вернисажи – все что угодно. Площади огромные позволяют все это. Но почему-то этого не происходит. Давайте разберемся в причинах почему. И потом – что можно сделать для того, чтобы это происходило. Все, спасибо.

Золотовицкий: Можно говорить об этом долго. Вам не кажется, что мы топчемся абсолютно на месте? Другое время, другая формация… Нам надо заменить интернет. У меня взрослая дочь, которой 23 года, студентка театрального института. Может, они и слышали, может, они и ходят когда-нибудь в Дом актера, но площадки для того, чтобы они что-нибудь экспериментировали… Другого качества должна здесь быть организация. Не качества отмечать здесь дни рождения, юбилеи… Это безусловно. Другого творческого качества. И в этом смысле можно долго критиковать Льва, но там происходят всякие фестивали, начиная со студенческих и заканчивая бывшими дипломными работами московских театральных институтов. Блестяще оборудованный театральный зал. Жить только тем, что отчитываться за вечера памяти талантливейших людей, наших друзей, живущих и ушедших, – мне кажется, что это расточительство. И чем дальше, тем больше. Сначала зарплаты, потом Дом у нас заберут, арестуют. Скажут, идите там в сарайчик отмечайте свои юбилеи. Мне кажется, надо выработать новую позицию, под это сделать новый устав, под это взять современных менеджеров, которые могут сделать бизнес-центр, что вполне возможно на примере многих театров. Искать спонсоров. И не ориентироваться на рога и копыта и сдавать им помещения. Должны быть люди заинтересованные и творческие, безусловно. Невозможно, чтобы вы все время отчитывались: «А вот у нас прошло двадцать шесть вечеров». Мы все это знаем. Мы сами ведем эти вечера. Это все уже вчерашний день. Вечера останутся, они никуда не денутся, но это не должно быть целью. Очень много у нас интересного творится. Чеховский фестиваль. К этому имеет отношение Дом актера? Нет! Идет фестиваль NET, а он имеет отношение к Дому актера? А почему? Да, была Маргарита Александровна, но все поменялось, в одночасье меняется.

Мне кажется, абсолютно правильную тему Саша начинает. Мы начинаем с разбора каких-то дрязг. Конечно, людям нечем платить. Но должно быть вливание молодой крови. А то есть такое ощущение, что мы сидим здесь чуть обиженные друг на друга. Мы разбираем только, как нам выжить. А это неправильно. Мы найдем, где отпраздновать юбилей. Мы попросим театры. Молодые должны знать, что они могут сюда прийти, у них может быть здесь расписание. В конце концов, устраивать фестиваль «Дом актера». Не юбилей, а фестиваль театральный! Может быть, об этом сейчас поговорить? И это очень серьезный разговор. Кто вам это письмо передал, все знают. Все знают, что здесь творится. И знают, какие тут проблемы. Здесь столько уже глаз, и мы знаем, что это за глаза. Отнимут и будут правы. Потому что у нас денег не платят, сокращают.

Этуш: Это очень тенденциозная речь.

Золотовицкий: Безусловно. Я не отказываюсь от этого.

Этуш: Не имеющая достаточных оснований.

Золотовицкий: Может быть… Но обратно собираться… Слава богу, у нас здесь кворум. Опять обсуждать, как нам свести концы с концами?

Этуш: Минуточку, вы не уловили.

Золотовицкий: Мы сейчас начнем снова в тональности, кто прав, а кто виноват.

Этуш: А вы хотите, чтобы только вы были правы?

Золотовицкий: Нет. Я подхватываю дискуссию. Которая должна сейчас здесь быть, а не отчет о проделанной работе. Мы знаем, чем он закончится. Что все хорошо, а мне не все хорошо. И атмосфера здесь нехорошая. И с людьми разговаривают здесь нехорошо. А от этого у нас и токая тональность. На другой уровень переведем все существование этого Дома.

Этуш: Простите, а кто это нехорошо разговаривает?

Золотовицкий: Руководство с сотрудниками.

Этуш: Вы хотите сказать, что это я? Скажите! Ведь нельзя вот так огульно говорить.

Золотовицкий: Мы не будем сейчас персонифицировать, кто кому нагрубил.

Ульянова: Вы имеете в виду ту историю с Люсей…

Золотовицкий: И с Люсей, и… Я еще раз хочу сказать, что я не хотел про это, я хочу совсем про другое.

Табаков: Сколько времени тому назад умерла Маргоша?

Золотовицкий: Два года будет.

Максакова: Три будет.

Табаков: Извините, я постараюсь на уровне своей компетентности. Когда, царствие небесное ему, Олег Николаевич Ефремов умер, то театр существовал в определенном трудном организационно-финансовом положении. Зал был 41 %, максимальная заработная плата была до 7900 рублей. Прошло два года. И ситуация довольно серьезно поменялась. Я уже не говорю про день сегодняшний. Значит, достаточно времени прошло, как мне кажется, жизни без Маргариты Александровны для того, чтобы изменить ход событий. Не меняется… Не хочу никак квалифицировать, не хочу ни на кого вешать. Но как говорят, так больше не будет. Если мы уже собрались, если мы хотим смотреть в глаза людям, которые нам доверили вот это долженствование. Так нельзя. Это означает, что руководство этого дома должно уйти, и вместо этого должно прийти новое руководство, которое попытается в следующие два года резко изменить ситуацию. Вот и все, это я, так сказать, на основе своего маленького организационного опыта. Третьего не дано.

Васильев: Все правда, о чем здесь сказали. И про атмосферу, которая здесь. Мы же знаем. Нам про все про это сообщается. И советуются люди, которые понимают, болеют за этот Дом. Мне тоже кажется, что должна быть энергия сегодняшнего дня. Потому что такое богатство, за которое мы все с вами боролись, его, так сказать, упустить… А это может быть в сегодняшней ситуации. Поэтому я поддерживаю.

Золотовицкий: Я еще раз подчеркиваю – дело не в конфликтах. А дело в том, что ситуация ухудшается. Значит, мы должны это поменять. Вы говорите, с финансами плохо, спонсоров не найти, помещения не сдать. Творческая жизнь, не вечера, а творческая – минимальна.

Этуш: А что вы считаете творческой жизнью?

Золотовицкий: Творческая жизнь? Дом актера открыл режиссера Сидорова! Есть такой? В Доме актера происходит такое, что вы никогда такого не видели… Я могу сказать – это было здесь. Не удачные, удачные спектакли.

Этуш: Уважаемые товарищи! Вы никак не можете оценить по существу. Да, много недостатков, они есть, но эти недостатки не точно внутри Дома, эти недостатки существуют вообще на улице. Другая обстановка, другая ситуация. По памятному мне заседанию Правления, когда вы все говорили о концепции, ни один из вас, говоривший о концепции, не видел ни одного вечера. Говорили на основании слухов, которые до вас доходят. Сейчас это тоже слухи.

Золотовицкий: Ну мы же не говорим, что вечера плохие. Дом актера не должен быть для вечеров. Тут должна идти творческая работа. Современный культурный центр. Вечера останутся.

Жигалкин: Мне кажется, надо прекратить говорить, как было хорошо.

Этуш: Вы хотите, чтобы это был бы совсем другой Дом?

Золотовицкий: Другой!

Жигалкин: Для актеров, которые могли бы вести здесь насыщенную творческую жизнь.

Этуш: Но вы, по-моему, это делаете.

Жигалкин: Я один из тех, кто здесь вырос. Я фанат этого Дома. Фанат того, что делала Маргоша.

Ульянова: Саша, а что мешает, с вашей точки зрения?

Золотовицкий: Мешает то, что не способствует ничего этому. Нет возможности здесь. Атмосфера мешает. Все взаимосвязано. Если у вас не хватает дома денег, у вас атмосфера в доме плохая. Ну и здесь плохо.

Ширвиндт: Я, как и Саша, только в два раза больше, чем он, прожил в этом Доме. И, конечно, вот так сидеть здесь… Нехороший итог мой пребывания в Доме актера с 1956 года. Мы сейчас будем говорить, Володя будет на нас кричать… Это бессмысленно. Я сегодня говорю: Кадыров и Басков – срез российского существования. Кадыров начальник страны, все боятся его. Поэтому что надо делать? Олег Павлович прав. Нужно в этом Доме создать, как у Кадырова, совет старейшин в папахах около мечети во главе с Владимиром Абрамовичем. Мы втроем, впятером, вдесятером рядом посидим. Среднее поколение уже должно брать правление этого Дома в свои руки. Это не просто так делается. Нужна программа, ночи, муки, крики, водка, танцы – то, что когда-то было в 1964 году, а не отчеты, аудиты. В чем здесь наше клубное существование? Поэтому я думаю, что нужно дифференцироваться и просто молодым помогать.

Этуш: Значит, уважаемые граждане, если вы не будете меня перебивать, я хочу вот что сказать. Вот Александр Анатольевич, он самый старший по пребыванию в Доме, но я старше его. Я вырос в этом Доме, я дружил с Александром Васильевичем, очень хорошо понимал, что он делает. Бывал в Доме очень часто. Был другой принцип. Там старые артисты, пожилые люди бегали, завоевывали стульчик, в салочки играли. Находили удовольствие, потому что другая атмосфера была. Потому что это доставляло им удовольствие. Здесь этого сейчас сделать нельзя. Ушел этот пласт культуры. Да, сейчас понижен уровень интереса. Но вы не учли ту историю, которая у нас произошла. Когда нужно было уволить часть людей, чтобы платить зарплату. Аудит подсказал, какие меры надо принять. Я ведь отказывался быть директором. И Александр Анатольевич меня надул. Он сказал Александре Юрьевне, что она главная.

Ширвиндт: Кого я надул? Попытка этого тандема… дружественно-родственного-ностальгически-векового… не получилась.

Этуш: Не получилось потому, что она считала, что она главная. Я считал, что я главный. Ну, что мы будем продолжать об этом.

Я отказываюсь.

Золотовицкий: Может быть, мы все-таки всех выслушаем.

Табаков: Давайте услышим мнение всех тут.

Васильева: Мне жалко, что у нас уже какое заседание проходит не в дружеском ключе. Есть какое-то ощущение, что есть руководство и есть мы, которые привыкли, может быть… Тут не должно быть обид. Мы не должны говорить, что кто-то виноват. Мы все в тяжелом положении. Действительно, наверное, Дом старомоден. Лично мне – это дорого. И сказать, что я хочу чего-то другого, я не могу. Но я понимаю, что мы не стали центром культурной Москвы. Наверное, событий очень много, и, наверное, нужны те молодые мозги, дерзкие, которые найдутся, а может быть, и не найдутся. Один раз Александр Анатольевич говорит: «У нас есть сцена. Давайте, делайте». Я не вижу, чтобы кто-то чего-то делал. А он говорит, делайте. Так что это не все так просто. Когда мы думаем, что мы завоюем Москву какими-то невероятно интересными событиями – может быть, их и не будет. Для этого нужно предпринимать что-то. Или руководитель действительно должен быть молодой и дерзкий. Я не знаю. Который скажет: «Я здесь сделаю». Когда человек верит, он и делает. А мы старались продлить наше вечное такое существование. И даже, может быть, страшно, если придет только молодежь. Будет говорить: «Надо так и эдак». Может быть, я это все и возненавижу. Но все же я понимаю, что что-то, и обязательно дружеское. Наше Правление деловой стороной Дома никогда не занималось. Мы как-то не дружно живем. Мы приходим. Вы отчитываетесь – все в порядке. Мы молча просидим. Все в порядке. Как сделать лучше, это к молодым. И никто из старейших не будет говорить – это не надо. Но, может быть, это получается даже хуже, и так может быть. Я бы хотела, чтобы вы, сидя вот так, перед такой проблемой, вместе решали, без ощущения, вы виноваты или вы виноваты. Жизнь нас вынуждает что-то сделать. Не только материально укрепиться, действительно занять то положение, которое было когда-то, а как сделать – не знаю. Для этого нужны молодые мозги.

Табаков: Мы не собираемся сейчас говорить о том, как сделать. Два года тому назад ушла из жизни Маргарита Александровна, при которой Дом существовал вот так, как он существует. За эти два года Дом утратил позиции, которые он занимал. Вот этого не должно быть дальше. Во всяком деле заключается контракт на срок, и если очевидно, что не волокет человек, не надо ждать… Никаких тут ни тайн нету мадридского двора, ни против кого я не дружу из присутствующих здесь.

Золотовицкий: Марк Анатольевич.

Захаров: Мы находимся в таком пространстве, когда все забалтывается. Забалтываются выборы. Забалтываются культурные процессы. Все можно заболтать, и пока человек говорит, с ним можно согласиться. Я бы не хотел, чтобы после меня в Ленком пришел мой ровесник. Я бы хотел, чтобы туда пришел человек, который вызывал бы у меня какого-то ошаления, как стихи Хлебникова. Прочитав их, я не смог пойти на вечер Вознесенского. Я за простое, резкое решение вопроса.

Золотовицкий: Юлия Константиновна.

Борисова: Вот дело в том, что я тоже не знаю, что делать. Я с тобой совершенно согласна, что то поколение, которое в салочки играло, и они получали от этого удовольствие, ушло. Появился другой слой. Но правление всегда поддерживало худружеские вещи. Должна быть молодежь, непременно должна быть, чтобы жил Дом актера. Хотеть должна сюда прийти не в смысле денежек, а в смысле оживления художественной жизни. Вот так это сделать предложено сейчас. Так надо сделать. Это делать нужно безусловно, но я не знаю как.

Золотовицкий: Людмила Васильевна.

Максакова: Я вот смотрела последний спектакль Ивановский, вместе с Владимиром Абрамовичем. И каждый высказался. Самое главное, что в этом спектакле присутствует заразительность, азарт, смелость и притягательность. В чем она? Она заключается в молодости. Молодость всегда права. Хотите вы этого или не хотите. Да, много опыта у людей, да, устали. Но почему мы не хотим доверить молодым? Ведь на каждом курсе выпускном есть лидеры. Которые и пишущие, и знающие, и не такие глупые, а есть очень интересные ребята и существуют во всех студиях, которые готовы крутить вокруг себя вот эту молодую энергию. Нет разночтений или противоречий. Вы говорите о финансовой стороне дела. Видимо, она трудная и тяжелая, но это само собой. Но все говорят: «Давайте откроем двери, окна и пустим сюда бесшабашную молодежь». Все были молодыми. И Марк Анатольевич, который хотел доказать что-то Плучеку. Лелик со своей Табакеркой сколько мучился, прошел сколько инстанций. Но он был полон желания. Он знал, чего он хочет. И такие люди наверняка есть. Речь идет только об этом, чтобы впустить вот этих лидеров. Молодых, которые уже сами ставят спектакли. Пусть они пробуют на этих сценах. Вся фестивальная жизнь проходит как-то по касательной, она не затрагивает Дом, который называется Дом актера, а не Дом железнодорожника. Имеется в виду творческое бурление, которое может возникнуть только из юных тел, простите, и из юных сердец. Все эти желающие попробовать свои силы, кстати, почему бы не позвать сюда таких. Пускай они сыграют свой спектакль здесь. Может, это дико интересно. Мы же не видели. А пока вся эта могучая жизнь идет стороной, что, кажется, не правильно.

Добронравов: Я последний скажу. Я коротко. На сегодняшний день просто выжить для Дома актера не путь. Время, молодые умы, молодые бизнесмены. Я хочу сказать, если мы не успеем воспитать в Доме актера новое поколение, нас время съест, абсолютно точно. Я не считаю себя молодым поколением. Есть моложе, наглее, умнее, которые живут со временем. Менять здесь надо все кардинально. Я уже среднее поколение, но я уже не догоняю своих детей по той скорости мышления, дерзости, которой они живут. Поэтому абсолютно согласен, что нужно давать больше возможностей молодым.

Золотовицкий: А Винзавод? Там выставки, там что-то невероятное, там зрители спят в мешках, новое искусство, непонятное нам абсолютно, взрыв, бомба. Платно все, коммерчески. Они находят спонсоров. Если интересно, богатые дают деньги.

Этуш: Вы закончили? Вот вопрос о вечерах: Элина Быстрицкая, Добронравов и Пахмутова, Борис Щербаков, памяти Лиепы, Марина Кондратьева, столетие со дня рождения Покровского, Сатирикон, вечер Александра Михайлова, вечер памяти Ахмадулиной – это на большой сцене, а в малых залах: памяти Катина-Ярцева, Шапошникова. Скажите, пожалуйста, названия сильно отличаются от тех, что были при Маргарите Александровне?

Табаков: Это называется поминальный список. Это что-то с моргом связанное, а должно быть что-то другое. Это имеет право быть как часть. Речь-то о другом: что обновление дела начинается не с назначений и перемещений, а обновлений. Дело начинается с того вечера ли, спектакля ли, затеи ли, на которые хотят попасть все. Вот с этого начинается обновление. Вот и все.

Золотовицкий: Вы говорите, что это не отличается, а мы хотим, чтобы отличалось.

И большинству так хочется. Неправильно иметь только вечера в Доме актера, особенно поминальные вечера.

Этуш: Начиная с Эскина и при Маргарите, вот такие были вечера.

Табаков: Я думаю, что не грех в двадцать первом веке поправить даже Маргариту.

Этуш: Это конечно, но пойдите поправьте. Пойдите заманите.

Золотовицкий: А кто говорит, что это просто? Это непросто. Поэтому и меняются директора, художественные руководители.

Этуш: Значит, вы меня не испугаете. Я лично ничего другого сделать не могу. Если придут люди, которые согласятся под моим руководством работать в этом направлении, и если я найду контакт… а если… то извините.

Захаров: Есть еще одна подлая вещь. Время меняется. Если сейчас открыть двери и сказать: «Ну, приходите к нам. Сделайте что-нибудь интересное», может никто не прийти. Я был на Страстном. Поймал человека там, который стал моим сопостановщиком. Нужен человек, который сформулирует, что есть клубная жизнь в Москве в ближайшие годы. Как она изменится, в какую сторону – ставить вопрос надо так: что такое клубная жизнь в современных условиях – в социальных, политических и культурных.

Золотовицкий: Клубная жизнь должна быть тоже частью жизни Дома актера. А большей частью – творческая жизнь. А просто поминальные вечера – это смерти подобно. Вот так же вспомнят и помянут Дом актера.

Жигалкин: А клубный вечер Люси. Который собрал и Аллу Борисовну, которая не придет абы куда. И Ваню Урганта. Пришли и депутаты, и первокурсники. Вот это часть клубной жизни.

Золотовицкий: Никто не говорит, что здесь не работают. Но мне кажется, что не получается. И причин этому много. И деньги, и отношение. Все взаимосвязано.

Добронравов: Во все времена говорили: ах как сложно. А в 90-е годы как было сложно? Девальвации, дефолты. Надо самим себе признаться: все не так, как должно быть.

Золотовицкий: Все высказались. Надо прийти к какому-то общему знаменателю. Надо что-то решить, а то мы потом будем искать друг друга снова, извиняться друг перед другом. Это всегда больно. Другого выхода все равно нет.

Табаков: Если не секрет, какова цифра дефицита, из-за которой были уволены двадцать человек? Можно ее озвучить?

Якупова: У нас возникли временные трудности. Рабочее состояние было. Это нужно было решить своими силами. На тот момент у нас дефицит был достаточно большой – 5 миллионов. Я хочу сказать, что у нас так сложились обстоятельства, что арендаторы, во-первых, некоторые съехали – ну, кризис не всех коснулся сразу, и у нас должников много появилось. Мы несвоевременно стали платить зарплату. И, естественно, обратилась к руководству, что нужно какие-то меры принять. И план этих мероприятий был моим. Просто нужно было воплотить в жизнь. И немного сокращения нужно было внести в наше штатное расписание, потому что кое-какие должности из хозяйственного отдела (девять вахтеров и одиннадцать уборщиц), без которых мы обходимся. За лето у нас положение стабилизировалось. У нас уменьшилась задолженность наших арендаторов. Всегда какая-то площадь будет пустовать – это текущий момент. Тяжело сдать крупный отсек под 100 квадратных метров. Маленькие уходят моментально. Я бы не сказала, что у нас цены очень низкие. Вопрос с Алимаром, он у навсегда был на особом положении. 50 % времени, когда они могут сдать свои помещения, они обслуживают наши мероприятия.

Табаков: Последний вопрос. Бюджет годовой и предполагаемый – дефицит этого года какой?

Якупова: Четвертый квартал этого года я могу сказать. Мы планируем получить порядка 20 миллионов, и после расходов на налогообложение и коммунальные услуги на творческую деятельность у нас планируется (октябрь, ноябрь, декабрь) 5 600 000 рублей.

Табаков: Я спрашивал о другом. Бюджет на 2011 год.

Якупова: 72 миллиона примерно.

Табаков: Этот бюджет дефицитный или профицитный?

Якупова: На сегодняшний день – профицитный.

Например, Краснов попал в историю. Он был нам должен 1 200 000 рублей, на сегодняшний день должен только 300 000 рублей.

Добронравов: Если на сегодняшний день уволили двадцать человек и Дом актера остался чистым, то это только по тому, что сюда никто не ходит. Некому пачкать.

Золотовицкий: Нам надо как-то все суммировать и сформулировать наше предложение. Так как у нас по уставу Правление назначает дирекцию и Правлением это было сделано два года назад, нам пора проголосовать за то, что считает ли Правление двухгодичную работу удовлетворительной. Если считает, то на этом и закончить. Если считает неудовлетворительной, тогда мы должны сформулировать следующий вопрос. Как нам собраться и выбрать кандидатов на следующую дирекцию. Если мне Владимир Абрамович доверяет, то я ставлю этот вопрос на голосование.

Кто считает удовлетворительной работу дирекции Дома актера? – нет

Кто считает неудовлетворительной работу дирекции Дома актера? —

Кто воздержался? – 3

Борисова: Я не понимаю, как будет звучать следующий вопрос?

Золотовицкий: Как нам избрать новую дирекцию Дома актера.

Васильева: Я считаю, что первый вопрос неправильный. То, что было возможно сделать в тех руслах, которые были, было сделано. Работа продолжалась такой, какой она приблизительно была всегда. Время диктует нам что-то другое, согласна. Ведь это же несправедливо.

Табаков: Зритель голосует ногами. Зритель меньше ходит. Это и есть неудовлетворительно для сегодняшнего дня. И обиды никакой нет.

Васильева: Дело не в обиде. Мне кажется, все, что было сделано, было сделано не хуже, чем раньше. Сказать, что это все было неправильно, лично я не могу.

Табаков: Давайте еще раз голосовать.

Золотовицкий: Полувопрос поставить невозможно. Или довольны, или недовольны, или воздержались.

Васильева: Если бы меня сделали этим руководителем. Я бы старалась, как могла. Поэтому нужно найти возможность, если руководство согласно с нашими оценками. Но сказать о них плохо я не могу.

Золотовицкий:

Кто считает удовлетворительной работу дирекции Дома актера? – нет

Кто считает неудовлетворительной работу дирекции Дома актера? – 7

Кто воздержался? – 3

Теперь следующий вопрос. Если работа дирекции признана неудовлетворительной, кто мне напомнит, что делает Правление? В течение какого времени мы должны рекомендовать новую дирекцию?

Табаков: Может, это и не прописано в уставе.

Максакова: Это не могло быть прописано, устав писался при Маргарите Александровне.

Золотовицкий: Но назначали же. А если неудовлетворительная оценка? Снимать нет прав у Правления?

Этуш: Уважаемые товарищи. Я, инвалид Отечественной войны, взял на себя по рекомендации Маргариты Александровны, которая понимала, кого она хочет видеть преемником, вот это руководство этим Домом. Вы очень тенденциозно выступали здесь. Это я чувствовал с самого начала. Особенно Табаков. Я складываю с себя эти полномочия. Я не знаю, кому надо подавать заявление. Я свои обязанности закончил. Спасибо.

Этуш покидает заседание.

Табаков: Есть ли еще инвалиды Великой Отечественной войны здесь?

Максакова: Нет, есть просто инвалиды.

Табаков: Значит, нужно назвать вещи своими именами. Два года шел развал. Бесхребетность наша, в общем-то. Извините, так нехорошо. Бойся равнодушных, да на земле творится мерзость, которая творится, и никак это по-другому не называется. Не два года робкого старательного повторения пройденного, и это и есть провал. И никак по-другому.

Васильева: Тогда мы в свое время должны были бить в колокола.

Золотовицкий: Мы и тогда говорили этими же словами, что и сегодня.

Табаков: Может, и нехорошее слово, но, жалея, уважая седины, завязывали в узел.

Васильева: Да, многое нам предстоит дальше, потому что пока мы не находим такого энтузиаста, который отдал бы колоссальное свое время, энергию и талант на работу в этих условиях. И одно из качеств, которое мы ценили, я не говорю о чисто человеческих – что хорошее, то хорошее. Человек, который ценится во всяких инстанциях, – это тоже не появится.

Золотовицкий: Это же Правление назначает, это же лучший цвет, и вот, вот.

Табаков: Я хочу сказать, что работа этого энтузиаста денежно компенсировалась. Даже злобный Табаков не захотел спросить: а как? Но, если эта работа денежно оплачиваема, она должна делаться. Вот когда сваливался художественный театр. Я требую, чтоб эта сцена шла. И делал паузу. Когда-то. Вот примерно этот эпизод, Верочка. Ну поверь, что…

Васильева: Я не могу сказать, что это было плохо. Ну да, действительно, человек старался.

Ульянова: Извините бога ради, Олег Павлович! Такое ощущение после того, как Владимир Абрамович сложил с себя полномочия, мы как члены дирекции должны покинуть это собрание, чтобы в другой обстановке обсудить дальнейшие телодвижения.

Спасибо. чтобы мы не уходили вот так, по-английски. Вот так вот выскочили. Наверное, по логике событий мы должны покинуть…

Приглашенные уходят.

Золотовицкий: Давайте обсудим, просто обсудим. Маша Миронова. Занимается фондом. Мне кажется, что мы могли бы предложить ей познакомиться с ситуацией. Маша вхожа в театральные круги. Вы все ее хорошо знаете. Мы ей поможем, чем сможем. Может быть, какую-то атаку мозговую. Пригласить каких-то людей. Но мне кажется, что Маша – хорошая кандидатура. И ее фамилия тогда возникала, тогда было довольно неловко перед Владимиром Абрамовичем. Сегодня по поводу устава мы не знаем: Елена Михайловна Ульянова – она в нашей компетенции? Олег Павлович, это вы человек, знакомый с этими отдело-кадровскими делами.

Табаков: После Владимира Абрамовича в нашей компетенции все.

Захаров: Я помню у Арканова и Горина: «Да, наш оркестр играет очень плохо, но это не их вина. Это их беда».

Табаков: Это было ясно и год тому назад.

Максакова: Ну, ясно. Но было неловко.

Золотовицкий: Конечно, неловко и сегодня.

Табаков: Товарищи, коллеги, если по делу говорить, по уму надо, как советовал Владимир Владимирович, не подполковник Путин, а Маяковский: «Америку закрыть. Почистить и открыть заново».

Золотовицкий: А по-другому никак.

Захаров: Это вопрос серьезный.

Золотовицкий: Вопрос. Вот сейчас мы уволили…

Табаков: Стоп, стоп. Есть вот эта женщина, нанятая по аудиту, – она, как говорится, менеджер этого дела. На какой срок простирается ее контракт? И вот за то время, пока этот срок у нас есть, мы будем вести мозговые атаки, кадровые предложения…

Васильев: На это время надо дать полномочия печати и власти главному бухгалтеру.

Золотовицкий: Ничего не должно остановиться, разрушиться за тот период, пока кто-то будет входить в курс дела. Можно попросить Веру Ивановну…

Табаков: Надо было ту позвать, которая Наталья Михайловна.

Жигалкин: Она приглашенный Леной Ульяновой человек. Со стороны.

Золотовицкий: Пригласите Веру Ивановну.

Добронравов: Чтобы не произошел взрыв и хаос, это нужно сделать из практических соображений.

Табаков: Передать бразды Правления триумвирату из членов Правления.

Ширвиндт: Наконец отцы свалили на себя огромную ответственность. Если мы теперь сбежим и будем перезваниваться раз в два месяца… Я предлагаю Машу.

Золотовицкий: Безусловно.

Ширвиндт: Я предлагаю сделать временное переходящее правительство в лице Жигалкина и Золотовицкого. Прямо вот счас.

Золотовицкий: Надо три человека. Олег Павлович.

Ширвиндт: Вы никуда не деваетесь, Олег Павлович. С правом вето.

Эти уйдут сейчас на улицу. И здесь будут испуганная Черновская и другие. Это ответственный момент. Согласны.

Табаков: Согласен.

Ширвиндт: Сейчас на Правлении, после того как мы вынесли этот вердикт, должны записать, что мы во время безвременья даем право, пока у нас нет точной кандидатуры, выбрать из себя членов Правления, которые будут врио руководить процессом. Давайте поставим на голосование мое предложение.

Якупова: Правление – высший руководящий орган Фонда. Оно имеет право на все.

Золотовицкий: Простите, Вера Ивановна, право подписи у вас, как у главного бухгалтера, есть?

Якупова: У меня вторая подпись.

Золотовицкий: Сколько человек на сегодняшний день получают здесь зарплату?

Якупова: Сто четырнадцать человек.

Золотовицкий: Ответьте мне, пожалуйста. В связи с тем, что здесь сейчас произошло, мы можем быть уверены, что зарплаты будут выплачиваться?

Якупова: Зарплата будет выплачиваться.

Золотовицкий: До какого числа она может выплачиваться?

Якупова: До конца года – гарантированно.

Золотовицкий: До января месяца?

Табаков: Я задам бестактный вопрос. Даже Владимир Абрамович распознал во мне основного говнюка. Каково было денежное вознаграждение Владимира Абрамовича?

Якупова: 50 тысяч.

Табаков: Это несообразно ни с чем.

Ширвиндт: Олег Павлович, давайте проголосуем.

Золотовицкий: Давайте поговорим про Машу. Она в курсе того, что тут может произойти. Она, как умная женщина, сказала, что ей нужно понять, что здесь происходит.

Ширвиндт: Я ввожу свое предложение в президиум Правления, что Правление проголосовало за неудовлетворительную работу Дома актера и заявление директора.

Жигалкин: Самоотвод.

Ширвиндт: На время поиска кандидатур выделить из членов Правления артистов Жигалкина и Золотовицкого как временно исполняющих обязанности директоров с правом подписи.

Табаков: Не обязательно. Мне кажется, ты не прав. У нас есть на это время официальный человек.

Якупова: У меня вторая подпись.

Табаков: Вы же подписываете бумаги? И они исполняются?

Золотовицкий: Подождите. Услышьте нас, пожалуйста, с Сашей. Я понимаю, что у нашего руководителя театра много дел, но вы обязательно, один из трех, должны быть с нами. Иначе опять начнется раскардаш.

Васильева: Я предлагаю Люду Максакову.

Табаков: Вера Ивановна по должности своей и по уставу этого предприятия в отсутствие назначенного директора имеет право подписывать денежные и прочие документы.

Якупова: Я дополню. У нас первая подпись и вторая подпись. Первая – директор. Еще имеет право подписи Данилов.

Табаков: Это очень важно. Я почему-то Данилову не доверяю.

Якупова: Я просто вам говорю, что может быть две первых подписи быть, две вторых.

Золотовицкий: Олег Павлович, вы опытный человек в плане организационном. Поэтому я бы добавил к этим фамилиям фамилию Табакова, так как человек знает, как это все расставить. Это все до назначения Маши или Васи. Вы не будете этим заниматься.

Табаков: Я человек обязательный, театральный. Я не дотяну.

Золотовицкий: Прав Александр Анатольевич. Мы сейчас не разойдемся, пока не назначим время, когда состоится разговор с Машей или с каким-то другим кандидатом.

Это надо сделать в понедельник или во вторник.

Ширвиндт: Правление предлагает нашим врио провести переговоры с кандидатами.

Табаков: Очень хорошо, что мы выбрали этих до 50 лет, если бы здесь был еще один человек 30-летний, то было бы совсем хорошо.

Золотовицкий: Здесь работают сто человек. Мы не можем сейчас раз – и разойтись. Мы должны понять, что мы во вторник собираемся и будем людям что-то говорить.

Табаков: Ничего говорить во вторник не надо. Неужели вы думаете, как мои погодки и даже старше, что будет повод сказать даже по поводу Маши? У Маши полный порядок. Я, ей-богу, не могу дать гарантий в остальном.

Ширвиндт: Придется по вашему звонку через две недели собрать этот состав…

Золотовицкий: Мне кажется, две недели – это долго.

Добронравов: Маша сказала, что ей, чтобы понять, хватит нескольких дней.

Золотовицкий: Маша сказала, что я человек театральный, и если я за что-то берусь, то довожу это до конца. Мне надо понять, насколько это прекрасно, или понять, насколько это ужасно. Смотрите. Какой-то план на этот месяц в этом Доме есть. Нравится он вам или не нравится.

Якупова: У нас есть до конца сезона.

Золотовицкий: Вот. Не надо ничего ломать.

Захаров: Когда открытие?

Якупова: 26 числа.

Золотовицкий: Можем перенести его.

Ширвиндт: Не-не-не. Иванов там все это делает.

Якупова: Его же кто-то должен открыть.

Максакова: Володька и откроет.

Золотовицкий: Нет, с ним все время атмосфера вражды и непонимания.

Максакова: У меня единственный вопрос. Вот смотри, раньше вы говорили: Маша согласна, – теперь у меня такие же сомнения, как и у Олега Павловича.

Золотовицкий: Маша согласна войти в курс дела.

Максакова: А в чем она себя так проявила?

Ширвиндт: Мы сейчас не обсуждаем кандидатуры. Через две с половиной недели Игорь с Сашей нас собирают и говорят: Васькин, Кузькин.

Максакова: Ну, та же Чулпан Хаматова, она одна собрала этот фонд, она им занимается. У Маши не такой фонд совсем.

Ширвиндт: Мы не обсуждаем сейчас кандидатуры. Да, мы должны за это отвечать. Никакой здесь не может быть легкости.

Золотовицкий: Меня волнуют люди, которые там. Что там сейчас происходит? Там катастрофа. Надо понять: они работали и работать будут. Правильно?

Ширвиндт: Здесь, в Доме, настроения есть определенные. Вот скажи нам, мы поступили правильно?

Якупова: Вот знаете, я скажу откровенно. Владимир Абрамович для Дома как крыша, но многие вопросы, которые решать должен директор, все-таки директор должен понимать эти вопросы. Иногда есть вопрос, который решается только директором и главным бухгалтером. И никому и никуда это не выносится. В начале у нас был тандем. Я старалась, как могла, Владимиру Абрамовичу помогать. Но потом, когда появилась Елена Михайловна… считаю, что да.

Добронравов: Когда была Маргарита Александровна, царствие ей небесное, ситуация была такая же. Но Дом актера работал. Не было ничего, а все работало.

Ширвиндт: Правление приняло решение. Большой коллектив, еще масса кликуш и т. д. Немножко утихомирятся и будут что-то спрашивать. Отвечать. Правление работает. Вас соберут через две недели.

Золотовицкий: Еще раз сформулировать надо. У нас Елена Михайловна, как заместитель, автоматически тоже уходит? С остальными замами будет разбираться новое руководство.

Мы должны проголосовать за временную дирекцию по предложению Александра Анатольевича.

Послушайте, сегодня 21 число. Собираемся 8 ноября?

Жигалкин: 8 меня нет.

Ширвиндт: Начинается.

Золотовицкий: Смотрите, через понедельник 31 число.

Табаков: Это рано, ребята. Вы понимаете, ведь из ничего ничего не бывает. Вот там директор Театра имени Вахтангова, он сначала был старшим администратором, потом директором учебного театра… Все… То есть если кто-то есть.

Золотовицкий: Все выбрали 10 ноября в 15:00. Так, Вера Ивановна, у вас право первой подписи сейчас. Нам надо, чтобы людям выплачивалась зарплата. Вы контролируете эту систему? Люди не пострадают?

Якупова: Нет.

Добронравов: А у арендаторов контракты на сколько по времени?

Якупова: На год.

Добронравов: У всех? Шикарно.

Жигалкин: То есть каждый год перезаключение договора?

Якупова: Да. Со всеми, даже самыми маленькими.

Золотовицкий: Итак. 10 ноября в три часа дня Правление.

Из архивов В. А. Этуша

Что такое кино, или рассказ о первом съемочном дне

Здравствуйте, дорогие товарищи, я очень рад видеть вас всех и каждого в отдельности, кто пришел на мой скромный вечер. Сегодня у нас киновечер, но я вообще артист театра. Чехов говорил, что у него медицина – законная жена, а литература – его любовница. У меня театр – законная жена, а роль литературы играет кино. Так что же это за сила, которая совращает театральных актеров и заставляет их ходить «налево», – что такое кино?

Я не собираюсь сейчас давать ответ на этот вопрос – давайте попытаемся вместе разобраться. Давались разные определения: кино – это движущая фотография, зримая литература, театр на сцене. А мне кажется, что кино – это художественная или маловысокохудожественная форма группового насилия всех над всеми. И виновных тут нет – все потерпевшие. В кино ведь как? Вы сажаете персик – вырастает тыква; сажаете тыкву – рождается бегемот; тогда вы начинаете разводить бегемотов – у вас снова рождается персик. Когда я еще не работал в кино, я был весел, здоров. Сейчас я стал нервным, начал з-заикаться. Все время хочется кого-нибудь за что-нибудь укусить. Жена жалуется, по ночам я бужу ее криками – «Мотор!», а еще вдруг рвану одеяло и кричу – «Приготовились к съемке, начали!», а наутро я ничего не помню. Жена даже мне сказала: «Или я, или оно» – имелось в виду кино.

Сейчас я давно уже соучастник, и мне трудно говорить о кино объективно, но первое впечатление, свой первый съемочный день в кино я не забуду никогда. Это как первая любовь или, если хотите, – первый поцелуй.

Очень хороший сценарий: главный герой – физик, это и сейчас модно, героиня – филолог. Традиционный спор между физиками и лириками: в итоге он любит ее, она – его, он женится на ней, она выходит замуж за него же. А я играл друга этого героя, который ни к литературе, ни к физике, ни тем более к любви никакого отношения не имеет.

– Ну как мой сценарий? – сразу спросил режиссер, когда меня пригласили к нему на беседу. Это был бурный и громкий молодой человек в немыслимой куртке с огромным количеством молний, одна была даже на спине, очень увлекающийся позой. – Как вам сценарий?

– Ничего, – говорю, – лирическая комедия.

– Комедия?.. Какая же это комедия, старик? Нет, это не комедия. Это, голубчик мой, мистерия, одна только сцена с тигром…

– А где? Там нет сцены с тигром?

– Есть, старик, есть сцена с тигром. Надо уметь читать сценарий, это не центральная ваша сцена. Объяснение с родителями невесты.

– А при чем тут тигр?

– Так я же ее в цирк перенес! Ты представляешь, драматический эффект. Вы внизу разговариваете, а по проволоке идет бенгальский тигр при свете бенгальских огней. Это же картина.

Забегая вперед, скажу, что, когда снимали этот эпизод, по проволоке ходило что-то вроде барсука. Тигра не достали, лев не умел ходить по проволоке, леопард бюллетенил – ничего серьезного, ката верхних дыхательных путей. Поэтому помреж взял барсука. Вот здесь я понял один из законов кино – в кино можно заменить что угодно на кого угодно, без особого ущерба… для кого бы то ни было.

Итак, первый съемочный день. Это было на натуре, где-то в Карпатах, куда мы выехали снимать подмосковный ландшафт. Поразило меня огромное количество народу, слонявшегося на съемочной площадке. Все были при деле, но никто ни за что не отвечал. Красили зелень.

Да, да, вот эту прекрасную натуральную зелень красили в какой-то отвратительный рыжий цвет. Потому что натуральная зелень на нашей пленке выходит рыжей, а если ее подкрасить в рыжий, то на пленке она выйдет настоящей зеленью. Это тогда меня поразило, сейчас-то я бывал свидетелем, когда и человека перекрашивали в другой цвет, а снимали в результате другого.

В дальнейшем, снимаясь в «Оводе», мне пришлось наблюдать, как красили серую лошадь в белый цвет, так как на пленке она выходила черной. Здесь я встретился с другим законом кино – я не знал, как его сформулировать.

Готовясь к роли Саахова, я решил: не знаю, как справлюсь с ролью, но, безусловно, в моих силах отрастить усы, национальные по форме. Я выращивал их как редкую культуру, по всем правилам агротехники: пропалывал, окучивал и удобрял. Первое, что мне сказал режиссер Гайдай, когда я приехал к нему на съемку: «Что это вы себе приклеили?» Я говорю: «Не приклеил, а вырастил – это же настоящие!» «Это настоящие?! Вот мы вам приклеим – будут настоящие». И тут я понял другой закон: в кино нет ничего настоящего, а есть что-нибудь и настоящее – будь то оно приклеенное или перекрашенное.

Когда выкрасили зелень, стали ждать солнца. Когда солнце наконец вышло из-за облаков и осветило этот перекрашенный клочок закарпатской природы, изображающей Подмосковье, и осветило его так, как нужно было оператору; когда режиссер добился наконец от исполнителей того, что он хотел, и те прочно вошли в образ; когда ассистент готов был хлопнуть хлопушкой, отсчитывающей эпизоды… стали долго спорить, на что артист должен садиться – на стул или табуретку, вспоминать, на чем он сидел в предыдущих кадрах… и решили снимать стоя. Режиссер скомандовал: «Мотор-р-р!» Хлопнула хлопушка… И в этот самый момент солнце зашло за облака.

«Стоп!» – скомандовал режиссер. Солнце – единственное лицо на площадке, которое не подчиняется режиссеру, – ни он, ни его осветители не могут заставить светило светить, если оно не хочет.

Все взоры устремились на небо. Началось гаданье. Ассистент оператора говорит, что, как только это облачко пройдет, можно будет снять, а оператор считает, что, как только пройдет это облачко, солнце сразу закроется следующим. «Может, объявить обед?» А местный житель, принимавший участие в съемках, говорит, что в «ихней» местности солнце так долго облаками не закрывается.

Наконец сжалившееся над нами солнце выходит из-за туч, совсем не тогда, когда это ему предсказывали. Мир светлеет, режиссер кричит: «Внимание! Приготовились к съемке! Мотор-р-р!..» Но главный герой заявляет, что он еще не вошел в образ, а только на пути к нему.

– Немедленно войдите в образ, не то зайдет солнце! Начали!

Солнце светит, аппарат стрекочет, актеры играют, снова хочется жить. «Стоп! – говорит оператор. – Кончилась пленка, надо перезарядить».

Режиссер хватается за голову, с трудом удерживаясь от того, чтобы не схватиться за голову оператора. Слышны голоса: «Сумасшедший дом!» Но это неверно. Разница между сумасшедшим домом и кино в том, что в сумасшедшем доме хоть обслуживающий персонал нормальный.

«Довольно, будем снимать сцену купания героини».

Автор говорит, что в его сценарии нет никакого купанья купания героини. «Не знаю, как в вашем сценарии, а в моем фильме героиня будет купаться. Дорогуша, послушайте меня, она молода, хорошо сложена, играет она, прямо скажу, довольно середняцки, так что пусть купается. Конечно, если бы это была Сара Бернар или Ермолова – я бы ее не мочил в воде, но эта на суше теряется, не знает, куда руки девать, а в воде будет чувствовать себя свободнее».

– Скажите, – подступает к автору героиня, – почему вы не хотите, чтобы я купалась? Вы сами знаете, что сейчас творится на Западе – тихий ужас, сплошной стриптиз, мы должны противопоставить ихнему сексу наш бодрый и жизнеутверждающий секс. Два мира – два секса, мой дорогой. И потом, почему я должна что-то скрывать от своих товарищей по работе?

– Ханжа, – шепчет ему молоденькая гримерша, – из-за таких, как вы, наше кино топчется на месте. Вы знаете, что показывали в одной шведской картине 15 минут подряд крупным планом? Вы ничего не видите дальше своего носа.

Что можно сделать, она уже все равно раздевается. Сцена в воде проходит трудно. Только в воде выясняется, что актриса не умеет плавать. Какой-то осветитель острит: «Выплывет по системе Станиславского!» Снова крики: «Мото-ррр! В воду!» Успеть снять крупный план.

«Да она же тонет – вытащите ее!» Хлопанье хлопушки, яростный спор режиссера с оператором, который требует, чтобы трусы героини были терракотового цвета, – ему нужно здесь терракотовое пятно. Героиня, захлебываясь, вопит, что она скорее утопится, чем наденет терракотовые. И все разом кончается неожиданным дождиком, который возвращает зелени естественный цвет и все прекращает. Кажется, у природы иссякло терпенье.

И тут я понял еще один закон – в кино (главное – монтаж) артист не имеет никакого значения. Если он не может играть на сцене, его надо окунуть в воду; если не может удержаться на поверхности воды, его надо снять падающим в пропасть; если он и этого не может – на него надевай что-нибудь яркое, и он пусть изображает цветовое пятно. Артист не имеет никакого значения, главное – монтаж.

Так или иначе, съемка закончена, насилие состоялось. Все потерпевшие, виновных нет.

И знаете, что самое ужасное, – мне захотелось потерпеть еще раз.

Недавно встретил своего первого режиссера:

– Здорово, старик! Овладел второй профессией, пишу сценарий. Сейчас пишу о жизни южноитальянских безработных. Придется несколько месяцев поторчать на юге Италии. В какой-нибудь неаполитанской глуши. Ничего не поделаешь, старик, искусство требует жертв. Может, надо будет выехать на месяц в Париж, чтобы оттенить тот факт, что жизнь простого французского безработного не легче.

Для контраста показываем нашего рабочего, которого, наоборот, никак не могут уволить. Называется фильм: «О дайте, дайте мне работу!» Мыслю его в четырех сериях. Я понял закон кино, старик. Зрителя надо брать юмором. Одна серия ему – как слону дробина.

Так что же такое кино?

Давались разные определения: кино – это зримая литература, движущая фотография, театр на сцене.

Мне же после моего первого съемочного дня показалось, что кино – это художественная или маловысокохудожественная форма группового насилия всех над всеми. И виноваты – нет – все мы.

Владимир Этуш. Размышления

Вахтангов понял революцию через руки рабочего. В обстановке разрухи в 1919-м он увидел рабочего человека, чинившего оборванные провода электросети, и в этой обстановке разрухи через спокойные руки рабочего, уверенно восстанавливающего разрушения, понял: «Народ, творящий революцию, – эмоциональное восприятие художником общественного социального или политического смысла события через деталь, раскрывающую и по-новому освещающую все события».

Я недавно поставил «На дне» Горького, когда работал с Сатиным над его знаменитым монологом «Человек – это звучит гордо». Я подумал, как же сейчас должен звучать этот монолог, знаменитый монолог, защищающий и возвеличивающий человека.

Сейчас, когда мир раздирают противоречия, когда мы уже давно в обстановке постоянного напряжения, как должен звучать этот монолог, как нужно говорить о правах человека в обстановке все увеличивающегося прогресса, техники, как выглядит человек – царь Вселенной – на фоне компьютеров, электронных машин, атомных взрывов, ракет и прочего. Как, наконец, выглядит человек, его достоинство перед теми биологическими опытами, которые сейчас проводятся, – я имею в виду эксперименты с мозгом, когда путем укалывания, или вспрыскивания, или поражения отдельного участка можно заставить человека, массы людей идти на войну, жить по команде. Это страшно.

Сама жизнь, осмысление тех или иных политических, социальных свершений – отношение к этим свершениям – рождает тему творчества. То есть я, Владимир Абрамович Этуш, прошедший войну, живущий в мире, разделенном на две половины – запад и восток. Каковы мои гражданские устремления, что я хочу сказать людям?

Человек – это (должно) звучать гордо!

Освободить человека, возвеличить его, не допускать давления на его психику, дать ему свободно проявить талант, искусство, науку.

Я хочу защитить человека, освободить его от давления техники. Очеловечить любой образ, будь то Саахов, Король или проходимец Самецкий. Я считаю, что только через человеческие черты можно убедительно говорить и о плохом, и о хорошем, потому что и то и другое – явления неоднозначные, на поверхности не лежат. Это не значит, что я хочу оправдать, наоборот – еще убедительнее показать.

Во время войны я очень ждал первую встречу с немцем. Я много слышал о немцах, об их нечеловеческих преступлениях, о том, как они варили мыло из людей, вырывали зубы и т. д., и я хотел посмотреть, что же это за чудовища. И я с ужасом убедился, что эти люди такие же, как и мы с вами. Это меня поразило тогда, и это впечатление помогло мне в дальнейшем в своем творчестве правильно раскрывать характеры моих персонажей, только через человеческие черты.

В спектакле «Дядюшкин сон», в котором я играю главную роль, мой персонаж говорит такие слова: «Я решительно не понимаю, для чего эта жизнь так коротка…» Жизнь действительно коротка, как мне сегодня кажется.

Но я не задумываюсь над этим, хотя и понимаю, что подхожу к рубежу, к некоему пределу. Но этот факт меня не пугает.

Елена Этуш. «А не сошла ли она с ума?»

Елена Этуш, вдова Владимира Этуша

Нас с мужем свела сама Судьба. Оглядываясь назад, я вижу, что все события, которые произошли за наши общие восемнадцать лет, будто сплетены в один орнамент. Мне кажется, что я появилась на свет специально для Владимира Абрамовича. Мы прожили в браке ровно восемнадцать лет. 5 марта 2019-го отметили очередную годовщину свадьбы, выпили дома по бокалу нашего любимого Просекко, а 9 марта мужа не стало. Эти годы пролетели как миг. Я сказала в тот наш последний, как оказалось, праздничный день: «Знаешь, все как будто вчера произошло… Жизнь, оказывается, такая быстротечная».

Владимир Абрамович ушел из жизни, не дожив трех с небольшим лет до своих 100. Он всегда был человеком «с секретом». Обманчивая внешность: по стати своей и строгому виду он ни дать ни взять прямо государственный деятель (чин по дипломатической службе, министр какой или – поднимай выше – губернатор). А он, будучи большим драматическим артистом, умел смешить публику, как мало кто умел. Казался осторожным, а не испугался жениться на женщине почти вдвое его моложе.

Когда я начинаю сильно плакать, мне говорят: «Ты же понимала, что при такой разнице в возрасте когда-то это должно было произойти?» Ключевое слово здесь – «когда-то». Когда любишь человека, то, сколько бы ему ни было лет, ты никогда не думаешь, что это произойдет вот прямо завтра. Вот и я об этом никогда не думала…

Мы познакомились случайно. Это, наверное, судьба: 1988 год, приближался праздник 7 ноября, и хотелось какой-то культурной программы. В кассе в метро на «Киевской» я купила билет на спектакль «Будьте здоровы!», где Этуш играл главную роль. До сих пор помню, что сидела в первом ряду на пятом месте (играли не в Вахтанговском, а в ДК «Горбунова»). Такой великий артист рядом – только руку протяни! И все же это не было любовью с первого взгляда. Вернее, я влюбилась, но не во Владимира Абрамовича, а в Театр Вахтангова. Захотелось посмотреть и другие постановки. Я стала ходить на разные спектакли, пересмотрела практически весь репертуар.

Тогда судьба еще не послала мне знак. Но кассирша, у которой я с тех пор покупала билеты, несколько раз мне говорила: «Лена, сходи на спектакль “Закат”. Он потрясающий». Наконец, и до «Заката» дошли руки, и 22 февраля 1990-го я попала на этот спектакль. И тут действительно судьба послала знак: я первый раз в жизни увидела Владимира Абрамовича в драматической роли, и он сразил меня наповал. Я же, как и подавляющее большинство зрителей, знала его по комедиям, а драматическое его дарование впервые для меня открылось именно в «Закате». Он играл Арье Лейба, раввина с Молдаванки. Не покидал сцену практически весь спектакль. Он был как бы связующим звеном между сценами спектакля. Потом я видела этот спектакль много раз. Но поначалу даже не смогла запомнить других действующих лиц – настолько он меня ошеломил! Это был тот день, когда судьба постучалась в мою дверь. И именно с этого момента я стала ходить только на его спектакли. Вначале меня поразил масштаб его актерской личности, потом, все больше и больше узнавая биографию Этуша, я начинала понимать – это не только большой артист, но и мощный человек. Глыба!

Есть такое выражение: если вам нравятся картины художника, не знакомьтесь с ним самим!

Потому что очарование может смениться разочарованием. В случае с Владимиром Абрамовичем этого не произошло. В очаровании я прожила всю нашу совместную жизнь.

Владимир Абрамович уже начал меня узнавать, когда я выходила с цветами, но подошла я к нему, наверное, только года два спустя. Как-то подождала у служебного подъезда, и он, увидев меня, сказал: «Ваше пристальное внимание меня настораживает». «Знаете, я не безработная актриса и в Щукинское училище поступать не собираюсь», – ответила я. Ну, так и началось: могла его подождать после, мы могли поговорить.

Но в тот момент у нас не было, да и не могло быть других отношений, кроме «артист – поклонница». И при жизни его супруги я прекрасно понимала (мне все-таки не 18 было), что моя влюбленность в артиста бесперспективна.

А в 2000 году умерла его жена, и вот тут уже отношения перешли в другую фазу, причем каким-то естественным образом… Я переехала к нему в марте 2001 года: ему было 78, а мне – 36. Да, 42 года разницы. Первый год прожили гражданским браком, и за это время стало совершенно понятно, что мы семья, друг другу совершенно подходим. 5 марта мы расписались в Черемушкинском ЗАГСе – у Владимира Абрамовича был друг, который жил неподалеку.

Свадьбу сыграли в ресторане «Кавказская пленница» на Проспекте Мира. Торт свадебный был, гости, но немного – человек двенадцать. Владимир Абрамович сам выбрал «Кавказскую пленницу» – к этому ресторану, когда Аркадий Новиков его открывал, он имел некоторое отношение: вместе с Ниной Павловной Гребешковой, вдовой режиссера Гайдая, он консультировал ресторатора.

И все-таки такая разница в возрасте – 42 года! Окружающие, возможно, тогда и задавали себе вопрос: «А не сошла ли она с ума?»

А я точно знала и понимала, что именно это моя судьба. И какой бы она ни была, другой мне не нужно.

У Микаэла Таривердиева есть романс «Выйти замуж за старика». Мне кажется, что мужчину такая разница должна настораживать даже больше, чем молодую женщину.

Но Владимир Абрамович – человек умный, мудрый, дальновидный и, пожив со мной год, четко понял, что я тот человек, на которого он может положиться, с которым проживет, как выяснилось, долгую жизнь.

За первый год нашей совместной жизни мне пришлось приспосабливаться к его жизни. И было бы странно, если бы, придя к нему, я начала диктовать свои правила. Не могу сказать, что мне пришлось себя ломать. Я действительно сильно его любила, и мне хотелось, чтобы у нас все было хорошо. Года нам хватило, чтобы все понять.

Первую, большую часть нашей жизни я подчинялась ему. Но настал момент, когда функции главы семьи легли на меня. Но даже тогда, когда казалось, что глава – я, по моим ощущениям все-таки главой оставался он.

Мы очень подходили друг другу. Мы были две половины одного целого. А сейчас я ощущаю себя так, будто от меня оторвали половину, и я этой одной половиной и хожу.

Восемнадцать лет мы провели вместе почти каждую минуту. Он был моей подружкой, и у меня не было потребности в других. Это не значит, что мы отгородили себя ото всех: любили у себя принимать, сами ходили в гости. Кстати, у нас в друзьях были все молодые, и среди них не было пар с такой разницей в годах.

При этом он любил меня так, что получаса не мог побыть без меня, если я куда-то уходила. Страшно переживал! Так же, как и я. Когда случалась необходимость в его госпитализации, я ложилась на соседнюю койку. Я даже представить себе не могла, что останусь дома. Где он, там и я – его жена.

Как-то раз он принимал экзамен в училище, а я поехала по неотложным делам. Договорились встретиться уже дома. Говорю: «Я поеду в поликлинику, а ты закончишь – иди домой. Открой своим ключом».

Владимир Абрамович освободился раньше, по привычке позвонил в дверной звонок и жутко перепугался, когда я ему не открыла. Со страху забыл и о ключах, и о договоренности, и о моих делах. Побежал в отделение милиции, что находилось прямо напротив нашего дома, поднял всех по тревоге, потребовал объявить розыск. Дежурные милиционеры были очень удивлены, старались его успокоить: да вернется ваша жена!

Когда я вернулась из поликлиники, опутанная проводами холтеровского монитора, он был страшно напуган, лицо белое, руки трясутся. Больше всего муж боялся того, что со мной что-то случится. Он не пережил бы!

А сейчас… Он даже снится мне очень редко. Я даже, ложась спать, говорю вечером: «Поговори со мной, ну пожалуйста».

Поразительно, что в свои 96 Владимир Абрамович выходил на сцену и крепко держал зал.

До какого-то момента у него получалось играть до десяти спектаклей в месяц, включая антрепризные. Четыре раза в месяц шла «Пристань», два раза – «Дядюшкин сон», два – «Окаемовы дни», и антрепризный «Гальдинер» тоже два раза. Я сама удивлялась, как он это выдерживает. Как долго актер в состоянии играть на сцене – это, безусловно, от него зависит. Но также и от того, кто с ним рядом. Единомышленника, который хорошо понимает, что значит для артиста его работа, его творчество. Это и была моя задача – сделать так, чтобы Владимир Абрамович мог играть и чтобы ему было что играть. Поисками материала мы занимались вместе. Нашли пьесы, по которым были поставлены спектакли «Бенефис» и «Окаемовы дни». Сколько мы перелопатили тогда материала! Пьес тридцать прочитали.

Я думаю, Владимир Абрамович не смог бы так долго прожить, если бы его лишили работы. Я не представляю себе Владимира Абрамовича, который сидит в четырех стенах и только ест, спит и ходит гулять.

Вообще, физическая нагрузка у него была большая: много ходил, на даче ездил на трехколесном взрослом велосипеде, плавал в бассейне. Это держало.

Меня часто спрашивают, как он работал над ролями. Всегда один: запирался в комнате, брал текст и размышлял. Посторонним вход был воспрещен. Но то, что он делал на сцене, никак нельзя было назвать игрой – это был уже не Этуш в роли, а человек, которого он изображал.

Как товарища Саахова из «Кавказской пленницы». Многие, например, верили, что Этуш – грузин или представитель другой кавказской национальности.

И Владимир Абрамович не считал, что комедийные роли, типа товарища Саахова, повредили его карьере. У него не было никакого актерского кокетства: ах, как мне надоел этот товарищ Саахов! Он его любил и отдавал себе отчет в том, что, сколько бы замечательных ролей он ни сыграл, все равно народной любви к товарищу Саахову и стоматологу Шпаку они не перевесят. Что всенародную славу принесли ему именно комедии Гайдая, и за это он был Гайдаю благодарен.

У него была счастливая актерская внешность – с возрастом он мало изменился: вроде бы становился старше, а внешность была узнаваема. Дети узнавали в нем Карабаса-Барабаса. Когда мы приезжали на «Горбушку» за фильмами, продавцы говорили, что до сих пор у них две самые продаваемые сказки – «Приключения Буратино» и «Про Красную Шапочку».

Не каждый трагик может быть комиком. А у Владимира Абрамовича, при всем его архисерьезном виде, комедийный дар был огромный.

Я это могу объяснить только божьим даром. Он выходил на сцену и только голову повернет, так бровями или глазами сделает, и зал – уже его. Я поражалась, как это все в нем сохранялось до последних дней. Кстати, как и чувство юмора, а наличие его говорит о том, что у человека с головой все в порядке. Реакции были быстрые, шутил всегда, причем с невозмутимым видом. У нас была семейная шутка, как в ленкомовском спектакле «Поминальная молитва», когда герой Абдулова обращался к Пельтцер: «Мама, давайте уже начнем ориентироваться». И у нас эта хохма ходила постоянно: я чего-нибудь не понимаю – он тут же: «Давайте уже начнем ориентироваться».

Невозможно забыть его последнюю роль – женскую в спектакле «Бенефис», где не Владимир Абрамович, а Софья Ивановна, и не пародийная, а самая что ни на есть женская суть.

Мы с Владимиром Абрамовичем очень любили фильм «Приходи на меня посмотреть» с Янковским, Купченко, Васильевой и Щукиной в главных ролях. И как-то у наших продюсеров возникла идея поставить с Владимиром Абрамовичем такой спектакль, только переделав маму в папу. Он не был в восторге от такой идеи и, вернувшись в Москву, позвонил своему приятелю, критику Борису Поюровскому, рассказал, что ему предложили такую роль, но что маму хотят переделать в папу. На что тот ответил: «Сразу потеряется правда жизни: таких отношений между отцом и дочерью не бывает, а только между матерью и дочерью, когда мать дочь заедает». И напомнил Владимиру Абрамовичу, что все великие артисты хоть раз в жизни играли женскую роль. «Пришла, Володя, и твоя очередь». И он сыграл.

Я как-то прочитала мнение, что в воспоминаниях вдов все их великие мужья похожи больше на памятники, чем на живых людей. И задумалась: а каким зрители не знали Владимира Абрамовича? Ведь в общем представлении он строгий: все выпускники «Щуки», даже став известными артистами, боялись его.

А был он человеком со стержнем, со своими представлениями о жизни, которым следовал. Не был склонен к компромиссам: если в чем-то был уверен – его не свернуть. И быстро принимал решения. Может, он и производил впечатление закрытого человека, но это, скорее, потому, что он настороженно относился к чужим. Но зато в кругу близких более обаятельного, гостеприимного человека трудно себе представить. Он умел хорошо готовить шашлык, правда, когда научил меня, то шашлык уже делала я. Но при этом, что бы я ни делала, он все время спрашивал: «Мумочка (он звал меня так), тебе помочь?» – даже когда ослабел сильно. Когда мы приезжали на дачу, я начинала таскать сумки, понимая, что он не может мне помочь, а он все равно спрашивал: «Помочь?»

Любил скорость, считал: какой же русский не любит быстрой езды? И мы однажды, когда на дачу поехали, попали в аварию. Он ехал по бетонке под сто, и почти на подъезде к даче машину занесло. Мы, к сожалению, не были пристегнуты, и после удара о столб нас несколько раз развернуло, и мы по склону, кувыркаясь, скатились вниз. Но, как ни странно, машина встала на колеса. Владимир Абрамович потерял сознание, а я – нет. Может быть, меня спасло то, что, увидев, как нас несет, я ногами сильно уперлась в пол. Голову разбила, вся в крови была, и еще слизистую верхней губы у меня изнутри как ножом срезало, а Володя сломал ключицу. Машина восстановлению не подлежала. Потом те, кто доставал нас, рассказывали, что подумали: в машине живых нет.

После этого случая я боялась с ним ездить, предлагала сама сесть за руль, поскольку к тому времени уже получила права. Говорю ему: «Я с тобой ездить не буду». А он: «Ну и не езди». И тогда я купила себе такой маленький Daewoo Matiz, и мы ездили на дачу цугом. Причем уже ближе к его 90 годам я с трудом убедила его перестать водить машину. А он был бесстрашный: помню, я только получила права, он посадил меня за руль и сказал: поехали. А то, что я толком не ездила, это его не волновало.

Наверное, многие не знают, что Владимир Абрамович во время войны служил в разведке, хорошо говорил по-немецки. И в мирной жизни пользовался.

К примеру, мы очень любили Вену, у нас была примета: чтобы вернуться, нужно посидеть в пивной «Сальм Брой», что в центре города, – поесть там ребра, выпить по кружке пива. И как-то накануне отъезда вечером пришли туда, но свободных столиков не было, и нас посадили к паре, довольно молодой, из Германии. Разговорились: я – по-английски, Владимир Абрамович – по-немецки. Речь зашла о войне, и то, о чем он рассказывал, можно было свести к тому, что у Владимира Абрамовича, единственного во всей нашей компании воевавшего, ненависти к немцам нет. Что фашизм и немецкий народ – не одно и то же. В результате пара плакала, заказала шнапс, и мы вместе выпили.

То, что он меня очень любил, то, что он все понимал, я знаю точно. Поэтому никакой особой женской долей я не была обделена. Это была наша жизнь, которая мне очень нравилась. Мы 24 часа в сутки, 365 дней в году проводили вместе. Я даже в больнице с ним лежала и никогда его не оставляла, ни на минуту. Только 8 марта, в тот роковой день, когда его увезли в больницу. Он долго без меня не мог. Ведь в Италии, когда летом у него случился инфаркт, врачи меня не пускали в реанимацию. В результате я просидела там трое суток на стуле. Так и спала. Для меня теперь это самый жуткий кошмар в жизни – мысль, что он умер без меня. Теперь все время думаю: «Вдруг, если бы я с ним там была, он бы не умер. Вдруг ему было в этот момент страшно, что меня рядом нет и я не держу его за руку».

Когда хоронили Владимира Абрамовича, была роскошная корзина белых роз от великой французской певицы Мирей Матье. В тот день, когда Владимира Абрамовича не стало, Мирей позвонила мне – второй после Ирины Петровны Купченко. Поддержала и сказала, что они меня не бросят. Наши встречи с ней – это тоже судьба. 2015 год, в Рождество мы были на даче. Встали утром, позавтракали и включили телевизор, а по каналу «Культура» начинался концерт Мирей Матье в зале «Олимпия», запись 2005 года. Вообще-то мы собирались гулять, но тут зависли. И тут я увидела два представления – ее концерт и как его смотрит Владимир Абрамович. Он весь был там, как будто прожил с ней на сцене каждую спетую ею ноту. И в финале, когда она выдала длинную кантилену и сделала победный жест, Владимир Абрамович повернулся ко мне и сказал: «Сама довольна!» Он был за нее рад.

Мы с ним полюбили Мирей в ее зрелом периоде, и с тех пор прежняя и нынешняя Мирей были для нас как два разных человека. Мы считали, что сейчас она на десять голов выше самой себя в молодости: на сцену выходит не девочка, а женщина, которая что-то пережила и которой есть что сказать. «Я бы пошел на ее концерт. Она не будет где-то выступать?» – спросил он тогда. Я – тут же в Интернет и выяснила, что у нее действительно будет гастрольный тур по Европе, да еще и 5 марта, в годовщину нашей свадьбы, и в нашей любимой Вене. И мы решили поехать.

Я купила на сайте билеты в Венский Концертхаус, написала в клуб ее фанатов, что едем. Ее давний поклонник Михаил Филатов сообщил менеджеру Мирей о Владимире Абрамовиче, и тот ответил, что после концерта нас пригласит к ней. Владимир Абрамович вышел с большим букетом – 25 белых роз, преподнес ей, а она представила его австрийской публике как «очень известного русского артиста». И уже после концерта мы пришли к ней за кулисы, там познакомились, и с этого момента началась теплая дружба. Мирей очень трогательная и очень маленького роста. И это больше всего поражало Владимира Абрамовича, он всегда спрашивал: «Где же это все там помещается?», – имея в виду ее мощный голос.

Я до сих пор езжу на ее концерты. Только теперь одна.

Каждый с годами, даже если не хочет, думает о своем уходе из жизни – как это произойдет. Когда летом у него случился первый инфаркт, мы стали потихоньку отменять спектакли. Но посадить его дома – это даже не обсуждалось. Ведь еще 30 декабря 2018 года он играл «Бенефис». Более того, мы с режиссером Владимиром Ивановым придумали для Владимира Абрамовича бенефисный номер в «Мадмуазель Нитуш». Роль была придумана так, что, выходил бы он на сцену или нет, на содержание спектакля это не влияло бы. Но он так и не вышел. Я умом понимаю, что такую смерть, наверное, нужно заслужить – чтобы до последнего дня быть в здравом уме и твердой памяти и еще на своих ногах. А потом – раз, и все. Он, кстати, всегда так и хотел. Но у него был настрой такой: столетие отметим, а там уж как будет. Но не получилось…

Когда Владимира Абрамовича не стало, я поняла, что после меня квартира должна стать музеем. Я все должна сохранить в том виде, в каком оно есть.

Я как-то вспоминала фильм «Тени исчезают в полдень». Там герои – Анисим и Красная Марья, которую убивают, но у него от нее остается дочка. И перед смертью Анисим говорит: «Хоть и не по заслугам честь, но похороните меня рядом с Марьей. Я с ней всю жизнь в мыслях прожил». Я сейчас очень хорошо понимаю, что значит «в мыслях прожил».

Его куртка до сих пор висит на вешалке в прихожей. И всегда будет. Я каждый раз отвешиваю его куртку с вешалки, когда кто-то приходит. Чтобы запах сохранялся его, в ней – его запах. Чтобы всегда пахло им. Насколько это возможно…

Но прошло уже три года со дня смерти Владимира Абрамовича. Приближается день его столетия. Что же произошло в нашей (именно нашей, а не моей) жизни за эти три года и с чем мы пришли к этому знаменательному дню?

Уже бороздит воздушные просторы самолет «Аэрофлота», названный «Владимир Этуш». Вышла книга «Наш Этуш», созданная в сотрудничестве с его родным Театром Вахтангова. Я учредила театральную премию имена Владимира Этуша «Путевка в жизнь», которая вручается молодому актеру театра за лучший дебют. У премии уже есть первый лауреат. Замечательный памятник в деревне Долгиниха радует взоры наших односельчан. На нашем доме установлена прекрасная мемориальная доска. Бюст Владимира Абрамовича появился на улице его имени в Городе воинской славы Малгобек, который он оборонял от фашистов во время Великой Отечественной войны. Книга, которую вы, дорогой читатель, держите сейчас в руках, тоже была создана нами в память о Владимире Абрамовиче. Как говорится, «чтобы помнили».

Впереди у меня еще много планов по увековечению памяти моего мужа и достойного сына нашей страны, Владимира Абрамовича Этуша. Я надеюсь, что все они воплотятся в жизнь.

Людмила Чурсина.

Как понравиться Мастеру?

Людмила Чурсина, народная артистка СССР.

Последний курс Щукинского училища. Нам назначили нового режиссера – Владимира Абрамовича Этуша. Он вошел, нет, влетел в нашу аудиторию и начал знакомиться со студентами. Объявил, что будем ставить отрывок из «Ведьмы» Чехова.

Мы сразу же между собой прозвали его Орел. За его цепкий острый глаз. Ну, и профиль.

В «Ведьме» мне досталась главная роль, и мы начали репетировать. Сначала он позволил нам показать, как мы собираемся играть, как представляем своих героев. Дал нам полную свободу на сцене. Потом он долго обсуждал с нами героев. Буквально каждое слово: почему он думает так, а не иначе, почему ведет вот так, а не эдак. Но самое интересное началось, когда он стал показывать нам, как надо играть. Вот представьте: такой красивый, крупный, мужественный человек изображает мою героиню – дьячиху Раису Ниловну, даму тонкую и эмоциональную. Владимир Абрамович показал ее так, что мы, готовые посмеяться, увидели совершенно точный и абсолютно женский образ. В этот момент, я думаю, мы всем курсом и влюбились в него.

Однажды мой партнер, с которым мы репетировали «Ведьму», пришел на репетицию совершенно несобранным, к тому же все время забывал текст. Владимир Абрамович и так быстро ходил, а тут он практически начал летать в репетиционном зале. Потом вдруг остановился и, как коршун, облокотился на стол. У меня было ощущение, что из его глаз искры летят. Настолько какая-то такая вдруг энергетика прорвалась, что мой партнер на глазах сдулся, просто превратился в какую-то маленькую пылинку.

Он репетировал очень подробно, показывал уморительно смешно. Был требовательным, не терпел опозданий, незнаний текста. Был в этом плане суров.

Что скрывать, каждой из нас хотелось понравиться Мастеру, это было такое чисто женское желание. Но, чтобы понравиться Этушу, надо было знать текст, четко выполнять все поставленные им задачи, без устали работать в репетиционном зале. Только так можно было добиться его расположения. И мы, конечно, все очень старались.

Елена Санаева. Карабас-Барабас мог быть с любой внешностью

Елена Санаева, заслуженная артистка РСФСР

Владимир Абрамович Этуш был совершенно легендарной личностью и как актер, и как человек. К несчастью, большинство людей в нашей стране знают Этуша-киноартиста и совершенно не знают его как театрального актера. А дело все в том, что очень мало показывают, по той же «Культуре», спектаклей, а ведь он действительно легендарный актер Театра Вахтангова. Он относится к той плеяде актеров, которых называют «первачи»: он работал с Рубеном Николаевичем Симоновым, с Николаем Олимпиевичем Гриценко и с очень большой, как принято в актерской среде говорить, актерской обоймой. У него было очень много ролей в театре. И если современный зритель, имеющий возможность пользоваться Интернетом, посмотрит его спектакли, записанные на пленку, то он увидит очень разностороннего актера.

Все-таки если говорить о кино… Его пригласили на роль Саахова. Это не самая значимая его роль, я считаю, потому что его актерская палитра значительно богаче. Но это действительно та роль, которая принесла ему известность, и немалую, потому что, как впоследствии выяснилось, режиссер Гайдай – это наше все в комедии, и поэтому картина эта пережила уже очень многих: и актеров, и ее создателей, – она живет и будет жить, наверное, еще. Но вот так случилось, что конкретность его популярности для зрителей – это товарищ Саахов. И еще стоматолог Шпак из фильма «Иван Васильевич меняет профессию». Опять-таки режиссера Гайдая. А быть вахтанговцем – это судьба. Вахтанговская школа – это яркость, это блестящее владение телом, это любовь к форме! Но не к формачеству, не к формальности в искусстве, а к форме яркой, блестящей, и он абсолютно этому званию вахтанговца соответствует. У Владимира Абрамовича мягкий голос, даже с такими нежными обертонами, но это человек, который прошел такую школу войны! Я преклоняюсь перед этим поколением! Перед этими людьми! Он боевой офицер, награжденный боевыми орденами и медалями. Во время войны ведь тоже некоторые «устраивались». А молодой пацан пошел на фронт добровольцем, отвоевал и захотел служить сцене.

Очень многие из тех, кто прошел суровую школу войны, не любят вспоминать войну. Но все воевавшие артисты стали впоследствии замечательными комиками. Поэтому совершенно не удивительно, что он «брал вес» в комедии. Но у него была внешность специфическая. Он же был не русопятый какой-то дядька, который может и Иванушку-дурачка сыграть, и крестьянина или колхозника! Внешность все-таки для кино имеет важное значение! Внешность была у него такая южная, поэтому его на эти роли и приглашали.

А Карабас-Барабас мог быть совершенно с любой внешностью, тем более Этуш – актер острого рисунка, и когда ему такую бороду приклеили, которая, по-моему, была больше высоты его роста, и брови ему наклеили, оттуда торчали только одни глаза и нос. В Ялте было довольно жарко, и с этой бородой ему не очень просто было обходиться, но он был профи. Поэтому с ним работать было очень легко. У нас с ним было не очень много общих сцен. Была небольшая сцена, когда борода его благодаря стараниям Буратино опутывает дерево, и Лисе Алисе и Коту Базилио приходится ее отпиливать. А еще сцены в харчевне.

Он был занят в репертуаре театра, поэтому у него не было времени постоянно находиться там, где проходили съемки. Он приезжал то в Минск на съемки своей сцены, то в Ялту. Поэтому актерских посиделок каких-то, воспоминаний не было, а столько, сколько я его наблюдала, так сказать, издали, он всегда производил впечатление человека интеллигентного, образованного и довольно-таки мягкого. Но на самом деле он не был мягким человеком. А мягким и нельзя быть в нашей профессии, потому что профессия жесткая. Как говорил Ролан Быков, «чтобы у одного получилось, у тысячи должно не получиться». Поэтому бойцовские качества должны быть и у актера, и у ректора.

Но он Карабаса-Барабаса жутким и страшным не играл. За него борода и усы делали дело. У Владимира Абрамовича и баса какого-то густого не было. У него голос был скорее с некими нотками тенора, чем баритона, я бы сказала. И поэтому я даже не представляю, что и как ему приходилось преодолевать. Во всяком случае, вахтанговцы всегда владели формой и всегда через форму шли к содержанию, поэтому он в этой роли был как рыба в воде.

Я очень рада, что фильм до сих пор пользуется популярностью и любовью зрителей.

Владимир Абрамович прожил долгую жизнь. Дожить почти до 97 лет и не потерять разума и чувства юмора по отношению ко всему! Я ему очень благодарна, что он, будучи директором Дома актера, прислал мне телеграмму, когда я получила Орден Дружбы. Спасибо за то, что прошел войну, такую жестокую, спасибо, что остался жить, спасибо, что актер был такой великолепный, спасибо, что выпестовал студентов. Спасибо за все!

Константин Райкин. Разгадать природу ученика

Константин Райкин, народный артист России, художественный руководитель театра «Сатирикон»

Владимир Абрамович Этуш был одним из моих педагогов по мастерству в Щукинском театральном училище. Он ставил на нашем курсе дипломный спектакль «Золотой мальчик» по пьесе американского драматурга Клиффорда Одетса. Я в нем играл заглавную роль. Работа шла на третьем и четвертом году нашего обучения. Это был период нашего регулярного плотного профессионального общения с Владимиром Абрамовичем. До этого я, конечно, видел его в спектаклях Театра Вахтангова, слушал его выступления на театральных форумах, его обращения к нам, студентам, на институтских собраниях. Он уже тогда был профессором, одним из главных педагогов училища, одним из ведущих артистов театра и вообще человеком высочайшего авторитета. У нас, студентов, он вызывал восхищение как артист, с его темпераментом, яркостью, чувством юмора, мужским обаянием, а как педагог рождал прежде всего страх. Его боялись. Боялись его строгости, гнева, страстности, его горящего взгляда, его стального оглушающего голоса, его сокрушительной энергии. Он вообще был воплощением, так сказать, бури и натиска. Высокий, статный, красивый своей неканонической красотой, жгучими черными выпуклыми глазами из-под нависших грозных бровей, он обладал несомненным магнетизмом и при этом внушал ощущение опасности. Все знали, что он ушел добровольцем на фронт, храбро воевал, но и в мирной нашей институтской жизни в нем было что-то офицерское, воинственное… В общем, когда мы узнали, что на нашем курсе один из дипломных спектаклей будет ставить Этуш, мы насторожились. Была смесь радости и тревоги…

Мы начали работать. Было трудно. Было очень интересно. И чрезвычайно полезно. Герой, которого я должен был играть в спектакле, казался поначалу крайне далеким от меня по внутреннему складу и поступкам. Резким, агрессивным, отчаянным и непредсказуемым. Приходилось копаться в себе, анализировать, вспоминать, вытаскивая и развивая с помощью фантазии какие-то несвойственные мне проявления, краски, интонации, мысли. Психоанализ – кропотливое, подчас мучительное дело… Этуш внимательно и подробно разбирал каждую роль, каждую сцену, каждую реплику. Много показывал как артист. Показывал очень убедительно, мощно, эмоционально. Наверное, кому-то такие показы могли помешать, закрепостить, подавить. Мне, наоборот, это помогало. Тут, мне кажется, имеет значение совместимость индивидуальностей ученика и учителя, схожесть природы, энергетическое родство и т. д. Я очень хотел сыграть эту роль. Зажить жизнью моего персонажа, стать им, перевоплотиться в него, уйти от себя привычного, как бы переродиться. Это превратилось для меня в, своего рода, идею фикс, на какое-то время стало целью моего существования. Короче говоря, я был очень заточен на работу, проявлял добросовестность и инициативу.

Владимир Абрамович видел это и поощрял меня. В результате у нас сложились добрые и доверительные отношения, и мы с ним работали азартно и радостно. Спектакль имел успех. Мы любили играть его. По-моему, Этуш был им доволен. Вообще, эта работа сформировала мои с ним отношения на всю жизнь, и Владимир Абрамович не раз называл мое имя в числе своих любимых учеников. Для меня это было очень важно, поскольку главной моей проблемой, особенно в те времена, была неуверенность в себе. Я ведь сгибался под тяжестью своей оглушительной фамилии. Мой великий отец был тогда в зените славы, а я еще почти ничего не умел. Замечательный педагог Владимир Этуш очень помог мне тогда в моем человеческом становлении, в укреплении моей профессиональной уверенности и свободы. Я сам преподаю уже около 50 лет и знаю, как важно и как порой трудно разгадать природу ученика, помочь ему найти собственную дорогу и уверовать в свои возможности.

Став актером, я нечасто встречался с Владимиром Абрамовичем. Поскольку мы были разных поколений и работали в разных театрах, то и «компании» у нас были разные. Непохожими, а порой и противоположными были наши художественные пристрастия и взгляды на театр. Но эта подробная и длительная встреча тогда в институте навсегда оставила след в моей жизни, и я считаю Владимира Абрамовича Этуша одним из важнейших и драгоценнейших людей моей профессиональной судьбы.

Людмила Максакова. Высокий черный человек с выразительным носом

Людмила Максакова, народная артистка РСФСР

Когда я только собралась поступать в Щукинское училище, мама начала меня допрашивать: кто набирает курс, кто мастер? Я говорю: «Я не знаю, кто мастер». Она: «Ну ты спроси хотя бы фамилию». А я отвечаю, что не знаю, видела какого-то человека, видимо, он набирает курс: высокий, черный, с огромными черными глазами и с очень таким выразительным носом.

В общем, никак не могли разобраться, кто набирает курс.

В результате, когда меня пропустили на туры, меня приняли, выяснилось, что курс набирает Владимир Абрамович Этуш – это был его первый опыт и последний. Он больше никогда курс не набирал.

Он набрал очень разношерстный по возрастному составу курс, ведь тогда мне и Вене Смехову было 16, а у нас были и Белявский, и Высоковский – те, которые уже имели одно высшее образование и хотели получить второе – театральное. И вот такие разновеликие возрастные категории привели к тому, что, например, Белявский, Высоковский и примкнувшая к ним я хотели постичь тайны мастерства, а Бортник и Збруев – это была просто шпана. Самая настоящая.

Нашим дипломным спектаклем, который Владимир Абрамович поставил, было «Горячее сердце», причем поставил он спектакль очень хорошо. И с юмором, и назначил он всех замечательно…

А когда мы стали показывать кафедре, то случилось непредвиденное. В спектакле есть сцена, когда дворник Силан метет господский двор, а у них перед этим пропали огромные деньги, и вот этот Силан должен был по идее говорить: «Вот где у меня эта пропажа!»

А ректором тогда был Борис Евгеньевич Захава. И вот начинается показ, сидит ректор, сидит кафедра, открывается занавес, и Крючков Женя – исполнитель роли Силана – начал мести. Метет двор, метет минуту, метет вторую, проходит пять минут, все метет, проходит 10 минут, Захава кричит: «Занавес!» Выяснилось, что Женька Крючков был вдрезину пьян.

Я думаю, что Владимир Абрамович пережил непростые минуты своей жизни. Больше он курса никогда не набирал.

Главное, чему я у него научилась, – это актерская внутренняя сосредоточенность и дисциплина – он нас абсолютно к этому приучил. Он входил в аудиторию, и у него была папка, он ее так бросал на стол, что мы все вздрагивали и ждали, что будет дальше. И какая-то внутренняя подтянутость в нем всегда присутствовала – так что ему остается низко поклониться и сказать спасибо большое за уроки.

Он был всегда безукоризненно одет и вызывал если не восхищение, то удивление, потому что, конечно, не все придерживались таких правил.

Мы, его ученики, по-прежнему все очень дисциплинированные и дико раздражаемся, когда кто-то не дисциплинирован. Вот это мы от Владимира Абрамовича унаследовали.

Вениамин Смехов. Прирожденный учитель и прирожденный мучитель

Вениамин Смехов, актер и режиссер

Даже когда кажется, что ты отбился от рук и ушел от учителя далеко, все равно – это неправда. И где-то на путях личных заблуждений ты встречаешься с кем-то из своих старых друзей и начинаешь разговаривать о том, что было вчера, сегодня, – и получается, что наши учителя с нами всегда.

Владимир Абрамович Этуш – фронтовик, во-первых: значит, очень сильный человек. И если даже почитать внимательно Интернет или книжку Этуша, то оказывается, что он был не просто боевой офицер, но он бывал человеком, который спасал. Спасал свою часть каким-то личным своим прорывом. Нашу часть он принял очень молодым для педагога – вокруг были весьма уже серьезного возраста ученики Вахтангова, а Этуш был учеником учеников, а мы, значит, ученики ученика учеников Евгения Вахтангова. Вот здесь, в Театре на Таганке, Евгений Богратионович идет за Станиславским, а потом после этого – Мейерхольд и Брехт. И вахтанговская школа, откуда родом и Юрий Петрович Любимов, и вот этот благословенный театр, – она, по-моему, в лучшую сторону отличается от других школ, потому что взяла на вооружение как систему психологического реализма, углубленного отношения к образу, так и праздничное отношение к жизни и к театру.

Так вот, мы учились в школе вахтанговской, где и Станиславский, и Мейерхольд, и Таиров были весьма почитаемы. Вахтангов, как говорят теоретики, был золотой серединой между Станиславским и Мейерхольдом. Владимир Этуш – яркий пример актера «праздничного» театра, и на сцене Театра Вахтангова он очень ярко проявился сразу – еще молодым, в спектакле «Два веронца». Помирали зрители, и мы – актеры будущие, когда видели, как два друга и два, кстати, фронтовика – Максим Греков и Владимир Этуш, – играли двух слуг в «Двух веронцах» и очень смешно разговаривали – трогательно и наивно.

Когда мы учились, мы побаивались Этуша, потому что он был суров, а потом выяснилось, что он был суров, прежде всего, к самому себе. Наверно, это очень важное свойство – большой, суровый, отчасти интровертный, скрытный и одновременно замечательный хозяин, замечательный говорун за столом, очень талантливый застольный тамада и человек какого-то счастливого застолья, переживший очень много довольно страшных потерь, доживший до своих 90 с лишним лет, вот так умеет счастливо смеяться. Актеру, очевидно, необходимо с самых первых шагов внушать, чтобы он далеко не уходил из детства. Хорошие актеры – это те, которые не расстаются со своим детским садом, в метафорическом смысле слова. Значит, это люди праздничной, наивной открытости и беззащитности перед суровостью реализма. Как говорил один великий философ: искусство спасает от правды жизни. Наверное, это и было главным.

Во-вторых, он был совершенно окончательным, главным, ответственным за дальнейшее развитие судьбы и сюжета каждого из своих учеников. Окончательная ответственность – вот что, наверное, нас и подкупало, и тревожило, когда он сердился. И вместе с тем он нас смешил и рассказами какими-то… А особенно было здорово, когда Этуш ставил на нашем курсе дипломный спектакль «Горячее сердце». И обо всех героях Островского: Курослепове, которого замечательно играл Юрий Авшаров; Матрене, которую играла Ира Ложкина; и дураке и воре Наркисе, которого играл я, – он нам рассказывал через какие-то наблюдения в жизни, анекдоты даже, о характере людей и в меру наивных, и вместе с тем нехороших. Чего же еще надо?

Когда театральный педагог учит, когда он учит на примерах, на практике, конечно, он занимает какие-то черты у тех, кого демонстрирует или о ком забота его, чтобы студенты это сыграли. И когда он это показывает, или когда он вас подталкивает, или когда он подсказывает, то, конечно, он молодеет. Я наблюдал, как Этуш был в гостях на одной передаче, сидел, внимательно слушал, а потом вдруг начинал смеяться – и сразу становилось очень хорошо. Когда Этуш смеется – это вообще большая радость, именно потому, что он не смешливый, а очень сосредоточенный человек. И, повторяю, – очень ответственный. Кроме того, у вахтанговцев одно из самых главных качеств, которое они друг в друге ценили всегда, – это чувство юмора. Нельзя относиться к жизни серьезно, может быть, потому что жизнь – это очень короткий промежуток между небытием и уходом из жизни. Люди такой мудрости хорошо это понимают, и поэтому жизнь их вызывает веселое настроение. Да, мы здесь ненадолго, но зато сколько мы можем интересного рассказать людям, мы можем утешить людей, юмором очень хорошо можно утешить людей в их, в общем-то, довольно безрадостной жизни.

В характере Этуша ничего из ряда вон выходящего нет. Это то, что держит любого настоящего артиста на земле. И на театральной земле, и на киноэкране: человек учится у жизни, человек внимательно читает текст, человек, я имею в виду, актер, человек тире актер, слушает режиссера, и происходит что-то, что мы объяснить не можем. Объясняют критики, объясняет молва. Этуша вот называют Сааховым, потому что он, сыгравший массу замечательных ролей, в этом фильме, как бы это сказать, прорвал или опрокинул какую-то верхнюю планку и вошел в число самых любимых. Не знаю, думаю, что ему было это приятно все-таки, даже когда это повторяют все время. Как у меня спрашивают: «Вам не надоело, что вас все время называют Атосом?» Ну, конечно, надоело, но мне же приятно, когда снова показывают фильм, который нравится всем, и мне нравится, и моим друзьям-мушкетерам. Так что это норма – то, что актера, который много играет, узнают по одной роли.

Владимир Этуш – прирожденный учитель, но и прирожденный мучитель, прежде всего – самого себя. Он даже до конца не мог поверить, что из 34 студентов первого курса на второй курс он перевел только 20 человек. 14 он отчислил, каждого по разным причинам: кто-то вообще не годился в актеры, кто-то вызывал в нем личное раздражение. Думаю, что и я вызывал в нем некоторое раздражение тем, что был застенчивым. Я очень осторожно выходил на сцену, где царствовали люди старшего возраста, я был самый младший. И я, и Люда Максакова. Думаю, что сомнения у 35-летнего молодого педагога и во мне, и в Максаковой, и в Саше Збруеве были. Но ответственность, повторяю еще и еще раз, была такова, что он должен был как можно раньше пресечь вот это безумное стремление на сцену, а теперь – на сцену и на экран, с тем чтобы человек не был несчастен, чтобы судьба его не покарала за неправильный выбор. И это он увидел в каждом из нас, так что это нормально. Но если на других изгнанников с курса это оказало правильное влияние и они ушли в другие сферы деятельности, то и для прекраснейшего Саши Збруева, и для прекраснейшей Людмилы Васильевны Максаковой, и для меня, грешного, это, конечно, великий подарок. Особенно для нас со Збруевым, потому что нас отчисляли и оставили вольнослушателями на полгода. За эти полгода я пахал землю, я рыл носом эту фабрику грез, чтобы добиться того, что мне нравится в других. А я уже сказал – чего. Вот этого свободного проявления, как у детей.

Александр Збруев. Полетят невинные головы

Александр Збруев, народный артист РСФСР

Это была его любимая присказка. Как только над кем-то из студентов сгущались тучи – что говорить, молодость есть молодость, и все в нашей школе немного… хулиганили, – появлялся Этуш и своим красивым строгим голосом произносил: «Полетят невинные головы!» Было и страшно, и смешно. Но он вот такой, Этуш…

Я, когда пришел в «Щуку», был очень зажат, потому что чувствовал, что много не знаю из того, что должен был знать. Этуш постоянно повторял, что актер должен быть образованным. Так что у нас на курсе общие экзамены были не менее важны, чем испытания по актерскому мастерству.

Владимир Абрамович был всегда безумно элегантен, в очень красивом костюме, в отглаженной рубашке, в прекрасно подобранном галстуке – в общем, выглядел очень аристократично.

Мы все его очень уважали, очень любили, но и боялись. Он был иногда очень недоступен. Он сам по себе был отдельной фигурой. Был очень-очень строг.

Предположим, показывали какой-то отрывок. Он никогда не хохотал, не проявлялся так открыто, а слегка улыбался, подсмеивался немножечко. Очень хорошо помню: всю неделю готовишься, показываешь этюд, а потом ждешь этого разбора… Тут нужно зажать свое самолюбие. Потому что могли прозвучать очень резкие слова. Владимир Абрамович мог сказать довольно сурово: «Не знаю, не знаю… Вам еще далеко до плюса. Очень-очень далеко. Давайте, работайте. А то будем прощаться». У него сочеталась его суровость, какая-то неприступность, и в то же время когда ты разговаривал с ним, то понимал, о чем он говорит, и он тебя этим не пугал, не наставлял, а добивался, чтобы до тебя дошло то, что говорит тебе педагог. И что тебе будет это только на пользу, и ты это понимал.

И за четыре года обучения я понял, кто я такой. Я понял, что характерность, которой владел Владимир Абрамович, – это тоже моя дорога. Потому что благодаря ему я полюбил вот эти характерные роли.

Я благодарен Владимиру Абрамовичу за то, что он за четыре года не выгнал меня из института, потому что нас было 30 с лишним человек, а окончило, наверное, 27–28. Я помню, как преподаватели совещались в конце учебного года, кого надо сокращать. И мы с одним товарищем из нашей студии подкрались совсем близко к дверям (они были чуть-чуть приоткрыты), и, когда говорил Владимир Абрамович, я чувствовал, как будто я раздет, – настолько досконально он рассказал обо мне все: что я могу, что не могу, стоит мне учиться или не стоит. И я остался учиться: нас с Веней Смеховым из вольнослушателей перевели опять в студенты.

И вот дошла очередь до моего товарища, с которым мы вместе стояли под дверью. Когда стали его разбирать, он меня схватил за руку так жестко, будто клещами. Я смотрю, а он прислонил голову к стене, и превратился в такого человека без мышц, и стал оседать, терять сознание. Я его как-то поддержал, он вышел с абсолютно белым лицом. Было страшно на него смотреть, потому что решалась его жизнь, судьба. Но все было по-честному. У Владимира Абрамовича все и всегда было по-честному.

Все преподаватели у нас были очень сильные, талантливые, уважаемые актеры. Но появление в аудитории Этуша всегда значило нечто особенное. Все тщательно готовились, приходили заранее, настраивались и пытались превратиться в одно большое ухо. Опаздывать к Этушу никто не решался. А если такое происходило… Студент осторожно приоткрывал дверь, заглядывал и просто боялся переступить порог. Этуш говорил: «Ну давайте, заходите-заходите. Что вы нам голову свою показываете». Опоздавший, конечно, заходил. И после этого Владимир Абрамович целую лекцию читал про то, что такое опоздание. И после он обязательно обращался к этому студенту: «А теперь идите туда, откуда пришли. И подумайте хорошенько, можете вы быть артистом или нет».

Он всех любил, ко всем был одновременно и строг, и очень внимателен. Я запомнил его фразу, которую он говорил, когда был недоволен нашими работами, этюдами или кто-то из нас балбесничал: «Полетят невинные головы!» А я такую школу прошел арбатскую, что мне все было нипочем. Но, когда я поступил к Этушу на курс, я стал очень меняться. И стал меняться и благодаря ему, и глядя на него.

Я слышал впервые какие-то слова великого артиста, который говорит правду, не скрывая ничего. Он был резким, и он знал об этом и не позволял себе доходить до какого-то верха, чтобы не посадить человека в лужу.

Я, например, долгое время не знал, что он был на войне. И та закалка, что он получил на фронте, и то, что он видел настоящую боевую смертельную жизнь, – все это осталось в нем. Он знал, почем фунт лиха.

Владимир Абрамович очень чувствовал юмор и в неприятных ситуациях находил такие слова, чтобы весь курс покатился со смеху.

Однажды Саша Белявский, мой однокурсник, пришел на какую-то лекцию со своей девушкой, и она очень отвлекала внимание, потому что была хороша собой. И все ждали замечания Этуша и даже разгрома. Но ничего такого не было – он сделал вид, что ничего не заметил. Только бровью своей соболиной повел! Очень мудрым был.

А еще он очень заразительно смеялся. И если он хотя бы начинал улыбаться – его настроение подхватывали все. Хуже было, когда он не смеялся. Показывают ему этюд или отрывок, претендующий на какой-то юмор. Он смотрит не отрываясь. Все студенты смеются, а Этуш – нет. Даже не улыбается. И когда заканчивался отрывок, он заключал: «М-да, очень смешно было».

Помню еще один момент… На курсе существовал строжайший запрет играть пьяных и даже слегка выпивших людей. Ни в коем случае! Теперь я понимаю почему. Педагоги считали, что мы на втором курсе не сможем понять и адекватно сыграть пьяного человека. Ведь это очень сложный механизм – пьяный человек. Его сыграть под силу только крупному актеру. И вдруг Олег Якушев показывает этюд, где играет пьяного. Только он закончил, воцарилась литературная тишина. Все замерли в ожидании грозы. А мы уже знали, как может взорваться Этуш. Но Владимир Абрамович коротко сказал: «Категорический запрет играть пьяных остается в силе. Но если так, как Якушев, – тогда можно».

Однажды у моего брата, актера Театра Вахтангова Евгения Федорова, была премьера. Это был дневной показ.

И я зашел в учебную часть, что-то наврал, сказал, что голова болит, и меня отпустили. А я, конечно же, пошел в театр. В антракте вхожу, не прячась, и меня увидели люди, от которых зависело мое пребывание в «Щуке». Меня вызвали в деканат, там был и Владимир Абрамович. Он молчаливо выслушал мое алиби… И меня не выгнали.

Моя жизнь целиком и полностью была сконструирована Владимиром Абрамовичем, благодаря ему я многое поменял в своей жизни, ко многому по-другому стал относиться.

Евгений Князев. Во главе вахтанговской школы

Евгений Князев, народный артист России, ректор Театрального института имени Б. Щукина

У Владимира Абрамовича всю жизнь было желание побеждать, все время быть первым и добиваться этого. Он всю свою биографию сделал сам: вероятно, сказывалась военная закваска. Он пошел добровольцем на фронт, воевал, был ранен и выжил. Он в прямом смысле слова военный человек. Сила воли у него была огромная.

Я никогда не забуду, как мы с Владимиром Абрамовичем играли его последний спектакль «Бенефис», который был поставлен специально для него.

Он уже сыграл «Окаемовы дни» в солидном возрасте. И понятное дело, что в юбилей ему хотелось сыграть что-то новое. Вот тогда и возникла эта идея со спектаклем «Бенефис». Начались репетиции. Мы видели, как ему тяжело дается репетиционный процесс. И в какой-то момент у нас, участников спектакля, создалось впечатление, что до премьеры просто дело не дойдет. И мы пошли к директору с просьбой остановить постановку спектакля. И директор, Кирилл Игоревич Крок, тогда сказал: «Ну, хотите, я встану на колени? Только сыграйте, пожалуйста. Один, два раза, и потом, если он не сможет играть, мы этот спектакль снимем». Но как только мы выходили в зал, звучали аплодисменты, которые всегда сопровождали Этуша, как только он появился на сцене, в нем сразу просыпался азарт! Сразу горел глаз, появились азарт и воля – та самая воля к победе.

Были моменты, когда он плохо себя чувствовал, и уже было тяжело играть, и трудно давалось каждое слово. Тогда даже Лена – жена его и хранительница – говорила, что, наверное, надо снимать спектакль. Но тут уже мы настаивали: пусть играет столько, сколько может. Публика все равно будет рада видеть его на сцене, она за этим сюда приходит. Он же не просто артист, он – всенародно любимый артист, а это большая разница. И мы играли этот спектакль с большим успехом два года, до самой его смерти. По иронии судьбы в тот день, когда мы с ним прощались на сцене театра, он должен был выйти на сцену именно в этом спектакле.

Он был строг, иногда даже жесток. Но всегда справедлив!

Вспоминаю свое первое рабочее лето в театре. Театр Вахтангова находился в Новосибирске, а потом в Томске на длительных гастролях. Я, как и все молодые актеры, выходил в массовках. Евгений Рубенович Симонов, главный режиссер, считал, что там, на гастролях, я быстрее познакомлюсь с труппой и войду в коллектив. Между переездом из одного города в другой образовалось несколько свободных дней, актеры театра разъехались – кто на съемки, кто на отдых, в общем, к началу гастролей в Томске вдруг оказалось, что весь репертуар сыпется – нет ни одного спектакля с полным набором исполнителей.

Раньше было принято открывать гастроли спектаклем «Мистерия Буфф» по пьесе Владимира Маяковского. Но исполнитель роли Вельзевула Николай Дмитриевич Тимофеев не успевал прилететь со съемок, и Симонов – а он был режиссером спектакля – вызвал меня, велел срочно выучить роль и ввестись в спектакль. В то лето в Томске стояла страшная жара, актеры приходили на репетицию в легких летних одеждах. Все мне доброжелательно помогали и подсказывали.

И вот наступил день спектакля. Меня нарядили в костюм черта, на сцене построили декорации. Вместо пианистки за роялем, которая подыгрывала на репетициях, – оркестр. Актеры – а на сцене были две свиты, чистые и нечистые, – были загримированы и одеты в костюмы. Я никого не узнавал! Меня сковал такой ужас, что я забыл все слова. Рядом со мной из группы «нечистых» – артисты Владимир Этуш и Алла Казанская. Шепчу им: «Какая моя первая фраза?» Этуш подсказывает: «Черти мои верноподданные… Ты что, слова забыл? Сейчас выйдешь на сцену – все вспомнишь!»

Начинает играть оркестр, а у меня во рту все пересохло, и я не могу произнести ни слова. Я не помню роли! Тут мне аккуратно начали подсказывать, кое-как я выдавил из себя слова, смотрю на Этуша и Казанскую и понимаю, что провалился, ничего из меня не выйдет, я должен уйти из театра! После окончания спектакля я убежал куда-то за сцену, спрятался в кулисах, четко понимая, что сейчас я пойду в гостиницу, соберу чемодан и уеду отсюда навсегда.

Кое-как доиграл маленькую сцену в последнем акте. На следующий день меня вызвали к Симонову. Он был в гневе: «Я тебе доверил роль, а ты не выучил слова!» Меня выставили за дверь, а сами режиссеры и актеры – в том числе Владимир Абрамович Этуш – остались решать мою судьбу. И я слышал, как режиссер Владимир Владимирович Иванов и Этуш уговаривали Симонова дать мне возможность сыграть второй спектакль: «У него был шок, он знал роль назубок, но от страха все забыл!» Опытные педагоги, актеры, они понимали, что такое может случиться с новичком, который первый раз выходит на сцену.

И был второй спектакль, и все прошло прекрасно. Моя благодарность до сих пор Владимиру Владимировичу Иванову и Владимиру Абрамовичу Этушу не знает границ…

Конечно, побаивались его партнеры на сцене, потому что он на сцене мог сказать «Не выходи» или «Побыстрее говори», и некоторые партнеры не очень любили с Владимиром Абрамовичем играть.

Он одновременно был очень трогательный. Однажды мы играли в одном спектакле – «И дольше века длится день» – одну роль. Сначала он был назначен на нее, выпустил спектакль, а потом сказал, что не очень хотел бы эту роль играть. И ввели меня. Потом с этим спектаклем были гастроли в Чехословакии, на гастроли взяли его, а не меня. Было обидно, но я понимал, что это Этуш. Когда он вернулся, подошел ко мне в буфете, вынул какой-то сувенир: «Это тебе – ты должен был поехать». И вручил мне этот чешский сувенир. Мне это было приятно.

Я знаю, что, уходя с поста ректора вахтанговского училища, Владимир Абрамович хотел видеть на своем месте другого человека, не меня. Но так сложилась жизнь, мне пришлось взять бразды правления вахтанговской школой после Этуша. И еще раз поразиться работоспособностью и огромной волей этого человека! Его вклад в развитие училища просто безмерный!

Этуш возглавил наш вуз, пожалуй, в самое тяжелое за всю его историю время. Начало 90-х, в стране все разваливалось, театры, вообще искусство оказались на обочине жизни, денег не было. Но Владимир Абрамович в это сложнейшее время так вел наш корабль, как будто вокруг была спокойная мирная жизнь. Он нашел спонсоров, которые выделили средства на поддержку педагогического коллектива, ведь зарплату не платили месяцами. Дети преподавателей получали подарки, им устраивались праздники на Новый год – мои дети тогда были маленькими, я хорошо помню это время. Этушу удалось присоединить к училищу соседнее через дорогу здание – а это было историческое здание бывшей Шаляпинской студии, – сделать там ремонт, открыть новые аудитории и учебную сцену. Переезд в новый дом он превратил в настоящий праздник: из старого исторического здания в теперь уже наш новый корпус шла колонна студентов, которая несла огромный сундук. Вокруг горели факелы, как в Средневековье, движение в нашем переулке было остановлено. Наконец, сундук торжественно внесли в новый корпус, и Владимир Абрамович сказал: «Теперь это наш дом, и пусть в нем живет ДУХ ВАХТАНГОВСКОЙ СЦЕНЫ». Сундук открыли, и этот ДУХ был выпущен на свободу в новом пространстве.

Он и сейчас жив, этот дух. Как и память о великом артисте, который всю жизнь служил этому театру и прославлял его.

Мария Аронова. Король и свита короля

Мария Аронова, народная артистка России

Мне повезло: я много лет выходила на сцену с этим великим артистом в спектакле «Дядюшкин сон». Для меня вообще это судьбоносный спектакль. И космическое испытание.

Владимир Абрамович – человек, с которым вообще очень трудно, а мне особенно: это мой ректор, народный артист и просто недосягаемая высота. У нас был конфликт с Владимиром Абрамовичем во время одной из репетиций этого спектакля.

Однажды мне пришлось привести с собой в театр сына – не с кем было его оставить, и я попросила моего учителя и режиссера спектакля Владимира Владимировича Иванова разрешения взять Владика с собой. Ребенка посадили в оркестровую яму, и он там тихо сидел какое-то время.

Потом что-то случилось, он задел то ли стол, то ли стул, раздался шум, а в это время Владимир Абрамович как раз произносил свой текст, из-за шума сбился и был очень сердит. Он подошел к оркестровой яме, глянул в нее своим грозным взглядом и строго, громко сказал: «Ты мне помешал!» От страха сын… описался.

А я с собой ничего поделать не могу, когда речь идет о моих детях. Я схватила Этуша за запястье и сильно дернула его за руку. Ну и… сказала все, что считала нужным сказать в тот момент. Взяла сына и повела его в гримерку переодеваться. Следом пришел взволнованный режиссер. Я вся в слезах: как я могла, какое имела право кричать на своего партнера, моего кумира, моего ректора! Иванов спросил сочувственно: «И что ты теперь будешь делать?» Как что? Извиняться! И на ватных ногах я пошла в гримерку к Этушу. Пересекла сцену, попала на мужскую половину, постучала в его дверь. Владимир Абрамович сидел задумчиво перед зеркалом. Не знаю, что на меня нашло, но я с порога выпалила: «Знаете что? А я вас совершенно не боюсь!» Еще и пальчиком погрозила. И вышла вон. Но не успела я отойти от гримерки на полметра, как услышала громкий смех. Владимир Абрамович смеялся!

С этого момента все вопросы нашего дальнейшего общения были сняты. На следующий день на репетиции мы работали так, как будто ничего не произошло. И никогда больше не вспоминали эту историю. Он не потребовал извинений (а мог бы, и был бы прав!), не унизил, не поставил на колени. Он просто сделал вид, что ничего не случилось…

И он очень мудро, по-отцовски повел себя, и он немножко двери мне приоткрыл, и я увидела отца своего. Мой папа – очень жесткий человек, очень требовательный, но те, кто допущен до папиной души, влюбляются в него безоговорочно и навсегда. Вот и Этуш очень похож на него!

Нежный, ранимый, заботливый, фантастический человек, который в такой броне, что редко кто его знал без этой брони. Я, к счастью своему, знала, мне было разрешено…

Он очень требователен в профессии: ты должен быть идеален, ты не имеешь права заходить на его территорию, ты не имеешь права на опоздание. И мне бесконечно это нравится, и я это поддерживаю. Я считаю, что театр – это строжайший закон, это армия, иначе все развалится. Вот поэтому эти строгие люди, наши народные, которые рядом с нами существовали, и держали высокую планку и никому давали спустить ее вниз хотя бы на миллиметр.

А еще Владимир Абрамович страшный хулиган. Он мог импровизировать, он мог «подставить» тебя на сцене, вызывая на совместную импровизацию. И он получал несказанное удовольствие, глядя на тебя, на результат этих экспериментов своих. Чтобы Владимир Абрамович с тобой похулиганил, ты должен был заслужить эту честь! Он должен был захотеть с тобой играть в эту игру. И со мной он играл в эту игру, за что я ему несказанно благодарна.

У него был замечательный кусок в спектакле, когда он говорил: «Вы знаете, меня безумно мучает геморрой». Так говорит князь у Достоевского, а дальше Владимир Абрамович продолжал: «Понимаете, начинается все вот отсюда». И показывал, откуда это все у него начинается. Это уже он придумывал, и это было очень смешно. Чем закончится этот монолог, я никогда не знала и поэтому всегда была начеку. Он раскалывал, он мог посмотреть, он мог сделать паузу. Он, конечно, никогда не менял Достоевского до неузнаваемости, но умел его удачно дополнить! Любую сцену этого спектакля – разбуди нас ночью, мы могли сыграть. Но если он был в хорошем настроении – то он мог так его развернуть, что ты – оп, и купился. И начинался вот этот пинг-понг, импровизация, это счастье необыкновенное.

Не надо забывать о солидном возрасте, в котором он играл этот спектакль! Он герой, настоящий герой. Это поколение фантастическое – вот этих наших людей-пароходов, как я их называю. Он никогда не опаздывал, он всегда был готов, он всегда в гриме, он всегда в костюме, он приезжал в одно и то же время, в одно и то же время одевался, обувался, гримировался. Он всегда был собран даже в свои 90 и старше.

Я с Владимиром Абрамовичем встречалась только в одной работе, мы сыграли вместе только один спектакль – но какой легендарный! Я не хочу никого обижать, театральных работ у меня много, но «Дядюшкин сон» – это бриллиант в моей коллекции, и счастье для меня, что он был моим партнером. Подумать только: играть такому человеку, как Владимир Абрамович, князя-идиота! Играть человека, которого раскрутили, женили, оболгали, человека, над которым смеялись и покатывались зрители! И вдруг он выходит в финале и говорит: «Господи, прости мою грешную душу. Почему эта жизнь так коротка?» И в зале уже другая атмосфера! И эти зрители, которые только что смеялись, уже плачут, они платки достают – я сама видела это не раз.

Это высочайшая, с моей точки зрения, актерская работа.

Он работал до последнего дня. Был очень активен. Он принимал участие в жизни училища, он до последнего времени интересовался жизнью Дома актера, он постоянно находился в работе. Они очень много ездили с Леной, ему был интересен мир и все, что в нем происходит. А как он выглядел! Здесь я не могу Леночку не вспомнить, она большая умница. Как он всегда элегантно был одет, как от него пахло дорогим парфюмом, как он был ухожен, какие у него были роскошные руки. Он до последнего дня оставался интересным мужчиной и никогда – стариком!

Он очень любил подкалывать. Да, часто этот юмор был жестким и даже злым. Обижались на него. И многие боялись. Редко кто ему перечил.

Но он чувствовал абсолютно точно, когда терпение оппонента закончилось. И в этот момент он тебя как бы обволакивал, обкладывал ватой, и ты терялся. И делал он это непредсказуемо и неожиданно.

Но мне с ним было легко общаться. Потому что, повторюсь, он был очень похож на моего отца.

Мой папа – тоже чистокровный еврей. А это очень требовательные мужчины, они особенно требовательны к детям своим. В семье это вообще совершенно неописуемое самопожертвование со стороны мужчины. То, что я вижу в папе моем, я видела и во Владимире Абрамовиче.

Мама у меня умерла давно, и мы как-то с ним говорили про его новую жену – про Татьяну Михайловну, и отец говорит: «Знаешь, мне так повезло, у меня что одна, что вторая женщина – реки». Я говорю: «А что ты имеешь в виду?» А он отвечает: «Ну, вот она наткнулась на камень, а в следующий раз ее течение пойдет справа или слева от него».

Вот мне кажется, что у Владимира Абрамовича такие же отношения с Леной. Он был очень благодарный человек. И если ему не перечить бессмысленно, если человек рядом стоящий, любит и не самоутверждается – он сторицей заплатит за это.

Вот и Лена. Она всегда рядом, всегда то с водицей, то с таблеточкой, то с бутербродиком, то с чаем. Она очень заботилась о нем, и очень приятно было за этим наблюдать. Нежнейшая… ну, как – огромная глыба, вокруг которой бегала Лена: то просила не пить лишний бокал вина, то не есть этот кусочек торта. С ним, конечно, жить-то нелегко было, но Лена этого и не замечала! Покажите мне мужчину, которому будет неприятно, когда его так любят.

Я никогда не видела его сдавшимся, никогда. Я иногда видела его молчащим. Видела, как он сидит за кулисами, закрыв глаза, и я понимала, что он не очень хорошо себя чувствует. Он очень мощный человек, он никогда не жаловался и не нагружал своими проблемами других.

Ну, таких просто нет! Он король. А мы – его свита.

Юлия Рутберг. Теперь я знаю, как выглядел Моисей…

Юлия Рутберг, народная артистка России

У меня с Владимиром Абрамовичем отношения складывались… сложно.

Он работал педагогом и ставил отрывки у нас на курсе. Это были очень эмоциональные репетиции, когда стулья летали по залу, но те, с кем он ставил эти отрывки, всегда его любили. Потом он очень дружил с Аллой Александровной Казанской, нашим руководителем курса. Мы, хотя и побаивались его, считали все-таки «своим» человеком. А когда учились на четвертом курсе, Этуш стал ректором школы. Со всей решительностью, смелостью и хваткой он взялся за наведение порядка в училище. И вот тут уже все трепетали перед ним, особенно, конечно, первокурсники, а мы, выпускники, честно сказать, не очень понимали, что изменилось. Ректор сердился на нас за наше вольнодумство и свободомыслие. Курс у нас был очень сильный, студенческий спектакль «Зойкина квартира» вошел потом в репертуар Театра Вахтангова. Это был всего третий случай за всю историю училища. И после такого больше пока не случалось. Мы все немного звездились от этого, а Владимир Абрамович никакой звездности не признавал – наоборот, ругал нещадно за проявление любого зазнайства.

Сам хотя и был до мозга костей Актером, виртуозно развлекающим публику, он всегда все делал по правде. Он был удивительно бесстрашным человеком, он никогда ничего и никого не боялся. Мне кажется, как человек, прошедший войну, он знал что-то такое о жизни важное, что позволяло быть таким. Мне рассказывали, что, когда в театре случались обличительные партийные собрания, когда кого-то наказывали, критиковали за антипартийность и всякое такое, он мог проголосовать один против всех. Потому что считал себя правым, и никакие авторитеты эту его уверенность поколебать не могли. Рассказывали о другой истории. Когда была попытка рейдерского захвата здания Дома актера на Арбате, он, тогда директор Дома, вышел один к вооруженной толпе и потребовал, чтобы бойцы-охранники сняли свои маски и убирались отсюда. И они сняли и ушли, посрамленные настоящим солдатом и человеком. В этом весь Владимир Абрамович!

Он считал себя всегда правым, потому что поступал по правде. Даже когда он был не прав – он все равно был прав, вот такой парадокс. Однажды мы играли «Закат» – музыкальный спектакль, где у Владимира Абрамовича была большая яркая роль Арье Лейба. В конце спектакля он должен был выйти на сцену, сказать свой монолог, а мы, 23 артиста рядом, подхватить его последние слова и запеть. И вот однажды он оговорился и вместо слова «молдаванка» сказал… «мандавалка». И мы подхватили его слова и запели хором именно с этим словом. Запели – это громко сказано, все на сцене давились от смеха, зал хохотал и неистово аплодировал.

Потом нас вызвали в актерское фойе. Владимир Абрамович совершенно искренне возмущался «нашей» оговорке. Он считал, что сам сказал все правильно, а наш хор спел не так! И хоть бы кто-нибудь из артистов стал бы с ним спорить или даже возражать! Настолько он был искренним и истово верил в свою правоту.

На этом же спектакле «Закат» мы с ним намертво разругались. Это был абсолютно профессиональный спор. Я считала, что его реплика должна была заканчиваться раньше, – он не соглашался. К тому же он убеждал меня, что трагедию надо играть как комедию, я с ним спорила, обижалась. В общем, мы перестали разговаривать, а в театре ходила шутка, что у Этуша и Рутберг «национальная рознь».

Прошло немного времени, и вот однажды на телевидении готовили программу, посвященную Владимиру Абрамовичу. Позвонили и мне. Я была удивлена несказанно и пыталась объяснить, что мы с Этушем… м-м-м… в контрах. Редакторша меня совсем обескуражила: «Но Владимир Абрамович сам попросил, чтобы вы присутствовали на программе». В полном недоумении я пришла в студию. Сижу, жду своей очереди. И тут выносят пиджак Владимира Абрамовича с орденами и медалями. На нагрудной стороне от наград не видно ткани. Этуш снимает тот пиджак, в котором пришел, и надевает этот, с орденами. Я знала, конечно, что он участник войны. Но, когда увидела этот иконостас, у меня перехватило горло, слезы готовы были брызнуть из глаз. И тут как раз мне предоставляют слово. А что я смогла сказать, кроме того, чтобы при всей стране попросить у этого удивительного человека прощения – за гордыню свою непомерную, за непозволительное поведение, за бестактность. Мы обнялись и простояли так, обнявшись, секунд сорок. Я плакала навзрыд…

С тех пор мы стали настоящими друзьями, что называется, зацепились душами. Играли на сцене вместе не часто, но ездили на концерты от Дома актера, много общались. Меня поражало, как он всегда элегантно и с достоинством выглядел, как общался с публикой. Никакого высокомерия, никакой звездности, люди в любой точке страны были ему близки и понятны, он со всеми находил общий язык. А народ обожал его! Ему достаточно было просто появиться – и начинали аплодировать, а уж если улыбнется, скажет пару слов – публика просто таяла от его обаяния, шарма, юмора! Последние годы зрители приходили в театр посмотреть не только на Этуша-актера, а на Явление, выдающееся культурное Явление XX–XXI веков.

Я думаю, что он прожил очень счастливую жизнь. Был ранен на войне, но остался жив. Вернулся к любимой профессии. Служил всю жизнь в любимом театре. Его окружали прекрасные женщины. Я помню его жену Нину Александровну, красивую даму, которая посвятила жизнь своему мужу. Потом судьба послала ему жену Леночку, которая служила ему верой и правдой, делала все возможное и невозможное, чтобы муж оставался в актерском строю, чтобы играл, чтобы получал новые роли, чтобы жил активной жизнью – и это после 90 лет.

В «Пристани» Этуш сыграл грандиозную роль Грегори Соломона. Я потом подошла к нему. Поздравила. Сказала: «Теперь я знаю, как выглядел Моисей, который вывел наш с вами народ из пустыни. Вы настоящий Моисей, Мозес!»

Ему было приятно, он смеялся…

Я его люблю! И это правда!

Павел Любимцев. Завещание моего Учителя

Павел Любимцев, актер, педагог, заведующий кафедрой актерского мастерства Театрального института имени Щукина

Владимир Абрамович не просто мой Учитель! Так уж вышло, что Этуш многократно помог мне в поворотные моменты жизни: и при поступлении в Щукинское училище, и в процессе учебы, и главное – без участия в моей судьбе Этуша я не стал бы театральным педагогом…

Но для начала я расскажу об очень давнем и очень ярком театральном впечатлении от Этуша-актера. Мне было 15 лет. Папа достал два билета на «Мещанина во дворянстве» – это был выездной спектакль Театра имени Вахтангова, по понедельникам его играли в помещении Театра имени Моссовета. Сидели мы с папой высоко, на каком-то ярусе, но до сих пор во мне живо то состояние абсолютного счастья, которое я испытал на спектакле! Поставил его вахтанговский режиссер и щукинский педагог Владимир Георгиевич Шлезингер.

Дома мама заметила: «У тебя счастливое лицо!» Возможно, именно тогда зародилось во мне желание попробовать учиться на актера, и непременно – в Театральном училище имени Щукина.

В мольеровской комедии Этуш играл господина Журдена. Играл с наслаждением, и это мгновенно передавалось залу. Вообще, он актер особого рода! Я бы назвал это амплуа: «жесткий комик». Редкое качество! Комики, скорее, мягкие артисты, а жестким я могу еще назвать, пожалуй, одного – Луи де Фюнеса!

В лучших ролях Этуша соседствуют взрывной темперамент и… наивность; в таком парадоксальном сочетании, на мой взгляд, путь к его высоким достижениям.

Еще одна особенность Этуша-актера, в которой он признавался не раз: почти каждая роль – и в театре, и в кино – давалась ему непросто. Владимир Абрамович говорил: «Каждая новая работа – это мой экзамен, который я сдаю далеко не сразу».

Вспоминая господина Журдена, хочу отметить: в «экзамен, сданный не сразу» было невозможно поверить! Казалось, что Этуш просто родился героем комедии «Мещанин во дворянстве»!

Мой незабвенный Учитель, Яков Михайлович Смоленский, однокурсник и друг Владимира Абрамовича, делил актеров на три типа: на тех, кому все дается легко и сразу, тех, кому сначала бывает трудно, а затем становится легко, и, наконец, тех, которым всегда и все трудно. Так вот, Этуша Смоленский относил к последней категории: ему всегда было трудно!

Известный, хоть и невероятный факт: в 2001 году его хотели снять с роли Князя в «Дядюшкином сне»! Тогдашний руководитель театра Михаил Александрович Ульянов прямо говорил: «Володя, откажись от роли, у тебя не получается!» Но всегда, видимо, побеждал характер Владимира Абрамовича, его цельность, трудолюбие и настойчивость. Теперь невозможно представить себе в спектакле «Дядюшкин сон» кого-то другого: он стал Легендой и Гордостью театра.

То же было и в кино. Этуш сам рассказывал, как начинал сниматься в роли товарища Саахова. Он понимал, что рядом с такими эксцентричными комиками, как Никулин, Вицин и Моргунов, следует играть как-то иначе, не похоже, «на другой волне». Как говорится, «по правде». Репетировали. Начали снимать. И Гайдай от камеры нередко говорил: «Владимир Абрамович, не смешно!» А Этуш отвечал: «Подождите, будет смешно». Гайдай спрашивал: «Когда будет?! Когда картина закончится?»

Можем ли мы сейчас представить себе «Кавказскую пленницу» без Этуша? И поверить в то, что сначала было «не смешно?!» Уже какое поколение умирает со смеху на комедиях Гайдая, а ведь жанр-то совсем не долговечный. Комедия всегда привязана к своему времени.

Но вернемся в годы моего отрочества. После «Мещанина во дворянстве» я видел Этуша во многих спектаклях Вахтанговского театра. Видел его Бригеллу в «Принцессе Турандот», которого Владимир Абрамович играл совершенно иначе, чем Ульянов. Видел небольшую роль Барина-англомана в «Идиоте». Этуш стал для меня одним из любимейших актеров. К окончанию школы я уже мечтал, прежде всего, об Училище имени Щукина!

На втором туре вступительных экзаменов меня слушали трое преподавателей: Татьяна Ивановна Запорожец (она вела потом на курсе чтецкую группу), Альберт Григорьевич Буров (руководитель нашего курса) и Этуш – он тогда уже был доцентом Щукинского училища. Читал я тогда плохо, неровно («Сеанс черной магии» из «Мастера и Маргариты» Булгакова). Вышел из 19-й аудитории в ужасе: все, провалился. Но меня, к счастью, пропустили на третий тур – это и был в те годы конкурсный экзамен.

И тогда мой отец, Евгений Яковлевич Либерман, профессор Гнесинского музыкального института, неожиданно получил возможность… позвонить Этушу. Дело в том, что папа в то время немного занимался с племянницей Этуша, Соней. И это дало ему некое «право» побеспокоить Владимира Абрамовича. И вот потом звонит мне отец: «Я тебе такое сейчас скажу!» Я замер. «Владимир Абрамович сказал дословно следующее: «Это высокоодаренный мальчик, ему при поступлении не требуется никакой “поддержки”, и, быть может, я буду когда-нибудь нуждаться в его поддержке!» Как всем понятно, я не выдумываю. Он так действительно сказал.

И поразительно, что в последние годы жизни Владимир Абрамович неоднократно говорил мне нечто подобное, хотя о том давнем телефонном разговоре, разумеется, не помнил.

Третий тур я прошел довольно бодро! Удачно читал прозу и стихи. Преподаватели (Этуш был тогда председателем экзаменационной комиссии) даже пропустили меня «автоматом» через тур этюдов, в которых, кстати, я был весьма не силен, и я поступил в училище. И вот с тех самых пор Владимир Абрамович всегда играл значительную роль в моей жизни, участвовал во всех поворотах и перипетиях моей судьбы.

На нашем курсе Этуш работал много: делал педагогические курсовые отрывки. Когда мы перешли на третий курс, он получил ученое звание профессора. А на втором курсе репетировал с нами отрывок по рассказу Шукшина «Ночью в бойлерной». Это история о том, как к ночному сторожу бойлерной приходят разные люди за советом и помощью: «Поговорить душевно, закусить, выпить». Среди прочих – пожилой профессор, которого мучает молодая жена. Она требует полторы тысячи на норковую шубу, и старичок в отчаянии: не знает, что делать! Роль профессора досталась мне, которому тогда еще не исполнилось 19.

Этуша в училище боялись! Мы буквально тряслись перед первой репетицией. Я даже спросил Альберта Григорьевича Бурова: «Правда ли, что Владимир Абрамович на репетициях бьет студентов?» Однако страхи оказались напрасными. Мэтр был, конечно, строг, но корректен. Никого не бил и даже голос повышал редко.

Репетировали мы… у Этуша дома! Он болел. Встречал нас в халате, мы работали в гостиной его квартиры на Ленинском проспекте (до него в этой квартире, кстати, жил Астангов). Он репетировал со мной тщательно, добивался темпераментного выхода: «Не могу больше, Максимыч! Не могу больше, дорогой мой! Пришел к тебе опять, больше идти некуда. Вот штука-то: не-ку-да!» Этуш был терпелив: «Еще раз. Стоп, еще раз…» Пошутил в конце процесса: «Пашка, ты уж постарайся, я же не могу тебя на экзамене выпускать с третьего раза. Надо – с первого».

Как педагог он был очень требователен. Четко выстраивал сцену и требовал неукоснительного исполнения режиссерского рисунка. Мы потом эту «Бойлерную» играли многократно: в составе «Шукшинского вечера» на самых разных сценах Москвы. Шел отрывок – естественно, по-разному, но ниже определенного, очень твердо освоенного уровня мы не опускались никогда. Я и сейчас прекрасно помню все свои реплики! Это была отличная школа. Этуш вкладывал в нас технику, профессионализм.

После училища наши пути надолго разошлись. Я около четырех лет проработал в Ленинграде, потом вернулся в Москву, стал чтецом в филармонии. Хотел попробовать себя в педагогике, но первоначально это казалось невозможным.

Ректором Щукинского вуза был тогда Георгий Александрович Пелисов, который вряд ли взял бы в педагоги человека по фамилии Либерман. При том, что лично ко мне он относился неплохо.

Училище переживало тогда тяжелые времена. Начались распри, конфликты, стали возникать группировки. Кончилось все трагично: освободили от должности заведующего кафедрой мастерства актера Владимира Георгиевича Шлезингера – блестящего режиссера и педагога. Организовано все было очень просто: объединили кафедры мастерства и режиссуры и руководить новым образованием предложили Евгению Рубеновичу Симонову. Владимир Георгиевич так переживал происходящее, что сердце не выдержало. Он умер. Ему было 63 года.

После этого стало ясно, что Пелисов не сможет оставаться ректором. Тогда начиналась перестройка. Пелисов ушел на пенсию, и на общем собрании школы единогласно был избран новый руководитель – Владимир Абрамович Этуш.

Он возглавил училище в непростое время. И своим авторитетом сумел консолидировать школу и вернуть в нее мир и рабочую обстановку. Конечно, не все было просто, некоторым педагогам пришлось уйти. Но Этуш умело выстроил политику взаимоотношений между педагогами разных поколений.

Он ввел в практику института чередование худруков набираемых курсов: в один год набирает многоопытный профессор, а в другой – преподаватель, ранее курсов не набиравший. Таким образом начали свой блестящий путь худруков Авшаров, Иванов, Шлыков, Князев, Поглазов, Овчинников. Мне Владимир Абрамович предложил быть худруком в самом конце своего ректорства: в 2003 году. Опять он изменил мою жизнь, опять стал моим ангелом-хранителем…

Каким руководителем был Владимир Абрамович?

Конечно, строгим! Подчас очень неуступчивым… Но при этом – простодушным! По-детски радовался, когда у студентов что-то хорошо получалось; очень гордился профессиональными достижениями щукинцев…

К примеру, маленький самостоятельный спектакль курса Юрия Михайловича Авшарова «Город мышей»… В этой талантливой работе не было ни одного произнесенного слова, она была соткана из музыки и пантомимы. На сцене разыгрывалось фантастическое представление из тайной жизни мышей, которую никто-никто не видит…

Так вот, «Город мышей» привел Этуша просто в восторг. Он вместе с другими педагогами… аплодировал самостоятельной работе – случай исключительный! И потом приложил немало усилий к тому, чтобы «Мыши» вошли в дипломный репертуар курса и даже побывали на заграничных гастролях. В начале 90-х это был царский подарок!

А к работам откровенно неудачным – неважным по вкусу и претенциозным – Владимир Абрамович был совсем не снисходителен: мог остановить показ, «закрыть занавес» – причем не только на самостоятельном показе, но и на официальном экзамене, что, вообще-то, никогда не делается! Один такой случай я хорошо помню, хотя имен участников работы и педагога, конечно, не назову.

К нарушителям дисциплины Этуш относился крайне сурово, мог даже отчислить провинившегося студента! Но мог и простить, если видел для этого основания – человеческие и творческие. Прощая, был великодушен и щедр: «Казнить – так казнить, а миловать – так миловать!»

Страшно переживал Владимир Абрамович по поводу материальных проблем школы; в трудные годы всячески стремился подкармливать студентов – организовал благотворительный Щукинский фонд, концерт в пользу студентов на большой вахтанговской сцене…

Этот концерт, состоявшийся в начале 90-х, получился просто роскошным! Один список участников чего стоит: Юрий Никулин, Артур Эйзен, Екатерина Максимова и Владимир Васильев, Иосиф Кобзон… Всех не перечислишь!

Не могу не отвлечься, вспоминая выступление Никулина. Юрий Владимирович очаровательно рассказывал разные «байки» и, в частности, вспомнил, как вскоре после триумфальной премьеры «Кавказской пленницы» он получал в Кремле Правительственную награду (не помню точно, премию или орден).

И секретарь Верховного Совета СССР товарищ Георгадзе после церемонии спросил: «Товарищ Никулин, у нас в семье спорят о том, кто по национальности артист Этуш: азербайджанец или грузин?»

Пораженный вопросом, Никулин сказал: «Он еврей», – на что Георгадзе воскликнул: «Еврей?! Гениальный артист!»

Но вернусь к рассказу об Этуше-ректоре.

Владимир Абрамович очень болезненно реагировал на порчу мебели и костюмов в школе; он слишком хорошо знал, как трудно все это добывать и чинить. Дело иногда «доходило до анекдота». Так, во время одного из показов, когда студент «в порыве страсти» ударил стулом об пол, Этуш «прогремел» с кафедры: «Не сметь ломать училищную мебель!» Это был, что называется, «крик души». Потом он, конечно, вспоминал этот эпизод с юмором…

Словом, он всегда и во всех ситуациях оставался Мужчиной, рыцарем, верно служившим своему делу.

Его неотразимое обаяние «работало» и в преклонные годы; все студентки, соприкасавшиеся с Владимиром Абрамовичем в работе, были тихо в него влюблены…

На 80-летие Этуша Наталья Варлей призналась со сцены, что, в отличие от своей героини из бессмертной комедии Л. Гайдая, она всегда «обмирала», снимаясь с Владимиром Абрамовичем, и сыграть суровое неприятие товарища Саахова «студентке, комсомолке и спортсменке» было очень нелегко!

Этуш сохранил училище. Раздвинул его границы – я имею в виду не только Шаляпинский дом, который присоединили к школе благодаря его авторитету (дом № 15 по Большому Николопесковскому переулку занимала в 20-е годы XX века студия Ф. И. Шаляпина). Я имею в виду и заграничные поездки студентов на фестивали и конкурсы, и южнокорейские курсы, которые появились в Институте.

Когда Этуш ушел с поста ректора (в год своего 80-летия), он продолжал преподавать, бывать на показах, вести заседания кафедры.

Я бывал у него дома. Он был очень хлебосольным и гостеприимным хозяином. Любил выпить любимого «Бьянко Фризанте», хорошо покушать, весьма ценил застольные беседы гостей.

И еще один эпизод. В 2012 году я написал очень сердитую статью «Про нафталин, моль и навороченную режиссуру». Первым ее прочитал Этуш и горячо меня поддержал. Это он настоял, чтобы статья появилась в журнале «Театрал». Без участия Владимира Абрамовича этого бы не случилось. Разумеется, сразу возник скандал! Статью быстро сняли с сайта, хотя гневные отповеди критиков остались. Табаков, о котором я высказался в статье достаточно резко, даже запретил распространять журнал «Театрал» в МХТ. Наверное, он бы меня и покруче «достал», да руки оказались коротки.

Владимир Абрамович не просто тяжело переживал то, что происходит в современном театре. Дилетантское псевдоноваторство его приводило в ярость. Он не мог этого выносить! Когда режиссер Марчелли поставил в Театре Вахтангова спектакль «Отелло», где главный герой был белый, Этуш спрашивал: «За что нам такое?!» Таких примеров привести можно немало. Конечно, можно было сказать: «Что вы так волнуетесь? Не нравится – не смотрите». Но трудно относиться ко всему этому спокойно, когда театру отдана вся жизнь. Мы много об этом говорили в последние годы жизни Владимира Абрамовича, хорошо понимали друг друга. Сохранить Живой Человеческий Театр – вот что было завещано мне моим Учителем.

Алексей Кравченко. Темперамента хоть отбавляй

Алексей Кравченко, народный артист России

С училищем у меня связаны самые лучшие воспоминания. Я постараюсь об этом вкратце рассказать.

Однажды нам объявили, что у нас будет курсовая работа – «Кровавая свадьба» Гарсиа Лорки, а ставить ее будет сам Владимир Абрамович Этуш. Мы понимали, что он ректор, и достаточно жесткий ректор, и, конечно же, заволновались. А у меня в то время была моя первая в жизни машина, и я никак не мог рассчитать дорогу от дома до училища. Я каждый раз опаздывал, то на минуту, то на две минуты. Я прибегал, был готов к репетициям, знал текст, но понимал, что опоздал. Хотя вроде бы все было достаточно спокойно. И вдруг перед репетицией раздавался громогласный голос Этуша: «Кравченко! Вы опоздали!» Мне было сделано сначала просто замечание, потом – строгое замечание, затем – с предупреждением, следом – выговор. И как-то перед одной из репетиций он вызвал меня к себе в кабинет и говорит: «Почему опоздали?» Я начал придумывать какую-то витиеватую отговорку, почему я опоздал, и наконец выпалил: «Милиция задержала». Он говорит: «Милиция? Какое отделение?» Я сразу сник. «Все, – говорю, – Я не могу врать, у меня не получается». Он отвечает: «А мне не надо ничего врать. Я все вижу». И со словами: «Я тебя очень люблю, но я тебя выгоню» – отпустил меня восвояси. Это был хороший урок, чтобы научить меня нигде не опаздывать.

Так или иначе, начались репетиции. Репетиции были жесткие, он был требовательным режиссером. Этот спектакль игрался с русским темпераментом, но на испанские темы. Когда у актера что-то не получалось, он просто ставил его перед собой, как грушу, и показывал, как надо. Я его ужасно боялся, потому что, если он что-то показывал мне руками, я думал, что он меня сейчас убьет. Это теперь смешно вспоминается, хотя и тогда было и страшно, и смешно. Темперамента у него было – хоть отбавляй. А в гневе Владимир Абрамович был просто страшен!

И вот с этим студенческим спектаклем нам нужно было лететь в Венесуэлу. Мы должны были сделать прививки от желтой лихорадки. Приходим перед вылетом на прогон спектакля, а он говорит: «Ну, ребята, кто завтра не придет, я не обижусь. Ситуация следующая: прививка сделана другая, не от желтой лихорадки. Медики перепутали». Мы все так и сели. Он повторяет: «Кто не придет, я не обижусь». Но как это, «кто не придет»? Во-первых, такая поездка, во-вторых, подводить Владимира Абрамовича – это как-то совсем неправильно. В итоге все полетели. Прилетели в Венесуэлу, там было безумно жарко, новая еда, все непривычно. Но, так или иначе, мы победили! И жару, и новую еду, и эту самую лихорадку.

Мне довелось работать с ним и в театре. Я видел его и на съемочной площадке. И я всегда видел вот этот огонь в его глазах, когда он выходил на сцену. Удивительный человек.

Владимир Абрамович научил меня отношению к моей работе именно в театре: как мне относиться к сцене, профессиональному отношению. Я смотрел, как он работает, и видел в нем вот эту абсолютно неуемную энергию. И я, молодой парень, завидовал ему. И, конечно, в нем мужской стержень был. Он был мужчиной с большой буквы, боец. Спасибо ему большое за все.

Георгий Юнгвальд-Хилькевич. Счастливая судьба в несчастном кинематографе

Георгий Юнгвальд-Хилькевич, режиссер

Я снимал «Формулу радуги» в 1966 году – это такая антисоветская комедия, – и одновременно Гайдай начал снимать «Кавказскую пленницу». Его ассистенты рыскали по всей стране, в том числе и в Одессе, – искали актеров. Ведь мы же, все кинематографисты, как ищейки – мы все время ищем, ищем, даже не в момент съемок, а до этого, все время ищешь, смотришь на всякий случай. Потому что порой бывает исключительно сложно найти человека, соответствующего образу, который у режиссера в голове складывается. И когда я увидел у Гайдая Этуша – я позавидовал Гайдаю. Вот он, Этуш, просто мечта такая, облако! И вдруг посмотришь на него и думаешь: «Вот буду искать для такого актера роль». «Кавказская пленница», конечно, у меня любимая картина. У нас есть хорошие, крепкие актеры, красивые, но они не все могут передать даже свое духовное состояние. Они все изображают, а в кино нужно все-таки жить. А Этуш сыграл Саахова так, как будто вот это кусочек из жизни. Знаете, я вам скажу: это большое счастье для актера – встретить такую роль. Читаешь биографию многих артистов: снялся в 60, в 100 фильмах… А толку-то? Как будто зря прожил. А когда попадается такой фильм, и не один, когда человек сыграл Саахова (а он ведь и другие роли яркие сыграл), то у него за плечами уже есть то, что незабываемо для людей на долгие-долгие десятилетия. У Этуша счастливая актерская судьба. И он, надо сказать, в жизни находил возможность быть счастливым, даже когда не все просто. За что я его очень ценю и уважаю. Он такая вдохновляющая личность. Я все знаю, все изгибы и завороты, мертвые петли и т. д. И потом, все-таки актерская профессия мужчины – это большое несчастье для живущих рядом. Это профессия женская, и у мужчины происходит ломка его психики. Мужчина, который должен нравиться другим мужчинам, не будучи «голубым», – это какая-то тяжелая психологическая травма. Я в зеркало смотрю раз в два месяца, наверное. Даже когда бреюсь, я себя не вижу, я вижу только усы. Я себя не интересую с внешней точки зрения, вы понимаете, в чем дело? Вот я сел перед камерой, мне не пришло в голову проверить, как у меня с прической или торчит у меня что-то или нет. Понимаете? А актер, он десять раз посмотрит в зеркало, поправит, все сделает. Это не мужское дело. Не потому, что я такой мужчина, а потому, что мужчине это несвойственно.

Так вот Этуш – мужчина был на сто процентов, он не рисовался, он не прихорашивался, он был уже заряжен судьбой актерской, он прошел путь маленьких ролей, он покрасовался раньше, возможно. И поэтому, когда он вышел на уровень гайдаевский, ему не нужно было в «зеркало любоваться, смотреться». Он вышел со всей фактурой, природой своей мужской, уверенный. Уверенный и заряженный, не потому что, мол, я все знаю в профессии, а потому что уже многое в жизни было прожито, переиграно. В этом несчастном кинематографе его судьба, безусловно, счастливая. Это кинематограф, который умудрился за все время существования выдать исключительно малое количество фильмов, которые достойны народной любви. Их несколько штук. И когда актер в эти несколько штук попал, это большая творческая удача, везение большое. И Этушу, конечно, повезло, что был Гайдай, что была эта картина. Очень повезло. По сей день говорят: «Вот Саахов, комсомолка, спортсменка…» У него за плечами роли, фильмы – то, что восхищает уже не одно поколение зрителей.

Люблю эпизод в исполнении дуэта Этуш – Варлей, когда она злится, когда она сидит, швыряется в этого замечательного, скажем так, восточного человека… Кидает в него всем, что попадается под руку. У нее такая страсть, а он играет отношение к ситуации, потому что как таковой мы эту ситуацию не видим, мы слышим ее… Отношение к ситуации – вот что самое трудное для актера. Это на полном серьезе чуть-чуть, когда он выходит с цветком этим. Класс! Правда, я понимаю, что работать с товарищем Сааховым, которого исполнил Этуш, с этим гениальным человеком вообще непросто. У него юмор хлещет из всех возможных и невозможных мест, и с ним конкурировать в этом смысле нельзя. А уж оказаться рядом на площадке – это, ребята, я вам скажу, не так просто. Его природа наградила талантом и харизмой – он умеет не просто изобразить, а прожить! Но у него тоже это не просто так, он достойно вошел в эти фильмы: и «Кавказская пленница», и «Иван Васильевич меняет профессию», и другие… Его уважали режиссеры, актеры, потому что он был уже сложившимся человеком, повидал уже многое, повоевал, были роли маленькие, небольшие, крохотные, наработал и выдал на-гора в лучших фильмах, которые полюбил зритель.

Вадим Жук. Как меня Этуш перешутил

Вадим Жук, сценарист, поэт

Некогда я писал капустники для Центрального Дома актера.

Не стало Эскиной. В любимом кабинете воцарился Этуш.

Пришел я к нему разговаривать об очередном празднике.

А он стол по-своему переставил. Книжки какие-то диковатые на столе разложил. После лисицы Маргариты чисто волк какой.

И, как мне кажется, некая солдафонская манера.

А я к ласковости привык. Говорю.

– Владимир Абрамыч! Маргарита Александровна завсегда коньяку предлагала, чаю директорского, а у вас буквально ничего.

Проглотил народный артист мою обиженно-нахальную реплику. Договорили.

Прихожу в следующий раз.

Секретарша немедленно несет на меня одного ДВА стакана чая в подстаканниках.

А Этуш победительно улыбается.

Он пару раз и тексты мои играл.

Один раз был «чеховский» капустник.

Мы с режиссером Володей Ивановым поставили Абрамыча за находящийся на сцене уважаемый шкаф.

И он проламывался сквозь него со стилизованным мною монологом Фирса.

«Заколотили! – мол, – ничего! Я себя еще покажу!»

В другой раз написал ему на начало сезона монолог какого-то воображаемого шаха, султана.

Чалма с полумесяцем, халат. Хорош!

Тексты учил наизусть. Это под девяносто-то!

– Да читайте, – говорю, – по бумажке!

Ни черта. Учил. Выучивал. Не ошибался.

Потому что актер. Потому что артист.

Филипп Трушин, Элла Михалева. Откуда уши растут…

Филипп Трушин, скульптор

В Москве практически на каждом доме можно найти мемориальную доску.

Одна известная журналистка как-то сказала, что самое страшное из увиденного ею в жизни – это мемориальная доска певице Валентине Толкуновой, где вместо красавицы Толкуновой изображена «доярка из Нахапетовки».

Честно говоря, я никогда в жизни не видел доярок из Нахапетовки, но сравнение это застряло у меня в памяти.

Доски, как правило, ругают кто во что горазд. Поэтому я, тогда еще студент Суриковского института, даже в мыслях не имел, что когда-либо буду делать мемориальные доски.

Когда Елена Этуш, вдова народного артиста СССР Владимира Этуша, занялась подготовкой мемориальной доски своего мужа, вахтанговцы так и сказали: «Ну, Лена, ты только не расстраивайся: доска дело такое, если будет хотя бы условно похож – считай, крупно повезло». Потом Елена Этуш признавалась, что досконально изучила вопрос, посмотрела все, что смогла, и подумала, что вахтанговцы, скорее всего, правы. Она сделала вывод, что доска – это нечто абстрактно-условное.

Возможно, этому пророчеству вахтанговцев и было бы суждено сбыться, если бы не случай.

Вернее, целая цепь случайностей, в результате которой я сделал макет доски Владимиру Абрамовичу и представил ее Елене.

Елена посмотрела – и очень удивилась. По ее словам, Владимир Абрамович получился не просто очень похожим, а как живым. Те же руки с длинными пальцами, те же ушки – небольшие, даже с возрастом не превратившиеся в лопухи. То же лукавое выражение лица. Снимая под разными углами, Елена убеждалась, что лицо Этуша меняется.

– А при отливке из металла лицо не изменится? – осторожно спросила она.

– Конечно нет! – засмеялся я.

Тогда мы еще не знали, какой ушат холодной воды заготовили для нее и для меня профессорско-преподавательский состав.

Во время защиты дипломного проекта, в качестве которого я представил доску, разразился скандал.

Поначалу преподаватели казались лояльными. Хвалили все работы, разве что сетовали: вот, мол, в профессии почти никого не остается, зачем мы учим, если все уходят из профессии.

В общем, я не очень беспокоился. Мало того что вылепил вроде бы похоже, так еще и в профессии уже начал работать. Не всякий студент может похвастаться такими серьезными заказами на заре карьеры.

Однако благожелательный тон критики резко сменился, когда пришла моя очередь защиты.

Сначала на меня принялся ругаться один приглашенный скульптор. Потом последовало соло другого мастера.

Если коротко, то мемориальную доску назвали «помойкой», которую я «втюхал» глупой вдове.

– Ты понимаешь, что уши тут не растут? – спрашивал один.

– А рука? Ты отрезал ее и прикрыл тряпочкой, – глумился другой.

– Бездна вкуса! – иронически воздымал ладони третий.

Уж не знаю, откуда еще, кроме головы, должны расти уши, но, когда член комиссии сказал, что Этуш не похож на Этуша, и посоветовал мне «поменьше слушать всяких вдов», мне стало обидно.

– А мне-то как! Я еле сдержалась, чтобы не возразить, – возмущалась потом Елена Этуш. – Как же не похож? Да и кого слушать Филиппу, если я, жена Владимира Абрамовича, должна подписывать специальную бумагу, заверяющую сходство.

За дипломную работу мне влепили трояк с натяжкой. Но время показало, что вдова была права. Но почему то, что понравилось любителям, так глубоко не понравилось профессионалам? Потому что я работаю в жанре реализм. Сейчас реализм не в чести, и тех, кто работает в этом жанре, обвиняют в безвкусице. А я люблю реализм и считаю, что искусство в этом жанре должно принадлежать народу. То есть сам народ должен решать, что удалось, а что нет.

Так и случилось с доской Владимиру Абрамовичу.

Элла Михалева, театровед

Сегодня день рождения Владимира Абрамовича Этуша.

Смотрите, какой памятник суперский[3].

Уже рассказывала, но повторюсь, потому что при виде памятника сразу вспомнила.

Ритка маленькая посмотрела первый раз «Буратино». Спрашиваю, кто тебе больше всех понравился? Отвечает: «Карабас-Барабас».

Я руками развела. Говорю, чему ж там нравиться, он злой, кукол обижал.

«Нет, мамочка, он не злой. У него очень добрые глаза».

И не поспоришь!..

Тамара Якова. Космические сферы Этуша

Тамара Якова, доцент факультета журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова, директор «Благотворительного фонда имени Зии Бажаева»

На факультете журналистики МГУ я веду курс «Теория и практика театральной журналистики». Одна из тем посвящена великим актерам русского театра. В этом году я хочу рассказать студентам о Владимире Абрамовиче Этуше, великом актере и настоящем человеке.

Мне повезло. С Этушем я познакомилась благодаря Зие Бажаеву. В середине 90-х Зия возглавлял нефтяную компанию «Сиданко», где я работала пресс-секретарем. Талантливый бизнесмен и гениальный управленец, Зия был человеком незаурядным, любил литературу, кино, театр. Узнав о финансовых трудностях Щукинского училища, ректором которого в то время был Владимир Абрамович, Зия предложил свою помощь и в течение нескольких лет оказывал поддержку благотворительному фонду училища, а позже – курсу студентов из Ингушетии и Чечни. В 2000-м Зия трагически погиб в авиакатастрофе. Владимир Абрамович очень горевал. Потеря друга сблизила наши семьи – Этуша, Бажаевых, Яковых. Мы работали вместе в благотворительном фонде, созданном семьей Зии, помогали больным детям, поддерживали студентов. В течение почти двух десятилетий мы делили и радости, и горести. Радостей было, к счастью, гораздо больше. Самые яркие и незабываемые радости – это спектакли с участием Владимира Абрамовича, на которые он нас часто приглашал.

Один из самых любимых – «Дядюшкин сон» Ф. М. Достоевского в постановке Владимира Иванова. В роли Князя К. – Владимир Абрамович Этуш. За 18-летнюю жизнь спектакля я посмотрела его десяток раз. Спектакль менялся «с возрастом». А для меня самым важным смысловым акцентом был в каждом спектакле монолог Князя К. Бесконечно мудрым, звенящим и жалящим в самое сердце этот монолог звучал всегда, но особенно прозвучал 6 февраля 2018 года, на последнем, 264-м спектакле: «Для чего я жил? Я решительно не понимаю, для чего я прожил свою жизнь? Я решительно не понимаю, для чего эта жизнь так коротка? Чтоб не наскучить, конечно. А если кому не скучно, может быть, можно дать пожить подольше… Я только теперь начинаю жить…» Владимир Абрамович прожил свой последний монолог в этом спектакле на вахтанговской сцене так, что зал на время перестал дышать. А когда прозвучали последние слова Этуша, зал взорвался. Восторженными криками и аплодисментами. Понимая и чувствуя боль, отчаяние, тоску и многогранную гамму чувств и эмоций, исходившую от Князя К. И от Актера и Человека Владимира Абрамовича Этуша. Для него эти вопросы имели более глубокий смысл, чем просто текст пьесы. Он задавал их себе…

И иногда делился сокровенным с близкими друзьями. Однажды на отдыхе в Геленджике Владимир Абрамович сказал моему мужу (главному редактору журнала «Театрал») Валерию Якову, с которым любил беседовать по душам: «Спрашиваю у Бога, за что мне такая милость – жить долго? Бесценный дар…» И он ценил этот дар. Дорожил каждым мгновением. Творил и делился с нами своим талантом до последних мгновений своей жизни.

Нам удавалось смотреть спектакли с участием Владимира Абрамовича по нескольку раз. При возможности мы ездили вместе на его творческие вечера в другие города и страны. В середине апреля 2010 года такой творческий вечер-спектакль под названием «Шляпу сними!» состоялся в Женеве на площадке Международного центра МГУ имени М. В. Ломоносова. Зрители горячо принимали любимого артиста, долго не отпуская со сцены. На следующий день надо было возвращаться в Москву, Владимир Абрамович сокрушался, что не смог попутешествовать по окрестностям. Наутро выяснилось, что такой шанс ему, а заодно и нам, неожиданно представился: в Исландии после более 200 лет спячки активизировался вулкан под ледником Эйяфьятлайокудль и засыпал пеплом небо Европы. Что за чудесные то были дни даже под «пепельным небом»! Небольшой компанией – Владимир Абрамович, его жена Елена, дочь Раиса и я с супругом – мы почти целую неделю гуляли по Женеве и окрестностям, даже на французскую территорию выезжали. И наслаждались общением с великим артистом, его острым умом и невероятным чувством юмора, беседуя на самые разные темы – от политики до особенностей национальной кухни.

Теплым, трогательным, пронзительным и смешным одновременно был творческий вечер Владимира Абрамовича в Баку на сцене Азербайджанского государственного русского драматического театра (в июне 2013 года), где он сыграл фрагмент из спектакля «Пристань» (режиссер – Р. Туминас), поставленный к 90-летию Театра имени Е. Вахтангова. «Цена» А. Миллера (режиссер – Владимир Иванов) – одна из частей «Пристани», удивительно тонко и глубоко интегрированная в философскую систему координат спектакля и пронизанная извечными вопросами о смысле и цене человеческой жизни. Владимир Абрамович играет Грегори Соломона. Не играет, а ведет беседу с партнерами по сцене и зрителями в зале и проживает мгновения спектакля не торопясь, наслаждаясь бесценным даром жить, получая удовольствие от каждой детали. Даже в реплике, обращенной в небеса: «Ну, значит, придется пожить еще!», – звучит острое желание жить. Вспоминаю эти слова и его неповторимый, бередящий душу голос: какая неукротимая жажда жизни наполняла всю его сущность! Он страстно любил жизнь. Любил дорогих ему людей. Любил театр. И вовлекал в космическую сферу своей любви всех, с кем общался.

Роли в театре

Театр имени Е. Б. Вахтангова

1944: «Мадемуазель Нитуш» Ф. Эрве. Постановка: Р. Симонов – офицер

1945: «Великий государь» В. Соловьева. Постановка: Б. Захава – Борис Годунов

1946: «Кому подчиняется время» Л. Шейнина. Постановка: А. Ремизова – Янис

1948: «Молодая гвардия» по А. Фадееву. Постановка: Б. Захава – Гауптман

1948: «Накануне» по И. Тургеневу. Постановка: Р. Симонов – Рендич

1949: «Заговор обреченных» Н. Вирты. Постановка: Р. Симонов – Макс Вента

1950: «Летний день» Ц. Солодаря. Постановка: Е. Симонов – Куропаткин

1951: «Великий государь» В. Соловьева – Польский посол

1951: «Кирилл Извеков» К. Федина. Постановка: Б. Захава – Дорогомилов

1952: «Два веронца» У. Шекспира. Постановка: А. Орочко – Лаунс

1954: «Горя бояться – счастья не видать» С. Маршака. Постановка: Е. Симонов – Царь Дормидонт

1955: «Олеко Дундич» А. Ржешевского. Постановка: Р. Симонов – Орджоникидзе

1956: «Необыкновенное дежурство» Е. Лютовского. Постановка: Б. Захава – Броги

1957: «Город на заре» А. Арбузова. Постановка: Е. Симонов – комсомолец

1958: «Идиот» Ю. Олеши. Постановка: А. Ремизова – барин

1958: «Ангела» Г. Севастикоглу. Постановка: А. Ремизовой – Меньос

1960: «Двенадцатый час» А. Арбузова. Постановка: Р. Симонов – Свидерский

1963: «Принцесса Турандот» К. Гоцци. Постановка: Р. Симонов – Бригелла

1963: «Дундо Марое» М. Држича. Постановка: Б. Ступица – Сади

1964, 1974: «Миллионерша» Б. Шоу. Постановка: А. Ремизова – Блендербленд

1964: «Соучастие в убийстве» Дж. Уотена – Фогг

1965: «Дион» Л. Зорина. Постановка: Р. Симонов – Бен Захария

1965: «Под каштанами Праги» К. Симонова – Франтишек Прохазка

1965, 1972: «Западня» по Э. Золя. Постановка: Е. Симонов – Купо

1968: «Голос» по С. Гансовскому. Постановка: А. Ремизова – Джулио Фератера

1968: «Солярис» по С. Лему – Снаут

1969, 1977: «Мещанин во дворянстве» Ж. Мольера. Постановка В. Шлезингер – Журден

1970: «Человек с ружьем» Н. Погодина. Постановка: Е. Симонов – деятель эсеро-меньшевистского толка

1971: «Клоун», по повести В. Драгунского «Сегодня и ежедневно» – Анатолий Ветров

1972: «Шаги командора» В. Коростылева. Постановка: А. Ремизова – Бенкендорф

1973: «Он пришел» Дж. Б. Пристли – Инспектор Гулль

1974: «День-деньской» А. Л. Вейцлера и А. Н. Мишарина. Постановка: Е. Симонов – Меликян

1974: «Обратная связь» Е. Юрандота – профессор

1975: «Фронт» А. Корнейчука. Постановка: Е. Симонов – Гайдар

1976: «Доктор философии» Б. Нушича – Живота Цвийович

1976: «Мы – мужчины» М. Байджиева – Учитель

1979: «Великая магия» Э. де Филиппо. Постановка: М. Белович – Отто Марвульо

1979: «Чем люди живы» Г. Бакланова. Постановка: Е. Симонов – Коршунов

1983, 1985: «Будьте здоровы!» П. Шено. Постановка В. Шлезингер – Мерикур

1983: «Месье Ленуар, который…» по пьесе А. Салакру «Архипелаг Ленуар» – Поль-Альбер Ленуар

1983: «Не заплачу!» Э. де Филиппо – Дон Фердинандо

1989: «Закат» И. Бабеля. Постановка: Е. Симонов – Арье Лейб

1993: «Белый кролик» М. Чейза. Постановка: Е. Симонов – Элвуд

1996, 2001: «Цилиндр» Э. де Филиппо. Постановка: В. Рубанов – Аттилио

2000: «Дядюшкин сон» Ф. Достоевского. Постановка: В. Иванов – князь К.

2011: «Пристань» А. Миллера. Постановка: Р. Туминас – Грегори Соломон

2013: «Окаемовы дни», по пьесе А. Афиногенова «Машенька». Постановка: Р. Овчинников – Петр Михайлович Окаемов, профессор

2016: «Бенефис» по пьесе «Пока она умирала…» Н. Птушкиной. Постановка и сценическая версия: В. Иванов – Александр Петрович, пожарник

Московский драматический театр имени М. Н. Ермоловой

2001: «Пат, или игра королей» А. Крикливого. Постановка: В. Андреева – Склепович

Театральный дом «Миллениум»

«Неаполитанские страсти» Э. де Филиппо

Проект «Театральный марафон»

«Потерпевший Гольдинер» В. Шендеровича – Вульф Гольдинер

Телеспектакли

1960: «Сердца должны гореть» – Силин

1962: «Кто виноват?» – Антон Антонович

1963: «Три тетради»

1963: «Судья»

1963: «Регби»

1964: «Соучастие в убийстве» – Фогг

1965: «Хуторок в степи» – Файг

1965: «Под каштанами Праги» – Франтишек Прохазка

1968: «Голос» – Джулио Фератера

1968: «Солярис» – Снаут

1971: «Клоун» – Анатолий Ветров

1972: «Западня» – Купо, кровельщик

1973: «Он пришел» – инспектор Гулль

1974: «Миллионерша» – Адриан Блендербленд, любовник Эпифании

1974: «Обратная связь» – профессор

1976: «Доктор философии» – Живота Цвийович

1976: «Мы – мужчины» – учитель

1977: «Мещанин во дворянстве» – господин Журден

1977: «Человек с ружьем» – депутат от ВИКЖЕЛя

1977: «День-деньской» – Меликян

1978: «Игра» – Грегори Соломон

1980: «Великая магия» – Отто Марвульо

1982: «Мистерия Буфф» – американец

1983: «Не заплачу!» – дон Фердинандо, владелец конторы

1983: «Месье Ленуар, который…» – Поль-Альбер Ленуар, глава фирмы

1983: «Потоп» – О’Нил

1985: «Будьте здоровы!» – Людовик Мерикур, зять Буасьера

2000: «Дядюшкин сон» – князь К.

2000: «Пат, или Игра королей» – Вальтер Склепович, узник подвала

2004: «Зимородок» – сэр Чарльз Варбуртон, писатель

2011: «Пристань» (спектакль-концерт) (отрывок № 6 «Цена») – Грегори Соломон

2013: «Окаемовы дни» – Окаемов

Радиоспектакли

«Фронт» А. Корнейчука – Гайдар

«Великая магия» Э. де Филиппо – Отто Марвульо

«Мещанин во дворянстве» Ж. Мольера – Журден

«Дядюшкин сон» Ф. Достоевского – князь К.

«Золотой песок» И. Прута

Фильмография

1953: «Адмирал Ушаков» – Сеид-Али, флотоводец

1955: «Овод» – Чезаре Мартини, товарищ Овода

1960: «Время летних отпусков» – Самед Мамедов, заведующий нефтепромыслом

1964: «Председатель» – Георгий Калоев, полковник госбезопасности

1966: «Кавказская пленница, или Новые приключения Шурика» – Б. Г. Саахов, заведующий райкомхозом

1967: «Стюардесса» (короткометражный) – кавказец

1968: «Мужской разговор» – Юрий, товарищ Сашиного отца

1968: «Старая, старая сказка» – Король / трактирщик

1969: «Старый знакомый» – Эдуард Самецкий, режиссер

1970: «Миссия в Кабуле» – Абдулла-Хан, хозяин дома

1971: «12 стульев» – Брунс, инженер

1971: «Тень» – Пьетро, хозяин гостиницы

1972: «Цирк зажигает огни» – Приправаспагетти, граф

1972: «Дела давно минувших дней…» – Думанский / герр Гофман

1973: «Иван Васильевич меняет профессию» – Антон Семенович Шпак, зубной врач

1973: «Нейлон 100 %» – Константин, колхозник-частник

1973: «Неисправимый лгун» – принц-эмир Бурухтан Второй-Второй

1975: «Приключения Буратино» – Карабас-Барабас, директор кукольного театра

1977: «Как Иванушка-дурачок за чудом ходил» – Али-Баба Евстюгнеев, факир

1978: «По улицам комод водили» – Лаврентий Гиацинтов, собаковод

1978: «31 июня» – Мальгрим, магистр черной и белой магии, племянник Марлограмма

1979: «Дюма на Кавказе» – Бабадул, торговец кишмишем

1979: «Новый Аладдин» (анимационный) – султан (озвучка)

1980: «Структура момента» – Кока Байрамов, пожилой мужчина

1982: «Ослиная шкура» – король Гастон Девятый

1984: «Макар-следопыт» – Ираклий, хозяин шашлычной

1987: «Фитиль» (киножурнал, выпуск № 305 «Наотмашь») – начальник

1991: «Не будите спящую собаку» – Григорий Матвеевич Живоглаз, аферист

1993: «Мечты идиота» – зицпредседатель Фунт

1993: «Бравые парни» – Владимир, хозяин «Жигулей»

1998: «Классик» – авторитет «Монарх»

1999: «Поворот ключа» – Орленко, генерал

2004: «Три мушкетера» – Пьер, отец Д’Артаньяна

2005: «Первый скорый» – товарищ Саахов

2006: «Парк советского периода» – камео

2012: «Глаз Божий» (документальный) – Марк Шагал

2013: «Ералаш» (киножурнал, № 275 «Привидения бывают?») – дед мальчика

2013: «Три мушкетера» – Жербье, ювелир

2015: «Убежать, догнать, влюбиться» – Б. Г. Саахов, заведующий райкомхозом на пенсии, «очень важный человек»

2018: «Старый вояка» (короткометражный) – Егор Кузьмич

Свидетельство о рождении. То самое, которое «справили» родители.

Маленький Володя.

Будущий кумир зрителей не был в школе самым образцовым учеником.

В этом мальчике легко узнать будущего народного артиста.

Володя с бабушкой, сыгравшей в его выборе профессии немаловажную роль.

С младшей сестрой Лидой.

Начинающий артист, только что принятый в театр. 1944 год.

А это машина, выигранная у Михаила Ульянова «на спичках».

На съёмках фильма «Дюма на Кавказе». 1979 год.

В роли Купо в спектакле театра Вахтангова «Западня», режиссёр Е. Симонов. 1972 год. Из музея театра Вахтангова.

Надпись на обороте: «Дорогой Володя (Владимир Абрамович, дядя Володя!) Семейство Гайдаевых поздравляет тебя (Вас) с юбилейным днём полной зрелости. Ещё 50 – и всё! Обнимаем, целуем. Лёня». Фото предоставлено «Мосфильм» / «Легион Медиа».

В роли офицера в спектакле театра Вахтангова «Мадемуазель Нитуш», режиссёр Р. Симонов. 1944 год. Из музея театра Вахтангова.

В роли Лаунса в спектакле «Два веронца», режиссёр А. Орочко. 1952 год. Из музея театра Вахтангова.

Начало репетиций спектакля «Мещанин во дворянстве», режиссёр В. Шлезингер. 1969 год. Из музея театра Вахтангова.

В роли Арье Лейба в спектакле «Закат», режиссёр А. Кац. 1989 год. Из музея театра Вахтангова.

Перед спектаклем «Дядюшкин сон». За несколько мгновений до выхода на сцену.

В большом фойе театра Вахтангова на сборе труппы.

На лыжной прогулке с другом детства Владимиром Шлезингером. 1967 год.

Встреча однополчан. С Янко Митевым.

Со своим боевым командиром, болгарином Янко Митевым, Владимир Абрамович переписывался и дружил послевойны.

Именно с этим удостоверением, подписанным Маргаритой Эскиной, Владимир Абрамович защищал Дом актёра от попыток захвата здания.

В день нашей свадьбы. Как говорится, «ем с рук».

Фотографировать мы любили. Автор фото В. Яков.

В Марокко. Май 2011 года. Автор фото В. Яков.

Вот такой замечательный номер стоял на машине Владимира Абрамовича. Автор фото В. Яков.

Как говорил Владимир Абрамович: «Крадут у многих, возвращают не всем!»

С Жаном-Полем Бельмондо. Встреча в Санкт-Петербурге. 2013 год.

Празднование столетия Театрального института имени Бориса Щукина.

«Первый парень на деревне». День рождения Дома актёра. 2011 год. Автор фото Муза Со.

Открытие 74 сезона в Доме актёра. Автор фото Муза Со.

С Еленой Ульяновой на встрече с Сергеем Мироновым в Доме актёра. 2010 год. Автор фото Муза Со.

С народной артисткой СССР Людмилой Чурсиной. Автор фото Муза Со.

С народной артисткой СССР и партнершей по сцене в театре Вахтангова Юлией Борисовой. Автор фото Муза Со.

С народной артисткой РСФСР и своей ученицей Людмилой Максаковой. Автор фото Муза Со.

В роли Грегори Соломона. Спектакль «Пристань», режиссер Р. Туминас. Автор фото В. Мясников.

Встреча друзей. С Мирей Матье, Александром Бастрыкиным, Моник Матье и Марком Эрве. 2018 год.

Концерт Мирей Матье в Кремлевском дворце. 2016 год. Автор фото А. Дубровская.

Фестиваль «Спасская Башня». 2017 год.

Фестиваль «Спасская башня». 2018 год. С сёстрами Матье: Мирей, Моник и Мари-Франс.

На концерте Мирей Матье в Братиславе. 2016 год.

Чей бы день рождения ни был, мой или Владимира Абрамовича, свечи мы всегда задували вместе. Автор фото В. Яков.

Пытаемся угостить верблюда шампанским. Марокко, 2011 год. Автор фото В. Яков

На даче.

С любимым котом Киссиком в кресле и спится крепче.

В жаркой Италии. 2016 год.

В роли Князя К в спектакле «Дядюшкин сон», режиссер В. Иванов, с неизменной партнершей Марией Ароновой. Автор фото В. Мясников.

В спектакле «Дядюшкин сон» с партнёрами Марией Ароновой, Анной Дубровской и Олегом Макаровым. Автор фото В. Мясников.

В спектакле «Бенефис», режиссер В. Иванов, в роли Софьи Ивановны с Евгением Князевым в роли Игоря. Автор фото В. Мясников

В спектакле «Бенефис», режиссер В. Иванов, в роли Софьи Ивановны. Автор фото Ю. Губина.

В роли Вульфа Гольдинера в спектакле «Потерпевший Гольдинер», режиссер А. Дубровская, с Ольгой Тумайкиной в роли Джейн Уотсон. 2014 год. Автор фото Ю. Губина.

В роли Вульфа Гольдинера в спектакле «Потерпевший Гольдинер», режиссер А. Дубровская. Автор фото А. Маленков.

В лесах под Тверью на съемках фильма «Старый вояка», режиссер С. Батаев. 2018 год. Автор фото Н. Зиганшина.

На съемках фильма «Старый вояка». Автор фото Ю. Губина.

На съемках фильма «Старый вояка» с Ольгой Тумайкиной. Автор фото Ю. Губина.

На съемках фильма «Старый вояка». Автор фото Ю. Губина.

На открытии памятника к столетию Владимира Абрамовича (скульптор Ф. Трушин) на Новодевичьем кладбище. 6 мая 2022 года. Автор фото В. Яков.

Со скульптором Филиппом Трушиным на открытии мемориальной доски на доме, в котором Владимир Абрамович прожил 41 год. Автор фото А. Маленков.

С директором театра им. Евг. Вахтангова на открытии памятника Владимиру Абрамовичу в роли Карабаса-Барабаса в деревнеДолгиниха (скульптор А. Доронин). Автор фото В. Яков.

Примечания

1

Здесь и далее по ходу главы подобным шрифтом выделены фрагменты из военного дневника В. Этуша. – Прим. ред.

2

Отрывок из стихотворения «Вновь я посетил…» А. С. Пушкина (1835). – Прим. ред.

3

Памятник в д. Долгиниха. – Прим. ред.

Content

Елена Этуш
Владимир Этуш. Старый знакомый

Вместо предисловия

Автобиография

Владимир Этуш. Детство и юность

Владимир Этуш. Война

Владимир Этуш. Театр

Владимир Этуш. Училище

Владимир Этуш. Кино

Владимир Этуш. Женщины в моей жизни

Владимир Этуш. Про Дом актера

Стенограмма заседания

Из архивов В. А. Этуша

Владимир Этуш. Размышления

Елена Этуш. «А не сошла ли она с ума?»

Людмила Чурсина. Как понравиться Мастеру?

Елена Санаева. Карабас-Барабас мог быть с любой внешностью

Константин Райкин. Разгадать природу ученика

Людмила Максакова. Высокий черный человек с выразительным носом

Вениамин Смехов. Прирожденный учитель и прирожденный мучитель

Александр Збруев. Полетят невинные головы

Евгений Князев. Во главе вахтанговской школы

Мария Аронова. Король и свита короля

Юлия Рутберг. Теперь я знаю, как выглядел Моисей…

Павел Любимцев. Завещание моего Учителя

Алексей Кравченко. Темперамента хоть отбавляй

Георгий Юнгвальд-Хилькевич. Счастливая судьба в несчастном кинематографе

Вадим Жук. Как меня Этуш перешутил

Филипп Трушин, Элла Михалева. Откуда уши растут…

Тамара Якова. Космические сферы Этуша

Роли в театре

Телеспектакли

Радиоспектакли

Фильмография

Примечания