Елена Толстая

Безгрешное сладострастие речи

Предисловие

Решаюсь начать с заявления о том, что русская литература прошлого века не только не полностью изучена, но толком еще и не прочтена. Расцвет филологии 1960–1990-х и энтузиазм целого поколения ученых сменился равнодушием. Работа по восстановлению полной и справедливой картины литературной жизни замедлилась. Остались зияющие лакуны.

Центром книги является исследование творчества Надежды Бромлей – совершенно неизвестного интереснейшего прозаика, видной участницы нескольких важнейших литературных движений XX века. Эта лакуна – вопиющий пример современного забвения и равнодушия к литературной истории.

В начале 1910-х Бромлей опубликовала свою первую книгу – сборник стихов, модной тогда стихопрозы и прозы. Лучшие вещи там связаны с петербургскими футуристическими исканиями. Она продолжала писать прозу, пока в ранние 1920-е всецело не отдалась театру. Ее фантастические стихотворные драмы тех лет правомерно будет назвать русским аналогом немецкого экспрессионизма. Вернулась к прозе она в конце 1920-х, но этот ее второй писательский дебют был ошикан критикой. Тем не менее Бромлей издала еще одну прозаическую книгу, прессой вообще не замеченную, – и замолчала. Добровольный уход из литературы повел к полному забвению ее как прозаика. Если ее стихи упоминаются в раннефутуристическом контексте, драма «Архангел Михаил» описывается в истории МХАТ-2, а стихопроза Бромлей изучается как часть истории этого пограничного жанра, то проза конца 1920-х никак не дождется ни читателя, ни историка литературы, хотя она исключительно смела и ярка. В настоящей работе – к сожалению, слишком неполной – делается попытка изучить именно эти тексты и соотнести их с творчеством современников: мы убедимся, в частности, что по поздним новеллам Бромлей рассыпана масса тех мотивов, которыми впоследствии воспользуется Михаил Булгаков.

Зрелая проза Надежды Бромлей отличается богатством фантазии, увлекательностью сюжета, яркостью языка и аппетитом к историческим и бытовым деталям. В своих новеллах она ставит те же философские и моральные проблемы, что и лучшие, наиболее свободомыслящие авторы того времени. Она остроумна – иногда брутально остроумна.

Творчество этой писательницы требовало от читателя литературной чуткости и культуры мышления. На фоне многих современников Бромлей выглядит как подлинник рядом с адаптациями для средней школы. Видно, однако, что она всегда несколько запаздывала, не ожидая, что читатель будет глупеть столь стремительно. Но если одни искренне ее не понимали, то другие предпочитали «не понимать» ее вольномыслия, а ее книг – не замечать.

В целом ее участь выглядит парадоксальным сочетанием житейской удачи и творческого провала. Выйдя из игры и избежав гонений, Бромлей не нуждалась в реабилитации и потому не была удостоена литературного воскрешения. Сегодня нам кажется, что последнее несправедливо.

Вторая часть данной книги посвящена другим пропущенным периодам, произведениям и реалиям. В первой статье изучается рецепция важного театрального события начала 1920-х – спектакля «Гадибук», во второй – неудачное сотрудничество Марка Шагала с Первой студией МХАТ; обе написаны по новым архивным материалам. Отдельная статья посвящена критику Акиму Волынскому, чей очень похожий портрет в образе римского философа, оказывается, изображен на страницах позднего романа Замятина. И наконец, три статьи рассматривают различные аспекты прозы Набокова в интертекстуальном плане: обсуждаются сюжетные совпадения и прямые аллюзии на Александра Грина, литературный материал в новелле «Пасхальный дождь» и лексика Андрея Белого в других набоковских рассказах 1924 года. Статьи частью собраны из разных журналов и академических сборников, изданных в России, Сербии, США, Израиле и других странах, частью публикуются впервые. Две из них даются в переводе с английского. Некоторые работы существенно дополнены для включения в данную книгу.

Приношу свою благодарность всем, кто участвовал в обсуждении отдельных глав этой работы: покойному Юрию Михайловичу Лотману, раскритиковавшему в пух и прах мое выступление на Тартуской студенческой конференции, из которого выросла одна из статей в этой книге; Леоне Токер, Эдуарду Вайсбанду, Нине Рудник, Монике Львовне Спивак, Андрею Борисовичу Шишкину, Марии Наумовне Виролайнен, Давиду Марковичу Фельдману, Леониду Фридовичу Кацису, Вере Борисовне Полищук, Татьяне Олеговне Пономаревой, Ольге Юльевне Сконечной и Сергею Шаргородскому.

Особая благодарность Галине Николаевне Воронцовой за неизменную поддержку и действенную помощь.

Сердечно благодарю Ивана Дмитриевича Шаховского и Юрия Дмитриевича Лонгинова за неоценимые сведения, которыми они щедро делились со мной, и за разрешение использовать иллюстративные материалы.

Я особенно признательна Марине Алхазовой, связавшей меня с людьми, которые смогли мне всячески помочь на последнем этапе работы.

От души благодарю моих друзей Зеева Бар-Селла и Ольгу Полевую за неоценимую помощь на разных стадиях этой многолетней работы.

И наконец, хочу выразить мою бесконечную признательность Михаилу Вайскопфу за постоянное участие и поддержку.

I

«Безгрешное сладострастие речи»: прозаик Надежда Бромлей

(проект монографии)

Памяти Ольги Борисовны Константиновой

Писатель Надежда Бромлей[1]

Никогда и никто в том Ленинграде ранних 1950-х, когда начинается моя память, не говорил о ней как об авторе, а только как о влиятельном и известном режиссере. Имя ее звучало как удар в гонг, как высшая инстанция. Она приходила к моему отцу, и мне, тогда еще крохотной, она со спины показалась настоящей красавицей: это была очень высокая, изящная дама с нарядными желтыми волосами волной внутрь на плечах, с папиросой. Тут она повернулась, и я увидела накрашенный рот, измученное лицо и страшные, набрякшие мешки под глазами.

Семья. Режиссер, заслуженная артистка РСФСР Надежда Николаевна Бромлей (17 апреля 1884, Москва – 27 мая 1966, Ленинград) родилась в Москве, в богатой семье Николая (Карла) Эдуардовича Бромлея, промышленника из балтийских немцев. Их предок-англичанин застрял в Прибалтике в наполеоновскую кампанию и осел там. Семья Бромлей – три брата – имела ганноверское подданство. Русское подданство они приняли в середине XIX века. Их звали Эдуард, Федор (Фридрих) и Эмилий Ивановичи. В течение 1850–1960-х они записались в купеческое сословие в Москве. Начав с небольшой мастерской, в 1857 году они основали завод братьев Бромлей (ныне завод «Красный пролетарий») недалеко от Калужской заставы (к 1914-му это было огромное предприятие, включавшее тринадцать отдельных строений по Малой Калужской улице и Бахметьеву переулку, близ Донского монастыря). В 1869-м для управления делами было основано товарищество «Братья Э. и Ф. Бромлей», а в 1881-м – торговый дом «Братья Бромлей и Ко», пайщиками которого были сами трое братьев и дети Эдуарда – Наталья, Мария и Егор. В 1889-м Эдуард Бромлей передал значительную часть капитала фирмы младшему сыну Николаю (Карлу, 1862 – около 1929) для организации его собственного дела. В 1896-м фирма стала называться «Общество механических заводов братьев Бромлей». К тому времени у них открылись заводы в Петербурге и других городах. Егор Бромлей получил инженерное образование и занимал в фирме руководящие должности. Сама фамилия Бромлей стала гарантом высокого качества и надежности продукции. Завод выпускал паровые устройства разной мощности. На Всероссийской художественно-промышленной выставке 1882 года в Москве фирма показала паровую машину системы «Компаунд» в сто лошадиных сил. Особенно популярны были небольшие паровые машины (4–12 л. с.), использовавшиеся в сельском хозяйстве. Бромлеи также делали станки, водопроводные трубы, железные балки, стропила и прочую арматуру, во время Первой мировой войны – станки для оружейных заводов, а перед революцией – автомобильные двигатели и запчасти. Языком старшего поколения семьи оставался немецкий. В 1883 году Николай Эдуардович Бромлей основал на Крымском валу, возле Крымского моста, новое предприятие, так называемый «малый Бромлей», или «Крымский Бромлей», – механический и судостроительный завод, просуществовавший до пожара и банкротства фирмы в 1904 году. Дом Н. Э. Бромлея и его семьи был построен напротив завода, в Нескучном саду.

Мать Надежды, Вера Владимировна Шервуд, была дочерью художника, академика Владимира Иосифовича Шервуда (1832–1897) – автора проекта Исторического музея, замечательного портретиста; сестра ее – художница Ольга Шервуд – мать художника Владимира Андреевича Фаворского.

Ученье. Надежда Бромлей закончила в Москве 4-ю гимназию, затем Музыкально-драматическое училище при Филармонии. Вопреки некоторым источникам, в Мюнхенской художественной школе у Ш. Холлоши училась не она, а ее сестра Татьяна Николаевна, в замужестве Грушевская. В 1908 году она стала актрисой МХТ, где играла третьестепенные роли: графиню-внучку в «Горе от ума», Дерево и Воду в «Синей птице» М. Метерлинка, призрак Агнес в «Бранде» Г. Ибсена, даму в «Жизни Человека» Л. Андреева.

Из Художественного театра Бромлей ушла, выйдя замуж за петербуржца Михаила Васильевича Вильборга (впоследствии он преподавал физику)[2]. Этот союз через несколько лет распался, и она вернулась в Москву (очевидно, во время Первой мировой войны). У нее родился сын Виктор, который умер маленьким, в 1920 году[3].

Вспоминая о собственном становлении в качестве актрисы, Бромлей определяет годы благоговейного ученичества в Художественном театре как неплодотворные:

«В Камергерском переулке музыка „Синей птицы“ повергла меня в некую заколдованность, и многое, что мне пришлось делать на этой сцене, носило весьма таинственный отпечаток: я сыграла одно из метерлинковских Деревьев, потом Воду, фантасмагорическую даму в пьесе Андреева, призрак Агнесс в „Бранде“ – думаю, что плохо, ибо меня костенило благоговение. Признаюсь, был такой случай в моей жизни – смертельная опасность благоговения – путь к художественному рабству и самоуничтожению. Но в кристаллизованной атмосфере старого МХТ угнездился незаконно дух юного авантюризма, страстное актерское „во что бы ни стало!“ – отсюда начался новый театр. <…> Откровения смерти, революции, голода сорвали надо мною крышу старого дома искусства, где в давней тишине и теплоте глаз приучился любить детали, где издавна творение человека цвело мелким цветом иммортелей. <…> В моих новых замыслах, которые я дважды с помощью товарищей пыталась осуществить у нас на театре <…> я искала того, что было мне необходимо найти в творчестве сцены: пределов патетики и сарказма, утверждения человеческого творчества в мире»[4].

В 1913 году образуется Студия МХТ (потом получившая название Первая студия) и туда переходят Михаил Чехов, Евгений Вахтангов, Борис Сушкевич и другие. Из молодого поколения мхатовцев гениальный Леопольд Сулержицкий[5] готовил актеров нового типа, упор делался на духовном их воспитании, на этике. Здесь производились эксперименты в духе условного театра, неприемлемые в МХТ. С 1918-го Бромлей переходит в Первую студию, именно здесь она становится характерной актрисой, работающей в остро-гротесковой манере.

Писательство и драматургия. Параллельно профессии актрисы развивается ее вторая профессия – литература. Эта другая биография Надежды Николаевны Бромлей – биография писательская – ныне всеми забыта. Только новый «Словарь русских писателей» возвратил имя Бромлей в историю русской литературы. Статью о ней написал бескорыстный энтузиаст русской поэзии, рано умерший московский филолог Юрий Гельперин, и я пользуюсь этой возможностью, чтобы упомянуть о нем.

В молодости Бромлей выпустила книгу стихов и лирической прозы, а с середины 1910-х работала в основном как прозаик, опубликовав книгу рассказов (1918).

Сосредоточив все силы на театре, Бромлей не только играла на сцене, но и начала режиссировать: в 1919 году она вместе с другой молодой актрисой, Л. Дейкун, поставила пьесу Габриэля Д’ Аннунцио «Дочь Йорио». В 1921-м она сама написала две фантастических стихотворных пьесы – трагифарс «Архангел Михаил» и странную, причудливую драму «Аббат Симон», – обе так и оставшиеся неопубликованными. Постановка «Архангела Михаила» в Первой студии столкнулась с целой цепью фатальных неудач, а о постановке второй пьесы речь и не заходила. В 1925-м ее третья пьеса «Король квадратной республики» в постановке Сушкевича прошла всего восемь раз, была разругана и снята. В этот период Бромлей возвращается к прозе и издает две книги рассказов или повестей (1927 и 1930) и более прозу не печатает, за исключением фрагментов воспоминаний о Вахтангове[6].

В 1932 году Бромлей возвратилась к драматургии, когда Сушкевич возглавил ленинградский Академический театр драмы (с 1937-го – им. Пушкина), то есть бывшую Александринку, где она, сочетая работу драматурга с режиссурой, поставила чеховскую одноактную пьесу-шутку «Медведь» в собственной обработке для сцены, а также инсценировала повесть Чехова «Дуэль» (1934) – то есть создала еще одну чеховскую пьесу. Совместно с автором Бромлей дважды перерабатывала пьесу А. Н. Толстого «Петр Первый».

Неопубликованное. Часть рукописного наследия Бромлей (в том числе пьесы «Архангел Михаил» и «Товарищ Гавриил») хранится в Петербургском театральном музее: пьеса «Аббат Симон» и ряд документов, включая подшивку рукописной газеты Студии «Честное слово», находится в Музее МХАТ; пьеса «Король квадратной республики» – в Бахрушинском музее; ряд текстов и документов – в музее театра им. Вахтангова. Некоторые произведения, о существовании которых мы знаем из ее собственных текстов, найти пока не удалось: например, повесть или рассказ «История одного рояля», где описаны Вахтангов и Михаил Чехов. В 1950-е она написала еще одну пьесу и повесть – обе о театре – и пыталась вновь начать публиковаться, что-то устраивала в печать, но безуспешно. Эта последняя, оттепельная, пьеса Бромлей «Товарищ Гавриил» осталась в архиве, а повесть о театре так и не найдена. Рукопись ее мемуаров «Автобиография (1889–1920)» (РНБ) не издана.

В 2006 году в Москве вышла книга племянницы Бромлей (дочери Веры Николаевны Бромлей и матери балерины Наталии Касаткиной), Анны Кардашовой, детской писательницы, «Два героя в одном плаще: народные артисты Наталия Касаткина и Владимир Василев», где есть мемуарная глава, посвященная Надежде Николаевне, с превосходными фотографиями[7]. Там же впервые напечатана «Повесть» Бромлей (1961) – единственный пока опубликованный образец ее прозы 1960-х, часть трилогии: «Цикада», «Повесть», «Возвращение».

Я надеюсь, что моя работа поможет возобновить интерес к Надежде Бромлей – яркому и многостороннему автору.

Литературный дебют

Бромлей и петербургские футуристы. В 1911 году в Москве вышла первая книга Бромлей – сборник стихов и прозы «Пафос. Композиции. Пейзажи. Лица» (издание автора), замечательно оформленная в типографии А. И. Мамонтова, с маленькими гравюрами-виньетками Владимира Фаворского – ее двоюродного брата. Это был по духу преимущественно «декадентский» сборник. Превосходные стихи в нем мешались с явно более ранними темами соблазна, греха, с образами ужасными и отталкивающими. За каждым поворотом маячили непонятные «кто-то», черти и чертики и даже любимый символистами и Л. Андреевым сатана, и все это подано через призму мучительного взросления или моральных мук женщины, отягощенной уродливым телом. Тяжелая задумчивость и ядовитые кощунства в совокупности с женскими темами больше всего напоминали о Гиппиус, правда, гораздо более сдержанной. Обилие мертвечины и засилье луны шло, конечно, от Ф. Сологуба. Эта «декадентская» поэтика в 1911 году должна была уже раздражать.

В таком духе написана новелла «Урод» из «Пафоса», привлекшая к себе тогда наибольшее внимание критики. Ее героиня – молодая влюбленная горбунья. Она бросает вызов надругавшемуся над ней Богу.

«Бог, Бог, Бог, что ты сделал с великой душой моею? Как труба, как башня, как голос во храме, душа моя! Что ты сделал с ней, озером глубоким и прекрасным? С телом женщины, что сделал ты? <…>

Рыдание мое слышишь? – не кричу я, – как голос в башне, звучит душа, – слышишь ты?

– Лягушиная, зеленая мордочка моя? Треугольничек горба – милый, вечно мой, косточки кривые, лапки мои! <…>

– Я выть буду, Бог, я выть хочу! Лицо звериное, милое – отчего не звериное Ты дал мне лицо?» (с. 95–96[8]).

Горбунья влюбляется в соседа. Когда встречает его с другой женщиной, она бьет себя кулачком по лицу. Этот рассказ очень понравился А. Измайлову (вначале он даже предположил, что у Бромлей это личное). В рецензии 1912 года он писал: «Какой ужас и какая правда этот удар кулачком по лицу! Если это догадка – перед нами настоящий, жестокий, хотя и начинающий талант» («жестоким талантом» критик Н. Михайловский назвал Достоевского)[9]. По нестерпимой декадентщине рассказ можно сравнить разве что с первыми вещами Ремизова – правда, те появились намного раньше. Однако горбунья Бромлей преодолевает ненависть к себе, восхищается собой, верит в себя и побеждает в борьбе за счастье. Она богата, умна и изысканна; своими невероятными, извращенными высказываниями она ухитряется так заинтриговать соседа, что он называет ее «сатаненок», из восхищенного любопытства спит с ней и делает ей ребенка.

Вспомним, что ненависть к себе, саморазрушительная рефлексия, миро– и богоотрицание передовой литературной культурой в это время решительно оставляются позади. В журнале «Аполлон» провозглашается утверждение жизни, красоты, лада и строя, а бывшие декаденты обращаются к социальным и религиозным темам. Вскоре и футуристы объявят о великолепии современности и своем собственном.

Надежда Бромлей и петербургские футуристы. Бромлей и Гуро. В 1908–1910 годах в доме Михаила Матюшина и его жены Елены Гуро[10], на Песочной, сложился литературный кружок т. н. будетлян, примыкавший к группе художников «Союз молодежи» (Давид и Николай Бурлюки, Василий Каменский, Велимир Хлебников, Елена Гуро, Екатерина Гуро (Е. Низен), и др.). В 1909-м появилась книга стихов, прозы, пьес и рисунков Елены Гуро «Шарманка». В 1910-м Матюшин в своем издательстве «Журавль» напечатал первый футуристический сборник «Садок судей», в котором увидели свет поэмы «Зверинец» и «Маркиза Дезэс» Велимира Хлебникова, стихи Давида Бурлюка и Василия Каменского. Профинансировала его, как и второй его выпуск, Елена Гуро.

Сама она рисовала изысканно-упрощенными линиями, в поэзии тяготела к зауми и звуковой изобразительности. В своей крайне субъективной, лирической, фрагментарной прозе Гуро показывала чудеса обостренного восприятия жизни, умения видеть вещи по-новому, будь то шумные улицы большого города или незаметная жизнь природы на мирной финской даче под Петербургом. Она воссоздавала детское восприятие и детскую психику, а порой с той же тонкостью и вместе с тем резкостью углублялась в социальные темы; подобно Хлебникову, Гуро экспериментировала, свободно сочетая разные размеры или ритмически упорядоченный стих со свободным, писала, по следам Андрея Белого, стихопрозу – прозаические фрагменты с высокой внутренней организацией.

Хрупкая Гуро умерла в 36 лет от лейкемии. Она была бездетна, и одной из главных ее тем в последние годы жизни стала скорбь по якобы рожденному ею и умершему христоподобному сыну, которая у нее становилась печалью о всем человечестве.

Естественно, что главное формирующее влияние на Бромлей, как и на всех молодых авторов конца девятисотых, оказал Андрей Белый. Можно предположить также поэтический импульс, полученный ею от Бальмонта. Ядовитые «декадентские» мотивы «Пафоса» могли отражать ее юношеские увлечения Пшибышевским, а также немецкими и австрийскими авторами. Но у нас есть все основания думать, что вторым важнейшим импульсом, тематическим и важным и для стихов, и для прозы, и для их соотношения, было для нее знакомство с творчеством именно Елены Гуро.

Как известно, после ввода на несколько мелких бессловесных ролей в МХТ Бромлей вышла замуж и переехала в Петербург. Это было, видимо, около 1909 года. Мы не знаем, когда поэтессы познакомились, но их переписка 1912 года свидетельствует об уже установившихся дружеских отношениях, так что, предположительно, общение Бромлей и Гуро началось задолго до 1912 года. Этим можно объяснить маловероятные совпадения с Гуро в произведениях Бромлей, появившихся в печати в сборнике «Пафос» 1911 года – еще до появления соответственных сочинений Гуро в печати. Так, Бромлей остро воспринимает звук, лепечет в бесплотно-музыкальной манере Гуро:

На экране жизни тени бледно-синие

Образуют длинное, нежное кольцо…

Чья рука рисует, повторяя линии,

Повторяя вновь и вновь твое лицо? —

– Полустерто нежное: облако ли? ты ли? —

Жутко злое-ль? Милое-ль? – Стерто в серой пыли[11] (с. 30).

Тут, в этих играх с частицами, кажется, что звучат отзвуки «Финляндии» – самого знаменитого стихотворения Елены Гуро, ср.: «Это ли? Нет ли? <…> Это ли? – Озеро ли?» Но этого «не может быть», поскольку «Финляндия» появилась уже в год смерти Гуро, в 1913-м. Либо «прежде губ уже родился шепот», либо приходится предполагать знакомство двух поэтесс не позднее 1909 года.

Как бы то ни было, в 1911 году они уже дружат и делятся мнениями по поводу поэтических новинок: Бромлей пишет Гуро открытки: на этот раз предмет обсуждения – «Садок судей» № 1, который помогали издать Гуро и Михаил Матюшин (Д. Бурлюк, Вас. Каменский, Велимир Хлебников участвовал в нем с «Зверинцем», «Маркизой Дезэс» и поэмой «Журавль»):

«1911, мая 7

Ея высокородию Елене Генриховне Гуро.

Лицейская, 4, кв. № 4.

Милая Елена Генриховна,

Я потому не подаю признаков жизни, что ежедневно сама собираюсь к Вам, но все время слишком плохо себя чувствую. Если завтра (воскресенье) не будет дождя и холода, я зайду за Вами около 3-х часов, и мож. б. мы пойдем в Ботанический сад? Хорошо? Я прочла садок надменных судей: какое ужасное художественное неряшество! – жаль дарований. Ну поговорим завтра.

Ваша Бромлей»[12].

Зрелый автор Гуро (34 года) полностью поддерживает дебютантку Бромлей (25 лет), прочтя ее «Пафос»:

«Ваша книга полна сокровищ ярких, неподдельных, и я перечитываю их с наслаждением. Так они несомненны, как действительно уродившиеся помимо нас живые вещи», – писала она Бромлей из Петербурга в апреле 1911 года[13]. Она читает с карандашом в руках подаренный ей экземпляр с посвящением «От автора» и многие места подчеркивает.

Возможно, следы этой встречи остались в рассказе Гуро «Порыв» из книги «Шарманка» (1909), описывающем восторженное обретение друг друга двумя женщинами. Эва и Эмма – обе писательницы, их сближает полная эмпатия: проникновение в мир природы и в души друг друга. Они влюблены друг в друга. Вот как героине Эмме видится их союз: «Эва, Эва, вот я иду, Эва. Гибкая, высокая, взбалмошная Эва! Это я иду с моими красными загорелыми руками, у нас на двоих один смысл» (с. 58).

Именно тут у Гуро появляется иноязычный «лепет», который она впоследствии разовьет в стихотворении «Финляндия», цитированном выше: «Эмма шла и думала: „Пусто ли? Грустно ли?“» – на который могла отреагировать Бромлей в вышеприведенном стихотворении.

Но не только поэтический вкус Бромлей носит отпечаток петербургского кружка – ее стихопроза тоже отчетливо зависима от некоторых тем Гуро.

Феминизм и футуризм. Футуризм презирал женщин. Маринетти отрицал феминизм. В европейском авангарде есть только одно яркое женское имя – это близкая к итальянским футуристам и французским дадаистам Валентина де Сен-Пуан, возразившая Ф. Т. Маринетти в 1912 году «Манифестом женщины-футуристки (в ответ Ф. Т. Маринетти» (пер. В. Шершеневича[14]). В нем она писала:

«Человечество посредственно. Большинство женщин не выше и не ниже большинства мужчин. Оба пола равны. Оба заслуживают одинакового презрения».

Это на удивление взвешенное суждение она развивала так:

«Нелепо разделять человечество на женщин и мужчин. Оно составлено только из женственности и мужественности (Здесь и далее разрядка автора дана курсивом. – Е. Т.)[15]. Всякий сверхчеловек, всякий герой, как бы эпичен он ни был, всякий гений, как бы он ни был могуществен, есть чудесное выражение своей расы и эпохи только потому, что составлен зараз из элементов женских и мужских, из женственности и мужественности: это значит, что он совершенное существо.

Индивид исключительно мужественный – лишь грубое животное; индивид исключительно женственный – только самка <…> Плодородные периоды, когда из обработанной почвы является наибольшее количество героев и гениев, суть периоды, богатые мужественностью и женственностью.

Те периоды, в которых бывают войны, необильные представительными героями из-за того, что эпическое дыхание их нивелировало, были периодами исключительно мужественными; те же периоды, которые отреклись от героического инстинкта и, обратившись к прошлому, уничтожились в мечтах о мире, были периоды с преобладанием женственности.

Мы живем в конце одного такого периода. Чего недостает женщинам в той же степени, что и мужчинам, – это мужественности».

Де Сен-Пуан считала феминизм ошибкой. Женщины не ниже и не выше мужчин, они, как и современные мужчины, никуда не годятся. Как и другие футуристы, де Сен-Пуан восхищалась мужественностью и силой. Она считала, что женщинам недостает мужественности, они должны стать сильными, эгоистичными, жесткими.

В русском художественном авангарде работали замечательные художницы – Наталья Гончарова, Ольга Розанова, Александра Экстер и другие. Но в авангарде литературном наиболее заметная женщина была одна – и это была Елена Гуро (мы не говорим здесь о Надежде Хабиас или Татьяне Вечорке – авторах менее ярких). Вразрез с требованием «мужества», одушевлявшим итальянских футуристов, а вслед за ними Маяковского, Гуро осуществляла свои далеко идущие новации, оставаясь в интимном субъективном пространстве женщины-ребенка. Бромлей же, как де Сен-Пуан, критически рассматривает женщин. На рубеже 1910-х обе поэтессы, Гуро и Бромлей, посвящают немало внимания проблеме подчиненного положения женщин в мире мужчин. Кажется, к этому имела отношение особая ситуация, в которой оказался русский феминизм.

В 1904 году Международный женский совет на съезде в Берлине образовал Международный союз избирательных прав женщин, к нему присоединились национальные женские союзы США, Великобритании, Норвегии, Дании, Голландии, Германии, Австрии. В 1906 году примкнули Россия, Канада, Италия. В том же 1906-м финские женщины были уравнены в политических правах с мужчинами, в 1907-м это случилось и с норвежками. В России же процесс освобождения женщин замер после революции 1905 года. Всероссийский союз равноправия женщин выступил в 1905–1906-м и приостановил свою деятельность в 1908 году. Только в 1909-м в Петербурге была легально учреждена Российская лига равноправия женщин. На это с 1860-х ушло полвека: основательнице женского движения в России Анне Философовой было уже 72 года.

Русская литература модернизма к феминизму относилась сочувственно. Начинающая Зинаида Гиппиус писала о пересмотре ролей партнеров в любви, отказываясь от традиционных формул. Мирра Лохвицкая, а вслед за нею десятки ее последовательниц утверждали эмансипацию чувства. В журнале «Женское дело», выходившем в 1910–1917 годах, участвовали писатели Бронислава Рунт, Валерий Брюсов, Анна Мар, Нелли Львова, Всеволод Чешихин, Сергей Глаголь, Юлий Бунин, Борис Зайцев, Ариадна Тыркова, Николай Телешов, Рахель Хин, Татьяна Щепкина-Куперник и другие.

Весьма возможно, интерес Гуро к темам феминизма как-то соотнесен с ее ежегодным летним пребыванием на даче в Финляндии, где женщины теперь уже обрели равноправие с мужчинами. Не исключено, что рассказ Елены Гуро «Так жизнь идет», вышедший в 1909 году в первой ее книге «Шарманка», возник в некоторой связи с запретом 1908 года на женское движение в России. В этом рассказе глубоко исследуется природа женского подчинения.

«Шарманка» посвящена жизни города, и через часть ее текстов проходит героиня-подросток, зачарованная и влекомая тайной города. В рассказе «Так жизнь идет» эта тайна разгадывается. Город оказывается построенным на унижении женщины и на возвышении мужчины. Мужчина властен над женщиною, инструменты этой власти – унижение и стыд.

Отчим бьет хлыстом героиню, подростка Нельку, за то, что та без спросу ушла гулять, а затем пользуется ее услугами. Мужчины неприкосновенно-самодовольны, у них одна мысль, остановившаяся: «Все – мое, это – я, иду – я» (с. 33)[16]. А женщины – у них жизнь без «завтра»: «И забота, и воля, и тяжкий выбор были не на них, не на них – а на них были – хлыст да вино, смех да визг…» (там же).

Дело в том, что мужчины не только сильны, но и красивы и умны. Они восхищают Нельку: «Мужчины с умными благородными лбами. Они читают, и вот голова становится прекрасней, строже»; «Крепкие мужские руки построили себе из железа и камня красивый город. Строгим расчетом вычертили. Гнули тяжелые камни. Пространство сдержали решетками. В этом городе они каждый день судили, карали и миловали» (с. 32).

Их окружает мир прекрасных вещей. Хлыст отчима очень красив, Нельке даже хочется приложить его к щеке. Чубуки и хлыстики в магазинах украшены женскими фигурками в униженных позах (с. 34). Нелька очарована мужчинами. Получается, что мужчины властвуют не только с помощью секса – им принадлежат и интеллект, и красота.

Но и в сексе женщина полностью подвластна. Соблазненное подчинением тело Нельки уже жаждет нового унижения – и чем она униженнее, тем делается красивее. Она становится любовницей студента, он ее господин, он может подозвать ее собачьим словом «Иси». Дома у него «строго, порядочно и нет места женщине». В конце концов окна и стены города утрачивают для Нельки душу и тайну. Наступает ее духовная смерть. Теперь она – проститутка. Ей кажется, «что весь город <…> давила холеная мужская рука с розовыми угловатыми ногтями и нежным голубым камешком на пальце» (с. 35).

Фактически перед нами ранняя демонстрация понимания того, что современный мир построен на том, что теперь обозначается как фалло– и логоцентризм[17]. Оба мира – и физический, и духовный – захвачены мужчинами. Женщины же вытеснены в тесный мирок воспроизводства: во фрагменте «Да будет!» у Гуро это описано так:

«Мчатся волны жизни, волны голода, жадности, сытости, жирной игривости – битва благ. Ссорятся из-за доброго тепла – и милой еды; отбивают друг у друга самцов – беременеют – родят. Бусы, ленты, корсеты, румяна, помадки. Кровать женщины, обагренная ее же кровью, и ее пролил ее же детеныш. Ее мужчина приносит подарок, и она радуется бусам. Ей завидуют другие – не беременные, – она хвастается и потом умирает» (с. 43).

Гуро нацелена на особенный тип прозы – в дневнике она определяет ее как вариант поэзии, перетекающий в стихи: «Вольные ритмы. Проза в стихи, стихи в прозу. Проза – почти стихи»[18].

Бромлей, как и Елена Гуро, пишет стихопрозу – «Фрагменты», последний раздел книги «Пафос». Подобно Гуро, Бромлей создает фрагменты, ритмически организованные, проникнутые лирической интонацией. В отличие от прозы Гуро, они публицистичны. Ее главный объект – женщины. Острое личное недовольство женским в себе автор поднимает до анализа женского мироощущения и вообще места, которое в мире занимает женщина. Бромлей подчеркивает нелепость и ужас природной отягощенности женщины и выстраивает собственную мифологию: «Трудно быть женщиной и быть человеком. Трудно и несправедливо» (с. 80[19]). «Неузаконено и странно рождающее существо, через тело которого прошли все человеческие жизни» (с. 75).

Женщина сохранила древнюю душу, страшную и простую: ей надо лишь «Рождать в теплоте, грязи и радости!» (с. 80). Это отчасти похоже на фрагмент Гуро «Да будет!». Эта допотопная психика не ладит с более новыми ее уровнями, они не сливаются: нужно вечное усилие воли, чтобы контролировать низший психизм, воля эта порой демонична и враждебна назначению женщины: у Бромлей читаем:

«…В мягкое рождающее тело брошен был лоскут огня, названного духом;

<…> в женских бессильных телах пробуждается мужское сердце демона и, заключенное, гордо и горько смеется и не хочет ждать. <…> Тело, несущее в мозгу цветок пламени – дух, – не хочет рождать» (с. 74–75).

Язык женщин. Более всего сходно у обеих поэтесс сознание неизбывной зависимости женщин от мужчин во всем, даже в языке: Бромлей пишет:

«Женщина лжет, не создавшая слова своего; только язык мужчин знает она, созданный мужчинами, и, говоря, смешна и лжива <…> когда женщина говорит, молчат другие, как бы слушая и веря; в темноте их духа улыбки отвращения…» (с. 74).

Однако женщина наделена творческим даром, древней ее душе есть что рассказать. Бромлей синтезирует собственную программу, формулирует свой утопический лозунг – язык женщин:

«Если б женщина сумела из музыки, животных криков, кусков разноцветных тканей создать свой язык и сказать другим свою правду так, чтобы они поняли ее, – впервые почувствовали бы они, что не одни на земле» (с. 74).

Это та самая идея заумного, иррационального языка, которая у нас ассоциируется с футуристами, ср.: «из музыки, животных криков». (Другая возможность, столь же иррациональная, основанная на эмоциях, – это язык предметов, но особенных, понятных женщинам, таких как разноцветные ткани.) Бромлей провозглашает ее пока в применении исключительно к специальному, отдельному языку женщин. Ее не удовлетворяет то, что они обречены говорить на языке мужчин и творить по образцам, заданным мужчинами. Итак, власть мужчины, осуществляемая через слово, – то есть мужской логоцентризм – была осмыслена Еленой Гуро в «Шарманке» еще в 1909-м и Надеждой Бромлей в «Пафосе» в 1911-м.

Бромлей, программно заявившая о необходимости женского языка, уже опиралась на практику той же Гуро. Мне кажется, что ахматовский поздний стих «Я научила женщин говорить» не вполне верен. Не только впервые осмыслила недостаток такого языка, но и создала специальный женский, интуитивный, иррациональный язык для выражения неслыханно тонкого восприятия именно Гуро, чьей ученицей была в юности Бромлей.

Она сознавала при этом, что женщины не способны на настоящую дружбу, они и в дружеском диалоге видят и слышат только себя: стоит мужчине предпочесть одну другой и дружбе конец. Именно потому, что женщина скована своей зависимостью от мужчины, она опутана эгоизмом, не способна объединиться с другими женщинами, и плоха надежда на ее возрождение:

«…То, что создает женщина, будет создано только одною – других она не призовет, одною парою слабых рук завершится каждое чудо ее духа, и только собою одной населит она свои города и здания» (с. 75).

Феноменология женщины. Бромлей отстраненно изучает специфику женщины, пытаясь с помощью самонаблюдения объяснить загадочный феномен ненависти женщины к себе и к себе подобным:

«Противна женщина <…> противно ей свое тело и тысячекратно противны подобные себе.

– Нет лица страшнее лица женщины <…> и ни в каком другом теле и сердце дух не бывает унижен так страшно и так отвратительно. <…>

– Скачущая, переимчивая, трусливая порода, заселившая собой больше полумира, пол, никем не завершенный, воспринимающий нуль, ждущий извне определений и становления. А! эта масса женских тел, загромоздивших землю, грязное удобрение земли, миллионы утроб, готовностей и ожиданий…» (с. 75).

Во многом ощущения Бромлей совпадают с наблюдениями Гуро в «Шарманке»: но у Гуро это самопрезрение навязано мужским насилием, она солидаризуется с женщиной, в то время как Бромлей принимает внешнюю, критическую точку зрения на женщину.

Раннефеминистические настроения обе писательницы преодолевают. Гуро в предсмертные годы сублимирует специфически женскую тему в свой знаменитый миф об умершем христоподобном сыне – своего рода полемический ответ на «Мафарку-футуриста» Маринетти. Итальянский победительный сверхчеловек сделан из стали. Сверхчеловек Гуро – это Дон Кихот, князь Мышкин, прекрасный юноша, нежный, ранимый, страдающий и гибнущий за все человечество. Лирическая же героиня Гуро – это скорбящая мать, объемлющая весь мир своей любовью.

У Бромлей, с ее нелицеприятным анализом женскости и стремлением преодолеть гендерную ограниченность, впоследствии зазвучит тема расширения гендерных рамок: главный герой второй ее пьесы «Легенда о Симоне Аббате Чудовище» (1921)[20] – Король – это девочка, от которой скрывают ее пол и которую воспитывают как мальчика: в решающий момент она проявляет храбрость и мудрость, спасая свой народ.

Параллелью к протофеминизму Гуро и Бромлей мог бы быть настойчивый, хотя и неагрессивный феминизм Ольги Форш – автора многочисленных исторических романов с важной оккультной составляющей; она в дореволюционных своих рассказах живописала угнетение и забитость женщин и девочек, а в 1920-е выдвигала тезис о преимуществах матриархата, в котором видела мировое будущее, и внимательно следила за раскрепощением женщины в ранний советский период, когда оно действительно имело место.

Теософы. Возвращаясь к нашей теме недолгого сближения Гуро и Бромлей, мы можем попытаться восстановить их круг общения между 1908 и 1912 годами. Как писал о Гуро Р. В. Иванов-Разумник: «Е. Гуро хотела распутать „клубок вещей“ перетончением символизма <…>. Е. Гуро была вся „в романтизме, в мистике, в теософии“»[21]. Действительно, ее круг во многом составляли теософы и антропософы. Здесь начинать надо с самого М. Матюшина, которого в искусстве волновало овладение новыми, подсознательными, нерациональными уровнями психики. Матюшины увлекались теориями П. Д. Успенского о четвертом измерении, затем – его книгой «Tertium organum»[22]. Это был важный извод теософии, которому предстояло прославиться в результате союза Успенского с Г. И. Гурджиевым; Успенский особенно повлиял на футуристов, выдвинув идею слома привычного восприятия – так называемого «сдвига», позволяющего увидеть и постичь мир заново.

В круг Матюшиных также входил молодой поэт Борис Алексеевич Леман (1882–1945), писавший стихи под псевдонимом Дикс[23], который в 1912 году переписывался и с Бромлей. В Рукописном отделе Пушкинского Дома есть его письмо Бромлей, где он делится с ней наблюдениями, демонстрируя тонкость восприятия, и просит совета по поводу своего чтения. Для молодого автора Бромлей – авторитет не только литературный, от нее ожидается водительство в делах теософских. Мы пока не знаем, когда и где она сама познакомилась с теософией.

Приезжала к Гуро в Финляндию и Варвара Малахиева-Мирович – поэтесса старшего поколения, сотрудница «Русской мысли», напечатавшая там положительную рецензию на творчество Гуро, – правда, печатать сами произведения Гуро солиднейший толстый журнал России все-таки отказался. У Малахиевой-Мирович также были оккультные интересы. Гуро знакома была и с Елизаветой Васильевой – предводительницей петербургских теософов, и с Максимилианом Волошиным.

Перед нами любопытная картина некоего духовного радикализма. Мы видим, что и Гуро, и Бромлей развивают новые возможности восприятия, движутся в сторону синэстетизма, пытаются выразить почти невыразимое, иррациональное содержание. Одновременно обе они исследуют новую социально-психологическую тему – тему женщины в современном обществе. Похоже, что надо ставить вопрос о связке общественно-освободительных взглядов, в том числе призыва к равноправию женщины, и тео– и антропософской революции восприятия, на которую опирались футуристы.

Поэтика ранней Бромлей. В творчестве Елены Гуро мы находим любопытный вариант общего футуристам урбанизма – который, по мнению Николая Харджиева, воздействовал на Маяковского: «Невозможно красивыми кажутся подоконники и водосточные трубы. По дороге к искусству проходят мимо водосточных труб и железных подоконников, а они красивы, точно они часть музыкальной пьесы, точно все это на музыкальных подмостках» – или: «Улыбается вывеске фонарь И извозчичьей лошади»[24]. Николай Харджиев находил эти мотивы Гуро из фрагмента «Песни города» («Шарманка») у Маяковского в «А вы ноктюрн сыграть могли бы / На флейте водосточных труб?».

Как и у обоих этих авторов, такие приметы города, как вывески и извозчики, есть и у Бромлей. Например, «ржавый желоб», «прутья лестницы пожарной», «карниз» и «труб наивные фигурки». Правда, это не детали городской картины, которую рассматривает наблюдатель, а действующие лица в головокружительном сновидческом хождении лирической героини по крыше. Как видим, и эмоция, и драматизм здесь собственные:

За плечами крылья старой шляпы

Я связала шелковым шнурком.

– Снизу шорох листьев сдержанно коварный

Отмыкает сердце для тревоги;

– Прутья лестницы пожарной

Холодят босыя ноги.

Заскользили руки по карнизу;

Ржавый желоб, труб наивныя фигурки;

Срыву

На просвирник и крапиву,

Книзу

Полетел кусочек штукатурки…

«Сон о крыльях» (Пафос, с. 2–4)

Крылья. В этом изысканном визионерском фрагменте крылья старой шляпы превращаются в платоновские крылья, которые должны бы прорезаться у души. Героиня молит «сказку-ночь» о чуде, о тайне, о крыльях, просит оживить ей душу:

Мир, изменись! Радость моя, наступи!

Чудо, явись! Сердце мое ослепи! (там же).

Эта ориентированная на платоновский мотив «крыльев» вещь, похоже, лишь частично следует за одноименным романом «Крылья» Михаила Кузмина (1906), скромно умалчивая о теме однополой любви.

Героиня открывает глаза и возвращается в городской пейзаж:

Крыши железные ребра – черная высь.

Слева внизу огороды черны и пахучи,

Справа сад и Крымский мост,

Дока разбитые стекла, дома горелый погост… (там же.)

– и все затянуто «туманом скучной печали» и писком чертей, изначально скептических.

Черти вообще появляются здесь что-то уж слишком часто:

Круг, яснея, разомкнулся полосой:

Девочка с желтой косой

В платье коричневом; фартук люстриновый,

Лента у во́рота;

Держит за руку черта,

– Черт петушиный, малиновый,

Обыкновенный.

«Видения» (с. 11)

Нехорошая девочка в гимназической форме, презревшая Бога, слишком гордая и слишком жестокая к своим, появится через много лет в прозе Бромлей – в новелле «Мои преступления», последнем ее сборнике прозы, – при этом описана она там с явным пониманием и сочувствием.

На смену декадентским уродам, Иродам, Саломеям и неоромантическим чертям («Бесы фантасты, бесы скитальцы», с. 12) у Бромлей приходит гностическая картина мира – как мы знаем, теософия пропагандировала гностицизм во множестве версий. В гностических мифах описывается Бог, создавший негодный мир, или Бог, оставивший и забросивший свое творенье, демиург-насильник. В стихотворении Бромлей «Fantasia sacrilega» показана апокалиптическая гибель первоначального гармонического мира в некоем мифическом прошлом: Бог вначале создал великолепный мир, его населяли прекрасные ангелы, которые создали Цветок-Землю, юный рай. Но Бог – «Он не был справедливым никогда» – содрогнулся в небесах от чересчур удачного творения, возможно, сочтя его опасным, и пустил в ход насилие: «Он оборвал лучи и крылья и бросил жалкия тела» (с. 6). Ангелы пали долу и стали людьми, а Бог оставил свое творение. Перед нами очередной халтурный творец в духе маркионитской ереси:

И обгорелым, страшно черным шаром

Стал Мир, где радуги цвели.

Дрожала в ярости земля-урод,

Металось пламя, и вопила вьюга,

И черви-ангелы ползли вперед

И грызли землю и друг друга.

«Fantasia sacrilega» (с. 7)

Итак, этот Бог уничтожил рай, отнял творчество, не дал крыльев, обременил отвратительным телом, обрек на убогую, ползучую любовь. Автор проклинает Бога, сыгравшего такую злую шутку со своим твореньем. Психологическая подоплека этого разочарования ясна: это юношеский кризис расставания с ощущением духовного всемогущества, с грандиозными надеждами, когда впервые человек ощущает свою ограниченность «жалким телом». Перед нами то же богоборчество, но уже в космических масштабах и на гностический лад. Как видно, автор уже тогда начитался (или наслушался) эзотерики: образ червей-ангелов, скорее всего, каким-то образом пришел в поэтику Бромлей из наивной концепции средневекового итальянского еретика-мельника, о котором наше поколение узнало из исследований Карло Гинзбурга и Арона Гуревича.

Яростный бунт против Создателя продолжает схожие настроения Андрея Белого и тематически предвосхищает Маяковского, который в своих ранних стихах также развивает гностическое возмущение против негодного Бога:

Я думал, ты – всесильный божище,

А ты недоучка – крохотный божик.

Символистские темы и прометейские мотивы у Бромлей уже подаются в почти футуристской боевой раскраске:

Диких мыслей буйнаго расцвета

Выступают фиолетово налеты,

И черно-кровавы сердца соты:

Жгучий мед больного лета!

«Диких мыслей буйного расцвета» (с. 39)

Просматривается здесь и другой смысловой план: болезнь, сердечная или душевная травма, душа и сердце в ушибах, гематомах, фиолетовых и черно-красных.

Как бы то ни было, «мы» Бромлей вполне под стать будущему футуристскому «мы» и их обязательному коллективному оптимизму:

Силой ненавистей, слитых воедино,

Мы растворим тайн лазурные ларцы!

Отведем удары Господина

Мы – судьбы пророки и творцы! (там же)

В процитированном выше начале стихотворения «Сон о крыльях» Бромлей свободно варьирует размеры – это разнообразные дольники, из которых она выстраивает сложные строфы с неожиданно и изящно организованной рифмовкой. Возьмем первое стихотворение сборника, где эти же черты сгущены.

Это – мой фартук холщовый,

Грубый и новый,

Рубец утюгом не приглажен:

Я поспешила надеть – была гроза поутру;

Надо было в саду, на реке и в бору

Сломанных веток набрать; о, как враждебен и важен

Бор остропахучий, голос тяжел и протяжен!.. (с. 1)

Критик А. Измайлов, который «Пафос» счел книгой наивной, детской, как и «неумелые» рисунки В. А. Фаворского (хотя некоторые сюжеты в ней никак детскими не назовешь), отдал дань умению автора воскрешать картинку и создавать настроение: «Однако вдруг, точно по волшебству, вас захватывает настроение автора, вы… трете глаза, как перед наваждением.

Старый вальс барабанит на клавишах девочка…

Боже, детство минувшее, грустное! Ранняя юность минувшая! —

Десять, четырнадцать лет; первое светлое платье – кажется,

светло-зеленое;

Детское чистое личико, к зеркалу чутко прильнувшее,

С тихой тоскою радостно-грустно-влюбленное.

– Косы тугие завернуты, волосом пахнет паленым,

Рожица красная, дерзкая, славная, юная-юная! —

В новом платье для танцев ярко и светло-зеленом… (с. 32)

«Почти неловкий стих, никаких новых слов, но картинка из детства выхвачена, как выхватывает зажженная спичка предметы и лица из тьмы», – пишет А. Измайлов в «Биржевых ведомостях» в статье «Цветы женской поэзии (Новые сборники стихов)» (1912).

И богатство постбальмонтовских дольников, и причудливая строфика, и острота ви́дения, и памятливость, и «настроение» – все работает на автора в стихотворениях, как-то зацепленных за внешний опыт, будь то ночная городская крыша, автопортрет в интерьере или даже фартук. И наоборот, сто́ит Бромлей замахнуться на «идейное содержание» – неважно, оккультное ли в стародекадентском макабровом духе или гностическое в новейшем ура-футуристическом, коллективистско-богоборческом, – как тут же это содержание начинает выпирать из стихов. Это с роковой предопределенностью означает безразличие к форме, предсказуемые ритмы, просодическую банальность – под стать банальности образов:

Дрожала в ярости земля-урод,

Металось пламя, и вопила вьюга… (с. 7)

Там, где Маяковский ругается с Богом, Бромлей титулует его Всеблагим и пишет почти правильным пятистопным ямбом в духе 1840-х: «Но, Всеблагий, Ты дал им силу слов! – О, будь ты проклят силой слова!» Она замахнулась было на словесную магию, забыв, что в пятистопном ямбе никакой магии уже давно не осталось.

Но самое главное, чего не восприняла Бромлей, – это то новое, что открыла Гуро и вслед за ней Маяковский именно в применении к высоко публицистической теме. Еще Харджиев заметил, что обличения Маяковского-футуриста похожи на филиппики Гуро из «Шарманки» на сходные темы[25] (разумеется, у них обоих в памяти Андрей Белый, но это сейчас не так нам важно): у Гуро в «Песнях города» читаем:

Так встречайте же каждого поэта глумлением,

Ударьте его бичом!

Чтоб он нес свою тень как жертвоприношение,

В царстве вашей власти шел с окровавленным лицом!

Чтоб любовь свою, любовь вечную,

Продавал, как блудница, под насмешки и плевки,

А кругом бы хохотали, хохотали в упоении

Облеченные правом убийства добряки![26]

Налицо принцип дольника со сколь угодно длинными интервалами между ударениями, который принимает такие виртуозные формы у Маяковского, ср. «Вам!»:

Вашу мысль, мечтающую на размягченном мозгу,

Как выжиревший лакей на засаленной кушетке…

Маяковский развивает отдельные мотивы Гуро: мотив растоптанной души как жертвоприношения в трагедии (у Гуро это тень поэта) или мотив окровавленности: «окровавленный сердца лоскут» (у Гуро – лицо поэта). У обоих поэтов принципиально новая установка на снижение, прозаизацию «священных» тем. А Бромлей в крупной мировоззренческой тематике, именно там, где Гуро и Маяковский с помощью прозаизмов и новой метрики создают революционно новое звучание, теряет новую метрику и строфику, которыми так прекрасно, казалось бы, владеет, и позволяет теме буквально задавить стихотворение.

Что касается самого бунта: если фотогеничный протест самовлюбленного Маяковского победителен, то, несмотря на декларативное «Мы судьбы пророки и творцы», в торжество Бромлей слабо верится. Это «старая» модель расколотой психики, в духе 1890-х копающейся в своей греховности. Бунт Бромлей – неаппетитный, некокетливый, обреченный на непопулярность, потому что провозглашает его женщина, возненавидевшая себя, несмотря на все попытки из этого психологического переплета высвободиться и на все молитвы о возрождении собственной души.

Эта ненависть к себе у поэтессы – от незрелости и скоро пройдет. Бромлей возвращается к соразмерности темы с формой, когда пишет о природе или о городе. В конце первой книги стихов появляется словесная живопись в духе будущего «Бубнового валета» – предчувствие футуризма на бытовой почве:

Синие вывески; дрова сложены.

Воздух гремящий душен и пылок.

Странная надпись: продажа опилок;

Серым забором сады огорожены. —

<…>

Над круглыми входами храмов господних

Цветная, веселая, дружная троица; —

Меж лип и сиреней садов пригородних

Любовь худосочная кроится.

«Пригородние деревья темные» (с. 61)

Отметим здесь любимые футуристами, боготворимые бубнововалетцами вывески, само внимание к их тексту: Маяковский увидел на вывеске вместо «Продажи сигов» «Продажу сигар», а Бромлей кажется странной «Продажа опилок». Тут и протофутуристическая каламбурная рифма, например «кроится – троица», «прообразующая» урбанистические картины Маяковского, который дебютирует всего через год и подхватит новые интонации Бромлей, применяя их к таким темам, которые оказались не по плечу ее поэзии (а потом и к бытовым тоже, ср.: «сыры не засижены, / Лампы сияют, / Цены снижены» в «Хорошо!», 1927).

У Бромлей есть и локальные яркие цвета в духе времени – ожившие полотна Натальи Гончаровой:

Другая – скуластая баба смуглая,

Сухие губы малиновы, властные,

Морщинки прорезаны – большая, круглая

И красно черны глаза опасные.

На ней одежа: в листах шиповник! —

Зелено-алая и желт платочек…

«На Полянке» (с. 59)

Похоже, что стих Бромлей звучит лучше всего, когда она не пытается перекричать самое себя.

Хлебниковское. У Бромлей замечательно получаются картины природы: ее эмоциональный накал неожиданно убедителен, когда речь идет о травках и туманах:

В стеблях курчавых и усатых и островерхих и густых

Держали травы озеро дождя;

Звоня, шарахаясь, мелькая и визжа,

Шумели птицы меж ветвей сырых, закатно-золотых.

– Кисейка болотных туманов

Лежала в разливах листвы,

И листья были так юны,

И стебли были так новы.

«Зеленое» (с. 35)

Эта рифма «дожжа – вижжа» особенно сильна и прекрасна, она создает удивительный эффект присутствия. Наряду со слухом налицо также превосходное зрение – обещающее в будущем превращение Бромлей в прозаика. Сама подробная фиксация на пустячном предмете, само внимание к малости наблюдаемых сюжетов заставляют опять вспомнить о дачных микроскопических событиях у Гуро, но объективность этих описаний, их чуть ли не таксономическая подробность («В стеблях курчавых и усатых и островерхих и густых»; «Звоня, шарахаясь, мелькая и визжа»), а главное – общее переживание великолепия маленьких природных событий приводит на память Хлебникова. И не хлебниковские ли отдаются здесь метрические разнобои? Кроме того, не Хлебниковым ли продиктован ритм этих четырехстопников? Ср.: «Звеня, шарахаясь, мелькая и визжа» и «Кузнечик в кузов пуза уложил»?

Избыток пафоса, тематизированный в заглавии дебютного сборника Бромлей, в конце концов разрешается сдвигом значения, которому вскоре предстоит такое блестящее будущее:

Блестит, крича, короткая трава,

Кричит, рождая, мир тяжелый…

«Экстаз» (с. 43)

Экстатическая природа кричит от боли, «венцы дерев» у Бромлей, «как исступленные слова», но это оттого, что мир рождается заново: «И листья были так юны, / И стебли были так новы».

На смену бунту приходит зрелость. Поэтическое «я» Бромлей примиряется с природою и просит у нее прощения – может быть, страдая от фатального бесплодия своего духовного бунта.

О чем молюсь, кого люблю?

Молясь, целую и ловлю

Весны разметанные полы.

Войди в меня, природы тень,

Природы речь роди во мне!

О, кто поверит через день

Моим рассказам о весне!

«Экстаз» (с. 43)

Эти «Весны разметанные полы» чудесны – и наблюденная деталь, и в то же время сексуальная аллюзия. Только через союз с природой, ее приятие возможно обрести дар подлинной, природной речи.

Поэтессе, помирившейся с природой, стали удаваться синестетические (так) картины: у нее богатейшее чувственное восприятие, помимо зрительных и слуховых впечатлений, обогащенное вкусовыми, тактильными, олфакторными:

Яблони, обмокшие в росе;

Ночи летней сладкая угроза;

Зацепясь колючками в косе,

Лиловея, сохнет роза.

От цветов болотных пахнет ядом;

– Об игре, борьбе, измене,

Кто-то шепчется за садом.

«Летнее» (с. 48)

Это аккорд всех чувств сразу, в нем смешано утверждение и отрицание, прелесть жизни и ее опасность: «угроза», «измена», «колючки», «яд» звучат вместе с «розой» и сладостью, сухость – с росой. Похоже, что перед нами «снимок» того самого «больного лета», только смысл здесь соткан стихами, а не декларируется отдельно, как какие-нибудь «Диких мыслей буйные расцветы».

Бромлей приближается к поэтической зрелости. Уже в «Пафосе» ее дольники начинают перетекать в стихопрозу и соседствуют с прозой. Она продолжает писать стихи и впоследствии, публикует (они еще не собраны), читает их на собраниях «Центрифуги», на вечерах (на московском вечере молодых поэтесс в 1916 году). Ее ценят коллеги – например, Вера Меркурьева[27]. Но стихов все меньше, их теснит проза.

Итак, ранний этап творчества Надежды Бромлей не оценен – ее предчувствия нового вовремя не были замечены, а несоразмерная роль чуть ли не предтечи великих постфактум воспринималась как курьез. Сыграло роль и скептическое восприятие книги «Пафос» в момент ее появления: Бромлей поставили в укор эклектизм сборника – и совершенно справедливо, поскольку книга запечатлела сразу несколько этапов ее творчества и по преимуществу все-таки раздражает декадентщиной. А решило дело последующее дистанцирование Бромлей от петербургского авангардного круга и многолетнее преобладание театральных интересов.

Проза. В 1913-м умерла Гуро. Примерно тогда же или чуть раньше пришел к концу первый – еще петербургский – брак Бромлей, о котором мало что известно (см. выше). Она возвращается в Москву – и в том же, 1913-м, году в Москве организовывается Первая студия МХТ. Как и когда Бромлей вернулась в театр – мы точно не знаем, но официально ее приняли в Студию в 1918 году.

Она продолжала писать новеллы, печатая их пока еще в Петербурге в «Северных записках» (1914–1917) Софьи Чацкиной, но затем собрала в своей московской книжке 1918 года «Повести о нечестивых»[28]. В них изображен мир, который переполняет женская греховность. Мир часто дан через воспринимающее сознание девочки, иногда же девочка сама является предметом описания – она противостоит падшему миру как прекрасный, безгрешный и, в сущности, святой образ любви.

Это ядовитые «декадентские» новеллы, напоминающие то ли какую-то феминизированную версию немецкого экспрессионизма, то ли переводы с французского. Измайлов даже писал, что в прозе Бромлей есть что-то галльское, а к Богу она относится, как верующая католичка. Ее герои – часто иностранцы, в их речи имитируется язык переводов. По большей части это проза многословная, порой довольно ходульная, перегруженная острыми фабульными и психологическими положениями; проза, зачастую чересчур эмоциональная и переутонченная – то, что называется «overwritten». Сюжеты зато интересны. Изображен совершенно не властолюбивый, но справедливый монарх некоей германоязычной страны, избранный на царство и обожаемый ее простоватым народом. Он разрывается между нежностью к жене – крошечной, болезненной девочке-инфанте, как будто сошедшей с полотна веласкесовских «Менин», – и страстью к любовнице, которая возглавляет заговор против королевской власти и мечтает его убить (Записки честолюбца // Северные записки. 1914. № 7; в 1925 году Бромлей напишет по этой канве пьесу «Король квадратной республики»). В «Сердце Anne» (Северные записки. 1915. № 2–3) выведена оскорбленная француженка-гувернантка, интригующая против своих московских хозяев-обидчиков; она пытается оторвать от них и подчинить себе любимую свою воспитанницу, гениальную по тонкости восприятия и по правдивости морального чувства, но по ошибке отравляет ее. Героиня другой новеллы (Сестра // Северные записки. 1915. № 3) мучительно ностальгирует по утраченной общности сестер, когда-то влюбленных друг в друга душ. Она ревнует свою сестру, вышедшую замуж, и, желая разрушить ее брак и вернуть сестру себе, соблазняет ее мужа.

Кстати, о теме сестер. Мы знаем, что сестра Надежды – Наталья Николаевна Бромлей – была замужем за внебрачным сыном и воспитанником Станиславского, профессором-античником Владимиром Сергеевым. Она писала стихи и состояла в московском поэтическом объединении «Лирический круг» в первую революционную зиму, потом стала детской писательницей. Сын их – знаменитый советский этнограф Юлиан Бромлей.

А что же происходило тогда, сразу после Октября, с самой Надеждой Бромлей? В 1918 году она входила в группу молодых авторов вместе с Михаилом Осоргиным, Андреем Соболем, Ильей Эренбургом, Верой Инбер и Владимиром Лидиным. Они собирались в московском салоне театрального критика Сергея Кара-Мурзы[29], причем роль мэтра играл уже ставший к тому времени известным Алексей Толстой. Зимой – весной 1918 года, когда газеты не выходили, в так называемый «кафейный» период, Бромлей читала свои рассказы в Москве в кафе «Трилистник», которым руководили Илья Эренбург и Алексей Толстой. Именно в это время она издала первую свою книгу рассказов в московском издательстве «Северные дни». Близко к нему стоял Вл. Лидин[30]. Вот фрагмент из его воспоминаний, который почему-то не включался в его часто переиздававшуюся книгу «Люди и встречи».

«Надежда Бромлей

Надежда Николаевна Бромлей была существом, если можно так выразиться, богато инструментованным. Актриса и режиссер, драматург и прозаик – и со всем этим очень умно и очень глубоко понимавшая все виды искусства. Я познакомился с ней в ту пору, когда маленькому театру-студии, в котором зрители первого ряда сидели почти возле самых ног исполнителей, суждено было прославить не только замечательных актеров и режиссеров, как Сулержицкий, Вахтангов, Чехов, но вместе с ними целую плеяду…

В Москве было холодно и голодно в ту пору, сугробы неубранного снега лежали на Тверской, по которой жители волочили санки с дровами или мороженой картошкой, а в неприметном снаружи доме, без театральных огней, совершалось чудо, и Фрезер в исполнении Чехова из пьесы „Потоп“ или игрушечный фабрикант Тэкльтон в исполнении Вахтангова звучали для множества приобщенных к театральному искусству зрителей…

Надежда Николаевна Бромлей была из этого одаренного племени. Как актриса она играла трудную роль шута в „Короле Лире“ и миссис Фильдинг в „Сверчке на печи“, числилась в составе режиссерского управления, а в репертуаре МХАТ-2-го, образовавшегося из Первой студии, были пьесы Н. Бромлей „Архангел Михаил“ и „Король квадратной республики“; кстати, в пьесе „Архангел Михаил“ М. А. Чехов играл роль мастера Пьера. Сейчас не вспомнишь, как звучали пьесы Бромлей. Мне кажется, в них было много ума автора и его отличного знания сцены, и этому и подчинялись персонажи пьес, лишенные, однако, живого человеческого начала, которое единственно могло в ту пору волновать зрителя, впрочем, как и ныне и во все будущие времена.

Но суть не в судьбе пьес Бромлей, созвездия на театральном небосклоне не заключены в точные астрономические таблицы, все в этом звездном мире меняется, и некоторые созвездия или даже отдельные звезды, блиставшие в свое время, уходят навсегда. Это, конечно, не сентенция, а существо театра с его особыми законами. Надежда Николаевна Бромлей писала, однако, не только пьесы. В те двадцатые годы мне и привелось познакомиться с ней в одном из московских издательств, куда несколько необычный автор принес в хозяйственной сумке папку со своими рассказами. – Моя фамилия Бромлей – сказала посетительница мне, работавшему секретарем в этом издательстве.

Женщина была невысокая, как-то особенно эффектная, хотя в ту пору множество женщин еще носило зимой валенки, локоны по бокам ее шляпки были особенно уложены, но главное – не было в ней некоей естественной для начинающего автора робости, а о том, что она актриса, я не знал.

Я сказал, наверно: „Оставьте рукопись“ или что-либо в этом роде, как говорят поныне и как будут говорить и впредь.

Конечно, я лишь смутно помню теперь, что рукопись Бромлей заинтересовала меня своей необычностью. Она вся была как бы вне времени, действовали несколько гротескные персонажи в неизвестной, лишь воображаемой автором стране. Однако все это было интересно, освещено авторской мыслью, и несколько дней спустя, прочитав рукопись, я пошел с ней к издателю; тогда все обстояло проще, не было никаких редколлегий, а был лишь издатель, преследовавший, однако, не только коммерческие цели, но и дорожащий маркой своего издательства, именовавшегося „Северные дни“.

– Ну, что у вас такое? – спросил он, взвесив рукопись на руке, чтобы по опыту определить количество листов. – Перевод? С какого языка? Кто переводил?

– Да нет, не перевод, автор русский, – ответил я, но издатель явно усомнился.

Впрочем, он вспомнил, что в Москве существует Общество механических заводов братьев Бромлей, производящих усовершенствованные нефтяные двигатели, осведомился, не из тех ли семейств Бромлей автор, и это, кажется, несколько расположило его к автору, хотя никакого отношения к заводчикам Бромлей не имела. И когда было уже решено издать эту книгу, я объяснил издателю, что автор – режиссер и актриса, что она играет в „Сверчке на печи“, а театр, в котором она служит, поставил „Гибель «Надежды»“, и „Потоп“, и „Праздник мира“…

Впоследствии, вспоминая, как она пришла в качестве начинающей писательницы, Надежда Николаевна несколько безжалостно сказала мне:

– Вы были тогда такой розовый и проглаженный, что я никак не могла принять вас всерьез.

Однако именно тогда началась наша дружба, продолжавшаяся много лет и прервавшаяся лишь, когда Надежда Николаевна со своим мужем режиссером Борисом Михайловичем Сушкевичем переехала в Ленинград.

Книга Надежды Бромлей вышла в 1918 году под названием „Повести о нечестивых“. В повестях, где герои носили нерусские имена, было много восторженного, почти чувственного преклонения перед животворной силой жизни; с повестями соседствовали воспоминания о детстве, и вся прелесть книги заключалась в ее необычности.

„Мне будет памятно, что книга получила крещение от Вас, о нечестивый собрат! Итак, примите Вашего крестника от растроганного автора“, – написала мне на первой странице Бромлей, и уже много лет спустя, вернувшись к книге Бромлей, я вспомнил, что подсказал в свое время название».

В процессе работы над книгой Лидин подарил Бромлей собственную книжку рассказов, только что вышедшую в «Северных днях»: Лидин В. Г. Полая вода: Рассказы. М.: Северные дни, 1917, – с автографом, где этот эпитет – «нечестивый» – повторен: «Надежде Николаевне Бромлей от одного из нечестивых, пишущих повести о дружбе и любви. Вл. Лидин 1 октября 1917. Москва».

Бромлей и впоследствии часто сотрудничала с Лидиным, например писала для сборников материалов о Вахтангове, которые он составлял. Впоследствии она издала еще две свои прозаические книги.

Первая студия и МХАТ-2

Первая пьеса. В 1918 году Надежда Бромлей начала играть в Первой студии МХТ, где была занята во многих спектаклях: «Балладине» Ю. Словацкого, «Эрике XIV» А. Стриндберга, шекспировском «Короле Лире» (она играла Шута), «Расточителе» Н. Лескова, а также дебютировала как режиссер – вместе с актрисой Л. И. Дейкун поставила «Дочь Иорио» по произведению Г. Д’ Аннунцио[31].

В 1919 году Бромлей выходит замуж за Бориса Михайловича Сушкевича (1887–1946)[32] – актера и режиссера, создателя самого знаменитого спектакля Студии, «Сверчка на печи» и одного из руководителей Студии. В 1921 году она начинает писать пьесы, а вскоре и заведовать литературной частью Студии.

И стихотворная книга Бромлей, и ее прозаические сборники сохранились в библиотеках, что, на наш взгляд, сработало как раз против нее, задержав воскрешение этой любопытнейшей писательницы; а вот ее пьесы – две, написанные в 1921-м, одна – в 1925-м и еще одна – в конце 1950-х – остаются малодоступными. Даже наличие их в архивах подчас не отражено в каталогах – так обстояло дело в музее МХАТа и в Театральном музее им. Бахрушина. До сих пор не опубликована среди прочего первая пьеса Бромлей, трагифарс в стихах «Архангел Михаил». Об истории ее неосуществившейся постановки в 1922-м[33], когда пьесу начал репетировать Е. Б. Вахтангов (вместе с Сушкевичем), много написано, но удивительным образом о сюжете ее в историях советского театра и в литературных справочниках говорится лишь в общих чертах и не слишком внятно. Героя пьесы, мастера Пьера, принято было называть «художником, потерявшим связь со своим народом». Это коротенькое определение кочевало от критика к критику, напоминая о «нехороших» интеллигентах, – кажется, служило для маскировки.

Ю. Смирнов-Несвицкий, автор книги «Вахтангов», писал о дружбе Бромлей с Вахтанговым:

«С Бромлей, актрисой и режиссером Первой студии, поэтом, драматургом, Вахтангов крепко дружил. Ценил ее и Станиславский. Однажды написал на нее характеристику, отметив, что „нужна по лит<ературному> отделу для Студии“.

Натура увлекающаяся, пылкая, Бромлей жила в мире романтических мечтаний. Это сближало ее с Вахтанговым. <…> Над Надеждой Николаевной, московской дамой с теософскими причудами, Дон-Кихотом в юбке, бесконечно иронизировали. Вахтангов не иронизировал. Для него отрешенность Бромлей была естественной. Он любил таких чудаков»[34].

Несомненно, дружба Бромлей с Вахтанговым имела своим центром общий духовно-художественный поиск. Эта тема нуждается все же в дополнительном изучении – ведь лишь в последнее время эзотерические интересы Вахтангова стали предметом обсуждения[35]. В мемуарной заметке Бромлей содержится многозначительный полемический пассаж, опровергающий привычные обвинения Вахтангова в мистицизме, но тем не менее недвусмысленно указывающий на «крамольное» направление его поисков, которое, как она утверждает, их связывало:

«Были ли у Вахтангова „неясности в замыслах“ и „заблуждения“, склонность к символике, к „потустороннему“? Такие упреки мы слышали неоднократно. Нет. Мысль Вахтангова была чиста, мысль земная. Но существуют еще и воображение, и тревога художника – успеть сказать в своей жизни „о самом важном“. Художник ищет предела воздействия в своем искусстве, предела человеческих возможностей. Хотелось бы знать, как представляют себе вполне трезвые умы нахождение нового? Один мореплаватель, например, в поисках Индии нашел Америку. Он исследовал неисследованные моря, он достоин снисхождения.

Замыслы Вахтангова были неясны? Он собирал элементы профессии, он шел по неисследованным дорогам, имея в руках только компас учителя <…> Вахтангов искал новых путей, новых решений трагедии. На этой почве началась наша дружба. „Архангел Михаил“ и „Аббат Симон“ – две легенды, в которых Бромлей, фантазируя без меры, искала того же предела человеческих падений и взлетов и шла тем же путем „неясности и заблуждений“»[36].

В вышеупомянутой статье П. Е. Федорова рассказывалось со слов актера и режиссера Б. Е. Захавы, тогдашнего студийца, об одном собрании учеников Вахтангова у него дома.

«Начало 1918 года. В студии Вахтангова – раскол. И вот Евгений Багратионович собирает своих учеников у себя дома и говорит „о непобедимом всемогуществе Добра и жалком бессилии Зла, когда оно встречается с Добром…“ <…> Далее, рассказывая о том, что говорил Вахтангов студийцам в тот вечер, Б. Е. Захава пишет: „Бог и Люцифер, Добро и Зло, Авель и Каин – вот проблема, над разрешением которой мучился Вахтангов в то время“. Вахтангов, разрешая вопросы сугубо театрально-студийные, вдруг поднимается на сугубо теологический, богословский уровень. Он решает их в философском ключе, в сущностном плане. Не думаю, что это случайность. В критический момент жизни студии Вахтангов открывает глубины своего „я“, своего сердца, он говорит о сокровенном, тайном, о своем мистическом, духовном опыте. Он уже не столько актер, режиссер и педагог, сколько Учитель, Пророк, Духовный наставник. Это момент озарения и прозрения.

„Однако дуалистическое воззрение на мир было чуждо Вахтангову: его ясный и четкий ум тяготел к философскому монизму. Дуализм Добра и Зла он преодолевал при помощи представления о Высшем Разуме, пребывающем над тем и другим. Бог, противостоящий Люциферу, не есть высшее начало мира. Над Богом и над Люцифером есть Высший разум, которому подчиняются полярные друг другу начала – Добро и Зло. Человек же, по мысли Вахтангова, – это арена борьбы Добра и Зла; Бог создал человека для того, чтобы человеческое сердце служило ему местом, где он, выполняя волю Высшего разума, будет осуществлять свою борьбу с Люцифером, – до своей окончательной и полной победы. Внутристудийная борьба представлялась ему отражением той борьбы, которая шла в его собственном сердце“. <…>»[37]

Может быть, в свете этой редкостной возможности заглянуть в сложнейший духовный мир Вахтангова нам становится понятнее такая увлеченность Вахтангова «Архангелом Михаилом». Свою статью о неизвестных сторонах Вахтангова П. Е. Федоров закончил так:

«Вероятно, более других о глубине вахтанговских прозрений знала Наталья (ошибка: Надежда. – Е. Т.) Бромлей. Когда умер Вахтангов, она писала: „Его дух, родивший мелодический вой Песни песней Дибука: как бы сочетание тембров – мистического человека – льва – овна и орла, – дух, родивший тайну того, как играть игру жизни в «Турандот»“ – это дух на наших глазах уничтожил трагедию смерти.

Умирающий Евгений Вахтангов, легкий, чистый, царственный, стал олицетворенным пророчеством искусства будущего, потерявшего в нем своего вождя, – искусство многокрылого и многозвучного в своей легкости, творимого из глубин духа. В великолепии этой кончины Творящий искусство и Творящий поступки жизни сочетались в одно, и стала очевидностью древняя мечта о преображении земли через искусство»[38].

Бромлей позднее писала, что близость к Вахтангову даровала ей новое «чувство беспредельных своих возможностей»: «Этим ощущением жизни обязана я искусству страдания, зрелищу великих времен и еще – вечная память – счастливой, трагической и фантазерской дружбе моей с Вахтанговым и вдохновенной его смерти»[39].

Драма. Читку своего «трагического фарса» Вахтангову Бромлей описала в дневнике:

«Я две ночи читала „Архангела“. Это была борьба с Вахтанговым. Последний акт победил. Женя стал мягким и сказал со светлым глазом и ударяя себя в грудь, что ему легко хвалить потому, что по-настоящему талантливо, необычайно»[40].

Вахтангова «Архангел» восхитил: «Надо создать театр Бромлей», – пишет он в мае 1921 года, обращаясь к актрисе «Гений Надежда!»[41].

В сентябре 1921 года режиссер обращается к «Н. Н. Бромлей, которая именинница» с настоящим признанием:

«Надя, чудесная! В последнее время чувствую к Вам особую нежность и умиляюсь восторженно – мне радостно, что Вы такая талантливая писательница. Я знаю, что Ваша пьеса – событие и в области театральной формы, и в области театральной литературы. Поздравляю Вас с Вашим праздником. Простите бумагу и карандаш. Е. Вахтангов»[42].

Здесь речь идет о пьесе «Архангел Михаил». К письму добавлен постскриптум: «Видите, я из скромности не написал „любящий Вас“».

Е. К. Малиновская, завреперткома Театрального отдела Наркомпроса в Москве (это и есть булгаковская «Акустическая комиссия» из «Мастера и Маргариты»), о пьесе высказалась кратко: «Опасно и недопустимо»[43]. Пьеса, однако, неожиданно понравилась наркому просвещения Луначарскому, который сам был плодовитым и бестолковым драматургом, эпигоном то ли символистской, то ли, как Бромлей, экспрессионистской драмы. Ср. в дневнике Бромлей:

«Нарком (Луначарский) приехал и, прослушав пьесу, сказал: „Это изумительнейшая, совершенно замечательная вещь. За последнее десятилетие ни в русской, ни в иностранной литературе не было ничего равного“. И еще – из его письма на бланке Наркомпроса: „Ставить эту вещь совершенно необходимо – пьеса написана самой твердой мужской рукой, ее великолепная железная рама чудесно сливается с содержанием пьесы. Еще раз считаю нужным сказать о той громадной радости, какой явилась для меня Ваша пьеса“» – и т. д.[44]

Тем не менее пьеса не слишком нравилась актерам. Театральный критик Юрий Смирнов-Несвицкий оценивает пьесу Бромлей именно через восприятие тогдашнего «большинства», однако дает высказаться и другой стороне:

«Большинству друзей Евгения Багратионовича „Архангел Михаил“ казался туманным, претенциозным. Их можно было понять. Дамская пьеса, жеманная, книжная, – так она воспринимается сегодня.

Но все не так просто»[45].

Читать про «дамскую пьесу», в особенности про ее якобы «жеманность», странно, потому что пьеса написана широко, громко и грубо. Бромлей это прекрасно понимала и постфактум, и в процессе работы: «Текст пьесы и силен и неряшлив, стихи негармоничны (в дневнике: „Мараю, спешу, стихи прямо-таки лошадиные“), лексикон пестрый, много озорства, все приметы первой пробы и профессиональной беспризорности»[46].

Именно Смирнов-Несвицкий впервые попытался объяснить, в чем на самом деле заключалась проблема с пьесой Бромлей. Правда, по традиции, и он не слишком вдавался в подробности. Вот его совершенно правильное и правдивое резюме пьесы – но тем не менее недостаточное, чтобы понять, о чем она:

«Мастер Пьер, ваятель средневековья, создал крылатую статую, способную творить чудеса, дарующую людям счастье. Загоревшись желанием властвовать, он забыл о своей статуе, предал ее, а когда, потерпев поражение, вернулся к ней, обнаружил одни обломки. Покинутое изваяние, словно живое существо, погибло в тоске, в трагической разобщенности со своим творцом. Пьер пытается создать новую статую, но его падший дух рождает не прекрасное изваяние, а чудовище. Священник поднимает черный крест, готовый, как топор, упасть на голову жертвы»[47].

В мемуарной заметке писательница пыталась хотя бы рассказать сюжет своей, так и не поставленной и не напечатанной, пьесы:

«Что же такое этот „трагический фарс“ о великом ваятеле, сотворившем крылатую фигуру из гремящей меди? Это рассказ о падении и позоре человека, забывшего себя, разменявшего свой дар, о его поздней встрече с „самим собой“, с этой медной статуей, ныне творящей чудеса; отчаяние; гибель статуи; попытка создать ее вновь; и вот падший человек создает чудовище»[48].

И это тоже правда, но не вся. Сюжет «Архангела Михаила» достаточно прост, а непонятливому зрителю в помощь даны прозрачные аллегории. Мэтр Пьер (то есть Петр) – воплощение падшего ангела: не зря же в Писании сказано о другом Петре: «Изыди от меня, Сатана». Во сне голоса говорят ему именно это: «Ты отнял Бога у сынов земли. У сатаны ты отнял землю…» Он кажется себе равным дьяволу, и голоса уверяют его: «Ты с ним делить величие рожден». Пьер правит в городе Жуавиле, то есть городе радости. Он презирает своих подданных и утоляет только низшие их потребности: «Эй, стадо бесноватое, в загон. / Я выстроил вам мраморные стойла, / Я дал вам сладкий корм, хмельное пойло. / Вам больше ничего не надо. / В загон, взбесившееся стадо»[49].

Под властью Пьера город превратился в логово разврата, безобразия и святотатства. Жуавиль восстает против своего разложившегося властителя. Толпа сжигает дворец, твердя лозунги из десяти заповедей и прибавляя к ним библейские пророчества о Вавилоне: «Не лги, не убий, не укради. / Да сгинет твой город-блудница, / Царю – власяница». – Действительно, «страшно далек он от народа»! Правда, несколько в другом смысле, чем привычно понималась эта фраза.

Город горит, и Пьер собирается бежать, когда к нему является Танцовщица и рассказывает о чудотворной статуе, которая исцелила ее хворь и вернула ей способность ходить. Она пришла «Из края Серый Грин, / Из замка Рай, где статуя святая, / Блаженный ангел – Божий сын – / Мой господин – хозяин Рая». Пьер потрясен: «Кто прошептал? Я слышал шепот. / Мое творение. Мой первый опыт. / Мой медный ангел – первый мой полет».

Выясняется, что Серый Грин[50] и замок Рай – это родина Пьера, где стоит крылатая статуя ангела, которую он когда-то сам изваял. А кто же «хозяин Рая»? Он, по словам Пьера, «немного сух, немного пересолен, / Надменный трус, неистовый мудрец. / По правде говоря, он мой отец. / Я этим чрезвычайно недоволен».

Медный ангел Пьера в Замке Рай – это, конечно, Михаил Архангел из христианской легенды, стоящий на страже рая с огненным мечом. Кто же тогда отец Пьера – несложно догадаться.

Министр искушает Пьера идеей украсть статую, возить ее по миру и эксплуатировать ее чудесные свойства. Пьер вяло возражает, но бунтовщики подступают – он вынужден согласиться с министром и бежать из города. В отцовском замке он становится свидетелем чудесных исцелений, творимых статуей. Когда-то хозяин Рая вложил в душу молодого Пьера высокие чувства, но теперь в ужасе от его возвращения. Отцовские подозрения оправдываются: пока Пьер отвлекает внимание обитателей замка, его сатанинский министр закладывает под глубоко врытую статую порох, чтобы вытащить и увезти ее. Но похитители терпят крах: статуя разбивается на куски. В тот же момент к исцеленным возвращаются их хвори. Пьеру грозит расплата, но он уверяет, что создаст новую статую. Однако на сей раз из рук его выходит отвратительное чудовище, как бы портрет его нынешней страшной души, – и тогда служители церкви наносят ему смертельный удар крестом. Как видим, синопсис Смирнова – Несвицкого дает весьма неполное представление о пьесе.

Античный и романтический миф об оживающей статуе и ее создателе развивался у Бромлей в том самом направлении, которое стало магистральным в духовном сопротивлении русского искусства: речь идет о перерождении прекрасной идеи в орудие духовного порабощения. У Бромлей Архангел – речь идет о его чудотворной статуе – знаменует собой единение сына-человека с Отцом. Но ныне, отступившись от Отца, человек творит лишь суррогаты духа. Сама эта идея подмены, суррогата духовности у Бромлей является достаточно прозрачной аллюзией на большевистский эксперимент по претворению в жизнь материалистической утопии, включая новый культ – почитание уродства. Текст напрямую соотносится с кругом идей, которые будут питать духовное сопротивление российской художественной и научной интеллигенции в 1920-е.

Кодируется в пьесе и религиозная мистерия. Пьер (то есть «камень» – подразумевается дикий камень непросветленной души в масонско-теософской системе понятий) под благим влиянием Отца возвысил изображение юного крестьянина-горца с овечкой на плечах, послужившего ему моделью, до образа прекрасного и священного Архангела, дарующего людям жизнь. Но затем Пьер взбунтовался против Отца: стал сам властителем, презрел людей и проклял мир. Теперь он не в состоянии воссоздать прежней целительной статуи: моделью для новой он, по всей вероятности, выбирает городского урода, бесформенную пародию на человека, шута Вилена[51]. Об этом зрители, уже увидевшие этого персонажа на сцене, догадываются, когда народ в ужасе отшатывается от второй статуи: она слишком велика и почти вся скрыта от зрителя, кроме подножия, которое, вероятно, содержало какой-то намек на Вилена. Поскольку Архангел с ягненком на плечах указывал на Христа, новая статуя должна была восприниматься как восхваление Антихриста.

Пьеса иронизирует над попами, которые требуют запретить чудеса, творимые скульптурой, до того как ее канонизирует церковь – на первый взгляд даже может показаться, что она направлена против тоталитарных попыток «церковников». Однако их возражения против гения, переродившегося в чудовище, принимаются всерьез. Восторженный священник, отец Ренэ, вначале поверивший в Пьера как в пророка, в конце сам понимает, что его необходимо убить.

Несомненно, речь идет о разоблачении насаждаемого сверху богоборчества, о ложном соблазне навязываемой альтернативной, материалистической квазирелигии, о лжеспасителях человечества и о том, что происходит с душами оставивших Бога и богооставленных.

Стоит верить расхожим толкам о непонятности пьесы? Надо думать, что так отзывались о ней скорее из чувства самосохранения. Валентина Ходасевич, молодая петроградская художница-авангардистка, оформлявшая спектакль, писала впоследствии:

«Пьеса была в стихах, малопонятная, но актеры работали очень увлеченно, да и я тоже. Играли все очень хорошо, но что играли? Пьеса эта была, конечно, в стороне от пути, по которому предназначено было идти театрам после Октября, а МХАТу особенно, и она долго в репертуаре не удержалась. Обидно, что вложено было так много сил в эту работу. Но мой труд оценили, я подружилась с актерами этого театра и в дальнейшем встречалась с ними в работе»[52].

С одной стороны, пьеса «малопонятная», а с другой, она, «конечно, в стороне от пути, по которому предназначено было театрам идти после Октября». Яснее не скажешь.

Бромлей, как и Замятин и Лунц, отталкивалась от Достоевского. Сцену соблазнения Пьера мировым господством, которое должна принести ему эксплуатация чудесной статуи, она построила по модели знаменитой главы «Иван-царевич» из романа Достоевского «Бесы», где Петруша Верховенский искушает Ставрогина соблазном харизматической духовной власти. Общеизвестным фоном служит искушение Иисуса сатаной в пустыне. Министр, играющий сходную роль искусителя в пьесе, носит имя Керри Эч – фонетический слепок со слова Искариот. В том же, что касается перерождения души грешника и ее губительного влияния на искусство, моделью Бромлей послужил уайльдовский «Портрет Дориана Грея».

Постановка. Спектакль Валентина Ходасевич оформила в крайне левом духе мейерхольдовского «театрального Октября»:

«Действие неизвестно в какой стране и когда – может быть, современность. Действующие лица – образы-символы в личине людей. И я решила попробовать помочь актерам, создав соответствующие костюмы и грим. Нужно было найти особый прием для типизации персонажей. Эскизы сделала очень больших размеров и тщательно разработала костюм, грим, жест.

Помню, как у Дикого, игравшего министра при мэтре Пьере (главный персонаж – Вахтангов), что-то не удавалось, а мой эскиз помог ему найти решение образа. В спектакле я видела, как он часто принимал мною нарисованную позу и жест. Было наслаждением работать с самоотверженными, думающими, ищущими актерами. Все мною задуманное получалось, так как весь коллектив постановочной части был творческим и заинтересованным в решении новых задач. Как приятно это вспоминать! Конечно, все было обострено и подчеркнуто в „меньше“ или в „больше“. Парики из разных материй: матовых и блестящих – шелк, бархат, парча, газ… На лицах – скульптурные носы, подбородки, лбы из гуммозы и растушевки гримом: брови, губы, румянец – куски бархата, шелка, вырезанные по нужной форме и приклеенные лаком. Среди персонажей пьесы был Епископ – я загримировала и разрисовала его лицо и руки бронзой и коричневой краской – он выглядел святой мумией, – костюм был парчовым»[53].

Бромлей вспоминала:

«Когда „Архангел Михаил“ был принят и разрешен к постановке, Вахтангов спросил (и спросили другие): „Вот вы это написали, теперь объясните, как это играть!“ Через день или два, не долго думая, я завела речь о том, что такое актерская „виртуозность“, и рассказала, как я представляю себе приемы речи и движения в этом спектакле. Чтение и сочинение стихов всегда были моим пристрастием. Отсюда все и пошло. Перемены ритма, темпа, тембра, мелодия, голосоведение, подача лейтмотива, остановка, все, как и в музыке, – легато, скерцо, синкопы и т. д. И во всем этом обязательно живая человеческая интонация. Я принялась играть и читать текст монологов и реплик. Вахтангов подумал и говорит: „Это хорошо, это музыкальная лепка“»[54].

Сушкевич считал, что работа Вахтангова над пьесой Бромлей стала для него лабораторией находок, использованных им затем в других, более удачливых спектаклях: «все известные мне приемы актерской выразительности были рождены в этой работе. Я говорю о роли мастера Пьера в пьесе „Архангел Михаил“», и далее:

«<…> В „Архангеле Михаиле“, работе трех авторов – Бромлей, Вахтангова и, может быть, меньше всего моей, родились приемы выразительности, нужные для театра больших чувств, большой патетики. Что такое ритм для театра – впервые было произнесено здесь. Что такое тембр, что такое артикуляция, что такое слововедение, что такое жест, каковы законы жеста – все было рождено в этом спектакле. Мне горько, что мы не видели Вахтангова в роли мастера Пьера. Я видел его только в первом акте, который он довел до конца на прогоне, и ушел с него на тот консилиум, где стало известно, что он болен безнадежно. Эта роль была сделана страстным художником, который давно не играл. Сделана им на материале, которым он был предельно увлечен и который позволил ему как теоретику-педагогу осознать новые законы театра»[55].

Вахтангов ставил «Архангела Михаила» в экспрессионистской поэтике:

«Мрачный средневековый собор, пространство сцены пересекают монументальные лестничные марши. Актеры – во фраках, актрисы – в бальных платьях; на концертную одежду набрасываются средневековые плащи, сутаны. Зеленые и красные парики, диковато подведенные глаза. Парадоксальная логика красок, движений, чувств <…>.

На репетициях Вахтангов выходил в черном плаще и рыжем парике.

– Взгляни на этот лоб, на эти скулы, на этот череп и вихры.

Текст подавался весомо, рельефно, согласные произносились очень твердо. Слова, жесты как будто лепились»[56].

Однако режиссер был уже смертельно болен и прервал работу над пьесой. Роль мастера Пьера досталась Михаилу Чехову[57], который очень добивался этой роли. Вахтангов ревновал к нему, подсылал ходатаев с уговорами не репетировать Пьера и был уверен: если будет играть он сам, театр ожидает новый триумф. Бромлей он – смертельно больной, да еще с воспалением легких – писал в марте 1922 года, всячески уговаривая ее не давать роль Чехову: «Представьте себе, что я, не играя, могу, скажем, репетировать, ну, скажем, с двух часов. Что тогда? Потом, осторожненько, можно несколько репетиций с 12 час. дня. Что тогда? Зачем же репетировать Чехову? Клянусь Вам, что, если б сегодня была репетиция, – я бы удовлетворил Вас значительно»[58]. Поскольку Вахтангову были ясны устремления автора, надо думать, что единство его игры и авторской концепции победили бы.

Михаил Чехов поначалу точно копировал Вахтангова в роли Пьера. Но пьеса не пришлась ему по душе, о чем упоминают неприязненные к Бромлей мемуары Софьи Гиацинтовой: «Ему, как и всем нам, пьеса не нравилась»[59]. Бромлей, твердо усвоившая установку Вахтангова на гротеск, в своей пьесе не предусмотрела никакой солидарности со своим мастером Пьером. Надо думать, что ироничная, гротескно и резко написанная пьеса предназначена было именно для такой трактовки – на пределе выразительности и без всяких полутонов или психологии, что, очевидно, не нравилось Чехову, мастеру сложного психологического подхода. Все же он стремился сыграть эту роль, но получил ее, только когда Вахтангов окончательно слег: ср. «Зрителям запомнится только то, как виртуозно Пьер Михаила Чехова скатывается с высокой лестницы. Замерев, зрители в ужасе будут представлять себе, что произойдет с Михаилом Александровичем, когда он окажется внизу. Но трюк будет выполнен блестяще»[60].

П. Марков отмечал:

«Как „Эрик“, так и „Архангел“ отвечали стремлению к театру больших масштабов. Но в то время, как „Эрик“ во многом оставался по существу психологической трагедией, „Архангел Михаил“ говорил об иррациональных вещах путем иррационалистических построений. <…> Написанная стихами пьеса часто скрывает логический смысл за сложной словесной инструментовкой и словесными инкрустациями»[61].

Весьма темный этот пассаж сводится к тому, что в «Архангеле Михаиле» рационального смысла нет, и поэтому пьесу якобы понимал один Вахтангов. В чем-то это правда: общую картину постановки держал в голове только режиссер. А он вовсе не собирался делать из Пьера однозначного злодея. Вахтангов должен был создать трагический образ, но в чем же будет трагедия, если герой сплошь и беспросветно ужасен? В разработке у Вахтангова ощущается некая двуплановость мастера Пьера:

«У Пьера от фарса к трагедии. / По существу – трагическая фигура. <…> В прологе пьян. / Циничен. / Бесстрашен, как пьяный. / Не издеваться, а чувствовать себя правым. / Верить в свою фантазию Жуавильскую. / Погиб, но забыл, что погиб, – заливает вином. / Жадность. / Он осаждаем видениями. / Взлохмачен. / Свистит. / Суставы грузны. / Опух»[62].

Режиссер, видимо, делал Пьера искателем, заблудившимся в своих поисках, готовым на все ради своей, как он думает, правоты, верящим «в идею»: с заранее негодным человеком было бы неинтересно. Вахтангов подытоживает свои заметки так: «Пьер – глубоко моральное существо, иначе он не мог бы так пасть. / Его не прельщает Содом»[63].

Инна Соловьева, посвятившая «Архангелу Михаилу» целую главу[64], считает, что Бромлей написала богоборческую, кощунственную пьесу в духе Леонида Андреева[65]: что она писала, а Вахтангов ставил пьесу в полной солидарности с героем и что именно поэтому пьеса никому не нравилась.

Но, прочтя текст пьесы, нельзя не увидеть, что драматург отнюдь не держит сторону героя. Несомненно, Вахтангов понимал замысел писательницы. Но из его заметок видно, что ему необходимо было акцентировать и привлекательные стороны Пьера – падшего гения. Можно с полной уверенностью сказать, что делал он это не из ненависти к Христу, в которой его почему-то заподозрила Инна Соловьева, а из соображений художественной необходимости.

Конечно, в спектакле звучали антирелигиозные нотки – кощунства Пьера и меркантильные замыслы церковников. Это была необходимая защитная оболочка спектакля – это же происходило в начале 1922 года! Похоже, что именно на эту приманку «купился» недалекий Луначарский, которому так понравился спектакль. Но, по всей вероятности, и Сушкевич не совсем понимал концепцию Вахтангова. Оставшись без направляющей руки великого режиссера, он не сумел найти убедительного ви́дения спектакля как целого и не довел постановку до художественного единства. Ср. оценку П. Маркова:

«В спектакле „Архангел Михаил“ разрыв со старыми методами постановки звучал явно, но не был доведен до конца. Спектакль был сумрачен и тяжел. Тяжестью и громоздкостью веяло от декораций, от сложных монументальных лестничных маршей. Трехмерные декорации смешивались с обычными плоскостными. Смешение стиля мешало восприятию пьесы»[66].

Вахтангов обычно решал за каждого актера его роль. Сушкевич этого сделать не мог, поэтому актеры оказались предоставлены самим себе: «Актеры хотели создать монументальные образы, но в большинстве беспомощно бродили по сцене, не получив от режиссера точного рисунка роли» (там же).

Так что трагифарс Бромлей был «непонятным», потому что режиссер не смог или не посмел его понять. А если не понимал Сушкевич, чего же было ждать от других актеров, а тем более от зрителя вообще?

Так что можно подвести итог: пьеса Бромлей понятна интеллигентному читателю. Постановка ее в том виде, в каком она была вынесена на генеральные репетиции, была понятной только для тех, кто сумел «прочесть» ее как текст, сквозь всяческие помехи – тяжелую и совершенно к делу не идущую авангардную бутафорию, «приемы выразительности», при том что не решено было, что именно они должны выражать, и т. п.

Раздавленные случившимся с их обожаемым учителем студийцы были деморализованы. Бромлей записала в дневнике: «12 марта.: <…> Строим „Архангела“, и без Жени. Репетиция была полумертвой. Женю надо спасать – мэтр Пьер выморочная роль – издали идет его отголосок, а на сцене мелькает маленький фантом (М. Чехов)»[67].

Сушкевичу уже умирающий Вахтангов писал в день генеральной репетиции «Михаила Архангела», 24 мая 1922 года, понимая, что все складывается против пьесы и заранее утешая:

«Сознаю важность сегодняшнего дня. Волнуюсь хорошим волнением за Студию, за пьесу, за каждого исполнителя и так мучительно хочу победы сейчас. Если это будет сегодня – то произойдет чудо? Но в „завтрашней“ победе я убежден. „Архангел Михаил“ – явление на театре, явление первичное. Едва ли умеют сразу разбираться в таких случаях, что все актеры играют прекрасно – это я слышу давно, – и если не сразу дойдут форма и содержание пьесы, то это естественно»[68].

Немирович-Данченко сказал: «Это написано в температуре 3000 градусов, но такие вещи погибают, если не побеждают сразу»[69]. Прошли пять (по версии автора, шесть) генеральных репетиций с неизменными бурями в зале, но широкой публике спектакль показан так и не был. Тем не менее вся театральная Москва «нашумевшую пьесу»[70] Бромлей успела посмотреть.

Актер Б. Вершилов заключал в статье, посвященной провалу «Архангела Михаила»:

«Восемь лет тому назад 1-я Студия пережила прекрасный успех „Сверчка“. Сейчас мы с беспредельным уважением склоним голову перед неудачей „Михаила Архангела“. <…> Но что значительнее – радость, шедшая от „Сверчка“, или тяжесть „Архангела“ – сейчас решить невозможно»[71].

Антропософия. Любопытно здесь то, что первая пьеса Бромлей как будто упреждает культ Архангела Михаила, который чуть позже устанавливается в российском антропософском движении: Михаил – один из семи архангелов, вождь небесного воинства в его борьбе с темными силами, – почитался еще у иудеев, а потом считался одним из защитников церкви. Еще в 1910-е антропософы ощущали важность этой фигуры, но в 1920-е она становится поистине центральной для Рудольфа Штейнера, считавшего, что в XX веке падший интеллект, обуянный материализмом, обезбожен и обездушен; одухотворение мысли и тем самым духовное спасение человечества принесет наступающая эпоха, которая будет временем Архангела Михаила[72]. В канун 1924 года Штейнер создает Всеобщее антропософское общество и возлагает на него осуществление «на физическом плане» миссии Михаила. Очень скоро, в середине 1920-х, Михаил стал почитаться в качестве официального сакрального патрона новых русских тамплиеров. Их заседания кончались пением гимнов архангелу Михаилу. Несомненно, концепция пьесы Бромлей лежит в русле антропософских исканий, связанных с этой сакральной фигурой, которые описала в своей новейшей монографии об Андрее Белом Моника Спивак. Похоже, впрочем, что Бромлей создала свою антропософскую пьесу чуть ли не до начала культа Михаила и до образования антропософского кружка в театре.

Это вполне объяснимо, если мы проследим историю проникновения тео– и антропософских идей в московские театральные круги в первые пореволюционные годы. Мы не знаем, имела ли Студия отношение к антропософии уже при Сулержицком. Но общеизвестно, что главным персонажем в антропософском сюжете после революции стал Михаил Чехов. В 1917 году он пережил развод с женой и депрессию, не мог играть в театре и в 1918 году вступил в театрально-концертное объединение «Сороконожка», не требовавшее от него стольких душевных сил, сколько театр.

Там он познакомился с поэтом и переводчиком П. А. Аренским[73] и актерами Ю. Завадским[74] и В. Смышляевым[75]. В 1920 или 1921 году в Москве появляется Аполлон Карелин[76], который только что основал Всероссийскую ассоциацию анархистов-коммунистов и под этим прикрытием – тайный Орден тамплиеров. Входивший в него антропософ М. И. Сизов[77], друг А. Белого, говорил, что «артист М. А. Чехов имел одну из старших степеней Ордена».

С другой стороны, в Минске разворачивается деятельность знаменитого мистификатора Бориса Зубакина[78] – скульптора и поэта-импровизатора, который учреждает собственный тайный Орден розенкрейцеров и посвящает в него театрального художника Л. А. Никитина[79], будущего режиссера С. Эйзенштейна и Ю. Завадского. Все трое возвращаются в Москву вместе с переехавшей сюда Белорусской театральной студией, где они и работают. Также из Минска осенью 1920 года в Москву приезжают П. Аренский с женой. В Москве все они объединяются под эгидой Карелина.

В октябре 1921-го М. Чехов познакомился с Андреем Белым на заседании Вольной философской ассоциации, где тот читал доклад о «Преступлении и наказании». Потом Белый много рассказывал Чехову о Рудольфе Штейнере – это было незадолго до его собственного отъезда в Берлин и ссоры с «Доктором». Студия в 1923 году выехала на гастроли в Европу. В Берлине Чехов встретился со Штейнером – эта встреча была, видимо, подготовлена самим Белым.

Мы знаем, что Чехов, в первые годы революции разошедшийся с женой, сдружился с четой Сушкевичей и с Вахтанговым: он тянулся к дружеским домам. Четверка много времени проводила вместе. Как пишет Бромлей: «Странным образом в этом приятельстве к нам троим примкнул М. Чехов. Мы так вчетвером и бродили или, сидя у нас, говорили пространно о предметах высоких и порой безудержно шутили»[80].

В 1920-м Чехов уже вступил в орден Карелина, а в октябре 1921-го он встречался с Белым. Видимо, в той или иной форме внутри четверки друзей шла проработка антропософских концепций. Именно этот этап отразился в пьесе Бромлей, которая писалась в 1921 году. Несомненно, объявление нэпа весной 1921 года тоже сыграло стимулирующую роль – почувствовалось некоторое политическое послабление, оживились контакты с заграницей, появились новые книги и журналы.

Бромлей вспоминает, что вывела Чехова в своей неопубликованной повести «История одного рояля» (пока не найденной) в качестве персонажа по имени Федя Невинный. Можно предположить, что для образованной и искушенной Бромлей забавен был неофитский энтузиазм Чехова. В свои тридцать семь лет сама она неофиткой отнюдь не являлась – как мы помним, уже ее ранние стихи демонстрируют наличие оккультистской подготовки: теософские связи ее, предположительно, относились к более раннему периоду, чем петербургское общение с кругом Матюшина – Гуро.

Оккультные искания шире всего распространились в московской театральной среде. Наиболее вовлечены в антропософские искания были переехавшая в Москву Белорусская драматическая студия и Первая студия МХТ – МХАТ-2, где тон задавал сам его художественный руководитель – Михаил Чехов[81], особенно после возвращения Андрея Белого в Россию осенью 1923 года и в результате постановки в театре пьесы по его роману «Петербург». Надо думать, что пиком этих увлечений стал курс лекций, прочтенных Белым в театре в сезон 1925/26 года.

Очень активным антропософом был молодой режиссер Валентин Смышляев[82], сблизившийся с М. Чеховым в середине 1920-х в процессе постановки «Гамлета». Из следственных дел конца 1920-х – 1930-х мы знаем имена и других актеров – членов образовавшегося при театре антропософского, или, как они сами его называли, тамплиерского, кружка: Александр Гейрот[83], супружеская пара – мать Смышляева Лидия Дейкун[84] и его отчим А. Благонравов[85]. Рисунки на генеральной репетиции «Архангела» делал другой будущий тамплиер – издательский работник А. В. Уйттенховен[86]. Однако имена Бромлей или Сушкевича в подобных контекстах не всплывали никогда. Сама же Бромлей – при своей стойкой репутации «теософской дамы», о которой пишет, например, Гиацинтова[87], – ни с одним из активных тогда кружков или лож связана не была. Известно тем не менее, что она увлекалась антропософским психотренингом, который стал насаждать Чехов.

Вторая пьеса. На фоне провала «Архангела» не могло быть и речи о постановке второй пьесы Бромлей – «Легенда о Симоне Аббате Чудовище, истребителе рода людского, изгнавшего души людей и вселившего в них духов тьмы и ярости»[88] (1921). По всей видимости, однако, Вахтангов, прочтя только что написанного «Симона», счел и его большой, значительной вещью[89]. Очевидно, Бромлей написала ему, протестуя против преувеличенных похвал в свой адрес, потому что Вахтангов настаивал:

«Н. Н. Бромлей

[Октябрь 1921 г.]

Хорошо. Надя, я буду скромным.

(„Я буду скромен, буду тих“)[90]

Мне больно и стыдно, что кругом люди так рассудочны, что боятся преувеличить.

Я знаю, что я не преувеличиваю.

Мне радостно видеть большое, и хочется, чтобы этой радостью жили и другие.

Когда же я вижу, что до них эта радость не доходит, я чрезмерно огорчаюсь их благоразумием. Легко уходить в одиночество, когда есть горе, и почти невозможно радоваться в одиночестве – вот почему я недостаточно скромен.

Е. Вахтангов»[91].

Итак, и по поводу второй ее пьесы у Бромлей было взаимопонимание с Вахтанговым.

Пьеса о Симоне аббате вообще никогда не публиковалась. Я воспользовалась экземпляром Музея МХАТ – машинописной брошюрой с карандашными пометами автора. Полное название стилизовано под средневековье: «Легенда о Симоне Аббате Чудовище, истребителе рода людского, изгнавшего души людей и вселившего в них духов тьмы и ярости». Это сочинение фантастическое и оккультное – по сути, мистерия. Написана она в том же приподнятом ключе, что и «Архангел»: напряженном, сверхэмоциональном, объединяющем лирические, грубые и гневно-сатирические пассажи – ближайшим аналогом были драмы немецкого экспрессионизма.

У главного героя пьесы аббата Симона коровье тело – громадная туша на низких и слабых коленях – и огромное лицо быка или бизона. К его рождению, говорят, был причастен нечистый. Симон – правитель, колдовством и преступлениями захвативший власть то ли в раннесредневековом, то ли в сказочном городе Вилайете – у Бромлей турецкое обозначение области или округа[92] звучит на французский манер. Сын королевской няньки – аббат Симон – давно уже убил маленького короля и держит сестру его, маленькую королеву, в состоянии безумия, кормя ее отравой. Он одевает ее в мужское платье, выдавая за короля, так что она, как и весь остальной народ, уверена, что она и есть король. Девочка-подросток не знает, кто она на самом деле. Мы видим явное сходство с известнейшим гностическим сюжетом, а именно: «Гимном о жемчужине» из Деяний Фомы. Жемчужину кормят отравленной пищей и переодевают в местное платье, чтобы она забыла про свое небесное происхождение.

В стране худо: колокола не звонят – они набиты птичьим пухом, и поговаривают, что кто-то крадет человеческие души. Во всем этом виноват, конечно, аббат. Он ненавидит сам себя и проклинает день, в который был рожден. В отместку человечеству он, наподобие карамазовского черта, мечтающего воплотиться «в восьмипудовую купчиху», предлагает духам ада – химерам и бесам – вселиться в тела людей:

Эй марева! Довольно мреть

Ночною студенистой гущей!

Кто хочет в мир войти живущий

И плотью жирною созреть?

Этот сюжет о подмене человеческих душ, о вселении демонов в их тела отчасти напоминает о теме пьесы Ан-ского «Гадибук»: речь идет об одержимости, то есть о вселении в тело героини добавочной души (диббук, то есть прилепленный, прилепившийся) – души ее мертвого жениха. Работа Вахтангова над пьесой Ан-ского тянулась несколько лет и завершена была в начале 1922 года – какое-то время это был параллельный с бромлеевским «Архангелом» вахтанговский проект.

Призрачные чудовища воплощаются в людей – а те теряют разум и говорят на курином языке: раздолье для заумных импровизаций бывшей футуристки. Симон заявляет себя новым прообразом мира обрубков, уродов, лишенных не только души, но и мысли. В этом новом мире он будет царить:

Аббат: Я Божью миру намараю

Метлою вашей новый лик.

Нас примет ад в согласье диком,

И перед этим новым ликом

Я стану дивен и велик.

Я старый мир хочу расплавить

Огромным призрачным нулем.

Я буду вашим королем —

Гвалт: Крр! нашим королем?

Аббат: Да, королем – и править.

В этом монологе пародируются интонации и ритмы «Интернационала» («Никто не даст нам искупленья»), Маяковский («Метлою на божнице / Намалюю лик Разина»), и вообще гимны сатане, типичные для раннереволюционной поэзии, и даже Пушкин: «По своей и Божьей воле / Стал разумен и велик». Перед нами тема переделки мира путем изгнания из него души и духа, его ужасного обновления, ложного апокалипсиса.

Сопротивление сатанинским планам исходит от Короля, то есть королевы. Аббат предупреждает бесов о том, как она опасна:

Дух королей великих заключен

Отныне в тонкой беленькой скорлупке,

В утробе женщины, в зобу голубки.

Король, случайно подслушав совещание Симона с бесами, узнает правду о его преступлениях и о том, кто она на самом деле такая, и вступает с ним, своим тюремщиком, в поединок за то, чтобы возвратить себе разум и спасти страну от гибели, уготованной ей злодеем. При этом она, как Гамлет, имитирует большее безумие, чем то, которым поражена на самом деле, и, подобно Офелии, распевает бессмысленные песенки. Девушке удается запутать влюбленного в нее Симона, заставив его действовать в ее интересах, помочь ей исцелиться и отогнать от нее бесов.

Мотив женственности, помогающей сохранить разум в гибнущем мире, отсылает к ранним феминистским фантазиям Бромлей. Гендерная же амбивалентность героини пьесы соотносится с главной темой ранней бромлеевской прозы – темой затрудненного принятия собственной женственности, тяги к андрогинности. Вспомним, что коронной ролью молодой Бромлей был Шут в «Короле Лире».

Имя Симон отсылает нас к той же евангельской номинативной аллегорике, что задействована была в предыдущей пьесе Бромлей с героем по имени Пьер – то есть Петр: ведь Симон – это первое имя евангельского Петра. Перед нами вновь выведен великий грешник, ненавидящий и презирающий человечество, очередной соперник Бога. Грешник этот, как водится, желая зла, творит благо. Влюбленный Аббат помогает королеве освободиться от опутавшей ее чертовщины. За это силы ада мстят ему, распинают его на кресте. Однако королева во время казни спасает его душу, заставляя Симона впервые в жизни благословить все то, что раньше он проклинал: самого себя и свою судьбу – и так примириться с миром и творцом[93]. Это история раскаявшегося разбойника, распятого вместе с Иисусом, – с поправкой на покаяние согрешившего апостола Петра. С другой стороны, сострадание к дьяволу – это ересь Оригена, близкого к гностикам.

В тексте угадываются актуальные политические аллюзии: так, бесы, вселившиеся в человеческие тела, откуда изгнаны души прежних владельцев, испытывают мучения:

Король, нам страшно, в нашем теле

Не наши мечутся сердца.

Нас мучат изгнанные души,

Кричат: пусти, я здесь росла —

Они молитвы шепчут в уши

И рвутся в тесные тела.

Можно указать на реальную подоплеку этой тирады – трагические революционные катаклизмы: смещение социальных пластов и групп, внезапное исчезновение миллионов «бывших людей», убитых, высланных, изгнанных, и обездоленность оставшихся – деклассированных «лишенцев». Та реальная боль, которую чувствовали они сами, часто давала себя знать и тем, кто, часто невольно, их заместил.

Подобно тому как Королю удается заставить Симона – главного злодея – изменить силам зла, она покоряет своей добротой и одного из бесов и посылает его в сказочный Рим – с просьбой о помощи гибнущему Вилайету. Не довольствуясь надеждой на заступничество земных властей, она предлагает бесу обратиться и к силам небесным, обещая и ему место на грядущем пиру защитников добра. Здесь обыгрывается еще одна евангельская фраза: «Ныне же будешь со Мною в раю».

Между тем за время отсутствия гонца обитателей Вилайета истребляют силы ада. Живых людей в нем почти не остается – лишь одни опустевшие, потерявшие душу и язык, гротескно искаженные тела, куда вселились химеры. Помощь все медлит, но вот, наконец, появляется римский Император с войском. Однако армию его немедленно сокрушает невидимая атака бесов: солдаты падают, бьются в конвульсиях, ими овладевают бесы. В Библии есть похожее место – об ассирийском войске под Иерусалимом.

После этой эффектной задержки – кажущейся победы зла – с небес нисходят, наконец, небесные силы, святые воители Михаил и Гавриил. Появление их означено кипящим туманом, сверканием и блистанием. Небо стекает на землю, и апокалипсис все-таки происходит – только у Бромлей он дается не по Откровению Иоанна. Происходит нечто, преображающее лицо мира и по-новому выстраивающее отношения Бога и твари. Небесные голоса объясняют, что

Расплавлены предвечные начала,

И жизнь и смерть размешаны в котле.

Следует обновленье мер и весов (конечно, это моральные критерии – наподобие весов Михаила на Страшном суде, ср. библейские «гири верные»), а также всеобщая амнистия:

И здесь, на пажитях всходящей нови,

Да не вскипит отравою ручей

Ни красной и ни черной крови.

Это та же благая весть, которую уже объявила бесам королева: «Всем чаша жизни» и «всем место на пиру» – включая «черноту, стоящую в щели». Иначе говоря, вводится новая система координат: низ и верх, мир и небо смешались, и отныне тьма и свет уже не чужды друг другу, они соприродны, а потому взаимопроницаемы.

Гностические решения Бромлей располагаются в русле литературных попыток осмысления революции. Надежды на апокалиптическое обновление соотносятся с символистскими поисками «Третьего Завета» в творчестве Вл. Соловьева, Мережковских и их младших сторонников. Идеи революции как конца мира и тысячелетнего царства, восходящие к Иоахиму Флорскому и милленаристским религиозным сектам Средневековья, подхвачены были – через символистское наследие в особенности – Маяковским и пролетарскими писателями. Противопоставление двух «концов мира» в пьесе – ложного, обездушивающего мир и подлинного, духовно мир преображающего, – сравнимо с лозунгом революции Духа, провозглашенным в начале 1918 года Андреем Белым, и отражает общее разочарование в революции, принесшей России небывалый прежде гнет. При этом сама гностическая диалектика пьесы, когда не только гибель, но и последующее спасение мира приходит через неслыханного грешника, находит многочисленные параллели в идеях старших современников Бромлей – от Мережковского, утверждавшего по поводу революции 1905 года, что она есть Божье дело, творимое руками безбожников, до Блока «Двенадцати» и левых эсеров, которым революционный народ-разрушитель казался носителем святости[94].

Если пьеса о мастере Пьере может быть соотнесена с шоком Октября как ложного ответа на чаянья свободы и творчества, то пьеса о Симоне умудрена опытом последующих четырех лет. Симон говорит:

Я духа чистого проклятое жилище,

Я весь двойной, как мира бытие.

Эта установка на оправдание сатаны, лишь сквозившая и в первой пьесе и там отвергнутая, здесь реализуется полностью. Напротив, постоянно педалируется сходство Симона с отрицаемым им Христом. Фигура великого грешника и богоборца достигает здесь еще большей объемности и трагизма.

Итак, перед нами наследующая символизму гностическая пьеса, заявляющая право на бескрайнюю духовную свободу; эта гностическая идея спасения через падение наполнена, на наш взгляд, злободневным «сменовеховским» смыслом. Сюжет запечатлел благие надежды осени 1921 года, нэпа и открывшихся границ. Казалось, недалеко всеми чаемое преодоление социального антагонизма и национальное примирение. Сама амбивалентная трактовка фигуры Симона опосредованно связана со сменовеховскими тенденциями: бо́льшая часть сменовеховской литературы избегала однозначных оценок свершившихся в России перемен.

Остается сказать несколько слов о генезисе самого образа Симона. По-видимому, источник пьесы – легенда о Симоне Маге (или Волхве), главном сопернике раннего христианства. Симон, родом из Самарии, – знаменитый всесильный чародей, а также еретик, один из провозвестников гностицизма, претендент на место, равное Христу. В христианскую традицию он вошел как соперник апостола Павла, а в европейской народной культуре стал персонажем демоническим, одним из прототипов легенды о докторе Фаусте. Согласно преданию, Симон всюду возил с собой некую Елену, которую он спас из публичного дома в Тире и вылечил от безумия, выдавая ее за первомысль Бога, Эннойю, персонаж, близкий Софии – Душе мира или Первоматери в других версиях гностического мифа.

В пьесе Бромлей нашел отголосок и этот слой гностического сюжета. Здесь Король так же сражается с безумием и побеждает его, не без помощи самого Симона. Она предстает в нашей пьесе именно женственной душой мироздания, по-матерински предвкушающей, как вокруг нее «завьется» новый мир:

Моя страна, пчелиная, звеня,

Завьет свой рой вокруг пчелиной матки —

Для них мой новый мед!

Даже и сама гендерная амбивалентность Короля соотносится с амбивалентностью Софии, которая одновременно является и женственной ипостасью божества, и Святым Духом (хотя Дух во многих языках – по большей части слово женского рода), а в российской традиции – и самим Христом.

Остается предположить, что запечатленная в пьесе о Симоне способность самой Бромлей к диалектическому преодолению полярных противостояний была тем духовным механизмом, который позволил автору сохранить целостность личности, не идя на прямой сервилизм, и плодотворно работать в советскую эпоху, действуя в той или иной степени «заодно с правопорядком».

Бромлей в газете «Честное слово». Бромлей участвовала в Книге записей Студии МХТ (когда у театра появились новые студии, она некоторое время называлась Первой студией). Возникшая в 1913 году Студия была любимым детищем Леопольда Сулержицкого, тем местом, где Вахтангов развился как режиссер, – скорее духовным содружеством, чем иерархически упорядоченной группой. Чтобы оберегать эту духовную общность и демократическую атмосферу, просветлять настроение, дать возможность студийцам высказаться, а руководству – общаться с ними, был затеян первый рукописный орган: весной 1915-го появилась «Книга записей I-й Студии МХТ», она же «Книга предложений», или «Студийная книга». Записи в ней велись до 20 апреля 1916 года[95].

Бромлей в Книге записей Первой студии фигурирует с самого начала – главным образом с шуточными заметками и стихами. Начинается переписка между «литературной комиссией», состоявшей из Надежды Бромлей – тогда она еще не была женой Бориса Сушкевича, – и таинственным W: под этой литерой скрывался Евгений Багратионович Вахтангов:

Скучает милая тетрадка…

Бездарность больше не острит,

Дремлет тихо, дремлет сладко…

Вот – заснула, вот и спит…

Под этими безыскусными стихами комментарий самой Бромлей:

Нестерпимо безграмотно!

Лит. ком.

Вахтангов старался отшутиться от напора противника:

Комиссия литературная!

Пишу стихи предурно я.

Жалка же твоя миссия,

Литературная комиссия,

Ценить стихи бездарные —

Труды неблагодарные!

Бромлей, чувствующая свое преимущество в этой поэтической дуэли, не унимается:

О Дубль-Ве! Такие строчки

В твоей родятся голове! —

Над I не надо ставить точки,

О Дубль-Ве!

Л. К.

W – Вахтангов – без всякого усилия выдает весьма оригинальный текст, где эта аббревиатура озвучивается в двух вариантах, с мужской и женской рифмой:

Прелестна эта фрикаделька!

Таится кто под Л. и К.?

Откройся мне, откройся, Л. К.!

Я буду ждать у камелька.

На это Литературной комиссии, видимо, возразить нечего. Вахтангов, однако, теряет уровень – публикует весьма незатейливое, очень длинное пародийное стихотворение на мотив «Колыбельной» Лермонтова, обыгрывающее тогдашнюю злобу дня театральной и частной жизни студийцев. Бромлей безжалостно отвечает:

Какая рифма!

Нету сил!

Воззвать ли к небу?

Онеметь ль?

Ты, Дубль-Ве, на сцене мил,

Но как поэт,

Достоин петли!

Л. К.

Независимый дух Студии сохранялся и после смерти Сулержицкого, несмотря на тяжелейшие испытания революционного периода, самыми легкими из которых были холод и голод. В 1921-м, когда с наступлением нэпа страна начала оживать, студийный коллектив попытался вновь создать в театре атмосферу веселой гласности, общественное мнение, демократическую альтернативу контролю чиновников и идиотизму бесконечных заседаний. Именно этим целям и должна была служить газета «Честное слово»[96]. Оригинал частично писался от руки тушью на мелованной бумаге, частично – на машинке. Машинопись, как об этом сообщалось на задней обложке газеты, принадлежала секретарю Станиславского, О. С. Бокшанской. Затем газета гектографировалась – тем же способом, каким в то время размножались экземпляры пьес в театрах. В музее МХАТа, в фонде Н. Н. Бромлей сохранился оригинал.

«Честное слово» «издавалось» в Первой студии в 1922 году (единичный «юбилейный» номер вышел и в 1928 году). Газета до сих пор еще не стала «достояньем доцента», а между тем читать ее очень интересно именно потому, что она говорит об изнанке будущих великих театральных событий в нецензурованной, интимной и шутливой форме.

Непритязательная рукописная газета студийцев, более похожая на журнальчик, сохранила несколько замечательных образцов особого и редкостного жанра театральной пародии. Это квазирецензии, имитирующие советскую малограмотную и идеологизированную критику. Рецензия авторитетно рассказывает сюжет пьесы и уверенно его толкует – но при этом образуется чудовищный зазор с действительным сюжетом, прекрасно известным внутреннему театральному кругу. Эффект получается гомерический, хотя тексты рецензий с виду корректны и по стилю неотличимы от своих прототипических образцов.

В 1922 году «Честное слово» в его новом воплощении делал незадолго до того ставший актером Студии Владимир Афанасьевич Подгорный (1887–1944). До того Вл. Подгорный (прозвище его было Чиж) – не только импозантный красавец, но и блестящий комический актер – работал у В. Ф. Комиссаржевской (1908–1910), участвовал в «Бродячей собаке», был одним из учредителей «Привала комедиантов», прославился своим участием в театрах-кабаре «Кривое зеркало» (1910–1914) и «Летучая мышь» (1915–1919)[97]. Его искусство было отмечено оригинальностью, иронией, остроумием. В качестве редактора «Честного слова» он взял псевдоним «Гюг Гиггинс» в честь героя успешной студийной постановки «Потоп» по пьесе шведского драматурга Геннинга Бергера – одной из первых режиссерских работ Вахтангова в Студии (1915).

Помимо Подгорного, к тому же кругу в Студии относился и Александр Гейрот – в прошлом артист Старинного театра Н. Евреинова, феноменально остроумный человек, замечательный исполнитель эпизодических ролей. Как и Подгорный, Гейрот причастен был к наиболее причудливым, ярким и ироническим начинаниям предвоенного литературного Петербурга. Благодаря им на «Честном слове» блистал отсвет петербургской кабаретной культуры, «кривозеркального» пересмешничества, изысканно-абсурдной атмосферы «Собаки».

Более проблематичен другой псевдоним, которым подписаны некоторые материалы «Честного слова» – в частности, театральные рецензии, – «Оконтрэр» (буквально «напротив»). Это старое, еще с довоенных лет прозвище совладельца «Бродячей собаки» – легендарного композитора Цыбульского, богемного персонажа, часто упоминающегося в мемуарах о Серебряном веке: ср. памятное место у Георгия Иванова:

«Сияющий и в то же время озабоченный Пронин носится по „Собаке“, что-то переставляя, шумя. Большой пестрый галстук бантом летает на его груди от порывистых движений. Его ближайший помощник, композитор Н. Цыбульский, по прозвищу граф О’Контрэр, крупный, обрюзгший человек, неряшливо одетый, вяло помогает своему другу. Граф трезв и поэтому мрачен.

Пронин и Цыбульский, такие разные и по характеру, и по внешности, дополняя друг друга, сообща ведут маленькое, но сложное хозяйство „Собаки“. Вечный скептицизм „графа“ охлаждает не знающий никаких пределов размах „доктора эстетики“. И, напротив, энергия Пронина оживляет Обломова-Цыбульского. Действуй они порознь, получился бы, должно быть, сплошной анекдот. Впрочем, анекдотического достаточно и в их совместной деятельности»[98].

Николай Карлович Цыбульский (1879–1919?) – автор оперы «Голос жизни или скала смерти» и превосходный пианист – исполнял в «Бродячей собаке» музыку собственного сочинения, а помимо того, разделял с Прониным организаторские функции – постольку, поскольку это позволял его тяжелый алкоголизм. Неизвестно, что с ним сталось после 1919-го, когда следы его затерялись. Маловероятно, что он всплыл в Москве, хотя его бывший компаньон Пронин в начале 1920-х там возник и дважды пытался возродить театр-кабаре («Странствующий энтузиаст» и «Мансарда»). Скорее всего, в газете «Честное слово» кто-то другой выступал в качестве театрального критика под прикрытием старого псевдонима – правда, уже без графского титула. В Студии был и актер М. И. Цибульский, активный участник «Честного слова». Этот Марк Ильич Цибульский был также «заведующим конторой» «Честного слова» – в таком случае псевдоним «Оконтрер» мог быть взят им в честь однофамильца. А может быть, после революции в таком самоназвании появился новый смысл, высветивший мотив «контры».

Вот как московский Оконтрэр, кем бы он ни был, описывает открытие театрального сезона 1922 года:

«…Изящный театр Прохоровской фабрики не смолкая звучит молодыми голосами здоровых пролетариев, без ложного стыда предлагающих во время действия папиросы и шутливо перекликающихся между собой. То тут, то там слышатся взвизгивания девушки, оберегаемой несколькими юношами сразу, то тут, то там звучит веселая беззлобная перебранка, слова которой, к сожалению, не вполне усваиваются ушами увлеченных игрою артистов. Пол усыпан милыми демократическими семечками, значительно превосходящими по своей декоративности ненужные жалкие цветы аристократов…»[99]

Зимой – весной 1922 года «Честное слово» подтрунивало над готовящимся к постановке «Архангелом Михаилом» Надежды Бромлей:

«Новости в живописи

Среди бумаг покойного академика Шишкина найден замечательный рисунок пером, изображающий, как говорят, народные сцены Архангела Михаила под названием „Молодой дубняк“»[100].

В заметке «Годовщина „Честного слова“» в связи с репетициями пьесы любопытно вырисовывается характер Михаила Чехова:

«Редакцией получено по случаю юбилея приветствие от министра культуры М. А. Чехова.

<автограф вклеен:>

Желаю „Честному слову“, чтобы мне удалось хотя бы прилично сыграть „Архангела“.

Михаил Чехов.

Редакция приносит г. Министру благодарность, подчеркивая, что это единственный представитель правительства, проявивший внимание к нашему скромному торжеству. В то же время мы вынуждены заметить, что пожелание направлено не совсем по адресу: у нас с „Михаилом Архангелом“ (вместо „Архангелом Михаилом“! – Е. Т.) общего только то, что его постановка в значительной степени держится на Честном слове»[101].

Пока еще Чехов – «министр культуры» в шуточной табели о рангах Студии, но после смерти Вахтангова и заграничных триумфов она в 1924-м получит статус театра, МХАТ-2, и тогда Чехов станет его руководителем. Крайний эгоцентризм Чехова, сквозящий даже в этой крошечной записке, через несколько лет, в 1927-м, приведет к общему возмущению против его руководства театром. Главными бунтарями были Бромлей и Сушкевич. А пока Надежда Николаевна острит в «Честном слове» под очевидным псевдонимом Brulée:

«Дорогому Гиггинсу*.

Мой Гюг! скажите ради Бога —

Не лгут, что зим окончен счет

И скоро тропик Козерога

Тверскую вдоль пересечет?

– Мне Соня[102] сказала намедни

Прошу у Смышляева справиться!

Возможно, что бредни,

Но мне это нравится.

– Что пожелать? К чему, мой друг?

Мои желания несбыточны:

1. Хотела б я, что б были, Гюг,

Мои черты, как Ваши, выточены.

2. Нуждаюсь тысячах во стах

(Вы мне из кассы не отчислите?)

3. К чему бы смыслить Вам в стихах?

А Вы, как назло, смыслите.

4. Хочу фанфар – побольше меди

(Весь мир – моя прелюдия):

– А что же для Студии, лэди?

Но я – это Студия (держите Чебана[103]).

5. Хочу к Вам в гости, милый друг,

(Мне безразлично, чай ли, кофе ль.)

Пасхально Ваш целую профиль,

Мой Гиггинс Гюг[104].

* Имеется официальное и авторское разрешение для членов редколлегии, худсовета, хозадсовета, центроорга и кандидатов в члены центроорга на право считать эти стихи плохими и небезусловными. Удостоверено Домом Печати».

Подгорный ответил в том же духе, стихами, на той же странице:

«Ответ на пожелание по пунктам

1. Не знаю, как с „чертами“ быть?

Тут всякая бессильна сила,

Для чуда разве пригласить

Архангела к нам Михаила?

2. Ста тысяч не могу Вам дать

Вы согласитесь на две, на три?

Увы, невыгодно писать

В Академическом театре!

3. Утешить в нескольких словах

Хочу Вас, улыбнувшись кисло:

Я смыслю не во всех стихах.

В иных порой не вижу смысла.

4. Фанфар? Неосторожны Вы!

Коль Сулержицкого[105] попросим,

Трубить он будет суток восемь,

До воспаленья головы!

Услышите ли после Мити

Вы звук архангельской трубы?

Не искушайте же судьбы —

Назад желание возьмите!

5. Мой дом для Вас всегда открыт,

Им не гнушалися пииты.

Одна ль, в сопровожденьи ль свиты —

Пожалуйте. Вас напоит

Жена и кофием, и чаем.

Мы радостно того встречаем,

Кто нас вниманием дарит.

Гюг Гиггинс».

В несколько менторском тоне старший товарищ умеряет восторги поэтессы, грозящие перейти в ухаживание, и указывает ей на границы дозволенного. В «Честном слове» время от времени публикуются шпильки в ее адрес, например объявление: «Старые вещи покупаю. Антикварий Н. Бромлей». Она же агитирует Студию добиваться заграничной командировки с помощью подбора цитат из русской классики: «Карету мне, карету!» (Грибоедов) и т. д.

По мере того как зимой – весной 1922-го разворачивается работа над «Архангелом Михаилом», в Студии кристаллизуется противодействие этой постановке – видимо, как слишком явно направленной на защиту гуманистических и христианских ценностей, слишком идеологически острой и потому опасной. Две подряд статьи «Честного слова» в № 2 сфокусированы на личности Бромлей и на ее пьесе. Написаны они в духе вольного обращения с реалиями. Нижеследующая биография изготовлена по всем правилам жизнеописаний ответственных товарищей с «легендарным прошлым», списком «видных должностей» и членств в бесконечных комиссиях:

«Н. Н. Бромлей.

Избранная в члены Ревиз. комиссии Н. Н. Бромлей родилась в Москве в конце прошлого века. День ее рождения празднуется 17 июля (как тут ни вспомнить бессмертное булгаковское «В мае!» – ответ пожилой актрисы на вопрос: «Когда вы родились?» в «Театральном романе». – Е. Т.), а тезоименитство два раза в году – 17 сентября и 8 ноября (Архангел Михаил) ст. ст. Ее легендарное прошлое, когда она была кандидатом в директора завода Бромлей, затем числилась в воскресной школе и, наконец, вступила в МХТ, относится еще к дореволюционной эпохе. Революция застала ее уже в СМХАТ, где она занимает ряд видных должностей: члена Центроорга, члена Худсовета, Редколлегии и Женской лиги, очередного драматурга (после отставки Волькенштейна[106]) и пожизненной предсказательницы. Имеет печатные труды: „Пафос“, „Повести о нечестивых“ и др. Непечатные: „Архангел Михаил“ и др. Из танцев больше всего <любит> данс дю вантр (танец живота (фр.). – Е. Т.), из повседневных занятий – примерку туалетов, из предметов первой необходимости – пудру»[107].

Нижеследующая рецензия на пьесу Бромлей (неопубликованную, но распечатанную на машинке О. С. Бокшанской) выдержана в том же духе – ее не понять без знакомства с текстом пьесы. В этом жанре рецензент с апломбом берется доказать, что автор сам не понимает своего замысла или принимает своего персонажа за кого-то другого.

«„Архангел Михаил“. Н. Н. Бромлей. Издание Хозадсовета СМХАТ.

Странная бывает судьба некоторых набросков художественных произведений, обрывков художественного замысла, в которых только намечены сюжеты и характер действующих лиц. Бывает, что потомки годами не могут установить связи между отрывками, хотя такое установление совсем не представляет больших затруднений. Только литературным оскудением приходится объяснять то, что у нас перестали понимать читаемое. Мне сдается, что именно это и случилось с пьесой „Архангел Михаил“.

Присмотримся внимательно к тексту, и вот вкратце содержание:

Молодой скульптор Пьер (автор принимает его за высокопоставленное лицо! Он называет его: „Сир, мессир, царь“) ведет рассеянный образ жизни: уже полдень, а он, напившись на этот раз до двух „чертовок“, спит в постели, не подозревая, что, подобно Балладине, обязан совершить убийство и сам быть убитым. Впрочем, скоро сознав свою оплошность, он просыпается и устраивает наспех пирушку со своим товарищем, по прозвищу „Кардинал“. За столом им прислуживает деревенская девка, неуклюжесть которой дает повод Пьеру съязвить в сторону наших балерин, что де она грациозна и может смело называться „деревенской танцовщицей“. В следующем акте Пьер приходит к Хозяину (?) получить причитающуюся сумму за сделанную им статую. Оказывается, что гнусный старик выдает статую за чудотворную. Но, узнав, что идет художник получить деньги за свое произведение, он запер двери. Пьер обольщает служанку хозяина, надеясь получить у нее ключ от ворот, но та кокетничает и не отдает ключ. Товарищ Пьера – Коля Эч – вор-рецидивист всегда ходит с отмычкой и ловко открывает замок. Пьер входит с товарищем во двор, где стоит статуя, туда же вваливается толпа, жаждущая исцеления. Среди толпы Люси – каскадная певица, больная не то ревматизмом, не то подагрой. И вдруг она заявляет, что исцелилась. Этому никто не верит, и даже немой говорит, что этого не может быть. Потом накрапывает дождь, и все уходят в дом Хозяина. Здесь Хозяин ругает немого за то, что тот заговорил и этим выдал свою симуляцию. С деньгами Хозяин просит Пьера повременить и рассказывает зачем-то, что у него есть незаконный сын (очевидно, вышеупомянутый немой). Коля Эч решил отомстить за своего приятеля: пошел и взорвал статую динамитом, который он всегда носит в кармане. Пьер тем временем успел влюбиться в Люсю, а чтобы отделаться от ранее соблазненной им служанки, незаметно для всех убивает ее. Прибегает Эч и говорит, что толпа жаждущих исцелиться за уничтожение статуи хочет устроить над ним самосуд. Испуганный Пьер делает новую статую. Он торопится, руки его от волнения трясутся, и новая статуя от волнения выглядит неважно. Он все-таки надеется, что и такая будет творить чудеса, и делает опыт над убитой им девушкой. Та, понятно, не оживает, и присутствующий при всем этом патер, взбешенный, выхватывает из-за пояса крест и закалывает несчастного.

Пьеса несколько реакционна, и все-таки она потрясает, возвышает и как-то освобождает нас. Это не оттого, что социальная ненависть, честолюбие, кастовый эгоизм, приверженность существующему порядку владеют мыслями и чувствами автора, а наоборот, широкая гуманность и глубокое чувство ответственности за социальную несправедливость.

В пьесе чарующие картины природы и настроений, милая и свежая простота и участие к униженным и оскорбленным (к толпе неизлечимых). Однако эта сильная социальная нота у Бромлей не носит в себе ничего поучающего, воинственного, апостольского, как у Толстого. Это просто часть ее любви к жизни, ее добродушия, ее жизнерадостного темперамента.

При всей высоте ее взглядов, при наличии иностранных имен в пьесе Бромлей – насквозь русский писатель.

М. Местечкин»[108].

Юный автор рецензии, будущая знаменитость, забавляется, имитируя сниженный уровень понимания, характерный для тогдашней прессы. Эффект здесь строится на том, что мистическая, символическая вещь воспринята как бытовая. Однако часть ее написана по другому принципу: похвалы Бромлей надо понимать наоборот. По существу, Местечкин враждебно отнесся к этой действительно консервативной по замыслу пьесе, восстанавливающей гуманистические и христианские ценности. Юный рецензент, как и многие другие в театре, несомненно, видит в пьесе именно «социальную ненависть» и «кастовый эгоизм», от которых, по его ироническому суждению, якобы свободен автор пьесы. Осталось добавить, что такое же ироническое упоминание честолюбия, якобы отсутствующего у Бромлей, видимо, отражает черту, которую видели в ней многие и которая многих отталкивала. Разумеется, обоснованно и сравнение ее позиции в пьесе с «апостольской», нравоучительной позой Толстого – аналогия, лишь по видимости отрицательная. Очевидно, что и последняя «похвала» Бромлей как «насквозь русскому писателю», несмотря на обилие иностранных имен и «высоту взглядов», нацелена на обратное понимание – хотя пьеса Бромлей действительно вся насквозь пронизана аллюзиями на Достоевского и не менее русская, чем «Мы» Замятина и «Обезьяны идут» Лунца[109]. Что же касается уравнивания высоты взглядов и иностранности, нам уже не понять, наивность это или пародийная имитация наивности.

В том же, втором, номере газеты в рубрике «В последнюю минуту» есть хроникальная заметка, несмотря на уже знакомые нам игровые элементы, все же бросающая свет на многочисленные трудности, вставшие на пути постановки «Архангела Михаила» чуть ли не с самого ее начала. Несомненно, что за событиями, на которые ссылается автор этого текста, стоит реальный конфликт. Чехов, как мы помним, вначале не принял «Архангела Михаила», однако получил в нем заглавную роль, когда стало ясно, что Вахтангов играть уже не может. Возглавив Студию после смерти Вахтангова, Чехов, как явствует из этой заметки, вообще попытался снять проблемную пьесу наперекор «правительству», то есть Сушкевичу и самой Бромлей и для этого отказался в ней участвовать:

«Гос. контролер М. А. Чехов, приняв в последние дни пост министра культов и исповеданий, сразу же проявил свою твердую волю, заявив протест против мистерии „Архангел Михаил“, ранее разрешенной правительством к постановке. Не желая ставить в неловкое положение правительство, уже сделавшее срочные приготовления к этой постановке, и в то же время стремясь сохранить в чистоте репутацию министра исповеданий, он заявил формальный отвод против своего участия в постановке. М. А. Чехов хотел опубликовать свое решение и с этой целью прислал в редакцию „ЧС“ свое письмо для помещения в ближайший номер, которое мы отправили в набор. Но в ночь на 27 октября в помещение типографии[110] явился отряд замаскированных и вооруженных людей, потребовавших выдачи документа. Уступая насилию, типография отдала письмо, тут же уничтоженное замаскированными, которые, не удовлетворясь этим, рассыпали почти законченный набор. Таким образом, читатели лишены возможности ознакомиться с этим историческим документом. Совершенно открытые действия насильников возбуждают подозрение, что нападение совершено если не с благословения, то с ведома властей. Нами заявлено о случившемся фессинге[111] помещения Н. П. Денисову, который сбился с ног в безрезультатных поисках преступников, что тоже наводит на соответствующие размышления.

Этим и объясняется, что номер вышел с опозданием на один день»[112].

Понятно, что Подгорный здесь описал прозрачную интригу и указал на не вполне корректное поведение Сушкевичей – то есть «властей».

В третьем номере «Честного слова» помещена, за подписью «Турандот», также весьма враждебная рецензия на новую неопубликованную пьесу драматургши. Рецензия обыгрывает филологическую безграмотность новой прессы («греческий размер», «ямб и пятистопный ямб»), одновременно демонстрируя достаточную компетентность и все пересыпая чересчур очевидными гендерными шуточками.

«Н. Бромлей „Легенда об аббате Симоне“ (пьеса). Издание СМХАТ, цена по себестоимости 1.750.000 рублей.

Один говорит „искусство“ – и подразумевает драмы Шекспира. Другой говорит „искусство“ – и думает об очаровательной истории Манон Леско и кавалера де Грие, написанной аббатом Прево д’ Экзилем.

Третий готов все отдать за трогательные стихи и мистические откровения „Легенды об аббате Симоне“. Где же путь, ведущий нас от Данта к Бокаччио, от Кальдерона к Бромлею? Или таких путей нет и все эти замкнутые сады доступны лишь немногим и не соединены между собою?

Такие пути есть.

Когда Клеменс Брентано, Джелаль-эд-дин Руми, Бромлей говорят об одном и том же событии или переживании, оно остается во всех случаях одним и тем же, все же остальное меняется, и потому решающим моментом для всякого поэта является его форма. Поэтому форма – все, красота – одна. Ясно ли теперь, что красота поэта есть форма, которой он излагает свое произведение? Бромлей – виртуоз формы. Он играет словами. Разбираемое сейчас произведение написано всеми видами стихотворчества, начиная с греческого размера. Преобладают ямб и пятистопный ямб – размер героической поэзии. В нем соединились мужественный и женственный поэт. Это у него заимствовал Маяковский современность разговаривать с массами (sic! – Е. Т.), с городами и кричать во всю мощь голоса.

Посмотрите Картину V.

„Ей! ей! Города! Ей!“, „Слушайте, победоносные!“, „Живые, где живые?“, „Живые, живые, на помощь!“, „О темноликие“. Каждая строчка кричит.

А какая сочность ругательств: „чудовище“, „убийца“, „приблудный пес“, „гниль“, „человечий сор“, „паршь“ (Карт. I), „проклятый пес“ (Карт. IV) в частности, обращают внимание на явное неравнодушие поэта к собакам, кроме уже перечисленных, собаки упоминаются еще: „собака, сгинь“, „я выл, как пес“ (Карт. IV), „щенок“ (Карт. V), „черт прикинется собакой“ (Карт. VI).

А образы! Есть где поучиться имажинистам: „как свинья, я вами буду плодороден“ (Карт. III), „теплый, как кормилицына грудь“ (Карт. IV), „остер, как меч“ (Карт. III).

Знакомо автору и творчество новых слов, напр. „короленок“ (Карт. I), взамен обветшалого слова „дофин“.

И в то же время чисто женственные глагольные рифмы: „позабавлю – представлю“, „слушать – нарушить“ (Карт. I), „заклинаю – знаю“, „палит – пялит“ и т. д. Или созвучные

„рыло – любила“,

„господь – плоть“,

„овечка – словечко“.

Чувствуется влияние французских символистов, ранее бывших парнасцами (Малларме, Верлен, Эр<е>диа), хотя автор стоит выше их.

Теперь для тех холодных, тупых людей, которые способны воспламеняться не формой, а только содержанием.

Объясним, как надо понимать содержание пьесы.

Существуют люди, по натуре склонные к абстракции. Всякая абстракция схематична. Поэтому существуют схематичные люди. Все конкретное имеет движение. Абстрактное же есть состояние конкретного по ту сторону движения. Сущности абстрактны и остаются равными самим себе. Это оцепенелость. В пьесе особенно ясно, что всякая абстракция обязана сделаться конкретной, проявить жизнь, а жизнь – великая властительница. Как бы то ни было, абстрактные люди недвижны, безжизненны и не знают любви – и потому слова евангелия написаны не для них. Это красной нитью проходит через всю пьесу. Вот почему жители города – мертвые люди, не исключая полководца (комическая роль), а Симон – живой человек, хотя физически умирает именно он.

Книга эта является классическим образцом ясности и гармоничности: она настолько распространена и так часто рекомендуется, что рекомендация и в этой рецензии делается излишней»[113].

В центре внимания этой, второй, рецензии – проблемы формы, а не идеология, что понятно: «Легенда» еще более непримирима к новой власти, чем «Архангел Михаил», и христианские ценности утверждаются тут открыто, а не завуалированно, как в первой пьесе. Поэтому все сводится к рассуждению об абстрактном и конкретном, которое можно понять и как нежелание вообще касаться содержания, и как инсинуацию: мол, силы добра в пьесе слишком абстрактны, а это значит, что автор «оцепенел», не желает меняться и не слушает жизни – «великой властительницы». Иронические комплименты насчет «мощи голоса» Бромлей и ее якобы воздействия на Маяковского имеют источником несомненное хронологическое первенство Бромлей, издавшей протофутуристические тексты уже в 1911-м, за год до первой поэтической публикации Маяковского. Форсированность тона, когда «каждая строчка кричит», подчеркнутая в разборе пьесы, действительно присуща Бромлей и более всего мешает восприятию ее поэзии. Часто встречающийся же упрек в отсутствии ясности (здесь – в виде иронии), как мне кажется, нарочито преувеличен.

В том же, 1922-м, году Первая студия совершила большую и очень успешную гастрольную поездку по Центральной Европе со спектаклями «Двенадцатая ночь», «Эрик XIV», «Сверчок на печи»: Рига, Таллин, затем Германия, Прага, Брно. По возвращении в Москву Студия получила статус самостоятельного театра и с 1924 года стала называться МХАТ 2-й. Официальным руководителем этого театра был назначен Михаил Чехов.

Третья пьеса. В 1925-м Сушкевич поставил на сцене МХАТа 2-го еще одну пьесу Бромлей «Король квадратной республики», переделанную из ее собственной новеллы 1914 года «Записки честолюбца». Вскоре после премьеры 22 апреля 1925 года и этот спектакль был снят с репертуара. Естественно, сама драма тоже не была опубликована (текст хранится в Бахрушинском музее), хотя ее содержание на первый взгляд казалось вполне приемлемым – ведь речь в ней шла о социалистической революции в некоей полуфантастической условно-европейской стране.

Хрисанф Херсонский[114], сын партийной кураторши театра Екатерины Павловны Херсонской[115] (1876–1948) и театральный критик, написал на эту пьесу подробную отрицательную рецензию:

«Король квадратной республики (МХАТ 2-й)

Н. Бромлей поставила своей задачей показать невозможность для одаренной индивидуальности бунтаря-„героя“ удовлетвориться славой, любовной страстью и властью, находя для него единственный „рай – в том раю одиноких нет“, т. е. в объединении с массой. Задача интересная и близкая современности. Но как Н. Бромлей разрешает эту задачу?

В республике обывателей-буржуа, именуемых, очевидно, за тупую ограниченность своего мировоззрения, „квадратными“, президент-авантюрист тайно подготовляет передачу власти в руки испанских королей. Любовница президента Катарина, патриотка „республики квадратных“, идет к пришедшему в эту страну неизвестно откуда, но любимому народом Фридриху Безродному с предложением стать во главе восстания против президента и испанцев. Она хочет управлять судьбой страны и революции. Фридрих отказывается помогать Катарине, ибо она „народ за шиворот тащит. Народу испанцы не сладки, но, / увы, – Катарина не слаще“. Сам Фридрих не хочет занять место президента, говоря так: „Народ мне милее хлеба и соли, но / он спит, ничем не разбужен. Народ – недоносок. / – На что он мне нужен: / да что я им нянька, что ли?“ Тут же Фридрих объясняется в любви к Катарине: („его эта дама / мутит, как морская качка“).

Однако из добрых чувств к народу Фридрих пытается сохранить существующий порядок, спасает президента, выручает испанских принцев из рук возмущенного народа и останавливает народное восстание „квадратных“, сидя в таверне, – силой своего слова и личного влияния.

Но президент не переносит разочарования в своей авантюре, в своей любовнице, в жизни вообще и кончает жизнь самоубийством. „Квадратные“ требуют Фридриха себе, сперва в президенты, затем – обязательно – в короли. Для Фридриха власть – „позор и тюрьма“, но из доброты и жалости к „квадратным“ он соглашается быть президентом, а затем, чтобы показать, что он не боится и „ножа Катарины“, принимает и корону. Также из доброты и жалости он женится на глупенькой девочке, испанской принцессе Паулетте. Сам же продолжает любить Катарину: она его тоже любит („люблю, схожу с ума“), но в то же время, как патриотка республики, пытается его убить, – защищаясь, он убивает ее. Тут от разрыва сердца умирает и принцесса Паулетта.

Тяготы власти душат Фридриха. Тяжко ему с „квадратными“, тяжко и с хозяйством. Фридрих страшно удручен тем, что ему, „ветру“ и „льву“, приходится думать о торговле шерстью и селедками. Доведенный до мрачного мученья, в противоречиях между связавшими его побуждениями доброты и желанием личной свободы, Фридрих бежит – сперва в таверну, где все свое время проводит „квадратный“ народ. Тут буржуа, для которых было в мире дороже всего пиво, сосиски, „дом, кладовая, кухня, спальня и детская, цеховые знамена и независимая родина“, теперь тоже разбужены мечтой Фридриха о „рае, где одиноких нет“. Они снимают с Фридриха корону, швыряют ее прочь и обнимаются. Все.

Так развертывается пьеса, между таверной, авантюрами, любовной „качкой“, несносным бременем власти и „квадратным“ народом – „недоноском“. Что же выясняется? Во-первых, то, что идеалист Фридрих смог приобщить к мечте о коммунистическом „рае“ даже тупых обывателей-буржуа, мечтавших до того времени только о собственной сытости и о любимом короле. Во-вторых, оказывается, что идеология героя, избранного Н. Бромлей, соткана из переживаний и противоречий своеобразного немощного гамлетизма и беспомощных политических маниловских мечтаний. Это – философия с душком анархо-индивидуалистической богемы. Идеология пьесы, таким образом, слишком далека от реальной жизни и трезвого ее понимания и совершенно безграмотна политически. Характерно упование на идеализм „квадратных“ буржуа, и отрицательное отношение к власти вообще, и ненависть к „селедкам и шерсти“; и все роковое мучение героя в его противоречиях между чувством, мыслью и делом. Трудно предположить, что эта пьеса будет в наше время принята каким-то зрителем.

Написана пьеса стихами с довольно претенциозной фразеологией, затрудняющей зрителям понимание, а актерам – игру. Режиссура Б. Сушкевича по стилю вполне соответствует стилю самой пьесы – это схематичное, условное стилизаторство. Впрочем, актеры делают много усилий. Одна только Дурасова[116] (исполнительница роли Паулетты) согрела свою единственную ясную лирическую роль теплотой и непосредственностью.

Подводя этой пьесой итоги истекшего сезона МХАТ 2-го, приходится еще и еще раз наблюдать, что этот интересный театр, театр большой художественной культуры, пока неудачно стучится в двери современности, характеризуя собой настроения внереволюционной интеллигенции, духовных „островитян“[117], прячущихся под зонтик от сегодняшнего дня. После „Гамлета“ и „Блохи“[118], по своей идеологии несовременных, „Король квадратной республики“ – новый шаг в сторону от действительного содействия социальной революции. Несмотря на свою кажущуюся современность, – неверный, сбившийся шаг. Тем более серьезный, что пьеса эта новая и написана в недрах самого театра»[119].

В отличие от Херсонского, в статье которого пьеса решительно осуждается (правда, за такое подробное изложение уже снятой постановки можно автору этого текста все же вынести благодарность), Луначарский в своем отзыве о спектакле по сути защитил автора «Короля квадратной республики», прибегнув к давно нам известному доводу о ее якобы «непонятности» – хотя эта драма написана гораздо яснее двух первых. Упоминание о пьесе Бромлей он объединил с осуждением инсценировки «Петербурга» Белого: «Так писать для русского театра, как написал свою пьесу Белый, больше нельзя. В прошлом году этот талантливый театр провалился благодаря совершенной непонятности пьесы „Король квадратной республики“ Бромлей»[120].

На самом деле пьеса совершенно прозрачна, но в ней, действительно, вовсе нет советской политической грамотности. Фридрих отнюдь не ненавидит своих простодушных подданных – наоборот, он обожает их, при этом видя всю их ограниченность и горюя о ней. Он не делает того, что хочет Катарина (и что рекомендуют большевики) – не тащит народ за шиворот в революцию. Он знает точно, что новое общество, которого хочет Катарина, будет более жестоким к народу, чем старое, и оберегает народ от этого. Для победы Катарине необходимо низложить и устранить старого президента и пожертвовать жизнями маленьких испанцев – трех принцев и принцессы. Но Фридрих хочет спасти президента и не позволяет мучить детей. Ему, как Алеше Карамазову, не нужен новый мир, построенный на чужой крови. И тут отличие гуманной пьесы Бромлей от победившей идеологии, которое, несмотря на всю ее революционную фразеологию, было обнаружено сразу.

В новелле, а также в рукописи Бромлей Фридрих, новоиспеченный король, сам бросал свою корону на землю – в спектакле, чтобы как-то соблюсти минимум революционных приличий, ее бросали подданные. Так или иначе, проклятие власти преодолено и достигнут некий психологический, а отнюдь не коммунистический, гомеостазис. «Квадратные» перестают грезить о короле и чувствуют себя в состоянии распоряжаться собственной страной самостоятельно, и Фридрих счастлив, что они изменились. Утопический финал и не претендует на реальное, а не чаемое решение проблемы – но ведь о том, что революция настоящая есть прежде всего революция духа, твердили все очевидцы революционного времени в России.

Конечно, пьесу Бромлей раскусили немедленно. Но она «не угадала» не только в идеологическом, а и в некоем узком, жгуче актуальном смысле. Демократический дух в России быстро выходил из моды. Сталин с помощью Каменева и Зиновьева нейтрализовал эффект завещания Ленина и стал генеральным секретарем партии. Протестовавшего против этого Троцкого он в январе 1925 года разжаловал из военкомов и сосредоточил власть в своих руках. Ничто не выглядело на этом фоне неуместнее, чем король, не желающий себе короны и с легким сердцем позволяющий своим демократическим друзьям, честным бюргерам, закинуть ее подальше.

Инна Соловьева писала о «Короле квадратной республики»:

«Фабула переплетала нити интриг любовных и политических. Гордая душа бунта, казнящая своих возлюбленных, Катарина Хель, и женщина-дитя, блаженненькая инфанта Паулетта, равно жаждут отдать власть в стране и самим отдаться Фридриху Без Имени. Фридрих не хочет ни трона, на который имеет право, ни роли народного вождя. Народ („квадратные“) после бунта перегружает на героя ответ за страну. Миссия обучить народ вольности – тяжкий крест, а скорее – пустые хлопоты. Впрочем, мысль без следа исчезает в путанице событий, в невнятице отношений, в сбоях целей и в словесных изгибах длинной многолюдной пьесы»[121].

С интерпретацией И. Соловьевой трудно согласиться. В особенности странно ее восприятие простой и схематичной пьесы, так легко пересказанной критиком, как якобы невнятной: похоже, Соловьева не читала пьесу сама, а пошла на поводу у критиков, причем не тех, кто, как Херсонский, имел некоторый навык, а рангом пониже: например, рецензента «Вечерней Москвы» Дм. Угрюмова, который озаглавил свой отзыв «Глупость в квадрате», результатом чего была обида коллектива театра[122], избиение рецензента и его судебный иск[123].

П. А. Марков писал о «Короле квадратной республики» как о сочинении кукольном, на которое напрасно наложены философские рассуждения и к которому зря прикреплена проблематика власти:

«Напрасно Бромлей выдает свою пьесу за сложное и мудрое произведение: чем более мудрые слова говорят ее герои, тем скучнее и беспомощнее становится пьеса… Театр глубоко ошибся, приняв ее к постановке. Глубоко ошибся режиссер, ставя ее в качестве монументальной и философской драмы. Напрасно мучились актеры в поисках выхода из запутанных положений, ища им психологического оправдания. И только одна Дурасова нашла выход в той сосредоточенной, несколько стилизованной манере игры, в которой она подчеркнуто наивно исполняла роль инфанты Паулетты; она порвала с основной струей постановки; сквозь кукольность и гравюрность образа сквозила болезненная мучительность; прекрасное мастерство актрисы было единственным радостным моментом спектакля…»[124]

И. Соловьева писала о Бромлей:

«…Многие видели ее такой, какой она сама себя ощущала – влекущей сложностью, отвагой проявлений. Выходы на большие темы (власть, свобода, вера, творчество, художник, масса) предлагались в ее пьесах энергично. Еще энергичней обозначались сдвиги – формальные и интеллектуальные. Бромлей спутывала фабулу, обрывала на развороте, намекала на глубины, к краю которых подводит. В поле личного магнетизма этого автора не побывавши, шарма этих пьес не воспримешь. Техника груба и не под стать грузу претензий. Но однажды зачарованный оставался верен»[125].

Замечание о технике Бромлей правильно, но нельзя забывать, что она и сама прекрасно понимала, что стих, превращенный в простой инструмент повествования, теряет в качестве: «Стихи прямо-таки лошадиные», – писала она о своем «Архангеле Михаиле». Драмы Бромлей в этом отношении очень похожи на пьесы драматургов так называемого «немецкого экспрессионизма» – Эрнста Толлера (1893–1939) и др., – получившие прозвище «драмы крика». Чрезмерность выражения, неправдоподобность ситуаций, чересчур очевидный символизм – все эти черты экспрессионизма присутствуют и у Бромлей.

Внутренние конфликты. В середине 1920-х начал разгораться давно тлевший конфликт за первенство между Чеховым и Алексеем Диким, актером и режиссером, а поводом послужили именно теософские увлечения руководства театра. Ср. воспоминания Дикого:

«Вскоре после заграничной поездки медленно, исподволь стало складываться в театре под руководством М. А. Чехова мистическое антропософское направление, все больше вбиравшее в себя коллектив. <…> В театре начались странные „радения“. Простым театральным действиям, элементам системы Станиславского, давно и крепко привившейся в Студии, придавалось значение таинства, сверхчувственного мистического акта. Группа, объединенная Чеховым, собиралась в фойе театра и проделывала „обрядные“ упражнения, в которых актерам предлагалось ощутить в себе „бестелесность духа“, раствориться во вселенной, слиться с космосом, с вечной гармонией»[126].

Как Сушкевичи отнеслись к конфликту 1925–1926 годов и на чьей стороне они оказались? Несомненно, они были против чересчур «левого», «просоветского» и «антидуховного» Дикого – давнего и упорного врага «старого» руководства с его либерализмом и духовными устремлениями. Триумф «Блохи» в постановке Дикого дал ему преимущество. Тогда Чехов попросил у Дикого дать ему роль Левши, но Дикий отказался. Раскол был непоправим. Чета Сушкевичей держала сторону Чехова, и к ней присоединились большинство актеров театра, среди них Берсенев[127] с Гиацинтовой и Бирман. В итоге группа Дикого, 16 человек, покинула театр.

После этого в 1926 году Чехов стал здесь единоличным руководителем, Сушкевич – его заместителем по художественно-постановочной части, а Берсенев – по финансово-организационной. Бромлей, однако, вспоминает, что гармонии в их отношениях не было. После смерти Вахтангова Чехов ее «предал <…> анафеме и сильно возненавидел»[128] (вероятнее всего, когда она высказала ему свое несогласие с его трактовкой мастера Пьера), затем отношения между ними восстановились, опять разладились, и так повторялось несколько раз.

Вообще похоже, что проблемы монархии и демократии для Бромлей прежде всего означали не столько перипетии захвата верховной власти Сталиным, сколько напрямую соотносились с ситуацией, сложившейся во МХАТе 2-м. В середине 1920-х произошло перерождение директорства Чехова в единоличную власть, вокруг него сложилась система фаворитизма – все то, что старым студийцам, помнившим демократические устои, заложенные Сулержицким, наблюдать было нестерпимо. В 1928 году возник конфликт, приведший к уходу Чехова из театра и его отъезду за рубеж.

У А. Дикого причины этого изложены следующим образом: «Его бывшие товарищи, не разделившие с ним трон руководства, стали смотреть на Чехова косо, атмосфера в театре опять накалилась, и Чехов решился уехать за границу <…>»[129]. Несомненно, Дикий имел в виду Сушкевичей. В театре действительно имел место взрыв недовольства деспотизмом Чехова, а Сушкевич и Бромлей были главными его оппонентами, как это явствует из дневника В. Смышляева. 16 марта 1928 года он записал:

«Сейчас театр наш переживает трудные дни. В ночь с 12-го марта (вторник) на 13-е (среда), после „Заката“[130], состоялось заседание ядра труппы, на котором Сушкевич выступил с обвинениями против Чехова, что он губит наш театр. После речи Сушкевича говорили почти все собравшиеся, и почти все (пожалуй, за исключением Гиацинтовой) так или иначе подтверждали основные положения, выдвинутые Сушкевичем. Чехов был отвратителен. Все это было для него полной неожиданностью, и он тщетно пытался себя оправдать и внушить нам, что мы должны были его беречь и любить. Но в ту ночь ему никто не поверил[131] <…>

Сушкевич говорил, что театр воспитан Сулером [Сулержицким] в коллективном духе, поэтому привык к коллективному самоуправлению. Чехов не считается. Утверждает самовластие и бесправность в театре, полагаясь на личные симпатии и антипатии. Люди боятся за свое личное положение, боятся слово сказать открыто и правдиво, боятся и дружбы, и вражды Чехова»[132].

Выступление Бромлей было не менее подробно, но гораздо более темпераментно: Смышляев записал:

«Бромлей (как всегда, с дрожащими руками и трясущимися от темперамента губами): Я уже давно перестала лично интересоваться театром! Мне лично в театре ничего не надо! М. А. должен быть директором! Но нужно сказать прямо, что только М. А. виноват в создавшейся ужасной атмосфере в театре! И он глубоко заблуждается в том, что он может быть единоличным правителем, да еще идеальным! В истории были люди, куда позначительнее М. А., да и те не были идеальными единоличными правителями! Чехов – человек слабый. И таким правителем нашего театра быть не может. М. А. – хороший актер, но и только. Как человек он слаб. М. А.! Вы просмотрели, что театр гибнет, что в театре нездоровая атмосфера! Нет! Вы просто невнимательны к театру, которым вы хотите управлять единолично! У Бориса М. нет обвинений против вас, Б. М. только констатирует факт! Вы, М. А., в шорах! Вы фанатик! А театр живет помимо вас и имеет право на жизнь! Не забудьте, что художественный организм существует. Вы живете рядом с ним. Вам его жизнь безразлична! Что говорить! Вы вашей бестактностью принесли в театр карьеризм, вы его поощряете! И вот, вместо того, чтобы заниматься искусством, каждый озабочен тем, чтобы захватить положение. Организм театра начинает издыхать. И я не могу видеть этого! Когда-то Сулержицкий говорил нам: „Я верю в вас всех, верю, что вы должны взять на себя большую историческую миссию!“ А то, что делается сейчас, мне видеть отвратительно! М. А., кроме вас, директором никто быть не может, но вы должны увидеть и услышать то, что вы не видите. Возможности нашего театра неповторимы! И вас не хвалить надо, а ругать и бить!»[133]

На другой день Чехов якобы «ушел из театра». В действительности этим не кончилось: была разработана примирительная резолюция, 20 марта Чехов встретился с активом театра и потребовал гарантий подчинения от Сушкевича. Но, судя по записям Смышляева в дневнике, Сушкевича с Бромлей оттеснили Берсенев с Гиацинтовой: «Таким образом, фактически утверждают пьесы и делают выбор Берсенев и Сушкевич. Но Берсенев установил такие отношения с Чеховым и Херсонской, что они его слушаются и его поддерживают <…> Нехорошо, нехорошо у нас в театре»[134]. Смышляев прямо пишет, что Сушкевича «объехал Берсенев»[135]: после ухода Чехова именно он был назначен художественным руководителем театра. Сушкевичи оставались в театре еще четыре года – до 1932-го.

Чехов же в конце марта покинул МХАТ-2. На самом деле он, как обычно делал в эти годы, летом уехал отдыхать в Германию и, получив ряд деловых предложений, просто не вернулся вовремя, написав просьбу о продлении ему отпуска; последовала какая-то переписка, обмен требованиями и т. д., и все кончилось тем, что он остался в Германии, впоследствии долгое время работал в Риге – столице независимой Латвии – в Русском драматическом театре и, наконец, переехал в США.

Бромлей после третьей неудачи ее пьес на сцене оставалось признать, что с драматургией она потерпела крах. Писательница сосредоточилась на прозе. Именно на вторую половину 1920-х приходится пик ее новой литературной активности.

Зрелая проза

Второй сборник. Через десять с лишним лет после первого сборника Бромлей, в 1927 году, в Москве, в одном из последних негосударственных издательств – Артели писателей «Круг»[136] – вышел ее второй прозаический сборник. Назывался он «Исповедь неразумных. Рассказы» – видимо, чтобы сама грамматическая структура словосочетания напоминала читателю о дебютном сборнике – «Повестях нечестивых». Это ее проза, написанная за десять лет, прошедших с 1917 года. Язык второй книги гораздо чище и умереннее. По-прежнему новеллы Бромлей повествуют о французах, испанцах, немцах. Одна из новелл, «Повесть о короле квадратной республики», – это пересказанная прозой собственная драма «Король квадратной республики», которая в 1925 году и сама была переделана из ранней новеллы Бромлей «Записки честолюбца» (1914), где действуют то ли немцы, то ли голландцы и испанцы. Даже совершенно фантастические демиург и его сын («Из записок последнего бога») носят немецкие имена. Здесь, наконец, появляется и современная русская жизнь – повесть «Птичье королевство».

Темам вокруг Французской революции посвящены три новеллы. «Отрывки из писем» повествуют о самозабвенной женской влюбленности. Дело происходит в Париже галантного XVIII века: но галантности остаются в стороне – речь идет о крупном деятеле, министре, обуреваемом идеей общественного блага. Напряженный любовный сюжет переплетается с политической темой.

Зрелой прозе Бромлей присуща замечательная выдумка, острый сюжет, язык ее в высшей степени выразителен. Если бы это слово не было занято для обозначения ничем не замечательной литературной группы 1920-х, можно было бы сказать, что именно Бромлей создавала русский аналог немецкого экспрессионизма – и в драме, и в прозе. К сожалению, Надежда Николаевна развернулась как прозаик в полную силу, когда было слишком поздно: ее читатель исчезал на глазах.

Театральный роман Бромлей. Лучшей вещью второго сборника Бромлей выглядит ее первая полноценная повесть о современности «Птичье королевство», в которой изображена театральная Москва середины 1920-х. Это как бы ее «театральный роман», убийственно остроумный, с захватывающей интригой, c легко узнаваемыми прототипами, – настоящий кладезь для любителей романов с «ключом». «Птичье королевство» впоследствии, в 1929 году, вышло в «Библиотеке „Огонька“», что означало литературную и общественную удачу. Но, как известно, именно в 1929 году за литературу принялись всерьез и разогнали относительно независимые писательские союзы, так что от этого успеха уже ничего не зависело.

Неизвестно точно, к каким литературным объединениям Москвы принадлежала Бромлей в период, когда она активно публиковалась. Очевидно, долго сохранялись ее связи с театральным критиком С. Г. Кара-Мурзой, в салоне которого она читала свои произведения в 1918 году, и с другими участниками этого салона – прежде всего с театральным критиком Ю. Соболевым и прозаиком В. Лидиным: первую книгу о Вахтангове, в которой Бромлей участвовала, собрали в 1939 году именно эти трое. Свой первый прозаический сборник, как мы помним, писательница выпустила в издательстве «Северные дни» (1916–1922). Де-факто это было издательство раннего, образовавшегося после Февраля клуба московских писателей, который кристаллизовался вокруг салона Кара-Мурзы и ряда оппозиционных газет – редактором был Иосиф Александрович Матусевич (1878–1940), в 1922 году высланный из России на «философском пароходе» (впоследствии секретарь Союза русских писателей в Берлине). Затем, вместе с сестрой Натальей Бромлей, Надежда, видимо, входила в объединение «Лирический круг», позднее преобразившееся в Артель писателей «Круг». Именно «Круг» издал последнюю и лучшую прозаическую книжку Бромлей (см. ниже).

Из произведений самой Бромлей явствует, что позиция ее, хотя и, безусловно, далекая от официоза, все же несколько левее, чем позиция Булгакова и его «гахновского» круга. Например, в повести 1925 года «Мои преступления» героиня-подросток разрывается между собственной революционностью и состраданием к старшим, которых режим уничтожает. Булгаков писал для МХАТа, политически лояльного (пусть лишь по видимости), но насквозь амбивалентного; кроме того, он работал и с Третьей, «Мансуровской», студией Вахтангова, потом ставшей Театром Вахтангова. Именно со МХАТ-2, где служила Бромлей, у него связей вроде бы не было. Однако создается ощущение, что Булгаков находится где-то совсем близко от мира Бромлей: в «Птичьем королевстве» изображен гениальный современный драматург Эйссен – «умный человек с бледным носом» (с. 39), – он пишет для героини пьесу, о которой она говорит:

«Пишите так: меня осудил весь мир, а я права, меня сжигают на костре, а я пою… <…>

Одним словом <…> что-нибудь вроде Христа, распятия, только Христос, несмотря ни на что, веселый, без этих стонов и без уксуса, острит на кресте и потом поет замечательно под занавес…» (с. 44)[137].

В этом фрагменте повести 1927 года Бромлей вполне сознательно использует портретные черты Булгакова, дважды подчеркивая знаменитый нос, – и вплетает сюда же тему Христа из романа, первый вариант которого уже писался во второй половине 1920-х, и наверняка что-то об этом было известно.

Рассказ о пьесе, которую сочинил в конце концов для героини повести Эйссен, полностью подкрепляет гипотезу о Булгакове как его прототипе: создавалось «Птичье королевство» в 1926–1927 годах, а описывает 1924 год, то есть идет по живым следам скандалов вокруг булгаковских «Дней Турбиных»:

«Настал день чтения новой пьесы.

На этих чтениях актеры супили брови, актрисы дрожали ресницами и все смотрели на директора, который „знал“. К третьему акту обреченной пьесы он опускал правую бровь, и навстречу ей ползла кривая улыбка <…> Кое-кто выходил, недослушав, а автор с холодным от страха животом, заикаясь, сосал свой чай, как губку с уксусом распинаемый» (с. 50).

Кто может сказать, зачем бы тут Бромлей опять упоминать «губку с уксусом» и «распинаемого»?

Бромлей подчеркивает уникальность того, кого героиня называет «мой автор», в атмосфере, царившей в театре конца 1920-х: «Мой автор <…> приносил бесстрашие слепца в наш раскаленный страстными опасениями, продажный воздух. Он не видел лжи своими огромными чужими глазами» (там же).

И тогда актерам начинает нравиться пьеса: «Талантливая сущность прокаженных актерских душ почувствовала величие; прекрасное желание восхищаться пробудилось в бедных сердцах» (там же). Этот конфликт страха и неистребимого стремления к правде даже в изуродованных душах актеров Бромлей суммирует так: «Позорные битвы! Наши позорные битвы во имя прекрасного!» (там же).

На параллелизм творчества Булгакова и Бромлей можно взглянуть и шире: у Бромлей налицо повесть о послереволюционном примирении и прощении России высшими силами – это «Из записок последнего бога» (ср. «Белая гвардия»); есть и своя биологическая фантастика о революционной современности – это «Потомок Гаргантюа» (ср. «Собачье сердце»); есть даже сочинение о художнике и святоше – это «Приключения благочестивой девицы Наннетты Румпельфельд»; есть у нее и мистическо-фарсовая мениппея, роман о Сатане – это «Мария в аду», где Сатана вместе с Богом вынужден поддержать основу бытия – различие добра и зла. При полном отсутствии внешнего сходства с романом о Сатане Булгакова в этой повести Бромлей поражает глубинное сходство как концепции – неотменимость основного морального закона доказывается силами зла, – так и жанра, переплетающего теологию с эксцентрикой.

Театр небожителей. Прецедент «Птичьего королевства» Бромлей следует учитывать для булгаковского «Театрального романа»: так, например, культ отчетливо опознаваемого МХТ, который здесь, на фоне общего морального распада, выглядит театром полубогов:

«Есть Новый театр на Театральной; там живут прекрасные люди, и туда никого не принимают. Чистый театр, величавый, там гнездятся орлы; там люди друг другу священны. Это огненный дом. Там нет ни лакеев, ни предателей, ни продажных, ни разовых женщин, ни красных занавесок в закулисных коридорах, похожих на коридоры домов свиданий, ни проезжих молодцов из актерской сволочи, растерявших талант и пристойность в притонах, похожих на театр импровизаций, в театрах, похожих на притон <…> они там торжественно дышат воздухом нашего времени и называют его горным. <…> Мы ходим плакать на их спектакли» (с. 26).

Однако, как и Булгакову в «Театральном романе», никакой пиетет не мешает Бромлей тут же переключиться в саркастический регистр:

«…Они носят головы на своих плечах с величайшей осторожностью. Они работают неслыханное количество часов в сутки, и единственное, что их переутомляет, – это их вежливость. Ибо они вежливы даже в трамвае, даже на премьерах чужих театров. Они отглажены до последней складки, их носовые платки ослепительны. Постоянное усилие никого не презирать и со всеми здороваться влияет несколько на их цвет лица. Но они никогда не умирают несвоевременно. Один из них, говорят, даже играл ответственную роль после своей смерти и умер официально только под занавес третьего спектакля, когда успех был обеспечен и подготовлен дублер» (с. 27).

Пассаж о мемориальном кабинете легендарного основателя у Бромлей в «Птичьем королевстве» сопоставим с музейной серией фотографий Аристарха Платоновича в «Театральном романе»:

«Есть и у нас святилище и древность. Там желтые в крапинках обои, голые лампочки висят на шнурах перед двумя неряшливыми окнами; на ламбрекенах пожелтевшие облака гардин старого образца, кроваво-желтый крашеный пол облуплен под столом древнего ореха. Сыплется лавр древних венков: кабинет первого директора, беспримерной славы благородного отца, умершего в году 1873-м» (с. 11).

Характеристики, восхищенно-ироничные и гиперболически-экспрессивные – например, в следующем фрагменте – также могут быть плодотворны в плане сопоставлений с булгаковским материалом:

«Был торжественный случай в театре. Раут, празднование. <…>

Качая плечами, с ледяными неглядящими лицами прошла шеренга роковых женщин; парчовые кресла скользнули им навстречу, и они опустились в кресла с египетским движением спин, держа прямую позу разбуженной змеи. <…>

Актеры все, как один, озирались с конским аллюром в праздничной надменности. <…> Сам Станиславский пронес над черным половодьем толпы свою голову укротителя зверинца, подобную белой хоругви. <…>» (с. 33).

Театр-варьете или мхатовский капустник? В описании эстрадных номеров на этом театральном празднике сгущаются мотивы, возможно, прототипические для булгаковских театральных описаний:

«Началась программа приветствий. Открылись большие стеклянные двери, и двинулось шествие – и все улыбнулись ему согласной улыбкой. Великолепное четвероногое, гривастый верблюд, составленный из двух человек, шел впереди, обутый в английские ботинки; за ним – поздравительный кортеж, и все это от Нового театра, того театра, который так многим мешает мирно спать; мне – первой.

Верблюд стал, содрогая<сь> выгнутой шеей, его вела пернатая кудлатка. Верблюд качнулся, ударило „дзын“, и пищалка пропела нечто убедительно обиженное, как верблюжья душа. Хохот. Кудлатка металлически вскрикнула. Верблюд верблюжьим гнусавым басом, танцуя, запел: он пел следующее:

Среди долины Умбри – я

Вдали от здешних стен,

Цветут – цветочек Скумбри – я,

И птичка стре – пантен!

Верблюд качался и вихлял боками, востроносая кудлатая душка летала, вскрикивая, и раскидывала ручки.

Маленький, ярко белокурый, с озорной и кроткой мордочкой гениальный Богомолов, побледнев от серьезности, сказал несколько слов о родословной верблюда. Хохотали и плакали, хохоча. Он уронил слезу, извинился и, кланяясь, вынул ослепительный платок. Аплодисменты» (с. 33–34).

Приходится также предположить интертекстуальную связь между следующей сценой и явлением профессора белой и черной магии в «Мастере и Маргарите» – при том что «маг» у Бромлей изображен пародийный:

«Потом из верблюжьего живота вынули эстраду, и на ней, торча фалдами фрака и выгнув правую ногу, подобно коню, роющему землю, воздвигнулся „Джон Личардсон настоящий“. Он вздыбил черный ус под наморщенным носом и потер руки. Глаз, яркий и круглый, вращался угрожающе и вдохновенно.

„Проездом чересь – то есть скрозь этот город, – сказал Личардсон и резко смолк, пережидая смех. – Я, профессор черной и белой магии, Джон Личардсон настоящий, даю гастроль! Почтеннейшая публика и интеллигенты!“

С вопросительным восторгом черным кустом торчали брови, торчали детские верящие глаза.

Не от райской ли чистоты сердца родится этот блаженный вздор?» (с. 34–35).

Здесь точно изображен эстрадный номер «Гастроль Джона Личардсона настоящего», созданный актером МХАТа Владимиром Поповым. Он же – В. А. Попов-Транио (впоследствии ставший известным киноактером) – вспоминал:

«Этот номер кабаретного характера, заимствованный из рассказа Тэффи „Проворство рук“, был эскизно намечен в 2-минутном представлении на новогоднем вечере в 1915 г. До сего времени я не потерял интереса к этому образу. С каждым годом номер этот расширялся, образ Личардсона определялся, и я сроднился с ним настолько, что для меня он уже не является вымыслом. Я верю в существование Джона и ясно вижу его в разных похождениях. Люблю его и безжалостно смеюсь над ним без конца. Смеюсь над этим трогательным неудачником, с его наивным жульничеством и чудесом и чудесами…»[138]

Номер этот не годился для широкой публики, которая не понимала пародий и негодовала, норовя мага прогнать. Бытовал он на праздниках «для своих» и был прекрасно известен среди театральной и околотеатральной публики. И драматизированность прозы Бромлей, и ее реалистический мимесис, усиленный авангардистскими приемами выразительности, и даже тематические и мотивные блоки находятся на той же линии, что и работа Булгакова.

Приметы нового времени. Повесть Бромлей о театре писалась на десять лет раньше, чем неоконченный роман Булгакова, в атмосфере несравненно большей открытости: она несоизмеримо откровеннее, и прямому авторскому слову отведена в ней почетная роль. Впрочем, наиболее острые темы Бромлей решает метонимически, через значимые детали. Вот как рассказывается о сдвигах в системе актерских амплуа в связи с советизацией театра к середине 1920-х:

«Актерские амплуа в эти годы перекосились. <…> Например: искали мускулистого героя с маленькой моложавой головой. Не было таких. В результате заказали мускулатуру, и ее носил актер на орущие роли. В сезоне 1924 г. он сыграл 253 спектакля» (с. 8).

Надо понимать, что главным протагонистом новых пьес стал мощный микроцефал – как полагалось выглядеть положительному герою из народа, представителю массы, голос которого – глас народа (отсюда «на орущие роли»), который вначале может заблуждаться, но в конце концов попадает под чуткое руководство партийных товарищей. Поскольку нужного физического сложения среди актеров не наблюдалось, приходилось прибегнуть к накладной мускулатуре.

«Неврастеники перешли на амплуа „ответственных“, умирающих на посту. На этих спрос был меньше. Комики не вылезали из крахмального белья. Спрос на резонеров увеличился вдевятеро, они стали неизбежны в народных сценах. Вообще резонеры играли все. Любовникам не осталось другого применения, как бессловесно носить фрак и воздерживаться от всего прочего. Да и в мое время уже от всей этой пламенной породы оставалась всего лишь пара огрызков. С 1917 года если они и появлялись на сцене, то лишь по причине тяжелого ранения и обычно не далее третьего акта умирали под покровом знамен или проклятий» (с. 8–9).

Понятно, что наиболее распространенным типом героя в дореволюционном театре был герой мыслящий и сомневающийся, то есть неврастеник. Из повести Бромлей мы узнаем, что это амплуа сохранилось только для «ответственных, умирающих на посту». То есть это крупные партийцы и военные, принимающие трудные решения (только так можно было оправдать такое проклятое наследие прошлого, как неврастения, то есть внутреннее несогласие с самим собой), а потому гибнущие от инфарктов на общем фоне переутомления.

Почему комики в новых пьесах не вылезают из крахмального белья? Видимо, они играют богатых, а богатые должны выглядеть идиотами.

Почему спрос на резонеров увеличился вдевятеро? Потому что уровень пьес сознательно понижался, шло запланированное оглупление публики, все объяснялось, причем на самом примитивном уровне.

Почему любовников почти не осталось? Потому что носители мужского начала – самостоятельные, независимые, добивающиеся своего герои – казались несовременными теперь, когда личная жизнь стала не важна по сравнению с политической злобой дня. Поэтому такие персонажи должны были молчать, в сюжете им делать нечего, кроме как гибнуть.

Реставрация. В «Птичьем королевстве» отразились стремительные духовные перемены, суммируемые как моральная деградация театра. Революционный театр Вахтангова ушел в воспоминания. Налицо реставрация допотопной рутины, утрата духовного активизма, характерного для Серебряного века и первых пореволюционных лет. Автор описывает некий обобщенно-московский театр, где все само неудержимо сворачивает на старый лад – к театральным нравам и обычаям, принятым не только до революции, но и до реформы Станиславского:

«Это Ноев ковчег, торжественно всплывший после потопа. Добротное все для всех. Но старая Москва сидит в его углах, и запах дореформенных сигар никогда не покинет красного штофа наших портьер» (с. 11).

Революция – потоп, который живописал Маяковский в принудительно насаждавшейся во всех театрах «Мистерии-буфф», – схлынула, но в середине 1920-х выяснялось, что уцелел не тот великий русский театр, который создавали Станиславский, Немирович, Сулержицкий, на рубеже веков, а театр предыдущей эпохи, традиционный театр старой Москвы – «добротное все для всех». Это тот театр, в котором разрешено было курить: отсюда фраза о запахе дореформенных сигар. Запрет на курение в театре был одним из элементов театральной реформы Станиславского – Немировича-Данченко, вместе с требованием снимать пальто («Театр начинается с вешалки») и запретом входить в зал и выходить из него во время спектакля.

Вечность театра и его опасности. Но есть и внутренние, заданные извечно законы театральной экзистенции: театр всегда одинаков, он нужен и поэтому вечен:

«Видали вы этот паноптикум, это лихое сборище извечно падших героев? Этих птичьих королей, эту несменяемую династию орлов и кур? <…> Это мы. Мир, круглый и душный, как воздух внутри летающего шара, мир, взлетающий над всеми потопами, и который не будет забыт ни одним Ноем, ибо мы хлеб для людей» (с. 7).

Автор идет нетореными путями, угадывая неоткрытые пока истины о театральном инстинкте и о терапевтической природе игры: зачем приходят люди в театр?

«Вот эта маленькая хочет быть ангелом! Кто сделает ее ангелом, наконец, кто зашьет ей небесные ризы серебром сбывшихся надежд? <…> Другая хочет быть голой в уличной витрине – и сцена должна ей дать эту радость, хотя бы ценою крови. Все, что заковано в сердце и теле запретом, законом, все натуральное и недолжное, все чрезмерное хочет рождаться на сцене чудовищно, великолепно, хочет ценою всего в мире осуществиться, выкричать душу, выхохатывать всеми струнами тела, до сотрясения печени, до вывиха челюстей, хочет убить, наконец! – убивать хочет каждый. – И потеть, плакать, молиться, показываться, мстить» (с. 24–25).

Людям необходима возможность отождествиться с актерами и прожить несколько часов чужой жизнью, испытать необычайные эмоции. Но кто такие актеры, которые дают им эту возможность? Выясняется, что «птичье королевство» опасно для жизни: оно полно предателей, сплетников, недоброжелателей, шпионов:

«Вот наши театральные коридоры. Человек с испуганными белыми глазами извивается по коридорам, как ласковый червь. Он греет руки у отдушины, откуда мчится теплый ветер нагретых труб, греет, чтобы хватать людей за руки теплыми руками. Он ловит всех проходящих и смотрит им в глаза. В глазах его страх и жажда любви. Он сплетник, талантлив, ему дают мало ролей. Ибо успех его опасен: этот червь, получивши успех, перестает извиваться. Утконосая его голова становится недвижной главой василиска. Он может стать первым и тогда пожрет всех в отместку за страх и жажду, которые жгут его сердце.<…> Как везде есть роковая женщина, называемая Дюма-фис. Она гибка. <…> Есть рыжий сатана, прищуренный, веселый, с зеленым шарфом на шее. Умеет, братски обняв, короткой, кроткой речью рвануть за сердце так, чтобы до крови, больней чего нельзя. И после весел. После – дружба» (с. 13).

В театре есть и доносчик. Это человек, постоянно читающий газету в коридорах, в самых разных и неожиданных местах, и при этом слушающий обрывки разговоров щекой – его так и зовут «Щека».

Изгнанники и изнасилованные. В королевстве неладно: в праздничную ночь в театре, пока все пили и танцевали, на чердаке повесился актер:

«Через день из двухлетнего изгнания вернулся поседевший человек, которому наш театр был обязан двумя десятилетиями славы. Знаменитый изгнанник пришел в час, когда театр пустует, и обошел его снизу доверху один и попросил сторожа показать ему место на чердаке, где повесился актер» (с. 39).

Это, конечно, Станиславский, вернувшийся из затяжного европейского турне, во время которого часть труппы решила не возвращаться в Россию. Во втором МХАТе действительно имело место самоубийство – с собой покончил актер Верещагин, случилось это в 1924 году, о чем упоминает в мемуарах А. Дикий.

Другой узнаваемый театральный портрет напоминает Михоэлса:

«Небольшого роста седой человек с тяжелыми веками мудреца и широкой челюстью властелина. Он проходит замедленным шагом по театру сверху донизу, обходит кругом коридоры всех ярусов медленно и зевает безнадежным седым зевком тигра. Он волочит свою умершую от боли страсть к театру, который создан им единолично, и он ни с кем не хочет встречаться» (с. 72).

У Бромлей этот персонаж не привязан к описываемому театру. Михоэлс пострадал от того, что «его» театр, в котором он работал с самого начала – Государственный еврейский камерный театр под управлением Алексея Грановского, – был в то время на грани закрытия после того, как в 1926-м Грановский решил во время гастролей театра остаться в Германии. Театр же вернулся, но в нем начались мучительные проблемы.

Великие режиссеры России – «царственные звери» – безжалостно укрощались. Они попали в смертельный переплет, за саму возможность продолжать работу в театре надо было платить официальной ложью. Несомненно, следующий пассаж написан о Станиславском:

«В те дни даже великие люди лгали, подобно львам, недавно пойманным в пустыне, которых укротитель-индус учил молиться по-немецки. Помню, как огромные пасти, желтые с сединой, гремя воем возмущения, молитвенно и разъяренно поднимались к потолку цирка и круглые когтистые черные ладони зверей соединялись в благочестивую и страшную позу» (с. 46).

Не зря Бромлей уподобляет новую, требуемую ложь исповеданию новой религии, которая не может не возмущать несчастных с изнасилованной, раздвоенной душой. Это цирковое сравнение напоминает и об инквизиции, и о евреях, под угрозой смерти переходивших в христианство, так называемых «анусим» – буквально «изнасилованных».

Ослабевшие сдавались и принимали новую религию искренне, так исцеляясь от внутреннего раскола.

«Таков был наш знаменитый изгнанник. Он возвратился мудрым, прокричавшим свой голос – он мог уже только шептать, – седым дряхлым тигром; и, представьте, он тихо полюбил современность, безнадежно, старчески. И многие тогда тихо ее полюбили, обольщенные слабостью своих сердец, изнеможенных тысячью лишений» (с. 46).

Так описывает духовную гибель старшего поколения Бромлей в повести, вышедшей одновременно с «Завистью» Ю. Олеши.

Но вот еще один вариант актерской судьбы. На первый взгляд, описывается актер старой школы:

«Гастроль сегодня. Этот у нас, который валяет Шекспира без дураков по всей Эсесерии. Стар, потрохов никаких, и мирно, как труп, сквернословит на все буквы <…> А старый орел, ее возлюбленный Гамлет, с гениально перекошенным лицом, отвечает ей столь сухо и отрывисто, с таким блистанием страстного цинизма в огромных глазах, что становится жарко» (с. 7).

Кого изображает этот портрет? «Гамлет» в книге 1927 года для тогдашнего читателя означал прежде всего постановку 1924 года в МХАТ-2 (режиссер В. Смышляев). О великолепной игре Михаила Чехова писали все. «Огромные глаза» и «перекошенное лицо», о которых говорит Бромлей, запечатлены на снимках Чехова в этой роли. Почему Бромлей понадобилось делать великого актера, человека средних лет, в этой роли старым, малокультурным развратником? Возможно, ключ здесь – слово «без дураков». Оно тоже означает здесь «дореформенный» театр, то есть театр не режиссерский, не создающий ансамбля, а театр, в котором важен только один актер, театр гастролеров. Именно таковы будут претензии Бромлей к Михаилу Чехову во время конфликта 1927/28 года, когда она обвинит его в самовластии – в том, что театр, созданный Сулержицким как ансамбль единомышленников, перестал под чеховским руководством существовать как единое целое. Поэтому и моральный уровень этого Гамлета напоминает об актере старого образца, поэтому и его непотребное поведение, поэтому он побаивается актрис с высшим образованием.

Духовная жажда. Автор точно указывает на причины новейшего упадка нравов: это отмена старых ценностей – и, самая болезненная из всех, отмена Бога. Но искусство должно восхищаться, оно нуждается в поисках новых кумиров:

«Дайте же нам чем-нибудь восхищаться. Вожди? Но у них такая приватная наружность. Комсомол? Простите. Через тысячу лет, когда он станет легендой. Не раньше. Эти дебютанты требуют слишком большого кредита.

И вот возвышенные души кидаются от одного предмета к другому, ища, что бы их восхитило, чтобы создать, например, спектакль с хорошим, честным апофеозом. Без апофеозов искусство не цветет. И вот они мчатся, ловя превратные идеи, а за ними старательным галопом летят дозорные и рвут им пятки» (с. 46).

Отсюда потеря всех ориентиров, подчинение и порабощение искусства:

«Как перепутались голоса на нашей голубятне! Все стали дроздами и попугаями. Где птичья гордость! Мы прыгаем на привязи и повторяем заученные вокабулы, прыгаем, как игрушечные пуделя, надуваемые резиновым клистирчиком» (с. 47).

Последний поэт. Бромлей принадлежит прелестный по тонкости диагноз такого экстравагантного театрального поведения, какое являл миру Всеволод Мейерхольд:

«Между тем таланты не иссякают, между тем население требует зрелищ, дозволенных, но с перцем и пламенем; крайности необходимы; спрос на абсурды невероятный.

И вот один из старых режиссеров, Елизарий Пират, берет на себя истребление человеческого театра. Во всех переулках Москвы возникают „дома зрелищ“ под флагом старого Пирата. На сцене этих театров играют куклы, животные, предметы обихода, достигнута предельная материальность. Освещение разрешается только дневное и полуденное, ибо раннее утро, туман и вечер кажутся подозрительными. Синий свет изгнан; под подозрение взяты звезды, луна, облака; природа допускается только съедобная или строительная.

Со всех сторон были неоднократные попытки обуздать безумца, ибо движущийся паноптикум его спектаклей производил бесовское впечатление. Наконец он получает предписание ввести на сцену человека, как неизбежный элемент социальных систем. Тогда он собирает кучу людей, никогда не игравших, но имеющих, подобно ему, профили хищных рыб, и, обучив их своему делу, заставляет двигаться и произносить тексты пьес с расстановкой слов справа налево или слева направо, но в последнем случае знаки препинания исполняются наоборот. Многие остались довольны. Благость намерений казалась несомненна. Я утверждаю, что так оно и было в действительности. Кое-кто подозревал его в неумеренном честолюбии, другие – в чрезмерной насмешливости, третьи предсказывали ему преждевременное слабоумие. Между тем он был только поэтом, и он обманул всех, ибо женился и решил временно отдохнуть. Центральный театр переделали в мюзик-холл с пением, танцами и гирляндами незабудок. К этому времени публика повеселела; продолжительность браков увеличилась вчетверо; все стали ценить правильность пищеварения и взаимность удовольствий. Но замечательный человек еще раз обманул людей, и одну из генеральных в его театре я описываю ниже.

Таковы были великие поэты того времени…» (с. 48–49).

Здесь имеется в виду в первом случае – раннереволюционный этап новаций Мейерхольда, запечатленный, например, в спектакле «Земля дыбом», посвященном Красной армии и Троцкому, где по залу проезжали грузовики, мотоциклы и велосипеды, а на сцене действовали настоящие воинские отряды в настоящем обмундировании, с ружьями, пулеметами, прожекторами и даже мелкокалиберными пушками. Во втором случае описана новейшая конструктивистская метаморфоза Мейерхольда, поданная в этом отрывке как еще один «обман» неугомонного новатора. Ниже у Бромлей дан эпизод генеральной репетиции в театре имени Елизария Пирата, где режиссер восхитительно играет с условностью:

«Занавес. Первое: на тросах под красной падугой актеры висели на стульях. У одного выпало стремя, и он болтал в воздухе правой ногой, теряя равновесие. Зал завопил. Дали занавес.

Шорох, смех, чудовище зашевелилось, издавая подобие веселой икоты: „Повесили актеров до спектакля“, „Виси за те же деньги“. Хохот.

На просцениум выходит кособокий человек и в полутьме со стоном произносит нечто неслышное. Из ложи звучит холодный возглас Елизария Пирата: „Свет в зал!“ „Митя же!“ – говорит кособокий, содрогаясь, его осветили. Я присутствую при казни: у кособокого лицо смерти; он потер руки, завернувшись спиралью: „Вследствие“. – „Ясно, что вследствие“ – отвечают из зала. Я леденею. „Вследствие технической неисправности первая часть интермедии отменяется“.

Гром аплодисментов.

Резко, рывком, гремя музыкальной рулеткой, развернулся занавес и ударил в порталы, порталы грянули медью. Зал охнул, холодея. „Музыкальный занавес“ – захлебнулся кто-то; ниспал ряд звучащих колонн и ударил в металл половиц. И среди звона и сияния двое красно-черных гигантов скрестили мечи, и мечи запели!

Поднялся треск аплодисментов.

Я тряслась, теряя рассудок» (с. 61–63).

Недружелюбие. Бромлей, по всей очевидности, в театре не слишком любили. Она была второстепенная характерная актриса, но при этом – жена одного из двух главных режиссеров, сама начинающий режиссер (ее первой постановкой была пьеса д’ Аннунцио «Дочь Иорио», 1919), и то и другое давало достаточный повод для недобрых чувств. Ее литературное творчество внушало в театре уважение, пока виделось как пройденный еще до вступления в Студию этап. Но стоило ей заинтересоваться драматургией, как от нейтральности коллег не осталось и следа. Вот ее насмешливый портрет в мемуарах С. Гиацинтовой:

«Новое время требовало новой драматургии. Только этим, мне кажется, можно объяснить острый интерес, проявленный Вахтанговым к пьесе „Михаил Архангел“, сочиненной Надеждой Бромлей.

Это была женщина сложная и странная. Действительно умная, одаренная, она самой себе представлялась достойной мировой славы – вероятно, поэтому относилась к окружающим спесиво и часто недоброжелательно. Внешне эффектная, в жизни и на сцене настоящая grand-dame, она вела себя как избалованное дитя, манерничала. Об одном актере она говорила, что любит его как „женщина, актриса и ребенок“ – ей казалось, что именно такой сплав она являет изумленному миру. Была она остроумна и легко сочиняла смешные поэмы. И даже напечатала стилизованный под восемнадцатый век эпистолярный роман, казавшийся мне интересным в ту пору. <…> У Нади было множество маленьких пудрениц – глядя в их зеркальца, она не скрывала удовольствия от собственной красоты[139]. Все бы ничего, но, не зная сомнений, Бромлей принялась писать для театра – и это было ужасно. Естественно, Сушкевичу „Архангел Михаил“ нравился. Но никогда не пойму, чем эта туманная, вычурная, путаная пьеса в стихах взволновала Вахтангова и даже Луначарского. Видимо, желаемое принималось за действительное – уж очень хотелось поставить „свою“ пьесу – о силе народа, о новой интеллигенции»[140].

Мы уже убедились, что пьеса Бромлей совершенно не касалась ни силы народа, ни новой интеллигенции. Мемуаристка подчеркивает, что противились бромлеевской пьесе актеры студии: «После нескольких просмотров вся Студия восстала против „Архангела“, его так и не показали публике». Но на самом деле постановку видела вся Москва, на многочисленных генеральных, а публике, в конце концов, ее запретили показывать вовсе не из-за бунта актеров, а потому что так решили театральные власти. Из-за «Архангела Михаила» Гиацинтова навсегда поссорилась с Бромлей: «Вовлеченная товарищами в бурю студийных страстей вокруг „Михаила Архангела“, я зачем-то сама послала письмо Бромлей, лишившее меня ее расположения на всю жизнь: свойственные Наде и ум, и юмор покидали ее при малейшей критике»[141]. Также трудно понять, почему Гиацинтова упоминает лишь одну зрелую новеллу писательницы – «Отрывки из писем» – из полутора десятков ее вещей.

Бромлей описала вахтанговский период своей жизни в неопубликованной повести «История одного рояля», которая до сих пор не найдена. Конфликты середины 1920-х отразились в «Птичьем королевстве». Период, изображенный в повести, – это 1924-й, год возвращения Студии и превращения ее в самостоятельный театр, на который спроецировано раздражение писательницы из-за конфликтов, раздирающих театр.

Сюжет «Птичьего королевства» построен на соперничестве в некоем московском театре за ведущую женскую роль в современной пьесе. Героиня, наделенная рядом автобиографических черт, ненавидит жену директора, миленькую, женственную и вялую актрису Крахт, сама становится любовницей директора и получает роль, но Крахт удается простудить ее и сорвать ей премьеру.

Руководящая чета в повести, на наш взгляд, соотносится с Софьей Гиацинтовой и Иваном Берсеневым. В 1924 году у Гиацинтовой возник роман с женатым Берсеневым, в результате которого они соединились. В Берсеневе обнаружился талант администратора, и он стал замом Чехова по административной работе. Вполне вероятно, что и техника увода начальственного возлюбленного в повести подсказана происходившим у всех на глазах романом Гиацинтовой. Как и у бромлеевской Крахт, у Гиацинтовой не было раскованной смелости игры, напротив, она была склонна к мягкой растушевке роли. Наоборот, героиня Бромлей Катя сопоставима с самой Бромлей, высокой и тонкой: локти у нее, как белые мечи, в ее телосложении вся революция, голос львиный, и играет она так, чтобы ничего не оставалось впрок. Любопытно, что это противопоставление двух женских типов сходно с расстановкой сил в рассказе Толстого «Гадюка» (1926).

Безгрешное сладострастие речи. Меткость предметного письма Бромлей, ее лапидарный мимесис напоминают об Олеше. «Белокуро сияют молодые люди; нежный блеск чинопочитания; они благодарны за все, они получат много, сыграют средне» (с. 13); «У директора чудный большой лиловый подбородок и белые волосы самоеда» (с. 15). А вот незабываемый пейзаж: «…Ели не очень распространялись, они подобрали свои колючие кресты и стояли как на горячих угольях. Смола и хвоя пытались пахнуть без всякой церковности, и последнюю самоуверенность потеряли березы» (с. 40). Бесподобно получаются состояния: «Утром перед первой папиросой даже в темени жадность и вибрация, в пальцах сладкая судорога и горение. Первый глоток дыма пронизывает возвышенным восторгом все суставы и кости. Меня поднимает, вырастая, гора…» (с. 19).

Футуристическая родословная Бромлей и в конце 1920-х сказывается в той свободе, с которой она относится к языковой норме, и во вкусе к «самовитому» слову, речевому абсурду, просто зауми, которую она протаскивает под сурдинку реалистической мотивировки: «Покрась уши, – советует героиня „Птичьего королевства“ своей сопернице, – не выходи на сцену с мертвым ухом», – почти «Будьте добры, причешите мне уши» Маяковского. Влюбленный в героиню директор театра «однажды заныл от невозможной тоски и сказал тонким голосом: „Лапшоничка, тюрька, карасик“. <…> В другой раз он произнес: „Ах, ты мой чигалдуй, кубастик“» (с. 57–58).

Бромлей наслаждается детским языком с его лишь угадываемыми подобиями слов – ребенок называет себя «Виткий Митич» и молится: «Басавен под чиева таево», – упивается ломаной речью француженки: «Она талант <…>? – И да и нет: выучкина, вышкольная» (с. 22), «я не вытараскиваю… не вытащиваю сор из избы» (с. 57), и речью пьяниц в пригородном поезде: «Ну, конечно, если они показывают из себя такую комбинацию и поведение против закона <…> – сколько этой ужасти имеется в человеке» (с. 41).

Невинное сладострастие речи, вкус к звучанию слова доходит у Бромлей иногда до гениальности:

«Это было в театре. В каком слове есть еще эта „еа – еа“. Ураганная легкость этих „еа“ – она сделала меня безумной, и топот этих двух „т“ – театр – они мне вытоптали сердце. Тело этих двух „т“ тяжело – это тело толпы. Страх, смотр, смерть – вот финальный звук слова театр, жестокого, нечеловеческого слова» (с. 73).

«Птичье королевство» было самой успешной из прозаических вещей Бромлей. В следующем году повесть была переиздана массовым тиражом в библиотеке «Огонька» – это обеспечивало широкую известность.

Эмоциональный спектр повести невероятно богат. Но, удивительным образом, рецензент «Красной нови», подписавшийся «Михаил Павлов», оценил повесть «Птичье королевство», с ее пронзительными и точными наблюдениями, крайне низко, ничего умней не придумав, как обвинить героиню Бромлей – в истеричности:

«Ведь человека тут не видать, есть только всячески кривляющаяся и любующаяся собой кукла. Современный читатель столько сам пережил большого, настоящего горя и восторга, что заниматься всей этой дамской истерикой ему просто некогда и неинтересно»[142].

Но это несправедливо. Это страстное письмо, не похожее ни на что в русской литературе – может быть, кроме раннего Маяковского. Ключ к нему дает внутренняя – еще вахтанговская – установка автора на максимальную экспрессию, на экстатичность:

«Другого раза не будет; я собираю в себе последнюю дерзость, я сдираю с себя всякую скорлупу. Пишите так, как будто в последний раз в жизни, и так я буду играть. Как перед смертью. Ничего не оставить про запас. А потом…» (с. 40–41).

Русское «франсианство»: ангелы приземляются в Москве («Из записок последнего бога»). Особняком в книге 1927 года стоит новелла «Из записок последнего бога». Здесь Бромлей продолжает ту фантастическую, мистериальную линию, которую она начала в двух своих ранних пьесах. Написанная причудливо и неровно, эта новелла интересна и идейно – в проекции на политический момент и как одно из редких проявлений влияния Франса на новую русскую литературу. Апокалиптическая мистерия «Из записок последнего бога» Бромлей – это ее собственное «восстание ангелов», новелла, концептуально близкая к прототипическому роману Анатоля Франса. Здесь, как и у Франса, бог-отец жесток и несправедлив, только восстает на него не Сатана, как у Франса, а младший отпрыск – недоразвитый, неудачный ребенок. Бога-отца автор именует странным немецким именем Рейтемейнросс. (Ross – по-немецки «скакун, жеребец, благородный конь». Все имя означает: «верхом на моем скакуне», что предвещает прелестный эпизод в конце рассказа, когда Демиург сам превращается в коня.) Возможно, это смешное длинное имя, для Всемогущего совсем не подходящее, намекает на гностическую идею: в небесах правит ненастоящий бог, демиург – у Франса он и назван по старой гностической, еретической традиции «Ялдаваоф».

Рейтемейнросс решает уничтожить погрязшее в самоистреблении человечество и заменить его новым. Он посылает в Москву некоего магистра Виктора, который у себя на даче, на Воробьевых горах, строит ужасный аппарат, предназначенный для того, чтобы стереть человечество с лица земли. В этого магистра демиург в нужные моменты вселяется сам.

Герой повести – меньшой, неудачный сын Бога – награжден именем Хольдер Вейне: от Holder – светлый, как в выражении «mein holder Angel» (мой светлый ангел), и «Weine» – плачу, кричу, то есть что-то вроде «светлый плакса». Он не согласен с решением отца. Желая узнать, что такое земля, он просит ее образчик, и ангелы ему приносят кочку с болота:

«На ней был мох такой густой влажности, такой шершавый, и трава в виде зеленых мягких блюдечек с позолотой – не умею передать запаха этой субстанции, но я и двое ангелов, мы отяжелели и, потеряв рассудок, сидели не корточках около этой кочки и касались ее пальцем, пьянея» (с. 212).

Бромлей, развивая топос «кочки», будит ассоциации с блоковским всепрощающим «болотным попиком», милующим всякую тварь – прямое противопоставление с ожесточившимся на свое творение демиургом. Хольдер по контрасту понимает, что он недовоплощен: «За этот комок влаги и зелени я отдал бы тысячу таких жизней, как моя» (там же). Он влюбляется в землю:

«Я вижу одно: люди, блаженные живые <…> не знают о счастии безмерном, о счастии бесспорного бытия, о блаженстве своей ощутимости, о великолепии земли и плоти, к которому я, исчезая, ревную с нестерпимой страстью» (с. 213).

Этот культ жизни – в духе «философии жизни» Дильтея – очевидно, прочитывался как призыв признать законными человеческие потребности и право на жизнь и тем самым замирить замученную страну, раздираемую классовыми и сословными репрессиями. С другой стороны, параллели проникновению философии жизни в русскую литературу можно найти у Замятина в «Повести о самом главном» или у Бабеля – возможно, их общим претекстом была повесть Казимира Эдшмида о Вийоне, напечатанная тем же Замятиным в журнале «Современный Запад» в 1923-м. Бромлей много раз «обобщает» свой новый «символ веры»: в конце повести, примирившийся с миром, Рейтемейнросс поет гимн земле:

«Ты лежишь подо мной, отделенная пустотами от моих сияющих материков… Твое дыхание, черный смрад и красная музыка; в твоей крови грязь, и смерть, и музыка! <…> Ты плоть, плоть, плоть, цветущее гниение, и я люблю тебя» (с. 267).

В какие-то моменты в риторике автора слышатся бабелевские нотки.

Хольдер подозревает, что настоящая причина жестокости отца – это исчезновение у людей веры. Лютуя, бог-отец самоутверждается. Несомненно, это коррелирует с разочарованием в правящей идеологии Советской России: всем очевидно было, что насильственное осуществление ее ни к чему доброму не привело и не приведет, но репрессии только усиливались. Ангелы Хольдера представляют собой более прочную силу:

«Серафимы мои выглядели значительно свежее, их прочность поддерживали сказки, все еще любимые детьми, иллюстрации в детских книгах, еще не вышедших из употребления, и, главным образом, стихи:

„По небу полуночи ангел летел…“ —

Знаемые наизусть несколькими тысячами шестилетних девочек» (с. 213).

На прямо поставленный сыном вопрос о его намерениях отец отвечает: «Это и есть, и будет знаменитый страшный суд, предсказанный нашими классиками». Тут слышна цитата из «Интернационала»: «Это есть наш последний…» Понятно, о каких «классиках» идет речь – об отцах христианской церкви, но в 1927 году фраза «наши классики» все же должна была означать прежде всего «классики марксизма-ленинизма». Хольдер решает не дать жестокому отцу погубить человечество:

«И я закричал: „Не будет! Страшного суда не будет!“ И голос мой зазвенел, как серебряный рог, потому что я весь горел и звенел в эту минуту, как труба восстания. <…> Архангелы вынеслись белой бурей, и в туче их проплыл отец мой <…> царь небесный, и лицо свое, исполненное красоты, гнева и скорби, он обратил ко мне, и не успел я вторично разинуть рта, как подняв руку, он…»

«…Я ринулся в кипящее ветром небо земли. Я падал, глотая спиральные струи ее дыхания, я видел, как вздымались ее бока. С высокой точки, откуда я ниспадал, земля показалась мне подобной зверю в шерсти. Я свистнул недоверчиво, чтобы рассеять наваждение, но тут высокий отец мой <…> высунув ногу из порфир своих, дал мне пинка в крестец, и, взвившись, подобно веретену, я пал на землю и тотчас от нее отпрянул…» (с. 218).

Хольдер невесом, подобно романтическим недоноскам – он рыдает и вопит, но голос его не звучит. Он плачет от любви и жалости, но слезы не текут. Ему приходится для начала позаимствовать первое случайно попавшееся тело – это оказывается тело черного пса.

Он узнает, что ужасный магистр Виктор со своей машиной – подставное лицо бога-отца – уже расставил стрелки на ее циферблате, нацеленные на Китай, Африку, Европу, но проект завис. Дело в том, что Виктор любит земной любовью девушку Натали и, чтобы спасти ее, велит ей уехать из Москвы: он дождался, «чтобы умер Миша», из-за него «переехал дядя Гавриил» (уж не архангелы ли?). Но Натали отказывается уезжать – она сердится, что Виктор не женится на ней. Герой решает использовать это осложнение, чтобы спасти мир от погибели. Хольдер – невидимый свидетель ссор влюбленных – описывает земные дела и людей с восхищением и умилением.

Тут начинаются потешные перипетии. В виде пса Хольдер является к Натали, но только устрашает ее больного соседа, увидевшего в нем ангела смерти. Пробуя другие способы воплощения, Хольдер ходит пешком в краденых туфлях, пока его не пугается ребенок, закричавший при виде идущих пустых башмаков. В ходе пространной уэллсовской реминисценции, одевшись, наподобие Человека-невидимки, с головы до ног и замотав лицо, бесплотный герой попадает к местному сумасшедшему пророку – на «бугор, где пахнет помоями и весной», – но пророк Прохор его моментально раскусывает:

«Тут, поняв мой неслышный вопрос, он осклабил желтые губы среди грязных веселых морщин, засветился скулами и сказал протяжно:

– Ра-ай! батюшки, слыхали, наслышаны, ка-ак же! – и, насупясь, добавил решительно: – Нет в ем ничего такого питательного. Все это нам очень понятно, но я действительно все это отвергаю. – Он пояснил мне свои мысли, выражаясь крайне непристойно, затем предсказал пожар в ресторане Крынкина, конец мира и скорую смерть Гренина (то есть упомянутого соседа. – Е. Т.)» (с. 231).

Хольдеру приходится держаться уже испытанной тактики, и тут ему подвертывается белый пуделек, в которого он благополучно вселяется и наблюдает за происходящим. Утром к Виктору является молодой еврей Мендель, помощник магистра, что-то делает в кабинете и выходит с лицом, ослепшим от ужаса, а на следующее утро начинается ураган. Наутро в газетах сообщают о чудовищных разрушениях в Германии, и Мендель возмущается жестокостью эксперимента:

«Еврей стоял, подняв руки ладонями наружу, и говорил:

– Нет… Нет… Нет… так это вы называете пробой?! Когда сама земля воет, как зверь, которого режут? Я это слышал – поди послушай сам! Это проба? Поди выпей сам этот суп из маленьких мертвых детей, костей и размолотых трупов» (с. 244).

Виктор убеждает его истребить весь грех земли. Слабодушный Мендель ему подчиняется, они включают машину и готовы продолжать разрушение. Тогда появляется Хольдер в облике белого пуделя:

«Тут я поднялся на задние лапы, стал стойком на кресле и погрозил им лапой.

– Что это? – сказал шепотом еврей.

– Цирковая собака. Пошел вон.

Я не двинулся и глянул в глаза магистра. Магистр побледнел и закрыл глаза. Потом быстро отпер ящик стола, достал облатку и, положив ее на сахар, подал мне. Я сделал реверанс.

– Пиль, – сказал он.

Тут я расхохотался, насколько мог собачьей пастью.

– Идиот! – сказал магистр.

Тогда я взял перо и написал на бумаге большими русскими буквами: НЕТ» (с. 246).

Как видим, уже здесь, даже до булгаковского «Консультанта с копытом» – первого наброска будущего романа о Сатане в Москве (1927), – мировые катаклизмы, небесные бунты и прочие роковые материи перемежаются цирковыми фокусами в духе Бегемота.

Хольдер Вейне восстает против Рейтемейнросса и призывает на землю ангелов. При этом он повисает в воздухе, раскинув руки, в очевидной христологической аллюзии. Ангелы начинают прибывать на землю:

«…Они падали, падали, тихо клубясь, неуклюжие, лица их были красны, уста задыхались. Ниспав, они побледнели и сначала ползали по земле, глаза враскос, топорща крылья, щупая нежными пальцами пыль; еще минута – они взрыли землю и в ямах земли бились и верещали, как куры, в блаженстве соприкосновения с осязаемой твердью» (с. 247).

Ангелы и сами разыгрывают форменную клоунаду, распевая «Интернационал» (опять «Интернационал»!) и деревенские песни, слышанные ими в селе Воробьеве. Поддерживаемый ими, Хольдер Вейне (теперь он воплотился в тело Гренина – соседа, только что действительно умершего) вступает в диспут с магистром. Магистр объясняет свои мотивы – мы помним, что он лишь рупор демиурга:

«Или ты не видишь – гляди! Стань в толпе, гляди – ищи взгляда чистой мысли, – ищи, чтоб огонь глядел из глаз, а не мертвая жидкость белка, ищи взгляда без лжи – и, если найдешь, кричи мне: стой! Иди смотри в окна домов: ты увидишь затоптанную падаль вещей и душ, подобных вещи» (с. 253).

Разуверившийся магистр – он же Рейтемейнросс – подключает ницшеанские аргументы:

«Ложь любви, мерзость сострадания сварили слабую кашу людей. Земля рождает жидкую грязь. Довольно. Я отверг сострадание и в себе истребил. Жалость – мерзкое пьянство слабых сердец – она слепит. Я должен видеть, как вижу, чтоб вырастить заново мир» (там же).

Хольдер видит перед собою отца и проклинает его как палача, ненавистника, врага радости. Отец в ответ бьет сына и кричит, что он жесток от чрезмерной любви к жизни. На это Хольдер Вейне требует, чтобы демиург – то есть одержимый демиургом магистр – уничтожил родной город и любимую девушку: «Будьте любезны провалить к черту эту трущобу, Москву, и немедленно уничтожить дерзкую отроковицу Натали, которой вольный нрав ввергает в соблазн непорочных духов!» (с. 254–255).

Магистр не сдается и бежит к своей адской машине, но Хольдеру помогают ангелы, нейтрализуя ее действие:

«Тут они заколыхались в воздухе сада, тонким облаком окружили меня и забили крыльями, увидев магистра <…> Магистр вскочил, в воздухе, полном ангелов, размахнул стулом, с размаху швырнул его в меня, кинулся к машине, рванул ее дверцу и, воткнув ручку в отверстие рычага, повернул его бешеным толчком. Белый визжащий столб слетел с крыши, ринулся в сырое рассветное пространство воздуха… Звук его был непередаваемо густ…

Я бросил ангельскую стаю в гущу столба, и в его водовороте они бились недолго, разбрасывая его мощь; вскоре поток разрушительной силы иссяк. Магистр поднял револьвер, я схватил его за руку… Он вырвал руку… и, целясь в меня, трижды спустил курок, но ни раздалось ни одного выстрела. Я глянул на него с любовью, он швырнул револьвер мне в лицо, но ангелы револьвер подхватили и мгновенно с веселыми криками расстреляли все патроны в небо; резвость их была беспредельна» (с. 256–257).

Таким же образом, напомним, Бегемот в конце романа Булгакова стреляет из браунинга, но волшебным образом никого не ранит.

Хольдер знает, что Виктор не может уничтожить Натали и Москву, потому что любовь – его сущность: умертвив любимое, он сам погибнет. Хольдер похищает Натали, прячет ее в раю и ждет, как на это отреагирует Виктор.

А покамест ангелы разбредаются по земле и, счастливые, в восторге изучают земную жизнь. Архангел-блюститель сообщает по вечерам шефу (тому же Рейтемейнроссу) о повальном заболевании серафимов – любовью, обжорством и алчностью к вещам, растениям, стихиям. Ангелы воруют, угоняют скот, предаются физическому труду, преследуют женщин. Они очарованы жизнью. По вине одного из ангелов погибает маленький ребенок, и стая ангелов, восхищенных бурей, тонет в море.

Рай же неожиданным образом реагирует на спрятанную в нем Натали: райские радуги разгибаются, и весь рай поворачивается в сторону выступа, за которым она скрыта:

«Огненные скопления недовоплощенных идей по радиусу огромного круга поплыли медленно к его центру – Натали; она стояла, скрытая в середине сияющего колеса, и, когда я вывел ее и поставил на возвышение, огромный круг двинулся следом и повис над ней и вокруг нее, как павлиний хвост, размером в половину земных небес. Тут по всей небесной округе пошел звон – звенели раскованные запреты» (с. 271).

Архангелы начинают дымиться от страсти. «Пробужденный дыханием плоти осатанелый от радостей рай» (там же) чуть не задыхается, но тут герой уносит негодующую Натали домой на землю.

Магистр, то есть Рейтемейнросс, страдает, и сын чувствует его скорбь. Страстная любовь к земле и упоение ею побеждают мрачную волю к истреблению несовершенного земного мира. План Хольдера осуществляется. Виктор погружается в отчаяние, в нем поднимаются человеческие чувства, и он отказывается от истребления человечества. Влюбленные воссоединяются, и Натали прогоняет ангелов прочь на небеса. Лишь Хольдеру удается задержаться в грязной хижине сумасшедшего пророка, где он и составляет свои записки.

Таков сюжет. Несмотря на неровность письма, у Бромлей выдаются великолепные эпизоды: например, сцена гнева демиурга, принявшего облик коня – того самого, на которого намекает его имя:

«Над долиной Москвы, видимой с Воробьевых гор, появился танцующий в небе бешеный конь <…> Конь ударял разъяренными копытами задних ног и взвивал ввысь великолепную тяжесть своего крупа: шея змеем летела за головой, ноги поджаты, живот горит между черных колен: он прыгал на передние ноги и скакал вправо и влево, зубы его выражали чистую ярость. Свист сияющих пропастей, и кипение гор, и удары мчались за ним. Он останавливался, как бы утомленный лётом пространств, и мчался, не сходя с места, буравя клокочущими копытами землю <…>

Конь взлетел и стал четырьмя ногами сбоку на отвесной стене скалы, как магнит на железо, и бил со звоном камень под ногами, висел и плясал на стене, и тень его висела до низа горы, и хребет содрогался божественным буйством.

Это был танец страсти <…> это любовь бога плясала над миром, им осужденным на казнь» (с. 266).

И все венчает замечательная деталь:

«Во время последнего его танца я заметил, как тень танцующего коня грянулась о белую стену торгового склада на Болоте, близ Каменного моста, и отбила штукатурку на стене в форме конского контура» (с. 267).

Волшебный конь с удивительными фокусами, стоящий поперек тяготению, создает высокий контрапункт цирковым номерам черного пса/белого пуделя.

Общее в обоих произведениях – это сам принцип совмещения сакрально-космического плана и грубой буффонады с цирковыми номерами. В плане языковом этому соответствует ироническое использование архаизмов для тривиальных действий мифологических фигур: «высокий отец мой <…> высунув ногу из порфир своих, дал мне пинка в крестец, и, взвившись, подобно веретену, я пал на землю…» (с. 218), или гротескное сочетание архаичной подачи страстей библейского размаха с экспрессивной пейоративной лексикой. В повести обильно цитируются ругатели, привносящие в нее низменную речевую струю: это пророк с помойки, старая нянька Натали, да и сама Натали в диалогах с ней (где их ругань маскирует обоюдную глубокую привязанность), а также препирательства Виктора с помощником Менделем. Слой бытовой брани пополняет эмоциональный спектр повести, усиливая напряжение между полюсами «небесного» и «тривиального».

Мы узнаем в этой повести многие мотивы гностических ранних стихотворений, разобранных вначале: и безжалостного демиурга, и обгорелый земной шар, и ползающих червей-ангелов. Блистающее перетекание небес на землю, устанавливающее наконец новый порядок на земле, тоже уже появлялось ранее – в «Легенде об аббате Симоне». Здесь оно иронически спародировано: людям не нужно участие небес: небесные силы либо ничего не понимают и только вредят, либо предвзято судят землю. Способ снятия противоречий, опробованный в ранней пьесе, пригождается и здесь. Сам демиург не так уж безнадежен – он разрывается между ненавистью к миру и любовью к нему. Земной шар оказывается лишь немного попорчен. Ангелы же не более чем комическая массовка благожелательных дураков.

Можно предположить некоторую прототипичность новеллы «Из записок последнего бога» для «Мастера и Маргариты». Правда, булгаковский Сатана явился в Москву как бы с инспекцией – и отнесся к увиденному снисходительно, без всякого ницшеанства, делая скидку на квартирный вопрос. Прежде всего необходимо указать на наиболее вероятный общий источник сюжета о Сатане в Москве для Булгакова и Бромлей – повесть М. Загоскина «Искуситель» (1839). Загоскин оставался востребован в качестве увлекательного детского чтения, его книги дарили гимназистам-отличникам. «Искуситель» в качестве основного претекста «Мастера» найден был Михаилом Вайскопфом[143]. Бромлей также имела этот старинный роман перед глазами – у нее на это указывает титул антагониста «магистр», при том что у Загоскина герой именно магистр (с потенциальным прочтением «магистр» как «маг»); титул же «мастер» исторически выводится из «магистра». С другой стороны, само наименование «мастер» во всем богатстве его исторических и мистических привязок, в сочетании с человеческой слабостью и недостойностью, могло прийти к Булгакову, кроме всего прочего, из разговоров 1922 года об опальной пьесе Бромлей про мэтра Пьера («мэтр» и есть «мастер») и о напряженном сюжете вокруг попыток ее постановки и окончательного запрета.

Мотив «адской машины» использовался в середине 1920-х широко – в теме нехорошего луча у Бромлей можно различить отзвук булгаковских «Роковых яиц» (1925) и «Гиперболоида инженера Гарина» (1926) А. Н. Толстого.

Девяносто третий год Надежды Бромлей: «Как не был казнен епископ Лагалетт». Для леворадикально настроенных кругов России Великая французская революция всегда была моделью, что сказалось даже в подверстывании отечественной революционной терминологии к французской («Февральская революция», в России реально произошедшая 1 марта). Невероятно обострился интерес к этому историческому прецеденту в 1905–1907 годах: в массе тогдашней переводной исторической, социологической и юридической словесности решительно преобладала именно тема Французской революции[144]. Книги историка Жоржа Ленотра (1857–1935) о повседневной жизни революционной Франции с конца века стали любимейшим чтением у широкого русского читателя. В 1910-м вышло 10-томное собрание его сочинений. В сознании русского модернизма тема Великой революции тоже присутствовала, но уже преломленная в скептическом ключе, как, например, в парижских статьях М. Волошина, написанных в 1904–1906 годах для газеты «Русь», журнала «Перевал» и др.

В период Февральской революции французские параллели в русской литературе и изобразительном искусстве стали общим местом, а после Октября соответствующая продукция производилась уже в промышленных количествах. Любопытно, однако, что подобные сопоставления оказались востребованы и в антибольшевистском лагере – например, в лекциях Власа Дорошевича, которые он читал на белом Юге о быте Французской революции: о том, каким привольным было житье узников Бастилии, сметенной революционной толпой, об эпидемии танцев, захватившей революционный Париж, и т. п.

В своей книге «Юрий Тынянов» Аркадий Белинков писал, что в революционные эпохи «повышенная значительность бытия вызывает к жизни историческое искусство. Становление и развитие исторического жанра в мировой литературе всегда неминуемо связаны с эпохами войн и революций»[145]. А. Толстой («День Петра», 1917), Б. Пильняк, Ю. Тынянов, А. Платонов искали параллелей революции в петровском времени. К французской революционной тематике sub specie современных событий почти сразу обратился и Алексей Толстой. Отталкиваясь от романтической пьесы Георга Бюхнера «Смерть Дантона» (1835)[146], которая была драмой для чтения и опиралась на античный слой аллюзий, для современного читателя невнятный, в 1918–1919 годах он написал свою версию «Смерти Дантона», сохранившую глубокий пессимизм бюхнеровского оригинала, при этом сценичную и наполненную российскими революционными аллюзиями. (Эту драму он переработал в 1922 году в Берлине, улучшив текст, но несколько смягчив параллели с современностью.) М. Алданов, вглядываясь из парижского изгнания в происходящее в России, создал целый цикл, посвященный событиям Французской революции: «Девятое термидора» (1921), «Святая Елена – маленький остров» (1921) и «Чертов мост» (1924); те же темы затронул он и в своей исторической публицистике, собранной им в книжке 1922 года «Огонь и дым». Французские события Алданов так же описывает в ключе трагического пессимизма, пытаясь разглядеть в них прообразы российского революционного хаоса. Несомненно, авторитетнейшим образцом для Алданова служит поздний роман Анатоля Франса «Боги жаждут» (1912).

К этому ряду принадлежит и новелла Бромлей о Французской революции «Как не был казнен епископ Лагалетт». Как и «Записки последнего бога» – вариация на темы «Восстания ангелов» Франса, – эта новелла лежит в русле творчества того же писателя. Все же Бромлей вдохновляло не столько мрачное детерминистское разочарование романа «Боги жаждут», сколько веселый и парадоксальный скептицизм аббата Жерома Куаньяра – героя первого и лучшего из франсовских произведений «Королева Гусиные Лапы» (1893), а наиболее актуально в данной связи другое произведение Франса, в котором также выступает аббат Куаньяр – «Суждения господина Жерома Куаньяра» (также 1893).

Скептицизм Анатоля Франса в связи с революционной темой еще в 1905 году оценил Максимилиан Волошин: в статье «Пророки и мстители. Предвестия Великой революции» он цитировал именно «Суждения господина Жерома Куаньяра» (1893):

«Анатоль Франс говорит с горькой иронией:

„Робеспьер был оптимист и верил в добродетель. Государственные люди, обладающие характером подобного рода, приносят всяческое зло, на какое они способны.

Если уж браться управлять людьми, то не надо терять из виду, что они просто испорченные обезьяны. Только под этим условием можно стать человечным и добрым политическим деятелем.

Безумие революции было в том, что она хотела восстановить добродетель на земле.

А когда хотят сделать людей добрыми и мудрыми, терпимыми и благородными, то неизбежно приходят к желанию убить их всех. Робеспьер верил в добродетель: он создал Террор. Марат верил в справедливость: он требовал двухсот тысяч голов“»[147].

Интерпретируя мысль Франса, Волошин говорит о том, что любовь к человечеству, болезненное сочувствие ему, желание улучшить мир порождают массовые убийства. Особенно смертоносно чувство справедливости. Сентиментальность есть оборотная сторона жестокости. Бромлей высказалась на эту же тему в новелле «Из записок последнего бога».

Сам по себе роман Франса «Боги жаждут» (1912) лишь иллюстрирует цитированную выше концепцию. Для Франса, как и для всех других, обращавшихся к теме Великой революции и террора, прообразом и источником деталей служит несравненно более подробный, изобилующий деталями роман Виктора Гюго «Девяносто третий год». Правда, никакого энтузиазма, подобного восторгам Виктора Гюго в этом романе по поводу завоеваний революции, у Франса нет.

Герой «Боги жаждут» – мягкосердечный и чувствительный художник Эварист Гальтен, убежденный поклонник Марата и Робеспьера, получает назначение присяжным в революционный трибунал. В последующем мрачном ужасе террора, все набирающего обороты, гибнут все революционные убеждения героя и все его нравственные правила: он штампует все новые смертные приговоры и вскоре превращается в жестокое чудовище, а в конце концов и сам попадает на ту самую гильотину, куда он послал тысячи людей. Лишь некоторые детали этого романа отразились в новелле Бромлей: ее герой, подобно франсовскому Эваристу, служит в революционном трибунале и, как один из персонажей Франса, дает приют бывшим священнослужителям.

Возможно, один из мотивов Бромлей, три раза повторяющееся сравнение героя новеллы – епископа Лагалетта – с обезьяной, должно указывать на мысль Франса, изложенную в авторском предисловии к «Суждениям господина Жерома Куаньяра»: «Если уж браться управлять людьми, то не надо терять из виду, что они просто испорченные обезьяны. Только под этим условием можно стать человечным и добрым политическим деятелем».

После октябрьского переворота интеллигенция читала «Боги жаждут» как сбывшееся ужасное пророчество. У русских читателей, переживших террор и Гражданскую войну, не оставалось никаких иллюзий по поводу Французской или любой другой революции. Во время краткой передышки, какой явился нэп, появилась надежда на национальное примирение, вскоре исчезнувшая. Именно в этот момент и была написана новелла о жалости и милости – рассказ о епископе Лагалетте, перехитрившем смерть.

В том же сборнике Бромлей «Исповедь неразумных» (1927) вышла еще одна ее «французская» новелла, действие которой приурочено к XVIII веку. «Отрывки из писем»: героиня-маркиза накануне революции влюблена в талантливого первого министра-плебея, огромного, неуклюжего, но умного и честного человека, пытающегося заботиться об общественном благе вопреки безответственной беспечности двора. Логика все разрастающейся любви, поглощающей героиню целиком, очарование колоссальной фигуры героя заставляют предположить роман с ключом, который для сегодняшнего читателя навсегда утерян. У сюжета трагическая развязка: король увлекается героиней, министр пытается заключить с ней политический союз, чтобы влиять на короля, но вместо того она очертя голову влюбляется в министра. Король, чувствуя себя оставленным в дураках, увольняет министра в отставку, и тот, лишенный дела жизни, кончает с собой. Еще одна новелла на французские предреволюционные мотивы – «Девица Ланглуа и ее отец», вышедшая в последнем сборнике Бромлей «Потомок Гаргантюа» (1930), описывает французское поместье накануне революции глазами маленькой девочки Мари – заброшенной дочери хозяйки поместья, равнодушной нимфоманки. Леденящие дух события – разврат матери, бессилие управляющего противостоять ей, озлобленность крестьян, поджог имения и убийство – даны через разрозненные детали, которые восприятие ребенка не в состоянии обобщить, чтобы понять, что происходит. Обо всем, что маленькая Мари видит, она сочиняет простенькие песенки, обрастающие чудовищным смыслом. Жуткая, гнетущая атмосфера страха создается средствами, напоминающими о драматургии Метерлинка.

При чтении этой новеллы вспоминается цитата из Ипполита Тэна, приводимая Волошиным в той же статье «Пророки и мстители. Предвестия Великой революции». Революция рассматривается как духовный кризис и душевное заболевание:

«Во Франции наступление Великой революции пробудило панический ужас, спавший в утробе средневековья <…> „Нервность населения была так велика, – говорит Тэн, – что достаточно было маленькой девочке встретить вечером около деревни двух незнакомых людей, чтобы целые округа начинали бросать свои жилища и спасаться в леса, унося с собой свои пожитки“[148] <…> Это были первые предвестия террора <…> В то время Франция была полна бродяг и нищих. Разрушение замков еще не начиналось. Но эти босяки и хулиганы уже осмелели от парижских событий. Они были „Черной сотней“, наводящей ужас. Они жгли хлеб и вытравляли посевы <…> Центр Франции был потрясен эпидемией, которой дали имя „Великого страха“. Овернь, Бурбоне, Лимузен, Форес были один за другим охвачены этой странной паникой. Эпидемия шла с северо-запада на юго-восток. Она отразилась тоже, но с меньшей силой и правильностью, в Дофинэ, в Эльзасе, во Франш-Конте, в Нормандии и в Бретани. В Париже такая паника была в ночь на 17 июля 1789 года, через три дня после взятия Бастилии. Главные моменты развития этой эпидемии – конец июля и начало августа 1789 года»[149].

Что касается новеллы «Как не был казнен епископ Лагалетт», то в центре ее внимания находится судьба духовенства в годину революции. Бромлей делает своего героя «якобинцем с человеческим лицом», подобно тому как Хольдер Вейне – божество с человеческим лицом, а Фридрих Беспрозванный – такой же король. В новелле есть и юношеские вольнолюбивые порывы, и блестящий разврат старого режима, и лишения нового времени; запечатлены преследование и милосердие, мрачные сцены казни и раблезианские диалоги – причем все это вертится вокруг крохотной фигурки епископа-фанатика, почему-то важного для героя.

Псевдопереводы. С конца XIX – начала XX века выходили русские новеллы и романы, имитировавшие западные исторические или фантастические повествования. Так писали Д. Мережковский, В. Брюсов, Н. Гумилев, М. Кузмин, С. Ауслендер, и все это осмыслялось как стилизация. С начала 1920-х востребованы уже остросюжетные, авантюрные, научно-фантастические романы, написанные от лица фиктивных западных авторов и полностью воссоздающие стиль переводных европейских или американских повествований – так называемые псевдопереводы[150]. Это новшество объясняется отталкиванием читателя от устоявшихся и предсказуемых форматов, темпов и интонаций – от горьковско-«знаньевской» литературы, беловско-пильняковской традиции, от так называемого «орнаментального стиля» и других изводов постсимволистской прозы. Декларации Вл. Жаботинского в «Русских ведомостях» в 1917 году[151], Льва Лунца в 1922-м[152], критические статьи Евгения Замятина начала десятилетия говорят об этой неудовлетворенности отечественной беллетристикой и о назревшей необходимости изменений. В те же годы русская литература стремительно усваивает современные стилистические приемы западной прозы не только там, где действие разворачивается на более-менее условном «Западе», но и в текстах, изображающих отечественные реалии. Повествование сгущается, щеголяет оксюмороном и метафорой, строит характеристики на показательной – метонимической – детали, фраза становится афористичной, диалог – драматичным. Это роман И. Эренбурга (1921)[153], берлинские публикации В. Шкловского (1922)[154], парижские сборники эссе А. Ветлугина (1921–1922)[155], эссе О. Мандельштама (1922), проза И. Бабеля (1923). В 1925 году выходит первый исторический роман, написанный в новом формате, – «Кюхля» Ю. Тынянова. Тогда же начинается профессионализация литературного перевода в России и резкое улучшение его качества: с одной стороны, на это направлена деятельность редакционной коллегии «Всемирной литературы»; с другой – переводом начинают заниматься опальные, полуопальные или не готовые к обслуживанию режима поэты и писатели.

Сочетание псевдопереводного исторического повествования и нового «острого» стиля оказывается весьма эффективным в исторической новелле Надежды Бромлей «Как не был казнен епископ Лагалетт».

Перед нами 1783 год. Герою, молодому вольнолюбцу Лариво – преподавателю королевского коллежа – присылают нового директора, маленького шепелявого человечка, остроумца, развратника и похабника. Это аббат де Лагалетт. Он тайный иезуит, который ненавидит Лариво как потрясателя основ религии и государства. Герой, окруженный теперь его шпионами, затаился и имитирует лояльность. Однажды шпион отсутствует на уроках, и тогда Лариво вновь возглашает перед учениками свои либеральные идеалы. Но на него доносят – это была ловушка. Лариво высылают.

1793 год. Король и королева уже казнены. Возвратившийся из ссылки Лариво – секретарь революционного трибунала. Идут гонения на священнослужителей. Дениза, служанка героя, подбирает на улице и выхаживает двух несчастных бродяг – это переодетые бывший поп Витраль и епископ Лагалетт. Епископа разоблачают и приговаривают к смерти. Лагалетт восходит на эшафот, свистя в ярмарочную свистульку; затем просит, чтобы ему, связанному, помогли задрать рясу, – и мочится на ступеньках гильотины; наконец, требует, чтобы палач его поцеловал. Толпа охвачена смятением, и Лариво кричит, что республика не казнит безумных. Собравшиеся требуют помиловать Лагалетта; но тот подползает к гильотине и сам сует голову в отверстие. Тогда народ прорывается за заслоны, и палач бросает Лагалетта в руки сочувствующей толпы. Лагалетта приглашает на работу директор цирка, и в тот же вечер он играет самого себя в цирковом представлении, воспроизводящем утреннюю сцену казни. А роль палача в цирке исполняет Витраль, женившийся на Денизе.

Перед нами полнокровная, сочно рассказанная плутовская новелла, исторический фокус ее определен в краткой прелюдии к повествованию. Обобщение здесь задано кратким перечнем метонимических деталей:

«В 83-м о иезуитах не было и помина. Веселое беззаконие великих умов сотрясало воздушные сферы. Неистовый скрип перьев свистел разбойно, четвертуя в воздухе ветхие заветы королевства. Правда, это была сухая гроза; она не падала на землю. Французская земля лежала в затишье, щедро рождая пшеницу и виноград.

„Деревенские игры напоминают времена Аркадии“, – сказал один из 62-х министров короля.

На фабрике гобеленов выткали весь земной мир в виде лилового блаженства.

Воздушный шар взлетел в саду Тюильри; это был великолепный ленивый пузырь; увядая, он покачал головой по-королевски; недолговечное, но утешительное чудо.

В Академии наук священники и атеисты, сидя вперемежку, улыбались друг другу любезными и злыми бритыми ртами» (с. 76–77).

Такими метонимическими перечнями «примет эпохи» давно поражала читателей Вторая симфония Андрея Белого, где прихотливые поэтические, «фетовские», приметы переносились в прозу. Если заглянуть в архетипические повествования о революционной эпохе – а это прежде всего роман «Девяносто третий год» Виктора Гюго, – то мы обнаружим прообраз подобного перечня «знаков времени», но только занимающий добрый десяток страниц, свидетельствующий о капитальной проработке автором исторических документов и охватывающий чуть ли ни все сферы общественной жизни.

У Бромлей историческая прелюдия в целом рисует передышку перед неминуемой настоящей «грозой»; все противоречия уже обострены: утонченность верхов («лиловое блаженство» на гобелене) и доисторический примитив народной жизни; взаимная ненависть нового и старого, сдерживаемая лишь любезностью. Во фразе о воздушном шаре на самом деле говорится о великолепной и ленивой монархии, которой предстоит сдуться и увянуть. Шар по-королевски качает головой, но употребление слов «король» и «голова» в одном предложении в этом контексте – злая шутка. Вместе с тем именно здесь задается подспудное обещание чуда, которое реализуется в развязке новеллы.

Святые папаши. В начале ее изображается близкое двору общество накануне революции, циничное и продажное, развратное и снисходительное. Здесь все в родстве между собой, друг о друге все знают, и все спят с одними и теми же женщинами. Веселый и легкомысленный кардинал назначает попечителем коллежа епископа Лагалетта и объясняет, что поступил так, дабы папа сделал епископом его собственного старшего сына. Лариво поражен: «– Сын, ваша святость? – Мой первенец. Я добрый отец» (с. 78). Лариво и Лагалетт делят между собой ласки знаменитой красавицы Терезы, которая постоянно забывает, где и с кем она сейчас находится. В этом мире царит круговая всетерпимость, взаимное предательство и дружеская перебранка. Лариво говорит в ответ на скабрезности Лагалетта по адресу Терезы:

«– Ваше мерзкое косноязычие, епископ <…> оскорбительно для женщины, которая…

– Простите, она моя племянница, – говорит епископ <…>

– Вздор, я обожаю вас обоих, вы друзья, – говорит кардинал. Епископ поднялся. С игривостью убийцы он шепчет: „Кардинал! Не будь вы королевской крови, я истребил бы вас немедленно“. – Они целуются, смеясь и повторяя: „Мы ужасны, Лагалетт“. – „Вы истинно ужасны, ваша святость“. Лагалетт выходит, состроив мне глазки.

– Осторожность, дорогой Лариво, – говорит кардинал, вздыхая. – Эта блудливая вошь небезопасна» (с. 80).

Особенно живописна Тереза. Она держит «перед собой ручки в позе просящей болонки» (с. 81) и награждает героя драгоценным прозвищем «моя дорогая маленькая капуста»[156]. Ее приезд к герою построен на развернутой метафоре похоронной колесницы:

«Посреди газона, подобно сине-розовому павильону, водрузилась Серафина-Тереза, облаченная балдахинами юбок. Голова ее уподоблялась гробовой колеснице из белых кудрей и снежных перьев; она стояла на маргаритках и подавала мне записку королевы <…> Я видел, как она везла свои непрочные юбки вверх по лестнице, и видел, как епископ водрузил ее на своем монашеском подоконнике, подобно огромному цветному фонарю» (с. 90).

Тереза привезла Лариво записку королевы, где та советует ему умерить его разрушительное воздействие на юные умы и слушаться женщин; заодно она прихватила с собой комиссара полиции, чтобы арестовать любовника, если тот начнет буянить. Лариво ревнует Терезу и наклоняется за камнем, чтобы швырнуть в Лагалетта. Его арестовывают.

Орифламма. Революционный лагерь, кроме героя, представляет глашатай революционных идей, «великий сочинитель Кастельруа», который считает, что занят «зачатием революции». Правда, его новое стихотворение, хотя и революционно по содержанию – оно обличает Христа, – но выдержано в привычной метрике и, несмотря на политически правильную для атеиста и республиканца замену Бога «мирами», все же чересчур изобилует религиозно-монархической топикой, в частности упоминает символическую «орифламму», традиционно влекущую за собой роялистский контекст:

Чело, благословенное мирами, —

Колеблет небеса, вселенную, престол —

Торжественный диктуя произвол

Христа кровавой орифламме! (с. 84)[157]

На что Лариво мысленно восклицает в досаде: «Проклятая говорильня!»

Он спрашивает поэта: «Слушайте, Кастельруа <…> когда вас пошлют к черту, вы все так же будете выть о мирах и орифламмах?» Кастельруа в ответ советует герою самому добиться изгнания из коллежа и стать уличным проповедником революции: «Когда вас посадят в Бастилию, я посвящу вам поэму» (там же).

Весьма забавно, что и традиционный размер стихотворения Кастельруа, и его сакрально-роялистская лексика, и приплетенная ни к селу ни к городу «орифламма», а самое главное, то же сочетание скулы сводящей традиционной риторики с вольнолюбивой идеей, каким-то образом упрятанной внутрь, напоминает сонет Вячеслава Иванова 1905 года «Populus Rex», только там метр еще стариннее – шестистопный ямб с цезурой. Судя по дате, сонет посвящен был Высочайшему Манифесту об усовершенствовании государственного порядка, обнародованному 17 (30) октября 1905 года:

Populus Rex

Тот раб, кто говорит: «Я ныне стал свободным».

Вольноотпущенник, владык благодари!..

Нет! в узах были мы заложники-цари;

Но узы скинули усильем всенародным.

Кто не забыл себя в тюрьме багрянородным,

Наследие державств властительно бери —

И Память Вечную борцам своим твори,

Насильникам отмстив забвеньем благородным.

О Солнце Вольности, о, близкое, гори!

И пусть твой белый лик, в годину распри бурной,

Взнесясь из орифламм алеющей зари

В глубины тихие соборности лазурной,

Восставит в торжестве родных знамен цвета,

Что скоп убийц украл и топчет слепота!

18 октября 1905 г. [158]

Вольнолюбие в ивановском сонете весьма условно – солнце вольности (белое) поднимается из орифламм зари (красных, очевидно, преодолевая этот этап) в небо соборности (голубое), в результате все это дает российский флаг, в качестве благонамеренного синтеза.

Разумеется, Кастельруа не оценен и после революции.

«Нельзя быть безнаказанно гениальным под властью красного колпака, – говорит он. – <…> [Я] вознес грязную рвань их знамен в эмпиреи и вручил их духам вселенной. Я ждал благодарных объятий. Как бы не так» (с. 93).

Он по-прежнему голоден, но еще и зол и разочарован:

«Моя челюсть алкает якобинских хрящей. Кто сделал людоедом великого Кастельруа? Я, разгромивший престолы, начала и главы? <…> Революция! Не мною ли зачат этот ребенок? Кто был его матерью? Я не узнаю моего семени в своре белесых бездарностей, в их ярости, украшенной веснушками и рахитом» (с. 94).

Похоже, на уме у поэта Робеспьер, хилый блондин.

Кастельруа вынужден бежать, чтобы самому не попасть на гильотину. Вряд ли стоит говорить об однозначной соотнесенности этого персонажа с реальной современной фигурой, но все же любопытно, что Вячеслав Иванов после многих усилий прижиться в постреволюционной России отчаялся и, в конце концов, в 1924 году – то есть незадолго до написания этой новеллы – эмигрировал в Италию.

Влюбленные противоположности. О чем повествует рассказ Бромлей? Не только о том, что происходит, когда идейная «гроза» все-таки оплодотворяет землю: об этом написан роман «Боги жаждут». Попробуем выявить потаенную мысленную пружину новеллы. Лариво – сын либерального воспитателя короля, приложившего руку к изгнанию иезуитов, и он гордо заявляет в лицо Лагалетту: «Моему отцу не удалось сделать короля республиканцем – я делаю республиканцами его подданных». Между Лариво и Лагалеттом не просто вспыхивает ненависть, а устанавливаются странные отношения: «личные, страстные, скрытные». Лагалетт просит у Лариво – оба живут при коллеже – котенка. Оба рассыпаются в любезностях: «Я склоняюсь – он склоняется – и вот, склонив лбы, мы взглядываем друг на друга, подобно двум козлам перед дракой, – и видим скрытый смех в глазах врага. Поклон».

Ночью Лариво заглядывает в окно Лагалетта.

«Серый свет лежит на полу; келья так одинока <…> на полу, подняв худую поясницу, маленький епископ лежит в коленопреклоненной мольбе. Вот нежный силуэт вихрастого кота вползает зябким кошачьим движением из-под коленок вверх; рука Лагалетта тянется назад; котенок занялся рукой. Лагалетт лежит лбом на земле, забыв молитву, и играет с котенком, торчащим на его заду» (с. 89–90).

Перед нами повышенный интерес, напряженное вглядывание противоположных полюсов друг в друга, личная заинтересованность, чуть ли не взаимная влюбленность. Сцена с котенком показывает, что сердцу героя свойственно сострадание к одиночеству и физической слабости врага.

С кем Христос? По вине Лагалетта Лариво ссылают. Но опыт изменяет героя: «Великая любовница и великий ум стоили друг друга. Они сделали то, что я стал простым, умеренным смертным – и великая революция меня пощадила».

К вернувшемуся Лариво возвращается его овдовевшая служанка Дениза: «Она не пыталась осмыслить событий, но была добра». Сам Лариво – секретарь суда, он «стал проще в эти годы», думает «о доброте, о смерти» и «сохранил доброту, но стал чрезвычайно, до крайности спокоен». Герой знает, что, «убивая, он не имеет права жить», и постоянно готов «встретить смерть, как добрую соседку». Смерть и доброта здесь идут вместе. Но в каком смысле?

Посылая ежедневно десятки людей на казнь, герой делает это как бы не по своей воле – ведь он не из числа детей революции, а из числа ее отцов,

«…из тех, чьи голоса <…> сожгли последние жатвы церкви и трона и засеяли пожарища колючим семенем новых времен – и семя прорастало в крови. – И ныне революция, дочь наших юных порывов, водила отцовской рукой: „Смерть, смерть, смерть“» (с. 98).

Фразеология «отцов и детей» революции отсылает к Кастельруа, который «зачинал революцию» вместе с героем. Далее развивается фраза из опуса Кастельруа – о «Христа кровавой орифламме», обвиняющая Христа в злоупотреблениях, прикрытых его именем:

«Разве тот, кого, истерзав на кресте, люди назвали богом, разве тот не был повинен в миллионах костров и распятий? В сумасшествии детей-крестоносцев, в истреблении евреев, из рода которых он вышел?.. – Если бы Христос был бессмертен, безумие и вечное отчаяние стали бы его уделом, он носился бы над миром, как непрестанный вопль сожаления о содеянном» (с. 98–99).

Позиция Лариво проясняется: он враг террора.

На фоне истребления и ненависти Лариво думает: «Немного человеческой любви – это спасительно» (с. 99). Он, как и его Дениза, пытается противодействовать смерти: когда он видит у себя на кухне человека в окровавленных носках, он вспоминает, что видел того в толпе изгоняемых священников, и только говорит: «Дайте же батюшке чистые чулки, Дениза» (с. 97). Затем оказывается, что вместе с отцом Витралем Дениза, как уже было сказано, подобрала и Лагалетта, который все так же несносен. Лариво рад доброте Денизы – и держит дверь открытой, чтобы лучше слышать голоса, доносящиеся с кухни.

«Под кровом торжественного палача» – слово «торжественный» здесь опять из лексики Кастельруа, ср. его фразу «торжественный произвол» – священники в безопасности. Поп Витраль – человек могучий и мужиковатый – надевает фартук и берет на себя домашнюю работу. Он ведет жизнь простолюдина: крадет в деревнях дрова и конину и дерется за них. Он хочет жениться на Денизе, и она не без оснований считает его якобинцем. Революцию он оправдывает: «Натура не выдержала!» (с. 104). Но и Лагалетт приударяет за Денизой. Мелькают и чередуются гротескные сцены. Лагалетт паясничает и строит козни Витралю. Лариво по душе «злой шут» Лагалетт – даже тогда, когда раздраженный епископ начинает нападать на него самого от имени того же Иисуса:

«Итак, что же вы подожгли? Трон святого Людовика… престол святого Петра… Вы не дали этим беднякам освободить свои зады из их гнездилища и спалили их вместе с ихней священной мебелью. Вы и развратник Кастельруа – причина позора и бедствий Иисуса во Франции» (с. 105).

Как бы то ни было, герой не собирается мстить Лагалетту. Наоборот, это тот ему мстит, донося и на него, и на Витраля. В ночь перед судом Лагалетт даже пытается зарезать Лариво – зарезать его во имя Христа, но теряет нож. Даже предать героя анафеме не получается: епископ – символическая деталь – забывает слова молитвы и, наконец, обессилевший, засыпает, уткнувшись головой в плечо Лариво: так еще раз подкрепляется мотив их глубокой внутренней связи.

Но суд оправдывает Лариво и Витраля. Речь аббата Витраля, мужика по плоти и крови, могучего работника и правдолюбца из народа, говорящего о примазавшихся к революции лавочниках, звучит у Бромлей более чем современно:

«Лавочник Патюр ходит в карманьоле[159], гвардеец республики, окружился апокалиптическим сиянием, и он обсчитал Денизу, знаете на сколько! <…> Ты что ли, Патюр, – освобожденный народ? <…> Церковь Господня лепила свою Троицу из мертвечины, сусала и ладана – и да здравствует республика! Но, Патюр, из чего же ты лепишь, сволочь, своих криворожих равенство-братство-свободу? Из ворованных медяков?» (с. 109).

Еще красноречивее Витраль защищается перед трибуналом:

«„Гильотину! – кричали в толпе, – гильотину поповскому мясу!“ – „Мне-то что! – вопил Витраль. – Давай сюда твою мясорубку – расходуй мужицкую кость“ <…> „Хватай попа!“ – кричали люди, раздраженные и веселящиеся. – „Я тебе покажу попа – эй ты, лавочник – на держи мою рясу!“ – и Витраль, скинув фартук, швырнул его в голову Патюра» (с. 115).

Когда же Лагалетт, вырядившийся на суд в красный мундир, торжественно восклицает, воздев руку: «Мой бог Марат, ты умер за нас!», из-под пояса мундира у него вываливаются четки, молитвенник и нож. Он признается, что хотел убить Лариво – в качестве первой жертвы. Лагалетта посылают на казнь.

Но Лариво по-прежнему не желает гибели Лагалетту. Он потрясен его поведением на эшафоте и фактически спасает приговоренного, во всеуслышание бросив толпе фразу о его безумии. Получается, что в действиях Лариво, не говоря уже о Денизе, на деле больше христианской этики, чем в мстительных кознях Лагалетта, прикрываемых именем Христа.

Новелла Бромлей на фоне середины 1920-х должна была читаться как императив отказа от мести поверженному врагу, как призыв отказаться от репрессий. Согласно ее сочинению, оба лагеря во французской революции и «правы» и «не правы». Бромлей демонстрирует, насколько переплетены исторические «добро» и «зло» и как важно руководствоваться обычной человечностью и состраданием.

Плетение мотивов. Новелла написана с незаурядным мастерством. В повествование вплетены повторяющиеся мотивы, в разные моменты поворачивающиеся разными гранями. Так, мотив миров возникает в самом начале в пейзажном описании: «Выйдя из кардинальского сада, я мрачно взглядываю поверх крыш и призываю миры к ответу. <…> На крышах, влажных после ночной бури, лежал <…> широкий блеск безответственных миров». «Миры», в атеистическом сознании замещающие Бога, попадают потом в стихотворение Кастельруа, над которым смеется Лариво: «Вы все так же будете выть о мирах и орифламмах, когда вас прогонят?»

Мотив капусты – «драгоценного прозвища», присвоенного герою его любовницей, – усиливается ассоциацией с супом из капусты, основной едой голодных лет. В гостях у Лариво этот суп жадно хлебает Кастельруа, при этом величая хозяина «бульоном из добродетелей» – голодный поэт явно тоскует о мясном отваре, даже его политическая ненависть принимает гастрономический оборот: он мечтает «грызть хрящи якобинцев». Потом «капустное варево» едят на кухне Лариво, и лист капусты пристает к тонзуре аббата.

Мотив петуха, богатый символическими значениями – тут и «галльский петух», и «провозвестник утра», – особенно важен. Герой применяет его к себе на лекции: «Я прокричу вам петушиным криком о том, что наступает утро». В эпизоде ареста героя так называет его Лагалетт: «Этот молодой петушок, – сказал епископ в окне, прижав рукой декольтированное сердце Терезы, – этот петушок покричал немного. Проститесь с ним, дочь моя».

Можно предположить еще одно расширение символики петуха: петух – жертвенная птица в античном мире. Лагалетт называет Лариво «жертва моя и Христова», пытаясь его заколоть. А в сцене восхождения на эшафот сам Лагалетт как бы превращается в жертвенного петуха. Символическое измерение этому придает петушок-свистулька. Возле лавки игрушек Лагалетт останавливает телегу и просит: «Купите мне петушка». Он идет к эшафоту вприпляску и дует в свистульку. Мотив петуха еще раз преображается: звук детской пищалки сообщает о младенческой слабости и беспомощности человеческого существа. Мотив переливается значениями. Помимо всего, здесь можно увидеть и отсылку к знаменитой предсмертной фразе Сократа: «Мы должны Асклепию петуха» – как к прецеденту ситуации «мудрец геройски распоряжается собственной казнью».

На лейтмотивах строятся и характеристики других персонажей. Милосердную Денизу сопровождает мотив белоснежного белья, которым она бинтует израненные ноги священника, или простынь, в которые она заворачивает больного епископа. Белоснежные ризы знаменуют здесь ее собственную чистоту и святость.

Кастельруа бреется, вытирая бритву косичкой от парика; в гостях у Лариво он вытирает рот оконной занавеской – в знак присущей ему неразборчивости, дающей себя знать не только в быту, но и в его литературном творчестве.

В облике Терезы подчеркивается недолговечность: у нее «непрочные юбки»; она не может ни стоять, ни ходить, а с поднятыми ручками похожа на вставшую на задние лапы болонку, что указывает на неустойчивость. Сравнение ее юбок с балдахином, а прически – с погребальной колесницей, украшенной страусовыми перьями, намекает на обреченность Терезы. Лиловые глаза ее рифмуются с «земным миром в виде лилового блаженства» на гобелене из исторической прелюдии.

Лагалетта постоянно сравнивают с ядовитыми тварями. «Я посажу вам за ворот этого скорпиона», – грозится кардинал. «Эта ехидна меня ужалит», – говорит герой. Перед казнью епископа Лариво обдумывает, как обратиться к толпе «в защиту этого скорпиона, оказавшегося сумасшедшей блохой». (Вспомним, что Лагалетт жаловался: «Блоха кусает».) Герою же больной, слабый уродец Лагалетт представляется «серой нежной обезьяной». Бестиальные сравнения исчезают, когда епископ устраивает веселый балаган из своей казни.

Лагалетту аккомпанирует заумь – выдуманные им короткие французские бессмысленные речения, в которые он вкладывает скабрезное содержание. Язык епископа – эффективный инструмент контроля над окружающими. Звуки непонятны, поэтому к ним нельзя придраться, но они агрессивны и успешно сбивают спесь с собеседника, оставляя за Лагалеттом последнее слово.

Бромлей вообще любит заумь и широко использует ее. Такой интерес может говорить и о ее живой связи с футуристическим движением, и о внимании к обэриутам, в частности к экспериментам К. Вагинова.

Веселое распятие. Шествие на казнь Лагалетта написано с предельным накалом – опять на ум приходит параллель с экспрессионизмом. Эта сцена воскрешает в памяти мотив Христа из театральной повести Бромлей: там героиня просит написать для нее пьесу, где бы Христос был «без этих стонов и без уксуса» и острил бы на кресте. Именно это делает Лагалетт: шутит на эшафоте.

«По пути телеги с Лагалеттом к месту казни <…> больной ребенок с парализованными коленками сидел на бочке и держал в руке бумажного петуха, сияющего зеленым лаковым хвостом. Суровое упоение застыло на маленьком лице. „Здравствуйте“, – сказал Лагалетт ребенку. Мы двинулись дальше <…>. Возле лавки игрушек Лагалетт попросил остановиться. „Купите мне петушка“, – сказал он. Руки у Лагалетта были связаны. Он взял ртом игрушку и, пища и ворочая ею во рту, стал припрыгивать на своем сидении <…> Лагалетта сняли с телеги; он припрыгнул и вприпляску двинулся к эшафоту. Давали дорогу. Расступались перед пляшущим шутовским черным тельцем с торчащей во рту зеленой писклявой свистулькой. Я дрожал с онемевшим ртом, руки мертвели. Белые глаза веселого уродца метали пламя лукавого безумства. Кругом ухмылялись грубо – рты, челюсти ворочали тяжелые слова брани и грязи, зубы грозили смехом убийц» (с. 119).

«Лагалетт шел, тихо танцуя и посвистывая в пищалку; не останавливаясь, он съежился и прыгнул на первую ступень помоста казни.

Его веселая торопливость озадачила; голоса, рычащие о соблюдении порядка, стихли; Лагалетт сел на ступеньку и пискнул. Палач ждал; его рот, опрокинутый книзу, изогнулся усмешкой. Неслыханное спокойствие маленького черного шута сулило беспримерное развлечение. Уже его понукали; хриплый смех, свистки звучали сдержанно в ожидании чего-то безобразно веселого. Лагалетт выплюнул в толпу петушка и сказал, очаровательно шепелявя: – „На память“. Потом оглянулся. Огромная фигура Витраля стала сбоку. Скулы его были серы, глаза холодны. „Сначала, – Лагалетт сказал нежно, и толпа возбужденно насторожилась, – сначала кто-нибудь поднимите мне рясу – мне нужно“. – Взрыв гогочущего гвалта был остановлен хрипящим веселым шипом, никто не хотел пропустить ни одной подробности; поодаль люди полезли друг другу на плечи.

– Отец Витраль, – прокартавил епископ, – ну, что же?

Витраль дрогнул буйно и весело. Он торжественно поднял рясу епископа и оказал ему всю необходимую помощь. Лагалетт, стоя со связанными руками, громким шепотом давал ему короткие указания.

Клокотанье томного хохота легко пронеслось в сияющем весеннем ветре. На лице палача зияла синезубая улыбка.

– Все, – сказал Лагалетт, отряхивая рясу движением поясницы. Буря аплодисментов и воющего смеха окружала его предсмертную забаву. Он побрел по ступеням, каждым шагом, невинным кряхтением, вздохами старания привлекая все новые сердца к каждой точке своей мизерной и обольстительной фигурки. Он оглянулся раз и два. Забавно моргая. Аплодисменты не смолкали. Он взошел на помост, откуда он всем был виден, и стал лицом к палачу. Легкий полупоклон палачу – палач был французом, он ответил поклоном; толпа затаила дыхания, прерываемые блаженным блеянием мальчишек.

– Поцелуйте меня, – сказал Лагалетт палачу с кротчайшей строгостью. – Поцелуйте меня, – вновь произнес Лагалетт, и палач послушно наклонился. Он был французом.

Рев, визг женщин, верещание мальчишеского сброда – точно тысячи диких растений, грязных и нежных, рванулись из недр толпы и наполнили воздух страстным взыванием. Лагалетт шагнул к гильотине. Тут я начал выкрикивать речь о шуте и безумце.

– Крови безумных не надо! – кричал я.

– Крови не надо! – понесся вопль над площадью. – Милости! Крови не надо!» (с. 120–122).

Маленький человечек не просто фиглярствует перед лицом смерти. Он перехватывает инициативу у палачей, идя к гибели как бы добровольно и приплясывая по дороге к ней. Точно так же, перехватывая у них инициативу, он сам перепрыгивает с телеги на ступеньку эшафота; перехватывает он и контроль над временем экзекуции, манипулируя вниманием толпы, и теперь уже сам режиссирует собственную казнь. Он унижает орудие смерти, помочившись на эшафот. Поворачиваясь лицом к палачу, он любезно приветствует его – не жертва, а равный, – и тот так же любезно исполняет его желание и целует его. Это гротескная победа человечности над бесчеловечьем. Толпа восхищена, она благодарна Лагалетту за неожиданное и редкостное театральное зрелище[160]. (Тут вспоминается этимология этого имени: в «Птичьем королевстве Бромлей писала об актерах «Мы хлеб для людей», а La galette по-французски «пирог», «корж».) Практически Лагалетт делает то же самое, что он сделал когда-то с Лариво: влюбляет толпу в себя. Когда толпа откликается на предложение помиловать безумца, которое выкрикивает Лариво, то это потому, что Лагалетт уже разбудил в каждой душе сочувствие к слабости, обреченной перед безличной силой, но храбро требующей внимания к своему личному и телесному Я. Толпа уже отождествилась с ним, как и Витраль. Тот, очевидно, вспомнил, что и сам он такой же беглый поп и чудом спасся от казни, и с энтузиазмом подхватил идею Лагалетта: он «торжественно» поднимает епископу рясу – это торжествует личное начало, то есть добро. Лагалетт уже очеловечил толпу, он уже ее «христианизировал».

То, что спасшийся Лагалетт приглашен в цирк играть свой «номер», – высокая оценка его режиссерского и актерского мастерства. В эпизодах новеллы, построенных на замедленном действии, – например, в немой сцене с котенком или в мощном финале – автор действительно весьма эффективно применяет искусство режиссера. В быстрых, легких диалогах чувствуется мастерство драматурга.

Чувство французского языка одушевляет эту новеллу и позволяет угадывать транслингвистические игры. Так, наряду с русской парономасией – лагалеттовское «Мне нужно» произнесено «нежно» – тут, кажется, присутствует и межъязыковая звуковая ассоциация: по-французски «Мне нужно» – это «J’ai besoin», а это «безуэн» по-русски подсказывает выбор несколькими строками ниже слов «безумный» и «безумец».

Актуальность. В новелле есть и другие эпизоды, легко проецируемые на реалии советских 1920-х: прежде всего это филиппика Витраля по адресу духовенства, присягнувшего государству. У Бромлей получилось чрезвычайно похоже на актуальные в то время споры о так называемой «живой церкви», или «обновленцах»[161]:

«Судите сами… 127 епископов отказались присягнуть конституции; три четверти всего состава священников и викариев отказались подчиниться тирании – и что ж, гражданка? – нашлись честолюбцы, жадные трусы, ленивцы, глупцы, янсенисты[162], галликанцы[163], монахи, треплющие хвостом по задворкам, лишенные сана, сброд высланцев, семинаристы, безграмотные певчие, марающие свою подпись на любом грязном листе – и вот вам новая церковь. Так что ж – это церковь?» (с. 103)[164].

Новелла Бромлей была придумана и написана в период так называемого «религиозного нэпа», с 1923–1924 годов, когда власть на время смягчила преследование духовенства и даже открыла некоторые храмы. В этом контексте образ народного попа Витраля должен показать, насколько священники близки своей пастве и как несправедливы гонения на них. К 1927 году, когда новелла вышла, и в экономической, и в социальной политике уже обозначился конец нэпа; преследования церкви возобновились с новой силой[165].

Вероятно, очень скоро эта новелла Бромлей, как и другие ее вещи, написанные в относительно вольное время, стала восприниматься как идейно вредная. Но это произошло не сразу.

Автор рецензии в «Красной нови» не нашел сказать об «Исповеди неразумных» ничего иного, как «порождения женской истеричной фантазии». Во всей книге он выделяет только «Отрывки из писем» (теперь понятно, почему в мемуарах недружественная С. Гиацинтова отмечает один этот рассказ – он единственный был одобрен свыше). «Все же остальное – это вихрь истерики и нездоровой чувственности. Здесь и игра в антирелигиозность, но это только мистика навыворот». По мнению рецензента, в рассказе «Как не был казнен епископ Лагалетт» «революция показана в гротеске, много эротики, граничащей с порнографией»; «Из записок последнего бога» – это «молитвенная диавольщина», грубое подражание Франсу. Вывод: книга, никчемная и ненужная. Сделав несколько реверансов в адрес «собственного стиля автора», «меткости» и «легкости языка», «грубоватой, но иногда острой иронии», критик благодушно разрешает говорить о книге «именно как об этапе пути». Рецензент «Нового мира» А. Р. Палей более снисходителен в своем отзыве, так же кисло-сладком: он считает Бромлей «поверхностно-оригинальным дарованием» и упоминает о Мопассане, у которого женщина сравнивается с бокалом, наполненным одной пеной: «Какая там „исповедь“? Это изящная, занимательная causerie насквозь культурной женщины, легкая, приятная салонная беседа остроумного, блестящего человека».

В общем, Бромлей «не чувствует современности», «светит отраженным светом», потому что «отражает литературные образцы». «Общественная ценность книги нулевая», и она сразу исчезнет из памяти. А впрочем, «надо отдать справедливость автору, он сумел объединить <рассказы> четким отпечатком своей незаурядной индивидуальности». Книга «доставит наслаждение литературному гурману, который оценит грациозную легкость ее языка. В конце концов, это не так уж мало, принимая во внимание, что формальная культура нашей текущей литературы оставляет желать многого»[166].

Последний сборник

Разгром революции, натурфилософия, гротеск: «Потомок Гаргантюа». Последняя книга, опубликованная Бромлей, – сборник новелл 1930 года, вышедший в издательстве «Федерация»[167] (1929–1932), куда в 1929-м влился, вместе с другими кооперативными издательствами, «Круг», гораздо сильнее и оригинальнее предыдущей. Давшая название этому сборнику новелла, на мой взгляд, вообще лучшая из всех вещей Бромлей, опубликованных и неопубликованных, – это образчик очаровательной стилизации. Полное название ее тоже стилизовано: «Потомок Гаргантюа: повесть бывшего лейтенанта королевских драгун Камрада Тейфельспферда». Из-за этой полумистической повести Бромлей иногда относят к авторам научно-фантастического жанра.

Стихийное существо. Фамилия бывшего лейтенанта в переводе означает «чертова лошадь», потому что повесть написана от лица кентавра, хотя, поскольку это напрямую не следует из заглавия и текста, понимается не сразу.

Древняя тема кентавра в литературе унаследована от классицизма романтиком Эредиа, а также сторонником чистого искусства Паулем Гейзе и стала популярной в литературе la belle epoche – например, у постромантика Анри де Ренье. Круг Пьера Луиса даже издавал в Париже в 1896 году журнал La Centaure. Изобразительное искусство конца XIX века тоже любило кентавров – о чем, в частности, свидетельствуют работы А. Беклина, А. Бурделя, О. Родена. В русском модернизме эти мифические существа встречаются в творчестве Андрея Белого и М. Волошина, который тему концептуализировал: «Роден навеки заковал / В полубезумный бег кентавра / Несовместимость двух начал» («Письмо», 1904)[168]. Повесть Бромлей начинается суховатой исторической справкой (в духе «Записок о Галльской войне» Юлия Цезаря), задающей повествованию тон ученый, но при этом несколько простоватый и потому интригующий. Еще более занимательно упоминание о лошадиных чертах отца главного персонажа повествования, а затем критика всей этой истории героем-рассказчиком:

«Мои предки кочевали долго, пока не прошли по следам Цезаря до Лютеции, переплыли Рейн и некоторое время держали в своей власти лесные пастбища Тюрингии. Отец мой был из Мейринген(а)[169], пегий красавец, копыта – с голову трехлетнего ребенка, боец и законодатель стад.

История лжива и слепа и не рассказывает о вещах наиболее глубоких. Я позволю себе восстановить часть истины. Если нрав мой гневен, то я обязан этим лжи и грязному салу привычек, которыми история и жизнь людей заправлены не в меру обильно» (с. 3[170]).

И только тогда озадаченный читатель выясняет, кто же эти предки героя, и, наконец, возникает слово «кентавр». В мифологии кентавры отличались буйным нравом и похотливостью. Герой Бромлей сохранил эти фамильные черты. Тут же появляется тема мудрости, уже затронутая ранее: ведь в мифах некоторые кентавры были мудры – прежде всего Хирон, воспитатель Геракла. Бромлей прослеживает мудрость своего героя к традиции тайного знания, идущей от античности и враждебной католичеству, то есть еретической:

«Мои предки принимали ближайшее участие в переселении народов; иные из них были из числа великих еретиков. Кентавр Хеллер[171] был другом Иоанна Гутенбергского[172] и первым наборщиком в городе Адлерберге[173], а прабабушку мою Гроссе Туте[174] сожгли на костре инквизиции» (там же).

Итак, кентавры – существа, в которых, как и в человеке, дух и разумное начало соединяются с плотью, то есть с природным, животным началом – но, как считает герой повести, более благородно и гармонически, чем в человеке:

«Строение мое таково, что передняя, человеческая, часть моего двойного тела, увенчанная прекрасной, смею сказать, головой, от пояса невинно и стройно переходит в туловище коня. Таким образом, как человек, я лишен жалких придатков пола <…> между тем, как конь, я всегда блистал всеми статями рыжей красы и пышной производительности» (с. 29).

Наш кентавр – прямой потомок наивных и разумных героев Ренессанса, врагов убогого начетничества. Его прапрабабушкой была Гроссе Туте, привлекательная рыжая кентавриха-еретичка, предмет мимолетного увлечения великого Гаргантюа, героя книги Франсуа Рабле «Повесть о преужасной жизни великого Гаргантюа, отца Пантагрюэля, некогда сочиненная магистром Алькофрибасом Назье, извлекателем квинтэссенции» (1534). Такова генеалогия, чисто литературная, простодушной и гениальной разумности и оккультной умудренности героя. У Бромлей, с ее интересом к тайному знанию, Рабле появился не случайно. Представления о Рабле как оккультисте и маге появились в середине XIX века: это книга знаменитого французского мистика Элифаса Леви (1810–1875) «Медонский волшебник» (1861, первоначальный вариант 1847). В сочинении знаменитого писателя и литературного критика Жозефа «Сара» Пеладана (1858–1918) «Ключ Рабле» (1905) тот описывается как франкмасон XVI века, имеющий доступ к тайному знанию. Нельзя забывать, что именно конец 1920-х – 1930-е для советской литературы означены острым интересом к метафизике, натурфилософии и тайному знанию.

С другой стороны, герой Рабле, Гаргантюа, явно действует у Бромлей (хотя и в мифическом прошлом) как носитель неуемной жажды жизни и полной индивидуальной свободы, которые традиционно ассоциируются с понятием «раблезианство».

И еще в одном аспекте генеалогия кентавра столь важна для автора: он пишет о своем великом предке:

«Это лучшее украшение моей родословной, и я, отдаленный потомок героя, чту в себе силу природных страстей, грубоватую правдивость и безгрешное сладострастие речи – обогатившие мою кровь дары великого предка» (с. 4).

Кентавр насквозь олитературен и окультурен: «В конце восемнадцатого столетия я лично имел две встречи с Вольфгангом Гете, но в то время он показался мне пресен и не в меру учен» (с. 4); узнав о восстании, в приливе энтузиазма бромлеевский персонаж вспоминает греческий и слагает гекзаметры в честь великого события, несколько промахиваясь с их уместностью; раскаявшись в своих поступках, он ударяется в запой и декламирует в трактирах стихи Гейне. Когда надо схитрить, кентавру помогает давний опыт, и в нем «просыпается фессалийская изворотливость» и т. д.

Кентавр – существо, не только разумное и природное, но также и стихийное: ведь он в родстве с воздухом, водой, огнем и эфиром: когда он слышит ложь, в нем разгорается его огненный дух. Так удивительно преображается тема огненного цветка – духа, заключенного в тяжелом, косном теле женщины, намеченная в ранних прозаических фрагментах Бромлей.

Расцепление идей и распад мира. И сам герой, и мир вокруг него находятся в бедственном состоянии – вследствие гибельной власти ложных понятий, или, как он выражается, вследствие «расцепления идей», то есть разъединения, царящего в природе и ведущего к вырождению стихий. Герой заболевает: «Социальная несправедливость и нищая скудость методологии вогнали меня в такую лихорадку, как если бы я проспал целую ночь на болоте» (с. 4). Из-за этого расцепления идей «мир человекозверей перестал <…> казаться гармоничным и женщины с кобыльим туловищем внушали <…> тяжелое чувство несуразности». И кентавр решает идти в запретный для стихийных существ край – к людям. «Мало того, что меня осудили все реакционные стихии, но еще всюду гонялась за мной короткохвостая земная мысль и, поймав, студила, превращая в простой камень» (с. 5); Бромлей вообще использует слово «стихия» в старинном, натурфилософском, терминологическом значении, но здесь просвечивает и более узкий оценочный, современный смысл, предполагающий негативную оценку стихийности. Отметим штамп «реакционные стихии» – в советском политическом языке конца 1920-х «реакционная стихия» означало воскресшее во время нэпа частное предпринимательство и крестьянство, с которым государство уже начинало борьбу; вполне различим тут и кивок в сторону Достоевского и его «коротеньких мыслей», которых придерживается кружок Петеньки Верховенского («Бесы»).

Недуг, поразивший все мироздание, одолевает и героя, и он впадает в многовековую спячку – так объясняется его столь запоздалый выход на арену истории. Во время болезни кентавр, действительно, попадает в плен косных стихий: вначале зарастает травами, затем каменеет, потом «конница вод берет его в плен», и, попав в море, он «превращается в рыжие волны». Однако внутри себя герой пребывает «весь в своем вечном стремлении, как крутящийся ураган», и этот смерч воли его «вырывает <…> из плена стихий и короткохвостой земной мысли» (с. 5).

Проспавший много веков в лесу, кентавр приходит в город и попадает в какое-то немецкое неопределенно-старинное и вместе с тем почти современное мироустройство, в котором говорят по телефону и ходят поезда. За время спячки кентавра глобальные проблемы лишь усугубились.

Измена в городе. В конце июня, к вечеру, кентавр, наконец, видит «город, над которым воздух колебался, разделяясь огромными пластами»; это Херренрейх, что означает «царство господ». Ему говорят, что здесь было великое восстание, в котором победили городские низы. Однако атмосфера в Херренрейхе такая, что непохоже, будто здесь победила революция и воцарилась вольность:

«И что же я увидел?» – спрашивает себя герой, наверняка чтобы освежить в памяти читателя описание другого города, в котором кругом измена. Ср. симптоматически сходную интонацию в рассказе Бабеля «Письмо»: «И что же мы увидали в городе Майкопе? Мы увидали, что тыл никак не сочувствует фронту и в ем повсюду измена <…>»[175].

Итак, что же увидел герой? «В городе была беготня, грязь, сутолока, голод, и я напрасно искал последствий великого дела» (с. 12). В Херренрейхе не видно лиц и не слышно голосов: «Все люди казались беглецами, и спины их вздрагивали, и головы ныряли в тень» (там же). Женщины наглы и грубы. «Среди них затерялись несколько мужчин, ищущих любви, сип страсти вырывался изнутри их ребер, вогнутых вековым согбением, и они смеялись застывшим смехом. И я сказал себе: „поздно пришла свобода, она нашла только эти трупы…“» (с. 13).

Лишь у двоих людей «в лице <…> мысль и дерзость». Кентавру говорят: «Это Реттих[176] и Бледе[177] – толкователи новых истин», он сомневается, не лжецы ли они, но получает хитрый ответ: «Заметь, верховой: все, кто носит плоские шляпы, верны народу» (с. 11). Эти двое – «наемные крикуны», они «кричат на площадях против собственности и в пользу добрых нравов». Реттих вопит «так, что под скулами у него образовались провалы, рот разодрался, щеки обвисли тряпичными складками, а глаза погасли. Таковы были во все времена лица наемных крикунов, добровольных глашатаев лжи» (с. 13) – модель Бромлей здесь, без всякого сомнения, это образцовое для экспрессионизма произведение: «Крик» Э. Мунка (1893). Еще одна деталь кажется тоже взятой с этой картины – это небо над Херренрейхом, «над которым воздух колебался, разделяясь огромными пластами» (с. 7) – в точности как на картине Мунка, где небо изображено как несливающиеся цветовые пласты, что автор, видимо, понял как иконический знак раздора и разлада в мире.

Заговор. Случайно подслушав ночной разговор, кентавр узнает, что верхи – низложенный государь и его двоюродный брат Рейнеке – замышляют заговор против восставшего народа. Возглавляет его человек по имени Рюбе[178]:

«Мне показалось, что голова говорившего растет лбом из туловища, настолько круто было искривление его щек с перегибом к левому плечу; затылок лежал у ключицы, и подбородок торчал вверх; на виду у всех адамово яблоко играло под нижней частью широкой бороды.

Благодаря этому прирожденному уродству он мог никогда не смотреть ни в чьи глаза» (с. 9).

Персонаж в точности списан с одного из уродов Босха.

Кентавр хочет помочь повстанцам и приходит во дворец, к новым правителям города – как он думает, к народной власти, – чтобы поведать им об опасности.

Их зовут Шауфус («смотринога») и Хартнекигер («твердошей»). Они сидят в ратуше в огромных наушниках, блокирующих слух. Хартнекигер никогда не выходит наружу, пьет, ест и умывается, не отрываясь от работы, а распоряжения диктует во сне. Шауфус думает о пяти вещах зараз и слышит глазами. Разумеется, такое управление неэффективно. Правители ничего толком не понимают и отсылают героя жаловаться к тому самому Рюбе Косоглавому, которого он видел ночью: оказывается, что Рюбе не только возглавляет заговор против восставшего народа, но и является одним из главарей победивших повстанцев, он богат и влиятелен – иначе говоря, кентавру пришлось бы жаловаться Рюбе на Рюбе. Между тем новые власти посылают кентавра регистрироваться:

«Тут я прошел в дверь напротив. Меня подвергли испытанию на резвость, осмотрели сплетенную мною сеть и зарегистрировали как кровную скаковую лошадь, способную к ручному труду. Так вступил я под охрану трудовых законов страны. Впрочем, рыбак, которому я услужал, тотчас же меня выгнал, как только увидел мое удостоверение» (с. 17).

Этот гротескный эпизод прозрачно адресован новой советской бюрократии, многочисленной и абсурдной, – тема, хорошо знакомая тогдашнему читателю хотя бы по «Дьяволиаде» Булгакова. Совершенно понятен и рыбак, опасающийся нанимать зарегистрированных работников, – кому нужны неприятности?..

Выслеживая двуликого Рюбе, чтобы убить, кентавр встречает развратную и жадную женщину, по имени Августа Лидерлих[179], и влюбляется в нее. Но ею увлечен и Рюбе: он подкармливает бедствующую Августу, стремясь купить ее любовь, а она расчетливо пользуется его услугами, держа его на расстоянии. Августа использует и кентавра, который нанимается к ней в услужение и получает кличку «Любимчик».

Из-за своей страсти к Августе герой, собиравшийся убить предателя народа, сам попадает в его сети. Заговорщики-монархисты во главе с Рюбе знают от самого кентавра, что он умеет призывать стихии и говорить с ними, и хотят, чтобы он вызвал эти природные силы им в помощь.

Дельта реки, где лагерем расположились повстанцы – трудовой люд, смолильщики кораблей, – недоступна для карательных войск соседей, вызванных заговорщиками. Войска прибыли на баржах и кораблях и уже находятся на подступах к городу, но доступ в дельту им преграждает мост. Повстанцы сковали мост цепями, чтобы его нельзя было развести. Августа, работая на Рюбе, пытается заставить влюбленного в нее героя вызвать бурю, чтобы обрушить мост и открыть доступ войскам.

Среди повстанцев есть женщина, которой кентавр по душе. Августа ревнует его к ней или изображает ревнивицу: якобы она хочет обрушить мост, по которому он ходит к другой женщине. Опьяненный этими словами, влюбленный кентавр идет на встречу со своим давним приятелем – Восточным ветром.

Стихии. Кентавр отправляется в лес, но тот ополчается на него, потому что кентавр готов предать народ, а в этом повествовании и народ понимается как одна из стихий. Кусты стегают кентавра, сучки колют, как колдуна в «Страшной мести» у Гоголя. Вырвавшись из леса, герой вскачь пускается через поле, переходит на рысь:

«Тут восточный ветер пыхнул на опушке, и стал рядом со мной, и пошел, руки за спину, и так нес свой подол, полный трещоток; вот это был действительно хороший музыкант. На лице его виднелась одна только длинная пасть, так как глаза были узки и задуты под самую бровь, щеки и шея были, как у хорошего стеклодува. Я любил его крепко и сказал ему: „Хочу сговориться с тобой насчет вечера среды, если ты никуда не отозван“. И он пыхнул и кивнул, я дал ему заказ на завтра, и мы расстались» (с. 41).

Выполнив просьбу Августы, кентавр делает ей предложение. Но она отвечает отказом: ведь он не что иное, как лошадь. В это самое время Восточный,

«подобравши с земли свой подол, помчался к реке, гремя всеми своими полотнищами. Заиграли трещотки. Плотовые канаты напружились; Восточный разрыл в воде большие ямы и погнал воду к заграждению моста с такой силой, что приподнял снизу плоты, и они показали всю свою подшивку, унизанную бочками, и бочки торчали вверх дном, и ливень пробил их днища, и еще раз Восточный взодрал мост кверху, цепь визжит и режет, а молния за молнией садят в цепь, и вот одна, длинная-длинная, дернула из тучи, как огненный ствол, и впаялась в железо, мост стал горой и разошелся, и тут оба его конца бились до последней щепы» (с. 43).

Мост снесен, проход открыт, в дельту врывается баржа с оружием, за ней идет флот с войсками, в порту резня: бунтари разгромлены – и все это по вине героя. Августа говорит:

«– Весь город был, как гнилой орех, никто не защищал свободы <…>.

– Так кто же здесь хотел свободы и когда?

– Никто и никогда, – сказала Августа. – Хотели хлеба и покоя, все обман» (с. 44–45).

Так кентавр оказывается пособником верхов. Вскоре его призывают во дворец, куда возвращается свергнутая было королевская семья Лебенсланг[180].

Реставрация. С особым ядовитым сарказмом автор описывает попытку реставрации власти богатых. Бывшее королевское семейство – злобная истеричка королева, слабоумные дети и сентиментальный государь – вернулись во дворец.

«Во дворце не успели исправить провода, и торжество произошло в небольшой гостиной, так как не хватало ламп. Обед был плохой <…> Семейство государя наелось фаршированной репы <…> Ее величество, бедная Литти, еще не очнулась и помнила одно: под страхом смерти всего семейства нельзя ни разу завизжать. У младшего ее, Кельблейна[181], рожденного в крысином убежище, выпадал язык, и принцесса Кисхен[182] вправляла его ноготком обратно» (с. 47).

Реставрация происходит в виде фарса:

«Трон был восстановлен. С бешеным топотом королевские кошки проносились по коридорам дворца, празднуя восстановление трона. Блюдечки с голубым молоком стояли у всех порогов. <…> Старики приходили поздравить государыню, ленты их орденов были в белых воробьиных следах, и бледные сановники озирались, произнося поздравления. <…> Дворцовые псы, одичавши и сильно повеселев, не признали восстановления трона. Им нужна была плеть. Искали, кто бы осмелился поднять плеть, и не нашли. Тогда еще Рейнеке Гробзак не жил во дворце» (с. 53).

Вскоре принц Рейнеке Гробзак[183], хитрый и решительный, отстраняет короля от власти в свою пользу. Он и Рюбе держат граждан «в состоянии сытости и умеренного восторга» (с. 55), как некогда «рекомендовал» Салтыков-Щедрин[184]. Сытость принимает грозные размеры:

«Люди были сыты и больше не боялись. Увы, в годы восстания они были голодны, злы и насмешливы, даже их глупость имела жгучий вкус огуречника[185] и пряность гнилого ореха; это кипящее тупоумие застыло и превратилось в непроглотимую гущу. Это была сытость удавленников» (с. 56).

Во дворце дело совсем плохо: несчастная королева Литти сходит с ума. Во дворце, говорит она, на ее и Виллема половине, «дверцы шкафов визжат наглыми голосами, и масло их не смиряет: детское белье распалось и остались только решеточки крепкой штопки <…> перед окнами детской <…> каждый день падает дождь, тогда как кругом солнце» и т. п. (с. 67).

Природа как бы чует шаткость нового порядка. Автор описывает реставрацию как бабье лето режима:

«Суеверная дворня заманивала крыс обратно в дворцовые мучные склады. Крысы не шли, гнездясь в порту <…> В сентябре началось второе лето, и на крышах высыпала зеленая поросль; мхи и плесень принимали невиданные оттенки, и в парке вырос оранжевый гриб размером равный новорожденному ребенку» (с. 54).

Политические аллюзии. По всей вероятности, в сюжете о ненастоящей революции как-то сплавлены собственные впечатления революционных лет и, возможно, такие исторические события, как разгром Баварской советской республики в 1919 году. Что касается фальшивой реставрации прошлого порядка, это, несомненно, отклик на злобу дня – нэп и его сворачивание. Возможно, отсюда и центральные темы новеллы: неудавшаяся частичная реставрация старого порядка и неминуемое изгнание богачей. Бромлей наносит удары справа и слева. К концу повествования, после реставрации, кентавр (теперь его величают лейтенантом по имени Тейфельпферд) становится любимым советником принца Рейнеке и формирует его внутреннюю политическую повестку:

«Итак, – сказал я, – тебе ясны, принц Рейнеке, категории лиц, достойных казни, не подлежащих амнистии. Это говоруны, наемные лжецы, прихвостни и лакеи прежнего правительства, низложенного вами, дорогие товарищи, и весьма в своем роде мудрого; их бывшие прихвостни, это та многочисленная сволочь, которая из прихлебательства вылезла наполовину из своей шкуры, чтоб угодить власти простого народа и смешать с грязью тебя и твоих; мы их не тронем, ибо с тем же трепетом жадности и страха во имя победивших они влезут обратно в свою шкуру и вылезут с другого ее конца, проклиная простой народ и превознося принца Рейнеке Гробзак, династию Лебенслангов и чертову лошадь, сидящую в твоем совете» (с. 61–62).

Эту тираду, напечатанную в 1930-м, надо читать на фоне недавнего (начало 1929-го) изгнания Троцкого и захвата Сталиным единоличной власти. Фразеология здесь звучит знакомо и злободневно – от «прихвостней и лакеев» до однозначных «дорогих товарищей». Как всегда у Бромлей, смысл ее призыва – в милости.

Лейтенант считает, что суда заслуживают только предатели, наподобие Рюбе: «О предателях замечу: предавший единожды в предательстве не остановится, так как навсегда в нем остается зуд измены; неверность – порок крови, совершенно неизлечимый» (с. 62).

Физиология и психология кентавров. В ответ Рюбе уличает самого кентавра в том, что тот-де участвовал в нападении толпы в дельте на тюрьму, где содержались представители бывшей народной власти, и их освобождении. Это обвинение в государственной измене. (На самом деле смолильщиков втайне ото всех освободил сам Рюбе.) От этой клеветы дыхание кентавра (а мы помним, что в герое живет стихийный дух огня) от гнева раскаляется, и в комнате начинает пахнуть гарью: вспыхивает замшевая подстилка, воздух наполняется дымом, занимаются занавеси и обои – все в панике и требуют принести воды, чтобы потушить пожар.

Кентавр, которого чуть не обвинили в государственной измене, начинает пить горькую и читать по кабакам нараспев страшным голосом стихотворения Гейне. С приходом зимы он вновь, как было до его прихода в город, впадает в спячку и опять зарастает травами:

«Татарник схватил меня колючей пастью, внутри которой мед и розовая шерсть, трава обдавала меня коротким дыханием, и во всем этом было слово, которого я не помню, во мне прекращалось биение жил. Как только я понял, что это слово „казнь“, на меня упало море и стало меня носить и возить» (с. 69).

Весной, в апреле, герой просыпается. Во время спячки его пытался убить Рюбе, но Рейнеке вылечил. Кентавра призывает Августа, устраивает ему страшную сцену ревности и сообщает, что на дельте у него родился сын. Тейфельпферда отводят к роженице:

«Увидев то, что мне было нужно, я стал смеяться. Сначала длинным ржанием. Потом заливаясь все выше – так я был счастлив. Солома подстила разлетелась, и ребенок, дрогнув спинкой, поднялся на четыре копыта. Я упер ладони в свои бока и гудел смехом: он был рыжим, как червонная пыль. Выше конской грудки детское тело колебалось упруго и неустойчиво, но голова, стойком торчавшая на слабых плечах, светилась проступающей рыжиной» (с. 75).

Герой хохочет от счастья. Повстанцы велят ему исправить то, что он сделал: «Призови четыре ветра, и пусть они выметут дочиста западный Херренейх» (с. 75). Кентавр боится, что ветры его убьют. «Возьми сына и выйди с ним на перекресток, пусть убьют вас обоих» (с. 76). Он берет ребенка в поле на перекресток дорог: «И вдруг незнакомый ветер тихо прошел мимо, а другой коснулся волос на макушке моего ребенка, и третий обнял меня, пропустивши руку в мои лохмотья, но я не верил в прощение» (там же). Ветры начинают дуть. Все животные и птицы оставляют город и уходят в Дельту, а люди по большаку идут в соседний город. На следующий день Тейфельспферд издает приказ всем покинуть город.

«Лишь те, кто не боится голода, упорного труда, потери имущества и не слишком дорожит жизнью, вправе остаться в черте города до выяснения их личности <…> Подписано: правление дельты, смолильщики, котельщики, огородники, швецы и прочие цеховые мастера и бывший королевский драгун Либлинг Тейфельспферд» (с. 77).

Кентавр впервые называет себя Либлингом, Любимчиком – тем именем, которое дала ему Августа: он наконец принимает его, когда любовь к Августе прошла.

Ветра уносят из Херренрейха всех, кто не трудится, королева Либби улетает, а король, давно уже сам перешедший на сторону народа и стихий, берет палку и пускается в странствие. Мастера и те, кто имел дело с огнем, землей и ветром, выносят постановление о трудовом братстве стихий и человека. Мысль о выборочном примирении только трудящегося человека с природными стихиями несколько напоминает шагиняновский лубочный роман «Месс-менд» (1926). Там буржуи – те, кто сам не умеет ничего делать, – биологически деградируют: обрастают шерстью, позвоночник их не держит, и они превращаются в четвероногих.

Итак, к концу повествования Бромлей осуществляет левый поворот. Ветры выдувают из бромлеевского «Чевенгура» всех собственников, остается только трудовой люд. Единственный, кто возражает против такого решения, – это портные и бурнусники, но им дали сильное слабительное и вывесили приказ. Касторка в качестве политического средства переубеждения оппонентов режима применялась, как мы знаем, в фашистской Италии Муссолини.

Никто не приводит никаких возражений в том духе, что все эти смолильщики, огородники и т. д. наверняка сами сильны именно собственным разумом, ответственностью, умением свободно и самостоятельно планировать, хозяйственной сметкой, и их собственность, пусть небогатая, принадлежит им по праву, и было бы дико их всего лишить. Однако именно такие аргументы были криминалом в конце 1920-х – начале 1930-х, и здесь именно частная собственность была главным врагом новой власти, именно она и являлась в глазах ее идеологов враждебной и косной «стихией».

Конец – возвращение власти тем же самым Шауфусам – напоминает об уже описанном бюрократическом идиотизме народной власти после первоначального восстания. Где гарантия, что на этот раз будет иначе? Но что следует за воцарившейся, наконец, свободой трудящихся, читатель не узнает. Герой с ребенком покидает Херренрейх, бывший город господ, и уходит в Кавказские горы.

Итог повествования, изложенного героем от первого лица, дан в предисловии: «…Я несколько стесняюсь странностей моего рассказа, но весь смысл его как раз коснется того, как были нарушены монотонность, упорство и одиночество стихий и как с течением времени они вместе со мной приняли участие в делах людей, приблизившихся к истине» (с. 6).

Сила людей. Кентавр – этот иероглиф мыслящей природы – ищет для природы спасения и убеждается, что оно в людях. Мощь их необычайна, но еще не осознана. Философический герой восхищается силой жизни и остротой страстей в человеке. И грязная продажная распутница Августа, и ее любовник, двуличный Рюбе, глава повстанцев и антинародного заговора, сотрясаемы такими страстями, что они едва ли не оправдывают любое злодейство: «Рюбе и Августа были оба в неугасимом огне» (с. 32). Рюбе говорит:

«„Должно быть, я смертельно болен“. А я сказал: „Хорошо бы тебе умереть“, а он помолчал и говорит в ответ своим мыслям: „Я хочу Августу, Августу. Ах, это жжение в сердце и теле!“ – и поднялся, и ушел, задыхаясь <…> Меня поразила мысль о том, что минуты в жизни Рюбе вмещают больше, чем долголетие иных людей» (с. 30).

Человеческие чувства и мысли обладают страшной силой:

«Я весь изнутри зарос паутиной и этого не видел. Я считал, что короткохвостая человеческая мысль потеряла надо мной свою силу, но я оступился в поток ужасных человеческих страстей и попал в самое глубокое место. Рюбе и Августа были оба в неугасимом огне, и меня кружил и путал огонь, а я считал, что стою твердо. Кроме того, людская нечистота Западного Херренрейха покрыла меня мутью изнутри, а на дельту я не шел, и, как я узнал позднее, „на правом берегу на привязи меня держали чужие мысли“» (там же).

Кентавр бессилен бороться против желаний людей: «сила людей так велика, что движет и мертвит не только стихийные существа, но даже и небесные светила» (с. 32).

Натурфилософия. Восстание политическое описано у Бромлей как восстание биологическое, в сущности, как бунт самой жизни, производный от ее коренных стихий. Действительно, мятеж народных низов пришелся стихиям по нраву, и именно потому от кентавра, ставшего на сторону берущих реванш верхов, ветры отворачивались, лес от него замкнулся и зло хлестал его по бокам, а собаки и лошади в городе на него злились. Забавно, что и звери в городе против реставрации, королевские голуби не признают королевы Литти, от которой пахнет старым платьем, коровы и собаки огрызаются на вернувшихся к власти господ, а когда Рейнеке приводит в город собственную свору, то городские псы устраивают им побоище, и только Тейфельпферд спасает положение, свистнув каким-то извечным свистом, испокон веку понятным всем зверям. Рейнеке даже «должен был отказаться от любимой упряжки, потому что кони дрались и лягались и выражение их глаз было невыносимо» (с. 71).

Но стихии в конце концов оказываются милостивы и прощают героя, в лице которого природа обновила союз с людьми. Перед нами некое восстановление утраченной было связи человека с природной и животной жизнью, воскрешение хлебниковской утопии наподобие «Ладомира». Идея альтернативной эволюции, не подразумевающей разрыва с природой, наводит на мысль о романе «Мы» Замятина, где «за стеной», в лесу, живет альтернативная цивилизация, не подавляющая и не регулирующая в людях биологическое начало, об уже упоминавшемся Заболоцком и, разумеется, о Платонове, герои которого природность объявляют вне закона, но терпят поражение.

«Потомок Гаргантюа» стилизован в старинном грубовато-ученом духе, упор делается на странные столкновения слов, которые, не нарушая миметических рамок повествования, тем не менее создают внушительный глубинный уровень понимания. Этот уровень кажется мне соотносимым с метафизической озабоченностью обэриутов и с их подрывными языковыми стратегиями.

Барокко. В новеллу о кентавре Бромлей встраивает натурфилософские построения и магические мотивы. Сложный символический сюжет: «природа слабеет, и кентавр идет за помощью к людям» – автор сочетает с социальной проблематикой, поданной в декорациях раннего Нового времени, несмотря на поезда и телефоны. Оба эти тематических направления – натурфилософия и магия – так или иначе связаны с барокко. В нарративе соответственно используются средневековые и/или барочные изобразительные средства. Во-первых, это говорящие фамилии. Двойные предатели, которые вначале руководили восстанием против собственности, а затем стали заговорщиками, приведшими к реставрации, носят имена овощей: Рюбе – репа и Реттих – редька. Ганс-смолильщик – глава повстанцев – носит фамилию Рюбецаль[186], как бы обещающую ему победу над Рюбе. Такими же говорящими фамилиями, как мы помним, наделены народные правители: Шауфус – Смотринога и Хартнекигер – Твердошей. Распутная Августа, в которую влюблены и герой, и его антагонист Рюбе, носит фамилию Лидерлих – беспорядочная, распутная.

Но и сам физический облик персонажей эмблематичен. У изменника Рюбе-Косоглавого вывернута голова: она левым ухом лежит на плече так, что он никому не может смотреть в глаза, как бы олицетворяя собой криводушие. Восточный ветер состоит весь из губы: «На лице его виднелась одна только длинная пасть, так как глаза были узки и задуты под самую бровь, щеки и шея были, как у хорошего стеклодува» (с. 41) – похоже изображался ветер на старинных географических картах. У наемного крикуна Реттиха дыхание пахнет горелым молоком, а это запах лжи.

Литературная традиция. Мудрость веков позволяет герою выявлять лжецов и негодяев, понимать причины человеческих действий – правда, никакая мудрость не спасает его от любовной страсти к негодной женщине. Кентавр забыл родной греческий, но сам-то он насквозь литературен – так, в момент своего вступления в город герой по старинке сочиняет «прекрасный гекзаметр в честь свободы», предвкушая «дружбу свободомыслящих героев» (кивок в сторону Рабле) и «любовь человеческой женщины» (с. 11). Он вспоминает о прежних связях с людьми – о знакомстве с великим Гете, который, правда, показался ему «пресен и не в меру учен» (с. 4).

Кентавр гордо рассказывает свою родословную: та самая Туте —

«знаменитая праматерь подарила наш род пышным потомством, которым мы обязаны встрече ее в Арденнских лесах с великим Гаргантюа, да прославится в веках имя его! Это лучшее украшение моей родословной, и я, отдаленный потомок героя, чту в себе правдивость и безгрешное сладострастие речи – обогатившие мою кровь дары великого предка» (с. 4).

Язык кентавра, одновременно грубоватый и изощренный, создает образ мудрого и просвещенного персонажа Возрождения, действительно, в духе героев Рабле. Это отнюдь не примитив: у Бромлей здесь налицо экспрессионистская работа над словом, возможно, несколько в духе Казимира Эдшмида – его «Вийона». Поэтому повествование может звучать предельно авангардно и современно: «Августа – было слово невероятного объема, и я мысленно ел его толщину, ел белый крендель этого слова» (с. 30).

Трагическое переживание отпадения разума от природы, в особенности тема мыслящего животного, натурфилософские мотивы и, самое важное, обостренное «чувство жизни» языка – все это объединяет поиски Бромлей в «Потомке Гаргантюа» с генеральным направлением русской литературы 1920-х – с поиском альтернативного развития человечества, развития, не противостоящего природе. Все это происходило на фоне войны с природой, которую в то время всячески форсирует официальный большевизм: «Течет вода Кубань-реки» и т. п. «Стихийные силы» были объявлены главным врагом и в социальном плане: имелось в виду русское крестьянство.

Текст напоминает и о разумных животных Заболоцкого, и о Замятине, с его миром за Стеной. Увязка социального и стихийного, поиск разума в природе сближает Бромлей с Андреем Платоновым.

В раннесоветской литературе продолжалась линия оккультной фантастики, идущая от романтиков через символизм и постсимволизм (Ф. Сологуб, А. Белый, В. Брюсов, А. Ремизов, Н. Гумилев, М. Кузмин, С. Ауслендер, А. Скалдин, А. Толстой, О. Форш), к авангарду в лице обэриутов. Увлечение интеллигенции середины – конца 1920-х – 1930-х оккультной теософской и антропософской проблематикой стало мировоззренческим субстратом большей части художественных поисков того периода. Именно сюда вписывается Бромлей. С другой стороны, необходимо опять-таки учитывать мощнейшее влияние немецкого экспрессионизма, окрасившее всю русскую литературу 1920-х: прежде всего Густава Майринка, любимца русских читателей, и – не в последнюю очередь – Казимира Эдшмида, с их сосредоточенностью на жизни духа, часто с той же погруженностью в «философию жизни», которая характерна была и для лучших советских писателей 1920-х – прежде всего Замятина и Бабеля.

Проповедники и канатоходцы. В том же сборнике есть еще одна стилизованная, как бы «историческая», повесть о Флоренции времен Ренессанса – «Приключения благочестивой Нанетты Румпельфельд». В ней острый сюжет и фантастика также сочетаются с показом социальных конфликтов и с философскими спорами. Рассказчицей автор сделал немецкую девочку, выросшую у тетки – экономки в доме великого скульптора, прозрачно названного Бокаротта. Малый рост и скромный социальный статус делают героиню неприметной. Однако пятнадцатилетняя Нанетта наблюдательна, образованна, красноречива и склонна к рассуждениям, поэтому может воспринимать услышанные ею сложные разговоры.

Суть новеллы – в противостоянии двух полюсов. Высокодуховное и идейное начало отождествляется с аскетической, гневно-карательной позицией Джироламо Савонаролы[187]: беда только, что, как показано в рассказе, сам этот пламенный проповедник не верит в Бога, его терзают страсти и пожирает властолюбие. Гневные его диатрибы в адрес погрязших в грехе жителей Флоренции, проникнутые пафосом патриотизма, уравновешиваются у Бромлей филиппиками против самого Савонаролы, которые в той же свирепо-обличительной стилистике произносит присланный из Рима прелат – официально уполномоченный церковью проповедник. Прелат с посиневшим лицом без умолку целые сутки подряд изрыгает проклятия – и к утру следующего дня умирает. Средневековому фанатизму и с той и с этой стороны в повести противостоит ренессансное мироощущение – жизнеутверждающее и терпимое. Его олицетворяет синьор Пьетро – кондотьер, в которого влюблена маленькая героиня.

У этой фигуры отчасти есть исторический прототип – Пьеро Медичи, старший сын Лоренцо Великолепного (1449–1492), покровителя Микеланджело, по прозвищу Пьеро Глупый (или Невезучий). Он считался слабоумным, но после смерти Лоренцо стал правителем Флоренции (1492–1494), а затем за свои военные неудачи был изгнан из города.

Напомним, что в 1494 году фактическая власть во Флорентийской республике перешла к Джироламо Савонароле – знаменитому проповеднику, призывавшему к покаянию и аскетизму. Властелином Флоренции он объявил Иисуса Христа, а ее граждан – «избранным народом» и фактически стал диктатором города. Группы вооруженной молодежи «блюли добрые нравы». С 1497 года начались «костры тщеславия», на которых в знак покаяния сжигали предметы роскоши и искусства, в том числе картины знаменитых мастеров. Противником Савонаролы была аристократия во главе с бывшими правителями республики Медичи и в союзе с папой Александром VI, которого Савонарола считал Антихристом, истово осуждая продажу индульгенций. Конфликт разрастался до тех пор, пока Савонарола не был арестован. Судьи старались выбить у него признание, что его проповеди не были внушены Богом. После жестоких пыток Савонарола был повешен и сожжен (1498).

В повести Бромлей Пьеро, который здесь назван Пьетро, якобы тайно возвращается из изгнания – при поддержке аристократии, ранее близкой к правительству Медичи, и папы, – чтобы возбудить народ против Савонаролы. Он не брезгует ничем: тут и подметные письма, и клеветнические листовки. Пьетро даже умело принимает образ Савонаролы и, чтобы скомпрометировать «святого» проповедника, ведет себя под этой личиной неподобающим и нечестивым образом: ходит по канату, показывает фокусы и т. п. Чудеса Пьетро описаны увлекательно и с большой изобразительной силой: то он перебирает четки и крестится ногами, то танцует на канате, взлетая в воздух, то ходит босиком по горящим угольям. Можно усмотреть здесь еще большее сходство с Эдшмидом. Пьетро циничен, абсолютно аморален и презирает людей, он способен на любое преступление. Но именно ему отдана «ренессансная» позиция. Правда, на деле автор использует здесь прозрения конца XIX – начала XX века, в частности учение Ницше. Зло парадоксально уравнивается у Бромлей с творчеством, а добро – с разрушением; избыточная же тяга к добродетели – это признак ущербной натуры:

«Зло есть личина добра, – сказал Пьетро спокойно, – оно творит, а добро разрушает, когда не прикрыто личиной. „О добродетель!“ – взывает фра Джироламо. Но он требует добра, как требуют казни <…> Он призывает добродетель, как бык неутоленный, ибо непосильно ему целомудрие и воет он о помощи, пожираемый адскими страстями» (с. 145).

Наконец Пьетро обманом заманивает проповедника к себе во дворец и там устраивает для него встречу с папой Александром – при том что Савонарола не желал такой встречи и отвергал папские приглашения. Александра здесь изображает тоже сам Пьетро, искусно загримированный. В беседе с «папой» Савонарола страстно и искренно пытается объяснить свою позицию желанием сделать людей лучше и гневом на них за то, что они этого не хотят. В конце концов он признается, что не верит в Бога. Писец за ширмами записывает его слова, затем Пьетро пытается уговорить его подписаться под этой «стенограммой», но Савонарола разоблачает обманщика, обман стирает грим с его лица. Пьетро опровергает основы христианской морали в узнаваемом ницшеанском духе, причем подкрепляет эту связь мотив хождения по канату, важный для книги «Так говорил Заратустра». Подобно Ницше, Пьетро призывает к радостному восприятию мира:

«И так же я говорю: не будьте милосердны, ибо все равно милосердия надолго не хватит и само оно перейдет в озлобление и тягость; упорство в милосердии приводит к разорению души, и тот, кто был к тебе милосерд чрезмерно, не вынесет этого и станет врагом твоим. Радуйтесь и рассчитывайте все в жизни так, чтобы радоваться долго и много, но не чрезмерно. Ныне я привлекаю к себе весь город и учу людей шутливой мудрости…» (с. 146).

Эта «шутливая мудрость» не что иное, как перифраз ницшевской «веселой науки». Пьетро призывает и брата Джироламо «презреть несчастливый гнев свой и обрести радость вместе с нами».

Между двумя этими крайностями мечется гениальный скульптор, мастер Бокаротта: своего заказчика и приятеля Пьетро он считает воплощением сатаны, хотя о многом думает так же, как он. Отчасти Бокаротта сочувствует гонимому Савонароле и в тайне даже помогает этому фанатику равенства и врагу искусства. Однако, жалея Савонаролу, Бокаротта не полностью согласен с его проповедью по существу.

«Но Джироламо нам не спасти. В нем нет ясности, поэтому гибель его неизбежна. Я люблю его, но, говоря между нами, мне больше нравится папа, который рожает и растит детей своих, и кормит крысиным ядом прелатов, и продает на вес Святого Духа. В этом есть огромная ясность» (с. 131).

Папа Александр VI Борджиа – великий меценат, заказчик Рафаэля, Браманте, Пинтуриккио, для которого Микеланджело расписал потолок Сикстинской капеллы, – действительно имел детей и заботился о них, делая их кардиналами. По легенде, он использовал яды в целях обогащения (после смерти богатых священнослужителей их имущество отходило церкви) и торговал индульгенциями. Бокаротта чувствует двойственность Савонаролы, предпочитая откровенное неверие папы. Скульптор с яростью реагирует на шарлатанские проделки Савонаролы, вроде призывания на себя молнии: пусть в него ударит, если он, Джироламо, еретик.

Автор сделал своего великого мастера неоплатоником. Героиня спрашивает, где он видел то, что рисует, и Бокаротта рассказывает ей об острове прообразов:

«Это пловучий остров. Он висит высоко над землей, но его притягивают тучи и вечерние испарения; он проплывал над срединной Италией позапрошлогодней осенью, и сильные августовские бури задержали его надолго; мы четверо: я, Сан-Донато[188], Бенвенуто[189] и Караччи[190], многим оттуда попользовались. Монахи Чертозы[191] добыли там рецепт ликера, и новый покрой плаща взят с острова прообразов портным Эссорчьери…» (с. 122).

Но впоследствии скульптор признается героине, что на самом деле островом прообразов для него послужила глухая стена нежилого строения:

«И, представьте себе, он показал мне на эту когда-то беленую и теперь позеленевшую стену, она была изрыта плесенью, подтеками и трещинами, и в этих контурах и пятнах он видел мир прообразов, фигуры и лица нечеловеческого значения.

– И еще смотри на свернутое жгутами мокрое белье, и в нем увидишь многое – так же, как иногда в сгустке туч, – но едва ли все это тебе пригодится…» (с. 178).

Точка зрения художника, очевидно, является для Бромлей главным мерилом нравственности. Ей равно отвратительны и надрывающиеся от взаимной ненависти монахи и попы – как сторонники Савонаролы, так и его враги, приверженцы Рима. В то же время само поведение Пьетро, этого сверхчеловека, не знающего ни физических, ни моральных ограничений, столь же пугает героиню, как и его холодная мудрость. Настоящим арбитром происходящего автор делает Бокаротту: тот не разделяет взглядов Савонаролы, но, по старой памяти, помогает гонимому. Ведь скульптор, в отличие и от Савонаролы, и от Пьетро, человечен. Может быть, поэтому ему так нравится папа Александр, со всем его цинизмом, чадолюбием и тягой к искусству. Бокаротта – создатель настоящих вечных ценностей, и он восхищается человеческой сложностью.

Как и должно быть в советской литературе, Бромлей увязывает своего Савонаролу с властью народа и с ненавистью к знати. Но нам бросаются в глаза чувства, для ее времени более злободневные, чем запоздалая вражда к аристократии, которую тогда добивали в России. Я думаю, это было горькое разочарование в народе – разочарование революционера, стремящегося улучшить человеческую натуру вопреки желанию этого самого народа. Именно оно сделано главным мотивом в ощущениях гибнущего Савонаролы.

В рассказе Бромлей затрагивается такой известный исторический факт, как попытка Савонаролы с помощью так называемого «суда Божия» доказать, что его откровения исходят из божественных источников. Много часов ждал проповедник, пока над Флоренцией не собрались дождевые тучи и не залили водой разложенный костер, через который должны были пройти сподвижник и противник Савонаролы. Надо думать, что кое-какие подробности и этого эпизода, и характеристика Савонаролы как демагога, снедаемого похотью и одержимого властолюбием, появились у Бромлей не без посредства знаменитого романа «Леонардо да Винчи» (1901) Д. С. Мережковского (кстати говоря, первого в России литературного ницшеанца), с беспрецедентной выпуклостью и детально воссоздавшего «фактуру» ренессансной Флоренции конца кватроченто.

Как бы то ни было, новелла Бромлей написана наиболее выразительно и блистает самыми яркими красками в сборнике, даже по сравнению с «Потомком Гаргантюа», ср.:

«О господине Пьетро заговорили во Флоренции; он проезжал, стоя в седле, по улицам и разбрасывал писание о заговоре Савонаролы против христианского мира: приняв образ фра Джироламо, совершал поступки, кощунственные, распутные и колдовские; плясал на канате при заходе солнца, надев рясу и маску монаха и, качаясь на башенной высоте, скидывал рясу и, в богатом одеянии, сунув руки за пояс, огромными взмахами взлетал вправо и влево, локти его пересекали солнечный диск, он вскидывал руками, и черные лучи мчались от его рук, и люди снизу смотрели со страхом, и никто не смеялся» (с. 132).

Пьетро – крайний полюс свободомыслия, человек, ставший выше морали. Хотя автор и описывает в священном ужасе его злодейства, но в филиппиках Пьетро против савонароловской «добродетели» чувствуется авторская солидарность. Джироламо, проповедующий разрушение и истребление всего прекрасного во имя убого понятой или вовсе ложной морали, или тот фанатик, который проповедовал против Савонаролы трое суток, не останавливаясь, и умер, представляют противоположную крайность. Те персонажи, к которым более благосклонен автор, олицетворяют терпимость, гуманность и веру в высокое назначение искусства: это, во-первых, сам Бокарота, который знает, что в его рисунках и статуях истина, и гордо говорит, что «в числе прочих господ и сам Господь приходит ко мне поучиться» (с. 121); во-вторых, Капабуона – отважный защитник Савонаролы:

«…Был он человеком, полным кислоты и сладости, взвизгивал, щелкая пальцами, в спорах за и против неоплатоников, за и против непорочного зачатия; чтил, как святыню, непристойнейшие из набросков Бокарота, присутствовал при всех проповедях, анафемах, благословениях, заговорах, отдаваясь сердцем всем противоречиям, и за каждое из них поднимал меч свой. В раю он перессорил бы всех святых поочередным преклонением перед всеми истинами, которыми он порознь любовался. Был он красноречив и, когда не спорил и не дрался, до смерти любил пустословить на темы о сладости колен пречистой девы, о гармонии зада мученицы Евсевии и о блаженном истечении словес, исторгаемых Духом Святым из уст апостольских.

Это был чистый, счастливый и безнравственный человек, не причинивший зла на земле ни голубю, ни скорпиону. Сабельные удары, расточаемые врагам всех истин <…> в счет не идут, ибо это есть область возвышенного. С женщинами он был слаб духом и телом» (с. 142).

Этот совершенно замечательно описанный защитник любых интеллектуальных достижений, сражающийся не во славу истины, а во славу самого интеллекта, ценитель красоты художеств, которого не смущает никакая непристойность, типичен как ренессансный человек, ценитель разума и искусства. Но, возможно, это портрет некоего московского современника Бромлей, образованного и широко мыслящего, кто умел встать выше содержания идейных споров, оценивая лишь уровень самой полемики. В 1920-е такие люди еще оставались активны.

Исповедь революционной души. «Мои преступления» рассказывают о московской девочке-подростке, юношеский бунт которой против семьи по времени совпадает с революцией.

Этой новелле приданы убедительные автобиографические черты, поскольку писательница строит психику своей бунтующей героини, привлекая личный и семейный материал. Описана богатая и культурная немецко-русская семья, классическая русская няня (такая обожаемая няня появляется у Бромлей еще в «Записках последнего бога»), излагаются детские воспоминания – по всей очевидности, авторские – и даже имя девочки, Надя, делает ее тезкой сочинительницы[192]. Однако не следует забывать, что автору в момент революции было 34 года.

Рассказывая о душевных событиях своей крошечной героини, Бромлей – вслед за А. Белым в «Котике Летаеве» – подчеркивает их огромность и серьезность:

«Я твердо знаю, что я такая же была и в четыре года, только серьезнее. Сейчас не так страшно, и я немножко привыкла жить. В четыре года ни к чему еще не привыкаешь, в четыре года у меня были мрачные страсти и дантовское представление о жизни, в особенности, когда болел живот или приходила бабушка…

Про мои четыре года помню все; тогда началось то важное, что есть во мне теперь. Было так: огромный утюг воздвигнут на розовой скатерти, скатерть старая и внушает доверие; я смотрю со страхом на утюг, утвердившись на нянином сундуке, где самое защищенное в мире место. Утюг палит; страшные, серьезные мысли. До четырех лет человек по-настоящему серьезен» (с. 238).

На этот почти документальный «якорь» раннего опыта крепится то, что, по всей вероятности, теперь больше всего интересует автора, – становление «революционной психики». Фрейд здесь усвоен: в детстве Бромлей видит корни всех духовных и нравственных аномалий. Первая часть новеллы – это история развития характера ребенка, его внутренне биполярный мир любви и ненависти. Героиня с младенчества интериоризирует все обвинения взрослых в свой адрес и растет в уверенности, что она глубоко преступна.

«С другой стороны, сколько совершено преступлений, всегда нечистая совесть, и я не могу и не буду просить прощения.

Проси прощения!

Летом я толкнула девочку на дорожке в саду, и у нее выбился зуб. Кровь.

Я трепещу и, зажав нос в ладони, всхлипываю, сидя на сундуке. Я убила девочку. Проси прощения. Нет. Я преступна, несчастна на всю жизнь – и еще „проси прощения“? Нет. Мне кажется, что у кошки такое же преступное лицо, как у меня, кошка – это сама нечистая совесть, я не люблю того, что на меня похоже» (с. 239–240).

Итак: героиню губят «мрачная гордыня, беспутство и нераскаянность» – а дело в том, что, следуя известному явлению «солидарности с агрессором», она всегда ждет себе «наказаний от судьбы за то, что… нелюбима» (с. 243).

Но, упорствуя, она спасает свое существо. У Нади сильное чувство самосохранения, она неспособна просить прощения – не может участвовать в требуемом взрослыми самоотрицании. Единственная, кто не требует от нее повседневного самопогрызания, – это ее няня, верно и терпеливо любящая ребенка. Няня – это сердце вселенной маленькой Нади, ее поддержка и опора: «Я слышу, как няня садится на скамеечку. Теперь она, как теплая гора посреди ковра, а на ковре огромные цветы, и все это вместе образует прекрасную страну за моей спиной» (с. 241).

На противоположном полюсе – властная, подавляющая бабушка: «…стоило мне надеть любимое платье, она спрашивала презрительно: „Weshalb so herausgedonnert, meine Enkelin? (Почему так расфуфырилась?)“» (с. 247). Там же – разочарованная Надей мать и конформистка Вера, ее старшая сестра.

В описаниях неуклюжего и конфликтного отрочества Нади присутствует изрядная ирония. Девочку не удалось сломать в раннем возрасте, и, по мере того как она растет, героиня отвоевывает для себя все новые кусочки свободы, становясь настоящим наказанием для семьи. Она начитана, как взрослая, однако по-детски груба и бесчувственно жестока к своим близким:

«К моим двенадцати годам мама у меня не смела пикнуть, бабушка была ниспровергнута и я стала говорить о Вере, что она из магазина готовых вещей. <…> к этому времени меня сдали в гимназию и я пожаловалась бабушке, что из меня хотят сделать готовую вещь, а маме сказала, что мы с ней стоим на разных берегах, что ей ко мне не переплыть, а я к ней плыть не стану. К этому времени у меня появился высокий стиль, и я стала ценить себя необыкновенно. В то же время мне было совершенно ясно, что никто не ждет от меня добра» (с. 248).

Единственный моральный авторитет для героини – это любимая няня. Но та заболевает и умирает[193]. Ее кончина приводит девочку к тому, что она отвергает несправедливый мир и отрицает Бога:

«Я 12-ти лет взяла манеру вмешиваться во все Господни дела и сопротивляться насилию его властей и всегда помнила тот случай. Во время войны наши с ним отношения стали невозможными, тем более, что я читала Дарвина, и тут Бога, наконец, ниспровергла и очень этим прославилась» (с. 250).

В этот момент читатель может вспомнить девочку-гимназистку, подружившуюся с чертом, из раннего стихотворения Бромлей «Видения». Она тоже горда и яростна, тоже поклоняется самой себе и бросает вызов небу.

Но в этой поздней и тоже гностической повести нет никакого люциферианства, все психологизировано. Просто порой девочка изнемогает от собственных безумств, от собственной гордости, от одиночества и рыдает ночи напролет, запершись в своей комнате и давясь, чтобы не сказать «Боже мой».

Хронологически взросление Нади и сопутствующий ему бунт против Бога и семьи приходятся на революцию, что придает ее протесту политическое звучание. Со своим неприятием существующего порядка вещей, нетерпимостью и максимализмом девочка находит в большевиках родственные себе черты и становится решительной их сторонницей. Разумеется, она не полностью понимает мотивы большевиков:

«Не могу же я пойти к самому Ленину и спрашивать: „Дорогой товарищ, объясните мне все окончательно“. А кому я могу довериться, будучи плохого происхождения и с малых лет не доверяя людям. Я нахожу, что большинство людей ниже этих событий» (с. 254).

Ясно, что большевиков героиня одобряет скорее теоретически и объясняет их вряд ли импонирующую ей практику тем, что люди оказываются ниже «событий». Естественно, что и в конфликте с семьей она стоит на стороне большевиков, отождествляясь с ними как с отрицателями обыденщины – так ей легче бороться с родными. Семья же, измученная голодом и лишениями, конечно, большевиков отвергает. Домашний консенсус выражает сестра героини: «Все ограбили, все испортили, все сделалось противное».

Дневник Нади открывается спором с сестрой и ее подругой: «„Просто вам завидно, что пришло мое время, а ваше ушло“, – сказала я, и они промолчали, но всех нас взяла дрожь» – именно потому, что обе сестры чувствуют за семейными дрязгами страшную поступь истории. Сестре Надя говорит: «Молчи, контрреволюция <…> позор всякому, кто не сошел с ума в наше великое время» (с. 260).

Но самой героине ее большевистский энтузиазм дается с большим трудом: «Я писала <…> неотчетливые стихи, но сердце мое надрывалось». Надя сочиняет воображаемые послания к воображаемому большевику:

«…Научите меня всему: что тактика, что политика, что делается пока для проволочки времени и что нужно навеки! Вы мне скажите: это вот для страху, это вот пыль в глаза кому следует, это – чтобы все дураки поняли, а это вот – острастка для умных чересчур. Я все приму, потому что я от всего этого в восторге…» (с. 263).

Радикальная позиция по отношению к миру для Нади естественна – мы видели, что она чуть ли не родилась такой. Героиней движет ребяческий романтизм, заставляющий девочку искать и другие эмоциональные оправдания ее домашнего «большевизма». Сестре она в полемическом жару заявляет, что ее герой был «красный морской разбойник» (с. 260) – вот и большевики такие же. «Красный морской разбойник» («Красный корсар») – это роман Фенимора Купера, переведенный на русский еще в 1830-е.

Своего вымышленного собеседника-большевика Надя заверяет: «Не будь вас, я кончалась бы медленно и страшно, и медленно и страшно кончалась бы молодость земли» (там же), – отождествляя революцию с молодостью, вроде как в фашистском гимне Италии или потом у Багрицкого. Солидаризируется героиня и с низшими социальными силами, пробужденными к бытию большевизмом. Действительно, при ее ненависти к семье и повседневному окружению, при ее предпочтении няни всем остальным героине естественно чувствовать себя заодно с коммунистами. Отсюда ее уверенность, что большевики поддерживаются московскими низовыми слоями, не только социальными, но и материальными – всем тем, что называется «почвою»: «Московский камень-кирпич и камень-булыжник, и даже вся московская пыль и земля до подземной Неглинки вас принимает» (с. 263). Конечно, до «низов» Наде никакого дела нет. Даже в обращении с любимой своей няней героиня груба или снисходительна.

Так или иначе, Наде трудно все же принять то, что творят большевики: «Но у вас столько навыворот, это чудно, что навыворот, но от этого слабнут старики, и, чтобы видеть это, нужно мужество» (там же). Подрастающей девочке труднее всего «видеть ярость и печаль взрослых и их погибание» (с. 261). Она ненавидит, когда оплакивают прошлое – например, тогда, когда она просит тетку учить ее истории и географии, а та рыдает: «Нет больше никакой истории и никакой географии» (с. 258). Все-таки, едва заболевает мать, сострадание к ней побеждает прежние чувства: «Я опровергала в себе жалость к этому исчадию империализма, но ужасный вид был у этой престарелой гражданки» (с. 262). И героиня находит силы смирить себя и стать добрее с матерью: «Видя во мне олицетворение новой действительности, она стала тихо с ней примиряться и в результате занялась переводом с немецкого под моим руководством» (там же).

Однако наступившее было спокойствие вдруг рушится. «Они собрались все в цветущем состоянии за чайным столом» и стали рассказывать анекдоты. Героиня попросила «анекдот в пользу современности». Такого не нашлось. Надя, чуть не плача, спрашивает:

«– …И неужели вы – потому-то именно вы создатели анекдотов, неужели же вы этим немногим доступным для вас – хорошим анекдотом – не смогли отплатить современности?

– Отплатить?! – спросил кто-то, и все замерли.

– Тот, кто хочет хорошего, – сказала я дрожащим, детским, позорным голосом, – разве он не стоит этого?

– Хорошего? – сказали все крякающим хором, и тут поднялся хохот. Как они хохотали! <…>

И потихоньку от меня они дали мне кличку „современный анекдот“» (с. 268–269).

Появляется новый персонаж по имени Михаил Ульрих. Правда, для тех, кто помнит прозу Елены Гуро, он покажется знакомым:

«Когда Михаил Ульрих, сгорбив огромные плечи, бледный и бритый рыцарь печального образа (Разрядка автора дана курсивом. – Е. Т.), устремил на меня недвижный и черный взгляд, сердце мое грянулось о землю и не встало» (с. 271).

Рыцарь печального образа – это важнейший мотив трех последних книг Елены Гуро, в которых принято видеть трилогию: «Осенний сон», «Небесные верблюжата» и «Бедный рыцарь». Они задуманы были в 1910 году и посвящены теме, ставшей для Гуро главной: упомянутому ранее мифу о смерти никогда не существовавшего сына. Пьеса «Осенний сон» (1912) была издана еще при жизни поэта. Герой ее – нежный мечтатель, юный Дон Кихот, в своей неотмирности нелепый и смешной, обреченный на страдания и гибель. Книга «Небесные верблюжата», изданная в 1913 году Михаилом Матюшиным и Екатериной Низен, включила в себя неопубликованную прозу Гуро, стихи, дневники и рисунки. Среди иллюстраций к ней – печально поникшая юношеская фигура с тонкой по-детски шеей[194]. Это и есть герой Гуро – мифический ее сын Вилли Нотенберг. В «Осеннем сне» его зовут Вильгельм фон Кранце, а в «Небесных верблюжатах» у него разные имена: Алонзо Добрый[195], он же журавлиный барон, он же поэт, он же безымянный герой многих прозаических фрагментов или стихотворений в прозе. В третьей, неоконченной, книге трилогии «Бедный рыцарь» (пушкинская аллюзия слита тут с отсылкой к Достоевскому) тот же образ трансформируется в дух «непримиримой жалости» – в нового Христа. Общее для всех этих фигур свойство – это неотмирность, самовредительная доброта, жертвенность, неспособность сопротивляться злу.

Дон Кихот маленькой Нади – молодой интеллигент, печальный и хмурый, по всей вероятности, принадлежащий к старому миру. «У него путей сообщения сюртук и брови, как крыша мира». Героиню поглощает огромное, не по возрасту, любовное чувство: «А я знаю теперь, что ангелы и прекрасные демоны всегда ходили по земле и были живыми людьми, и знаю, что значит: король, Бог и тому подобное» (там же).

Впервые встретив значительного человека, она решает, что самоотверженный Ульрих обязательно должен быть коммунистом, и про себя именует его «Ульрих Михаил, Вождь Мировой Революции» – но не замечает, что он не вполне соответствует этому ее образу. Однажды он, говоря о чем-то для нее непонятном, употребляет выражение «дети России», и она переспрашивает: «Какой такой России?» (с. 273). Читатель сразу понимает, что речь идет о роковой междоусобице, когда обе воюющие стороны – дети России.

Ульрих явно заинтересован Надей; она же влюблена, и это прекрасно описано у Бромлей:

«У меня делается сладкий космический озноб при виде его головы и профиля, и я теряю отчасти свою рационалистическую точку, потому что, когда плывешь в грозовом море и волна бьет в сердце, и несет его в страшную высь, и роняет в пропасть, то слышишь только грохот и какой уж тут рационализм» (с. 272).

Предметы приобретают сакральный смысл в его присутствии:

«Красносмородинное варенье стало священным, и самовар горит, как медная гора, за конфоркой <…> газа, и конфорка превращается в миф. <…> Я молюсь его калошам, пишу стихи все непонятнее» (там же).

Героиня чувствует в своем избраннике трагизм, но понимает его по-своему: слыша трубы, она идет по улице

«за музыкой вслед, и медь ревет, разрывая мне сердце, медь ревет о его грядущих подвигах, медный мир ревет, провожая в могилу М. У., Вождя Мир. Рев., так я грежу, терзая себя невозможным восторгом, и ужас проходит по всем волоскам на плечах и затылке» (с. 273).

Сила чувства не мешает героине вести на Ульриха форменное наступление: она говорит ему:

«– Здесь на краю вулкана гнилая интеллигенция с дореформенным унынием пьет свой чай, не внемля буре.

– Что это – вулкан? – говорит Ульрих глухо, – где это?

– Здесь. Это я, – отвечала я. – Вы дремлете на моем краю в наше ураганное время, полагая себя в безопасности. Горе унылым и дремотным.

– Возле вас я не полагаю себя в безопасности, – сказал Ульрих, и глазами, подобными двум черным безднам, тяжело на меня повел» (с. 275).

Так она понимает, что ее любовь взаимна. Сестра ее тоже влюблена, но Ульрих выбрал Надю. Оставшись, наконец, наедине во время загородной поездки, они целуются. Их чувства слишком сильны:

«…И он взял меня за косу и за косу притянул к себе мое лицо, и тут мы несколько раз поцеловались холодными губами без всякого удовольствия, но с великим ужасом, так как мы были чрезмерно влюблены друг в друга…» (с. 281).

Автор подготавливает читателя к трагическому финалу: уже рассыпаны намеки на что-то, в чем должен, к ужасу родных его и Нади, участвовать герой. Надя увидит объяснение Ульриха с ее матерью, но не услышит их слов:

«…Мама опиралась на край чайного стола и требовала, требовала, не знаю чего, но с предсмертным выражением лица. На скатерти, подобной красному и розовому шахматному полю, лежала ничком, как мертвая, его рука» (там же).

Так вновь заявлено о грядущей смерти героя. Развивается рыцарский мотив: теперь мать героини тоже становится рыцарем, чтобы сразиться с Ульрихом, который в этом поединке (шахматном, если принять подсказку о шахматной скатерти) воспринимается как рыцарь смерти:

«Я поняла, что стоит она, как рыцарь в латах, перед самой смертью, перед гигантом-рыцарем смерти и с вызовом требует отмены казни. Этих чувств не в состоянии было выразить ее длинное скромное лицо, оно морщилось от стеснения, горя и ужасной заботы, но я, зная свою мать, видела, что она, как рыцарь в латах, слабая и бесстрашная, стоит перед гигантом» (с. 282).

Ульрих идет к Наде, мать оставляет их одних. Та спрашивает, не хочет ли он сделать ей предложение. Но он отвечает: «Нет». Надя ложится на диван, складывает руки крестом и велит Ульриху отпевать себя. Он становится перед ней на колени, наклоняет над ней голову и дышит над ней со стоном, не отпуская ее рук. Она поет панихиду сама, а ему велит: «Плачьте». Он опять отвечает «Нет» и скрипит зубами. «Смешнее всего то, что я под конец упала в настоящий обморок, и так он и уехал. Михаил Ульрих» (с. 283).

Ничего не подозревающая девочка мечтает о будущем счастье:

«Я слышала, как на меня наступает счастье, тяжелая крыша горячих туч покрывала мою голову, надвигаясь. Кто знает эту силу и ужас любви в 15 лет, когда движется навстречу счастье, не называемое словами <…> Я ходила по улицам и в чужих окнах видела свой дом – мой и Ульриха: пустая комната, стол и круглый черный хлеб на пустом столе, и стены в лохмотьях обоев, и за каждым лохмотом сор штукатурки и райские фантазии» (с. 283–284).

Мотивы смерти и революции раскрываются в концовке новеллы. Вскоре газеты сообщают об участии Ульриха в контрреволюционной организации и о его расстреле. Все это совершенно неожиданно для Нади – но не для ее матери: Ульрих состоял в родстве с ее семейством, и она кое-что знала. Надя уходит из дома, проклиная семью.

Два года спустя ей, уже повзрослевшей, семья, наконец, отдает прощальное, любовное, письмо Ульриха, которое объясняет его странное исчезновение из ее жизни:

«Такая, как Вы, могли быть неправы или даже преступны, как может быть неправа или преступна Ваша революция; но Вам и Вашей революции я страстно хочу отдать жизнь, страстно хочу отдать ее вам обеим, хочу теперь, когда жизнь моя уже взята и кончена, обещана раньше – и потому я молчал. И те, кто не дал мне Вам это сказать, кто сделал с нами эту жестокость, о которой Вы, может быть, плачете, Вы (зачеркнуто) – те были правы, иначе было нельзя! – Дальше все перечеркнуто» (с. 287).

Несмотря ни на что, героиня продолжает считать погибшего возлюбленного коммунистом и вождем мировой революции. Заключительные строки отдают самоиронией:

«И теперь, когда истинные сыны современности разъяснили мне все мои ошибки, отчего, постепенно закаляясь, остыло мое сердце, теперь, в тяжкие часы, когда сердце во мне возгорается сызнова, я влезаю на диван и касаюсь рукой дна шляпной картонки, запечатлевшей последний след моих заблуждений. И, сойдя на старый ковер, чувствую себя исцеленной, легкой и полной незыблемым холодом новых истин» (там же).

Казалось бы, эта концовка демонстрирует совершенную лояльность новой власти и принятие ее ценностной шкалы. Первого прекрасного человека, в которого девочка влюбляется, она автоматически, без всяких сомнений заносит в лагерь мировой революции. Более того, она величает его самим «вождем мир. рев.». Герой же в своем прощальном письме, оказывается, объяснил ей, что он, и правда всей душой с нею – то есть и с нею, и с мировой революцией, однако предыдущие обязательства требуют, чтобы он исполнил свой долг. Так что и тут враг как бы сам «разоружился перед партией». Прописная мораль, вытекающая отсюда, очевидна: «вас уже признали лучшие, вы победили». Вместе с тем здесь молчаливо подразумевается и другой вывод: отныне власти нет смысла продолжать террор.

Месседж этот особенно актуален в момент написания рассказа: в 1928 году объявлено было «обострение классовой борьбы». В 1929-м закрыли союзы писателей, до тех пор еще более или менее самостоятельные, свергли их избранных председателей: Бориса Пильняка, главу Всероссийского союза писателей, и Евгения Замятина, главу Ленинградского отделения. Обоим устроили яростные кампании проработки в связи с изданием их книг за границей. Вскоре создается новый единый Союз советских писателей, уже напрямую подчиненный партии. Никто не понимает, почему большевистская диктатура, столь явно и безоговорочно победившая, начинает новый виток репрессий.

В этой исторической ситуации то, что казалось невинным год-два назад, в момент выхода книги Бромлей выглядело уже подозрительно. «Вождем мировой революции» многие по-прежнему упорно считали тогда ее опального глашатая, Льва Троцкого – а он только что был изгнан из России. Уже сама эта фразеология была теперь предельно неуместна. Но и героиня тоже подпадает под подозрение. Как это так: буржуазная девчонка говорит про себя, что она и есть революция, а вождем мировой революции назначает заведомого врага – контрреволюционера, террориста, заговорщика, – вовремя обезвреженного? Если она так предана революции, почему ей жаль родителей-буржуев? Когда она искренна? Когда требует у близких любить «современность», то есть то, как уничтожили их мир и уничтожают их самих, или когда восхищается своим «рыцарем», на поверку оказавшимся рыцарем контрреволюции? А чего стоят похвалы «истинным сынам современности», которые «разъясняют» героине ее ошибки – вспомним булгаковское: «А сову эту мы разъясним…» И чего стоит «незыблемый холод новых истин», в которых нет ничего человеческого и которые истребляют в людях жар сердца?! Такой финал выдавал автора с головой. Немаловажно и то, что героиня выбирает революцию по эстетической склонности, вместо того чтобы прийти к ней в силу правильного происхождения или неизбежных социальных обстоятельств. Это внушало подозрения в своенравии – мол, сегодня понравилось, завтра разонравилось. Новеллу не обезопасило даже саморазоблачительное заглавие «Мои преступления».

Писательнице, однако, крупно повезло: рецензий не появилось, и она смогла исчезнуть с литературного горизонта незамеченной, смогла просто уехать в другой город, сменить поприще.

Мы можем только наслаждаться бурлением в «Моих преступлениях» интеллигентской неформальной речевой стихии, недоотраженной и недопредставленной в литературе тех – да и любых других – советских лет, можем дивиться нечаянному сходству находок Бромлей с перлами Андрея Платонова. Вот, например: «Есть в тебе что-то нижеследующее» или: «Ну, с Верой можно справиться, это низшая форма контрреволюции».

Загробный бурлеск: «Мария в аду». Повесть «Мария в аду» – это на самом деле пьеса-буфф, можно сказать, «Мистерия-буфф», записанная прозой, а вернее даже, как тогда говорили: «фильма» с шикарными эффектами. Сюжет таков. Рай закрывает ворота и перестает принимать праведников и мучеников из России, которая духовно одичала, и праведники оттуда не отвечают небесным критериям, да их и слишком много. Но группа из семерых праведников (ср. у Маяковского «семь пар чистых») во главе с самоуверенной и пошлой толстой теткой Марией, не допущенные в Эдем, штурмом прорываются в ад. Сатана по этому поводу решает вообще отменить различение добра и зла. Он отправляет послание в парадиз, что в аду теперь коммуна и насажден зачаток рая:

«Итак, впервые рай предоставляет аду свою законную добычу – граждан, высоко праведных и мирных <…> Нам не хватало нужных элементов, и ныне рай первый идет мне в этом навстречу. Взаимной ревности исчезнет всякое основание, а также разница между добром и злом, так как зло отныне добровольно обращено к добру <…> Ваш бывший исконный враг, а ныне верный последователь и подражатель. Сатана» (с. 194).

В повести удачнее всего обрисованы бурлескные сцены ада, притворяющегося теперь раем. Праведники оказываются в отеле «Коммуна праведных» со всеми приметами нэпманской Москвы – антинэповская сатира отчасти в духе пьесы Маяковского «Клоп». Им предлагают ванну. На каждой ступени гостиничной лестницы стоит небольшая стриженая пальма. Изучая меню отеля, Мария – версия мадам Ренессанс из той же пьесы – к своему удовольствию, видит, что везде снова стоит ять и i десятеричное. За обедом праведники гадают – не заграница ли это? Конечно, имеются в виду потуги большевиков изобразить видимость нормализации в первые годы нэпа – разумеется, при сохранении террористического характера режима.

Между тем сущность ада противится той фальшивой форме, которую ему дал Сатана. Стены выгибаются, цветы возле столовых приборов выпячивают губы, стаканы сами проглатывают вино, вырываются из рук, загораются и т. д. Сатана усмиряет непокорную материю, праведники же трепещут от ужаса. Ничего не боится только видавшая виды Мария. Она и становится главной героиней повести. Когда раздается объявление: «В коммуне праведных рекомендуются братские чувства, равенство и взаимная любезность», ей тут же слышится знакомое: «Лозунги! – сказала Мария. – Все вполне ясно» (с. 199). Она в полном восторге от Сатаны: тот печально сознается: только с их приходом он впервые познал счастье. Мария посылает Сатане воздушные поцелуи, приговаривая при этом: «Вечная печаль! Как чудно! Мы вас искупим! Искупим!» (с. 201). Праведники все же недоумевают:

«„Я извиняюсь… но рай такая прелесть, почему же он в то же время коммуна – вещь, так сказать, суровая в то же самое время?“ – и он обомлел от своей отваги, и все обомлели.

– Я коммунист, – сказал Сатана и зарычал… – Есть возражения?» (там же).

Тут сообразительная Мария запевает «Марсельезу». Черти от нее в ужасе, самому Сатане становится дурно. «Ура!» – ликует Мария. Как видим, текст целиком настоян на актуальных политических аллюзиях.

Итак, по велению владыки ада сад его, поросший страшными черными пиниями, с кровожадного вида цветами, превращается в рай:

«Сатана <…> приказал саду порозоветь и принять миловидные формы. С пронзительным свистом и бурей сад сгорел на его глазах и превратился в кустарник с цветами боярышника, курносыми и брюхатыми; они висели, как гроздья рогатых розовых чайников, полных жгучей влаги. Пробежала петлей желтая дорожка <…> Два голубя сели на трельяж и сцепились клювами» (с. 203).

Однако ад отвергает навязанный ему и противоестественный переворот. Зловещие черные пинии возникают вновь среди фальшивых незабудковых чащ, Сатана бросает в них туфлю, и они исчезают.

В этот поддельный сад приходят праведники. «Блаженствуйте! Блаженствуйте восторженно и упорно! Напрягайтесь! Успех нашего предприятия всецело в ваших руках» (с. 206), – кричат им адские прислужники. Предстоит контрольный визит райских сил, которые должны будут проверить качество благодати.

А пока все ярче вырисовывается подлинная мощь Марии, на которую не действуют адские эффекты. Она начинает визжать так, что посрамленный Сатана исчезает. Мария остается победительницей и учреждает в раю кино: «Теперь это рай». Она выступает с речью в платье знаменного шелка:

«В воскресенье у нас съезд, и я буду выступать от общего лица и отвечаю за все последствия. Я прошла на выборах единогласно и имею от черта мандат за исключительное мировоззрение» (с. 222).

Приезжает райская делегация. Сатана опять заявляет: «Да будет только свет и да не будет тьмы <…> не будет ни гроз, ни крови, ни страстей, ни деторождения <…> не будет иерархии миров, миры сольются в чин высочайший равенства, который есть ничто» (с. 228). Это и есть его коварный план. Практическую помощь в его реализации оказывает Мария:

«Прошу слова! – сказала великая женщина, и выступила вперед, и взяла в руки знамя. На голове ее был огромный картуз цвета пламени и красная звезда приколота на сердце: – Извините, что я вижу? От руки предателей все погибло <…> Где заветы революции? Неизвестно. Где Сатана – мировой вождь? Он бьется в предсмертных судорогах! И только в сердце слабой дамы огнем горит сознание долга. Мне искупление, и аз вам дам, как сказано. Рай внутри меня! Все спасено, и я наследую царство. Дайте мне руку, мой друг, – сказала она Сатане, – служители рая могут закрепить нашу связь бракосочетанием» (с. 233).

Их венчают, ибо, оказывается, у «пророка Иезавеля»[196] сказано: «Когда с вождем воинствующих сил соединится мировая пошлость, произойдет распад светлых и темных миров и будет ничто». И впрямь, все кругом течет, перепутывается и перемешивается – черное и белое, рай и ад, огонь и вода, «на небе образовалась сыпь, и там, где она опадала, было ничто». Но распад мира прекращают посланники рая, бросая обручальные кольца на восток и на запад. Мир, скрипнув, встает на место, а Марию отправляют по прежнему адресу на землю. Пошлость бессмертна.

Такое ощущение, что это переделка шуточной пьесы, написанной к случаю и отвергнутой за крамолу. В повести даны указания на жанр: происходящее персонажи называют кто «буффонадой», кто «фарсом». Не зря упоминается и кино, и «эффекты» – и правда, больше всего вся эта веселая ерунда смахивает на сценарий фильма.

Конечно, это политический капустник. Забавнее всего тут актуальные речения, выхваченные из повседневной политической жизни 1920-х и помещенные в богословский дискурс. Читатель должен был радостно реагировать на гневные причитания Марии по поводу преданной революции и кончины «мирового вождя» – Сатаны. Разумеется, «мирового» здесь напоминает разом и о «князе мира сего» – дьяволе, – и о «вожде мировой революции» Троцком. В сущности, ее тирада одновременно резонировала и с троцкизмом, и с борьбой против Троцкого – едва ли не главной темой советской пропаганды середины и второй половины 1920-х.

Иногда Бромлей бывает убийственно остроумна – например, когда ее Мария говорит: «Мне отмщение, и аз вам дам» (там же) или заявляет: «Рай у меня внутри», перевирая евангельское «Царство Божие внутри вас»[197].

* * *

Легкомысленный бурлеск Бромлей и не заслуживал бы особого внимания, однако идейная подоплека «Марии в аду» – идея возвращения иерархии добра и зла, которая одна спасает от всеобщей нивелировки, деградации и впадения в ничтожество, очень близка Булгакову в «Мастере и Маргарите»: у обоих авторов это происходит с помощью Сатаны.

Революционный пересмотр извечных категорий добра и зла давно тревожил Бромлей: мы помним, что еще в ее «Архангеле Михаиле» люди восстают против правителя, удовлетворяющего только их материальные нужды (вспомним, что Рудольф Штейнер объявил архангела Михаила борцом с материализмом). Во второй ее пьесе, «Аббат Симон», речь заходит уже напрямую о взаимопроникновении добра и зла и об их новых, более терпимых, взаимоотношениях: это частичная амнистия зла, поскольку в нем есть благо, – но не победа его. В рассказах Бромлей часто словно бы изучается то, что происходит с добром и злом в годину мятежей. Писательница любит решать этот конфликт парадоксально. Маленький несносный епископ-консерватор героически выигрывает схватку с палаческим новым порядком, а герой-революционер ему в этом всячески помогает. Девочка любит большевиков – а воплощением революции для нее становится контрреволюционер. Революционер-аскет на стороне простого народа, но это не делает его правым в его борьбе с искусством, тогда как аристократ, напротив, проповедует широту и терпимость, поддерживает искусство – и оказывается холодным убийцей.

В «Марии в аду» сталкиваются сам принцип иерархии высокого и низкого, различения добра и зла и новый порядок, отменивший добро и зло, отчего происходит сглаживание всех различий, тихое довольство для всех (по крайней мере, в теории), равенство и, как результат, всеобщее смешение, прекращение движения и превращение в ничто. Главный рычаг этого смешения – порождение нового порядка, Мария, стоящая поистине по ту сторону добра и зла. Эта всеядная, приспосабливающаяся ко всему, самодовольная, торжествующая пошлость оказывается сильнее самого Сатаны.

И тогда мы вспоминаем, что московский мир у Булгакова – это тоже скопище мелких негодяев и пошляков, измельчавший, обездушенный мир низменных дрязг, арена для эффектной буффонады Сатаны и его приспешников, с прямой целью их наказания и восстановления пошатнувшегося в России различия добра и зла.

Кроме этого основного сходства (хотя и с разными знаками: у Булгакова Сатана восстанавливает добро и зло, у Бромлей – провокаторски отменяет и то и другое), нетрудно заметить и текстуальные параллели: Профессор спрашивает Сатану, кто он по образованию. «Историк, богослов и социолог», – отвечает тот. Эта реплика звучит знакомо – у Булгакова Воланд называет себя «историком».

После МХАТ-2. Итак, Бромлей перестает писать. Возможно, это происходит из-за изменившегося литературного климата, то есть ввиду ужесточения партийного контроля над литературой, разгрома литературных группировок и закрытия частных издательств; понятно, что еще важнее и причины личного свойства: переезд в Ленинград и погружение в дела Ленинградского академического театра драмы. Впервые Бромлей оказалась настолько востребована в театре.

На мой взгляд, к приглашению Сушкевичей в Ленинградский академический театр драмы приложил руку Алексей Толстой. Бромлей была с ним знакома давным-давно. Еще зимой 1917/18 года она находилась в его литературной орбите, когда посещала вторники театрального критика С. Кара-Мурзы, в салоне которого мэтром был Толстой, к тому времени уже известный прозаик и драматург; тогда же она выступала и в литературном кафе Толстого и Эренбурга «Трилистник». В 1922–1924 годах Студия совершила большую гастрольную поездку по Центральной Европе. В 1922 году в Берлине, во время этого заграничного турне, Студия встретилась с А. Толстым, который в тот момент еще оставался эмигрантом: его чтение своей новой пьесы «Любовь – книга золотая» восхитило студийцев, и по возвращении автора в отечество среди актеров родился план ее инсценировать, несмотря на противодействие Михаила Чехова. Режиссером этого спектакля, как и инициатором всего проекта, стала Серафима Бирман. «Любовь – книга золотая» имела феноменальный успех у публики. Спектакль, однако, был затравлен критикой за монархизм и пассеизм, и власти вскоре сняли его с репертуара.

После ухода Чехова из МХАТ-2 Сушкевич осуществил в этом театре постановку еще одной драмы А. Толстого – «На дыбе» (премьера состоялась в феврале 1930-го). В ней одну из ведущих ролей, Екатерину I, играла Бромлей. Эта пьеса Толстого, исполненная в трагическом духе его собственного рассказа конца 1917 года «День Петра», показывает конец царствования великого императора и проникнута атмосферой глубокого пессимизма и разочарования. Она являет собой негативный набросок будущих частей толстовского романа о Петре.

Вещь подверглась уничтожающей политической критике:

«Не имея под собой социальной базы, революционное строительство Петра осуществляется „наперекор стихиям“ <…> Это прекрасно подготовляет зрителя к финальному взрыву отчаяния революционера-строителя (Петра): „Стихия пошла против нас!“ <…> Ответ на вопрос, что именно хочет сказать спектакль, уже готов. Этот не без таланта и темперамента поданный политический памфлет <…> показывает, что с уходом М. А. Чехова ничего еще не „переломилось“ во МХАТе втором»[198].

Существует известная легенда или анекдот о том, что Сталин ушел с премьеры и публика была уверена в провале. Однако спектакль, с некоторыми оговорками, Сталину скорее понравился: постановка была удачной, о чем пишет даже строгий Блюм, похваливший «этот не без таланта и темперамента поданный политический памфлет»; кроме того, он специально отметил игру «отличной Бромлей – Екатерины». Театр решил спектакль переделать – убавить пессимизма, пересмотреть образ Петра, сделать его в первую очередь строителем, как хотел Сталин. Однако новая версия во МХАТе-2 так и не пошла.

Толстой, как никто, был заинтересован в этой постановке. Наверняка его, как и всех других, впечатлила работа Сушкевича и Бромлей над этой пьесой, и теперь он мог иметь на них свои виды. Как бы то ни было, в 1932 году Сушкевичи переехали в Ленинград «на повышение». Сушкевич получал руководство Александринкой! Этому переезду не могла не способствовать неудача с переделкой «Петра I» – как теперь стала называться пьеса, – во МХАТе-2. Гиацинтова считала, что виновата во всем Бромлей, подбивавшая Сушкевича на конфликт с руководителем театра Берсеневым. Но мы уже убедились, что Гиацинтова ненавидела Бромлей и вряд ли была объективна.

В дальнейшем Бромлей дважды работала с Толстым над литературными переработками «Петра I». Вторая редакция, созданная ею совместно с автором для постановки 1935 года в Акдраме, учитывала изменившуюся политическую ситуацию середины 1930-х: критический накал пьесы был снижен. Поставил ее тот же Сушкевич, а Бромлей вновь блистательно сыграла Екатерину, сочетая гротеск с юмором и мягким лиризмом. По мере того как затвердевал пресловутый культ личности, все менее допустимой становилась критика монарха, и вскоре понадобилась третья редакция, уже откровенно идеализировавшая Петра. В этой редакции пьеса прошла в 1938 году.

Сушкевич руководил Акдрамой в 1933–1937 годах. Бромлей с 1934-го начала опять режиссировать и тогда же поставила там свою пьесу «Дуэль» (по Чехову). Завершив работу над переделкой «Петра» вместе с автором, в спектакле «Петр I» 1935 года она вновь, и опять очень удачно, сыграла Екатерину I. В Петербургском театральном музее есть очаровательная кукла, изображающая Бромлей в этой коронной роли, в пудреном парике и синих фижмах.

Вскоре, в 1937-м, из Акдрамы Сушкевич был переведен руководить Новым театром в Ленинграде (впоследствии Театр им. Ленсовета, ныне Санкт-Петербургский академический театр им. Ленсовета). Бромлей поставила там несколько пьес. Наибольший успех выпал на долю ее «Марии Стюарт» (1938). Надежда Николаевна, как уже сказано, вообще предпочитала ставить романтические вещи, эмоциональные и духоподъемные: шекспировскую «Меру за меру» (1937), шиллеровские «Заговор Фиеско в Генуе» (1939) и «Дон Карлоса» (1950) – обе в новом, ее собственном, переводе.

Любопытно сопоставить театральные эксперименты романной Даши в «Хмуром утре» – третьем томе трилогии А. Н. Толстого «Хождение по мукам» – с его театральными впечатлениями поздних 1930-х, связанными с Бромлей как режиссером. У Толстого Даша ставит «Коварство и любовь», подобно Бромлей, не боясь высокой патетики и романтизма.

Новый театр в 1940 году был отправлен в турне по Сибири и Дальнему Востоку и во время войны оставался в провинции. Сушкевич с театром вернулся в Ленинград в 1944 (или 1945) году с уже подорванным в скитаниях здоровьем и в 1946-м умер. На некоторое время (1944–1956) Бромлей приняла на себя роль главного режиссера Нового театра: она поставила романтическую грузинскую легенду «Измена» А. И. Сумбатова-Южина (1946), «Нору» Ибсена (1949), «Маскарад» М. Ю. Лермонтова (1952).

Оттепель и первая попытка пробиться в печать. В уже цитированных воспоминаниях Лидина о Бромлей два эпизода. Первый, приведенный здесь в главе 2, посвящен «вступлению» Бромлей в литературу, которое происходит при посредстве Лидина в 1917 году: он стал крестным отцом ее первого прозаического сборника – как он намекает, подсказал название. (О том, что она уже шесть лет как печаталась, и о ее первой книге он умалчивает.)

Второй эпизод тем самым как бы напрашивается, чтобы в нем разглядели сюжет, параллельный и равновесный сюжету первого. И действительно – здесь приводится недатированное письмо Бромлей, из которого делается вывод: Бромлей попыталась вернуться в литературу, как только в стране начались изменения. Она просила Лидина передать ее сочинения Фадееву и теперь спрашивает, сделал ли он это.

Понятна важность этого эпизода для Лидина: он опять выступает в роли проводника, стража порога на пути второго вступления Бромлей в литературу.

Читатель, скорее всего, заключает: «Да чем мог помочь Фадеев? Да он уже был и сам мертвец!» – и не задумывается над нюансами. А они здесь есть.

Бромлей пишет Лидину из только что присоединенной к Союзу Волыни, где она отдыхает в неком доме творчества писателей, видимо, наспех устроенном в каком-то бывшем имении. Письмо Бромлей написано после войны и после смерти Сталина, поскольку сама идея литературного возвращения могла появиться только с началом оттепели. Однако вряд ли Бромлей решила передать рукописи Фадееву позже июня 1955 года, потому что в феврале 1956 года на XX съезде партии Фадеев был скомпрометирован в глазах общества и вскоре покончил с собой. Тем самым письмо написано 1 июня 1953-го (это возможно, но маловероятно – рановато), а скорее всего – 1 июня 1954 или 1955 года.

В своей мемуарной заметке Лидин не обронил ни слова о том, говорил ли он все-таки с секретарем ССП Фадеевым и отдал ли ему рукописи. Во-первых, можно заподозрить, что он просто не дал делу хода, ведь могущественная протекция – ресурс, редкий и ценный, и в такое ненадежное время он мог в любой момент потребоваться самому Лидину. Во-вторых, если Лидин даже и начал такой разговор, Фадеев и сам мог отказаться, сославшись на чрезвычайную историческую ситуацию, на обилие реабилитационных дел, и не взять рукописей. Как бы то ни было, рукописей Бромлей в архиве Лидина нет. Скорее всего, он их отдал автору. Мы не знаем, о каких произведениях идет речь.

К своей чести, хотя бы в мемуарах Лидин упорно твердит: книги Бромлей должны возродиться к новой жизни. И нам в его тексте слышится «сплошное извиненье»:

«У книг, как и у пьес в театре, своя судьба: случается, много лет спустя набредет театр на забытую пьесу, извлечет из забвения, и она со всей свежестью возникает в новой постановке. Так, в сущности, было и с пьесой С. А. Найденова „Дети Ванюшина“, но Найденов написал и ряд других пьес: „Блудный сын“, „Стены“, „Номер тринадцатый“, „Хорошенькая“, однако еще при его жизни навсегда сошедшие. Можно вспомнить и судьбу драматурга А. И. Косоротова, пьеса которого „Весенний поток“ взволновала юность моего поколения, а затем неудача с пьесой „Мечта любви“ привела автора к самоубийству, но пьеса эта с Е. А. Полевицкой и Т. Павловой в главной роли уже после его смерти прошумела на русской сцене.

Может быть, и книгам Н. Бромлей „Повести о нечестивых“ и „Потомок Гаргантюа“ суждено не совсем затеряться в безвестности. Они написаны думающим автором, с некоторой иронией, но высокого порядка, однако и как актриса и как драматург Бромлей всегда была склонна к гротеску. Так или иначе – режиссер, писательница, драматург – это редкое сочетание, причем Бромлей все делала хорошо и по-своему.

Проходя мимо большого дома по Суворовскому бульвару, я вспоминаю, как нередко проводили мы с Н. Н. Бромлей долгие вечера в беседах о литературе, все же мучительно близкой ей, хотя она целиком была в театре; и вернувшийся после спектакля, правда, усталый, Борис Михайлович Сушкевич продолжал с нами беседу… А затем опустела без Надежды Николаевны[199] квартира, заставленная старинными комодами, буфетами, секретерами петровских времен, а то и вывезенными из старой Голландии; старинная мебель была ее пристрастием, которое я назвал как-то громоздким, но Бромлей сказала: „В искусстве все должно быть таким, что не сдвинешь с места“, имея в виду, конечно, фундаментальность[200].

Проходя мимо этого дома, я вспоминаю и вечерние долгие беседы, и женщину с живым умом, талантливую, оставившую свое имя не только в истории театра, но и в литературе… „Я послала Вам из Киева очень симпатичное письмо с неверным адресом“, – пишет Надежда Николаевна в одном из писем, по-женски пометив лишь: „1 июня“, но не указав года. „Надеюсь, у Вас есть совесть и легкая приязнь ко мне, в результате которых Вы прочли мои сочинения и отдали Фадееву, напишите мне о том, как вы оба мною довольны… Волынь нерусская, забавная страна, кругом семиэтажный лес, нерусские цветы и резвящиеся драматурги[201]. У нас великолепный крохотный дом, хозяйство, обед пахнет горячей глиной, робинзониада. О театре я думаю сейчас, как рыба на крючке рыболова, нельзя уйти, он зацепил за внутренности, а в общем счастье невелико. Поэтому не желаю ничего рассказывать[202]. Дела очень хороши, почти никакой прессы, две неблагожелательные статьи, публике нравились Грозный[203] и Наполеон[204]. Надоел мне этот вечный маскарад. Сегодня ветер, шум, шелест, грохот, лес. Зеркала в доме нет, смотрюсь в большую фольговую икону. Забавно, как летом в человеке меняется жизнь. Кажется, еще немного – и начнешь себе нравиться. Это самое трудное. Притом такое наслаждение знать, что на сто верст кругом о тебе говорят два-три человека, не больше, и ни одного актера[205]. Вот Вам летняя элегия. В деревне понимаешь, что в тебе больше всего утомлено: слух – это раз, городская механизация всего организма, все злые клеточки мозга и свободная совесть. Вчера, увидевши белку, ретиво визжали и мчались полверсты“.

Для меня Надежда Бромлей связана не только с театром, в котором она играла и ставила пьесы, не только с написанными ею книгами, но именно с шумом ветра, шумевшего в ней самой, и с поисками счастья, которое то ли далось ей, то ли не далось…

Уже много позднее я узнал, что Надежда Николаевна играла в Александринском театре в Ленинграде, ставила пьесы в Новом театре у Сушкевича и умерла незаметно, словно ушла в лес с его шумом и шепотом… Но книги, написанные ею, стоят на моей книжной полке, и это, конечно, утешение, что книгам никуда не уйти, хотя сегодня, может быть, и не читают их, но завтра, может быть, и прочтут: книги – извечные враги небытия»[206].

Пьеса об Акимове. В осиротевшем Новом театре, как водится, начались разброд и смута, пока, наконец, туда в 1951 году не поставили главным режиссером и художником Николая Павловича Акимова, отлученного в это время, с 1949-го по 1955-й, от своего Театра Комедии. Бромлей должна была сотрудничать с ним, что, наверное, было непросто. Акимов создал в Театре Ленсовета прославленные спектакли «Тень» и «Дело», утверждая театральную условность, гротеск, игру – все, с чем была связана молодость Бромлей и от чего она давным-давно вынужденно отказалась. В 1956 году Акимову, наконец, вернули его Театр Комедии, и настал расцвет как этого театра, так и его гениального и отважного режиссера. А в Театре Ленсовета с уходом Акимова начался кризис, и состарившуюся Бромлей, которая теперь для всех как бы олицетворяла затхлое, доакимовское, прошлое, уволили. Она пыталась бороться, обратилась в суд, но после судебного разбирательства все же оттуда ушла. Естественно, от проигравшей почти все отвернулись. Известно, что одним из верных ее друзей до самой ее смерти в 1966 году оставался актер Александр Матвеевич Эстрин (1930–?).

В первый раз ее оттеснили от театра еще в 1926 году, когда во МХАТе-2 начался раскол, и она вернулась к литературному творчеству. И теперь, в 1957 году, ушедшая, вернее – изгнанная, на пенсию, она написала оттепельную пьесу под названием, рифмующимся с ее драматургическим дебютом – «Товарищ Гавриил». В центре ее – гигант и взрослый ребенок, наивный, правдивый и совершенно «аморальный» гений-драматург Гавриил Акаянов, одушевляющий и оживляющий все и вся вокруг себя – для тех, кто знал Николая Павловича Акимова, прототип этого образа ясен. Бромлей превознесла своего соперника до небес. Акаянов, несмотря на демоническую фамилию, является современным воплощением архангела Гавриила – вестника обновления. Он совершенно несовместим с советской жизнью – и, однако, уверенно побеждает мертвящую рутину, воцарившуюся в театре, опрокидывает все барьеры, поставленные творчеству. Пьеса начинается с сообщения, что герой пользуется у театральных властей самой ужасной репутацией: его вообще как бы «не существует» – однако «приходят письма из 37 городов на имя тов. Акаянова, которого не существует».

Рукопись «Товарищ Гавриил» – «патетическая комедия в 4-х актах, 7 картинах» – сохранилась в архиве писательницы в Театральном музее в Петербурге. Первая ремарка в ней гласит: «Всем персонажам этой комедии присуща чрезвычайная серьезность». Главному герою, Акаянову, наряду с намеками на архангельский чин, подарено имя-отчество великого Державина «Гавриил Романович», а ретроградам розданы имена «Фаддей Фомич» (с намеком на Булгарина и Фому Фомича Опискина) – это директор театра, – и «Терентий Саввич» (при том что в фольклоре Терентий – обозначение глухого тетерева, а Саввишна тянет за собой прибаутку «вчерашня-давишна») – это главный режиссер, да еще и по фамилии «Хрестоматин». Соответственно своему амплуа Директор театра возглашает: «Ум – это дар преисподней, талант – это чума».

Но издали начинает звучать песня:

«<…> Шаги, скрип, слышно, как разлетаются куски паркета, дверь распахивается, входит рослый человек, бросает пальто на стол, открывает рояль: рояль гремит, человек поет: „Когда к бесстыдству и стыду войду полудня полыханьем, к слепому зрением войду и к мертвецу войду дыханьем…“»

Это в театре появляется драматург Акаянов, и все вокруг него как будто опоминаются после долгого сна. Он начинает бороться с театральной рутиной. Главрежу Терентию он кричит в андрей-платоновском стиле (ср. «Государственный житель»):

«Бесполезная ты принадлежность! Житель! И откуда вас, жителей, туча такая, от бестрепетных зачатий порожденных! Ход истории остановили. Чистописатели! Сила вездесущая. Кто от вас землю отмоет? Тьфу! Я от пьяного духа твоего очумеваю. Он меня прекратил. Убивец. Ты страшная вещь, Терентий…»

Под живительным влиянием Акаянова актеры расцветают, а начальство ощетинивается против него. Но кое-кто из рутинеров оказывается небезнадежным.

Е. Шварц писал о «презрительной и заносчивой храбрости, с которой обращался Акимов с приезжим начальством. А приходилось ему в те годы трудно. Из театра его заставили уйти, вывели из состава Сталинского комитета, ругали при каждом удобном случае за формализм, а он держался с начальством, как власть имеющий»[207].

Попутно можно поставить вопрос о вновь вспыхнувшем интересе Бромлей к прозе Андрея Платонова. Знакомство с его вещами очевидно: у нее была возможность оценить его уже в конце 1920-х. Сборники зрелой прозы Бромлей появились в те же годы, 1927–1930-й, что и «Происхождение мастера» (1927) и «Усомнившийся Макар» (1929). Мы с удивлением читаем в одной из новелл, как героиня, ссорясь с сестрой, атакует словами: «Есть в тебе что-то нижеследующее», имея в виду банальность и конформизм. Это ход совершенно платоновский – заумь, лишь кажущаяся таковой.

А напомнить могло то, что в редакции издательства «Советский писатель» в 1957 году лежала рукопись платоновского сборника «Избранные рассказы», который вышел там в 1958 году – это была первая посмертная его книга. Во время обсуждения – возможно, продолжительного – неизбежной нерешительности, согласований, заминок с публикацией платоновские тексты могли читаться в ближайших к издательству литературных кругах.

Пьесу «Товарищ Гавриил», естественно, не пропустили. В начале 1957 года Бромлей попыталась напечатать свою театральную повесть «Мастер Мухтаров», по всей вероятности, выросшую из этой пьесы: судя по дошедшим до нас цитатам, действие там происходит после войны, а развертывается оно в театре, где служит неординарный герой – талантливый «мастер», главный режиссер Мухтаров, который приносит в актерскую жизнь движение и творческий дух, несмотря на ожесточенное сопротивление бюрократов. Бромлей надеялась пристроить ее в печать через ленинградского литератора Л. Н. Рахманова. Сама эта вещь пропала, и в архиве осталась только внутренняя рецензия Рахманова – рецензия половинчатая, трусливая. С одной стороны, он хвалил качество письма, «многие находки самого изложения, яркого, лаконичного и взволнованного», а с другой – жаловался, что трудно понять замысел, идею вещи ввиду ее «излишней таинственности, конспективности, зашифрованности»[208]. Обильно приводимые им цитаты не подтверждают, однако, впечатления о непонятности прозы Бромлей. Правда, повесть, как видно из цитат, написана гораздо более безоценочно, чем пьеса.

Как образец невнятности текста рецензент дает тираду директора театра: «Артисты – это наказание человечества. Бездарные – это прелесть, с ними разговор короткий. Таланты – вот адское дело. К счастью, их мало…»

Выражение «адское дело», напрямую связывающее героя повести, мастера Мухтарова с Акаяновым, героем «Товарища Гавриила», напоминает о демонической составной подлинного искусства, о его противопоставленности более простым системам ценностей, наподобие религии или идеологии. Но нам не кажется, что разговор о сложности такого явления, как талант, является чем-то новым на фоне романтизма XIX века, ницшеанства и символизма. Товарищ Рахманов прекрасно все понял, но перестраховался.

Показана зияющая пропасть интересов между своекорыстными руководителями театра, зависимыми от официальной иерархии власти, то есть «серьезными людьми», и художниками. На взгляд директора театра, Мухтаров[209] – человек талантливый, но совершенно несерьезный:

«Он не пьяница, не распутник, не интриган – балаболка и фокусник – подумаешь! А что такое театр? Театр – это и есть сплошной фокус. У нас в самых звездоносных на театре сидят завзятые балаболки, только что вид делают – а кого хотят обмануть?..»

Интригует, конечно, многозначное слово «звездоносных», которое здесь явно значит больше, чем «орденоносных». Так или иначе, директор резюмирует: «Артисты – шпана людская. Мухтар – это мировая шпана. Какая у него политика? Он малоумный». Бюрократу подозрительны люди искусства, он презирает их ничтожество, их неумение делать «политику», в его глазах они просто глупцы.

Некоторые эпизоды повести Бромлей все же вызывают у рецензента восхищение, например следующий: «В спектакле играли все шестеро его учеников, и дочь, и он сам. А жена и соперник сидели в зале у темной лампы, и радовались, и гордились; и у всех десяти душ ныли сердца, но счастье великолепного труда было общим».

И тем не менее Леонид Рахманов написал убийственную внутреннюю рецензию. Между прочим, С. Довлатов вспоминал о нем как о высококультурном и доброжелательном человеке. Почему же он похоронил повесть Бромлей?

В 1937 году Рахманов прославился пьесой «Беспокойная старость» и сценарием на близкий к ней сюжет для фильма «Депутат Балтики» – своего рода апологию старой интеллигенции. Эту пьесу до войны ставил Новый театр Сушкевича и Бромлей: то есть с Надеждой Николаевной Рахманов был знаком давно.

Иначе говоря, Рахманов имел весьма солидный официальный статус. В конце 1950-х он руководил ЛИТО при издательстве «Советский писатель», откуда вышли Андрей Битов, Рид Грачев, Яков Гордин, Сергей Вольф, Глеб Горышин, Виктор Конецкий, Валерий Попов, а также Валентин Пикуль, потом Игорь Ефимов и Владимир Марамзин, и даже Сергей Довлатов[210].

Внутренняя рецензия Рахманова на повесть Бромлей была написана для «Советского писателя» – не для печати и вообще для узкого круга лиц, и оттого он в ней не стеснялся.

Не мешает напомнить и о ближайшем историческом фоне. Недавно подавленное Венгерское восстание 1956 года напугало российскую власть. Если в 1955-м Горный институт выпустил на ротаторе сборник студенческой поэзии, то уже в 1957 году второй такой сборник, только что изданный, торжественно сожгли. Сейчас, в феврале того же 1957-го, Рахманов, видимо, просто не хотел рисковать, тем более ради человека практически «бывшего» – старухи, давно растерявшей влияние и связи и никак не связанной с его собственным молодежным ЛИТО.

Драматург Евгений Шварц отмечал рахмановскую двойственность:

«Он очень умен. И несомненно талантлив, но своими руками засыпает нафталином, и запечатывает сургучом живые источники, и заливает кипяченой водою огонь в своей душе <…> Он все еще из близких друзей. Но я уже достаточно трезв, чтобы увидеть «разрыв между тем, что он может, и тем, что делает <…> несчастные нафталиновые плотины. Или, говоря трезвее, осторожность и самолюбие, превратившиеся в демонов»[211].

Мы не знаем, были ли у Бромлей попытки напечататься в других местах, но ни одна из ее вещей тогда так и не вышла. Вот одна такая гипотетическая или нереализованная возможность. Вера Панова и ее муж Давид Дар, тоже возглавлявший одно из ленинградских ЛИТО, были также связаны тогда с живым литературным процессом. Ими был собран и подготовлен альманах «Литературный Ленинград» – по образцу двухтомной «Литературной Москвы» (1956), взорвавшей советскую литературную рутину. В. Британишский вспоминает: «Начальство такого не допустило, переименовало альманах в „Прибой“, разгромив его еще в рукописи, сменили главного редактора Веру Панову, были выброшены со скандалом многие имена (начиная с Мандельштама) и многие вещи…»[212] После долгих проволочек в 1959 году «Прибой» все-таки вышел. Но Надежде Николаевне Бромлей и здесь не нашлось места – ее литературного возрождения так и не произошло, в отличие, например, от Натальи Васильевны Крандиевской, которой удалось напечатать там свои воспоминания.

Оглядываясь на оживающий после заморозков Ленинград 1950-х, с его воскресающими литературными репутациями и вновь возникающими культурными гнездами, мы видим, что картина этого оттепельного пробуждения требует более подробного изучения.

* * *

Вот как вспоминает о Бромлей ее младший современник, работавший с Надеждой Николаевной в 1950-е:

«Надежда Николаевна Бромлей была режиссером старой мхатовской закваски. Она была москвичка, отец ее был англичанин, владевший каким-то заводом под Москвой. От него она унаследовала чисто национальную твердость духа и несокрушимую волю, проявляемую в работе и в частной жизни, в особенности во время ссор с мужем – Борисом Михайловичем Сушкевичем (в эти минуты не нашлось бы мужчины, который не испытал бы к нему сострадания) (Сушкевича, однако, на описываемый момент уже лет семь как не было в живых: автор передает чужое мнение. – Е. Т.). Надежда Николаевна сама охотно рассказывала о своем происхождении: „Отец мой был рыжий упрямый шотландец[213] с железным характером; я вся в него“»[214].

Никакого следа от авангардной литературной и театральной молодости Бромлей к этому времени не оставалось:

«В построении мизансцен и в актерской игре она упорно добивалась осуществления главного завета Станиславского – правдоподобия. Вспоминается, как она кричала на молодых, только что выпущенных актеров, которым были поручены роли испанских грандов в „Дон Карлосе“: „Что вы стоите, как на еврейской свадьбе, в ожидании, что вас пригласят за стол? Вы – гранды! Графы и герцоги! Почувствуйте это!“ И славные ребята, мои ровесники, познавшие, кроме театрального института, жизнь в коммунальной квартире и два года армейской службы, задирали головы и спесиво выпячивали подбородки»[215].

В тех же мемуарах описывается необычный облик Бромлей:

«…В переднюю вошла довольно стройная женщина, с правильными чертами лица, в черной вуалетке. Я провел Надежду Николаевну в комнату, бывшую моим кабинетом. Вуалетки она не сняла и, сев в кресло, сразу попросила потушить верхний свет и оставить гореть только лампу на рояле. „Мы с вами будем разговаривать в полумраке, – сказала она, – я не люблю яркого света“. В комнате стало загадочно и романтично. Я не сразу разгадал ее причуды; глядя на нее, легко сидящую в кресле, совершенно невозможно было определить ее возраст. Она казалась определенно молодой. <…> На следующий день я пришел в театр. Было солнечное морозное утро. Бромлей я увидел в фойе. На ее лице была все та же вуалетка. Но на щеках заметны были следы упорной борьбы косметики со старческими морщинами. Она в ту же секунду уловила мой смущенный взгляд, „Мне семьдесят два года“, – с обворожительной улыбкой произнесла она!»[216]

Это тоже было отчаянное кокетство: в 1948 году, когда произошла эта встреча, Бромлей было лишь 64 года. Умерла же она в 1966-м, восьмидесяти двух лет.

Все же перед нами биография человека, казалось бы, полностью состоявшегося, добившегося и официального признания – ведь Бромлей была заслуженной артисткой РСФСР. К сожалению, она реализовалась как режиссер в худшее для театра время. Поэтому чувствовалось, что полностью раскрыть свой потенциал ей не удалось. На открытом заседании памяти Н. Бромлей в Ленинградском театральном музее в 1967 году критик И. Шнейдерович сказал:

«Надежда Николаевна всегда изумляла меня необыкновенной оригинальностью своей личности… Другого такого человека, повторения быть не может. Она обладала сильной быстротой суждения, поражала очаровательной, изумительной резкостью неожиданных слов, имела необычайную точность в оценке людей, характеров… Правда, не всегда было с ней уютно… Масштаб ее личности был необычно широким, я иногда чувствовал… что не могу быть ей настоящим собеседником в разговоре»[217].

Когда читаешь куски из потерянной последней повести Бромлей, хочется кусать локти, что у русского читателя отобрали такого замечательного автора. Вот еще одна цитата, выписанная лукавым рецензентом из повести Бромлей с заключением: «Да, талантливая, очень талантливая, но далекая от нас повесть»:

«Навсегда, пожалуй, запомнится жестокая фраза о днях, наступивших после войны и блокады: „В ателье головных уборов на прилавке гора мужских фетровых шляп. Это шляпы убитых и умерших мужей. Вдовы отдают их в переделку и носят их на голове в виде скошенной корабельной кормы. Жены живых смотрят искоса на эту гору отличного материала“»[218].

Мы смотрим на творчество Надежды Бромлей из нашего времени и сквозь заслоны стародавних общих мнений видим расплывчатое пятно. Но, стоит изменить ракурс, навести на резкость, и открывается множество чудесных вещей. Перед нами темпераментная, изобретательная, щедрая писательница, брутально-остроумная, с великолепным языком, чья система ценностей ближе нам, сегодняшним, чем большинству ее литературных современников. Ты видишь, насколько предвзяты затхлые общие мнения о ней и как они зависят от обстоятельств.

Да, ее постигла литературная неудача. Бромлей отставала на шаг в своей готовности пожертвовать тем, во что верила – в принципы милосердия и свободы. Реальность, в которой она жила, менялась катастрофически, и последняя книга Надежды Николаевны запоздала на целую эпоху. Время превратило Бромлей в театрального ремесленника, зато насильственное отлучение от театра вернуло ее к писательству. Но и тут она не поспела ко времени – выступила слишком рано.

И все равно хочется думать, что потерянные повести Надежды Николаевны Бромлей найдутся, библиотечные раритеты окажутся в интернете и их прочитают, наследники писательницы принесут в архивы ее переписку, мемуары издадут с комментариями, аспиранты напишут диссертации, словечки веселых аббатов и умных кентавров станут присловьями – и все восхитятся ее театральным романом. Так должно быть, и, конечно, так будет.

II

Разночтение: статьи о русской литературе и театре XX века

Независимая периодика 1917–1918 годов как источник по истории русской культуры

Читая спрятанные, остававшиеся недоступными на протяжение семидесяти или восьмидесяти лет свободные русские газеты, мы видим, что они хранят неожиданные, иногда неучтенные подробности истории русской культуры. Периодика конца 1917 – начала 1918 года и сейчас не везде и не всегда доступна и далеко не полностью введена в научный обиход. Естественно, что история русской культуры без учета ее неполна или однобока. Например, не полностью еще изучены гражданские выступления писателей. Правда, за последние двадцать лет были переизданы целые циклы газетных эссе русских писателей революционного времени: наиболее полно представлен Горький («Несвоевременные мысли»), затем Эренбург («На тонущем корабле»)[219], отчасти Замятин[220] (но без язвительных статеек и убойных солдатских сказочек 1917 года), Тэффи (но без части одесских и стамбульских статей)[221]. Я сама опубликовала четырнадцать статей Алексея Толстого из московской независимой, харьковской и одесской прессы 1917–1919 годов[222]. Александр Амфитеатров[223], Иван Бунин, Александр Куприн создали блестящие публицистические циклы уже в эмиграции – частью на основе своих статей, вышедших в полусвободной (до лета 1918) русской прессе или на территории, занятой белыми; но вот статьи Николая Бердяева из эсеровских «Власти народа» и «Понедельника власти народа» остаются неизвестными: знаменитую статью «Духи русской революции» все знают, но в 1917–1918 годах Бердяев публиковался чуть ли не ежедневно. То же самое можно сказать о цикле гражданских статей в «Русском слове» за 1917 год Homo Novus’а, то есть А. Р. Кугеля, знаменитого издателя журнала «Театр и искусство»: эти его статьи, бичующие разрушителей общества, остаются непереизданными. Остались неизвестными статьи М. Осоргина в киевской «Русской мысли», которые он посылал туда из Москвы в 1918-м. Чрезвычайно любопытен цикл гражданских статей весны 1918 года в петроградской газете «Вечерние огни» автора, писавшего под псевдонимами Нил и Н. Нил (то есть новый Нил) – по нашему предположению, это был Антон Карташев, возможно, проецировавший на себя образ Нила Сорского.

Так что у нас во многом пока нет возможности судить о том, каковы были чувства и мысли русских писателей по горячим следам событий. Остается утешаться тем, что все это будет переиздано и «отлито в мраморе и бронзе» – можно быть уверенным на 100 процентов, что будет, и скоро. Я привожу здесь несколько наблюдений, позволяющих оценить этот сегмент русской прессы как важный источник точных сиюминутных наблюдений над революционной действительностью, неизвестных эпизодов литературной биографии русских писателей, ключей к расшифровке темных мест пореволюционной литературы.

1. Из России на неподконтрольный советской власти юг проникали сведения об удивительном синтезе левого эстетизма и властной социальной практики в столице. Так, в одесском очерке «Диалоги» Алексей Толстой описал такую беседу двух дам:

– Ну, что в Москве? Рассказывайте.

– Ах, душенька, и рассказывать нечего. Все запрещено.

– То есть как все запрещено?

– Вот – последним декретом запрещены диваны.

– На чем же лежать прикажете?

– В декрете так и сказано: днем все должны ходить или в крайнем случае сидеть на жестком, но отнюдь не находиться в лежачем положении.

<…>

– Ну, а еще что?

– Налог на ванны и на образа.

– Этого еще не хватало! Чем им ванны и образа помешали?

– Одни разнеживают тело, другие – душу, так сказано в декрете[224].

Слух о большевистском запрете на диваны сейчас может показаться глупой выдумкой, но все же это не выдумка, а пародия: ср. статью О. Б. (без сомнения, Осипа Брика) в одном из январских номеров «Искусства коммуны» в ответ на реплику некоего В. Ш. (без сомнения, Виктора Шкловского), которому кажется, что эстетическое переживание от созерцания художественных памятников старины может принести рабочей аудитории пользу. Но О. Б. в ответ на это проявляет революционную бдительность:

«А между тем как раз здесь и таится величайшая опасность. Пролетариат, как класс творящий, не смеет погружаться в созерцательность, не смеет предаваться эстетическим переживаниям от созерцания старины. Изучение памятников искусства не должно переходить в пассивное наслаждение, не должно выходить за пределы научного исследования, не должно терять активно познавательного характера»[225].

Расслабляться было строго запрещено. С другой стороны, из Москвы сообщали о конфискациях всех возможных и невозможных видов имущества. М. Осоргин, остающийся в городе, писал в «Киевской мысли» в своей рубрике «Московские письма»:

«Ну, а если говорить серьезно – в Москве по-прежнему уныло, тускло, голодно, нелюбопытно. Постреливают и в цель, и в воздух, открываются заговоры, хотя возможно, что их и нет[226]; разрешают и воспрещают ездить за хлебом. Отбирают оружие, рояли, пишущие машинки, одеяла, мебель, библиотеки, квартиры, муку, носовые платки, деньги, бинокли и все остальное. Отчасти делается это по декретам, больше так себе, по личной инициативе и по мере надобности»[227].

Подробнейшим и точнейшим образом этот период запечатлен в лучшей вещи о революции, правдивость которой признана была и самой властью, – я говорю о повести «В тупике» Викентия Вересаева (1923). Эта повесть должна быть центральной во всех курсах по литературе XX века, ее должны изучать в школах, но она остается практически никому не известной.

2. Газетные версии прославившихся впоследствии художественных произведений сильно отличаются от известных нам «канонических», то есть прошедших разнообразную редактуру – например, газетные версии тех фрагментов, из которых впоследствии составлены были книги Ремизова о революции. В исходных этих фрагментах гораздо больше открытых авторских оценок и меньше хитрой «авангардной» игры, чем в знакомых нам текстах, вошедших в сборники, оказывается, после замутняющей смысл редактуры.

Вот рассказ «Милосердия!» Алексея Толстого начала 1918 года: в газетной версии все неприятности проистекают оттого, что над Москвой пролетает сатана и мутит всем разум. Впоследствии всякая метафизика из рассказа была убрана, и он стал во многом непонятен. Но, если вернуть рассказу исконный вид, становится объяснимо появление сатаны в Москве десять лет спустя в известном романе Булгакова: оно выглядит как инспекционная поездка.

В ранних, газетных, версиях отображаются исторически точные детали культурного процесса, которые впоследствии, в книжных версиях исчезают – то ли из-за чрезмерной экзотичности (нетипичности), то ли из-за нелицеприятного отношения к персонажам, впоследствии ставшим выше критики, а иногда и по другим причинам. В харьковской газете «Южный край», чье постоктябрьское существование не отражено ни в каких библиографиях, в конце сентября 1918 года напечатано несколько прозаических фрагментов того же Алексея Толстого «Между небом и землей. Очерки литературной Москвы», где изображен июнь 1918 года – начало террора. Этот текст не вошел в написанный в 1919–1921 годах роман «Хождение по мукам»: часть его эпизодов и деталей оказалась в повести «Ибикус» (1923) и романе «Восемнадцатый год» (1928). Однако в романах использованы далеко не все детали из «Между небом и землей» – например, никуда не вошла вторая половина следующего фрагмента:

«…Вся Москва была заклеена пестрыми листами бумаги. Черные, красные, лиловые буквы то кричали о ярости, грозили уничтожить, стереть с лица земли, то вопили о необыкновенных поэтах и поэтессах, по ночам выступающих в кафе; были надписи, совсем уж непонятные: „Каракатака и Каракатакэ“, что впоследствии оказалось пьеской в стиле Рабле, поставленной в театрике на 25 человек зрителей; говорят, комиссар народного просвещения был в восторге от представления»[228].

Судя по театральным программам, публиковавшимся в газете «Великая Россия» В. В. Шульгина, пьеса «Каракатака и Каракатакэ» (по-японски «каракатака» означает «черепаха») шла в июне 1918 года в «Театре четырех масок» на Малой Никитской, совсем рядом с домом А. Толстого на Малой Молчановке. Ср.:

«Мастерская театра „Четырех масок“.

Приютившийся в уютном особняке на Малой Никитской театр „Четырех масок“ с каждым днем все больше и больше завоевывает симпатии московской театральной публики. Выдержанный стиль эпохи старинного театра, вдумчивая работа режиссера и молодых, но талантливых артистов, создают большой успех. В особенности им удается оригинальная вещица „Каракатака и каракатакэ“»[229].

Театр «Четырех масок» организовал в 1918-м в Москве, в своей квартире на Малой Никитской, Николай Михайлович Фореггер (полное имя: Фореггер фон Грейфентурн, 1892–1939), киевлянин из обрусевших австрийцев. В 1916–1918 годах он работал в Московском камерном театре и кабаре «Кривое зеркало», увлекался старинными театральными формами: комедией дель арте, фарсом, буффонадой, гротеском. В 1920-х в Москве создал Мастерскую Фореггера – нечто вроде современного театра масок пролеткультовско-агитационного направления. Работал в ней с В. З. Массом, О. М. Бриком, М. И. Блантером, С. М. Эйзенштейном и С. И. Юткевичем. Широко использовал джаз, вводил современный танец, прославился номером «Танцы машин» («Механические танцы», 1922). После закрытия мастерской с 1924-го работал в Ленинграде, в 1929–1931-м – главным режиссером Харьковского театра оперы и балета, затем в Киеве, Куйбышеве, Ногинске, умер в Москве от туберкулеза. Так что автор очень точен, но эпизод оказалась слишком экзотичным и не попал в текст его романов о революции.

Тот же очерк А. Н. Толстого описывает футуристический кабачок, куда идет герой: в нем язвительно и очень похоже изображены знакомые лица. Вот Маяковский:

«И все голоса покрывает зычный по-наглому, по-хулиганскому развалистый бас Семисветова. Он, в задранном апашском картузе, с красным бантом на длинной шее, стоит, покачиваясь, на маленькой эстраде <…> Окончив поэму, Семисветов срывает картуз и, обратясь ко всем со словами: „Американский аукцион! Разыгрывается последний экземпляр моей книжки. Деньги поступают в пользу автора“, – идет, толкаясь и суя всем картуз.

Какая-то высокая, скромно одетая, русая девушка подымается, с трясущимися губами, побледнев, говорит отчаянно: „Мне очень больно за вас, Семисветов“, бросает ему в картуз 20 рублей, очевидно, последние, и быстро выходит.

„Рита, Рита, вашу керенку спрячу в медальон“, – кричит ей вслед Семисветов»[230].

Здесь отразился и демонстративный американизм Маяковского и его «авангардный», то есть нарочито несентиментальный, часто издевательский или садистический стиль общения с публикой. Впоследствии эти детали не пригодились автору, возможно, как чересчур снижающие образ поэта.

«…В глубине сидят футуристы: болезненный юноша, в черном бархате, с лорнетом, с длинными намазанными ресницами <…> кудрявый, жилистый парень с бабьим лицом и в полосатой, как матрац, шелковой кофте, рядом с ним знаменитый футурист жизни Бубыкин, с близко сидящими глазками, с серьгой, голой грудью и воловьим затылком, стихов он не пишет, говорит – ни к чему.

Все они зовут к новой жизни, идут на великий пролом и поют „Ешь ананасы…“

Кудрявый парень читает о каких-то зайцах мало понятное и подражает соловьиному свисту. Он очень нежен и зовется, несмотря на жилы и порывы – матерью футуристов, – для этого, очевидно, и полосатая кофта на нем»[231].

Этот персонаж – точный портрет Василия Каменского. Бурлюк назывался «отец футуристов», а Каменский – «мать». Он часто читал свои стихотворения «Заячья мистерия» и «Солнцень-ярцень», где последняя строчка действительно кончается свистом: «Й-ювь (Свист в четыре пальца)». Бубыкин – это, несомненно, Владимир Робертович Гольцшмидт, который называл себя «футуристом жизни», демонстрировал физическую силу и с этой целью ломал о голову доску, обмазывался известкой и воздвигался на пьедестал в виде гипсового памятника самому себе. Жизнелюбивый Гольцшмидт фактически прибрал к рукам «Кафе поэтов»: старшая сестра его там пела, за буфетной стойкой стояла мамаша, за кассой сидела младшая сестра. Из-за него Маяковский закрыл это заведение. Смехотворные детали не вязались с толстовской концепцией футуристов как метафизических разрушителей духа России и оказались ненужными в романе.

3. Фраза «болезненный юноша, в лорнете, с намазанными ресницами», очевидно, относится к участнику другой литературной группировки – будущих имажинистов, к активисту другого кафе: «Музыкальной табакерки». Это поэт Влад Королевич, то есть Владимир Владимирович Королев (1894–1969) – приятель Вадима Шершеневича и сторонник альтернативной любви. В его книге стихов «Сады дофина» (1918) действительно фигурируют и лорнеты, и стеки, и трости. Королевич был молодым, но уже опытным эстрадным драматургом, несколько коротких его пьес в 1917 году шли в московском Никольском театре у Яши Южного – будущего хозяина берлинской «Синей птицы»[232]. «Музыкальная табакерка» с группой будущих имажинистов была альтернативной версией авангардной поэзии. Это было литературно крайне левое, «футуристическое» кафе, но с ощутимо правой политической ориентацией – сочетание, непривычное не только для сегодняшнего читателя. Само существование такой версии авангарда нарушало привычное отождествление авангарда и левизны. Этот персонаж также не попал в роман, возможно, потому, что автор не хотел размывать своей концепции футуризма, копаясь в его оттенках. В роман попали только некоторые детали биографии Вадима Шершеневича – такие, как его кратковременный флирт с анархистами, – они отданы поэту Жирову, в ранних версиях романа прописанному более подробно.

Следующий эпизод служит своего рода ключом к генезису известного протоимажинистского произведения Вадима Шершеневича. Покойный Сергей Шумихин опубликовал его прозу «Похождения Электрического Арлекина», связав ее с эпизодом из мемуаров Шершеневича, где тот вспоминал о настроении, царившем в кафе:

«Наряду с революционными стихами <…> здесь иногда звучала и контрреволюция в стихах. Каюсь, что не без успеха и не один раз я с Владом Королевичем читали здесь явно шовинистическую „Перекличку Элегического и Электрического Пьеро“»[233].

Сергей Шумихин же первым соотнес «Арлекина» и эту легендарную «Перекличку Электрического и Элегического Пьеро»[234], и точное название, и «шовинистический» текст которой оставались никому не известными, пока я не нашла драматизированного стихотворного диалога «Перекличка Пьеро», опубликованного Королевичем лишь под одним своим именем в Харькове[235]. Хотя Шершеневич и не упоминал о своем полном или частичном авторстве «Переклички», он увязал ее с собственным «Электрическим арлекином», задним числом введя в харьковский текст тему электричества, которой, как мы увидим, там не было – Пьеро там «элегический».

Королевич выехал на гетманскую Украину летом 1918 года, видимо, после расстрела царской семьи. Ему было чего бояться: он посвятил свои «Сады дофина» «Дмитрию Павловичу». Все знали, что посвящение адресовано было великому князю Дмитрию Павловичу – просто наборщики отказались набирать титул.

В Харькове Королевич не растерялся и нашел вполне соответствующее ему занятие. Ср.:

«…3 ноября 1918 г. входили первые гости в Подвал Актеров „Красный кабачок“ по Сумской, 6. За литературную часть репертуара отвечал здесь Владимир Королевич, эгофутурист, автор нашумевшего поэтического диалога „Перекличка Пьеро“: Пьеро-интеллигента и Пьеро-пролетария, который впервые исполнил он вместе с Вадимом Шершеневичем в московском кабаре „Музыкальная табакерка“»[236].

Здесь задача размежевания с футуристами (вернее, кубофутуристами), то есть с группой Маяковского, решается, не мудрствуя лукаво – путем причисления Королевича к эгофутуристам. Вот этот текст:

Влад. Королевич

Перекличка Пьеро*

Пьеро 1 (lunare) [237]

Пьеро 2 (современный)

Пьеро 1. Вот пред Вами Пьеро элегический,

Старинный, наивный чудак.

За Коломбиной с улыбкой трагической

Я бегу сквозь года во мрак.

Пьеро 2. Это я с улыбкой надменной,

Опозоренный монумент,

Это я – Пьеро современный,

Наш русский интеллигент.

Пьеро 1. Это я, простой и немудрый,

Как сказка, как подвиг Икара,

Стою часами в хвосте за пудрой

У магазина Брокара[238].

Пьеро 2. Это я прокричал: «Революцией вытеку»,

Весь мир – нулевое зеро[239],

Это я творил в России политику,

Смешную политику русских Пьеро.

Пьеро 1. Это я в веках слежу профиль женский

И голос, в котором сквозит серебро…

Пьеро 2. Это меня называли А. Ф. Керенским,

Настоящим российским Пьеро[240].

Пьеро 1. В восемнадцатом веке смешил я публику,

У эшафота шептал я: «Проклятие банде»…

Пьеро 2. Это я создал в России республику

Оборванных в клочья Финляндий[241].

Пьеро 1. Это я тушил бледных лун электричество,

В переулках гасил я фонарную нить.

Пьеро 2. Это я срывал вензеля Его Величества,

Чтобы было о чем тужить[242].

Пьеро 1. Ах, не милый ли стан Коломбины

Мне в старинных воланах мелькнул?

Не она ль мне из кринолина

Улыбнулась сквозь распри и гул?

Пьеро 2. Ах, не стан ли моей Коломбины

В желтом танго развратно мелькнул,

Не она ли под слоем кармина

Прикрывала холодный разгул?

Пьеро 1. У моей Коломбины нет любовников больше,

У моей Коломбины не восходит заря

Пьеро 2. У моей России растерзано сердце, как Польша[243],

И завязаны, как глаза платочком, моря[244].

Пьеро 1. О моей Коломбине мечтаю,

Потому что она моя жизнь и мой бред.

Пьеро 2. О моей России безмолвно страдаю,

Потому что я русский, и притом же – поэт.

Пьеро 1. Я устал, с безнадежной тоской,

Я бегу, укрываясь от взоров в пальто…

Даже здесь, на холодной и скудной Сумской[245],

Я умею рыдать, как никто.

Оба. Зовите, любите, распните поэтов,

В медальоне веков и смешках пьеронад.

Давайте советы, но бойтесь советов,

Советы вернутся, советы грозят[246].

Пьеро 1. Вот пред Вами Пьеро элегический,

Старинный, наивный чудак.

За Коломбиной с улыбкой трагической

Я бегу сквозь года во мрак.

Пьеро 2. Это я с улыбкой надменной

Пью вино и вдыхаю наркоз,

Это я, Пьеро современный,

О России рыдаю без слез.

1918

* Впервые исполнено в Москве на открытии «Музыкальной табакерки» Влад. Королевичем и Вад. Шершеневичем.

Ничего «шовинистического» в этом стихотворении нет. Правда, текст «Переклички», изначально ориентированный на устное исполнение, мог меняться в зависимости от политических реалий. Возможно, в этой же импровизационной специфике и содержится ответ на вопрос об авторстве. Королевич мог опубликовать «общее» стихотворение под своей фамилией, отредактировав его, поскольку не нашел футуристические забавы подходящими для провинциального, и вдобавок «белого», Харькова как ассоциирующиеся с большевизмом.

Как видим, «электрическая» тема в стихотворении отсутствует. Скорее всего, она указывала бы на Шершеневича: культ электричества ввел Ф. Т. Маринетти («Электрическая война»), а переводчиком Маринетти на русский язык был именно Шершеневич. Все же стоящие в стихотворении особняком выразительные образы «растерзано сердце, как Польша» и «завязаны, как глаза платочком, моря», демонстративно ориентированные на образность Маяковского, сигнализируют о присутствии Шершеневича в качестве то ли соавтора, то ли источника влияния.

Опубликованная С. Шумихиным протоимажинистская проза Шершеневича связана с «Перекличкой Пьеро» мотивами: здесь упоминаются и сами «Пьеро», и очередь за пудрой – ведь Белый Пьеро должен пудриться: «у КеллеРа[247] очеРедь ПьеРО за пудРой»[248]. Здесь спорадически присутствуют рифмы: это своего рода раешник. Бросаются в глаза и формальный признак футуристического текста – графические перебои шрифта. В отличие от футуристов, вводящих заглавные буквы без рационально постижимого принципа, здесь набраны заглавными буквами иногда звуковые повторы, иногда рифмующие флексии, иногда ключевые слова – то есть эта проза «футуристична» лишь формально. Как и в «Перекличке», кровавый разгул описан с обычной человеческой позиции, без всякого революционного энтузиазма. Наоборот, автор педалирует темы крови и убийства:

«На горизонте здрОВО багрОВО. Кто-то пролил КРАСНЫХ ЧЕРНИЛ. ШИБКО ОШИБКУ замазал. В небо ли вписан ТРЕУГОЛЬНИК ЖУРАВЛЕЙ. Уж сколько днЕЙ ищут Они (сквозь ночи и Дни) своего Ивика»[249].

Вскоре будущие имажинисты попали под покровительство Троцкого и фрондировать перестали. Но «Арлекин» Шершеневича, как и «Перекличка Пьеро», сохраняет память о правом футуризме «Табакерки» и о попытках будущих имажинистов сохранять либеральную позицию, когда на горизонте уже становилось «багрово».

4. Из статей Ильи Эренбурга в газете «Понедельник власти народа» весной 1918 года мы знаем, что пылкий друг парижских кубистов с негодованием отшатнулся от бывших русских футуристов, которые теперь экстатически сотрудничали с новой властью. Луначарский посещал «Кафе поэтов», работавшее зимой – весной 1918 года, и был в большом восторге. Эренбург с убийственной иронией писал о футуристическом флирте наркома просвещения:

«О, менее всего меня – ярого приверженца западно-европейского кубизма, – можно упрекнуть в ненависти к исканиям молодых художников и поэтов. Но какая дикая мысль – насадить искусство, до которого сознание не только народа, но и самих художников не дошло. Ах, г. Луначарский, вы одинаково угрожаете российским искусствам и с Маяковским – Татлиным и с Котомкой[250] – Желткевичем. Вся беда в том, что понимание искусства дается труднее, чем комиссарский портфель»[251].

Весной 1918 года Эренбург называл большевизм «подделкой преображения мира» и подчеркивал его буржуазность:

«Люди, глубоко ненавидящие буржуазную культуру, с ужасом отшатываются от большевиков. Классовое насилие, общественная безнравственность, отсутствие иных ценностей, кроме материальных, иных богов, кроме бога пищеварения, – все эти свойства образцового буржуазного строя с переменой ролей и с сильной утрировкой составляют суть „нового“ общества. <…> Футуризм банален, как буржуазия, от него несет запахом духо́в»[252].

Так, не сговариваясь с Замятиным, назвавшим бывших футуристов «презентистами», судит Эренбург об их пореволюционной метаморфозе. Любопытно, что приведенные примеры высвечивают отнюдь не левые качества русского футуризма. Именно неистребимая буржуазная витальность авангарда, кажется, была самой заметной и одновременно самой аллергенной его чертой. Это был зазывный дух молодого русского капитализма, опрометчиво решившего, что ему по пути с революцией. Однако эта ошибка стоила ему жизни.

Шагал в Москве: как поссорились Марк Захарович и Евгений Багратионович

Контекст. Марк Шагал приехал в Москву в июне 1920-го из Витебска, откуда его вытеснил Казимир Малевич. В Москве он выполнил несколько работ как художник театра. Два года спустя, в июне 1922-го, он навсегда покинул Россию, сперва устремившись в «русский» Берлин, а затем осев в Париже. Нам хотелось посмотреть внимательнее на эти два московских года, чтобы понять, почему, несмотря на многообещающий российский дебют молодого художника после возвращения из Парижа в 1914-м, на триумфальный успех его парижских и витебских картин на столичных выставках[253], на его высокий профессионализм и в высшей степени доброжелательное отношение к нему революционной власти, он не нашел себе места ни в еврейском, ни в русском театре и вообще оказался чужаком в культурной жизни столицы.

До обращения к московскому эпизоду нужно вспомнить основные вехи биографии художника. Шагал учился живописи в Петербурге, в Академии и в школе Званцевой, с 1907 по 1919 год, затем работал в Париже, куда его взял с собой Леон Бакст; вскоре он получил известность в авангардных художественных кругах Парижа. Лето 1914-го он провел в родном Витебске, где был застигнут началом военных действий, а воинскую повинность отбывал в Петрограде – служил писарем.

В 1915 году в связи с военными действиями еврейские беженцы массово покидали западные губернии, причем правительственные меры препятствовали их возвращению. Страдания этих людей привлекли беспрецедентное внимание русской общественности и подняли волну национальных чувств в самом еврействе. Вскоре в Петрограде возникло Общество еврейского искусства, одним из организаторов которого стал Шагал. В 1918-м он был послан в Витебск в качестве уполномоченного по делам изобразительных искусств[254] с мандатом от наркома просвещения Анатолия Луначарского. Шагал и его коллеги, Эль (Лазарь) Лисицкий (1890–1941) и Казимир Малевич (1879–1935), инициировали там ряд авангардных проектов, среди которых самым известным стало дерзкое преображение города к первой годовщине октябрьской революции: улицы сплошь были завешены авангардными панно и украшены другими декоративными деталями. Художники также основали и возглавили народный художественный институт.

Шагал был врагом традиционной академической рутины, реализма и психологизма, однако считал необходимым сохранять какие-то формы репрезентации. В отличие от него, Малевич выдвинул собственную концепцию искусства – так называемый супрематизм, абстрактный минимализм, который объявил «утверждающим новое». Между ними возник открытый конфликт, и в итоге Шагал был исключен из всех витебских проектов за недостаточную революционность[255]. Современник следующим образом описывал его витебские подвиги:

«Правдой было то, что после двух лет правленствования его сверг супрематист Малевич. Он отбил у него учеников и захватил художественное училище. Он обвинял Шагала в умеренности, в том, что он всего-навсего неореалист, что он все еще возится с изображением каких-то вещей и фигур, тогда как подлинно революционное искусство беспредметно. Ученики верили в революцию, и художественный модерантизм был для них нестерпим. Шагал пытался произносить какие-то речи, но они были путанны и почти нечленораздельны. Малевич отвечал тяжелыми, крепкими и давящими словами. Супрематизм был объявлен художественной ипостасью революции. Шагал должен был уехать (я чуть было не написал „бежать“) в Москву. Он не знал, за что взяться, и проводил время в повествованиях о своем витебском комиссарстве и об интригах супрематистов. Он любил вспоминать о днях, когда в революционные празднества над училищем развевалось знамя с изображением человека на зеленой лошади и надписью: „Шагал – Витебску“»[256].

Еще будучи местным комиссаром, Шагал в 1918 году встретился с Алексеем Грановским[257], когда в Витебск из Петрограда приехала на гастроли только что организованная тем еврейская студия. Грановский предложил ему стать ее художником, но Шагал пока еще был слишком увлечен собственными проектами. Проиграв Малевичу, он ринулся за поддержкой в Москву, получил ее, в какой-то момент вернулся в Витебск, но вскоре все же вынужден был его покинуть; летом 1920 года он переехал с семьей в Москву, где жил впроголодь.

Тем временем студия Грановского, получившая государственное финансирование, была приглашена в столицу, где слилась с еще одной маленькой еврейской студией – так возник Еврейский камерный театр. Влиятельный художественный критик Абрам Эфрос[258], еще в 1914 году «открывший» Шагала[259], сразу посоветовал Грановскому заказать этому художнику оформление первого спектакля по трем одноактным пьесам Шолом-Алейхема.

Шагал во многом расходился с самим Грановским – учеником немецкого режиссера-натуралиста Макса Рейнхардта, знаменитого дотошной «подлинностью» своих постановок. Для Шагала натурализм был ненавистен – он воплощался для него в фигуре Станиславского и классических постановках Художественного театра. В России натурализм был давно, еще в середине 1900-х, подвергнут сомнению лучшими критиками, противопоставлявшими ему новый русский экспериментальный театр: театр В. Комиссаржевской, Старинный театр Николая Евреинова и барона Дризена, Театр интермедий и другие новаторские проекты Всеволода Мейерхольда, ставшие легендой театры-кабаре «Летучая мышь» Никиты Балиева, «Кривое зеркало» Евреинова, «Бродячая собака» и «Привал комедиантов» Бориса Пронина. Еще в годы войны Шагал, служивший тогда в Петербурге, оформил спектакль для «Привала комедиантов». Потому неудивительно, что у Грановского он меньше всего хотел возвращаться к изжитой традиции:

«Вот, – думал я, – вот возможность перевернуть старый еврейский театр, с его психологическим натурализмом и фальшивыми бородами. Наконец-то, я смогу развернуться и здесь, на стенах, выразить то, что считаю необходимым для возрождения национального театра. Предлагал же я актеру Михоэлсу сделать грим – маску с одним глазом»[260].

В ноябре – декабре 1920 года Шагал украсил стены Камерного фресками на темы еврейского театра, которые признали шедевром. Он написал цикл фресок, обозначив их как панно, причем центральную часть называл «Введением в новый национальный театр»[261]. С ненавистным реализмом Шагал-оформитель расправлялся по-своему: покрывал собственными рисунками все поверхности сцены, всю бутафорию и ткани, все костюмы. А когда Грановский повесил на сцене «настоящую» тряпку, он с ним напрочь рассорился и заменил Альтманом[262]. Эфрос позже писал, что у Шагала «не оказалось театральной крови» – он мыслил двумя измерениями и не чувствовал театрального пространства:

«Он делал рисунки и картинки, а не эскизы декораций и костюмов. Наоборот, актеров и спектакль он превращал в категорию изобразительного искусства. Он делал не декорацию, а все те же панно, подробно и кропотливо обрабатывал их разными фактурами, как будто зритель будет перед ними стоять на расстоянии нескольких вершков, как он стоит на выставке, и оценит почти на ощупь прелесть и тонкость этого распаханного Шагалом красочного поля. Он не хотел знать третьего измерения, глубины сцены»[263].

Однако с годами стало ясно, что именно Шагал задал параметры еврейского театра.

«Габима». Именно после конфликта с Грановским Шагал был приглашен в новый московский еврейский театр «Габиму» писать декорации к «Диббуку»[264] С. Ан-ского. Студия «Габима»[265] сформировалась в Польше как молодая любительская труппа энтузиастов, игравшая на иврите. Возглавлял ее актер Нахум Цемах (1887–1939). Перебравшись в 1918 году в Москву, «Габима» получила поддержку Станиславского, который поручил руководство труппой Евгению Вахтангову. Молодой режиссер уже руководил Первой студией МХТ и собственной, так называемой Мансуровской, позже Третьей (ставшей потом Театром Вахтангова). «Габима» некоторое время называлась «Еврейской студией» МХТ. По-русски спектакль был назван «Гадибук», с одним «б». Ему предстояло стать самым успешным проектом Вахтангова, наряду с «Принцессой Турандот» в Третьей студии (оба спектакля вышли в начале 1922 года). Однако Шагал поссорился и с Вахтанговым. Он получал заказы и от других театров, но также не имел успеха: так, для петроградского театра «Эрмитаж» он сделал эскизы декораций для гоголевских одноактных драм, но театр предпочел спектакль с другими декорациями[266].

Об эпизоде с Вахтанговым принято судить со слов самого Шагала. Но, представляя себе Вахтангова в самых общих чертах, нельзя не усомниться в шагаловской версии их ссоры. Цель этой работы – понять, почему на самом деле художник не сработался с Вахтанговым. Правду можно восстановить, лишь соотнеся шагаловскую оценку московского театрального и художественного авангарда с тем, как москвичи из близких Вахтангову кругов оценивали самого Шагала.

Мало кто знает, что, потерпев неудачу с «Диббуком» у Вахтангова в «Габиме», той же весной 1922-го Шагал сделал попытку сотрудничать с вахтанговской Первой студией МХАТа, на этот раз в нееврейском проекте, инициатором которого выступила группа «левой» студийной молодежи во главе с актером и режиссером Алексеем Диким. Речь шла об эскизе декораций для пьесы Синга «Ирландский герой». Сотрудничество не удалось. Обескураженный беспрестанными неудачами в московских театрах, напуганный призраком нищеты, Шагал в 1922-м решил снова уехать за границу. Весной 1922 года Шагалу предложили оформить пьесу Дмитрия Смолина «Товарищ Хлестаков», написанную по мотивам «Ревизора», в домейерхольдовском Теревсате (Театре революционной сатиры)[267]. Но в это время художник уже хлопотал об отъезде как о деле решенном. Дружественный Луначарский дал ему выездную визу, и Шагал покинул Россию – уже навсегда. В 1922–1923 годах в Берлине он стал писать дневник, который перерос в мемуары «Моя жизнь», где подробно описал в числе прочего и свои московские злоключения.

Источники. Основным источником по московским годам Шагала до сих пор остается эта его мемуарная книга «Моя жизнь». Русский ее текст тогда опубликован не был – в 1923 году в Берлине вышел только шагаловский альбом с иллюстрировавшими ее гравюрами. Харшав считал, что текст не появился потому, что в тот момент речь шла о незаконченной книге. Но, возможно, дело в том, что она написана на невозможном русском языке и переводить ее было непросто («Спонтанный и исключительно индивидуальный стиль Шагала не поддавался переводу», – вспоминал главный биограф Шагала Франц Мейер)[268] – а может быть, также и в том, что там описывались недавние события и сводились счеты с деятелями искусства, более известными и уважаемыми, чем сам молодой художник.

В большей своей части это книга расставания, рассказ о старом еврейском мире, ограбленном и сгинувшем в одночасье. Но это также и попытка объяснить себя Западу, своего рода визитная карточка. О периоде своего комиссарства Шагал рассказывает здесь с горькой иронией и остро сатирически рисует жизнь при новом режиме, подробно описывая свои бедствия, голод и неустройство. Главный упор он делает на свое еврейство, на любовь к жене и к родному Витебску. Видимо, он пытается опровергнуть в глазах эмиграции свою репутацию крайне левого большевика, управлявшего всей художественной жизнью Витебска, предлагая взамен образ чисто еврейского художника-лирика. Характерно, что консерватизм русских художников он утрирует, уничижительно отзываясь об авангарде 1920-х как о перепевах настоящих открытий, сделанных в Париже и Москве в 1910-е.

В 1924–1925-м Шагал закончил русский вариант воспоминаний, продолжая одновременно готовить их версию на идиш под названием «Eigns» – «Свое». Этот идишский текст публиковался частями в нью-йоркском литературном журнале Zukunft в профессиональном переводе знаменитого еврейского поэта Переца Маркиша. Шагал тщательно отредактировал книгу вместе с ним и Озером Варшавским и авторизировал окончательный текст. Таким образом, именно идишская версия должна считаться основным автобиографическим произведением художника[269]. Кроме того, имеются и более поздние идишские публикации Шагала на автобиографические темы, например «Моя работа в московском Еврейском театре» (1921–1928)[270].

В 1931 году книга «Моя жизнь» была переведена на французский язык Беллой Шагал, женой художника. Перевод делался с обеих редакций: русской (предположительно с тех пор утраченной) и идишской. Из более тщательно прописанной идишской версии туда были добавлены некоторые эпизоды, подробности, характеристики, зато другие были опущены. «Моя жизнь» широко читалась и была переведена на множество языков. К ней стали относиться как к авторитетному источнику, чуть ли не документу[271]. Между тем наивно-капризный тон простака, избранный мемуаристом, позволяет ему каких-то событий вообще не упоминать, а детали давать прихотливо и выборочно. Некоторые утверждения автора не соответствуют действительности. По сравнению с идишской версией французская версия глаже, кое-какие контроверсальные или провокативные моменты в ней не отражены[272] – например, эпизод с Вахтанговым изложен несколько иначе, а история с пьесой Синга вообще отсутствует. Мешает делу и отсутствие стабильного текста: оригинала не существует, идишская версия до самого последнего времени была недоступна (впрочем, она тоже менялась: так, глава о московских невзгодах Шагала из журнальной публикации 1928 года в идишской книге отсутствует). Русский перевод (1994) сделан именно с французской версии.

Первым автобиографические источники Шагала изучил Беньямин Харшав, посвятивший несколько книг раннему периоду творчества художника. Он сгруппировал и сравнил их, восстановил историко-культурный фон, на котором развертывалось шагаловское творчество, а также впервые перевел часть источников на английский. В последние годы появились и несколько работ русских исследователей на сходные темы[273].

Вахтангов в описании Шагала. Несостоявшееся сотрудничество с Вахтанговым Шагал в этой книге отнес к тому же периоду, когда он заканчивал или уже закончил панно в Еврейском камерном театре для Грановского, а затем с ним рассорился, якобы ввиду натуралистических поползновений режиссера. На деле, однако, Шагал просто домогался контроля над всей постановкой.

С Вахтанговым они встретились в конце 1920-го или в начале 1921 года, когда тот только что вернулся из отпуска по болезни и после более, чем годичного, перерыва возобновил работу над «Диббуком». Статус «Габимы» к тому времени начал укрепляться. Шагал описал эту встречу в иронических тонах:

«В это же время мне предложили взяться за оформление спектакля „Диббук“ в театре „Габима“.

Я не знал, что делать.

Два театра враждовали друг с другом.

Но не пойти в эту „Габиму“, где актеры не играли, а молились – увы, и там тоже! – на систему Станиславского, я не мог.

Если наш роман с Грановским, как он говорил, не получился, то Вахтангов был мне еще более чужд. Он играл в театре у Станиславского и одновременно был режиссером „Габимы“, но его постановки были тогда еще никому не известны.

Найти с ним общий язык казалось мне нелегким делом.

Я откликаюсь на любовь, приязнь родственной души, а настороженность, колебания меня отталкивают»[274].

То есть все вышло, как и у Грановского, только еще хуже – опять пришлось иметь дело с натуралистической рутиной. Актеры «Габимы» верили, что только «система» может излечить их от любительских навыков и дурного вкуса провинциальной труппы.

Харшав связал мотив «молитв» («не играли, а молились») с решением ставить «Диббука» на иврите, считая, что подсказала эту ассоциацию торжественность библейского языка[275]. Кажется, он не вполне прав – см. ниже.

Рассказ художника преображает факты ради требуемого эффекта: «новатор Шагал против консерватора Вахтангова». Даже в настороженности Вахтангова он винит Станиславского: «Он играл в театре у Станиславского и одновременно был режиссером „Габимы“, но его постановки были тогда еще никому не известны»[276]. Между тем еще с 1913 года Вахтангов играл не у Станиславского, а в Первой студии и режиссировал главным образом в Первой и Третьей студиях. В версии 1928 года на идиш Шагал написал иначе: «Vakhtangov (who had then directed only „The Cricket on the Hearth“) was a stranger to me»[277] – «Вахтангов (который тогда поставил только „Сверчка на печи“) был для меня чужим». Хотя эта пьеса по новелле Диккенса действительно принесла Студии славу, но поставил ее Борис Сушкевич под руководством Леопольда Сулержицкого.

Сам конфликт на встрече якобы развернулся вокруг системы Станиславского. Шагал изображает Вахтангова верным натуралистом, хотя последний в это время уже вовсе не был строгим последователем психологизма Станиславского. В режиссуре его сдвиг от психологизма к гротеску произошел около 1919–1920 годов. Чеховскую «Свадьбу» (1920) в Мансуровской студии Вахтангов поставил как «пир во время чумы», изобразив засилье кошмарных гротескных уродов, с единственным живым человеком в виде свадебного генерала. Вторая редакция «Чуда Святого Антония» Метерлинка, поставленная им в той же Мансуровской студии (1921), по контрасту с первой, лиричной и психологичной, утверждала гротеск, контрастные цвета, сводила к минимуму быт, утрируя типы, превращая людей в фантомы. На год раньше «Гадибука», к концу марта 1921 года, была завершена работа и над другим новаторским спектаклем – «Эриком XIV» Стриндберга. Это был трагический гротеск, оформленный авангардистом Игнатием Нивинским: с кубистическими костюмами, утрированным гримом, декорациями из скошенных плоскостей и острых углов, разыгрывавший противоборство тьмы и света, смерти и жизни, с мечущимся между ними гениальным Михаилом Чеховым – Эриком[278].

Рубен Симонов в устном обсуждении был более решителен, утверждая, что Вахтангов гневно сулил натурализму гибель: «Чьи идеи он исповедовал и отражал на сцене? Кто был его непосредственным учителем, кто сформировал его ум и душу? Конечно, это был Л. А. Сулержицкий»[279]. Впрочем, всего этого Шагал мог и не знать. В любом случае он не имел ни малейших оснований говорить о Вахтангове 1921 года как о традиционалисте-мхатовце[280]. Каковы же были настоящие причины того, что их сотрудничество не состоялось?

Намекает ли автор на такое известное явление, как преувеличенный русский национализм (и антисемитизм) русифицированных грузин? С другой стороны, режиссера будто бы напугал «восточный хаос», который мог ему почудиться в глазах Шагала – хотя «грузину»-то как раз нечего было бы бояться этого. Да и сам Шагал был вовсе не диким сыном Востока, а модным парижским художником. Только одно здесь правдоподобно: что Вахтангов чуял в нем чужака. Но в каком смысле? Если в еврейском, то и это неясно: ведь режиссер не испытывал отчуждения, перерабатывая «Диббука» и работая с коллективом «Габимы».

Ирландский проект Шагала. Мы располагаем документом, свидетельствующим о том, как этот шагаловский эскиз обсуждался на заседании коллектива Студии. Этим до сих пор не привлекавшимся по данной теме материалом послужил рукописный журнал (или газета) Первой студии МХАТ «Честное слово». Только в 1944-м Шагал признался в том, что, кроме недоразумения с Вахтанговым, у него имелся и другой опыт сотрудничества с Первой студией – тоже оказавшийся неудачным, причем вовсе не из-за системы Станиславского. В отличие от шагаловских работ для «Гадибука», о которых ничего не известно, в том числе, были ли они, – этот второй эскиз существует и опубликован. «Честное слово» проливает неожиданный свет на этот конфликт. Второй номер от «31 февраля» 1922 года писал:

«Барбизонцы[281]

В партии барбизонцев произошел раскол на почве постановки Ирландского героя.

Приглашенный левым крылом барбизонцев художник Марк Шагал представил эскиз декорации, изображающей зеленого барана и золотого тельца, связанных между собой кровавой спиралью, – символическое изображение молодых сил, истекающих кровью из-за халтурных условий жизни (золотой телец). В этом увидали намек на гражданскую войну.

Представители правого крыла категорически заявили о недопустимости хождения актеров по «спирали крови». Режиссер Дикий подчинился требованиям большинства. Художник Шагал выставил иск в 50 000 000 рублей, мотивируя это тем, что ему „нечего отказываться от своего счастья“. Дело дошло до Худсовета. Премьер-министр Б. М. Сушкевич проявил согласие быть посредником между барбизонцами и художником и даже вступил в переговоры с женой художника»[282].

В начале 1922 года Шагал действительно создал эскиз к этнографической пьесе ирландского драматурга Д. М. Синга (John Millington Synge (не Синдж!), 1871–1909), которая в оригинале называется «The Playboy of the Western World», в современном переводе – «Удалой молодец – гордость Запада», а в переводе К. И. Чуковского – «Герой». Студия выбрала промежуточный вариант – «Ирландский герой». Сам Чуковский свое сотрудничество со Студией в работе над спектаклем упоминал в дневнике в ноябре 1922 года[283].

Итак, что же произошло с постановкой Синга? Почему эскиз Шагала не был одобрен? До нас дошел этот рисунок либо, скорее всего, его версия или дубль. Находится он в Musee Nationale d’ Art Moderne, и мы не знаем, до какой степени он совпадает с исходным эскизом, забракованным Студией. Но, поскольку экспонат называется «Эскиз к пьесе Синга „Герой“», надо думать, что тут могут разниться только мелкие детали.

На музейном экземпляре изображена сцена, разделенная по диагонали красно-оранжевой спиралью. В левом нижнем углу, на небольшом возвышении стоит обычный шагаловский теленок оранжевого цвета: видимо, это и есть «золотой телец» из заметки. Но столь же вероятно, что перед нами знаменитая «красная телица» – библейско-мистический символ искупления. От этого животного восходит направо спираль и загибается вниз, заканчиваясь чем-то вроде косо висящей трапеции или лестницы. Под последним верхним витком спирали находится второе животное, весьма похожее на козлика, судя по форме рогов. Вразрез со своими инвективами в адрес Таирова, все еще «болевшего конструктивизмом», Шагал и сам попытался здесь создать конструктивистское оформление, не отказавшись, однако, от привычных для себя эмблем – элементов своего, впрочем, не слишком загадочного, символического языка.

Важнее всего, что над спиралью и параллельно ей, так же косо, свисает огромное перевернутое – явно низверженное – распятие с условной фигурой в нимбе[284], нанизанной на вертикальную ось, голова ее проткнута насквозь верхней осью «креста», а правая кисть отсутствует. Это реализация библейской клятвы: «Пусть отсохнет моя правая рука, если забуду тебя, Иерусалим». Тем самым эскиз упрекает персонажа в забвении национальных святынь. Христос свергнут, а дольняя жизнь (красная телица) как бы восходит на небеса по спирали, очевидно, в качестве некоего альтернативного божества; возможно, это фаворская спираль восхождения духа. На тот же мотив вознесения указывает фрагмент лестницы в небо – должно быть, это лестница Иакова. И телица, и козленок (козел отпущения) суть еврейские искупительные жертвы. Иисус же в христианско-канонической аллегорике замещает собой другое животное – агнца из библейской сцены жертвоприношения Исаака. По-видимому, сбрасывая Иисуса, Шагал отказывается от новозаветной человеческой (Богочеловеческой) жертвы, заменив ее прежней, ветхозаветной, жертвой, то есть вознесением искупительного животного вместо человека[285]. Художник как бы объявляет падение христианства и конец христианской эры.

Харшав не считает еврейских букв, нарисованных на кресте: шин, бет, мем (на древке креста), тав и др., связным текстом, отмечая лишь, что шин означает Шаддай, одно из имен Бога[286]. Все же шин-мем-бет-тав можно прочесть как Ша(м)бат, Суббота, что в апокалиптическом смысле, который суггестируют изображения, допустимо толковать как конец периода, или эона[287], как «субботу Творенья» теософской традиции.

Есенин. Понять символизм эскиза Шагала поможет сопоставление с русской революционной поэзией. Не случайно в «Моей жизни» Шагал с большой симпатией писал о Сергее Есенине.

Темы революционного богоборчества Есенина, а именно: апокалиптика, христоборчество и другие фундаменталистские мотивы[288] – почти целиком совпадают с темами богоборчества шагаловского. Наиболее отчетливо сходство с этим новым поэтическим миром Есенина у Шагала проступает в том, что в обоих случаях как бы обожествляются домашние животные; ср. в той же «Инонии»: «По-иному над нашей выгибью / Вспух незримой коровой Бог <…> Все равно – он иным отелится / Солнцем в наш русский кров»[289]. Ср. в годом раньше (1917) написанном «Преображении»: «Пою и взываю: / Господи, отелись! // Перед воротами в рай / Я стучусь: / Звездами спеленай / Телицу-Русь»[290].

Ходасевич так формулировал миф Есенина, воплощенный им в поэме 1918 года «Инония»:

«Небо – корова. Урожай – телок. Правда земная – воплощение небесной. Земное так же свято, как и небесное <…> Сам Есенин заметил, что образ телка-урожая у него „сорвался с языка“. Вернувшись к этому образу уже после революции, Есенин внес в него существенную поправку. Ведь телок родится от коровы, как урожай от земли. <…> Получится новый образ: земля-корова. Образ древнейший, не Есениным созданный. Но Есенин как-то сам, собственным путем на него набрел…»[291]

Хотя Есенин воскрешает древний доисторический или крестьянский миф, а Шагал ссылается на библейские образы и сюжеты, но оба пророчат конец времен и грезят о новом, лучшем мире, освященном новой (или очень старой) религией, где нет поклонения смерти: «Обещаю вам град Инонию, / Где живет Божество живых!», где между небом и землей восстановлена живая связь: «Не хочу я небес без лестницы» – ср. лестницу у Шагала, лестницу Иакова. Этот фундаменталистский идеал является заменой христианскому. Действительно, в поэме «Инония» описывается отречение от Христа: «Тело, Христово тело / Выплевываю изо рта. / Не хочу восприять спасения / Через муки его и крест».

Эти значения отметил Ходасевич – правда, он решил, что боготворимый есенинский телок не является альтернативной жертвой:

«Несомненно, что и телок есенинский, как ни неприятно это высказать, есть пародия Агнца. Агнец – закланный, телок же благополучен, рыж, сыт и обещает благополучие и сытость <…> Таково будет царство телка. И оно будет – новая Русь, преображенная, иная: не Русь, а Инония»[292].

В «Моей жизни» Шагал заявлял о своем предпочтении Есенина Маяковскому:

«Он чувствовал, что мне претят его вопли и плевки в лицо публике.

Зачем поэзии столько шуму?

Мне больше нравился Есенин, с его неотразимой белозубой улыбкой.

Он тоже кричал, опьяненный не вином, а божественным наитием. Со слезами на глазах он тоже бил кулаком, но не по столу, а себя в грудь, и оплевывал сам себя, а не других.

Есенин приветственно махал мне рукой.

Возможно, поэзия его несовершенна, но после Блока это единственный в России крик души»[293].

Ирландская привязка. Шагаловский эскиз весьма слабо связан с пьесой Синга о двойном отцеубийстве, правда, так и не состоявшемся. Главный ее персонаж, негодящий и болезненный деревенский дурачок, убивает своего отца-деспота – и внезапно к нему проникается почтением вся округа, им восхищаются, он любим женщинами. Однако выясняется, что отец жив, и «героя» подвергают издевательствам. Тогда он вторично покушается на жизнь отца, его ловят, хватают, но отец все же остается в живых, и сын уходит из деревни, проклиная ее, но сознавая себя «настоящим ирландским героем». Вероятно, радикальную молодежь Студии привлекла сама коллизия отцеубийства, несомненно, позитивно осмыслявшегося в революционном контексте радикальным крылом труппы.

Единственным признаком ирландской темы в эскизе являются бочонки, разбросанные на авансцене, и вывеска «Trinkid bar»: очевидно, «Trinkid» стоит вместо напрашивающегося «Drink it». Шагал, наверное, сыграл на том, что слыхал об ирландском языке: возможно, его ушей коснулось известное сравнение ирландского произношения в английском языке с идишским в русском. Если же предположить идишский «ключ», тогда «id» – это «Yid», то есть «жид», а всю надпись можно прочитать как «Bar „Drink up, Jew“» (Бар «Выпейеврей») или «Bar „Drink up the Jew“» (Бар «Выпейеврея»). Все это столь же мало связано с сюжетом Синга, как и спираль, распятие и телята с козлятами.

«Театральный октябрь». Вместе с тем получается, что Шагал спроектировал здесь конструктивистскую декорацию, не имеющую отношения к конкретным местным, ирландским, обстоятельствам, с полным комплектом модной бутафории: спиралей, трапеций и лестниц. Это вроде бы противоречит тому раздражению, с которым он писал в «Моей жизни» о послереволюционном авангарде и его так называемых «открытиях» (кавычки шагаловские. – Е. Т.), – о кубизме, симультанизме[294], конструктивизме, контррельефе[295], – на деле заимствованных русскими авангардистами еще у кубистов довоенного Парижа и теперь выдаваемых за собственное новаторство.

Что же произошло в Москве? Что заставило Шагала от росписи в еврейском камерном театре, с ее синтезом интернационального авангарда и еврейской национальной идиомы, вернуться к геометрическим абстракциям? Возможно, этот сдвиг был как-то связан с назначением Всеволода Мейерхольда главой Театрального отдела Комиссариата народного просвещения в Москве. Он объявил широкомасштабную идеологическую и стилистическую реформу государственных театров – так называемый «театральный Октябрь», официально насаждавший конструктивизм в театре. В 1920–1921 годах ведущими театральными художниками в Москве становятся конструктивисты Георгий Якулов, Александра Экстер и Виктор Веснин. Грановский приглашает Натана Альтмана, у Вахтангова работают Игнатий Нивинский и Валентина Ходасевич. Так что Шагал, симпатизировавший Мейерхольду, в известной степени шел тогда в мейнстриме. Можно с уверенностью полагать, что в таком контексте отказ Вахтангова от его эскизов объяснялся вовсе не конструктивистскими склонностями художника.

«Барбизонцы» и Алексей Дикий. Но вернемся к заметке в «Честном слове». Перед нами ранняя стадия одного из внутристудийных конфликтов. «Барбизонцы» в целом – это молодое крыло Первой студии. Но внутри этой группы есть левая «фракция» во главе с вышеупомянутым режиссером Алексеем Денисовичем Диким. Именно он для оформления пьесы Синга и приглашает Шагала, еврейского художника со сверхлевой репутацией, которого незадолго до того отверг Вахтангов в «Габиме». Против готового шагаловского эскиза, однако, возражают коллеги Дикого. При этом дело, как представляет его газетная заметка, якобы вовсе не в авангардности эскиза, или его непонятности, или в слабой связи с содержанием пьесы. Наоборот, студийцы якобы опасаются слишком лобового политического его толкования, чреватого осложнениями с начальством (в эскизе якобы можно вычитать намеки на гражданскую войну, на «халтурные условия жизни», на недовольные «молодые силы» и т. д.). То есть в проекте, казалось бы «левом» донельзя, выискивается опасность «контрреволюционной» трактовки. Здесь явственно ощутим тот же призвук лукавства, что и в цитированных выше «рецензиях» «Честного слова».

Не говорится лишь того, что всем и так ясно с первого взгляда. Для большевистского начальства развенчание главного христианского символа означало изъявление тогдашней политкорректности. Зато для большинства студийцев, а уж тем более – для руководства Студии, богоборческая мифология Шагала: свержение Христа и альтернативная канонизация теленка или козлика – была совершенно неприемлема. Несомненно, Первую студию оттолкнул от Шагала этот его антихристианский, богоборческий мотив. Как бы то ни было, Первая студия – ученики Сулержицкого, поклонники Диккенса, который олицетворял старомодное христианское добро. Более того, как раз тогда Студия уже начинает увлекаться антропософией и розенкрейцерством, то есть христианскими версиями теософии. Сам же Вахтангов ставит розенкрейцерскую драму «Архангел Михаил» (1921) Надежды Бромлей и горячо одобряет ее вторую пьесу того же года, еще более проникнутую христианско-розенкрейцерскими мотивами, – «Легенду о Симоне аббате, чудовище». Поскольку заявить впрямую о религиозных несогласиях театра с художником было немыслимо, вместо реальных мотивировок в заметке приводятся надуманные, например «недопустимость хождения по спирали крови» (из чего мы понимаем, что спираль имела конструктивный смысл – предполагала перемещение по ней). Трудно поверить, что противники проекта действительно думали, что художник провокационно вынуждает актеров попирать эту самую «кровавую» спираль. Более вероятно, что они просто использовали этот фантастический повод, чтобы придраться к протеже Дикого – Шагалу, – а таким образом и к самому Дикому, и провалить их совместную инициативу. Автор нашей заметки в обычной для ЧС манере реальную причину отказа обходит молчанием, а взамен выпячивает второстепенную. В том же духе выдержано и обозначение шагаловского теленка в качестве Золотого тельца – возможно, с легкой юдофобской инсинуацией относительно излишней озабоченности художника материальной стороной дела. Дикий вынужден был принять победившую точку зрения и отказать Шагалу.

Дикий и его сторонники с самого начала не одобряли духовных поисков и религиозных устремлений старших студийцев. Особенно обострилось это неприятие с 1925 года, когда в МХАТ-2 над инсценировкой своего «Петербурга» с режиссером В. Смышляевым работал Андрей Белый. Тогда же Михаил Чехов (игравший Аблеухова-отца), увлеченный антропософией еще со времен революции, начинает проводить с актерами занятия по антропософской психотехнике. В 1927-м, вступив в открытый конфликт с М. Чеховым за руководство Студией, Дикий повел против него кампанию, но проиграл ее. В конце концов с группой сторонников ему пришлось покинуть МХАТ-2.

Кажется, именно история с Шагалом, впервые связавшая имя режиссера с деятелем еврейского театра, отчасти предопределила дальнейшую судьбу Алексея Денисовича. В 1926-м он очень удачно поставил в Еврейской студии из Белоруссии «Свадьбу в Касриловке» по Шолом Алейхему. Следующий год (июль 1928-го – июнь 1929-го) он провел в Палестине, режиссируя в той же «Габиме», которая тем временем после долгих европейских гастролей оказалась в Тель-Авиве. Он поставил в «Габиме» «Клад» Шолом Алейхема и «Корону Давида» Кальдерона. Мечта его, чтобы художником «Клада» был Шагал, не осуществилась: тот не приехал. Дикий, пытаясь быть верным шагаловскому духу, наполнил сцену на кладбище изображениями зверей на надгробиях и заставил актеров «летать»[296]. Прерванное сотрудничество Дикого с Шагалом в его самостоятельном творческом проекте 1922 года и может быть тем недостающим звеном, без которого оставались неясными и мотивы обращения Дикого к еврейской тематике в 1926-м, и основания для последующего приглашения его в Палестину. И не эти ли палестинские гастроли отозвались в 1937 году, когда Дикий был арестован и на четыре года (1937–1941) заключен в лагерь?

Но вернемся в 1922 год. Недовольство коллектива шагаловским эскизом к Сингу заставило общестудийное руководство разбираться с художником. Вопрос гонорара был как-то решен. В конце концов оформление «Героя», поставленного в 1923 году, осуществили художники А. Радаков и М. Либаков. Большого успеха спектакль не имел.

Главное, что явствует из вышеприведенной корреспонденции, – это раздражение, с которым воспринимался левый радикализм Шагала, идущий вразрез с духовными ценностями, важными для Студии, – их разделял и Вахтангов. Естественно, шагаловская позиция воспринималась как некоммуникативность, несговорчивость, неготовность сотрудничать, а его денежные претензии, на взгляд Студии, где по традиции, заложенной Сулержицким, театру было принято служить бескорыстно, могли показаться рвачеством. Все это Шагал задним числом мог обозначить словом «необузданность». В приведенной недоброжелательной цитате он выглядит эгоистически-безответственно и глуповато. Ясно было, что с Первой студией художник не сработается.

Новый антисемитизм. Актеры Студии вполне могли раздраженно отреагировать на эскиз, усматривая в нем еврейский реванш по отношению к христианству, вполне согласующийся с официальными советскими гонениями на бывшую государственную религию. Поскольку библейский миф о красной корове, скорее всего, был не известен и не понятен актерам, то животное из нижней части эскиза они опознали как золотого тельца – традиционный символ того грубого материализма, который обычно приписывался евреям. Но материализм был также и частью победившей марксистской идеологии: тем больше причин было у старой интеллигенции идентифицировать власть с еврейским началом, особенно с учетом того, что очень многие евреи поначалу ее поддерживали. Как видно из разбираемой заметки, в числе претензий к эскизу было опасение, что он может быть воспринят как критика тогдашней советской действительности (то есть нэпа), изображающая ее царством золотого тельца. Решение было найдено элегантное: отвергнуть шагаловскую, совершенно провластную, композицию как потенциальную крамолу. Других актеров якобы тревожило то, что необходимо будет ступать по красной спирали, которую они предлагали понимать как символ крови, пролитой в Гражданской войне. Тут уже явственно запахло розыгрышем. На самом же деле Студия отвергла шагаловскую антихристианскую композицию, выдержанную в универсальном ключе конструктивизма, именно потому, что почти наверняка поняла ее как демонстрацию лояльности не только официозному художественному стилю, но и новой, антихристианской, идеологии. Ведь рецепция пореволюционного авангарда у интеллигенции сильно отличалась от ее первоначального энтузиазма по отношению к Первому авангарду, футуристам конца 1900-х – начала 1910-х[297]. Если в 1914-м Шагала приветствовали в качестве еврейского художника-новатора, то теперь, в 1922-м, на него смотрели с опаской как на члена околовластной политической группировки, которая в течение нескольких пореволюционных лет контролировала русское искусство.

Сам Шагал писал об этом эпизоде в идишской версии 1928 года:

«For example, in 1922 they kindly invited me to Stanislavsky’s second art theater to stage, together with the director Dikii, Synge’s „Playboy of the Western World“ <…> I plunged into it body and soul, but the whole troupe declared a strike: „Incomprehensible“. Then they invited somebody else, and the play was a flop[298]. (Например, в 1922 году они любезно пригласили меня [Харшав переводит очевидное «любезно» почему-то как «lovingly». – Е. Т.] во второй художественный театр Станиславского ставить, совместно с режиссером Диким, пьесу Синга „Ирландский герой“ <…> Я погрузился в нее телом и душой, но вся актерская труппа забастовала: „Непонятно“. Тогда они пригласили кого-то другого, и пьеса провалилась».

Сразу надо подчеркнуть: в 1922 году Первая студия не была уже так зависима от Станиславского. Тот не мог простить Вахтангову отступления от своих принципов – «ножа в спину», по выражению Константина Сергеевича, – Шагал же все время подчеркивает, что не было различия между постановками Студии и натурализмом МХАТа. Самостоятельным театром – МХАТом вторым – Студия стала только в 1924 году. Шагал был приглашен как театральный художник, а не как режиссер. Труппа не бастовала, а пьеса провалилась не из-за того, что декорации делал Радаков. Она, скорее всего, не понравилась зрителю, поскольку без всяких компромиссов представила отвратительного героя в отвратительной среде, по временам чересчур напоминающей российскую глушь. Словом, у Шагала верны только основные контуры событий.

Неточности и заведомые искажения. Как мы видели, шагаловские свидетельства часто слишком расплывчаты. В «Моей жизни» вся история с Вахтанговым рассказана не слишком объективно и не слишком точно; в идишских версиях кое-что исправлено и уточнено. Вот, например, рассказ о том, что Шагал был избран на роль декоратора «Диббука» самим Ан-ским, автором пьесы. После неудачного разговора с Вахтанговым Шагал

«…с горечью вспоминал первую (курсив мой. – Е. Т.) встречу с Анским, автором „Диббука“, в доме у знакомых. Он бросился меня обнимать и восторженно воскликнул: „У меня есть пьеса – «Диббук». Оформить ее можете только вы. Я писал и думал о вас“. Присутствовавший там же писатель Баал-Машковец[299] одобрительно кивал, тряся очками»[300].

Создается впечатление, что «это было началом прекрасной дружбы» и что Ан-ский все еще незримо присутствует где-то на заднем плане, тогда как Баал-Машковец (сдружившийся с Шагалом в военном Петрограде в 1915 году) готов это подтвердить.

В идишской версии Шагал «изменил свои показания»:

«Back home <…> I remembered my last meeting with An-sky, at a soiree in 1915 <…> He shook his gray head, kissed me, and said: „I have a play, The Dybbuk, and you are the only one who can carry it out. I thought about you“[301]. (Дома <…> я вспоминал свою последнюю встречу с Ан-ским, в гостях у кого-то в 1915 году <…> Он тряс своей седой головой, расцеловал меня и сказал: „У меня есть пьеса, «Диббук», и только вы можете ее оформить. Я думал о вас“»).

Здесь Шагал дает понять, что это была последняя из нескольких встреч. Ясно, однако, что речь идет об одной-единственной встрече, первой и последней.

Ан-ский, который был одним из основателей партии эсеров и делегатом от нее в Учредительное собрание, бежал из России во время большевистских репрессий против эсеров после подавления эсеровского восстания в июле 1918 года и умер в Варшаве в 1920 году. Баал-Машковец уехал в родной Ковно.

Так как же поссорились Марк Захарович и Евгений Багратионович? Теперь попытаемся ответить на исходный вопрос: почему Шагал не договорился с Вахтанговым?

«– Марк Захарович, как, по-вашему, надо ставить „Диббук“? – это Земах[302], директор „Габимы“, прерывает мои мысли.

– Спросите сначала у Вахтангова, – отвечаю я.

Молчание.

И Вахтангов медленно изрекает, что любые извращения для него неприемлемы, верна только система Станиславского.

Не часто меня захлестывало такое бешенство.

Зачем, в таком случае, было меня утруждать?

Однако, сдержавшись, я замечаю только, что, по-моему, эта система не годится для возрождения еврейского театра.

И прибавляю, обращаясь к Земаху:

– Все равно, вы поставите спектакль так, как вижу я, даже без моего участия! Иначе просто невозможно!

Облегчив таким образом душу, я встал и вышел»[303].

В идишском тексте 1928 года этот эпизод упрощен. Не Цемах задает вопрос Шагалу, который переадресовывает его Вахтангову, а сам Шагал прямо спрашивает Вахтангова – на что в ответ слышит отповедь и приходит в ярость от «вахтанговского консерватизма». Чтобы понять, что означали нападки на Станиславского в 1920–1921 годах, надо помнить, что Художественный театр в это время стал излюбленной мишенью левой советской критики. Книги, опровергающие Станиславского, печатались еще до выхода его собственных сочинений. Культовый театр либеральной интеллигенции теперь оплевывался как буржуазный и реакционный: веской причиной было то, что часть труппы покинула страну в 1919-м и до 1922-го оставалась за границей на гастролях, причем вернулись в Россию не все. (По их возвращении на зарубежные гастроли выехала вторая часть труппы во главе с самим Станиславским.) Такое обвинение было вообще самым простым и эффективным методом решения любых проблем. Вот то, что стоит здесь за позицией автора, за его выпадами.

Другой вопрос, что понимал под словами «система Станиславского» в этом разговоре Вахтангов? Чтобы разобраться в контексте, напомним, что разговор был официальным и что за столом сидел Нахум Цемах – директор «Габимы». Цемах боготворил Станиславского, именно он и упросил его быть патроном своей студии: в этой ситуации Вахтангов не мог сказать в ответ Шагалу ничего другого.

Значит ли это, что Вахтангов начал внедрять в «Габиме» систему Станиславского? Вахтангов изначально должен был прививать молодым непрофессиональным актерам «Габимы» основы театрального мастерства, как он это постоянно делал и ранее в Первой студии. В противном случае существовала опасность, что те продолжат воспроизводить клише провинциальной мелодрамы. Но Вахтангов заболел и не учил их полтора года, а вернулся только накануне; в его отсутствие с ними занимался В. Мчеделов[304]. Вахтангову нужно было бы их доучивать, но на это не было времени, и он избрал другой путь.

До нас дошло его мнение о труппе «Габимы». Вахтангов предпочитал этих энтузиастов русским актерам, потому что они делали все, что он скажет: «Здесь каждое мое слово – закон. Никто не сомневается, что творчески я прав <…> Поэтому я добиваюсь того, чего у нас (в 1-й Студии) добиваются не всегда»[305]. Он решал постановку сам, сам придумывал каждую роль, а потом выучивал их с актерами. Вахтангов писал Немировичу-Данченко:

«Всю пьесу, все роли, до мельчайших подробностей, вплоть до жеста, интонаций и тембра голоса, мне пришлось играть самому. Пришлось делать каждую фразу, так как состав „Габимы“ в актерском смысле, в смысле мастерства очень был слаб»[306].

Исходя из того, что мы знаем о Вахтангове, можно быть уверенным, что для него система Станиславского означала нечто совсем иное, чем протокольное правдоподобие, сверчки и приклеенные бороды, над которыми иронизировал Шагал – с подачи русских символистских деятелей театра и критиков, с 1903–1904 года стремившихся к другому, новому (или очень хорошо забытому старому) пониманию театральности. Вахтангов ставил спектакль на языке, который мало кто знал. Сам он помнил ивритский текст перевода Бялика наизусть, однако от русского зрителя дословного понимания текста не ожидалось. Это значило, что понимание должно было прийти не через язык, а независимо от языка. «Диббук» был трагическим гротеском, играли в духе экспрессионизма, но это вовсе не означало чистого лицедейства. Вахтангов знал, как вызвать в актере требуемое эмоциональное состояние, которое породило бы необходимое внешнее действие, истинную интонацию, мимику и жест[307]. Он мобилизовывал все внутренние ресурсы актера, идя гораздо дальше в своем «экстатическом» театре, чем Станиславский, – но все же его метод исходил из метода Станиславского. Харшав рассказывает известный эпизод:

«Актер и режиссер Михаил Чехов однажды пришел на репетицию к ученику Станиславского, Вахтангову, который руководил „Габимой“. Чехов, не знавший иврита (как и Вахтангов), сказал ему: „Я понял все, кроме одной сцены“. Вахтангов продолжил работу над этой сценой, и в следующий раз Чехов превосходно ее понял»[308].

Актеры Вахтангова играли в экстатически преувеличенной манере, и, чудесным образом, каждая древнееврейская фраза становилась понятна русскому зрителю. На спектакль ломились: где еще в Москве на четвертом году революции можно было услышать разговор о Боге и о духе?

Но на вопрос, почему Вахтангов в разговоре с Шагалом встал на защиту Станиславского, возможен и другой ответ: Вахтангов использовал свой сокрушительный аргумент, потому что ему не понравился Шагал и он хотел его спровоцировать на ссору. Действительно, Шагал повел себя исключительно грубо: чтобы прийти к ученику Станиславского и полить грязью его учителя, требовалась неординарная наглость, что называется хуцпа.

Как Шагал скрыл свои эскизы. Рассказ Шагала в «Моей жизни» подразумевает, что он встретился с Вахтанговым один раз и что никакой предыстории или продолжения у их отношений не было. Они просто не работали с Вахтанговым, потому что не сложилось. Но это не так. На самом деле встреч было несколько. Текст идишских мемуаров 1928 года ясно говорит, что от их сотрудничества у Вахтангова остались эскизы. Ср.: «Anyway, I was told that a year later, Vakhtangov sat for many hours on my projects when he prepared The Dybbuk»[309] («Как бы то ни было, как мне сказали год спустя, Вахтангов часами просиживал над моими проектами, готовя „Диббук“»).

Но в «Моей жизни» говорится совершенно другое: будто, готовя «Диббук», Вахтангов часами простаивал перед шагаловскими стенными росписями в Еврейском камерном театре – и рекомендовал их в качестве образца Альтману:

«Позднее я узнал, что спустя год Вахтангов стал присматриваться к моим панно в театре Грановского. Стоял перед ними часами, а в „Габиму“ пригласили другого художника и велели ему написать декорации „а lа Chagall“.

А у Грановского, говорят, пошли „дальше Шагала“.

Что ж, в добрый час!»[310]

Во французской версии «Моей жизни» Шагал сохраняет неопределенность: были ли ему заказаны эскизы или нет, показал он их или нет, какова была реакция Вахтангова на эти работы. О том, что эскизы к «Гадибуку» существовали и что Вахтангов их не принял, мы узнаем из гораздо более поздней идишской версии автобиографии. В 1944 году Шагал писал:

«I really didn’t have much luck with directors. Nor with Vakhtangov, who at first empathized neither with my art nor with my sketches for The Dybbuk in Habima <…> nor with Tairov, who was still sick with Constructivism; nor with the 2nd Studio[311] that was still sunk in psychological realism <…> All of them, like the others, asked me to make sketches, and later got scared of them»[312].

«Мне не везло с режиссерами. Ни с Вахтанговым, который вначале не принял ни моего искусства, ни моих эскизов к „Гадибуку“ в „Габиме“, а потом просил их сделать под Шагала – без меня; ни с Таировым, который пока еще болел конструктивизмом; ни со Второй студией Художественного театра, которая все еще тонула в психологическом реализме <…> Все они, как и другие, просили меня сделать эскизы, а потом пугались их»[313].

Надо думать, что насчет Второй студии это ошибка. Шагал должен был иметь в виду Первую студию, ставшую в 1924 году МХАТом вторым. Скорее всего, он запутался в числительных. Именно по поводу Первой студии Шагал пенял на излишний психологизм. Вторая студия МХТ возникла в 1916 году, основал ее Вахтанг Леванович Мчеделов. После его смерти в 1924-м Студия была закрыта, актеры влились в труппу МХАТа. Насчет сотрудничества с ней Шагала ничего не известно.

Итак, похоже, что эскизы были и Вахтангов их отверг. Надо было это объяснить. На идиш это можно было упомянуть вскользь уже в 1928 году и подробнее – в 1944-м, а по-русски и по-французски – почему-то нельзя. Но, если прочесть отчет об их встрече из «Моей жизни», зная, что речь шла об эскизах, тогда фраза «toutes ces deformations» («все эти искажения/извращения») может быть понята как указующий жест – на стол с эскизами, которые Вахтангову не понравились. Именно из-за них они и поссорились? Вахтангов эскизов не вернул – иначе над чем бы он просиживал часами? В таком случае, куда они делись? Или вообще ничего этого не было? Ни на один из этих вопросов нет ответа.

«Восточный хаос». В «Моей жизни» Шагал объясняет вахтанговскую неприязнь к нему психологическими причинами: Вахтангову якобы чудился в Шагале «восточный хаос и необузданность, непонятное искусство, в общем, он видит во мне чужака»[314].

С чего бы модному московскому режиссеру видеть в парижской знаменитости носителя «восточного хаоса»?

Идишская версия мемуаров 1928 года несколько проясняет дело:

«At the first rehearsal of The Dybbuk at „Habima“, watching the troupe with Vakhtangov, I thought: „He is a Russian, a Georgian; we are seeing each other for the first time. – Embarrassed, we observe one another. Perhaps he sees in my eyes the chaos and confusion of the Orient. A hasty people, their art is incomprehensible, strange“…»[315] («На первой репетиции „Диббука“ в „Габиме“, глядя на труппу и Вахтангова, я думал: „Он русский, грузин; мы видим друг друга в первый раз. – Озадаченные, мы наблюдаем друг друга. Возможно, он видит в моих глазах хаос и сумятицу Востока. Торопливый народ, их искусство непонятно, странно“…»)

«Торопливый народ» – это однозначно перевод (смягченный) распространенной русской характеристики евреев: «суетливый народец». Тогда слово «восточный», как оно часто употреблялось и раньше, может означать «еврейский». То есть суггестируется, что Вахтангов не понимает еврейского искусства? Что его смущает еврейскость Шагала? «Моя жизнь», ориентированная на широкого читателя, таких намеков содержать не могла. В 1944-м в другой идишской мемуарной заметке Шагала Вахтангов реагировал, как все остальные режиссеры: испугался «чуждости» шагаловских работ. Тут тоже можно, с оглядкой на текст 1928 года, заподозрить, что «чуждый» для читателя-инсайдера заменяет «еврейский».

Но можно ли поверить, чтобы Вахтангова оттолкнула еврейскость Шагала? Вахтангов со Станиславским взяли «Диббука» в работу еще в 1915 году, Вахтангов сам несколько раз перерабатывал пьесу, знал текст наизусть и по-русски, и на иврите. Первоначальная концепция постановки была гуманной и сочувственной, представляющей еврейскую духовность в самом лучшем свете. Надо думать, Шагала и пригласили именно из-за его еврейскости: знаменитый Шагал поставит фантастического «Диббука» в своем фантастическом Витебске:

«Chagall’ s was an organic world in which people and animals, houses and signs – were all equally alive, with no firm borders between them, as one flowed into the other in a style that would later be referred to as surrealism and, at the same time, in an expressionist way, swirl, twist, and move with energy»[316]. («Мир Шагала – органический мир, где люди, животные, домики – все одинаково живые, без четко обозначенных границ между ними, они перетекают друг в друга в стиле, который позже будет назван сюрреализмом, а с другой стороны, по-экспрессионистски вихрятся, извиваются и движутся от избытка энергии».)

На наш взгляд, неприязнь Вахтангова к «еврейскости» Шагала можно спокойно исключить. Но, может быть, режиссера отталкивало в художнике что-то другое, что проявилось лишь в последние годы и что было «чуждо»? Ясно одно: каковы бы ни были предполагаемые эскизы к «Диббуку», с тех пор так и не всплывшие, они были не тем, чего ожидали от Шагала – певца Витебска. Возможно и скорее всего, в конце 1920 года это было такое же сочетание авангарда и еврейскости, как на его «вихревом» панно «Еврейский театр»? Возможно, «консерватизм» Вахтангова, который так подчеркивает Шагал, в том и заключался, что режиссер не оценил этого сочетания, не увидел его «еврейской» составляющей? Но, когда Альтман предложил свое, отрицательное визуальное решение «Диббука», тот же Вахтангов сразу отверг его как «декадентское». Альтман утверждал, что его гротескное, уродливое изображение еврейской среды якобы совпадает с тем, как видели ее сами русские евреи. Критик Херсонский писал, что Альтман показал «жестокую» и «изуродованную» суть еврейской жизни. Это чрезвычайно напоминает статью 1914 года, написанную о Шагале его первым критиком, которым оказался не кто иной, как Анатолий Луначарский, будущий нарком просвещения. Он повстречал Шагала в Париже в бытность свою политическим эмигрантом и объявил, что его искусство – плод жалкого, искаженного, больного существования. Похоже, что такова была официальная позиция большевистского культурного истеблишмента по поводу евреев; напомним, что Альтман в начале 1920-х занимал в министерстве Луначарского важный пост.

Альтман был евреем и новатором (правда, его авангардизм, по авторитетному мнению того же Эфроса, оставался более осторожным). В конце концов ему удалось переубедить Вахтангова[317]. Но, если верить Шагалу (который ссылается на неназванный источник), тот посылал Альтмана смотреть шагаловские работы (в одном источнике это панно, в другом – те самые загадочные эскизы), то есть, очевидно, поучиться его трактовке еврейской жизни. Эта трактовка не отрицала еврейской жизни, а была окрашена пониманием и теплом сочувствия к ней.

По нашему мнению, на что бы ни намекал Шагал в мемуарах, он был отвергнут Вахтанговым вовсе не за то, что был слишком «еврейским», и не за то, что эту еврейскость сочетал с авангардностью, а, скорее всего, за то, что в эскизах он дал вообще не то, чего ожидал от него режиссер, – а Вахтангов был тогда еще за «солидарную» трактовку еврейской темы.

Повод для такой гипотезы – это сделанная всего два-три месяца спустя его конструктивистская трактовка декорации к ирландскому проекту Студии. В этой трактовке нет ничего ирландского – зато есть мощное еврейское содержание. Это и ирландско-еврейские каламбуры, и апокалиптические аллюзии, объявляющие конец эона, и антихристианское низверженное распятие, и тема сакрализуемых животных, языческих или библейских. Все это содержание оказалось чересчур радикальным, совершенно неприемлемым для Студии и было воспринято, очевидно, как провокация. Студия предпочла художника «не понять». Я склонна думать, что какие-то из этого набора смыслов уже присутствовали в предполагаемых эскизах к «Диббуку».

Понятно, что у вахтанговцев возник повод сторониться Шагала – «чуждого» именно ввиду его радикализма и слишком тесных связей с властью. Именно поэтому в «Моей жизни» тот с таким сарказмом описывал эти связи – теперь он демонстративно отмежевывался от режима.

Соперники и ревнивцы «Габимы»: «Гадибук» глазами Первой студии МХАТ

Первая студия, позже известная как МХАТ Второй, начала привлекать к себе внимание историков только в последние два десятилетия[318]. Этот театр преследовал злой рок. Его талантливые руководители умерли молодыми: Леопольд Сулержицкий – в 1916-м, Евгений Вахтангов – в 1922 году. В 1924 году, после триумфальных европейских гастролей, Студия получила независимость и стала называться Второй МХАТ, МХАТ-2. Возглавил ее гениальный актер Михаил Чехов. Театр, несмотря на его замечательные достижения, постоянно подвергался идеологической критике, вечно находился под подозрением как защитник мистических и идеалистических ценностей, связанных с Сулержицким, Вахтанговым, М. Чеховым. Само его существование наряду с МХАТом – Художественным театром Станиславского – говорило не в его пользу: власти явно считали, что одного театра для интеллигенции в Москве достаточно. Чехов тем временем вошел в противостояние с коллективом, покинул театр в 1927 году и эмигрировал. Его сменил Иван Берсенев – убежденный противник теософских и антропософских экспериментов в театре, которые насаждал Чехов. Часть актеров нашла другие сцены, кое-кто переехал в другие города. Наконец, в 1936-м МХАТ-2 был закрыт навсегда. С тех пор и до 1990-х его существование игнорировалось в специальной литературе, и только после падения устаревших табу он привлек к себе историков театра. Второй МХАТ интриговал их не только как созвездие талантов, но и как гнездо духовной оппозиции режиму.

В архиве Московского музея МХАТ, разбирая материалы Надежды Бромлей (1884–1966) – актрисы МХАТ-2, а также поэта, драматурга и режиссера, – в домодельной газете «Честное слово» (см. выше) я наткнулась на самую диковинную театральную рецензию, которую видела в жизни. Попавшаяся мне на глаза рецензия была описанием постановки в театре «Габима» – то есть в Еврейской студии того же МХАТа – спектакля по пьесе С. Ан-ского[319] «Гадибук»[320], которому предстояло прославиться на весь мир. Премьера его состоялась 31 января 1922 года: скорее всего, в рецензии отражена одна из генеральных репетиций. Можно подумать, что написал ее человек, никогда не слыхавший о Семене Ан-ском и не видавший постановки его пьесы. Подписана она «Чистотелов».

«„Габима“ и „Гадибук“

Более жалкого зрелища, чем новый спектакль „Габимы“, трудно себе представить. Прежде всего о самой пьесе. Содержание ее и не ярко, и не богато коллизиями. Действие происходит в 80–90-х годах прошлого столетия. Два народовольца приезжают с целью агитации и пропаганды в захолустный еврейский городок и „страха ради полицейска“ скрываются в местной синагоге: один, под фамилией Прохожего, другой – Ханана[321].

Вскоре им удается завязать связи среди местного купечества. Особенно страстной их последовательницей становится дочь местного Креза – Лея. Но синагога наводняется полицейскими шпиками (Батланы) под предводительством г. Варди[322]. Прохожему, как опытному конспиратору, удается скрыться, Ханан же попадает в их лапы. Его допрашивает неопытный следователь „охранки“, тщетно старающийся скрыть свое лицо под гримом еврейского начетчика. Ханан погиб. Его ждет виселица. Но он не хочет отдаться живым в руки врагов. Поручив Лее продолжать его дело, он умирает от принятого им яда. На этом и кончается I акт. Чего же нам ждать от пьесы дальше? Конечно, во 2-м акте Лею насильно выдает замуж ее отец-самодур, тип комедий Островского. Лея почти покорилась своей судьбе. Но в последний момент, идя под венец, она встречает пляшущих (?!?) нищих. Вид голодных, измученных людей потрясает душу впечатлительной девушки. И вот она порывает с родителями и уходит в народ. В Третьем акте мы видим конец этой драмы. Лея в лапах охранки. Местный царь и бог – г. Цадик (тот же г. Варди) – как человек „гуманный“, пытается через отца воздействовать на самоотверженную девушку. Это не помогает, тогда он сам начинает орудовать. Лея, измученная ужасами застенка, остается непреклонной: „Да она революционерка“. – „В отчий дом она не вернется“.

Тогда творится суд, скорый и немилостивый. Лее грозит виселица. (Уже второй раз в пьесе фигурирует эта виселица!) Совершен немногосложный церковный обряд напутствия осужденной, но Лея не допустит надеть себе на шею веревку.

И вот мы видим ее бездыханный труп. Она тоже отравилась. Вот и вся пьеса. Автор явно хочет достичь в этой пьесе небывалых трагических эффектов, а получается схема – кинематограф.

Режиссер спектакля пытался поставить пьесу в реалистических тонах, что ему отчасти и удалось. Но, Боже, как громоздки, фальшивы и патетичны многие (и очень многие) сцены. Чья в этом вина – неопытного режиссера или не более опытных актеров, сказать трудно. Но, безусловно, виноват режиссер в том, что пьеса идет на фоне таких изжитых и плоских декораций. Г. Альтман напрасно старался в своих эскизах приблизиться к идеалам декоративной живописи („Гибель «Надежды»“) – это ему не удалось, и, если бы не исключительно талантливое выполнение декораций маститым П. Д. Сенаторовым, спасшим положение, фон „Гадибука“ был бы совершенно неприемлемым. К хорошим моментам спектакля относятся национальные песни и пляски, но, Боже, до чего оне (sic) жалки по сравнению с классической постановкой еврейских плясок М. И. Цибульского[323], показанной на одном из барбизонских банкетов»[324].

Жанр. Рецензия на «Диббук» принадлежит к редкому жанру пародийных театральных рецензий, сознательно перевирающих содержание пьесы и вдохновенно интерпретирующих свой высосанный из пальца сюжет вместо настоящего, прекрасно известного зрителю. Авторы или автор очевидным образом насмехались не только над самой пьесой, но и над определенным типом некомпетентного критика. Пародию этого рода, написанную в начале 1910-х, мы находим у Аркадия Аверченко (1881–1925) – ведущего юмориста дореволюционной эпохи и, позднее, русской эмиграции. Генетически восходящий к известному жанру травестийных школьных изложений, текст Аверченко посвящен был новому явлению: он осмеивал программу, сопровождающую показ немого фильма[325]. Такие изложения сюжетов за гроши писали студенты, плохо разбирающиеся в эпохах и реалиях. В «Честном слове» есть еще один опус в этом жанре псевдорецензии (см. выше), и он подписан именем М. Местечкина. Будущему знаменитому цирковому режиссеру было 22 года – для легкомысленных пародий возраст самый подходящий. Вполне возможно, что и данный текст принадлежит ему.

«Честное слово» высмеивает не этих нищих халтурщиков, а новых театральных критиков, возмещавших недостаток эрудиции идеологической бдительностью. Рецензия уверенно толкует сюжет пьесы во всеоружии марксистских штампов. При этом образуется чудовищный зазор с действительным сюжетом. Текст рецензии с виду безукоризненно корректен, выдержан в фразеологии момента и неотличим от своих прототипических образцов, поэтому комический эффект ее очень силен. Рецензия, появившаяся в «Честном слове», подписана «Чистотелов». Кто был ее автором, так и не известно – возможно, это коллективное творчество редакторов, а псевдоним отсылает к звукообразу названия газеты. Лукавая «интерпретация» построена на сплошном сознательном неузнавании. Мистический и универсальный сюжет о трагедии двух разлученных душ превращен в жалостную историю о скрывающихся подпольщиках-народовольцах, схваченных и умирающих, чтобы избежать виселицы, и сочувствующей им девице из богатого дома, которую постигает сходная участь.

На кого рецензия была рассчитана, кто должен был шутку оценить, а главное, какими чувствами она была продиктована и почему они возникли? Имелись ли другие пародии того же рода? Попробуем ответить на эти вопросы и посмотрим, каким образом рецензия «Честного слова» взаимодействует со знаменитым спектаклем и самой пьесой.

Сюжет. В рецензии искажен исходный сюжет. Пьеса Ан-ского открывается сценой в старой синагоге в (выдуманном) местечке Бриниц. Юноша Ханан, блестящий, но бедный ешиботник, влюблен в красавицу Лею, однако отец хочет выдать ее за богача. Ханан погружается в изучение Каббалы, ища оккультные пути для завоевания любимой. Лея приходит к нему в синагогу, и Ханан понимает, что его любовь взаимна. Он решает получить ее руку, а для этого – искупить мир, свести воедино его противоречия, оправдать и победить грех. Но, услышав о готовящейся свадьбе Леи, Ханан, изможденный постом и молитвой, умирает над запретной книгой.

Лею выдают за богача. Стоя под свадебным балдахином, она вдруг начинает говорить мужским голосом. В нее вселился диббук – дух, не находящий себе места на том свете и прилепляющийся к живой душе. Это дух умершего Ханана. Хасидский цадик хочет изгнать диббука – и для того пытается отлучить его от веры. Мертвец покидает Лею, но просит отсрочить отлучение. Тем временем приходит некий раввин и устраивает «Суд Торы» между живым отцом Леи и мертвым отцом Ханана. Явившись на суд, тот свидетельствует, что отец девушки нарушил свое давнее обещание – поженить их будущих детей. Лею пока помещают в защитный магический круг. Но дух возлюбленного вновь возникает перед ней, умоляя соединиться с ним. Тогда Лея выступает из магического круга и падает замертво. Влюбленные соединяются в смерти – последние их слова говорят о вознесении к небу. Любовь и страдания одолели грех, и оба они спасены. Ханан выполнил свою мистическую задачу.

Каламбур. Вместо всего этого автор или авторы рецензии, подтрунивая, подают каббалистическую пьесу Ан-ского как среднестатистическую народническо-революционную халтуру. Эта трансформация, в которой и состоит вся соль шутки, включается посредством тонкой словесной игры. Важнейшим персонажем постановки, введенным режиссерами, оказывается Прохожий – в проспекте спектакля о нем сказано: «мистическая фигура, как бы олицетворяющая веления народной совести, нечто вроде единоличного воплощения хора античной трагедии»; действительно, он присутствует при решительных поворотах сюжета и комментирует их. В рецензии же фраза «веления народной совести» претворяется в созвучную ей во всех смыслах «народную волю», и в свободном парении этой пародийной фантазии Прохожий становится пришлым «народовольцем-агитатором», а его спорадическое появление толкуется как уловка опытного конспиратора. В такого же бродячего, только менее смышленого бунтаря превращен и главный герой Ханан. В аналогичном плане поданы так называемые «батланы» – еврейские бездельники, толкущиеся в синагоге: они предстают «полицейскими шпиками». Лея же оказывается шаблонным персонажем – девушкой из богатого дома, идущей в революцию. Соответственно, сцена у Цадика интерпретируется как «Лея в лапах охранки», а сам Цадик выведен как «местный царь и бог». Виртуальные реплики-оценки поведения Леи, вкладываемые пародией в уста действующих лиц, истерты и банальны донельзя. От истории о диббуке ничего не остается – герои погибают, чтобы не даться живыми в руки палачей.

Социальная борьба. Столь ироническое прочтение пьесы Ан-ского утрировало казенные попытки истолковать ее в общеобязательных тогда терминах «классовой борьбы». Пародисты как бы отказывались видеть тот новый, грандиозный еврейский театр, которым становилась теперь «Габима», а вчитывали в сюжет, справедливо или нет, традиционный для идишской драматургии слезливый тон и приземленные реалии. Все подавалось так, будто еврейскому театру нет дела до мистики и метафизики – ведь он показывает бытовые, то есть социальные, конфликты. Тем самым псевдорецензенты как бы отрицали символистскую природу пьесы Ан-ского.

Но ведь точно в том же нелепом ключе рассуждала о «Диббуке» и советская театральная критика – причем ее толкование закрепилось чуть ли не на полвека. Так, у советского критика Херсонского в его книге о Вахтангове, опубликованной в 1940 году и переизданной в 1963-м, говорится, что автор скорбит по поводу социального неравенства и его тема – душевная трагедия обездоленных: Ханан пал жертвой этого неравенства и религиозного мракобесия[326].

Не было ли, однако, в рисунке самой драмы неких черт – и, может быть, самых крупных, структурных, – которые подсказывали бы зрителю, что перед ним развертывается, условно говоря, поздненародническая пьеса, хотя и с мистическими мотивировками: нечто во вкусе изобильной и плаксивой литературы о девятьсот пятом годе, заново востребованной в новых советских обстоятельствах? Не представлял ли сюжет пьесы Ан-ского некоего палимпсеста? Не заглянули ли пародисты в «подсознание» пьесы?

И, может быть, нужно подробнее разобраться, что за писатель был Ан-ский.

Драматург. Шутка студийцев так смешна именно потому, что она намекает на политическую биографию автора. Семен Ан-ский (Шломо Рапопорт, 1863–1920) в юности был убежденным народником: в начале 1880-х он ходил по деревням Западной Украины, производил мелкие починки, учил грамоте крестьянских ребят, приобщая их к русским классикам, и проповедовал народнические идеи, за что подвергался многократным арестам. Затем он перебрался в Екатеринославскую губернию, где сделался шахтером, дебютировав заодно в качестве очеркиста. Переехав в Петербург, начал печататься в «Русском богатстве» и сдружился с Глебом Успенским, который придумал для него русифицированный псевдоним, а в 1892 году отправил друга за границу. В Париже, где Ан-ский был секретарем у вождя народников Петра Лаврова, он выпустил книгу «Очерки народной литературы» (1894). В начале XX века Ан-ский стал одним из основателей «Аграрно-социалистической лиги», которая сольется потом с партией социал-революционеров. В этот период он начинает писать на еврейские темы, в том числе на идиш; основывает еврейские культурные и образовательные учреждения, музеи, библиотеки[327], а в 1911–1914 годах возглавляет еврейскую этнографическую экспедицию по городкам Волыни и Подолии. «Диббук» (1913) пишется по впечатлениям этой экспедиции. Первая редакция пьесы была написана по-русски. Она читалась в Петербурге у влиятельного еврейского адвоката Винавера. Известно, что финансировавший экспедицию барон Владимир Гинзбург, сын знаменитого филантропа Горация Гинзбурга (иногда эта фамилия дается в другом варианте, «Гинцбург»), считал, что пьеса недостаточно отразила социальную напряженность, поскольку чересчур идиллически рисовала еврейскую жизнь[328]. Возможно, от писателя с послужным списком Ан-ского ожидалась бо́льшая боевитость в социальных вопросах. Сама эта ситуация, когда богатый филантроп пеняет автору-революционеру на недостаточную социальную озабоченность, достаточно комична.

Наша пародийная рецензия вчитывает в пьесу обратно именно те самые народнические клише, от которых воздержался или которые смягчил умудренный своим европейским культурным опытом Ан-ский: богатый и жестокий отец, насильный брак, оскорбления человеческого достоинства в религиозной среде, полной диких суеверий. Не зря в рецензии в шутку упомянут Островский, в чьих пьесах 1850–1860-х разыгрываются подобные прототипические сюжеты.

«Диббук» и русский Серебряный век. Рассматривая эволюцию Ан-ского от социально-этнографического бытописательства к символистской драме, нельзя не вспомнить, что проблемы преодоления быта и создания двупланового повествования, в том числе на еврейскую тему, символисты левого лагеря, так называемые «знаньевцы», решали десятилетием раньше. «Диббук» имел точный прецедент в виде еврейской социальной мистерии, а именно: драмы Леонида Андреева «Анатэма» (1909), триумфально сыгранной в МХТ в постановке В. И. Немировича-Данченко. Всего через несколько месяцев спектакль был запрещен к показу Столыпиным, но ее успела посмотреть вся Москва. Всем запомнилась не только гениальная игра Качалова-Анатэмы, но и потрясающая пляска нищих, гротескный рисунок которой лег в основу вахтанговской пляски нищих в «Гадибуке». Прямой указатель на преемственность двух драм – это сама фраза «на грани двух миров», вынесенная в подзаголовок Ан-ским: в андреевской пьесе она возникает в первых строках Пролога. У Андреева Сатана борется с Богом за душу праведного Давида Лейзера, искушая его бедностью и горем. Но тот достойно несет свою участь, сохраняя веру в Бога. Тогда Сатана обрушивает на него неимоверное богатство, и Давиду приходится гораздо тяжелее. Как видим, социальная тема тут подчинена основному мистическому сюжету. Любопытным образом пародия вчитывает в пьесу именно досимволистское, до-андреевское содержание, как бы указывая еврейской драме на ее традиционную тематику и тембр – плоско-рассудочный, плаксиво-социальный, чуждый всякой метафизике.

В первоначальной версии «Диббука» социальный конфликт обозначен слабо, все решается на духовном плане, главные темы – это граница между жизнью и смертью, между добром и злом, пределы сочувствия отверженным, пугающая двойственность любви. От тенденциозного народнического натурализма Ан-ский, пройдя через изучение русского и еврейского фольклора, пришел к созданию универсального символистского шедевра, по-новому трактующего вечные и общие темы, – хотя сам он настаивал на том, что все события изображены им «реалистично».

Символистская метаморфоза Ан-ского была не случайна. Пьеса отразила в себе резкое изменение в культурном климате после волны погромов и казней, остановивших первую русскую революцию. В обществе наступило разочарование – и в революционных идеях, и в методах; следствием было обращение к духовным и метафизическим вопросам. В этом отношении «Диббук» стал неотъемлемой частью литературы Серебряного века. Религиозные темы и народные духовные поиски стояли в это время в центре творчества А. Блока, А. Белого, М. Горького, А. Ремизова, М. Кузмина наряду с мистическими и оккультными темами, особенно характерными для В. Брюсова, Вяч. Иванова, Ф. Сологуба. Символистское движение победило: бывший редактор «Весов» Брюсов возглавил главный либеральный толстый журнал «Русскую мысль», а стихи символистов теперь печатались в популярных журналах, например еженедельной «Ниве».

Месседж. Русская и русско-еврейская литература были сообщающимися сосудами, частями одного литературного процесса, имели большую общую аудиторию. Ан-ский мог быть уверен, что его драма найдет понимание не только у ассимилированного еврейского, но и у культурного русского читателя. Много десятилетий продолжался спор, на каком языке была написана первоначальная версия драмы. Теперь эта версия найдена в материалах театральной цензуры; она написана по-русски и была предназначена для русского театра, который накануне Первой мировой войны был в расцвете и приобрел мировое значение: именно театр являлся тогда наиболее авторитетным и массовым видом искусства. Пьеса «Диббук» должна была показать русским зрителям, чем на самом деле дышит еврейский народ, продемонстрировать его подлинные духовные ценности. Американский исследователь Сет Вулиц писал:

«В плане культурной политики Ан-ский стремился вписать, легитимизировать и наделить высокой ценностью восточноевропейскую еврейскую народную культуру и ее духовное творчество в качестве нормативной части империи»[329].

Возможно, так он пытался ответить на процесс Бейлиса (1913), и шире – на интеллектуальный антисемитизм, укоренявшийся в России в 1910-е взамен ранее почти обязательного интеллигентского юдофильства. Пьеса идеализировала местечко, то есть ашкеназскую народную культуру, в духе славянофильской ностальгии по религиозному и моральному единству народа в ушедшую эпоху. Вулиц полагает, что пьеса Ан-ского – это смелая культурная вылазка с замыслом основать нечто вроде еврейского почвенничества. Добавочный месседж, который несет в себе драма, также в основном светский и западный, – это ценность индивида, которую доказывает здесь победа любви над традицией. Подобный месседж, уже давно и безоговорочно принятый тогдашним русским театральным зрителем, вполне секуляризированным и вестернизированным за минувшие два столетия, все еще сохранял, однако, свой освободительный заряд для зрителя еврейского. Впрочем, Вулиц замечательно показал, что пьеса несет два разных месседжа – соответственно для русского и для еврейского зрителя[330].

Проблемы постановки. Застигнутый началом военных действий в августе 1914 года недалеко от линии фронта, Ан-ский занялся организацией пунктов помощи еврейским беженцам. По возвращении в Петербург он начал подыскивать театр, готовый поставить «Диббука», но не преуспел в этих поисках. Наконец, в 1915-м пьесу согласился ставить Московский художественный театр – театр интеллигенции, известный своими либеральными установками. Однако, взявшись за пьесу Ан-ского, Станиславский столкнулся с целым рядом проблем. Автор располагал богатым словарем, но русский язык его часто оказывался ненормативным, словоупотребление – не вполне правильным, конструкции – нескладными. Текст требовал глубокой редактуры, но и такая редактура сама по себе не сделала бы драму пригодной для русского зрителя. Она содержала огромное, избыточное количество совершенно новой для него информации о еврейской религии, нравственности, фольклоре, суевериях и бытовом укладе – чтобы вместить все это, потребовался бы как минимум толстый роман. Мощная атмосфера открывающегося перед совершенно не подготовленным зрителем нового духовного мира могла произвести на него непредсказуемое воздействие. Станиславский, должно быть, чувствовал эту проблематичность, поскольку не торопился с постановкой «Диббука». В течение 1915–1917 годов работа двигалась очень медленно. Некоторых изменений потребовала цензура, а сценические соображения заставляли идти на значительные сокращения текста. Как раз для того, чтобы сделать его понятнее для русской аудитории, была включена фигура Прохожего, комментировавшего события по мере их развертывания, – это был своего рода посредник между пьесой и аудиторией.

Над новой версией Ан-ский работал вместе с Леопольдом Сулержицким, главой Первой студии, – таким образом, первоначально «Диббук» предназначался Станиславским именно для этого экспериментального коллектива. Сулержицкого не пугала экзотичность еврейских религиозных правил и народных обычаев. Он давно прославился своей готовностью помогать угнетенным религиозным меньшинствам: в конце XX века именно он реализовал знаменитый проект Льва Толстого, организовав на его гонорар за роман «Воскресение» массовую эмиграцию в Канаду русских духоборов с Кавказа, которых власти преследовали за идейный отказ от военной службы. Но в 1916 году Сулержицкий умер. Пьеса осталась в Студии, и тогда ее получил Борис Сушкевич, режиссер знакового для Студии спектакля – «Сверчок на печи», пьесы, созданной по Диккенсу и ставшей, вопреки тяжелым временам, образцом гуманистического взгляда на человека.

Пока Студия приспосабливала для русского зрителя еврейскую драму Ан-ского, сочувствие к евреям, разоренным войной и изгоняемым из прифронтовой полосы, где находились их дома, в русском обществе было высоким, как никогда. Не приходится сомневаться, что, появись «Диббук» до революции, Сушкевич в Студии поставил бы еще один глубоко гуманный спектакль. «Можно предполагать, что он объединил бы „реализм души“ со сказкой, развивая линию „Сверчка“», – писал Владислав Иванов[331]. Цадика должен был играть Михаил Чехов, что обещало еще одну роль бесконечной психологической глубины и очарования. Возможно, спектакль заставил бы русскую публику лучше понять душу гонимого народа. Но случилось иначе.

Рождение театра «Габима». Только после Февральской революции (реально она произошла 1 марта 1917 года) МХТ, наконец, изъявил готовность поставить пьесу. Однако зачарованный мир так и не открылся перед русским зрителем. Этому помешали непредвиденные события. Свершившаяся демократическая революция провозгласила основные свободы и отменила религиозное неравенство, ранее сдерживавшее развитие еврейской культуры в России. В Москве возникло еврейское общество под названием «Габима», объявившее своей целью создание высококачественного национального театра. В «конституции» общества говорилось, что все спектакли театра должны проходить на еврейском языке – то есть на иврите или на идиш. В начале 1917 года Ан-ский прочел на заседании «Габимы» своего «Диббука», и было решено, что общество «Габима» покупает пьесу. Очевидно, ни Станиславский, ни Сушкевич не настаивали на своем приоритетном праве постановки – иначе Ан-ский не продал бы текст кому-то другому. Главная проблема, возникшая здесь перед русским театром, заключалась в том, что евреи больше не были угнетенным меньшинством, а значит, теряла актуальность и филантропическая трактовка драмы. Нельзя забывать и того, что революционная атмосфера поляризовала русское общество. Евреи были активными сторонниками революции – и теперь русская постановка пьесы, апологетической по отношению к евреям, могла спровоцировать юдофобскую реакцию у консервативного русского зрителя, ошеломленного переменами.

Ан-ский отдавал обществу пьесу при одном условии: ее должны ставить только на иврите. За этим требованием стояло, помимо прочего, и общепринятое тогда мнение о низком художественном уровне трупп, игравших на идиш.

Встречным условием общества была передача пьесы театру «Габима» – пока еще не существующему. Дело в том, что с потоком беженцев из западных губерний в Москве оказались и два молодых актера-любителя из Варшавы, мечтавших о большом еврейском театре. Одним из них был Нахум Цемах (1887–1839) – впоследствии режиссер и многолетний глава будущего театра «Габима». Своей мечтой ему удалось воодушевить и новое общество «Габима». Вскоре в Москве собрались и другие варшавские студийцы, которые уже несколько лет играли на иврите. Через несколько месяцев, в сентябре 1917-го, Станиславский передал «Диббука» Нахуму Цемаху и взял новорожденный театр «Габима» под свою опеку в качестве еврейской студии МХТ, поручив руководство Евгению Вахтангову.

В начале 1918-го большевистская власть начала преследовать эсеров. Ан-ский, который был депутатом разогнанного Учредительного собрания от партии социал-революционеров, бежал за границу, в Варшаву, и там занялся обычным своим делом – еврейским культурным строительством. В Варшаве он и умер в 1920-м, за два года до триумфа «Диббука» в Москве.

История текста. Текст пьесы много раз менялся по отношению к первоначальной русской версии 1914 года. Затем была создана первая идишская версия, сохранившая многие черты, впоследствии исчезнувшие в переработках. Помимо уже упоминавшихся цензурных изъятий и редактуры, коренную переделку русского текста произвел Вахтангов. Он убрал пролог и эпилог, устранил побочные сюжеты и истории, рассказываемые персонажами. Эту сценическую версию драмы Хаим-Нахман Бялик перевел на иврит в 1918-м. Она и стала окончательной авторизованной версией: в том же году ивритский текст появился в московском еврейском журнале «Ха-Ткуфа» и стал основой для нового перевода на идиш, сделанного самим Ан-ским в Варшаве.

Театр. У «Габимы» оказалось много врагов, главным образом среди членов Еврейской секции коммунистической партии (Евсекция), осуждавших ее как театр «буржуазный» и «националистический». С другой стороны, ее поддерживали многие русские деятели культуры – высший слой творческой интеллигенции: народный комиссар просвещения Анатолий Луначарский, поэт Вячеслав Иванов, теоретик театра. Сталин, тогдашний комиссар национальностей, также вступился за «Габиму», но тучи вокруг театра сгущались. В итоге часть актеров покинула театр. Внутри труппы начались раздоры, и, наконец, было решено уехать из России. В 1925 году «Габима» отправилась на гастроли в Европу. На прощанье ГПУ устроило у Цемаха обыск с конфискацией ряда материалов. Триумфальное мировое турне «Габимы» длилось почти десятилетие и закончилось в Эрец Исраэль – подмандатной Палестине, где она стала национальным театром, правда, пока еще не имевшим достаточно квалифицированного зрителя[332]. «Диббук» Ан-ского оставался в репертуаре «Габимы» до 1970-х. А в наши дни по мотивам пьесы Ан-ского молодой израильский драматург Рои Хен написал новую пьесу с тем же названием, которая во многом полемизирует со старым «Диббуком».

Режиссер. Евгений Вахтангов поступил в Московский художественный театр в 1911 году и стал любимым учеником Станиславского и Сулержицкого. Ему была поручена работа с актерами. Тогда же он начал самостоятельно режиссировать в маленьких театрах-кабаре – «Бродячей собаке» и «Летучей мыши» – в модернистском, условном, экспрессивном стиле, окрашенном общим тогда молодежным увлечением комедией дель арте. В Первой студии режиссерские опыты Вахтангова вначале шли в русле натурализма Станиславского, а для своих экспериментов у него был кружок собственных учеников – Мансуровская, или Третья студия МХТ, которая впоследствии стала театром Вахтангова. В 1920–1921 годах он переносит эксперименты в Первую студию.

Сотрудничество режиссера с «Габимой» началось летом 1918-го, было прервано на полтора года из-за болезни Вахтангова (его замещал В. Мчеделов), возобновилось осенью 1920-го и завершилось сенсационным успехом постановки «Диббука» в начале 1922 года. Работа над «Гадибуком» в «Габиме» совмещалась с продолжающейся службой в Первой студии, где он ставил в духе гротеска трагифарс Н. Бромлей «Архангел Михаил» (см. выше) и с руководством собственной студией, работавшей над импровизационной комедией дель арте Карло Гоцци «Принцессой Турандот». Режиссер ставил два эти спектакля во многом за счет своей основной работы как актера и режиссера Первой студии. Изнуренный, больной раком желудка в терминальной стадии, Вахтангов сверхчеловеческим напряжением воли довел до завершения спектакли «Диббук» и «Принцесса Турандот» – и слег окончательно. «Турандот», показанная ранней весной того же 1922 года, была принята с восторгом – спектакль продемонстрировал, как вольный дух игры торжествует над ограничениями личной свободы. Еще больший успех выпал на долю «Гадибука». После смерти Вахтангова 29 мая 1922 года постановка «Архангела Михаила» в Первой студии потерпела неудачу (см. выше). Первая студия чувствовала себя принесенной в жертву триумфам студий-соперниц.

Конкуренты. В таком контексте неудивительно, что в Первой студии могли фрондировать по поводу успеха «Габимы». Актеры Первой студии, в которой Вахтангов начинал, ревниво переживали его параллельную работу в других коллективах, изнурявшую уже смертельно больного мастера. Понятно, что сами студийцы относились и ко всем остальным конкурентам, претендующим на время и внимание гениального учителя, не лучше, чем к «Габиме», но документальные свидетельства указывают прежде всего на нее.

В № 2 «Честного слова» за 1922 год, датированном в гоголевском духе – «31 февраля», – освещаются последние зимние новости. Именно здесь мы читаем заметку «Новое бедствие» о потенциально опасном для Студии совместительстве ее сотрудников. В ней повествуется о «новом эпидемическом заболевании – раздвоении личности»:

«Болезнь выражается в том, что заразившиеся видят свою вторую личность в другом учреждении <…> Зараза не пощадила и министров. Ее первой жертвой стал Е. Б. Вахтангов, увидевший себя в „Габиме“»[333].

Что означает здесь слово «министры», ясно из того же номера «Честного слова», где приводится список худсовета Студии, выбранного в начале 1922-го с шуточными наименованиями должностей: Е. Б. Вахтангов – министр постановок, Б. М. Сушкевич – премьер-министр, С. Г. Бирман – женская лига, М. А. Чехов – министр культов и т. д.

На деле Вахтангов руководил «Габимой» уже третий год, но именно сейчас, в разгар триумфа «Гадибука», «новая болезнь» становится предметом ревнивого обсуждения. Мы вправе почувствовать здесь определенную нелояльность или неприязнь. Ревность, несомненно, усугублялась мыслью, что если бы пьесу не передали «Габиме», то, по всей вероятности, Вахтангов поставил бы ее, как и планировалось, в Первой студии, с не менее триумфальным успехом.

Новое толкование. Тогда, в 1918 году, режиссер, очевидно, воспринимал первоначальную интерпретацию драмы, гуманную и апологетическую, как нечто самоочевидное и не требующее пояснений. Неосведомленному, а возможно, и предубежденному, русскому зрителю показывалась романтическая высота традиционной еврейской духовной жизни. Это и была цель, поставленная Ан-ским. Вся редактура была нацелена на то, чтобы сделать позитивный посыл текста более внятным. По тому же пути продолжалась работа над пьесой и после возвращения Вахтангова из отпуска по болезни – пока в 1921 году его не заставили усомниться в прежней концепции.

Судя по всему, это произошло под воздействием художника Натана Альтмана, появившегося в Москве вместе с переведенным туда из Петрограда Еврейским камерным театром Алексея Грановского. Поскольку Камерный играл на идиш, который почитался тогда языком еврейского пролетариата, он понадобился властям в Москве как противовес «Габиме», игравшей на иврите. Иврит же, напротив, считался языком буржуазным и сионистским. Альтману было в конце концов поручено оформление «Диббука».

«Наступил день, когда художник Натан Альтман принес эскизы декораций и костюмов. Вахтангов их не принял – это экспрессионизм, декадентство, нарочитая условность. Альтман приносит новые. Евгений Багратионович опять отвергает: это то же самое»[334].

Можно было бы предположить, что молодой режиссер унаследовал от своего учителя Станиславского консервативный, натуралистический художественный вкус. Однако сказать так было бы неверно. К этому времени Вахтангов освободился от влияния Станиславского и спектакли 1920–1921 годов уже ставил в духе экспрессионистского гротеска и в авангардных, конструктивистских, декорациях. Альтману не надо было модернизировать вкус Вахтангова – то есть проповедовать уже обращенному.

Остается думать, что не футуристический (впрочем, достаточно умеренный) стиль предложенных декораций вызвал возражение Вахтангова, а желание Альтмана представить традиционную еврейскую среду гротескно уродливой, болезненно искривленной. Именно это должно было возмутить Вахтангова, потому что шло наперекор и первоначальному замыслу Ан-ского, и концепции пьесы, и глубоко укорененному, безусловному филосемитизму Станиславского, Сулержицкого и самого Вахтангова.

В книге Херсонского мы читаем, как Альтман все-таки сумел навязать Вахтангову свою негативную трактовку еврейской жизни:

«Репетиции прекращаются. Режиссер и художник не хотят видеть друг друга. Наконец, они встречаются вдвоем. Несколько дней спорят. Альтман делится с Евгением Багратионовичем своим критическим отношением к теме и образам пьесы, вновь и вновь говорит о трагической истории еврейского народа, о религии страдания, о жестоком и страстном еврейском искусстве, об искалеченных, несчастных человеческих лицах, которые смотрят на нас сквозь поэтические образы легенд. Вахтангов все больше понимает то, к чему он сам интуитивно шел, и начинает решительно пересматривать многое заново. Его уже совсем не удовлетворяет прежняя форма спектакля»[335].

Херсонский подробно описывал, как Вахтангов постепенно знакомился с альтмановской негативной трактовкой еврейства: со слов художника, он доверчиво воспринял отрицательное отношение современного «свободного» еврея к «жестокому», «изуродованному» еврейскому миру. Теперь Вахтангов сам вырабатывает «энергичный обличительный рисунок» для еврейских фигур:

«Это – раскрытие существа и формы проклятого мира Иеговы, мира страдания, мира золотого мешка и нищеты, изуверства, каббалы и бездушия – мрачного мира, в котором мечутся трагически обреченные Лея и Ханан. Это – рисунок второй режиссерской редакции „Чуда св. Антония“ и, отчасти, „Эрика XIV“, усложненный спецификой еврейской экспрессии и национального жеста»[336].

Похоже, однако, что Вахтангов вовсе не полностью принял доводы художника. Он послал Альтмана взглянуть на только что написанные Марком Шагалом фрески в Еврейском камерном театре Грановского, открытые для обозрения в апреле 1921 года (см. выше). В отличие от Альтмана, Шагал относился к родной еврейской среде с пониманием и теплом. Возможно, рекомендуя Альтману ознакомиться с этими работами художника, Вахтангов хотел смягчить его бескомпромиссное отрицание.

Политически ангажированный, Херсонский утверждал, что если «Ан-ский, обвиняя архаический быт в косности, сам влюблен в этот быт и любуется им», то «[у] Вахтангова нет этой любви»:

«Линия надреза идет между двух миров – не между небом (мистическими представлениями или пусть хотя бы поэтической абстракцией) и землей и не просто между миром бедняков и богачей, но между живыми, реальными человеческими чувствами и судьбами, с одной стороны, и проклятым миром прошлого с его бытом, религией, законами – с другой. Человек не может жить, не может сохранить свою прекрасную живую душу в мире угнетения, уродства и страха – вот что хочет сказать Вахтангов»[337].

Согласно тому же простодушному комментатору, именно поэтому Вахтангов превратил постановку в гротеск:

«Движения доводятся до гротеска. Все хасиды выражают одну общую тему. Но один держит руки согнутыми в локте, с открытыми ладонями, с согнутым вправо корпусом, с головой, наклоненной и прижатой к правому приподнятому плечу. Другой напряженно выпрямлен, голова откинута назад, руки придавлены к груди, ладони повернуты. Третий вытягивает руки вперед, как бы ощупывает воздух. Жесты резки, ритм конвульсивен <…> Это и есть искалеченные люди, которых, как художник, искал Вахтангов. Создается пластический памятник страшному прошлому еврейского народа. Таким, только таким, думает Вахтангов, может увидеть это прошлое современный освобожденный человек»[338].

Херсонскому не обязательно верить на слово. Вахтангову трудно было после гротескно-экспрессионистских постановок 1920–1921 годов вернуться к натурализму ранних работ Студии. Сама двухполюсная эстетика гротеска нуждалась в уродстве как в необходимой составляющей.

Вахтангов, не будучи евреем, столкнулся в случае Альтмана – возможно, впервые – с феноменом еврейского самоотрицания. Действительно, позицию молодого художника разделяли очень многие ассимилированные евреи его поколения, усвоившие «внешнюю» точку зрения на еврейство. Очевидно, что так считали и некоторые актеры «Габимы» – молодые гебраисты, смотревшие на уходящую культуру черты оседлости без всякого сожаления, лелеявшие мечту о национальном возрождении и полном преображении «жалких» евреев рассеяния. Они приветствовали изменение концепции пьесы, которая им с самого начала не нравилась, потому что идеализировала диаспору. Негативная оценка старого еврейского мира была созвучна их сионистским устремлениям.

Не менее значимо и то, что осуждение еврейства пришлось по нраву власть предержащим. Теперь у старого антисемитизма появилась новая мотивировка: под навязываемый сверху миф «борьбы нового со старым» можно было подверстать все, подлежащее уничтожению: еврейскую религию как таковую, социальную структуру еврейской общины, а также ограбить богатых, разрушить экономику и натравить сыновей на отцов. В этой связи немаловажно, что Альтман переехал в Москву не только затем, чтобы оформлять спектакли в театре Грановского – он также возглавил отдел ИЗО в Наркомате просвещения. Это был важнейший пост в советской бюрократической системе, и подход Альтмана к еврейской теме полностью совпадал со взглядами официоза.

Но в «Габиме» была и оппозиция, не одобрявшая демонизацию еврейского мира, духовного и материального. Не согласен с ней был и символистский литературный и театральный критик Аким Волынский (1863–1926), который в 1923 году был очарован «Габимой», сблизился с Цемахом и написал вдохновенное эссе о еврейском театре, ставшее для «Габимы» программным[339], а последние годы жизни посвятил размышлениям о еврейском искусстве вообще. Он пламенно поддержал «Габиму» в острейшей дискуссии о еврейском театре, разжигаемой «неистовыми ревнителями» большевистской идеологической чистоты, ополчившимися против студии.

Сражаясь с демонизацией еврейских образов, Волынский как раз раскритиковал знаменитый танец нищих – эту жемчужину вахтанговской режиссуры, увидев в нем подтасовку и карикатуру:

«Я сразу же должен сказать, что танец этот инсценирован не по иудейскому, и даже не по хамитическому, образцу. Ничего еврейского. Все окарикатурено до последней степени возможности и производит болезненное впечатление на глаз. Начать с маски. У евреев никогда не было носов, подобных птичьим клювам, в стиле грубой бутафории итальянской комедии»[340].

Волынский резко оспорил эту «гротескную», уродливую трактовку традиционного еврейства, изображающую еврейский танец как «проклятое» и «отмершее» прошлое. Видимо, в своем устном выступлении на диспуте о «Габиме» он высказывался еще резче. Зарегистрировавший эти выпады рецензент диспута, Ис. Норман реагировал раздраженно:

«Но, когда А<ким> Л<ьвович>, детализируя свои мысли, указывает, что только I и III акты выдержаны в еврейском духе, ритме и стиле, но отнюдь не картина нищих с их уродливыми „хамитическими“ лицами „фавнов“ и „сатиров“ (во II акте), – то здесь он впадает в методологическую абстракцию»[341].

Волынский также отметал популярное раннесоветское толкование пьесы Ан-ского как социальной драмы: «Еврейская беднота не так дерзка, не так назойлива и не так шумна. Во всяком случае в ней не может быть ничего дьявольски-напыщенного и хулигански-агрессивного»[342]. По отчету Нормана можно восстановить и гораздо более решительное устное возражение Волынского, который «подчеркнул, что <…> действие это происходит во второй четверти XIX в., когда еще не было такого дифференциального и открытого злорадства со стороны нищих по отношению к имущим классам»[343]. В печатном тексте Волынского это место по возможности сглажено, но и там сохранен уничижительный вывод критика: «Я не могу допустить, чтобы этот танец во втором акте „Гадибука“ был поставлен евреем. Это из котла постановочного хитроумия наших дней»[344].

«Габима» увезла посвященный ей трактат Волынского о еврейском театре в Эрец Исраэль, где братья Цемахи хранили его до конца своих дней.

Причины враждебности. В пародийной рецензии различима и некоторая мстительность. Главной обидой актеров Студии было то, что пьесу у них отобрали и что обожаемый учитель ставил ее фактически с группой актеров-любителей. Не разочаровало ли их и то, что новая, во многом антиеврейская, постановка, со вчитанной в нее темой классовой розни, выглядела слишком уж приспособленной к государственному идеологическому диктату? Вот еще одна причина того, что автор(ы) отказывались воспринимать постановку пьесы Ан-ского как символистскую, помещали ее в народнический контекст, инсинуировали ее сходство с заурядной революционной халтурой. Для 1916 года замышлявшаяся студийная филосемитская постановка была достаточно смелой, между тем как новая концепция пьесы подводила марксистский базис под то, что практически не слишком отличалось от старого антисемитизма, – последнее обстоятельство могло дать еще один стимул к тому, чтобы не одобрять постановку.

Вторичный антисемитизм. Но, кроме всего этого, и в самой рецензии ощутима некая ирония по поводу еврейской темы. Надо помнить, что после октябрьского переворота русская интеллигенция, уже четверть века – главный двигатель русской революции, была во всех смыслах подавлена, а свободная пресса, за которую она неустанно и успешно боролась с царским правительством, теперь полностью растоптана. Культурный авторитет этой интеллигенции, всегда спорившей с бюрократическим догматизмом русской церкви, рухнул, и ее право на свободные духовные поиски было начисто отвергнуто. Впрочем, сама церковь и ее служители тоже подверглись полному разгрому. В первые пореволюционные годы взамен главенства интеллигенции возникло то, что могло показаться главенством евреев, значительная часть которых поддержала новую власть и служила ей. Все это лишь обостряло общее возмущение антинародным режимом. Появился новый вид антисемитизма – даже среди тех интеллигентов, которые ранее разделяли чуть ли не обязательный либеральный филосемитизм. Подобные чувства ощутимы и в уже знакомой нам ревнивой хроникальной заметке на следующей странице «Честного слова»:

«На Генеральной репетиции „Гадибука“ в „Габиме“ присутствовали: Премьер-Министр Б. М. Сушкевич с супругой, Редакция Ч<естного> с<лова>, несколько Эфросов[345] и видные представители светской и духовной власти Р. С. Ф. С. Р.: Московский лорд-мэр г. Каменев[346] и Московский Метрополит (sic! – Е. Т.) Мазе»[347].

Московский раввин Мазе сделан здесь «московским метрополитом», то есть митрополитом – чтобы подчеркнуть обиду за то, что в то время, когда православная церковь подвергается всяческим гонениям, еврейская духовная жизнь и религиозные обычаи представлены на сцене. Обычное для того периода интеллигентское ворчание касательно непропорционально высокого еврейского представительства во власти и культуре отозвалось и в несколько язвительном отношении к конкурентам из еврейской студии. Закрадывается мысль, что, возможно, Вахтангов все-таки согласился с идеей дать негативный образ еврейского духовного мира именно для того, чтобы не спровоцировать подобных выпадов.

Придирчивый и насмешливый взгляд всегда видит то, что не видно «простому» зрителю. Продолжая комментировать студийную пародию, мы находим в ней смесь нападок, абсурдных и потенциально серьезных. К последним можно отнести обвинение в схематизме и мелодраматизме: «получилась схема – кинематограф». Эта инвектива адресована собственному перевиранию, предумышленному кривотолкованию пьесы, – но угадывается в ней и некая доля серьезности. То же самое можно сказать и насчет недовольства рецензентов по поводу повторяющихся мотивов виселицы. Никакой виселицы у Ан-ского нет, но зато есть целых три внезапные смерти (одна из них никак не мотивированная – смерть Ханана, другая ложная – обморок Леи), что как бы даже и оправдывает такое раздражение. Рассуждение же о громоздкости, фальши и патетичности многих сцен пьесы нельзя не принять всерьез – не требовалось быть театральным старовером, чтобы так реагировать на символистские «ходули». Пересмешничество «Кривого зеркала» и «Бродячей собаки», к которому восходит наша рецензия, означало не отказ от поисков нового, а недовольство достигнутым.

К абсурдным «наездам» рецензентов относится, например, фраза о том, что режиссер якобы пытался поставить пьесу в реалистических тонах, что ему отчасти и удалось. Реплика, несомненно, инсинуирует обратное: что экспрессионистский гротеск в пьесе так и не удалось разгрузить от быта и этнографии. Оформителю спектакля, авангардисту Альтману, рецензия вменяет в том же духе неумение следовать идеалам декоративной живописи, якобы воплощенным в декорациях к студийной постановке «Гибель „Надежды“» (1913). Этот старый, очень успешный спектакль по пьесе голландского натуралиста Германа Гейерманса (1864–1924) в постановке Р. Болеславского и оформлении И. Гремиславского стал символом приземленно-бытового, натуралистического решения во всех отношениях. В рецензии вдобавок нагло утверждается, будто неудачное оформление Альтмана «спас» маститый и опытный студийный исполнитель эскизов. На наш взгляд, упоминание об «изжитых и плоских» декорациях Альтмана требует более подробного внимания. Перед нами явный каламбур – действительно, Альтман решил декорации схематично и плоскостно. Слово «изжитые» нужно авторам, чтобы перевести значение слова «плоские» в оценочный регистр, а может быть, и чтобы намекнуть на несовременность старых футуристических изысков в новой ситуации национальной и мировой катастрофы.

И наконец, знаменитые еврейские пляски в сцене свадьбы, по мнению рецензентов, не выдерживают конкуренции с еврейскими танцами, исполненными на банкете студийной фракции «в классической постановке» – то есть, очевидно, без излишних затей. Кроме простого подтрунивания, здесь позволительно заподозрить и несогласие с демонизацией еврейских типов в спектакле.

Разумеется, рецензия совершенно не отражает того, как студийцы на самом деле оценили «Диббука». Надежда Бромлей в воспоминаниях о Вахтангове цитировала свои записи о премьере:

«Гадибук. Совершенно эзотерический спектакль. За гротеском и сатирой стоит острая тоска по духовному миру. Тема двух миров звучит здесь в самом названии. Текст постановки, чужой, специфический тембр речи, искаженные очертания предметов, танец нищих, смерть, ужас и этот всепобеждающий вопль любви, экстаза, жизни – остались в памяти навсегда»[348].

Учитель Басс: прощание Замятина с Волынским

В середине 1916 года, после ухода А. Измайлова[349], который бессменно вел критико-библиографический отдел «Биржевых ведомостей», заведование им принял Аким Волынский. Он вернулся в периодику в своем главном амплуа – литературного критика – после двадцатилетнего перерыва: в 1900-е написал несколько книг о Достоевском, а с начала 1910-х выступал в роли балетного критика в той же газете. Старый литератор знал всех и сотрудничать в свой критико-библиографический отдел пригласил весь литературный Петербург – от стариков, с которыми когда-то начинал журнальную деятельность, до юных студентов В. Шкловского и Б. Эйхенбаума. За тот единственный год, что ему досталось работать в «Биржевых ведомостях» – до весны 1917-го, когда отдел прекратил свое существование, Волынский превратил его в серьезное интеллектуальное явление. Вновь завоеванное ключевое положение в петроградском литературном мире в сочетании с организационным опытом и ораторским даром убеждения сделали Волынского незаменимым в общении с новыми властями. С 1921 году в течение целых трех лет он переизбирался на пост председателя петроградского (затем ленинградского) отделения Всероссийского союза писателей, пока 15 марта 1924-го, на очередных перевыборах сам не снял своей кандидатуры на годовом общем собрании Союза. Мы не знаем, чем объяснялся его самоотвод: какой-то, не вполне ясный, ответ дает газетная информация:

«Члены прежнего правления В. А. Азов[350] и А. Л. Волынский сняли свои кандидатуры. При этом А. Л. Волынский, бывший председатель старого правления, прочел прощальную речь. В ней он отметил свое „одиночество“ по целому ряду вопросов, разрешенных в последнее время правлением, а также и то, что в настоящее время п<е>ред Союзом стоят не столько вопросы литературной этики и литературы вообще, сколько вопросы экономического характера. Е. И. Замятин от лица членов старого правления отметил, что А. Л. Волынский вообще говорит только от своего имени, а не от имени уходящего правления»[351].

Волынский пытался создать впечатление, что, когда голод и бедствия прекратились, а участие в деятельности Союза писателей свелось к дележке средств, ему стало просто неинтересно. Вдобавок он намекал на некие разногласия этического характера. Из реплики Замятина видно, что тут могло иметь место какое-то личное противостояние. На деле оно было более широким: это была уже долголетняя распря Волынского с организатором Дома искусств – Корнеем Чуковским, в которой участвовал и Замятин. Главным поводом для раздоров вначале могло послужить соперничество Чуковского и Волынского в борьбе за руководство Домом искусств, то есть за контроль над культурными программами, над должностями, на которые Волынский пытался пристроить близких ему литераторов, – и просто над добыванием денег для учреждения (Волынский предлагал здесь коммерческие способы: учредить в Доме искусств клуб, ввести домино, лото, бильярд и т. д.)[352]. Замятин, вместе с обоими соперниками входивший во все комиссии, поддерживал Чуковского. Когда коммерческий план Волынского был все же осуществлен, Замятин вместе с Чуковским, Ахматовой и некоторыми другими вышел из правления Дома искусств. Конфликт стал открытым, а в мае 1922 года Замятин даже не подал Волынскому руки[353].

И Чуковский, и Замятин политически находились гораздо левее Волынского. Чуковский в прошлом подвергался арестам и в 1905–1906 годах сидел в тюрьме за выпуск революционных журналов. Замятин же еще в юности стал социал-демократом и провел тогда несколько лет в ссылке, а уже в 1915-м был снова отправлен в ссылку за антивоенную повесть. Иконоборец Волынский, напротив, всю жизнь сражался с тотальным контролем левых в культуре, что и навлекло на него бойкот прессы и привело его к разорению. От революции он ничего хорошего не ждал, но стоически понимал, что никаких надежд на возвращение к прежнему нет. Старый нонконформист не примирился с идеологическим диктатом и надменно заявил, переиздавая в 1922-м свою книгу 1900 года «Что такое идеализм»:

«С первых же этапов литературно-критической деятельности я отстаивал метод идеалистический, находя применение его к темам не только искусства, но и самой жизни, абсолютно необходимым в интересах культуры и органически развивающейся общественности. На этой точке зрения я стою сейчас еще тверже, еще решительнее, чем прежде, несмотря на материалистическую революцию наших дней. В сфере идей не случилось пока ничего нового»[354].

В течение 1922 года Волынский прощался со многими своими друзьями, уезжающими из России, в том числе с литераторами Б. Харитоном и Н. Волковыским[355], изгоняемыми на «философском пароходе». От Волынского тоже ожидали эмиграции, но он не мог пожертвовать своей ролью главы Союза и авторитетнейшего балетного критика – слишком долго ждал он этого статуса.

В конце мая 1922 года Чуковский отправил Алексею Толстому в Берлин письмо, где поддержал его сменовеховскую позицию[356]. Он жаловался на моральное разложение, охватившее петроградских литераторов, называл их «эмигрантами» и в качестве примера приводил Волынского, которого представил как человека, «поругивающего советскую власть», ничего не пишущего, но получающего пайки[357]. Толстой напечатал это частное письмо в «Накануне» – точнее, в литературном приложении к газете, которое редактировал. Теперь оно прозвучало как политический донос. Последовал неимоверный скандал, Чуковский подвергся всеобщему осуждению, а от Толстого все с негодованием отвернулись[358].

Понятно, что после всего этого отношения Волынского с Чуковским и с Замятиным не улучшились – что сказалось и на его оценке скандального замятинского романа «Мы». 20 января 1923 года на чтении книги Волынский сказал Чуковскому, что «роман гнусный, глупый и пр.»[359]. Он дал понять это и публично – в своем эссе «Лица и лики». То было поначалу, по-видимости, дружелюбное, а на деле уничижительное описание, с явным намеком на роман «Мы»:

«Замятин – человек, несомненно талантливый <…> Это типичный клубок литературности. Многозначительных кивков и эзоповских намеков хоть отбавляй! Я не чувствую темперамента, слишком много рассудочности. Словарь у Замятина отдает лексическими оттенками, лишенными живой непосредственности. Стилистом я Замятина назвать не могу: у него вымученная манерность, а не природное своеобразие. Остроумие его крапивное, а не огненное. Жало его ядовито, но отнюдь не смертельно: это в лучшем случае укус осы, и, конечно, писателю не угрожает самоубийство скорпиона! Замятину могут удаваться остроумные заметки и хитроумные параболы. Но большой роман, сама архитектоника его, уже не говоря об эпическом творчестве, не на его путях…»

Даже живописуя «милый реальный облик» писателя, Волынский ухитрился под маской дружелюбия наговорить неприятностей:

«Таков литератор Замятин с внешней и внутренней своей стороны. У него нет антисоциальной гривы волос в духе Мачтета, Плещеева и Ясинского[360] и нет окурков Розанова[361], небезопасных для собеседника: но его не покидает трубка английского матроса, раскуриваемая с методичностью, повергающей в тихий ужас любителей чистого воздуха. Вот разве только эта одна черточка, выхватываемая мною из милого реального облика Замятина, станет когда-нибудь атрибутом его физического портрета»[362].

На этом фоне всяческих разногласий и накопившейся взаимной неприязни удивляет образ старого оратора, учителя и мудреца, римлянина Басса, в романе Замятина об Аттиле «Бич Божий»[363], описывающем Рим накануне вторжения гуннов. Портрет философа Басса, учителя логики, воплощающего рациональную мудрость умирающего старого мира в противовес новому, хаотичному, иррациональному и витальному миру варваров, воспроизводит памятную всем внешность Волынского. Басс показан через восприятие ученика, молодого византийского историка Приска:

«Приск заговорил о том, зачем он приехал сюда, он с жаром стал рассказывать о своей будущей книге – и вдруг остановился, почти испуганный тем, что он увидел на лице Басса. Это не была улыбка, его губы были неподвижны, но множество, десятки улыбок шевелились всюду на этом лице. Приглядевшись, Приск понял, что это было просто движение его бесчисленных морщин. <…> Морщины на лице Басса зашевелились, поползли, подкрадываясь…»

Здесь «Бич Божий» перекликается с романом Федина «Братья» (1927). Вот как тот описывал лицо своего персонажа – старика-профессора Арсения Арсеньевича Баха, как я показала[364], списанного с Волынского:

«Оно разбито у него продольными и поперечными морщинками на мельчайшие участочки. Ромбики, квадратики, прямоугольнички тонкой желтой кожи шевелятся на лице в сложнейшей машинной последовательности. От поджарых губ движение передается щекам, со щек наползает на виски, с висков проносится по лбу стремительною рябью и, растаяв на высокой лысине, точно обежав вокруг головы, снова появляется на губах…»[365]

Главной отличительной чертой Басса сделан незаурядный ораторский дар.

«<…> „Басс! Басс!“ Кругом хлопали, кричали, что Басс должен произнести речь. „О чем же?“ – спросил Басс. В своей чаше с вином он увидел жирную зеленую муху, вынул ее и сказал: „Хотите об этой мухе?“ Все захохотали. „Вы смеетесь напрасно: эта муха достойна уважения не менее, чем я – или чем вы, дорогие мои слушатели…“

Это была его обычная манера: он мог взять любой попавшийся ему на глаза предмет и логикой извлечь оттуда самые неожиданные выводы. Он мгновенно сделал из мухи совершеннейшее из божьих творений. Разве от мухи не рождаются черви, мудростью творца предназначенные для истребления падали? Разве сам он, Басс, и все присутствующие – это не великолепные, жирные черви, пожирающие останки Рима? Он не щадил никого, черви корчились от его беспощадных похвал, но они должны были смеяться, они смеялись.

Приск забыл, что минуту назад он ненавидел Басса. Сейчас он наслаждался игрой его морщин, его голосом, он любил чернильные пятна на его одежде…»

В этой связи немаловажно, что Волынский был блестящим оратором. Шагинян подчеркивала этот дар своего учителя, восхищавший современников и, по ее мнению, сопоставимый с ленинским. Она посвятила Волынскому рассказ об ораторе-мученике «Агитвагон». Его ораторский талант отмечен и в мемуарах – например, у Осипа Дымова в книге «Вспомнилось, захотелось рассказать»[366] – и в отражениях фигуры Волынского в беллетристике: ср., например, Кириллова в повести Гиппиус «Златоцвет», где Волынский изображен в виде строгого, но харизматичного критика теологического толка[367].

И наконец, Бассу дано то же специфическое умение так хвалить, что лучше бы он ругал, – и это его свойство вновь подтверждает наш вывод о Волынском как его прототипе:

«И они боялись его, как Бога, хотя он никогда не наказывал никого из них. Если он бывал кем-нибудь недоволен, он за обедом начинал говорить о нем. Басс не говорил ничего дурного, напротив – он хвалил. Тонкая сеть морщин на его лице шевелилась едва заметно, но пойманный в эту сеть не знал куда деваться, кругом хохотали, он сидел красный, весь исхлестанный смехом, он запоминал это на всю жизнь».

Кажется, даже предсмертный пессимизм Волынского отдается эхом в «Биче Божием»:

«Он повернулся лицом к Приску. Приск отступил на шаг: как, это – Басс? Да, это был Басс, его лысый огромный лоб, и на лице – та же сложная сеть морщин. Но вместо всегдашних улыбок по этим морщинам сейчас ползли вниз… слезы! Приск услышал, как Басс проглотил их, это было похоже на булькание брошенного в воду камня. „Басс, это – ты?“ – нелепо спросил Приск. „Да, это – я… – Басс взял отрезанный кусок сыра и внимательно разглядывал его. – Я, к сожалению, – человек. Ты, кажется, этого не думал?“

Он сел и опустил лоб на руку, в руке по-прежнему был кусок сыра. „Ничего, ничего не осталось, – сказал он совершенно спокойно. – Ни богов, ни Бога, ни отечества. Очень холодно. А у нее были теплые, живые губы, ее звали Юлия, она умерла… Моя жена умерла сегодня“. – „Как? У тебя была жена?“ – спросил Приск и покраснел, он вспомнил все, что говорил Басс о женщинах. Басс поднял голову, глаза у него были сухие, капли на лице как будто проступали через кожу изнутри. Он ударил кулаком по столу, кусок сыра сломался, в руке осталась только половина. „Она давно ушла от меня с низколобым кретином, цирковым атлетом, быком! Ты видел теперь, как я живу? Почему? Потому что все свои деньги я отдавал ей и ее любовнику, я содержал их обоих. Но зато хоть изредка она позволяла мне приходить к ней, а теперь…“. Он стал внимательно разглядывать корку сыра, которую все еще держал в руке, вдруг бросил ее на стол и вышел, захлопнув за собой дверь…

Когда он вернулся, то новый, неожиданный человек, который на мгновение мелькнул Приску, уже исчез: теперь это был прежний, беспощадно улыбающийся Басс. „Не правда ли – это было смешно?“ – сказал он».

Еще в 1922 году, публикуя «Четыре евангелия», Волынский был полон надежд, в том числе и религиозных. Однако два года спустя в предисловии к неизданному сборнику своих эссе «Гиперборейский гимн» (1923–1924) он уже утверждал, что вера в Бога в пореволюционной России исчезла полностью, с какой буквы его ни пиши. В 1923-м на него обрушились и личные, и профессиональные невзгоды. Его гражданская жена с 1916 или 1917 года, балерина Ольга Спесивцева, ушла от него к молодому, но важному советскому чиновнику, племяннику Урицкого и одному из руководителей Петрокоммуны Б. Г. Каплуну. В том же году против Волынского повели кампанию в советской прессе. К концу 1924-го его фактически вытеснили из журнала «Жизнь искусства» и вообще перестали печатать в периодике. Оставалось лишь отобрать у него балетный техникум и выгнать из дома, что и было сделано в следующем, 1925-м, году. В 1926-м он умер от болезни сердца.

Посмертно облик Волынского стал восприниматься иначе – он укрупнился. Теперь в его противостоянии современности можно было увидеть ту же героическую составляющую, что и в дерзком вызове, брошенном в 1890-е, когда он в одиночку дерзнул идти против течения. Теперь выяснилось, что он оказался пророком.

Но почему на сей раз Волынский изображается именно древнеримским философом, который противостоит варварам? Вообще-то эта привязка его к античности наметилась очень давно. Когда-то, в начале века, он занялся античными истоками театра, ища их в древних богослужебных ритуалах. А еще до того, в середине 1890-х, на страницах «Северного вестника» он отдавал решительное предпочтение Аполлону перед Дионисом в ницшевской дихотомии: как уже говорилось выше, Дионис соотносился с хаосом, дисгармонией, разрушительным началом, Аполлон же – с ладом, строем, созиданием. В 1909-м, с легкой руки Волынского, одной из важнейших установок для журнала «Аполлон» явилась как раз эта иерархия.

Отчасти сказался тут и полукомический импульс. В петербургских литературных кругах, с подачи Василия Розанова, своего рода «мемом» стал «римский нос» Волынского. Э. Голлербах писал:

«Общность некоторых устремлений связывала Розанова с А. Л. Волынским. Но по складу ума, по манере мышления они всегда были чужды друг другу. „Очень уж вы последовательны, – говорил Розанов Волынскому, – очень уж обтачиваете мысль. Вдобавок у вас римский нос, а мы, русские, любим нос «картофелькой» – вот – римский-то нос и мешает нашей близости“»[368].

Это широко известное – несомненно, от самого Волынского – высказывание Розанова во вполне юдофобском ключе уравнивает обладателя такого носа с рассудочным чужаком, которому не понять бесформенного, но душевного русского человека. Тем не менее Розанов, вошедший в 1890-е в круг Мережковских, поначалу, особенно в ранний период «Северного вестника», Волынскому действительно был во многом близок и приветствовал его «Русских критиков» (1896). Но позднее, укореняясь в своем антисемитизме, он отверг его «Достоевского» (1906) – да, собственно, и читать-то книгу не стал. «Римский нос» в процитированном высказывании ассоциируется уже с римским правом, рациональным мышлением, четкой аргументацией, вниманием к форме – то есть к тем основам западной цивилизации, которые у исторической России отсутствовали и все никак не могут укорениться в России современной, будучи якобы чужды отечественному характеру. По мнению патриотических консерваторов, она и не нуждается в подобных ценностях.

К 1920-м, однако, фигура Волынского стала по-настоящему и весьма прочно соотноситься с общеантичными темами. В августе 1919-го «Вестник литературы» опубликовал беседу анонимного интервьюера с Волынским о его текущих литературных занятиях: наряду со своей работой для издательства «Всемирная литература», где он отвечал за итальянскую литературу, тот рассказал о деле всей своей жизни, своем opus magnum. Это первое сообщение о нем в печати:

«В течение вот уже целого ряда лет я пишу большой труд, под названием „Греческий театр“ – объемистое исследование, опирающееся на материалы античной литературы. Оно будет заключать в себе историю греческой пластики в сопоставлении с европейским классическим балетом. Труд этот мной теперь уже закончен. И его надо только отдать в печать. Замечу еще, что в моем исследовании впервые разработана история дифирамба, из которого родилась греческая трагедия. До сих пор в мировой литературе полного освещения этой темы не существовало, и мой труд ставит себе целью заполнить этот большой пробел.

Материалы для исследования о греческом театре я собирал в Афинах и в некоторых других городах Греции. Когда вслед за тем я приехал в Берлин и сообщил о добытых мною результатах известному специалисту по греческой филологии, профессору Виламовиц-Мёллендорфу[369], то он поощрил меня закончить работу и опубликовать ее как можно скорее. И вот, к сожалению, до сих пор мне не удалось это осуществить. Наши условия ставят прямо-таки непреодолимые препоны. Но все-таки я не теряю надежды»[370].

Действительно, в описях архивного фонда Волынского упоминаются никем не читаные машинописные «Материалы по греческому театру», а исследование о дифирамбе стало частью трактата «Гиперборейский гимн» (1923)[371], открывающего одноименный неопубликованный сборник статей 1924 года.

В 1918–1921 годах Волынский прочел в разных местах в Петрограде, в том числе в Доме искусств, несколько лекций об Аполлоне (текст одной из них, датированной 1921 годом, сохранился в его архиве), о генезисе театрального искусства, о дифирамбах и о Евангелиях. Быть может, Константина Вагинова, в те годы – студента-античника, поэта «Звучащей раковины», привлекли обширные интересы старого ученого? Мы не знаем, соприкасался ли он с ним в период Дома искусств, но вполне допустимо, что сама концепция «Монастыря господа нашего Аполлона» в ранней прозе – не что иное, как отпечаток общего влияния Волынского на молодежь. Ведь одна из анонимных критических статей о балетной школе Волынского, напечатанная в 1922 году в «Жизни искусства», так и называлась «Монастырь танца». Вагинов ухватил основное в учении Волынского – монотеистическое тождество христианского Логоса и греческого Аполлона, идею о жертвенной, теургической, развоплощающей, одухотворяющей природе искусства и о строгости божества, ведущего человека ввысь, к новым эволюционным формам.

Вместе с Яковом Львовичем Мовшезоном из романа «Перемена» Мариэтты Шагинян (1923) и Бахом из «Братьев» Федина (1927), вместе с Аковичем из романа «Сумасшедший корабль» Ольги Форш замятинский Басс стал в ряд персонажей десятилетия, за которыми отчетливо вырисовывался их удивительный прототип.

В любом случае у петроградских романистов, связанных с Домом искусств, возникает интуитивное представление о, возможно, ключевой роли духовной позиции Акима Волынского в общей картине переживания и осмысления «перемены». Их интригует разительно-драматическая несовместимость тщедушия и незначительности физического облика героя, его душевных слабостей – нетерпимости, эгоцентризма, приступов малодушия (подмеченных и Форш, и Фединым, и Чуковским, и Замятиным, и даже молодым Бабелем[372]) – и нездешней, древней духовной мощи, обитающей в этом человеке. Этот главный контраст расшифровывается как первохристианское мученичество (Шагинян), апостольство (Форш), (мнимое) пророчество/юродство (Федин). Чуковский в своих описаниях не устает дивиться то ничтожеству Волынского, то величию его духа.

Римский аватар мыслителя – учитель Басс – подсказан был и антисемитской шуточкой Розанова, и легендами о занятиях Волынского античными ритуалами, танцем и театром, а главное – значимостью духовной позиции этого мыслителя, верного себе и погибшего в противостоянии неумолимой современности.

«Египтяне перевоплощаются!» – Алексей Толстой и Андрей Белый – персонажи Волошина

История одной легенды

Юный Алексей Толстой, литературный дебютант в Петербурге, приятель и ученик Волошина и Гумилева по Парижу, в самом начале 1909-го был представлен Вячеславу Иванову. Этот, первый (или один из первых) его визит на «башню» ознаменован был грандиозным конфузом: речь зашла об антропософах, и Толстой что-то на эту тему «ляпнул», как он сам отчитался в письме Волошину от 8 января 1909 года:

«P. S. Алексей Михайлович ругает меня каждый день за оккультизм. И Вячеславу Ив. я такую штуку ляпнул, что тот рукой закрыл (sic! – Е. Т.), и чуть не упал под стол, и попало же мне от Алекс. Михайловича. Вещи мои Вячеславу Ив. очень понравились»[373].

Алексей Михайлович – это Ремизов (1877–1957), первый литературный наставник юного Толстого, с которым тот подружился в 1907 году в Петербурге. Скандальный визит Алексея Николаевича описан в воспоминаниях И. Эренбурга «Люди, годы, жизнь»: автор приводит рассказ о нем Максимилиана Волошина, который звучит как классический литературный анекдот:

«Волошин рассказал мне смешную историю, относящуюся к тому времени, когда Толстой пытался усвоить идеи и словарь символистов. В Берлине он встретил Андрея Белого, который что-то ему наговорил об антропософии. Белого вообще было трудно понять, а тем паче, когда он объяснял свою путаную веру. Вскоре после этого на „башне“ зашел разговор о Блаватской, о Штейнере[374]. Толстому захотелось показать, что он тоже не профан, и вдруг он выпалил: „Мне в Берлине говорили, будто теперь египтяне перевоплощаются…“ Все засмеялись, а Толстой похолодел от ужаса. Много лет спустя я спросил Алексея Николаевича, не выдумал ли Макс историю с египтянами. Толстой рассмеялся: „Я, понимаешь, сел в лужу…“»[375]

Это упоминание «лужи» удостоилось повышенного внимания несметного числа литераторов, творчески сополагавших ее с лужей, в которую сел Карабас Барабас. Никому, однако, не пришло в голову в этой истории усомниться, как усомнился когда-то недоверчивый Эренбург, что-то в ней заподозривший.

Когда Эренбург мог услышать этот волошинский рассказ? Скорее всего, в Париже – возможно, в 1913 году (когда Толстой там появился и он сам с ним познакомился) или в феврале 1916 года (когда Волошин много общался с Эренбургом и уговорил мецената и поэта М. О. Цетлина дать денег на эфемерное издательство «Зерна», напечатавшее первую книжку стихов Эренбурга «Стихи о канунах»).

Почему Эренбург заподозрил, что в волошинском рассказе что-то не так? Эренбург, лично знавший обоих и прекрасно информированный, в версию Волошина не поверил: Волошин в его мемуарах – это великолепный, но прежде всего ненадежный рассказчик. Эренбург перепроверил волошинский анекдот, спросив самого Толстого. Должно быть, это было в революционной Москве зимой 1917/18 года, когда они сдружились и часами дежурили вместе по ночам. Тогда Толстой рассмеялся, подтвердил рассказ в общем, но предпочел не углубляться. Поскольку в этой истории действительно кое-что неясно, мне захотелось вглядеться в нее попристальнее[376].

Первое, что бросается в глаза в волошинском рассказе, – это вопиющая фактическая недостоверность: Белый в 1908 году еще слыхом не слыхивал о Штейнере! Ознакомился он с идеями Штейнера через А. Р. Минцлову в 1909 году, а с самим Доктором – только в мае 1912 года. Но самое главное: осенью 1908-го Белый безвыездно жил в Москве! Толстого он увидел впервые на вечере того в «Обществе свободной эстетики» в ноябре 1908-го, ср.:

«Здесь Москва знакомилась с Алексеем Толстым, которого подчеркивал Брюсов как начинающего <…> поэта; Толстой читал больше стихи; он предстал романтически; продолговатое, худое еще, бледное, гипсовой маской лицо и – длинные, спадающие, старомодные кудри; застегнутый сюртук и – шарф, вместо галстука: Ленский! Держался со скромным надменством»[377].

Это написано через месяц после той берлинской якобы их встречи, которой, конечно, не было. Кто же тогда наговорил Толстому про антропософов?

Толстой с женой возвращался в Петербург из Парижа, где они провели бо́льшую часть 1908 года, где зимой – весной в компании Гумилева он делал первые литературные шаги, а с мая попал под руководство Волошина. По дороге домой в конце сентября или начале октября 1908-го они остановились в Берлине. По просьбе Волошина Толстой должен был найти в Берлине его жену – вернее, бывшую жену – Маргариту Сабашникову и что-то ей передать.

В то время Волошины расходились на фоне отношений Маргариты с Ивановым. Волошин и Сабашникова, сблизившиеся в Париже в 1905 году на почве общего увлечения антропософией под влиянием А. Р. Минцловой, поженились в 1906 году и поселились по приглашению Вячеслава Иванова на Башне. Но зимой 1907 года между Маргаритой и Ивановыми возник роман – своего рода тройственный союз; Волошин вернулся к себе в Крым, а отношения Сабашниковой с Ивановыми оборвались только летом 1907 года со внезапной смертью Лидии Зиновьевой-Аннибал от скарлатины. Минцлова воцарилась на Башне в качестве друга, советника и няньки овдовевшего Иванова и Маргариту к нему на место утешительницы не подпустила, надеясь занять его сама[378]. (Спустя несколько лет Сабашникова встретилась наконец с Ивановым, но их роман не имел продолжения – вскоре Иванов женился на своей падчерице Вере Шварсалон.) В 1907 же году Сабашникова вернулась ненадолго в Коктебель, но вновь покинула мужа, уехав с сестрой на зиму в Италию. На обратном пути в Петербург она опять попала к антропософам, еще глубже погрузилась в их штудии и осталась в Германии. На этот раз она попала под гипноз личности самого Штейнера и стала его ближайшей и преданной ученицей[379]. Осенью 1908 года целью Сабашниковой было привлечь и Волошина поближе к антропософии и «Доктору». Волошин, возможно, надеялся ее вернуть, но от антропософии он в то время отошел и к приглашениям Маргариты отнесся прохладно: может быть, его не устраивало появление в своей жизни еще одного харизматического учителя. Лишь летом 1914 года, когда их отношения останутся в прошлом, Волошин приедет по приглашению Сабашниковой в Дорнах, но ненадолго – к концу года он вернется в Париж.

Что же Толстой делал в Берлине и с кем там виделся? Алексей Николаевич с женой остановились в гостинице, откуда Соня на следующий день должна была ехать к своим родителям в имение на балтийском побережье под Кенигсбергом, а он – последовать за ней два дня спустя. Эти лишние дни понадобились ему, чтобы выполнить поручение Макса: встретиться с Сабашниковой. Других дел в Берлине у него не было: он ни с кем там не знаком, да и с Сабашниковой тоже.

Ее не оказывается дома, Толстого посылают в Антропософское общество, где она должна быть допоздна. Как его впустили туда, непонятно, но ему приходится выслушать двухчасовую лекцию – при том что он ничего не понимает (ситуация, достаточно обычная с русскими антропософами[380]: по-немецки все они говорили и понимали не очень хорошо, потому что главным иностранным языком в России был французский). Толстому же вообще не давались языки, немецкий он знал совсем плохо, хотя в 1906-м полгода провел в Дрездене.

Вот как он описал «Доктора» и его лекцию Максу в недатированном письме, написанном в третий и последний день пребывания в Берлине:

«…Я туда, конечно, разлетелся. Тишина, народу очень много, дышат, и слышен металлический спокойный голос. Мне велели протискаться и сесть за печкой. Сел. Синие стены, спокойные лица углубленные и голос, ничего не понимаю. И было так два часа. Один раз я увидел лицо его: черные глаза горящие, стиснутый рот и две морщины на смуглых щеках, худой, в черном, около алые розы, на стене распятие… Когда все расходились, подвели меня к Маргарите Васильевне, она была маленькая, невыразимо спокойная и необыкновенная, во всем отличная, точно воскресшая из мертвых… Хотела познакомить со Штейнером, но мне и без того страшно было, оказывается, на заседания ложи никак нельзя приходить посторонним»[381].

Одного взгляда на антропософского гуру оказалось достаточно для выразительной зарисовки; заметил Толстой и сочетание роз и креста – даром что ничего не смыслил в нюансах оккультизма. Впрочем, Волошин в Париже развивал своих подопечных – молодых художников и писателей – членов русской колонии, давал им читать среди прочего оккультную литературу[382].

Сабашникову в том же письме Волошину Толстой бурно хвалил. Но, вероятно, все же первое впечатление было странное: «она была маленькая, невыразимо спокойная и необыкновенная, во всем отличная, точно воскресшая из мертвых…».

Сабашникова отвезла Толстого в гостиницу «на автомобиле», то есть на такси, поднялась в номер и проявила при встрече с Соней коммуникативные навыки, достойные втируши Минцловой: «Сонька вытаращила глаза, Маргарита Васильевна сделала что-то с собой, и мы очутились давно знакомыми в Париже»[383]. Напомним, Толстые были в Париже только что, в январе – сентябре 1908-го, Сабашникова же зиму и весну 1908 года провела в Риме, а остаток года сопровождала Штейнера по Германии и Норвегии. В Париже она не была и видеть там Толстых никак не могла.

Весь следующий день Толстой просидел у Сабашниковой дома. Он полностью подпал под влияние ее личности, ср.: «Просидел я там целый день и под конец почувствовал, что если бы мне сейчас велели встать в угол, то встал бы и не удивился»[384].

Судя по тому же письму, Сабашникова «говорила о Штейнере, и щеки вспыхивали ее, и действительно, нечеловека видит она в нем и в силе его»[385].

На следующий день Толстой уехал из Берлина к Соне в Кенигсберг, а затем с нею – в Москву. Понятно, что никто другой, кроме Сабашниковой, не мог рассказать ему о злополучных «египтянах». Поскольку описываемые события имели место в конце сентября или начале октября, то она недавно вернулась из Лейпцига, где Штейнер со 2 по 14 сентября читал цикл из двенадцати лекций «Египетские мифы и мистерии». Полная впечатлений, Маргарита попыталась изложить Толстому в двух словах всю концепцию Штейнера, но, очевидно, сделала это в чересчур краткой форме.

Понять суть этой концепции можно из первой лекции цикла, прочитанной Доктором в Лейпциге 2 сентября 1908 года, которая начинается так:

«Быть может, странным покажется указание, что должна быть найдена связь между древним Египтом – временем пирамид и сфинкса – и нашей эпохой. Вначале может показаться невероятным то, что наше время лучше поймется, если мы оглянемся далеко назад.

И именно поэтому должны мы поверить о многообъемлющих временах, хотя в то же время это даст вам возможность, которую мы ищем – возможность выйти за пределы самих себя. Поэтому теософу, который основательно занимается элементарными понятиями теософии, не может показаться странным искание связи между отдаленными эпохами. Ибо для нас основным убеждением является то, что человеческая душа всегда возвращается, что переживание между рождением и смертью для людей повторяется. Для нас всегда было самым близким учение о перевоплощении. Подумав над этим, мы можем спросить: да, души, которые живут в нас теперь, уже раньше жили, – разве невозможно, чтобы они некогда жили в древнем Египте, что в нас – души, которые некогда видели гигантские пирамиды и загадочного сфинкса? На этот вопрос нужно ответить утвердительно. Часто обновлялась картина, и наши души уже видели древние памятники культуры, которые они вновь видят теперь. В сущности, это те же самые души, которые жили раньше; они прошли сквозь позднейшие эпохи и вновь явились в наше время. Но мы знаем, что нет жизни, которая оставалась бы бесплодной; мы знаем, что пережившее душою остается в ней в виде сил, темперамента и выявляется вновь в позднейших воплощениях. И то, каким образом мы смотрим теперь на природу; то, каким образом воспринимаем мы все приносимое нашим временем; то, каким образом воспринимаем мы теперь мир, – все это было заложено в древней стране пирамид»[386].

Короче говоря, египтяне перевоплощаются! Идея была схвачена верно!

Почему Сабашникова так торопилась? Очевидно, она старалась поскорей перейти к тому, что ее лично волновало, – к разговору о Волошине. Сабашникова пыталась навязать свою волю Толстому, чтобы тот транслировал ее Волошину: «А самое большое желание ее, чтобы ты приехал в Берлин, выучил немецкий язык, занимался оккультизмом и стал бы тем, для чего предназначен»[387], – писал Толстой Волошину, исправно передавая эту беседу.

Однако на следующий день, освободившись от «чар» Сабашниковой, он засомневался в антропософской премудрости:

«А сейчас раздумье – так ли нужно искать жизни всей и будущей, не есть ли так же (sic) истина и в полном и прекрасном восприятии ее. Ведь люди усовершенствуются, сами не зная, как и для чего, ведь дети, самые красивые и мудрые существа, больше всего счастливы»[388].

Идею о детях как главном мериле человеческой правильности Толстой разовьет в своем первом романе «Две жизни» (1910), героем которого он сделает взрослого ребенка, списав его очень похоже с Волошина – и даже назовет его «Максом». Этот герой также упоминает метемпсихоз – и именно в связи с Египтом: «В теперешнем бытии я только поэт, но помню иные личины: например, кто из нас не был собакой или фараоном»[389].

Конечно, Иванову и его гостям смешон был наивный энтузиазм Толстого. Но их смех означал не «Что за чушь!», а «Он нам будет рассказывать!». Это был пик интереса петербуржцев к Блаватской и Штейнеру. Видимо, этот сюжет был еще смешнее для тех из присутствующих, кто понял, кто именно информировал Толстого в Берлине. Вполне объяснима была сдержанность Толстого, не упомянувшего имя этого своего информанта. И без того ясна была роль, которую сыграла в этом сюжете Сабашникова (вспомним, и сама – недавняя обитательница Башни). И более чем понятен мотив Волошина, в своем анекдоте выгородившего бывшую жену, на всякий случай заменив ее Андреем Белым.

Толстой сохранял эту сдержанность – он так и не рассказал подоплеку волошинского анекдота Эренбургу: наверное, потому, что против Волошина он интриговать не собирался – Макс все еще оставался ему другом, а Коктебель – вторым домом.

Но почему в анекдоте появляется именно Белый? Волошин и Белый не дружили. Появление молодого Волошина в Москве в 1903 году описано в книге Белого «Между двух революций». Он изобразил Волошина в виде литературного коммивояжера, представил его поэтом-поваром, аппетитно сервирующим свои монотонные стихи, мастером скруглять острые углы. Кроме того, о Волошине есть еще одна строчка в книге «Между двух революций»: о том, как Волошин в последний момент приехал в Дорнах[390]. Действительно, Волошин под воздействием Сабашниковой все-таки вступил в 1913 году а Антропософское общество и 31 июля 1914 года, за день до объявления войны, явился в Дорнах строить Johannesgebau. Несколько месяцев подряд Волошин и Белый с Асей Тургеневой были соседями и коллегами, но уже в январе 1915 года Волошин уехал обратно в Париж. Белый Волошину тогда понравился. В сентябре 1914 года Волошин писал:

«Часто вижусь с Андреем Белым. Он совсем преображенный и пламенеющий. Он читает мне часто свои записи неопубликованных циклов и много рассказывает. В его речах все преображается и одевается в подобающую и верную одежду слов»[391].

Однако отношение Белого к Волошину, очевидно, оставалось плохим. Возможно, дело в том, что Волошин еще в 1907 году в рецензии на Блока в газете «Русь» назвал Белого безумцем: «Вячеслава Иванова можно принять за добропорядочного профессора, Андрея Белого – за бесноватого». В Белом Волошин находил «звериность», «подернутую тусклым блеском безумия». Может быть, здесь причина смертельной обиды Белого. Даже несмотря на то что Белый в советское время много раз отдыхал в Коктебеле и, по видимости, дружески общался с его хозяином, в третьей мемуарной книге «Между двух революций», созданной в 1932–1933 годах, уже после смерти Волошина, он его унизил и высмеял.

Что касается волошинского отношения к Белому: после позитивного их общения в Дорнахе у Белого произошла известная личная драма – в 1915 году его оставила жена, и в 1916-м он уехал в Россию один в ужасном психическом состоянии, которое наблюдали десятки людей. До того Белого четыре года никто не видел ни в Москве, ни в Париже (он жил под Луцком, в имении жены, путешествовал, осел в Дорнахе), так что в русской среде он стал провербиальным безумцем, персонажем легендарным, а на живую легенду можно было вешать что угодно. Скорее всего, анекдот Волошина возник именно тогда.

Что касается волошинского отношения к Толстому: Волошин раннего Толстого, своего выкормыша, хвалил: написал на его книги две отличных рецензии, в 1910 и 1911 годах, и не обиделся на него даже за Макса в романе «Две жизни». Но в 1915 году он с сожалением отозвался в переписке о новом браке Толстого и о его пугающей продуктивности. Мне кажется, что наш анекдот был запущен как раз в тот момент, когда Толстой уж чересчур круто пошел в гору: в 1915-м он с шумным успехом поставил патриотическую комедию «Нечистая сила», а в начале 1916-го поехал в составе делегации ведущих русских журналистов в Англию.

Толстой же живописал Волошина еще раз в 1915 году в романе «Егор Абозов», на этот раз весьма иронически. Облик Андрея Белого он отдал инженеру Лосю – герою романа «Аэлита» (1923). Много лет спустя, в 1930-м, в своей комедии «Махатма» Толстой изобразил и самого Штейнера – в виде Сатаны, проваливающегося сквозь землю. По России шли аресты теософов и антропософов, и комедия прозвучала до отвращения сервильно – ни один театр ее не взял. Кстати, в ней были обильно представлены уреи[392], жезлы, тиары и прочая египетская бутафория теософов.

Атака на невыразимое: Набоков и Грин

«Эпохи, сполохи, переполохи[393]» (А. С. Грин)

«Часы <…> отгул их, перегул и загулок» (В. В. Набоков)

«Мои любезные оконечности!» Идея исследовать интуитивно ощущаемое сходство между Грином и Набоковым впервые возникла у Маргариты Тадевосян[394], которая у обоих авторов отметила общий приоритет вымысла над «реальностью» и изучила мотив картины как окна в другой мир в творчестве Грина и Набокова. У Грина это акварель манящей дороги в «Дороге никуда» (1925), а у Набокова – акварельное изображение лесной дороги в «Подвиге» (1931), в котором якобы «исчезает» герой. У Грина другой подобный «канал» между мирами – это «церковная картина», в которую проникает Друд в «Блистающем мире», при этом компас и раковина – улики его пребывания в ней – остаются в пространстве картины. Таким же образом перемещают персонажа в картину и из нее в рассказе Набокова «Венецианка» (1924). После этого с ним рядом находят «улику» – лимон, ранее деталь картины. Пересечение границ реального и картинного пространства – общеромантический мотив-клише.

Другое романтическое клише – человек-кукла, автомат, манекен – использовано в рассказе Грина «Серый автомобиль» (1925) и в романе Набокова «Король, дама, валет» (1928). В обоих случаях это «оживающие» восковые манекены с механизмом внутри: у Грина лишенная человеческих чувств героиня якобы убежала из паноптикума, где была манекеном:

«Старик открывал кисею, показывая вас в ящике, это был воск с механизмом внутри, – это были вы, – вы спали, дышали и улыбались. Я заплатил за вход десять центов, но я заплатил бы даже всей жизнью <…>

Да, – там, на возвышении, в белом широком ящике под стеклом, лежала она, вытянув и скрестив ноги, под газом, среди пыльных цветов. Ее ресницы вздрагивали и опускались; легкая, как лепестки, грудь дышала с тихим и живым выражением <…> Теперь, с молчаливого попущения некоторых, она – среди нас…»[395] (5, с. 213, 215).

У Набокова Франц – приказчик шикарного магазина – постоянно одевает и раздевает мужские манекены, покупает себе такую же одежду, как на них, и т. п. – то есть отождествляется с манекеном. Драйер увлекается двигающимися восковыми манекенами:

«Потом изобретатель <…> обнажил механизм: гибкую систему суставов и мускулов и три маленьких, но тяжелых батареи. Самым замечательным в этом изобретении <…> были не столько электрические ганглии и ритмическая передача тока, сколько легкая, чуть стилизованная, но почти человеческая, походка механического младенца. Тайна такого движения лежала в гибкости вещества, которым изобретатель заменил живые мускулы, живую плоть»[396] (2, с. 255).

Проект разрастается, младенец превращается в серию манекенов:

«Ах, как они прелестно двигались! <…> Так медленно, и все же машисто, гибко, и все же чуть стилизованно <…> лица были сделаны удивительно – мягкие на вид, с живым переливом на щеках» (2, с. 271).

В английском варианте сцена прохода манекенов превращена в гротескное зрелище поломки манекенов, их идиотского поведения и полного распада.

У Грина восковой механический манекен – он же женщина, любящая только вещи, – состоит в заговоре против героя с сатанинским серым автомобилем. Главный тезис Грина – что у предметов есть своя жизнь, черпаемая ими из той части человеческой души, которая склонна любить все механическое; есть у них и свое ви́дение окружающего мира (то, которое воплотилось в искусстве футуризма), и своя музыка, есть и свои зловещие цели.

У Набокова героиня романа «Король, дама, валет» Марта, холодная женщина, любящая вещи, и послушный ей Франц одержимы преступными замыслами против мешающего их роману мужа Марты – Драйера. По мере того как любовники погружаются в трясину зла, они постепенно утрачивают живые черты: Франц все более превращается в куклу Марты, в манекен. У Марты не получается погубить мужа во время морской прогулки – вместо этого она сама простужается и умирает: жизнь как бы мстит ей. При отсутствии прямых текстуальных связей накапливается весьма много подобных параллелей.

В своем новом исследовании Вера Полищук[397] говорит уже о «букетных совпадениях» между «Блистающим миром» Грина и «Приглашением на казнь» Набокова: и Друд, и Цинциннат – романтические герои, чужаки среди своих, особенные, не похожие на обывателей, с особой природой, оба они как бы воплощают легкость, оба тонкие, изящные, с маленькими руками, как бы частично уже развоплощенные. Друд сбегает из тюрьмы, у него где-то есть подобные ему друзья. Цинциннату удается сбежать только после казни, когда он присоединяется к подобным ему существам. Обоих сравнивают с Христом, оба отказываются от мира сего, оба погибают. По-видимому, речь идет не только о параллельном развитии общеромантических шаблонов у обоих авторов. В любом случае мы точно знаем: Набоков прочел Грина, ведь он принес ему литературную дань в «Приглашении на казнь».

О самой значимой перекличке между этими двумя романами В. Полищук пишет так:

«„Приглашение на казнь“ содержит дань Грину в эпизоде, где Цинциннат совершает „освежающее преступное упражнение“, в воображении отстегивая поочередно руки, ноги, голову и так далее. Отсылка – к эпизоду, когда прислуга в отеле судачит о таинственном постояльце Симоне Айшере и вспоминает о том, как видела бродягу, который поочередно отстегивал конечности и разговаривал с ними[398]. (Эту находку мы с Еленой Дмитриевной Толстой сделали независимо друг от друга, и, как мне кажется, перекличка лежит на поверхности.)».

В романе Грина «Блистающий мир» (1923) челядь судачит о летающем человеке: горничная рассказывает, как старый бродяга, ночуя в сарае, по очереди отстегивал части тела[399] и ставил их к стенке со словами «Обожаемые мои члены!» и «Мои любезные оконечности!» – вот это место в «Блистающем мире», глава VII:

«Приходит к нам человек – дело было ночью, – и просится ночевать… <…> Хотя я была маленькая, но ясно видела, что в старике есть что-то подозрительное. Когда он убрался спать, я подкралась к двери, заглянула в замочную скважину и… вы можете представить, что я увидела?

– Нет, нет! Не говорите! Не говорите! – воскликнули женщины. – Ай, что же вы там увидели?

– Он сидел на мешках. Я и теперь вся дрожу, как тогда. „Обожаемые мои члены! – сказал он и снял правую ногу. – Мои любезные оконечности!“ Тут, – ей-богу, я сама это видела – отнял он и поставил к стене левую ногу. Колени мои подкосились, но я смотрю. Я смотрю, а он снимает одну руку, вешает ее на гвоздь, снимает другую руку, кладет ее этак небрежно, и… и…

– Ну?! – подхватили слушатели.

– И преспокойно снимает с себя голову! Вот так! Бряк ее на колени!

Здесь, желая изобразить ужасный момент, рассказчица схватила себя за голову, вытаращив глаза, а затем с видом изнеможения, вызванного тяжелым воспоминанием, картинно уронила руки и откинулась, переводя дух.

– Ну, уж это ты врешь, – сказал повар, интерес которого к повествованию заметно упал, как только горничная лишила нищего второй руки. – Чем же он снял голову, если у него не было рук?» (3, с. 96–97).

У Набокова в «Приглашении на казнь» в конце главы II герой делает то же самое:

«„Какое недоразумение!“ – сказал Цинциннат и вдруг рассмеялся. Он встал, снял халат, ермолку, туфли. Снял полотняные штаны и рубашку. Снял, как парик, голову, снял ключицы, как ремни, снял грудную клетку, как кольчугу. Снял бедра, снял ноги, снял и бросил руки, как рукавицы, в угол. То, что оставалось от него, постепенно рассеялось, едва окрасив воздух. Цинциннат сперва просто наслаждался прохладой; затем, окунувшись совсем в свою тайную среду, он в ней вольно и весело —

Грянул железный гром засова, и Цинциннат мгновенно оброс всем тем, что сбросил, вплоть до ермолки. Тюремщик Родион принес в круглой корзиночке, выложенной виноградными листьями, дюжину палевых слив, – подарок супруги директора.

Цинциннат, тебя освежило преступное твое упражнение» (4, с. 61–62).

Сдвигология. Для того чтобы ведущий эмигрантский прозаик оказался «похож» на Грина, этого Рыцаря-Несчастье, этого Бертрама отечественной прозы, хмурого самоучку и пьяницу, как бы обреченного на периферийность и второсортность, должно было многое произойти. Нужно было, чтобы юноша Набоков, воспитанный на классиках и символистах, в Кембридже расширил свои литературные горизонты, включив в них ряд современных англичан – например, Уолтера де ла Мара, чудесного поэта и мистического писателя, на начало 1920-х автора новелл и двух романов о сверхъестественном. На взгляд из Англии, русской прозе не хватало сюжета. Литература авангардная была изысканно нечитабельна, традиционная – тенденциозна и скучна, а самая противная, горьковско-«знаньевская», с топорным символизмом и сецессионовскими ужасами на службе у «идеи», – отвратительна во всех смыслах.

Затем нужно было, чтобы в самой России изменились вкусы. Первым об этом – тоже глядя из Англии – написал еще Вл. Жаботинский в статье «Фабула» в «Русских ведомостях» в январе 1917 года[400]. Следующие пять лет пример остросюжетности подавала жизнь. Когда поутихло и объявили нэп, читающая публика обнаружила фабульный голод. Его утоляли переводами, пока русская литература описывала быт и психологию, пока не возникло всеобщее чувство, что русские писатели должны писать интересно, иначе их перестанут читать. Первый номер журнала «Новая Россия» Абрама Лежнева открывала статья Льва Лунца «На Запад!» (1922) – манифест молодого кружка «Серапионовы братья». Их ментор Е. Замятин сам впитал вкус к сюжетности во время своей работы в Англии. Очевидно, была живая личная связь – через Евгения Замятина – между первым всплеском интереса к этой теме в 1917 году и возобновившимся к ней интересом в 1922-м[401]. Та же мысль звучит в статьях В. Шкловского, в эссе О. Мандельштама. В ответ на этот запрос русские писатели обратились к научно-фантастическим, утопическим и авантюрным сюжетам. Процвели псевдопереводные романы и новеллы, написанные от лица несуществующих иностранных авторов. Выработался специальный «псевдопереводной» повествовательный стиль[402]. К нему-то и обратился ранний Набоков в своих берлинских рассказах 1923–1924 годов. Но Грин писал остросюжетные рассказы в псевдопереводном стиле уже с начала 1910-х годов без большого успеха у критиков: он считался поставщиком бульварного чтива, публиковался в третьесортных массовых журнальчиках «Аргус», «Весь мир», «Геркулес», «Огонек», «Синий журнал» и др. – однако был популярен, много переиздавался и хорошо раскупался.

Юность и молодые годы писателя были несчастливыми. Сиротство, неуживчивый характер, ранний уход из дому, прерванное образование, смена тяжелых профессий, общество неприятных людей… Затем призыв в армию, дезертирство и революционный активизм, тюрьмы и побеги. В 1906–1910 годах Грин жил нелегально в Петербурге, начал писать рассказы, познакомился с литературной богемой – и стал алкоголиком.

В годы Первой мировой войны Грин работал в малой прессе с невероятной интенсивностью. На страницах гржебинского еженедельника «Отечество» его военные рассказы поражают чистотой языка, мускулистым сюжетом, а самое главное – своей направленностью «вовнутрь», на исследование необычных психических феноменов. Он, как сказал бы Чехов, «выписался». В своем творчестве Грин навсегда отмежевался от саморазрушительной русской психологии в духе Леонида Андреева, которой он сам отдал дань в 1910-е. Грин диагностировал русского человека как «тяжкожива» (выражение из гриновских «Приключений Гинча» (1912)), зная его не понаслышке – он сам был таким. Именно преодолевая эту тяжесть, Грин сконструировал свой мир и населил его героями творческого склада. Перед революцией Александр Степанович все дальше отодвигал российскую жизнь, преображая ее в фантастику – и с невероятной силой погружаясь в разгул и разврат: Лариса Рейснер, дружившаяся с ним в 1915–1916 годах, признавая уникальность его творчества, писала в «Автобиографическом романе» (1919) о его саморазрушительном алкоголизме[403]. Тем временем интерес к Грину повышался: против пренебрежительного отношения к этому автору выступали более интеллигентные критики: А. Горнфельд еще в 1910 году и позже, а также М. Левидов, назвавший его «иностранцем русской литературы»[404].

Но чтобы положение Грина изменилось, надо было, чтобы рассыпался старый литературный истеблишмент, с его табелью о рангах. Литературные иерархии опрокинула революция. Грин как-то выживал, работая в эфемерных газетах, пока в 1919 году его не забрали в Красную армию, где он заболел туберкулезом, затем тифом – и только в 1920-м поселился в Доме искусств. К советской идеологии Грин, судя по его публицистике 1917–1918 годов, относился жестко, но теперь предпочитал молчать. Однако, как бы наперекор всему, что творилось в России, пореволюционные его герои сохраняют свой космополитический ореол и свободу передвижений. Они озабочены только воплощением мечты и попаданием в ритм с собственной судьбой. И поэтому творчество Грина должно было смотреться все более впечатляюще на фоне советской прозы начала 1920-х – особенно такие его сочинения, как «Крысолов», «Блистающий мир», «Бегущая по волнам». Именно в 1922–1923 годах Грина нагнал мейнстрим и вынес в первый ряд российских литераторов.

О сдвиге в оценке Грина сообщили парижские «Последние новости»: в июле 1922-го там появилась статья «Александр Грин» неизвестного писателя, выступившего под псевдонимом «Аркадий Меримкин»[405]. Она шла подряд в трех июльских номерах «Последних новостей» за июль 1922-го – № 687, 688, 689 за 14, 16 и 18 июля. Таинственный Меримкин был тот самый Аркадий Горнфельд – друг и первый рецензент Грина, остававшийся в Петрограде[406]. Обзор называет сочинения Грина «подлинной литературой» и выражает сожаление, «что его знают и говорят о нем только немногие». Позиция Горнфельда была транслирована главной эмигрантской газетой.

Возвышение Грина утвердил уже упомянутый журнал «Россия» (бывшая «Новая Россия»): здесь в 1924 году появился гриновский «Крысолов». Знакомство Набокова с «Крысоловом» в авторитетнейшей «России» было весьма вероятно. Однако он читал Грина вместе с валом новейшей, модной прозы, среди которой псевдоевропейской, псевдопереводной было очень много. Именно в подобной поэтике Набоков пишет в 1923-м свои первые рассказы – «Удар крыла», «Венецианка», «Месть», «Картофельный эльф», – сочетающие европейский амбианс с мускулистым, лаконичным, эффектным псевдопереводным стилем. За этим экспериментом последовало ученичество у Бунина, описанное М. Шраером в его исследовании[407]: повествование в «Машеньке» приобрело безлично-субъективную, опознаваемо русскую лирическую интонацию, фраза стала длинной, разветвленной, возрос объем описаний и выдвинулся зрительный аспект. По мере вживания в русскую литературную традицию Набоков усваивал не только тематику, но и схематику романтических литературных моделей и насытил ими уже первый свой роман[408]. Как бы по контрасту с русской тональностью «Машеньки», в романе «Король, дама, валет» (1928) он поместил героев в громадном европейском городе, катая их на поезде, на трамвае, на автомобиле, воспринимая их глазами универсальные магазины, рестораны, мюзик-холлы, музеи, морские курорты. Он построил сюжет на романтических мотивах псевдопереводной литературы: тут и оживающие куклы, и сатанинские автомобили, и бунт вещей, и оптические иллюзии, и мелкие детали декора, имеющие собственные зловещие цели. Мы уже видели, насколько глубоки в этом романе Набокова мотивные совпадения с Грином. Отмечались и другие переклички, например сходство мотива гениальности как безумия в «Защите Лужина» (1930) и рассказе «Возвращенный ад» Грина (1915)[409].

Многие темы, введенные Грином в начале 1920-х, находят свое воплощение у Набокова только в «Даре» – ср., например, рассуждения о Несбывшемся в «Бегущей по волнам»:

«…Я искал, сам долго не подозревая того, – внезапное отчетливое создание: рисунок или венок событий, естественно свитых и столь же неуязвимых подозрительному взгляду духовной ревности, как четыре наиболее глубоко поразившие нас строчки любимого стихотворения. Таких строчек всегда – только четыре» (5, с. 9).

Искать «рисунок или венок событий» в узоре судьбы – это то, чем займется Федор Константинович в «Даре»:

«Нечто похожее на работу судьбы в нашем отношении. Подумай, как она за это принялась три года с лишним тому назад… Первая попытка свести нас: аляповатая, громоздкая! Одна перевозка мебели чего стоила <…> Она сделала свою вторую попытку, уже более дешевую, но обещавшую успех, потому что я-то нуждался в деньгах и должен был бы ухватиться за предложенную работу, – помочь незнакомой барышне с переводом каких-то документов; но и это не вышло. <…> Тогда-то, наконец, после этой неудачи, судьба решила бить наверняка, т. е. прямо вселить меня в квартиру, где ты живешь <…> В последнюю минуту, правда, случился затор, чуть не погубивший всего <…> и тогда, из крайних средств, как последний отчаянный маневр, судьба, не могшая немедленно мне показать тебя, показала мне твое бальное голубоватое платье на стуле – и, странно, сам не понимаю почему, но маневр удался, представляю себе, как судьба вздохнула.

– Только это было не мое платье, а моей кузины Раисы <…>

– Тогда это совсем остроумно. Какая находчивость!» (4, с. 538–539).

Когда бы ни читал Грина Набоков, он не мог не видеть автора, насквозь проникнутого духом русского символизма, воплотившимся, как и для него самого, в одном имени – Александр Блок. Это блоковское Несбывшееся зовет за собой героя «Бегущей по волнам»:

Да, я хочу безумно жить,

Весь Божий мир увековечить,

Безличное очеловечить,

Несбывшееся воплотить.

(1914)

В «Алых парусах» тоже используются поэтические образы, созданные Блоком, например корабль, окрашенный зарей в поэме «Ее прибытие» (1904) или корабли, которых ожидают, в пьесе «Король на площади» (1906). В гриновских «Кораблях в Лиссе» парусное судно сравнивается с человеческим лицом: «неуклюжий парусник с возвышенной громадой белых парусов, напоминающий лицо с тяжелой челюстью и ясным лбом над синими глазами». Так описание корабля вызывает в сознании читателя портрет Александра Блока работы Константина Сомова.

Сам Грин, живший с 1906 года в Петербурге, сформировавшийся там как человек Серебряного века[410], считал себя символистом. И тяга к «очарованному „там“», и придуманные им страны и города сродни экзотическим миражам Бальмонта и раннего Гумилева. В поисках цельного, ясного героя он во многом совпадал с акмеистами (и с Гумилевым зрелым) – и, как они, был целиком на стороне «добра», без всякой двойственности в отношении этого понятия.

О Грине осталась память как об угрюмом, измученном человеке, в длинном черном пальто. Это пальто мелькает в пьяных сценах в ресторане «Вена» в романе «Егор Абозов» (1915) Алексея Толстого. Но Грин своим творчеством пересоздал себя, и мы вправе забыть образ хмурого несчастливца и, вместе с Блоком, сказать:

Простим угрюмство. Разве это

Сокрытый двигатель его?

Он весь – дитя добра и света,

Он весь – свободы торжество.

За то, что Грин оставался верным внутренней свободе и не писал того, что требовало начальство, советская власть уморила писателя голодом. В 1931-м его напечатали при жизни в последний раз, но пенсию не дали, и он умер в 1932 году в возрасте пятидесяти двух лет от всего сразу – от нужды, от рака, от вновь вспыхнувшего туберкулеза. Именно благодаря своей внутренней свободе Грин оказался нужнее читателю, чем чуть ли не все его современники вместе взятые. В 1933–1934 годах были посмертно переизданы многие его книги и появились рецензии. Наконец прозвучали нужные слова об уникальности Грина. На новом, сплошь советском, фоне он, конечно, смотрелся ошеломляюще. Видимо, именно в 1933–1934 годах Набоков либо узнал о Грине – либо, если читал его раньше, – вспомнил о нем. Надо думать, так и появилась узнаваемая, адресная, развернутая реминисценция из «Блистающего мира» Грина в «Приглашении на казнь» – романе, который писался в 1934 году.

«Меня попросту желали видеть убитым». Корнелий Зелинский в статье о Грине 1934 года заметил, что у него «содержание передается также и движением словесных частей, свойствами затрудненного стиля»[411]. Грин сам писал о своем стиле в «Приключениях Гинча»: «Я тоже хотел говорить своим языком. Я обдумал несколько фраз, ломая им руки и ноги, чтобы уж во всяком случае не подражать никому». Стилизацию культивировали символисты и акмеисты Белый, Брюсов, Кузмин. Таким же модернистским поиском и стал язык Грина – имитация ненормативного языка неопытных переводчиков. О потенциале этого феномена писал Омри Ронен, вспомнивший

«…о том хорошо известном, но мало описанном явлении, когда в присутствии перевода начинается бурная реакция, создающая новые формы на новом языке. Иногда подобную роль катализатора играет буквальный перевод, сохраняющий то, что можно сохранить, то есть смысл и синтаксис оригинала, как те старые немецкие подстрочники Пиндара, от которых пошел vers libre»[412].

Когда-то я попыталась описать формальные признаки, которые имитирует гриновская проза: громоздкая сухость, которая возникает, когда переводчик ленится; буквализм в переводе причастного оборота (ср.: «они хотели видеть меня падающим» («Канат», 4, с. 61–62); преизбыток пассивов: «Этот удар <…> был так внезапен, как если человек схвачен сзади» («Бегущая по волнам», 7, с. 25–26) – или путаница с «это» и «то», причем «то» употребляется как «that»: «Я очень тщеславна. Все, что я думаю о том, смутно и ослепительно» («Блистающий мир», 3, с. 74); искажение фразеологизмов: «Дадим эти жертвы точности» («Крысолов», 4, с. 392), вместо ожидаемого «принесем», или «фальшивую бумажку, всученную меж другими» (там же) – вместо «среди других»; неуклюжие обороты вроде «Давай делать хорошую минуту» («Блистающий мир», 3, с. 138) – калька чуть ли не с идиша; «это и есть то в жизни, что…» и маячащее за ним «this is what», или фраза «Свет… ставил его отчетливые очертания на границе сумерек» («Бегущая по волнам», 5, с. 25) и угадывающийся за этим «ставил» глагол «set».

Новые области наблюдения. Однако главное новаторство Грина не в стилистике, а в описаниях того, что ранее не описывалось. В «Крысолове» это предчувствия и сверхчувства, связанные с бессонницей: тут поэтика буквального перевода поистине раздвигает границы возможного, позволяя Грину выразить прежде недоступное выражению.

«Давно уже я не знал счастья усталости – глубокого и спокойного сна. Пока светил день, я думал о наступлении ночи с осторожностью человека, несущего полный воды сосуд, стараясь не раздражаться, почти уверенный, что на этот раз изнурение победит тягостную бодрость сознания. Но, едва наступал вечер, страх не уснуть овладевал мной с силой навязчивой мысли, и я томился, призывая наступление ночи, чтобы узнать, засну ли я наконец. Однако, чем ближе к полуночи, тем явственнее убеждали меня чувства в их неестественной обостренности; тревожное оживление, подобное блеску магния среди тьмы, скручивало мою нервную силу в гулкую при малейшем впечатлении тугую струну, и я как бы просыпался от дня к ночи, с ее долгим путем внутри беспокойного сердца. Усталость рассеивалась, в глазах кололо, как от сухого песка; начало любой мысли немедленно развивалось во всей сложности ее отражений, и предстоящие долгие бездеятельные часы, полные воспоминаний, уже возмущали бессильно, как обязательная и бесплодная работа, которой не избежать. Как только мог, я призывал сон. К утру, с телом, как бы налитым горячей водой, я всасывал обманчивое присутствие сна искусственной зевотой, но, лишь закрывал глаза, испытывал то же, что испытываем мы, закрывая без нужды глаза днем – бессмысленность этого положения. Я испытал все средства: рассматривание точек стены, счет, неподвижность, повторение одной фразы – и безуспешно» (4, с. 403).

Сходные интроспективные ноты можно услыхать в раннем рассказе Набокова «Ужас» из первого сборника «Возвращение Чорба».

«…Очнувшись от работы как раз в то мгновенье, когда ночь дошла до вершины и вот-вот скатится, перевалит в легкий туман рассвета, я вставал со стула, озябший, опустошенный, зажигал в спальне свет – и вдруг видел себя в зеркале. <…> Мне казалось, что голова у меня стеклянная, и легкая ломота в ногах тоже казалась стеклянной» (2, с. 489).

Рассказчик не узнает себя в зеркале. Здесь же описывается экзистенциальный ужас, весьма похожий на «арзамасский ужас» Толстого:

«Когда я вышел на улицу, я внезапно увидел мир таким, каков он есть на самом деле. <…> И вот, в тот страшный день, когда, опустошенный бессонницей, я вышел на улицу, в случайном городе, и увидел дома, деревья, автомобили, людей, – душа моя внезапно отказалась воспринимать их как нечто привычное, человеческое. Моя связь с миром порвалась, я был сам по себе, и мир был сам по себе – и в этом мире смысла не было» (2, с. 486).

Заключает все это пассаж, напоминающий знаменитую ошибку восприятия, так эффектно поданную у Эдгара По в «Золотом жуке»:

«Напрасно я старался пересилить ужас, напрасно вспоминал, как однажды, в детстве, я проснулся, и, прижав затылок к низкой подушке, поднял глаза, и увидал спросонья, что над решеткой изголовья наклоняется ко мне непонятное лицо, безносое, с черными, гусарскими усиками под самыми глазами, с зубами на лбу – и, вскрикнув, привстал, и – мгновенно черные усики оказались бровями, а все лицо – лицом моей матери, которое я сперва увидал в перевернутом, непривычном виде» (2, с. 490).

В этом набоковском фрагменте даже упоминается о поиске специальных слов для выражения «невыразимого» переживания:

«То, что буду рассказывать дальше, мне хотелось бы напечатать курсивом – даже нет, не курсивом, а каким-то новым, невиданным шрифтом. <…> Да, вот теперь я нашел слова. Я спешу их записать, пока они не потускнели» (2, с. 489).

Совпадений с Грином нет, кроме возможной отсылки к По – по общему мнению, главному источнику Грина; но сходно само направление «охоты на невыразимое», улавливание его в сети слов. Ср. в «Крысолове» интуитивное «прочтение» зрелища насильственной гибели жизни огромной страны: Грин ловит «внушение», которое грандиозное разрушение посылает в душу наблюдателя:

«Приподнятое чувство зрителя большого пожара стало понятно еще раз. Соблазн разрушения начинал звучать поэтическими наитиями – передо мной развертывался своеобразный пейзаж, местность, даже страна. Ее колорит естественно переводил впечатление к внушению, подобно музыкальному внушению оригинального мотива» (4, с. 402).

Разрушение соблазняет своим величием, завораживает, восхищает его «неслыханная дерзость» и волшебная легкость безнаказанности:

«Веяние неслыханной дерзости тянулось из дверей в двери – стихийного, неодолимого сокрушения, повернувшегося так же легко, как плющится под ногой яичная скорлупа. Эти впечатления сеяли особый головной зуд, притягивая к мыслям о катастрофе теми же магнитами сердца, какие толкают смотреть в пропасть. Казалось, одна, подобная эху, мысль охватывает здесь собой все формы и звоном в ушах следует неотступно, мысль, напоминающая девиз:

„Сделано – и молчит“» (4, с. 402).

Это те самые новые области наблюдения, о которых говорила Мариэтта Шагинян[413]: «Открывателем новых стран был Грин не на морях и океанах, а в той области, которая отвлеченно называется „душой человека“»[414]. Шкловский писал: «Грин знал сверхвозможности человека и поэтому написал так много сейчас необходимых книг»[415].

Действительно, Грина более всего интересуют пограничные явления духа, свидетельствующие об этих сверхвозможностях – предчувствия, интуиции, догадки, подсознательное знание, неожиданности памяти, – и он пытается точнее рассмотреть их, ощупать эти явления словом. Вот в «Бегущей по волнам» Несбывшееся подает голос: Гарвей играет в покер, и банкомет приглашает открыть карты:

«– Что у вас?

Одновременно с звуком его слов мое сознание, вдруг выйдя из круга игры, наполнилось повелительной тишиной, и я услышал особенный женский голос, сказавший с ударением: „… Бегущая по волнам“. Это было, как звонок ночью» (5, с. 20).

Вот другой пример такого, якобы затрудненного, а на деле точного, описания сложного не познанного пока явления, попытка добраться словом до неуловимого и непонятного, охватить его образами:

«Как ни поглощено внимание игрока картами, оно связано в центре, но свободно по периферии. Оно там, в тени, среди явлений, скрытых тенью. Слова <…>: „Что у вас?“ могли вызвать разряд из области тени раньше, чем, соответственно, блеснул центр внимания. Ассоциация с чем бы то ни было могла быть мгновенной, дав неожиданные слова, подобные трещинам на стекле от попавшего в него камня. <…> Таинственные слова Гарвея есть причудливая трещина бессознательной сферы» (5, с. 22).

Здесь не видно никаких попыток ни искусственно затрудненной речи, ни стилизации. Проза имитирует чистую мысль, свободную от стеснений: в той же «Бегущей» героиня запутана в темном убийстве и должна дать показания. Герой думает:

«Но, уже зная ее немного, я не мог представить, чтобы это показание было дано иначе, чем те движения женских рук, которые мы видим с улицы, когда они раскрывают окно в утренний сад» (5, с. 157).

Так, напролом через грамматику, торжествует мысль. Образ женщины, насквозь ясной и чистой, передается образом окна, распахивающегося в утренний сад, – с беспрецедентной и невозможной связкой на живую нитку «не… иначе, чем» между обстоятельством образа действия и подлежащим придаточного предложения.

Для поколения читателей, выросших на Грине, а Набокова узнавших двадцатью годами позже, сходство между двумя писателями очевидно. Для «шестидесятника» с байдаркой, «Бригантиной» и братьями Стругацкими интонации Грина кажутся неотличимы от набоковских: «И будешь только вымыслу верна!» Для него и фраза, сказанная об Ассоль: «Она читала между строк, как жила» – могла быть написана о Зине Мерц, и неологизм «своеземец», выдуманный Набоковым по аналогии с «чужеземец» в рассказе «Удар крыла» (1923), мог бы быть находкой Грина. Поэтому так отрадно, что бесчисленные непрямые совпадения и, наконец, прямая отсылка Набокова к Грину подтверждают то, что казалось собственной наивной неразборчивостью.

Мадемуазель и Медный всадник: источники и составные части ранних рассказов Набокова

После совсем ранних опытов в сказочном жанре Набоков в прозе идет по двум параллельным направлениям. Первое – это псевдопереводная новелла. В отличие от псевдопереводного романа с его играми с фиктивными авторами, она легко обходится без всякого камуфляжа: чаще всего она связана с удивительным, фантастическим, невероятным. Это новеллы «Удар крыла», «Месть», «Картофельный эльф». Им присущ космополитический амбианс и легкие смещения относительно норм русского языка, создающие впечатление неуклюжего перевода с иностранного. Итак, в то время, как в своих переводческих дебютах молодой Набоков проводил политику полной русификации, как в «Ане в стране чудес» или в «Николке-персике», в оригинальной русской новелле он пытался использовать расширяющие норму возможности псевдопереводного стиля.

Второе направление можно условно назвать постчеховским: «чеховская» размытая субъективность преломлена через «бунинское» зримое великолепие (в европейской перспективе такое почти физически ощутимое воссоздание прошлого шло за Прустом), а переплетение мотивов само строило сюжет, как у Джойса. В этом ключе у раннего Набокова написан «Пасхальный дождь». Странные и фантастические события здесь тоже есть, но они происходят в бреду, как у Андрея Белого.

Рассказ «Пасхальный дождь» основан на впечатлениях от поездки Набокова в декабре 1921 года с кембриджским однокашником де Калри на каникулы в Швейцарию. Они посетили бывшую набоковскую гувернантку мадемуазель Сесиль Миотон – прототип героини рассказа Жозефины Львовны[416], – жившую на покое в Лозанне, и подарили ей слуховой аппарат.

В рассказе Жозефина Львовна, доживающая свой век в Лозанне, вольно или невольно сравнивает родной город с Петербургом, где она прослужила десять лет. Трамвай, по сравнению с петербургским, кажется ей игрушечным, домишки, по сравнению с петербургскими набережными – построенными кое-как, вповалку, вкривь и вкось. Слова «широкий» и «открытый» сказаны в рассказе о петербургском ландо – но эпитет не зря повторяется: «и широко сияла Нева» – несомненно, в виду имеется широкий размах всей петербургской жизни.

Рассказ построен на элегантном кви про кво. Ностальгия русского изгнанника, слишком личная и понятная у автора, подменяется тоской по России иностранки, бедной и ограниченной, для которой Петербург до сих пор – свет в окошке. Довоенная Россия увидена чужими глазами, и суперлативная оценка ее поэтому кажется беспристрастнее и объективнее.

Православную Пасху Жозефина Львовна хочет отпраздновать с семьей эмигрантов Платоновых и в подарок им красит яйца. К ней заглядывает соседка м-ль Финар, также бывшая гувернантка, маленькая старушка в черном, но Жозефина скрывает, что она делает, и старушка смертельно обижается. Про себя героиня сравнивает назойливую гостью с мухой, ее шаги – с мушиными.

Купленная акварель не ложится на скорлупу, и Жозефина красит яйца чернилами в неподходящий фиолетовый цвет. Не зная русской грамоты, она вместо ХВ пишет нечто вроде ХЯ. Знакомые эмигранты Платоновы, которым она их приносит в подарок и с которыми надеется пойти в церковь, ее с собой, однако, не зовут. Развертывается еще одно кви про кво: Платоновы держатся замкнуто, не так, как это принято у русских, зато героиня жаждет слияния сердец в общей скорби по России – то есть ведет себя так, как вроде бы надлежит русской. Однако Платонов не желает понять ее стремления идентифицироваться с русскими – наоборот, он подчеркивает ее чуждость, даже потешается над нею: называет странное сочетание букв на подаренном ею яйце «еврейскими инициалами» (с. 78). Почему еврейскими? Неудачно нарисованную Жозефиной букву «В» в сочетании «ХВ» Платонов прочитывает как «Я», как будто Я здесь – начальная буква «Яковлевича» или «Яковлевны», то есть от типичных отчеств русских ассимилированных евреев. Вспомним чету Чернышевских в «Даре», которых зовут Александра Яковлевна и Александр Яковлевич. Тогда первая буква – начало имени, а еврейские имена на Х: Хаим, Хая, Хана, очевидно, тогда встречались чаще, чем выходящие из употребления Харитон, Хрисанф и Христофор.

Жозефина Львовна протестантка[417], а не еврейка, но она, как и Платоновы, живет памятью о России и жаждет привычного ей по России православного настроения, поэтому ей хотелось бы «горячих сладких слез, пасхальных поцелуев, приглашенья разговеться вместе…» (с. 79). Но Платоновы не хотят впустить ее в свой мир. Выйдя от них, Жозефина рыдает от обиды; обидчивость объединяет ее со второй гувернанткой, ее соседкой – это своего рода профессиональное заболевание. Небо «глубоко и тревожно: <…> тучи, как развалины» (там же), потому что несчастную Жозефину разрушают отрицательные эмоции: она уже простужена и скоро заболеет.

А пока что включается волшебный рычаг – указание на перевернутый мир, в романтической литературе обещающее неожиданности: «реклама кинематографа на углу <…> отражалась кверх ногами в гладкой луже»[418] (с. 79). Этот мотив закрепляется: «у освещенного кинематографа отражались в луже вывернутые ступни курчавого Чаплина» (там же). Упоминание Чаплина некоторые интерпретаторы[419] считают отдельным романтическим сигналом – клоун, арлекин вмешивается в обычное течение жизни, внося в нее чудесное. Кроме роли романтического сигнала, слово «вывернутые» может иметь отношение к «вывернутой» из жизни героине. Эпитет «курчавого» по отношению к Чаплину похож на еврейский мотив – тогда он рифмуется с «еврейскими инициалами» и с суггестивным именем-отчеством героини, и все это вместе может складываться в мотив «изгнания»: уравнение русской эмиграции с еврейской диаспорой в то время уже было общим местом. Жозефина – изгнанница вдвойне: из своего родного контекста, который ей постыл, и из русской среды, где она чужая. Может быть, это предвестие гуманной переоценки героини?

Далее это и происходит: Жозефина заслужила облегчение участи. На берегу озера она видит лебедя; тот пытается обрести приют в старой шлюпке у берега и его находит:

«…Громадный старый лебедь топорщился, бил крылом и вот, неуклюжий, как гусь, тяжко перевалился через борт; шлюпка закачалась, зеленые круги хлынули по черной маслянистой воде, переходящей в туман» (с. 79).

Первооткрывательница этого рассказа С. Польская[420] отметила родство мотива неуклюжей птицы с бодлеровским «Альбатросом», которого переводил Набоков в том же, 1924-м, году, когда написан был рассказ; здесь для нас важен сам позитивный перелом: птица нашла себе приют.

Вернувшись домой в слезах, героиня валится без чувств – у нее крупозное воспаление легких. В ее бреду развертываются главные мотивы – они же поворотные события сюжета.

Тема крашенья пасхальных яиц вводит в рассказ яркие цвета, связанные с памятью о России:

«Когда-то на Невском проспекте оборванцы продавали особого рода щипцы. Этими щипцами было так удобно захватить и вынуть яйцо из горячей темно-синей или оранжевой жидкости. Но были также и деревянные ложки; легко и плотно постукивали о толстое стекло стаканов, в которых пряно дымилась краска. Яйца потом сохли по кучкам – красные с красными, зеленые с зелеными. И еще иначе расцвечивали их: туго обертывали в тряпочки, подложив бумажку декалькомани, похожую на образцы обоев. И после варки, когда лакей приносил обратно из кухни громадную кастрюлю, так занятно было распутывать нитки, вынимать рябые, мраморные яйца из влажных, теплых тряпок; от них шел нежный пар, детский запашок» (с. 76).

Описание крашенья пасхальных яиц – это общее место эмигрантской литературной ностальгии. Ср. «Детство Никиты» Алексея Толстого (1920–1922): «Аркадий Иванович и Никита красили их наваром из луковой кожуры – получались яйца желтые, заворачивали в бумажки и опускали в кипяток с уксусом – яйца пестренькие, красили лаком „жук“, золотили и серебрили»[421].

Жозефину сопровождают многочисленные указания на черноту: это и траурные брови, и купленная ею черная кисточка, черный ободок ее пенсне, ее зонтик, «как черная трость», черные часы, черная маслянистая вода озера, мимо которого она проходит. В бреду Жозефины разыгрывается некий маленький сюжет, подготавливающий воскрешение героини, тонущей в черноте, в физическом и психологическом негативе. Память о пасхальном Петербурге, каким его вспоминает Жозефина, полном весеннего шума, пасхального звона, широты, стройности, веселья и цвета – красного, оранжевого, синего, – начинает вытеснять мотивы черноты: «В голове путались шелесты, чмоканье деревьев, черные тучи и воспоминанья пасхальные – горы разноцветных яиц, смуглый блеск Исакия…» «Смуглый» здесь – самоцитата; в стихотворении 1922 года «Весна» Набоков писал: «Лазурь торжественная ночи текла над городом, и там, как чудо, плавал купол смуглый, и гул тяжелый, гул округлый всходил к пасхальным высотам!»[422]

Сам бред оркестрован как благовест: «бурный, могучий, как колокольное дыхание»; «бухали колокола»; «и снова взволнованный гул счастья обдавал душу». Сюда же вплетается тема катанья яиц – пасхальной забавы детей и молодежи: «Горы разноцветных яиц рассыпались с круглым чоканьем <…> яйца взбегали, скатывались по блестящим дощечкам, стукались, трескалась скорлупа» (с. 80).

Тем временем в состоянии Жозефины происходит перемена: «…не то солнце, не то баран из сливочного масла, с золотыми рогами, ввалился через окно и стал расти, жаркой желтизной заполнил всю комнату» (там же). Это победа заглянувшего в комнату весеннего солнца над холодом и дождем – а может быть, и пик температуры тела, знаменующий кризис.

На Пасху в старой России часто изготавливали барашка из сливочного масла как символ жертвенного агнца. Ср. реальный комментарий Надежды Тэффи в фельетоне «Пасхальные советы молодым хозяйкам»:

«Это изящное произведение искусства делается очень просто: вы велите кухарке накрутить между ладонями продолговатый катыш из масла. Это туловище барашка. Сверху нужно пришлепнуть маленький круглый катыш с двумя изюминами – это голова. Затем пусть кухарка поскребет всю эту штуку ногтями вкруг, чтобы баран вышел кудрявый. К голове прикрепите веточку петрушки или укропу, будто баран утоляет свой аппетит, а если вас затошнит, то уйдите прочь из кухни, чтоб кухарка не видела вашего малодушия»[423].

Жозефине видится отец ее бывшей петербургской подопечной девочки Элен, он приносит русскую газету с неизвестной (потому что Жозефина не знает русских букв), но дивной Вестью. Сама идея вести, благой, но неизвестной, ближе всего ассоциируется со стихотворением Марины Цветаевой о Благовещении: «Необычайная она! Сверх сил!» (1921) – тут тоже Весть и так же неясно, в чем она состоит, потому что ангел – забыл:

Необычайная она! Сверх сил!

Не обвиняй меня пока! Забыл![424]

Но что означает для героини рассказа Набокова эта неведомая весть? Выздоровление или избавление от унылой участи в смерти? Это пик саспенса. Он длится, все не разрешается: «И потом опять запестрели бредовые сны, катилось ландо по набережной <…> и широко сияла Нева…» (там же).

В горячке Жозефина переживает кризис. В бреду обиженную старуху, напрасно мечтавшую похристосоваться со своими русскими знакомыми, целует не кто иной, как Медный всадник: то есть ее исцеляет сама память о великолепии, открытости и щедрости былого Петербурга.

«…И Царь Петр вдруг спрыгнул с медного коня, разом опустившего оба копыта, и подошел к Жозефине с улыбкой на бурном, зеленом лице, обнял ее, поцеловал в одну щеку, в другую, и губы были нежные, теплые, и, когда в третий раз он коснулся ее щеки, она со стоном счастия забилась, раскинула руки – и вдруг затихла» (с. 80–81).

Опять саспенс: читатель может предположить, что героиня рассказа затихла и умерла. Ведь прикосновение Медного всадника, как любой контакт с мертвецом или статуей, по литературной традиции, должно быть смертоносно. Медный Петр оживал у Пушкина и мстительно гнался за Евгением; позднее, в «Петербурге» Андрея Белого, медный Петр сидел в кабаке на Васильевском острове, а выйдя, вербовал героя в убийцы – «губил без возврата».

Но Набоков развертывает ряд литературных аллюзий, указывающих в другом направлении. Во-первых, он сравнивает зад кучера с гигантской тыквой: мотив, намекающий на преображение кучера, кареты и лошадей Золушки из сказки Перро. Тогда это совершенно другой поцелуй, тогда героиня – Золушка, а Медный всадник исполняет роль принца. Золушке, как известно, предстоит метаморфоза.

В общей ностальгической перспективе юного Набокова и медный царь оказывается благодушен и щедр. Он троекратно, по пасхальному обычаю, целует героиню. В подобной кульминации своего рассказа Набоков отклоняет романтическую и неоромантическую традиции в целом – Мериме с Венерой Ильской, Пушкина с Каменным гостем и ужасным Всадником с его тяжелозвонким скаканьем, и Белого, чей Всадник преследует несчастного безумца, толкая его на убийство. У юного автора ожившая статуя Всадника ничего плохого не делает, а героиню его поцелуй излечивает.

Следует символическая сцена пробуждения весны и выздоровления героини, когда холодный губительный дождь ослабевает и капли стекают по листьям – с замедленными крупными планами в пастернаковском вкусе. И тут Жозефина видит лежащую на полу – то есть поверженную – свою соседку:

«…На полу ничком лежала старушка в черном платке, серебристые подстриженные волосы сердито тряслись, она ерзала, совала руку под шкаф, куда закатился клубок шерсти. Черная нить ползла из-под шкафа к стулу, где остались спицы и недовязанный чулок» (с. 81).

Жозефина начинает смеяться. Она, наконец, избавлена от гувернантской инерции мрачности, обиженности, слез по любому поводу. Это и есть итог рассказа – героиня исцелена не только от простуды, но и от обиды.

Мы видим, что чернота становится признаком м-ль Финар – как бы перетекает на нее. Черная старуха с клубком черной шерсти – явно Парка. Клубок ее затерялся под шкафом – и это прекрасно: Жозефина получила добавочный шанс – возможно, не только телесного, но и духовного выздоровления.

Зато двойное, настойчивое уподобление м-ль Финар мухе, на мой взгляд, имеет объяснение, весьма прозрачное и вовсе не символическое. Этот образ, скорее всего, восходит к скандальным воспоминаниям гувернантки детей Л. Н. Толстого, швейцарки (или немки) Анны Сейрон. В Ясной Поляне она жила с 1882-го по 1888 год, обучая французскому языку детей и помогая родителям с переводами на немецкий. В 1895 году она опубликовала по-немецки свои воспоминания о доме Толстых. В том же году они были переведены на русский. Толстой писал, что книга Сейрон «кишит ошибками», отзывался о ней как «о клеветах и глупостях»[425]. Отставная гувернантка подчеркивала безалаберность толстовского быта и развал семьи (с 1882 года Толстой переживал религиозный кризис, что не могло не сказаться на отношениях в семье). Именно Сейрон сделала своим лейтмотивом тему мухи: «Я – муха. Муху никто не замечает»[426] – и она видит то, чего не видят другие. Тема вечно обиженной, незаметной, любопытной, недоброжелательной гувернантки в сочетании с лейтмотивом «мухи», то есть с указанием на Сейрон, выставившую напоказ в своей книге неустройство быта Толстых, обозначает как бы крайний случай неприятной гувернантки. Видимо, м-ль Финар явно списана с бывшей гувернантки Елены Ивановны, м-ль Голе, которая доживала в семье Набоковых на покое, а после возвращения в Лозанну жила с м-ль Миотон. Набоков вспоминает ее ужасный характер.

Пасхальный, то есть, по определению, трогательный рассказ (неважно, с хеппи-эндом или без него) «Пасхальный дождь» остался погребенным в берлинском еженедельнике «Эхо России» и при жизни автора не перепечатывался: видно, роман Жозефины с Медным всадником вскоре показался автору несуразным. Хеппи-энд тоже был чересчур уж умилительным.

Второй и последний визит Набокова к м-ль Миотон незадолго до ее смерти лег в основу жестокой ревизии юношеского рассказа. Результатом его была французская новелла «Mademoiselle O» (1936)[427].

Почему-то в списке прототипических для этой вещи Набокова заглавий до сих пор отсутствует, на мой взгляд, главное – знаменитая новелла Генриха Клейста «Маркиза д’ О», с ее в высшей степени пикантным сюжетом и образцово-благородным русским офицером в роли героя, что было добавочной причиной известности этой новеллы в России.

Кажется, что для Набокова выбор «О» для именования героини и новеллы подсказан не только литературным прецедентом или, как считают многие, округлостью фигуры Мадемуазель, но и характерным произношением ее имени в русской языковой среде. По-русски фамилия Миотон естественно произносится как «Миатон», с редукцией безударного «о», звучащего как «а». Поэтому, чтобы правильно произнести ее по-французски, русский ученик должен был делать некоторое ментальное усилие, чтобы не редуцировать «о». Так «О» становилось главным мотивом этого имени, его живым центром, его Осью.

От рассказа 1924 года в новелле 1936 года остались только ландо, сияние, гром Исакия – и мотив черного в образе Мадемуазель: здесь она одета в черносливовый бархат. Вместо показа изнутри, через психику персонажа, предопределившего сочувственный тон раннего рассказа, во французской новелле Мадемуазель увидена извне, остраняющим и насмешливым взглядом. В раннем рассказе героиня имела все причины обижаться на отвергающих ее знакомых. В тексте 1936 года и его вариантах ее обидчивость бессмысленна, становится патологической и возрастает с годами, усугубляясь усиливающейся глухотой героини и ее неспособностью за десять лет выучиться хотя бы понимать по-русски. Гипертрофированная до абсурда чувствительность в конце концов губит Мадемуазель: хозяева, уставшие от ее постоянных истерик с инсценировками неминуемого отъезда, перестают ее удерживать, и она теряет место.

Культ России недавнего прошлого с его стереотипами к середине 1930-х был бесповоротно скомпрометирован: он давно сделался приманкой для эмигрантов, сыром в мышеловке. Автор «Mademoiselle O» только дивится на ностальгирующих по России гувернанток – на «посмертную любовь этих бедных созданий к далекой и, между нами говоря, довольно страшной стране, которой они по-настоящему не знали и в которой никакого счастья не нашли». Жозефина Львовна не знала России, ее воспоминания не могли бы ее спасти – и Набоков подменяет их собственными. Это память не о лубочной, общей, а о личной и частной России. Тема душевного исцеления с помощью памяти о России, заявленная в «Пасхальном дожде», никуда не исчезла, воплотившись в «Даре» и других произведениях Набокова.

Хеппи-энд в новелле 1936 года отсутствует, торжествует детерминизм. Символизирует его тот же самый старый жирный лебедь, похожий на гуся, который и тут пытается забраться в шлюпку на берегу ночного Лемана. Но, если в трогательном пасхальном рассказе 1924 года он, наконец, с трудом, но все-таки успешно переваливается через борт – то есть внутрь шлюпки, предвещая хеппи-энд, – то в «Мадемуазель О» и более поздних версиях этого сюжета у лебедя влезть в шлюпку не получается. Этот эпизод перенесен в конец: «бедный тройственный[428] образ – лодка, лебедь, волна» – сделан подчеркнуто символичным. Как этот лебедь, старая Мадемуазель безысходно и трагически обречена на неудачу – в силу самой своей ущербности и бездарности. Их симптомом и является ее культ России, совершенно ложный.

Конечно, никакого Медного всадника здесь нет и быть не может. Превратив русскую новеллу в иностранную, автор выстроил систему французских литературных аллюзий. Все же они порой согреты памятью о русской рецепции этих писателей и их героев: Жюли де Вольмар, упомянутая в новелле героиня романа Ж.-Ж. Руссо «Юлия, или Новая Элоиза», по сюжету умершая после спасения ею утопающего в том же самом Леманском озере, была глубоко небезразлична читателям пушкинского «Онегина». По смежности в памяти возникает не менее прославленный в русской литературе (в «Пиковой даме») возлюбленный Юлии, учитель музыки Сен-Пре – прототип всех обиженных и оскорбленных гувернеров и гувернанток. Автор лихо закручивает описательную фразу и обращает внимание читателя на ее флоберовскую интонацию, возможно, вдохновляясь культом этого писателя в России конца XIX века. К той же эпохе относится эпизод, где Мадемуазель читает Поля Бурже: она делает это во время своего «декаданса», буквально – нисхождения, заката, то есть укладывания спать. Этот каламбур понятнее русским современникам Набокова, чем французам. Бурже был в моде во Франции в 1880-х, а в России в 1890-х, где он совпал с так называемым «декадансом», то есть ранним русским символизмом, и стал одной из примет декадентских пристрастий – что в бытовом понимании означало вкусы, изломанные и аморальные.

Портрет Мадемуазель – дамы невероятной толщины – дополняют озорные физиологические детали, удерживая читателя в отстраненной позиции, не допускающей эмпатию. Они заставляют думать о насмешливом французском или английском авторе 1920–1930-х вроде Поля Морана, Олдоса Хаксли или Ивлина Во.

Новелла 1936 года была написана автором, преодолевшим соблазны ностальгии, сентиментальности, участливой снисходительности к героине на пути к художественной объективности и психологической правде.

Беловизмы у раннего Набокова

Я сознательно оставляю в стороне разговор о Набокове в контексте беловской метафизики, мировосприятия и так далее – об этом писали Георгий Струве и Нина Берберова, Владимир Александров и Дональд Бартон Джонсон. Ольга Сконечная в статье 1994 года «Черно-белый калейдоскоп: Андрей Белый в отражениях В. В. Набокова» и в недавней книге «Русский параноидальный роман»[429] обнаружила у Набокова множество мотивных совпадений с Белым. А. В. Лавров в своей статье «Андрей Белый и „кольцо возврата“ в „Защите Лужина“» (2007) подробно обосновывает наличие в названном романе слоя подтекстов из 3-й Симфонии Белого «Возврат», которая была переиздана в Берлине в 1922 году с подзаголовком «повесть»[430].

Я пытаюсь взглянуть на дело с другой стороны: например, с чего бы вдруг молодому прозаику в двух рассказах подряд 1923–1924 годов говорить о «выпученной» манишке или рубашке: «Малиновый толстяк за своей зыбкой стойкой выпучил белый вырез» в «Ударе крыла» (с. 48) и «выпучив белую кольчугу крахмальной рубашки» в рассказе «Месть» (с. 58). Мы же сразу опознаем здесь беловский ход, потому что у Белого в «Крещеном китайце», романе 1922 года, написано: «мамочка, выпучив бюст из атласа»[431].

Известно, что интерес Набокова к Белому возник в Ялте в 1918 году, когда он услышал о нем как о теоретике стиха от Максимилиана Волошина, и усилился, когда Набоков стал берлинским жителем и начал писать прозу. Белый жил в Берлине с осени 1921 до осени 1923 года. Набоков окончательно переехал туда из Кембриджа осенью 1922 года. Присутствие Белого в литературном Берлине было подавляюще, не заметить его было невозможно: он присутствовал везде. Входил в правление Дома искусств с ноября 1921-го, участвовал в горьковской «Беседе», сидел в берлинских кафе, выступал на литературных вечерах и на собраниях теософов. Его горестная личная жизнь была всеобщей притчей во языцех (бросила жена, поссорился с Штейнером, сошел с ума, танцует фокстрот). О нем как об авторе постоянно напоминали журналы и альманахи, например «Эпопея», где печатались «Воспоминания о Блоке» (1–3, 1922–1923), которые тут же и выходили книгой, и переделывались в главы «Начала века». Издавались брошюры Белого, например сварливая полемика с Ивановым «Сирин ученого варварства», а наряду с ней и гениальная антропософская «Глоссалолия». Белый все левел, возненавидел Берлин, возненавидел Запад вообще и, наконец, охотно дал К. Васильевой увезти себя обратно в Россию, где в памфлете «Одна из обителей царства теней» обвинил берлинскую русскую жизнь в выморочности. Впрочем, кто этого не делал! Не надо забывать, что именно в Берлине многие писатели написали свои лучшие книги – например, Виктор Шкловский и Алексей Толстой. Но это явно не случай Белого. Лучшие его книги были написаны давно, а берлинская его продукция разочаровывала – например, продолжающие «Котика Летаева» романы «Крещеный китаец» и «Записки чудака» (1922). Мандельштам в рецензии на «Записки чудака» обвинил ритмизованную прозу Белого в нехудожественности и в засилье старых символистских образов, а вместе с Белым и всему литературному Берлину приписал культурную отсталость:

«В то время, как в России ломают головы, как вывести на живую дорогу освобожденную от лирических пут независимую прозаическую речь, в Берлине в 1922 году появляется в издании „Геликона“ какой-то прозаический недомерок, возвращающий к „Симфониям“. „Записки чудака“ свидетельствуют о культурной отсталости и запущенности берлинской провинции и художественном одичании даже лучших ее представителей»[432].

Белый издал в Берлине семь новых и переиздал девять старых книг[433], среди них классические «Серебряный голубь» и «Петербург», уже повлиявшие на все новое литературное поколение, и даже Третью симфонию «Возврат», с подзаголовком «Повесть» (1922). Так что Белый присутствовал в литературном Берлине всеми своими гранями и всеми периодами сразу. Образчик анахронистического влияния Белого-прозаика на юного Набокова – это рассказ «Слово» 1922 года, где воспринята прежде всего изнуряющая красивость ранней прозы Белого. Этот этап нужно было преодолеть, и на примере нескольких рассказов 1923–1924 годов можно увидеть, как именно взрослеющий Набоков преодолевал свою зависимость.

Беловские приемы на глазах становились общеупотребительными в модернистской русской, так называемой орнаментальной, прозе, его вихревой, рваный синтаксис, и обилие тире и двоеточий уже растащили эпигоны, звуковая инструментовка стала общим местом, ритмическая проза вызывала у читателя прямое отторжение; слабо прослеживаемый сюжет в особенности раздражал. В ранних рассказах Набокова середины 1920-х чувствуется влияние английской прозы, остросюжетной, часто с фантастическим или оккультным оттенком. В России тоже на смену орнаментальным интенциям, то есть в конечном счете на смену Белому, шло встречное стремление к фабульности в прозе. Таким образом, пробы пера Набокова попадают в одну струю с новейшими образчиками советской прозы.

Если же говорить о ведении мотивов и о контрапункте – то есть соположении контрастных мотивов как своего рода заменителе сюжета, как во 2-й Симфонии Белого, – то и эти приемы уже не носили авторского клейма Белого. В 1922 году, когда Набоков заканчивал последний семестр в Кембридже, все там уже носились с только что вышедшим «Улиссом» Джойса и на этой волне перечитывали «Дублинцев».

В рассказе 1923 года «Удар крыла» ведение мотивов сделано очень крепко, кто бы ни был для молодого автора образцом. Мотив удара, мотив полета, мотив крыла, мотив пуха, мотив ребер – все они по нескольку раз возникают в других контекстах перед тем, как собраться в пучок в финале.

В «Ударе крыла» используется известный эффект, когда каждая часть начинает, как у Гоголя в «Шинели», быть «исполненной необыкновенного движения». В «Мастерстве Гоголя» сам Белый потом опишет этот прием так: «Гоголь увеличивает энергию глагольного действия, подчеркивая или кинетику, или напрягая потенциал»[434], например вместо «пламя вырвалось», у него «пламя выхватилось». Вдохновляясь Гоголем, Андрей Белый массированно ввел этот прием в романе «Серебряный голубь» (1910): «колокольня кинула блики», «стрижи заерзали», «день обсыпал кусты», «стекленели стрекозиные крылья», «село раскидалось домишками». В «Петербурге» тот же прием: «Бронза поднялась со стола на длинной ноге», «Трюмо глотали… гостиную», «Инкрустации <…> разблистались»[435]. Состоянию в этих случаях придается статус действия. У Белого такая склонность вещей функционировать в своем основном качестве с совершенно неожиданной интенсивностью как-то увязывается с общим ощущением мира, коварного и неконтролируемого. Но у его эпигонов этот прием превратился в обязательное качество, в тест на литературную грамотность. В «Ударе крыла» мы тоже сразу видим, что «белизна неслась в небо», «усмешка летала», «смех пел», «кружева ветвей стыли», «лыжа стекала», «небо зацветало», а «лестницы дышали»[436]. Можно даже сказать, что это уже не только влияние Андрея Белого, а и общая черта русской прозы этого года.

Общеизвестно, что «Удар крыла» – это вариация на тему собственного более раннего рассказа «Слово» (1922), где повествователю снится рай и толпа огромных, прекрасных ангелов: «И внезапно дорога, на которой я стоял, задыхаясь от блеска, наполнилась бурей крыл… Толпой вырастая из каких-то ослепительных провалов, шли жданные ангелы. Их поступь казалась воздушной, словно движенье цветных облаков» (с. 32 и сл.).

Рассказчик хочет поведать счастливым ангелам о несчастной своей стране, «погибающей в тяжких мороках» (множественное число тут также отсылает к Белому: в одном «Петербурге» слово «морок» встречается семнадцать раз, часто и во множественном числе – ср. «слухи реяли; и – мерещились мороки»[437]) и пытается остановить их и заставить себя выслушать, но тщетно:

«…Я стал хвататься <…> за волнистую, жаркую бахрому изогнутых перьев, скользящих сквозь пальцы мои, как пушистые цветы, я стонал, я метался, я в исступленье вымаливал подаянье, но ангелы шли вперед и вперед, не замечая меня, обратив ввысь точеные лики. Стремились их сонмы на райский праздник, в нестерпимо сияющий просвет, где клубилось и дышало Божество: о нем я не смел помыслить» (с. 33).

Но один из ангелов останавливается, выслушивает героя и произносит спасительное слово, которое герой забывает, просыпаясь.

Здесь главная идея – это легко опознаваемая мысль о спасительной теургической роли искусства, в свое время «генеральная линия» русского символизма, которую вырабатывал Андрей Белый в корпусе своих идеологических статей 1904–1908 годов в «Весах» и «Золотом руне», объединенных потом в циклы «Символизм» и «Арабески»; прежде всего тут надо вспомнить статью «Магия слова».

В «Ударе крыла» совсем другой мир и совсем другой взгляд на вещи. Прекрасные, огромные, разноцветные ангелы и «буря крыл» преобразились здесь в кипение «сплошного бурного меха», в «свистящий размах буйного меха» <…> в «пушистую бурю»: «Широким и шумным махом этот рыхлый мех скрыл ночное небо», «Бурая шерсть на крыльях дымилась, отливала инеем» (с. 49). Ангел пахнет мокрой шерстью. Есть и лик: «мелькнул белый лик», Керн «ударил белый лик, летевший на него». «Звериным запахом обдало его» (там же). Ангел опирается на ладони, как сфинкс. Ноги у него атрофированы. Вспомним, что в рассказе «Слово» героя выслушивает ангел, ноги которого похожи еще на человеческие, не успели атрофироваться. Но бурый ангел 1923 года уже не имеет слов – вместо речи у него лай, он чудовище, он злобен: мстит героине, убивая ее во время прыжка с трамплина в воздухе ударом крыла.

Если такое случилось с ангелом, что же с самим божеством? Вспомним в рассказе «Слово»: «нестерпимо сияющий просвет, где клубилось и дышало Божество» (с. 33), а в «Ударе крыла» об ангеле говорится: «словно заклубился широкий ветер» (с. 43). То есть ангел тайно отождествлен с Божеством, он его представитель.

Что же это за божество? Керн – это обокраденный Иов наших дней, у него нет родины, нет дома. Керн потрясен самоубийством жены и хочет покончить с собой. Ему возражает кроткий, рыжий, козловидный приятель героя Монфиори, любящий Библию и бильярд.

«А в Бога вы верите? – спросил Монфиори с видом человека, который попадает на своего конька. – Ведь Бог-то есть.

– Библейский Бог. Газообразное позвоночное…[438] Не верю.

– Это из Хукслея, – вкрадчиво заметил Монфиори. – А был библейский. Бог… Дело в том, что Он не один; много их, библейских богов… Сонмище… Из них мой любимый… „От чихания его показывается свет; глаза у него, как ресницы зари“. Вы понимаете, понимаете, что это значит? А? И дальше: „…мясистые части тела его сплочены между собою твердо, не дрогнут“. Что? Что? Понимаете? <…> Он море претворяет в кипящую мазь; оставляет за собою светящуюся стезю; бездна кажется сединою!» (с. 47).

Монфиори цитирует описание Левиафана устами Всевышнего из Книги Иова[439]. При этом персонаж слишком буквально понимает Библию, утверждая, что Господь не един, их, богов, оказывается, много. Действительно, ветхозаветный Господь грамматически означен множественным числом – Элохим. Монфиори чересчур восторгается зоологическими достоинствами Левиафана, крепостью его сочленений и т. д. Его Господь берет числом, грубой силой. Если ангелов сонмы, то богов, по Монфиори, сонмища – слово, более подходящее бесам. Библейского бога Монфиори подменяет Левиафаном – символом не только космической мощи, но и всесильного государства. То есть перед нами отвратительная гностическая картина мира, в котором царит какая-то пакость, которую Монфиори облыжно выдает за библейского Бога. Теодицея Монфиори ненадежна, он сам – несомненный черт, со своими острыми ушами и козьими глазами. Он вообще искуситель: героя он спаивает и подталкивает к самоубийству. У Монфиори уши в рыжем пуху, у ангела крылья из бурого пуха. Что черт, что ангел – оба зоологичны, и черт толкует, что таков же и Бог. Понятно, что в таком мире задерживаться не хочется. Биографические привязки таких настроений самоочевидны.

Действие рассказа разыгрывается в горнолыжном Церматте, герой – лондонец, героиня – англичанка. Культурные ссылки в рассказе не русские, это Ветхозаветная книга Иова – а в Англии Библию читали все. Кроме того, в ложной ссылке на популярную остроту – это Хаксли-отец, великий биолог-эволюционист, который мог быть у Набокова в списке обязательного чтения в тот год учебы на двух факультетах в Кембридже.

И все же кажется, что что-то знакомое, беловское присутствует и в топике рассказа. Это мотив «провала». В экспозиции как бы вскользь говорится о «жизни в гостинице, одиноко горевшей в провале гор», но это место лишь предвещает главный провал, «черный провал», о котором боится думать герой Набокова, Керн, – это смерть его жены и манящее его самоубийство: «Сколько их было уже, шелковых тряпок этих, как он силился занавесить ими черный провал!..» (с. 39).

У Белого тема «провала» присутствует с самого начала, со стихов «Золота в лазури»: «Провалы, кручи, гроты» («Вечность»), «В провал слетели камни под ногою» («Возврат»), «Я в провалы зияющей ночи» («Успокоение»). Сравним у Блока знаменитое «над бездонным провалом в вечность»; «бездонный провал» – это точная цитата из «Страшной мести». В «Петербурге» Белый щедро использовал многозначный мотив провала: в романе двадцать четыре «провала» или «проваливания». Они могут быть и частью портрета: щетина, как иней, оттеняет в лице старика-отца героя «темные глазные провалы и провалы под скулами»[440].

Как и у Белого, слово «провал» в главном своем значении варьируется у Набокова в портретных описаниях – например, ангела, у которого «на плечах под ключицами были теневые провалы» (с. 50), то есть то же слово используется в другом, невинно-оптическом смысле. Есть у «провалов» и акустический смысл: о танцующем герое у Набокова говорится: «Не дыша, входил он в звуковые провалы», то есть синкопы (с. 40). Эффект тут достигается двойной – и размывание смысла, и усиление самого повтора. Так что можно считать, что само это словоупотребление тащило за собою беловскую ауру – тем более в комплекте с метафизической гоголевско-символистской «бездной»: потому что в том же пассаже читаем: «А провала не скрыть, бездна дышит, всасывает». Любопытно, что и в рассказе «Слово» «провал» присутствует, и именно по отношению к ангелам, которые вырастают «из каких-то ослепительных провалов» (с. 32). Это слово настораживает, именно оно намекает, что ангелы – все, кроме одного, еще не полностью оторвавшегося от земли, – окажутся безразличны к земным катастрофам.

Есть еще одно отчетливо «беловское» уподобление в рассказе «Удар крыла»: «и словно пружина, звякнув, раскрутилась у него в мозгу: Парабеллум» (с. 45). У Белого в голове героя всегда «крутится» мозговая игра, и из нее проистекают разные нехорошие вещи – например, в «Петербурге»: «и крутились в сознании обитателей мозговые какие-то игры, как густые пары в герметически закупоренных котлах»[441]. Итак, реминисценции А. Белого в «Ударе крыла» присутствуют в разных видах: тут и отталкивание от символистской теургической темы, воспринятой в раннем рассказе «Слово», и приемы экспрессии, и отдельные памятные словоупотребления, как бы носящие его «марку».

А вот рассказ весны 1924 года «Пасхальный дождь» уже лишен той назойливой квазибеловской экспрессии, о которой говорилось выше. Зато он использует символический образ, введенный Белым еще в первой, Северной (Героической), симфонии и развитый во Второй (драматической). Это мотив черной старухи – она же птица печали.

Мы уже отмечали, что героиню рассказа, бывшую гувернантку Жозефину, сопровождают многочисленные указания на черноту. Перед нами нагнетание символического цветового мотива, связанного с отрицанием жизни, тревогой, печалью. Ее компаньонка тоже носит черное. Жозефина вкупе со своей компаньонкой выступают как члены некоей секты черных старух, печальных и обидчивых. Возможно, здесь аукнулись символические черные старухи из «Второй Симфонии (драматической)» Андрея Белого (1902), взывающие к состраданию: вначале какие-то две женщины в черном наблюдают из окна за одним из персонажей Поповским; затем к молодому философу приходит гостья – бедная родственница в черном, с морщинистым лицом: она потеряла сына, она никому не нужна, о ней все забывают, и ей некому рассказать о своей печали[442]. Она садится у зеркала, и вскоре в тексте появляются другие такие же:

«3. С противоположной стороны улицы открыли окно две бледные женщины в черном. 5. Обе были грустны, точно потеряли по сыну. Обе были похожи друг на друга. 6. Одна походила на зеркальное отражение другой»[443].

То есть эти женщины в черном множатся в зеркалах! Далее во 2-й Симфонии такой же бледной женщиной в черном оказывается сама Вечность, которая у Белого тематизируется как печаль:

«2. Это была как бы строгая женщина в черном, спокойная <…> успокоенная. 4. <…> она клала каждому на сердце свое бледное, безмирное лицо. 5. Это была как бы большая птица. И имя ей было птица печали[444]. 6. Это была сама печаль»[445].

Набоковская Жозефина со своими тревожными глазами и траурными бровями – тоже сама печаль; и она тоже в структуре рассказа с помощью символического эпизода привязана к птице, нелепой, толстой, старой, как и она сама, и тоже ищущей приют, вспомним: «громадный старый лебедь бил крылом, топорщился – и вот, неуклюжий, как гусь, тяжко перевалился через борт» (с. 79).

В 1936 году вышла французская новелла «Mademoiselle O» – вариация на тему юношеского рассказа. В этом и дальнейших воплощениях набоковской героини мотив птицы-печали только развивается, что усиливает шансы моего предположения. В «Других берегах» Мадемуазель издает возглас, звучащий «граем потерявшейся птицы» и вдобавок выражающий «бездну печали – одиночество, страх, бедность, болезнь и мольбу доставить ее в обетованный край, где ее, наконец, поймут и оценят…»[446]. В довершение всего в этом эпизоде на ней еще и «шляпа с птицей». Эпизод с лебедем в поздней новелле, в отличие от «Пасхального дождя», кончается неудачей. Так что птица-печаль так и осталась лейтмотивом судьбы героини, значимость которого только резче прочерчивается в поздней версии.

Кстати, насчет птицы-печали и важности этого символического мотива для Набокова. Есть картина Виктора Васнецова «Песни радости и печали. Сирин и Алконост» (1896), на которой изображены две девы-птицы, слева черная, печальная, а справа розовая, веселая. Здесь Сирин грустит и плачет, а Алконост смеется. Но у Блока в стихотворении «Сирин и Алконост» наоборот: Сирин радостен, а Алконост горюет. Так что за этой набоковской фразой о птице-печали, может быть, стоит вот эта самая итоговая неоднозначность собственного псевдонима.

И наконец, надо упомянуть о других проявлениях цветового кода в рассказе о гувернантке в его первом, русском, воплощении. Мне кажется, что в использовании желтого цвета здесь сказался символизм цветов «по Белому». Знакомые Жозефины, которые не слишком добры к ней, – русские эмигранты Платоновы – даны в депрессивном желтом колорите: желтый табак мужа и желтый парик жены. Вспомним о негативной коннотации желтого цвета в «Петербурге» Белого. Тут и желтоватая муть, и желтоватые невские пространства, и желтые казенные дома и дом героя, и темно-желтый Липпанченко, и дудкинские четыре желтых стены, и желтые обои у них в квартирах, и монголы, которые мерещатся им на обоях, и желтая пята, и даже желтая пятка и желтый ноготь Аполлона Аполлоновича. Так и здесь, в «Пасхальном дожде», желтизна кодирует негатив. После холодного и насмешливого приема у Платоновых полубольная героиня простужается и заболевает пневмонией.

При том что используется художественный инструментарий Белого, Петербург снов набоковской героини – это все же совсем другой, чем у Белого, город – тут он цветной, просторный и праздничный. Несомненно, такая трактовка полемична по отношению к ужасной и губительной столице в описании А. Белого. Особенно чувствуется эта полемичность, когда речь заходит о Медном всаднике.

Хотя Всадник у Набокова ведет себя наподобие Всадника у Белого, то есть соскакивает с коня: «…и Царь Петр вдруг спрыгнул с медного коня, разом опустившего оба копыта» (ср.: «и где опустишь ты копыта?») – но ведет он себя вовсе не как страшный беловский Всадник: «…и подошел к Жозефине, с улыбкой на бурном, зеленом лице» (с. 80): лицо бурное, потому что в пушкинской «Полтаве» Петр (живой, не памятник) «весь как Божия гроза» – и зеленое, потому что в «Петербурге» оживший памятник сохраняет цвет патины: «фосфорически заблистали и литое лицо, и венец, зеленый от времени…»; «в медных впадинах глаз зеленели медные мысли»[447].

Однако Медный всадник в нашем раннем рассказе никого не губит безвозвратно – наоборот, он награждает героиню живительным троекратным пасхальным поцелуем, то есть ведет себя, как живой царь Петр в другом сочинении Пушкина:

И в чело его целует,

Светел сердцем и лицом…[448]

Итак, Набоков в течение года-двух преодолевает зависимость от беловских и квазибеловских внешних приемов, однако берет на вооружение некоторые символические образы мэтра. При этом он резко не соглашается с ним в пластической подаче и эмоциональной оценке своего родного Петербурга.

Привыкши выковыривать изюм

(Об иудейском прокураторе, еврейской черной свадьбе и красавице Одессе)

На древнеримский лад. Есть «открытие», которое делает каждый, кто открывает второй том трилогии Д. С. Мережковского «Христос и Антихрист» – «Воскресшие боги (Леонардо да Винчи»): и жирный зеленый крем, и полеты на метлах и боровах, и ужасно-прекрасный Люцифер – вся эта оккультная бутафория булгаковского романа взята отсюда.

Но кто, охотясь за булгаковскими претекстами, замечал в том же романе такую, например, сцену? Прощаясь с Леонардо у рва, укрепленного тем миланского замка, герцог Лодовико Сфорца Моро приобщается к его будущей вечной славе: «Пусть люди говорят, что угодно – а в будущих веках, кто назовет Леонардо, тот и герцога Моро помянет добром!»[449] Эта фраза удивительно похожа на другое пророчество: «Мы теперь будем всегда вместе, – говорил ему во сне оборванный философ-бродяга <…>. – Раз один – то, значит, тут же и другой! Помянут меня – сейчас же помянут и тебя!» При всем смысловом различии этих «поминаний», будет ли такой уж дерзостью предположить, что для Булгакова во второй половине 1920-х именно Мережковский служил литературным камертоном?

При чтении вводной сцены с римским прокуратором у Булгакова вспоминается другая фраза – причем тоже «из римской жизни», тоже про воина, и тоже из трилогии Мережковского: из первого его романа «Юлиан Отступник» (1895):

«В пустой половине, отделенной занавеской, на единственном ложе, узеньком и продранном, за столом с оловянным кратером и кубками вина (тут, перед глаголом, цезура – читатель переводит дух. – Е. Т.) возлежал римский военный трибун шестнадцатого легиона девятой когорты Марк Скудило»[450].

Сходную пропорцию начальных и конечных колонов, ту же последовательную расстановку обстоятельств (только у Булгакова они все разные), ту же цезуру перед сказуемым и ту же структуру подлежащего: полный чин, имя, фамилия мы находим в козырной фразе «Мастера и Маргариты»:

«В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого (и здесь цезура перед глаголом. – Е. Т.) вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат».

Конечно, у Булгакова получилось лучше: у него нет монотонной однородности первого и второго обстоятельств, что позволяет обойтись без запятых, и нет их одномерности – во втором колоне у него три слова, равные по длине четырем в первом, вместо двух колонов по четыре слова у Мережковского – что и создает волшебный эффект. Вместе с тем оба автора в центральные длинные колоны вмещают обстоятельства времени и места (Мережковский перегружает) и, замедляясь на титуле, выруливают на ударный финал – имя.

Некоторые критики внедряли в сознание читателя мысль, что Мережковский – плохой писатель. Такой точки зрения придерживался А. Волынский, у которого был конфликт с Мережковским в середине 1890-х, а позднее – Борис Эйхенбаум. В 1920-е уже никому в советской России не пришло бы в голову заступиться за эмигранта Мережковского. Не будем, однако, забывать, что именно он первый попробовал применить к русской исторической прозе флоберовское реалистическое письмо в духе «Саламбо», что именно он просветлил русский исторический роман чеховской легкостью и смягчил чеховским субъективизмом – вспомним его прозвище «золотое перо»! Почему бы в процессе модной тогда в молодом поколении «литучебы» ему и не стать бы для Булгакова образцом – таким, каким для Фадеева оказался Лев Толстой, а для Николая Островского – Серафимович? А Булгаков сам как бы высветлил и разгрузил своего литературного «родителя».

Коротенькие мысли и долгая память. Черепаха Тортила называет Буратино «деревянным дурачком с коротенькими мыслями». Так отозвался о компании своего сына-подпольщика Степан Трофимович Верховенский в главе 3 «Бесов»: «люди с коротенькими мыслями». Алексей Толстой свой «маленький роман для детей и взрослых» писал в 1935 году, но вполне вероятно, что тут дал себя знать более актуальный для его литературной юности контекст этого классического словоупотребления. Я предполагаю, что Толстой помнил появившуюся в 1909 году рецензию символистского критика Георгия Чулкова, тогда его ближайшего друга, на появление знаменитой горьковской повести «Исповедь». Чулков в ней хвалит Горького нового, но не забывает и попрекнуть его Горьким старым:

«<…> Когда прислушиваешься к этим внятным и живым словам, как будто видишь человека, бежавшего из тюрьмы: около трех лет (боюсь перепутать сроки) Максим Горький сидел за тюремной решеткой коротеньких мыслей о своем бутафорском безличном человеке. Теперь, слава Богу, он вновь полюбил землю <…>»[451].

«Новыми» на 1909 год, когда вышла «Исповедь», были религиозные искания Горького, отраженные в этой повести, – так называемое «богостроительство», близкое религиозным исканиям самого Чулкова. По контрасту и без всякого сожаления тот напомнил в рецензии о горьковской предыдущей, социал-демократической, фазе как о сидении «за решеткой коротеньких мыслей» (именно они и воплотились в «очень своевременной книге», по выражению Ленина, повести «Мать» (1906), со временем почему-то повышенной в чине до «романа»).

В начале 1910-х Чулков настолько сдружился с Толстым, что Блок даже считал, что он отрицательно на него влиял. Возможно, как раз под воздействием Чулкова Алексей Толстой написал свою пьесу «День Ряполовского» – о помещике-анархисте, которого перед смертью посещает религиозное озарение в духе народности и соборности. В 1917 году оба они сотрудничали в либеральном «Народоправстве», а в 1918-м Толстой подарил Чулкову оттиск своего рассказа «Милосердия!» с надписью: «На память об Октябре». О своем знакомстве с Толстым сам Чулков подробно рассказал в своих мемуарах, вышедших в 1930 году.

В 1935 году Толстой успел уже сблизиться, как никогда раньше, с Горьким, за три года до того вернувшимся в Советский Союз, и его наверняка занимала фигура «пролетарского писателя». Мы знаем, что к его творчеству Толстой вообще относился весьма скептически, и, вероятно, крохотная озорная реминисценция всплыла из давнего презрения символистов к той фазе творчества Горького, которая теперь, в середине 1930-х, оказалась канонизированной.

Таки я жил тогда в Одессе… Население Одессы давным-давно сменилось, но с уникальным языком этого филологического заповедника пока все в порядке. Здесь даже издавалась одно время газета под названием «Или?». Прогулки по тенистым улицам, как правило, увенчиваются находками вроде «Поликлиника мужских заболеваний „Андромед“», что дает мыслям толчок: действительно, почему бы и не Персей и Андромед? Так сказать, современное прочтение мифа…

Общение с местным народом также свидетельствует: оснований для беспокойства пока нет. Шофер такси так откомментировал поведение соседнего водителя в потоке машин: «Подумаешь, тоже мне – директор землетрясения!»

Исторические разыскания в области одесской периодики показали: так было всегда. Например, в газете «Одесский листок» С. Ф. Штерна в ноябре 1918 года есть статья, обращенная к пробольшевистским одесским студентам, которые бунтовали и не давали учиться другим – статья называлась «Не угасайте огня!», то есть священного факела университетских традиций. Автор, между прочим, отнюдь не бабелевский персонаж, как можно было бы подумать, а известный украинский националист, профессор Линниченко. С тех пор «угасали огня» очень эффективно: в великолепной Публичной библиотеке Одессы, где когда-то директорствовал Александр де Рибас, советская лукавая система двойных каталогов создала непробиваемую стену вокруг всякой «неправильной» литературы, так что не только получить этот самый «Одесский листок» за крамольный год, но даже узнать о его наличии было невозможно[452].

Но упорство вознаграждается, и мне все-таки выдали эту драгоценную тоненькую папку с хрупкой, ломкой бумагой! (Потому что там тогда еще не наступил тот этап зажима, который уже наступил в «Ленинке», где вам выдадут нечитаемый микрофильм, и вы ознакомитесь с заголовками, а подшивка опять будет навеки упрятана под замок.) И я читала, и щурилась на мелкий шрифт, и переписывала от руки, и вдруг увидела следующую крохотную заметку:

«В черные годины свирепствования холерной или чумной эпидемии установился обычай совершать так называемую черную свадьбу, то есть совершать венчание какой-либо бедной четы на кладбище.

Вчера (т. е. 1 окт.) на первом (старом) евр. кладбище состоялось венчание четы Вайнфус – Блинская. Обряд венчания совершил дух. раввин И. Гальперин»[453].

Такая свадьба, будучи магической компенсацией малого ущерба – бедности вступающих в брак, как бы создавала противоток добра, способный одолеть угрозу надвигающегося великого горя – мора, глада, труса. Здесь же речь явно шла об отчаянном желании одесских евреев не допустить беды, уже ими испытанной. Одесса была освобождена от «первых» большевиков добровольческими войсками летом 1918-го. Черная свадьба, к которой принято было прибегать как к крайнему средству, видимо, понадобилась в октябре 1918-го, чтобы снова не оказаться под советской властью. И это подействовало! Эффект, однако, был недолгим: Одесса пала уже в апреле 1919-го. Правда, осенью того же года большевиков оттеснили опять – но всего на какие-то полгода. С черной оспой или какой-нибудь бубонной чумой сладить было проще.

Однако все претерпевший город все-таки уцелел, мощеный синей вулканической лавой, которую возили из Неаполя на обратных рейсах вместо балласта, и заросший японскими акациями-сефорами. Нет, хотелось бы вернуться в Одессу! Там я сама своими ушами слышала, затаившись в углу лавочки, не дыша, боясь спугнуть, как одна продавщица сказала другой: «Но вернемся к нашим баранам моей туманной юности».

Дальних колоний хинин, или Маленькие вещи

В «Звезде» № 10 за 2017 год поэт Давид Раскин в статье «Облака уплывающих империй» сопоставил мандельштамовское стихотворение «Я пью за военные астры» (1931) со стихотворением Редьярда Киплинга «Туземец» (1894; русский перевод – 1936). Автор этих строк в свое время заметила необъяснимое сходство этих двух текстов, но, отчаявшись найти доказательства знакомства Мандельштама с этим стихотворением, решила держать свое наблюдение при себе.

Однако теперь, раз этот сюжет, с легкой руки петербургского поэта, опубликован, ничто не мешает представить все аргументы за и против того, что литературное влияние в этом случае могло иметь место.

Я пью за военные астры, за все, чем корили меня:

За барскую шубу, за астму, за желчь петербургского дня,

За музыку сосен савойских, Полей Елисейских бензин,

За розы в кабине роллс-ройса, за масло парижских картин.

Я пью за бискайские волны, за сливок альпийских кувшин,

За рыжую спесь англичанок и дальних колоний хинин,

Я пью, но еще не придумал[454] – из двух выбираю одно:

Веселое асти-спуманте иль папского замка вино…

(1931)

Александр Жолковский в классической статье[455] указал на очевидный русский претекст мандельштамовского стихотворения: это «Друзьям» – позднее (1862) стихотворение Вяземского, написанное «новомодным» в 1860-е размером, воспринимавшимся как «некрасовский», и звучащее странно современно: «Я пью за здоровье немногих, / Немногих, но верных друзей». Давид Раскин предположил еще один возможный импульс, гораздо более близкий по времени, который позволяет распознать новые смысловые нотки в знакомом стихотворении. Это киплинговское «The Native-born» (1894), по-русски известное как «Туземец». Стихотворение впервые появилось в печати в переводе Б. Брика[456] в знаменитом сборнике переводов из Киплинга, выпущенном Валентином Стеничем[457] в 1936 году[458]. Впрочем, правильнее было бы перевести «Туземцы» – ведь в оригинале используется множественное число: «A health to the Native-born! // They change their skies above them»; речь идет об англичанах, рожденных и выросших в колониях, – как и сам Киплинг, появившийся на свет в Индии. Самое точное название предложил В. Бетаки: «Уроженцы колоний».

Александр Жолковский перечислил четыре формальных черты, совпадающих у Вяземского и Мандельштама: это выбор перволичной формы, совпадение начала тоста с началом стихотворения, формула тоста («пить за»), и размер – трехстопный амфибрахий.

Стихотворение Киплинга – это развернутый заздравный тост, тоже провозглашаемый от первого лица (здесь во множественном числе). Киплинговский текст открывается здравицей королеве – по традиционному порядку первой. Все стихотворение пронизано повтором формульного Drink to (пить за): «We’ve drunk to the Queen – (God bless her! – ), в русском переводе: «Всевышний, храни королеву!» Далее на протяжении всего стихотворения формула более десяти раз повторяется как «To (за)» в анафоре:

To the men of the Four New Nations (За Четыре новых народа),

And the Islands of the Sea – (За отмели дальних морей),

To the last least lump of coral (За самый последний… риф) <…>

To the hush of the breathless morning / On the thin, tin, crackling roofs

(За утро на кровлях железных, / Звенящих от наших шагов),

To the haze of the burned back-ranges / And the dust of the shoeless hoofs…

(За крик неподкованных мулов, / За едкую гарь очагов)».

Размер киплинговского стихотворения – трехстопный дольник, в котором варьируют все стопы (в стопе три, два и один слог, подвижное ударение, разнообразие комбинаций стоп в строке), с амфибрахием он никогда полностью не совпадает, но часто звучит, как амфибрахий, к концу нечетных строк, где трехстопность плюс женская рифма создают амфибрахическую стопу: ср. «To the hush / of the breath / less morning». Надо напомнить, что в английской поэзии Киплинг был замечательным новатором, и его свободно варьирующие дольники, близкие к народной поэзии, не только позволили ввести в стих современную разговорную речь, но и придали ему необычайное богатство звучания.

Главной тональностью «Астр» был вызов: Н. Я. Мандельштам называла это стихотворение «дразнилкой». По мнению Жолковского, «Астры», как и прототекст Вяземского, – это своего рода «криптограмма верности <…> друзьям и общему поэтическому прошлому»[459]. И в стихотворении Киплинга, особенно на взгляд из советского контекста, различим вызов: «Туземец», воспевающий всемирную солидарность скромных строителей империи, мог показаться наиболее политически вызывающим и наименее пригодным для публикации из всех киплинговских стихотворений. В любом случае оно не было опубликовано в русском переводе в 1922 году в разгар нэпа, в момент наибольшей литературной свободы. Можно уверенно сказать, что в 1931 году «Туземец» звучал, на советский слух, еще неприемлемее, поскольку утверждал имперские ценности главного противника России – Британии, противостояние с которой обострилось в конце 1920-х (так называемый «ультиматум Керзона»).

Первая и лучшая переводчица Киплинга Ада Оношкович-Яцына[460] получила толстый том стихотворений этого поэта в августе 1921 года – от кого, в дневнике не говорится, но, вероятно, от Чуковского, главного петроградского англофила. Это мог быть том «Inclusive Verse» (1919), в который входило и стихотворение «The Native-Born». Весь следующий год Оношкович-Яцына над ним работала, и в 1922-м вышла книжка из двадцати двух «Избранных стихотворений» Киплинга в ее переводах.

Тетради дневников Яцыны за этот период уничтожены. Причины тому могут быть как политические, так и личные: с весны 1920 года развертывался страстный роман между нею, двадцатидвухлетней девушкой и начинающей переводчицей, и ее мэтром по Литературной студии Дома искусств Михаилом Леонидовичем Лозинским, зрелым поэтом и семейным человеком. Ради этой любви Яцына осталась в Петрограде, когда эмигрировала ее семья[461]. Григорий Кружков объясняет блистательность ее переводов Киплинга именно тем, что они создавались в сотрудничестве с Лозинским – она ведь сама пишет в дневнике, что тот их правил[462].

«Туземца» нет ни в составе двадцати двух переводов Ады Оношкович-Яцыны[463], напечатанных в ее книжечке 1922 года, ни в ее переиздании – в сборнике 1936 года, вышедшем после ее смерти в 1935-м (от неудачной операции). Можно объяснить это отсутствие в сборнике 1922 года демонстративно «империалистическим» пафосом стихотворения. Но что и в 1936-м этот гипотетический перевод не всплыл, и бриковский оставался (до недавнего времени) единственным, видимо, означает, что Яцына этого стихотворения не переводила вообще.

Так как же могло киплинговское стихотворение быть известно Мандельштаму к 1931 году? Английского он не знал, Киплинга читал в переводах, дважды упомянул «Книгу джунглей» (1893–1894; русские переводы – с начала 1900-х): в его «Кассандре» конца 1917 года человек (А. Ф. Керенский, которому эти стихи посвящены) «Волков горящими пугает головнями – Свобода, Равенство, Закон»[464]. Г. Кружков увидел тут сходство с той сценой «Книги джунглей», где Маугли спасает старого вожака Акелу от смерти: «Маугли опустил сухую ветвь в огонь, и ее мелкие веточки с треском загорелись. Стоя посреди дрожащих волков, он крутил над своей головой пылающий сук». В 1934 году в очерке «Сухуми» Мандельштам снова вспоминает о «Книге джунглей»: «Боюсь, еще не родился добрый медведь Балу, который обучит меня, как мальчика из джунглей Киплинга, прекрасному языку „апсны“»[465].

Итак, Мандельштам стихотворения «The Native-Born» знать не мог. И тем не менее можно допустить, что оно могло быть известно в ленинградском литературном кругу в какой-то русской версии, в чьем-нибудь другом переводе или пересказе на русский, или, по старой традиции, во французском переводе, полезном для русских переводчиков, до середины XX века знавших французский, как правило, лучше английского. Известно именно потому, что было заведомо самым «одиозным».

Надо учитывать, что после Первой мировой войны Киплинг стал у русского читателя любимейшим поэтом, а в 1920-е русские стихотворцы состязались в его переводах. Многие пропитались его духом, подражали ему, как В. Луговской. В Ленинграде увлекались Киплингом Николай Тихонов, Мих. Фроман, Е. Г. Полонская и другие. Когда составлялся сборник Стенича, собиравшийся много лет, но вышедший только после смерти Киплинга в январе 1936-го, за каждое стихотворение соперничали несколько поэтов. Сам Стенич давно переводил прозу Киплинга – уже в 1930 году вышли его переводы киплинговских рассказов «Отважные мореплаватели»; очевидно, работа над представительным сборником стихов Киплинга шла параллельно, с конца 1920-х. Стенич, один из самых образованных ленинградских[466] литераторов, экстравагантно одевался, увлекался джазовой музыкой, бесстрашно говорил, что думал, и славился своим убийственным остроумием[467]. Сама инициатива перевода «Туземца», вероятно, принадлежала ему: отсутствие этой программной вещи в итоговом посмертном сборнике поэта выглядело бы явным пробелом – образ «певца империализма», нарисованный в предисловии Миллер-Будницкой, надо было подкрепить фактами. Так что гипотетически Мандельштаму проще всего было узнать эти стихи через посредство Стенича, с которым он дружил и который считал его гением.

Это возможно: в 1924–1927 годах Мандельштамы жили в Ленинграде и Царском Селе. В 1928-м Осип Эмильевич уехал из Ленинграда, где шел скандал вокруг переводов де Костера, в Москву, получил работу в «Московском комсомольце» и начал снимать жилье. Отсюда в марте 1930-го он был командирован в Армению и провел там семь месяцев – до сентября 1930-го. На обратном пути поэт посетил Грузию, задержался в Москве, безуспешно пытаясь найти жилье и работу, и только в ноябре 1930 года вернулся в свой город, поселившись у брата, на 8-й линии Васильевского острова. Той осенью он вновь обратился к поэзии (подборки в журналах: Новый мир. 1931. № 3; 1932. № 4, 6; Звезда. 1931. № 4)[468]. О трагическом самоощущении поэта в то время свидетельствуют такие его стихи, как «Я вернулся в свой город…» – именно таким был фон «дразнилки». Тогда-то он и мог узнать про готовящееся издание переводов Киплинга.

Как бы то ни было, «Туземец» идеально подходит на роль своего рода смыслового «прообраза» мандельштамовского тоста. Мандельштам ухватил «самую суть» киплинговского стихотворения, дающего перечень слабо связанных друг с другом, неожиданных, прихотливых «маленьких вещей», которые в совокупности, однако, охватывают «все мирозданье». У Мандельштама это уютное мирозданье цивилизованного европейца – от Петербурга до Парижа, Швейцарии, Савойи, Англии и лишь оттуда до «дальних колоний».

У Киплинга этот прием «обнажается» прямо и внятно: «Let a fellow sing o’ the little things he cares about» («Так славьте же вещи, которыми мы дорожим»). В переводе не сказано, однако, что это именно «маленькие вещи», которые ввиду самой своей хрупкости и необязательности столько значат для памяти чувств. У Киплинга сюда подключается целая цепь метонимий, охватывающих впечатления индийского детства и первого дома: «За утро на кровлях железных, Звенящих от наших шагов, За крик неподкованных мулов, За едкую гарь очагов». Кроме этих «маленьких вещей», Киплинг приводит метонимические приметы самых разных краев, входящих в империю. Вот Южная Африка, где Киплинг подолгу жил: «To the home of the floods and thunder, / To her pale dry healing blue – / To the lift of the great Cape combers, / And the smell of the baked Karroo» («За родину ливней и грома, За ту, чья целебна лазурь, И запах сухих плоскогорий, И волны у мыса Бурь!»); вот Англия: «За тихую славу аббатства (Без этого нет англичан!)», то есть Вестминстерского аббатства, где погребена сама английская история. Есть даже целая строфа, где стереотипная формула «овцы на тысяче холмов» обозначает Новую Зеландию. Переводчик, однако, сделал овец «буйволами в тысяче чащ», что плохо вяжется с описываемой здесь же умеренностью климата этой колонии: «To the smoke of a hundred coasters, / To the sheep on a thousand hills, / To the sun that never blisters, / To the rain that never chills (За плаванье шхун каботажных, / За буйволов в тысяче чащ, /За дождь, не грозящий ознобом, / За солнце, чей луч не палящ…)».

Суммируем: по целому ряду идейных, структурных, жанровых, интонационных и просодических черт, по ведущей роли метонимий, а также по ощутимой внутренней полемичности с «ценностями современности» стихотворение Киплинга «предвещает» мандельштамовский короткий тост. И, хотя невозможно доказать ни знакомства поэта с английским оригиналом, ни наличия неизвестного нам неопубликованного перевода, существование его (или какого-то следа его, или даже проекта его) весьма вероятно в близком Мандельштаму круге литературного общения. Это делает небесполезным введение «The Native-born» в список предположительных мандельштамовских претекстов.

Гюрза Тенгинского полка: генделевская ода Лермонтову

В Израиле любили русские книги. В конце XIX – начале XX века первая волна русских евреев, строителей страны, привезла с собой Лермонтова, Некрасова и Фруга, а жизни училась по позднему Льву Толстому – кибуцник, так сказать, одной рукой пахал, а другой листал его поздние статьи. Вторая волна приехала в революцию – с Блоком. После Второй мировой советские евреи принесли любовь к Есенину. Эта волна вывезла и особенно трепетное отношение к «Войне и миру» Льва Толстого. «Какое мне дело до того, как Толстой искажал исторические источники о 12-м годе? Я с „Войной и миром“ прошел три войны, я сам был капитан Тушин, я вот этими руками бросал в них снаряды!» – как сказал нам в Тель-Авиве один бригадный генерал (три войны были кампании 1956, 1967 и 1973 годов). В 1970-е уже наше поколение прихватило с собой Веничку Ерофеева (его первая публикация на Западе появилась в 1973-м в иерусалимском альманахе «Ами») и Иосифа Бродского. Сейчас переводят Акунина, Битова, Пелевина. Книги пока еще читают.

Русская классика переведена на иврит вся, многое по два и по три раза, потому что по мере того, как обновлялся иврит, старые переводы устаревали. Пушкин переведен почти весь – и очень хорошо, но не он стал первой любовью становящейся поэзии на иврите. Дело было в начале XX века, когда еврейские поэты в Вильне, Варшаве, Одессе начинали возрождать древний язык. Основатели молодой израильской поэзии говорили, что поэтом их юности был Лермонтов: «Пушкин не был чужд нам, но наша кровь пришла в волнение от лермонтовского „Демона“», – писал поэт Я. Фихман[469]. Не только богоборчество вдохновляло еврейскую светскую поэзию, делавшую тогда первые шаги. Надо думать, что не меньше очаровывало свободное проявление личного религиозного чувства у Лермонтова. В особенности любимо было стихотворение «Когда волнуется желтеющая нива…» (1837) – его переводили одиннадцать раз.

Лермонтова любили в Израиле и в силу того обстоятельства, не слишком известного в России, что из всей русской классической литературы он один проявил сочувствие к гонимым евреям. Я имею в виду его раннюю незаконченную драму «Испанцы» (1830), впервые опубликованную в 1880 году в сборнике «Юношеские драмы Лермонтова». Ее возникновение принято связывать с так называемым Велижским кровавым наветом, который был прекращен благодаря адмиралу Мордвинову – свойственнику Арсеньевой, подолгу гостившему в Тарханах.

Особенное внимание израильского читателя Лермонтов приковал к себе, когда у него нашелся чудо-переводчик, сотворивший на иврите нечто большее, чем перевод: хрустально-прозрачный и целиком аутентичный текст Лермонтова на другом языке – при этом текст современный! Это поэт Борис Гапонов (1934–1972), работавший всю жизнь в Советском Союзе. Больной, живший в ужасных условиях в Грузии, он переводил на иврит русскую и грузинскую поэзию и умер через полгода после переезда в Израиль. Иврит он выучил сам, сперва у деда-раввина, прошедшего лагеря, далее – по книгам. Гапонов перевел «Героя нашего времени» (1972) и подготовил сборник «Лирика», включающий 145 лермонтовских стихотворений.

Когда преподаешь русскую литературу израильтянам нового поколения, никогда не знаешь, что они в ней полюбят. Нам удивительно, что их любимым героем неизменно оказывается удалец Долохов, а не русские Гамлеты – Андрей и Пьер. Однако больше всего израильтяне любят «Героя нашего времени». Горы, мирные и немирные туземцы, молодость, ирония, женщины и кони – и смерть, которая рядом. Одна израильская студентка сказала, что перед ней открылся новый мир: «Что может быть лучше, чем бокал красного вина, сигарета и „Княжна Мери“?»

Но по-настоящему Лермонтов в Израиле оказался остро востребован, когда сюда попали русские репатрианты 1970–1980-х и впервые увидели войну. Самым ярким лицом русско-израильской литературы был поэт Михаил Генделев. Он репатриировался из Ленинграда в 1977-м, а умер в 2009-м, не дожив до шестидесяти. Генделев уезжал от петербургской эпигонской ностальгии «ленинградской школы». В Израиле он подоспел к Ливанской кампании 1982 года, в которой участвовал как врач, и война надолго стала главной его темой. Лермонтов оказался нужен ему как двойник, полтора столетия назад тоже оказавшийся в центре кровавой схватки со страшным врагом. И враг, казалось, был тот же самый.

Свою вторую книгу он назвал без ложной скромности «Стихотворения Михаила Генделева» (1984) – прямая аллюзия на «Стихотворения Михаила Лермонтова». В ней описана война в лунных садах Аллаха; смерть, летящая между деревьев, среди «железных апельсинов»; бальзамический воздух и благословенная земля, усеянная зацветающими трупами. Книга строилась на романтическом контрасте ужаса и красоты, в нее необходимым элементом входила некоторая стоическая отрешенность в показе – так в «Валерике» (1840) в виду трагических сцен я-рассказчик отмечает свое оцепенение: «Но не нашел в душе моей / Я сожаленья, ни печали»[470].

В зрелых книгах Генделева стержневой темой становится Бог, поэт спорит с Господом. Его поэзия горяча, экспрессивна, часто кощунственна. Он говорил с гордостью: «Я пишу то, что нельзя». Стихотворение «Памяти Демона» (2004), которое я хочу рассмотреть, – это тоже то, что нельзя.

Модус этого стихотворения – животворящее кощунство, модус, столь излюбленный Иосифом Бродским. Поэт начинает свой портрет Лермонтова-демона с образа ядовитой змеи:

1

Как

змея учат молоку

так

змеи любят молоко

но

в молоке перед грозой скисает жало

гюрзу тенгинского полка

вспоила смерть его строку

железным ржавым молоком

не отпускала от груди

не

удержала[471]

Гюрза – вид гадюки, змея, очень ядовитая и опасная. Легко объяснить этот образ эпитетом «ядовитый», ставшим традиционным по отношению к Лермонтову с его обычаем издеваться над ближними – см. выражение «проучить ядовитую гадину»: Висковатов поясняет, что он сам его слышал от многих в своих разговорах со свидетелями событий в Пятигорске[472]. Змеи не только не пьют молока, но у них не имеется и жала – это фигура речи. Для поэта это разбег, чтобы обосновать железное молоко смерти-кормилицы. Во второй строке шок только усиливается:

2

шармер на водах кислых дев

звездострадальца на манер

мадам

да он мясник

мадам

старлей спецназа

царя игральный офицер

младой опальный волкодав

вцепившийся

как бультерьер

в хребет

Кавказу

При лобовой установке на шокирующее осовременивание здесь встроены тонкие литературные аллюзии: первая строка повторяет интонацию и структуру заглавия «Певца во стане русских воинов». Больные или бесперспективно закисающие девы слиплись по смежности с кислыми водами Кисловодска. Звездострадалец: так посмотреть – эвфемизм неприличного слова, посмотреть этак – все-таки «звезда с звездою говорит». Актуализация («старлей спецназа») наводит на мысль о знаменитом стихотворении Льва Лосева «Валерик», где лермонтовская фразеология проецируется на эпизод афганской войны. Образ Лермонтова, вцепившегося, как бультерьер, в хребет Кавказу, этот хребет двоится: он и географичен, и физиологичен – и все это воскрешает сцену борьбы Мцыри с барсом, причем Кавказ и страшный хищник отождествляются.

Но более всего потрясает читателя то, что герой Генделева описан как каратель, буквально купающийся в крови – и действующий при этом автоматически, бессознательно:

4

он

приходил из-за реки

из дела

выскочив-таки

и с шашки слизывал мозги

побегом базилика

как будто бы и ни при чем

томительно склоняет в сон

и

самому немного

черт

противунравственно и дико

5

лишь злой чечен не спросит чем

после химчистки от плеча

пах правый пах

и

бряк

рукав бекеши

Общий очерк фигуры поэта здесь в духе Владимира Соловьева: Лермонтов – сам демон, его душа, как писал Соловьев, беспросветно погибла[473]:

3

то

саблезубый как Аллах

и на душе его ни зги

ах на устах его молчок

и

на челе его ни блика

– но именно поэтому – и у Соловьева, и у Генделева – он имеет некое знание запредельного происхождения: «Он приходил из-за реки…» – то есть побывав «по ту сторону» – очевидно, по ту сторону добра и зла; именно потому его словесность имеет такую подлинную власть над нами, что вгоняет в озноб:

Но

выскочив из-за угла

стремглав запутавшись в полах

озноб как мальчик-казачок

бежал висеть на удилах

его словесности его прекраснодиколикой

Эта строфа полна спрессованного смысла: словесность Лермонтова – это романтическая лошадь, вставшая на дыбы, которую укрощает, вися на удилах, казачок – Азамат, и он же Казбич, и он же озноб. И вместе с тем – это прекрасноликая дикарка (Бэла и есть «прекрасная», хотя и не по-татарски); в память сюжета «Бэлы» лошадь и женщина взаимозаменимы. Этот озноб, несомненно, – пастернаковская «Лермонтова дрожь», которая есть жизнь: «Я жизнь, как Лермонтова дрожь, / Как губы, в вермут окунал»[474].

Суждение Соловьева о сверхчеловечестве[475], демонизме[476] и нравственной погибели Лермонтова и одновременно о его касании мирам иным[477] есть самое авторитетное о нем суждение в русской традиции, потом смягченное Мережковским (в эссе «Лермонтов – поэт сверхчеловечества») и поэтами XX века: «И за Лермонтова Михаила / Я отдам тебе строгий отчет»[478] (этот «строгий отчет» – цитата из «Журнала Печорина»[479]). Но Генделев идет дальше в своем восторге-ужасе перед сверхчеловеком. Ему недостаточно реальных грехов Лермонтова, его измывательства над женщинами и друзьями, это для него мелковато, и он нагружает Лермонтова грехами посерьезнее, делает его плейбоем-убийцей: «и с шашки слизывал мозги / побегом базилика». Прав ли Генделев?

Речь идет о правительственных войсках, планомерно продвигающихся в глубь Чечни, об экспедициях, в которых Лермонтов действительно участвовал, выказывая чудеса храбрости, но действуя в рамках общего военного предприятия. Каким же образом у Генделева могло составиться впечатление, что Лермонтов был «мясник» – убивал для собственного удовольствия?

Летом – осенью 1840 года Лермонтов принял участие в нескольких экспедициях в Чечню своего полка под начальством генерала Галафеева – в июле, сентябре и конце октября. В октябре ему посчастливилось самому стать командиром небольшого отряда. И это все – ни в 1837-м (в первой ссылке), ни в 1841-м он не воевал.

Конный отряд охотников (то есть добровольцев) Лермонтова был унаследован им от раненого Руфина Дорохова (1801–1852), известного своей отчаянной храбростью и неукротимым нравом, за который он подвергался постоянным разжалованиям в солдаты – и снова за отвагу производился в офицеры. Дорохов давно стал легендой к тому времени, когда Лев Толстой был на Кавказе. Известно, что этот отчаянный смельчак стал прототипом толстовского Долохова: в конце концов, горцы его все же изрубили насмерть на берегах Гойты[480].

Отряд охотников был настоящим сбродом: «татары-магометане, кабардинцы, казаки»[481], одетые в лохмотья, свирепые настолько, что стрельбе они предпочитали резню и напропалую неслись на завалы чеченцев, стремясь скорее ввязаться в дело. Лермонтов спал с ними на голой земле, налетал на завалы, ел вместе с ними, носил грязную красную рубашку, знакомую нам по рассказу Толстого «Набег» (там в ней ходит поручик Розенкранц). В такой рубахе он и был убит, в описи его имущества остались еще семь таких алых канаусовых рубах. Вся история с этим отрядом развернулась в конце октября – начале ноября, во время третьей лермонтовской экспедиции в Чечню, начатой во второй половине октября и оконченной 6 ноября. С этим же отрядом поэт был во втором деле на Валерике, когда полк строил переправу под огнем противника.

Само слово «охотники» и могло младшего поэта сбить с толку. Это были опытные профессионалы, добровольно идущие на самые опасные участки фронта. Скорее всего, фраза из воспоминаний Палена, что они «стрельбе предпочитали резню», чрезмерно подействовала на воображение Генделева. Известно, что Лермонтов со своим отрядом брал на себя охрану пушек, не подпуская к ним горцев. Славу себе на Валерике он снискал как связной офицер, бесстрашно носившийся по фронту под градом пуль, передавая сообщения[482].

Вот еще источник, который можно было употребить во зло: квартирьер полка, барон Лев Васильевич Россильон, рассказывал Висковатову: «Лермонтов собрал какую-то шайку грязных головорезов. Они не признавали огнестрельного оружия, врезывались в неприятельские аулы, вели партизанскую войну и именовались громким именем Лермонтовского отряда»[483]. Слова «врезывались», «головорезы», «партизанская война» могли дать повод к самым смелым фантазиям.

Далее: фраза «мадам да он мясник мадам» опирается на уверенность Генделева, что якобы офицеры полка осудили Лермонтова за жестокость. По устной легенде, версия о том, что имеется какая-то архивная наглухо закрытая информация, будто офицеры полка потребовали убрать от них Лермонтова «за жестокость», пошла от Ираклия Андроникова. Якобы он поведал об этом в неформальной обстановке на Лермонтовской конференции в Пятигорске в начале 1970-х, а одной из слушательниц была покойная Майя Каганская. О Лермонтове-карателе она написала потом в своей статье-рецензии на генделевское стихотворение, вышедшей уже после смерти автора[484]. (Любопытно, что подобная же легенда – об Ираклии Андроникове, якобы распространявшем еретические версии биографии классика, – задействована и в случае фантастической гипотезы о чеченском происхождении Лермонтова.) Андроников, превосходно знакомый со всеми имеющимися документами, соблюдал требуемый официальным литературоведением декорум. Возможно, однако, что «за хребтом Кавказа» он позволял себе расслабиться и какая-то фактическая подкладка у слухов о его «подрывной деятельности» могла существовать.

И все же более вероятно, что никакого коллективного осуждения Лермонтова быть не могло[485]. Известно зато прекрасное отношение к нему в боевых «экспедициях», а кроме экспедиций, он нигде и не был: ведь в штаб Тенгинского полка он явился только в январе 1841 года, почти перед самым отпуском. Дорохов пишет о нем М. В. Юзефовичу: «По силе моих ран я сдал моих удалых налетов Лермонтову. Славный малый – честная, прямая душа, – не сносить ему головы. Мы с ним подружились и расстались со слезами на глазах. Какое-то черное предчувствие мне говорило, что он будет убит. Да что говорить – командовать летучею командою легко, но не малина. Жаль, очень жаль Лермонтова, он пылок и храбр – не сносить ему головы»[486]. Артиллерист Мамацев, грузин фантастической храбрости, вспоминает о Лермонтове с любовью – это его орудия тот охранял со своими охотниками[487]. За вторую экспедицию генерал Галафеев представил поэта к отпуску и награждению золотым оружием и орденом. Другое дело, что весной 1841 года, сидя в тылу и якобы лечась на водах, тот успел восстановить против себя многих сослуживцев.

К вопросу о жестокости: чудовищно жестокой была вообще вся эта кавказская война. Никакого отдельного, тем более добровольного, карательства не было и не могло быть, потому что им занимались регулярные части. Н. С. Мартынов, будущий убийца Лермонтова, в собственной поэме «Герзель-аул» с восторгом описывал, как русские войска жгут аул. Искреннее веселье описано даже в рассказе «Набег» юного Льва Толстого, где бодро живописуется разграбление русскими солдатами оставленного аула. Но именно у Лермонтова никакого восторга нет – что по трезвом размышлении признает и Генделев, хотя это заметно противоречит его главному тезису:

6

из

нашей школы он один

в ком странность я не находил

к выпиливанью лобзиком

аулов цельных Господи

и выжиганью по Корану

«Валерик» кончается на пацифистской ноте. Да и вряд ли Лермонтову так потребно было все это «наслаждение в бою», если учесть, что он стремился только выслужить отставку и засесть в Москве – редактировать с графом Соллогубом литературный журнал.

Вообще надо заметить, что Генделев в отношении к образу Лермонтова следует в ленинградском русле – ведь тамошняя литературная традиция москвича Лермонтова не слишком жалует. Не зря Андрей Битов третировал его как обиженного мальчишку в «Пушкинском доме», а Бродский иронически снизил в «Балладе о Лермонтове». Сам же Генделев не столько «снижает» Лермонтова (мы видели, как он его, «снизив», тут же и «возвышает»), сколько корректирует образ для своих надобностей.

Младшему поэту, в молодости ужаленному военной темой, определившей для него ракурс восприятия Израиля, необходим был Лермонтов – ролевой прототип, близнец-в-тучах, делающий то, что не разрешают израильтянину: воюющий со страшным смертельным врагом по-настоящему, а не в поддавки. Он выдумал цельнометаллического Лермонтова (хотя у того военной поэзии – кроме «Бородина», один «Валерик»). Так на израильском опытном поле, в спецназе русской словесности произошли учения, приготовляющие нас к настоящим и страшным конфликтам XXI века.

Остается прокомментировать некоторые реалии.

Царя игральный офицер: Участие в экспедициях давало Лермонтову возможность производства. Россильон был прав, говоря, что он был храбр напоказ: ему требовалось заслужить отставку. Но Николаю Павловичу Лермонтов в столицах был не нужен, и он вычеркивал его из всех списков представленных к наградам и чинам, а отставки не давал. В 1841 году он приказал вообще не отпускать Лермонтова из полка. При этом известно[488], что Тенгинский полк предназначался царем для обороны линии русских крепостей, которые противник, восставший по всей Чечне, уже начал брать одну за другой. Через год от полка осталась треть. То есть царь посылал Лермонтова на весьма вероятную гибель.

И он, коронный он гусар: В 1837 году Лермонтов был сослан в Нижегородский драгунский полк на Кавказ, но на фронте не был; его все время переводили с места на место и в итоге очень быстро вернули – сначала в Гродненский гусарский полк, а оттуда опять в Петербург, в лейб-гусары. Тогда же он был произведен в поручики (у Генделева «старлей»). Заскучав вскоре по неформальной и живой кавказской службе, Лермонтов стал проситься назад на Кавказ – но царь ему отказал: должно быть, пока еще не решился его уничтожить. Только после скандала с де Барантом Лермонтов был опять переведен на Кавказ, очевидно, как неисправимый – в обреченный Тенгинский пехотный полк, в мушкетеры.

Тем самым появляется возможность осмыслить его биографию в духе великого романа Дюма. Таким совершенно мушкетерским эпизодом кажется его знаменитая ссора сразу со всеми присутствующими. Сослуживец поэта Колюбакин

«рассказывал, что их собралось однажды четверо, отпросившихся у Вельяминова недели на две в Георгиевск, они наняли немецкую фуру и ехали в ней при оказии, то есть среди небольшой колонны, периодически ходившей из отряда в Георгиевск и обратно. В числе четверых находился и Лермонтов. Он сумел со всеми тремя своими попутчиками до того перессориться на дороге и каждого из них так оскорбить, что все трое ему сделали вызов, он должен был, наконец, вылезти из фургона и шел пешком до тех пор, пока не приискали ему казаки верховой лошади, которую он купил. В Георгиевске выбранные секунданты не нашли возможным допустить подобной дуэли – троих против одного, – считая ее за смертоубийство, и не без труда уладили дело примирением, впрочем, очень холодным»[489].

Еще более д’ артаньянской выглядит знаменитая попытка устроить завтрак на траве вне пределов военного лагеря. Другой сослуживец Лермонтова, уже упоминавшийся Д. П. Пален, рассказывал Висковатову:

«Однажды вечером, во время стоянки, Михаил Юрьевич предложил некоторым лицам в отряде – Льву Пушкину, Глебову, Палену, Сергею Долгорукову, декабристу Пущину, Баумгартену и другим – пойти поужинать за черту лагеря. Это было небезопасно и, собственно, запрещалось. Неприятель охотно выслеживал неосторожно удалявшихся от лагеря и либо убивал, либо увлекал в плен. Компания взяла с собой нескольких денщиков, несших запасы, и расположилась в ложбинке за холмом. Лермонтов, руководивший всем, уверял, что, наперед избрав место, выставил для предосторожности часовых, и указывал на одного казака, фигура которого виднелась сквозь вечерний туман в некотором отдалении. С предосторожностями был разведен огонь, причем особенно старались сделать его незаметным со стороны лагеря. Небольшая группа людей пила и ела, беседуя о происшествиях последних дней и возможности нападения со стороны горцев. Лев Пушкин и Лермонтов сыпали остротами и комическими рассказами, причем не обошлось и без резких суждений или скорее осмеяния разных всем присутствующим известных лиц. Особенно весел и в ударе был Лермонтов. От выходок его катались со смеху, забывая всякую осторожность. На этот раз все обошлось благополучно. Под утро, возвращаясь в лагерь, Лермонтов признался, что видневшийся часовой был не что иное, как поставленное им наскоро сделанное чучело, прикрытое шапкою и старой буркой»[490].

Как тут не вспомнить осаду Ла-Рошели и завтрак на бастионе Сен-Жерве? Кстати, Генделев почтил любимый эпизод в своей «Книге о вкусной и нездоровой пище», в разделе «Детский стол бастиона Сен-Жерве». Некоторые считают, что о проделках Лермонтова Александру Дюма могла сообщить Евдокия Ростопчина, но, увы, ее письмо писателю о Лермонтове написано в 1858 году, а «Мушкетеры» вышли уже в 1844-м.

То саблезубый, как Аллах: У Генделева в стихах Аллах древен, чудовищен и свиреп – отсюда сравнение с ископаемым саблезубым тигром. Лермонтов, вооруженный саблей, сравнивается с Аллахом, с которым он сам и воюет – по лучшим законам искусства, которые требуют, чтобы противоборствующие силы были в чем-то похожи. Кстати, в рассказе Мамацева есть и тигр: «И он, и его охотники, как тигры, сторожили момент, чтобы кинуться на горцев, если б они добрались до орудий»[491].

Над уммой милосердия закат: Умма – мировая общность мусульман. «Пророком милосердия» часто называется Мухаммад. «Закат», видимо, отсылает к закату мусульманского мира в XIII и XIX веках – до конца Первой мировой войны.

Ага как чувствовал врага: Это не только злорадное междометие (произносимое сейчас в Питере не с фрикативным «г», а «как пишется»), но и турецкий ага, то есть архетипический враг славянства еще со времен тургеневского «Накануне».

6

в жару на дне вади Бекаа

пардон муа в полдневный жар

во всю шахну Афганистана

Вади Бекаа – долина Бека’а, местность на юге Ливана, которую Генделев в качестве военного врача проходил с израильскими войсками во время ливанской кампании 1982 года. Пережитое впечатление подставляется под реалии лермонтовского «Сна» не прямо, а с подменой Дагестана на Афганистан – читатель должен почувствовать полную идентичность того и этого противостояния.

7

не плачьте пери!

молоком

не кормят змея на душе

не плачьте Мери

не о ком

уже не стоит петь рыдать стихи и плакать

Пери, Мери: Пери приходит в русскую литературу из Томаса Мура в переводе Жуковского («Пери и ангел»). У поэта Андрея Подолинского (1806–1886) еще в 1827 году вышла баллада на те же мотивы – «Див и Пери», – похожая на «Демона», а в 1837-м он написал «Смерть Пери». Уже у Пушкина Мери и есть пери: «Можно краше быть Мери, / Краше Мери моей, / Этой маленькой пери, / Но нельзя быть милей» («Из Barry Cornwall»)[492]. У самого Лермонтова Печорин со словами: «Послушай, моя пери» (VI, 220) обращается к Бэле в понятных ей терминах; лежащая в гробу Тамара («Демон»), «Как пери спящая мила» (IV, 213). Мандельштамовская «ангел Мэри» – эхо сразу «Пери и ангела» Жуковского – Мура и пушкинской Мери. Вспомним также блоковский цикл «Мери» (1908).

Двусмысленное «не о ком», вместо более естественного «ни о ком», подчеркивает уже намеченные «нечеловеческие» свойства героя.

Петь рыдать стихи и плакать – приводит на память Есенина «Нет сил ни петь и ни рыдать»; возможно, и Бродский: «все рыдать и рыдать, и смотреть все вверх, быть ребенком ночью, / и смотреть все вверх, только плакать и петь, и не знать утрат» («Проплывают облака»)[493]. Слышится также пушкинское «Кудри наклонять и плакать».

И наконец, финал:

под Валериком фейерверк

над офицериком салют

а смерть что смерть

она

лицо

его лизала как собака

«Под Валериком фейерверк» был опрометчивым, если был, – поскольку результатом русского наступления в 1840 году было общее восстание Большой и Малой Чечни; вскоре началось контрнаступление горцев, и на три года русская армия была оттеснена на север, а линия русских крепостей на восточном берегу Черного моря разрушена. Только в 1847-м, после назначения наместника, графа М. С. Воронцова, русские вновь начали успешно наступать; а в целом война на Кавказе продолжалась до 1859 года – до сдачи Шамиля. Над «Валериком» же фейерверк будет вечно сиять в русской литературной памяти.

Собака в финале завершает цепочку: «младой опальный волкодав» и «вцепившийся как бультерьер в хребет Кавказу». Тут закругляется кольцевое построение и по линии «смерти» – вначале говорится, что поэт – дитя смерти, смерть его вскармливает: «вспоила смерть его строку / железным ржавым молоком / не отпускала от груди / не / удержала», – а в конце она приходит к своему вернувшемуся дитяти, лизать своего щенка.

Этот мотив матери-смерти (а равно смерти-жены, подруги и пр.) сам по себе очень характерен для бесстрашной поэзии Генделева, но здесь достаточно будет указать на то, что он блистательно сумел заставить его работать на свое творчество, таким образом, придав ему некую парадоксальную жизнь – или «смертью смерть поправ».

Иллюстрации

Фабрика «Крымский Бромлей» у Крымского моста в Москве. Открытка

Реклама заводов Бромлей

Николай Эдуардович Бромлей с женой Верой Владимировной

Дом Бромлеев в Нескучном саду

На даче под Москвой (б.д.). Во главе стола – архитектор Владимир Владимирович Шервуд (один из пяти сыновей Владимира Осиповича Шервуда). Слева у березы стоит Надежда Николаевна Бромлей. На переднем плане кудрявый юноша – художник Всеволод Сергеевич Шервуд (сын архитектора Сергея Владимировича). Крайней справа сидит Вера Николаевна Бромлей. Около нее с бородой – Борис Владимирович Шервуд. Он был учителем и поэтом. Сразу за ним сидит Нина Александровна Шервуд (урожд. Ганешина) – жена Владимира Владимировича Шервуда

Свадьба у дома Бромлеев в Нескучном саду (б.д.). Слева направо, верхний ряд стоящих: Вера Николаевна Бромлей, Всеволод Сергеевич Шервуд, Надежда Николаевна Бромлей (с бокалом), пятая – Анна Николаевна Бромлей. В первом ряду стоящих: вторая слева – Софья Карловна Тиль (в 1-м замужестве Каретникова, во 2-м – Духовская), третий (в глубине, с бородой) – Борис Владимирович Шервуд, четвертая – Нина Александровна Шервуд (Ганешина). Сидят внизу: Слева Владимир Владимирович Шервуд. Справа (с руками на спинке стула и с букетом) – невеста, вероятнее всего, Татьяна Николаевна Бромлей. Рядом с ней жених – видимо, Илья Лаврентьевич Грушевский. В любом случае четверо из мужчин с бантами – шаферы

В день венчания Владимира и Марии Фаворских. Имение Домотканово, 4 ноября 1912. Слева направо: Сидят впереди: Елена Владимировна Дервиз, Аделаида Семеновна Симонович, Наталья Николаевна Симонович (на полу), Владимир Андреевич Фаворский, Мария Владимировна Фаворская (Дервиз), Н. Кудрявцева, Нина Владимировна Вернадская (урожд. Ильинская), Владимир Дмитриевич Дервиз, Алексей Евграфович и Андрей Евграфович Фаворские. Сзади: В. В. Тищенко, Наталья Николаевна Бромлей, М. В. Корольков, Ольга Владимировна Фаворская (урожд. Шервуд), над ней Карой Киш, Нина Яковлевна Симонович-Ефимова, Михаил Владимирович Шик, Константин Николаевич Истомин, позади – Иван Семенович Ефимов, Нина Александровна Розенфельд (урожд. Есаева), выглядывает Георгий Владимирович Вернадский, Вера Владимировна Бромлей (урожд. Шервуд), В. Кудрявцев, Анна Николаевна Бромлей (из-за плеча невесты), М. Д. Шаламова, Надежда Николаевна Бромлей, позади нее Викентий Адольф и Дмитрий Владимирович Дервиз, Николай Борисович Розенфельд, А. В. Тищенко, Б. Н. Шнитников, Татьяна Алексеевна Фаворская, К. П. Фальк

Бромлей Надежда Николаевна. Фото с автографом. Музей МХАТ

К постановке пьесы Бромлей «Архангел Михаил». М. А. Чехов и А. П. Дикий. Шарж Д. Моора. «Театр и студия». 1922. № 1–2. С. 51

Сушкевич Борис Михайлович. Фото с автографом. Музей МХАТ

Няня Малаха и Н. Н. Бромлей (Из книги Анны Кардашовой «Два героя в одном плаще: народные артисты Наталия Касаткина и Владимир Василев». М., 2006. С. 89)

Н. Н. Бромлей (Из книги Анны Кардашовой «Два героя в одном плаще: народные артисты Наталия Касаткина и Владимир Василев». М., 2006. С. 91)

Н. Н. Бромлей в 1950-х (Из книги Анны Кардашовой «Два героя в одном плаще: народные артисты Наталия Касаткина и Владимир Василев». М., 2006. С. 93)

Н. Н. Бромлей. Последний снимок (Из книги Анны Кардашовой «Два героя в одном плаще: народные артисты Наталия Касаткина и Владимир Василев». М., 2006. С. 96)

Примечания

1

Гельперин Ю. М. Бромлей Надежда Николаевна. Русские писатели. М.: Большая российская энциклопедия. Т. 1. С. 329; Дрейден С. Бромлей Надежда Николаевна. Театральная энциклопедия / Под ред. С. С. Мокульского. М.: Советская энциклопедия, 1961–1965. Т. 1; Бромлей, Надежда Николаевна; Энциклопедия фантастики: Кто есть кто / Под ред. Вл. Гакова. Минск: ИКО «Галаксиас», 1995.

2

Кардашова А. Два героя в одном плаще: народные артисты Наталия Касаткина и Владимир Василев. М., 2006. С. 77. См. также: Павлов А. П., проф. Очерк истории геологических знаний. М.: Госиздат, 1921. С. 85, где приведен список других публикаций Госиздата, в том числе двух брошюр М. В. Вильборга: «Что такое лабораторная работа» и «Косность».

3

В интернете бытует мнение, что Виктору было пять лет. Анна Кардашова приводит цитату из повести Бромлей «Возвращение»: «Ребенок был. Нечаянный. Я в ужасе. Ну, все равно – родился. Я в него влюбилась – безумно… / Через три с половиной года ребенок умер от дифтерита. Я причитала над его гробом, как баба, – боже мой! И ушла…» (Кардашова А. Цит. соч. С. 80).

4

Бромлей Н. Н. [Б. н.] Актеры и режиссеры. «Театральная Россия» / Сост. при ближ. участии С. Кара-Мурза и Ю. Соболева. Ред. В. Лидина. М., 1928. С. 74–75.

5

Леопольд Антонович Сулержицкий (1872–1916) – русский режиссер польского происхождения, работал в Москве с К. С. Станиславским, учитель Евгения Вахтангова и Михаила Чехова. Хорошо знакомый с восточными религиозными практиками, Сулержицкий сыграл важную роль в становлении так называемой «системы Станиславского». В начале XX века Л. А. подпал под влияние толстовства: организовал и возглавил массовую эмиграцию духоборов, подвергавшихся в России преследованиям, с Кавказа в Канаду. Сулержицкий режиссировал многие мхатовские постановки наравне со Станиславским, но из-за его исключительной скромности никогда не настаивал на включении своего имени в афиши, поэтому его работы неизвестны.

6

Бромлей Н. Н. Путь искателя / Евг. Вахтангов. Материалы и статьи. М.: Всероссийское театральное общество, 1959.

7

Кардашова А. Цит. соч. С. 67–97.

8

Бромлей Н. Пафос. Композиции. Пейзажи. Лица. М.: издание автора, 1911. Здесь и далее ссылки на это издание даются в тексте.

9

Три года спустя в обзоре женской литературы «Темы и парадоксы» за 1915 год Измайлов подробно разобрал новую новеллу Бромлей – «Сердце Anne», – приплетя к ней опять «Урода» и дав подзаголовок «Рассказы Н. Бромлей о влюбленных горбунах», хотя у персонажа этой новеллы нет горба, а есть травма плеча и в героиню он не влюблен.

10

Михаил Васильевич Матюшин (1868–1934) – ведущая фигура русского авангарда, музыкант, художник и теоретик нового искусства, основанного на участии всех чувств и овладении новыми уровнями психики. Елена (Элеонора) Генриховна Гуро (1877–1913) – поэт, прозаик, художница. Жена Михаила Матюшина.

11

Бромлей Н. Пафос. Композиции. Пейзажи. Лица. М.: издание автора. Товарищество типографии М. М. Мамонтова, 1911. Здесь и ниже ссылки на эту книгу даются в тексте.

12

Бромлей Н. Открытка к Е. Г. Гуро. Архив ИРЛИ. Ф. 631. № 71.

13

Письмо Е. Г. Гуро к Н. Н. Бромлей от 3 апреля 1911 г. // Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ). Ф. 134. Оп. 1. Ед. хр. 20. Л. 2.

14

Манифесты итальянского футуризма // Собрание манифестов. Маринетти, Боччьони, Карра, Руссоло, Балла, Северини, Прателла, Сен-Пуан / Пер. Вадима Шершеневича // Типография Русского товарищества, Москва, Мыльников пер., собств. дом, 1914. С. 23–24.

15

Переводчик отсылает к терминам австрийского философа Отто Вейнингера (Geschlecht und Character. Wien, 1902; русский перевод «Пол и характер». 1908. В русской литературе ее популяризировал Василий Розанов («Люди лунного света». СПб., 1912)).

16

Гуро Е. Шарманка / Пиесы, стихи, проза. СПб., 1909. Здесь и далее ссылки на это издание даются в тексте.

17

Все это прямо предвосхищает современные теории о так называемом «фалло-логоцентризме»: «Между философским и литературным есть внутренняя связь <…> фаллоцентрическая философия построена на предпосылке униженности женщины, на подчинении женского порядка вещей мужскому, которое кажется тем условием, без которого не может работать машинерия мира. Нынче же остро необходимо стало поставить под вопрос эту смычку между логоцентризмом и фаллоцентризмом – высветить ту судьбу, которая при этом уготована женщине <…> – поставить под удар прочность этой мужской конструкции, которая всегда выглядела вечной и данной природной данностью, найдя у женщин мысли и гипотезы, способные разрушить этот оплот, доныне облеченный властью», и т. д. – Cixous H., Clement C. The Newly Born Woman. Part 2. Sorties: Out and Out. In: Theory and History of Literature. Vol. 24. Univ. of Minneapolis Press. Minneapolis, 1986. P. 65. Феминистская утопия была на наших глазах проверена жизнью. К сожалению, ничего, кроме нелепого политического жаргона ненависти, притворяющегося философией и даже теорией литературы (и не допускающего рационального обсуждения под страхом остракизма), из этих идей не вышло.

18

Неопубликованный дневник Гуро / Н. И. Харджиев, Т. Гриц // Книжные новости. 1938. № 7. С. 40–41.

19

Бромлей Н. Пафос. Композиции. Пейзажи. Лица. М.: издание автора, 1911. Здесь и ниже страницы этой книги даются в тексте.

20

Бромлей Н. Н. Легенда о Симоне Аббате Чудовище, истребителе рода людского, изгнавшего души людей и вселившего в них духов тьмы и ярости. 1921. Музей МХАТ. Архив Н. Н. Бромлей.

21

Иванов-Разумник Р. В. Вл. Маяковский «„Мистерия“ или „Буфф“». Берлин: Скифы, 1922. С. 19.

22

Успенский П. Д. Четвертое измерение. СПб., 1909; Он же. Tertium organum (Ключ к загадкам мира). СПб., 1911.

23

Б. Дикс (Борис Алексеевич Леман, 1882–1945) – русский поэт-символист, мистик, участник Кружка молодых (Блок, Потемкин, Пяст), бывал у Иванова на «башне», друг Модеста Гофмана, автор очерков о К. Бальмонте, М. Волошине, М. Кузмине. Через А. Р. Минцлову и М. В. Сабашникову был привлечен к учению Р. Штейнера. С 1916 года – секретарь Петроградского отделения Русского антропософского общества, друг Елизаветы Васильевой, гебраист. В 1918 году уехал на юг. Выслан в Среднюю Азию. Преподавал музыку в Алма-Ате.

24

Ср.: Харджиев Н. И. Заметки о Маяковском [Маяковский и Елена Гуро] / Н. И. Харджиев и В. В. Тренин. Поэтическая культура Маяковского. М., 1970. С. 194. Цитируется с. 21–22 «Шарманки».

25

Харджиев Н. И. Заметки о Маяковском [Маяковский и Елена Гуро] / Н. И. Харджиев и В. В. Тренин. Поэтическая культура Маяковского. М., 1970. С. 194.

26

Гуро Е. Город / Елена Гуро. Небесные верблюжата. Ростов-на-Дону: Изд-во Ростовского ун-та, 1993. С. 256.

27

Ср.: «Архипова она дразнила, не признавала его любимого Анненского, а восхищалась незаметной Н. Бромлей» (сборник «Пафос». 1911, подражания Елене Гуро). Гаспаров М. Л. Вера Меркурьева (1876–1943). Стихи и жизнь / Вера Меркурьева. Тщета. Собрание стихотворений. М., 2007. C. 505.

28

Бромлей Н. Н. Повести о нечестивых. Рассказы. М.: Северные дни, 1918.

29

См. характеристику салона С. Г. Кара-Мурзы на форуме его потомка С. Кара-Мурзы http://vif2ne.ru/nvz/forum/archive/232/232018.htm.

30

Лидин Вл. Люди и встречи // Театр. 1974. № 12. С. 95–96.

31

Векслер А. Ф. Надежда Бромлей и Борис Сушкевич: актеры, режиссеры, вахтанговцы (материалы к творческой биографии). Обсерватория культуры. 2020. Т. 17. № 5. С. 528.

32

Борис Михайлович Сушкевич (1887–1946) – режиссер и актер, ученик Станиславского и Сулержицкого. Один из создателей Первой студии МХТ, впоследствии МХАТ-2. Прославился постановкой «Сверчка на печи» в Студии (1915). С 1932 году работал в Ленинграде: в 1933–1936-м возглавлял Академический театр драмы, а в 1937–1946-м – Новый театр.

33

См. мою статью: Толстая Е. «Театральный роман» Надежды Бромлей / Булгаковский сборник. Таллин, 2007.

34

Смирнов-Несвицкий Ю. Вахтангов. Л., 1987. С. 212.

35

Федоров П. Е. Фантастический реализм. Неразгаданный Вахтангов? // Наука и жизнь. 1993. № 5. С. 39–43. Описываются йогические и другие иррациональные упражнения Вахтангова, о которых рассказывал Б. Захава: Захава Б. По поводу двух диспутов. Альманах Студии Вахтангова. Архив Музея Театра имени Евг. Вахтангоза. Фонд Первой Студии. (Ср. также Б. Вахтангов и его студия. М., 1930.) См. сходные свидетельства у Бромлей: «Он забавлялся, например, тем, что заставлял меня отвечать, из какого материала построен тот или другой образ: из стекла, дерева, металла или чего угодно. Когда я отвечала как-нибудь неожиданно, он был доволен и говорил: „Хорошая интуиция“».

36

Бромлей Н. Н. Путь искателя / Евг. Вахтангов. Материалы и статьи. М.: Всероссийское театральное общество, 1959. С. 327–328.

37

Федоров П. Е. Фантастический реализм. Неразгаданный Вахтангов?

38

Федоров П. Е. Фантастический реализм. Неразгаданный Вахтангов?

39

Бромлей Н. Н. [б. н.] / Актеры и режиссеры. «Театральная Россия» / Сост. при ближ. участии С. Кара-Мурза и Ю. Соболева. Ред. В. Лидина. М., 1928. С. 76.

40

Бромлей Н. Путь искателя. Там же.

41

Соловьева И. Н. Первая студия. Второй МХАТ: из практики театральных идей XX века. М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 318.

42

Вахтангов Е. Б. Записки. Письма. Статьи. М.; Л., 1939. С. 244 и сл.

43

Бромлей Н. Путь искателя. С. 326.

44

Там же. С. 327.

45

Смирнов-Несвицкий Ю. А. Евгений Вахтангов: Искусство. Л., 1987. С. 214.

46

Бромлей Н. Путь искателя. С. 326.

47

Там же. С. 212–214.

48

Бромлей Н. Н. Путь искателя / Евг. Вахтангов. М.: Всероссийское театральное общество, 1959. С. 326.

49

Бромлей Н. Архангел Михаил. Машинопись. Музей МХАТ. Архив. Фонд Н. Н. Бромлей.

50

«Серый Грин» здесь дразняще напоминает о цветовых кодах Михаила Кузмина.

51

Ср. фр. villain – первоначально «мужик», затем «негодяй».

52

Ходасевич В. Портреты словами. М.: Советский писатель, 1987. С. 151.

53

Там же.

54

Бромлей Н. Путь искателя. С. 327.

55

Сушкевич Б. М. Встречи с Вахтанговым / Евг. Вахтангов. Материалы и статьи. М.: Всероссийское театральное общество, 1959. С. 370–371.

56

Смирнов-Несвицкий Ю. А. Евгений Вахтангов: Искусство. Л., 1987. С. 214 и сл.

57

Михаил Александрович Чехов (1891–1955) – великий русский и американский драматический актер, режиссер и театральный педагог. Сын старшего брата А. П. Чехова. Родился и закончил театральную школу в Петербурге. Играл в Суворинском театре (Театр литературно-художественного общества, ныне БДТ). С 1912-го играл во МХАТе и Первой студии. Возглавил Студию в 1923 году. В 1927/28 году в театре разразился кризис, Чехов ушел из театра и уехал за границу. Работал в театре и кино в Берлине, Париже, Риге, перед войной переехал в Англию, затем в США, создал собственную систему обучения актерскому мастерству – легшую в основу голливудской.

58

Вахтангов Е. Б. Записки. Письма. Статьи. М.; Л., 1939. С. 249.

59

Гиацинтова С. В. С памятью наедине. М., 1985. С. 205. Софья Владимировна Гиацинтова училась в Первой студии под руководством Л. А. Сулержицкого и Е. Б. Вахтангова вместе с Михаилом Чеховым, Алексеем Диким, Серафимой Бирман, потом стала там ведущей актрисой. Она играла Фею в программном для Студии «Сверчке на печи».

60

Смирнов-Несвицкий Ю. А. Там же.

61

Марков П. Там же и сл.

62

Заметки на рабочем экземпляре «Архангел Михаил». Лето 1921 г., Всехсвятское / Евгений Вахтангов: Сборник / Сост., коммент. Л. Д. Вендровская, Г. П. Каптерева. М.: ВТО, 1984. С. 365–366.

63

Там же.

64

Соловьева И. Н. Первая студия. Второй МХАТ: из практики театральных идей XX века. М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 318–323.

65

Широко переводившийся на немецкий язык Леонид Андреев, по общему мнению, повлиял на становление немецкой экспрессионистской драмы, к которой ближе «Архангел Михаил».

66

Марков П. Там же и сл.

67

Бромлей Н. Н. Путь искателя / Евг. Вахтангов. Материалы и статьи. М.: Всероссийское театральное общество, 1959. С. 327.

68

Вахтангов Е. Б. Записки. Письма. Статьи. М.; Л., 1939. С. 253.

69

Бромлей Н. Н. Путь искателя / Евг. Вахтангов. Материалы и статьи. М.: Всероссийское театральное общество, 1959. С. 327.

70

Это выражение В. И. Немировича-Данченко цитирует И. Соловьева (с. 318).

71

Вершилов Б. Искусство актера // Театр и студия. 1922. № 1–2. С. 42.

72

Спивак М. Андрей Белый – мистик и советский писатель. М.: РГГУ, 2006. С. 222–223.

73

Павел Антонович Аренский (1887–1941) – поэт, переводчик, востоковед-индолог, в годы революции – театральный деятель. Сын композитора А. С. Аренского. Служил в Красной армии инструктором отдела изобразительной агитации. В 1920-м в Минске посвящен был в рыцари Ордена розенкрейцеров Б. Зубакиным. Учился и работал преподавателем на Восточном отделении Академии генштаба РККА, затем – в Институте Востока. Также преподавал в Белорусской государственной драматической студии в Москве. Входил в московский тамплиерский «Орден Света». Писал научно-популярные книги. Арестован в 1937-м, приговорен к пяти годам лагерей, в 1941-м умер на Колыме.

74

Юрий Александрович Завадский (1894–1977) – в 1915–1919 годах художник, затем актер и режиссер в студии Е. Б. Вахтангова (3-я студия МХАТ, с 1926 года – Театр имени Вахтангова). В 1924–1931 годах играл во МХАТе, в 1932–1935 годах возглавлял Центральный театр Красной армии, в 1936-м – Театр имени М. Горького в Ростове-на-Дону. С 1940-го до конца жизни – главный режиссер Театра имени Моссовета. За участие в теософском кружке был арестован, допрошен, но отпущен.

75

Валентин Сергеевич Смышляев (1891–1936) – актер и режиссер. С 1915-го – актер МХТ, участвовал в спектаклях Первой студии МХТ. В 1917–1919 годах руководил фронтовыми театральными бригадами, заведовал секцией массовых представлений театрального отдела Наркомата просвещения; организовал театральный отдел в московском отделении Пролеткульта, руководил Театром Пролеткульта в Москве (1919–1922), Белорусской драматической студией в Москве, Еврейской Киевской студией «Культур-лига» в Москве, сценическим классом Московской консерватории, Украинской драматической студией в Москве. Один из создателей ГИТИСа, актер и режиссер МХАТ-2, поставил шекспировского «Гамлета» и «Петербург» по Андрею Белому с Михаилом Чеховым в главной роли. В 1921-м вышел из партии, сблизился с Белым и Чеховым и стал одним из самых ревностных членов Ордена тамплиеров. Автор контроверсальной книги «Техника обработки сценического зрелища» – первого советского учебника театрального искусства. Избежал ареста с другими тамплиерами в 1930-м, в 1931-м ушел из МХАТ-2, основал и возглавил Московский драматический театр. В 1936 году театр был расформирован, а набор книги о театре рассыпан, и Смышляев умер от инфаркта, не дожив до неминуемого нового ареста в 1937-м.

76

Аполлон Андреевич Карелин (1863–1926) – юрист, в юности народоволец, политический ссыльный и политэмигрант. Был дважды сослан, участвовал в событиях 1905 года. В 1906 году эмигрировал, после дела Азефа отвернулся от эсеров. Сблизился с П. Кропоткиным, посвятил себя идее анархизма. В Париже, очевидно, вступил в масонскую ложу. Вернулся в Россию летом 1917 года. Сыграл важную роль в организации российского анархизма. Был одним из создателей и руководителей музея Кропоткина в Москве (1923–1930), который, помимо пропаганды анархизма, служил ширмой для русских мистических обществ.

77

Михаил Иванович Сизов (1884–1956) – физиолог, университетский друг Андрея Белого. Входил в кружок «аргонавтов», в «Мусагет», в кружок А. Р. Минцловой; антропософ, штейнерианец, глава штейнерианского кружка в Москве в 1912-м, строитель Гетеанума; вернулся в Россию в 1915 году. Биография Сизова недостаточно исследована. Известно, что он был арестован, сослан, вероятно, с поражением в правах (жил в Сочи и в Подмосковье, видимо, из-за запрета проживать в Москве).

78

Зубакин Борис Михайлович (1894–1937) – скульптор, поэт-импровизатор, философ. Основал в 1912 году розенкрейцерскую ложу «Свет звезд». Учился в Киеве и Кенигсберге, в годы революции преподавал в школе под Невелем, входил в невельскую ложу, работал в Минске. После службы в Красной армии жил в Петербурге, где закончил Археологический институт и стал профессором. Участвовал в Цехе поэтов, выступал с импровизациями. Впервые был арестован в 1922-м, затем в 1929-м как бывший офицер, организатор и участник мистических кружков. Был сослан на север, где вел научную работу, занимался скульптурой, писал стихи. Арестован в 1937-м и расстрелян в 1938-м как руководитель «мистической фашистской повстанческой организации масонского направления». – См.: Немировский А. И. Свет звезд, или Последний русский розенкрейцер / А. И. Немировский, В. И. Уколова. М.: Прогресс-Культура, 1994.

79

См. исследования его сына, археолога Андрея Леонидовича Никитина «Мистики, розенкрейцеры и тамплиеры в советской России» – М., 1998; М.: Аграф, 2000: Rosa mystica. Поэзия и проза русских тамплиеров. М.: Аграф, 2002; и серийное издание «Мистические общества и ордена в советской России», где опубликованы следственные материалы по делам мистических кружков 1920–1930-х годов.

80

Бромлей Н. Н. Путь искателя / Евг. Вахтангов. Материалы и статьи. М.: Всероссийское театральное общество, 1959. С. 328.

81

См.: Никитин А. Л. Мистики, розенкрейцеры и тамплиеры в Советской России / Исследования и материалы. М., 1998. С. 167–175.

82

Там же. Passim.

83

Там же. С. 169.

84

Там же. С. 80, 87, 107, 271, 322.

85

Там же. С. 80, 107, 271, 322.

86

Там же. С. 156–157.

87

Софья Владимировна Гиацинтова (1895–1982) – в 1910–1920-е актриса МХАТа и МХАТа-2, с 1924-го – жена И. Берсенева. См.: Гиацинтова С. В. С памятью наедине / Лит. запись Н. Э. Альтман, предисл. С. В. Образцова, послесл. К. Л. Рудницкого. 2-е изд. М.: Искусство, 1989.

88

Бромлей Н. Н. Легенда о Симоне Аббате Чудовище… Пьеса в 4-х действиях (1921). Музей МХАТ, Архив, Фонд Н. Н. Бромлей.

89

Соловьева И. С. 321. Исследовательница цитирует письмо С. Гиацинтовой к Бромлей. Та сочла, что вторая пьеса лучше первой, но пришла в ужас от избыточного восхищения этой пьесой Вахтангова.

90

К письму публикаторами дан следующий комментарий: «Это письмо написано по поводу пьесы Н. Н. Бромлей „Легенда о Симоне аббате“. Пьеса была прочитана коллективу Первой студии МХТ. Большинству актеров она не понравилась, хотя Вахтангов высоко оценил ее в своем выступлении». См. следующее примечание.

91

Бромлей Н. Н. Путь искателя / Евг. Вахтангов. Материалы и статьи. М.: Всероссийское театральное общество, 1959. С. 327–328.

92

Русскому читателю слово «вилайет» запомнилось, скорее всего, в 1915 году, во время турецкой попытки насильственного переселения армян нескольких северных вилайетов, имевшего результатом восстание армян и его жестокое подавление – так называемую «армянскую резню», широко освещавшуюся в прессе.

93

Это построение напоминает экстремальную психотерапию Вальтера Франкля, стремившегося научить своих пациентов – узников концлагеря – принимать ответственность за свою, по всем понятиям навязанную злыми нечеловеческими силами, судьбу, играть в ней возможно активную роль: только так можно сохранить душу и разум.

94

О гностической составляющей принятия большевизма см.: Агурский М. Идеология национал-большевизма. Paris: Ymca-Press, 1980. С. 28–30, 36–40.

95

Книга записей Первой студии МХТ / [М. Полканова, сост.] И вновь о Художественном. МХАТ в дневниках и записях. 1901–1920. М., 2004. С. 140–203.

96

Истоки названия лежат в истории Первой студии. «Честное слово» – так называлось открытое письмо студийцев Вахтангову после провала первой студийной постановки. Это была их клятва верности любимому учителю. Возможно, это название также напоминает о петроградской газете «Честное слово», которая закрылась, не успев открыться, в августе 1921 года: туда А. Грин приглашал А. Блока. Ср. в записных книжках Блока: «12 августа. Утром – телефон от А. С. Грина, дать материал для беспартийной левой газеты, редакция П. Ашевского, в Москве, – „Честное слово“». – Блок А. Записные книжки. 1901–1920. М.: Художественная литература, 1965. С. 420. Уже 17 августа Грин по телефону сообщил поэту о закрытии газеты.

97

Впоследствии, после развала МХАТ-2, Подгорный перешел в Малый театр.

98

См., например: Иванов Г. Собр. соч. В 3 т. Т. 3: Мемуары. Литературная критика. М., 1993. С. 340; ср. также с. 32–40.

99

Первая студия МХАТ и МХАТ-2. «Честное слово». Сатирическая газета Гюга Гиггинса (Вл. А. Подгорного). 1921–1922, 1928 (далее ЧС). 1922. № 2. С. 40.

100

ЧС. № 3. С. 61.

101

ЧС. № 3. С. 73.

102

Софья Коган – пианистка Студии, за которой ухаживал актер В. В. Смышляев.

103

Чебан – Александр Иванович Чебан (Чебанов; 1886–1954) – актер и режиссер. Работал во МХАТе.

104

ЧС. 1922. № 1. С. 26.

105

Дмитрий Леопольдович Сулержицкий (1903–1969).

106

Владимир Михайлович Волькенштейн (1883–1974) – драматург, историк театра. Был секретарем К. С. Станиславского и членом Литературной комиссии МХАТа. Написал около 30 пьес, лучшая из которых – «Калики перехожие» (1922).

107

ЧС. № 2. С. 34.

108

Местечкин Марк Соломонович (1900–1981) – ведущий цирковой режиссер, в 1919–1926 годах работал в московских театрах, затем преподавал клоунаду, руководил эстрадными ансамблями. С 1948-го – режиссер Всесоюзного объединения государственных цирков, с 1954-го – главный режиссер Московского цирка на Цветном бульваре.

109

ЧС. № 2. С. 36–38.

110

В конце этого номера газеты стоит: Издание Студийного Анонимного Общества. Редактор Гюг Гиггинс. Типография О. С. Бокшанской.

111

Захват (нем.).

112

ЧС. № 2. С. 41–42.

113

ЧС. № 3. С. 64–66.

114

Херсонский Хрисанф Николаевич (1897–1968), сценарист и историк театра и кино, в 1920-х театральный и кинокритик.

115

В 1924–1928 годах – «красный директор» Четвертой студии МХАТ. После конфликта 1927 года, приведшего к уходу Дикого и его группы, Херсонскую ввели также в состав дирекции МХАТ 2-го, затем назначили замдиректора, а после отъезда Михаила Чехова – временно исполняющей должность директора. Чехов вспоминал: «При директорах театров были назначены от правительства особые содиректора, члены коммунистической партии. Работа их состояла в том, чтобы следить за деятельностью директоров, указывая им их ошибки с точки зрения идеологии, а также поддерживать и возбуждать активность месткомов и ленинских уголков. Содиректором при мне была назначена старая партийная работница тов. Т. Случилось так, что она влюбилась в меня и потеряла „партийную установку“. Она часами задумчиво сидела в моем кабинете и с тоской глядела на меня. Она передавала мне обо всем, что предпринималось против меня как в самом театре, так и в партийных кругах, давала советы во спасение, и, хотя помочь мне товарищ Т. не могла ничем, все же для партии она была потеряна» (Михаил Чехов. Т. 2. С. 246–247. В комментариях указывается, что, печатая мемуары в 1940-е, Чехов отказался от этого фрагмента, вероятно, беспокоясь о судьбе лица, пусть и скрытого под ложным инициалом). К началу следующего сезона Херсонская была снята с зарплаты и распоряжением Главискусства освобождена от должности с 13 сентября 1929 года.

116

Дурасова Мария Александровна (1891–1974) – ведущая актриса Студии и МХАТ-2, после закрытия перешла во МХАТ.

117

«Островитяне» – повесть Евгения Замятина (1916), описывающая английские пуританские нравы в сатирических тонах. Здесь аллюзия не связана с повестью, ее смысл – изоляция от окружающего мира.

118

«Блоха» – спектакль МХАТ-2 (1925) по повести Лескова «Левша», по заказу театра превращенной в пьесу Замятиным, фактически написавшим оригинальную пьесу. Шел в великолепных декорациях Б. Кустодиева. Постановка Алексея Дикого сделала из пьесы импровизационное балаганное представление и имела небывалый успех. См.: Дикий А. Повесть о театральной юности. С. 338–345.

119

Известия, 23 апреля 1925 года.

120

Луначарский А. В. О театре и драматургии. Избр. статьи в 2 томах. М., 1958. С. 456.

121

Соловьева И. МХАТ Второй: опыт восстановления биографии / Под ред. И. Н. Соловьевой, А. М. Смелянского (гл. ред.), О. В. Егошиной. М.: Издательство «Московский Художественный театр», 2010. С. 86.

122

Там же. С. 88.

123

Там же. С. 89 и сл.

124

Правда. 1925. 22 апреля.

125

МХАТ Второй: Опыт восстановления биографии / Под ред. И. Н. Соловьевой, А. М. Смелянского (гл. ред.), О. В. Егошиной. М.: Издательство «Московский Художественный театр», 2010. С. 86.

126

Дикий А. Повесть о театральной юности (При участии З. Владимировой): Искусство. М., 1957. С. 324–325.

127

Иван Николаевич Берсенев (наст. фамилия Павлищев, 1889–1951) – русский актер, театральный режиссер, педагог. Возглавил МХАТ-2 после ухода Михаила Чехова в 1928-м.

128

Дикий А. Повесть о театральной юности. С. 324–325. С. 355.

129

Там же. С. 355.

130

Пьеса И. Э. Бабеля.

131

Смышляев В. Печально и нехорошо в нашем театре… Дневник 1927–1931 гг. М., 1996. С. 122.

132

Смышляев В. Печально и нехорошо в нашем театре… С. 127–128.

133

Там же. С. 126–128.

134

Там же. С. 91.

135

Там же. С. 159.

136

Издательство «Круг» – артель писателей, существовавшая в Москве в 1922–1929 годах. Участниками были тогдашние «буржуазные» писатели: Е. Замятин, Б. Пильняк, И. Эренбург, а также «попутчики»: Всеволод Иванов, Лидия Сейфуллина, Борис Пастернак, Иван Никитин, Василий Казин, Константин Федин и др. Возглавлял издательство А. Воронский.

137

Здесь и далее цитаты приведены по изданию: Бромлей Н. Исповедь неразумных. Рассказы. М.: Артель писателей «Круг», 1927. С. 44.

138

Актеры и режиссеры. Театральная Россия. М., 1928. С. 103–104.

139

По воспоминаниям Бромлей, Вахтангов просил ее почаще смотреться в зеркало: «Надя, когда у вас хороший вид, смотри́тесь в зеркало подольше: от этого люди хорошеют» (Вахтангов Е. Б. С. 328).

140

Гиацинтова С. В. С памятью наедине / Лит. запись Н. Э. Альтман, предисл. С. В. Образцова, послесл. К. Л. Рудницкого. 2-е изд. М.: Искусство, 1989. С. 206–207. Об этом письме см.: Соловьева. С. 321.

141

Гиацинтова С. В. С памятью наедине. C. 208.

142

Красная новь. 1927. № 11. С. 242–243.

143

Вайскопф М. Черный плащ с красным подбоем: Булгаков и Загоскин / М. А. Булгаков: Pro et Contra. СПб., 2019.

144

Заборов П. Великая французская революция в русской печати 1905–1907 гг.: библиографические материалы. Revue des Études Slaves. 1989. Т. 61. № 1–2. С. 143–151.

145

Белинков А. Юрий Тынянов. Издание второе. М.: Советский писатель, 1965. С. 5.

146

Об истории создания этой пьесы и ее постановках в Москве и Одессе см.: Толстая Е. «Деготь или мед»: Алексей Толстой как неизвестный писатель. 1917–1923. М.: РГГУ, 2006.

147

Волошин М. А. Пророки и мстители. Предвестия Великой революции / Волошин Максимилиан. Лики творчества. Л.: Наука, 1988. С. 188–208 (1905, оп. 1906 в журнале «Перевал». 1906, ноябрь. № 2. С. 12–27): цитата из авторского предисловия А. Франса к книге «Суждения господина Жерома Куаньяра (1893) у Волошина сокращена. См.: Франс А. Собр. соч. в 9 т. М., 1958. Т. 2. С. 536.

148

Вольный перевод из четвертого раздела третьей главы второго тома «Происхождения современной Франции» Ипполита Тэна. Ср.: Тэн И. Происхождение современной Франции. СПб., 1907. Т. 2. С. 49. (Волошин М. Лики творчества. Л.: Наука, 1988. С. 642 / Комментарий М. В. Толмачева к статье «Пророки и мстители. Предвестия Великой революции».)

149

Перевод (местами пересказ) из кн.: Cabanes A., Nass L., Docteurs. La Névrose révolutionnaire. Préface de M. Jules Claretie. Paris: Société française d’ imprimerie et de librairie, 1906. Vol. I. P. 5–8. (Комментарий М. В. Толмачева – см. выше)

150

Маликова М. Э. Халтуроведение: советский псевдопереводной роман периода НЭПа // Новое литературное обозрение. 2010. № 3 (103). С. 109–139; Черняк М. А. Массовая литература XX века: учеб. пособие. М.: Флинта, Наука, 2007.

151

Вайскопф М. Я. Между Библией и авангардом: фабула Жаботинского // Новое литературное обозрение. 2006. № 4.

152

Лунц Л. Н. «На Запад!». 1922 / Л. Н. Лунц. Литературное наследие. M.: Научный мир, 2007. С. 350–357.

153

Эренбург И. Г. Необычайные похождения Хуренито и его учеников. М.; Берлин: Геликон, 1922.

154

Шкловский В. Б. Zoo. Письма не о любви, или Третья Элоиза. Берлин: Геликон, 1923; Сентиментальное путешествие. Берлин: Геликон, 1923.

155

Ветлугин А. Авантюристы гражданской войны. Париж, 1921; Третья Россия. Париж, 1922.

156

Этот фразеологизм донесен до нашего времени сериалами из жизни ныне здравствующей английской королевы как уцелевший в букингемском обиходе.

157

Орифламма, от лат. aurea flamma – золотое пламя; первоначально хоругвь из аббатства Сен-Дени, ставшая главнейшим войсковым знаменем средневековых французских королей. В расширительном смысле – воинская хоругвь; хоругвь с изображением Христа; штандарт с изображением Христа, свисавший с веревки, натянутой поперек улицы.

158

Иванов Вяч. И. Собрание сочинений. Т. 2. Брюссель, 1974. С. 252–253.

159

Карманьола – короткая куртка с отворотами и крупными пуговицами – одежда рабочих, по имени итальянского города, где она была в моде в XVIII веке.

160

Идея казни как театрального зрелища была в русском контексте предложена Николаем Евреиновым в 1918 году в лекциях, которые тот читал по мере продвижения на юг России, свободный от большевиков.

161

«Живая Церковь», лояльная советской власти, была образована в 1922 году при поддержке Государственного политического управления при НКВД РСФСР. Результатом ее возникновения был религиозный раскол внутри православной церкви. Впоследствии сама она так же раскололась на несколько группировок. С конца 1920-х ее деятели подвергались репрессиям наряду с традиционными православными.

162

Янсенизм – религиозное движение середины XVII – середины XVIII века внутри французской и голландской католической церкви, многократно осужденное как ересь, но в предреволюционной Франции получившее оппозиционную политическую окраску. Осуждало человеческую природу как испорченную.

163

Галликанство – движение внутри французской католической церкови за независимость от папского престола (наподобие англиканства). В конце XVII века даже была принята декларация галликанства, но все же Людовик XV отказался от нее. Тем не менее галликанизм был популярен на протяжении всего XVIII века.

164

В 1790 году был принят закон «Гражданское устройство духовенства». Духовенство должно было подчиниться государству. Результатом был раскол во французском духовенстве. Присягу государству принесли лишь пять процентов священнослужителей. Впоследствии эти священники, как и те, кто женился (в основном вынужденно), покинули Францию.

165

Курляндский И. А. Сталин, власть, религия. М.: Кучково поле, 2011. Гл. 2–3. С. 203–278.

166

Новый мир. 1928. № 1. С. 310.

167

«Федерация» – издательство Федерации объединений советских писателей (ФОСП), постепенно поглотившей писательские группировки в конце 1920-х. Оно было создано в Москве на базе нескольких кооперативных издательств. Возглавлял его А. Н. Тихонов (Серебров). «Федерация» была наименее идеологизированным и наиболее культурным издательством. Там издавали Юрия Олешу, Артема Веселого, Александра Грина, Ивана Катаева, Ивана Соколова-Микитова, Сергея Заяицкого – писателей, не всегда «идущих в ногу с современностью». В 1933-м «Федерация» получила название «Советская литература», а в 1934-м влилась в издательство «Советский писатель».

168

Волошин М. Стихотворения и поэмы. В 2 томах. Т. 1. Париж: YMCA-PRESS, 1982. С. 42.

169

Городок в Швейцарии.

170

Здесь и далее все страницы приводятся по изданию: Бромлей Н. Потомок Гаргантюа. Рассказы. М.: Изд-во «Федерация», Артель писателей «Круг», 1930.

171

Светлый, яркий; грош, геллер (нем.).

172

Иоганн Генсфляйш цур Ладен цум Гутенберг (ок. 1400–1468) – изобретатель книгопечатания.

173

Адлерберг – дворянский русский род шведского происхождения.

174

Большая кошелка (нем.).

175

Бабель И. Рассказы. СПб.: ВИТА НОВА, 2014. С. 35.

176

Редька (нем.).

177

Дурень (Blöde, нем.).

178

Репа (нем.).

179

Неряшливая, распутная (нем.).

180

Букв. «пожизненный» (нем.).

181

Теленочек (нем.).

182

Подушечка (нем.).

183

Рейнеке – в честь персонажа немецкого фольклора, плута Рейнеке Лиса, – также героя знаменитой поэмы Гете «Рейнеке Лис»; Гробзак – грубиян, невежа (нем.).

184

Ср.: «Да, и восторги нужно соразмерять, то есть ни в каком случае не сосредоточивать их на одной какой-нибудь точке, но распределять на возможно большее количество точек. Нужды нет, что вследствие этого распределения восторг сделается более умеренным…» Салтыков-Щедрин М. Е. Современная идиллия. Ч. 5. Собрание сочинений в 20 томах. Т. 15. Кн. 1. М.: Художественная литература, 1973. https://librebook.me/tom_15__kniga_1__sovremennaia_idilliia. Ч. 5.

185

Огуречник (Borago officinalis) – острая травка с огуречным вкусом, в средиземноморской и немецкой кухне используемая для салатов и соусов.

186

Букв. «считающий репы» – в немецком фольклоре мощный и капризный горный дух непогоды, помогающий тем, кто чист сердцем.

187

Джироламо Савонарола (1453–1498) – настоятель доминиканского монастыря, священник, бывший монах, диктатор Флоренции с 1494-го по 1498-й.

188

Донато ди Никколо ди Бетто Барди, более известный как Донателло, великий итальянский скульптор, жил раньше описываемых событий (ок. 1386–1466).

189

Бенвенуто Челлини (1500–1571, Флоренция) – итальянский скульптор и ювелир. Жил позднее описываемых событий.

190

Карраччи – династия итальянских художников, отца Антонио и трех братьев (наиболее известный – Аннибале, основатель так называемой болонской школы академической живописи), а также их родственников. Все они, однако, жили и работали во второй половине XVII века.

191

Чертоза – картезианский монастырь Чертоза ди Павия недалеко от Милана, где похоронены Сфорца и другие правители Флоренции.

192

Анна Кардашова в вышеупомянутой книге «Два героя в одном плаще: народные артисты Наталия Касаткина и Владимир Василев» (М., 2006) прямо использует новеллу «Мои преступления» как биографический материал.

193

Няня Малаха, воспитавшая сестер Бромлей, прожила долго. Есть фотография ее с Надеждой Николаевной, уже немолодой: Кардашова А. Цит. соч. С. 89.

194

Этот образ отразил черты художника Бориса Эндера (1893–1960), ученика и последователя Матюшина и Гуро.

195

Прозвище Дон Кихота.

196

Иезавель – жена израильского царя Ахава (IX век до н. э.). Имя ее стало синонимом порочной женщины, богоотступницы. Проклята пророком Илией (III Цар. XVI, 31, XVIII, 4, IV Цар. IX, 37). Автор посмеивается над новым читателем, не знающим Библии, уже десять лет как запрещенной.

197

Ибо вот, Царствие Божие внутри вас есть (Лк 17: 20–21).

198

Блюм В. Петр I // Советский театр. 1930. № 1. С. 27.

199

Этот темный пассаж, видимо, надо понимать так, что Сушкевичи, уехав в Ленинград, передали квартиру родственникам, которых навещал там Лидин. Он вполне мог, поскольку Наталья Николаевна Бромлей была поэт и писательница, входившая в объединение «Лирический круг» (С. Парнок, Вл. Ходасевич, С. Соловьев, К. Липскеров, С. Шервинский, А. Эфрос, Ю. Верховский, Н. Бромлей, А. Глоба, собирались примкнуть А. Ахматова, О. Мандельштам). Туда входил и Лидин, издавший в 1921 году одноименный сборник объединения, так что они с Натальей Николаевной давно были знакомы и связаны общим делом.

200

Похоже, что она все-таки имела в виду нечто иное – художественную целесообразность.

201

«Резвящиеся драматурги»: очевидно, Бромлей отдыхала в каком-то импровизированном доме творчества театральных работников или писателей на Волыни.

202

Видимо, речь идет о конфликте в Новом театре – см. следующую главу.

203

Грозный – вероятнее всего, «Иван Грозный», пьеса А. Н. Толстого (1942).

204

Наполеон – возможно, речь идет об антифашистской пьесе Ф. Брукнера «Наполеон Первый» (1936).

205

Ей нравилось, что не было актеров, потому что те сплетничали бы о конфликте.

206

Лидин Вл. Люди и встречи // Театр. 1974. № 12. С. 96. Этого фрагмента нет ни в более ранних версиях одноименных мемуаров Лидина (1957, 1961 и 1965), ни в более поздней книжке мемуарных его очерков «Страницы полдня», выходивших несколько раз в конце 1970-х и в 1980-х.

207

Шварц Е. Л. Телефонная книжка. М.: Искусство, 1997. С. 97.

208

Рахманов Л. Н. [О театральной повести Н. Бромлей «Мастер Мухтаров» (1957)]. 27 февраля 1957 г. Машинопись. НВМ 806/157 ОРУ НВМ566. Л. 1–6.

209

Мухтар – популярное у мусульман имя; по-арабски значит «избранник»; это также чин: «староста».

210

С осени 1953-го в Ленинграде существовали многочисленные литобъединения. Одним из них, самым сильным, при Горном институте, руководил Глеб Семенов: оттуда вышли А. Кушнер, Г. Горбовский, А. Битов. В ЛИТО Технологического института входили Д. Бобышев, А. Найман, Е. Рейн. ЛИТО при университете – это М. Еркмин, С. Кулле, Л. Лосев, В. Уфлянд, И. Ефимов и В. Марамзин; также в Литобъединение при библиотеке им. Маяковского Д. Дар, Л. Чертков тоже собирали вокруг себя литературную молодежь. Все эти авторы, которых пока не печатали, в последующие годы станут лицом русской литературы.

211

Шварц Е. Л. Телефонная книжка. М.: Искусство, 1997. С. 385.

212

Британишский В. Охрипшие песни. https://www.stihi.ru/2012/12/30/9930.

213

Это – «творимая легенда»: напомним, что несколько поколений Бромлей жили в Германии и имели ганноверское подданство, затем, до переезда в Россию – в Прибалтике и совершенно онемечились.

214

Толстой Д. А. Для чего все это было. Воспоминания. СПб., 1995. С. 319 и сл.

215

Толстой Д. А. Для чего все это было. Воспоминания. С. 319 и сл.

216

Там же. С. 317–318.

217

Цит. по: Кардашова А. Цит. соч. С. 81.

218

Цит. по: Рахманов Л. Н. [О театральной повести Н. Бромлей «Мастер Мухтаров» (1957)]. 27 февраля 1957 г. Машинопись. НВМ 806/157 ОРУ НВМ566. Л. 6.

219

Эренбург И. В смертный час / Статьи 1918–1919 гг. СПб.? 1996 / Сост. Александр Рубашкин; Он же. На тонущем корабле / Статьи и фельетоны 1917–1918 гг. / Сост., послесл., примеч.: Александр Рубашкин. Петербургский писатель, 2000.

220

Замятин Е. Я боюсь: литературная критика, публицистика, воспоминания / Сост., ред. Александр Галушкин. Наследие, 1999.

221

Электронная книга на Litres: Тэффи Н. В стране воспоминаний / Рассказы и фельетоны. 1917–1919 / Сост.: М. А. Рыбаков, Сергей Князев.

222

Толстая Е. «Деготь или мед»: Алексей Толстой как неизвестный писатель. 1917–1923. М.: Изд-во РГГУ, 2006. Гл. 9.

223

Впечатления четырех послереволюционных лет (в 1921-м Амфитеатров эмигрировал) обработаны в его книге: Амфитеатров А. Горестные заметы: очерки красного Петрограда / Сборник (1922).

224

Толстая Е. Цит. соч. С. 310.

225

О. Б. Опасный эстетизм // Искусство коммуны. 1919. № 5. 5 января. С. 4.

226

Намек, очевидно, на «Таганцевское дело» в Петрограде.

227

Осоргин М. Московские письма. «Суета сует» // Киевская мысль. 1918. 11 октября (28 сентября). С. 2.

228

Толстая Е. Цит. соч. С. 140.

229

Великая Россия. 1918. № 23. 30 июня. С. 4.

230

Толстая Е. Цит. соч. С. 147.

231

Указ. соч. С. 148.

232

Кстати, название «Синяя птица» появилось уже в Харькове осенью 1918 года – очевидно, по пути Я. Южного в Одессу, откуда он вернулся в Москву, но потом все-таки уехал с театром в Берлин (где для него писали молодой В. Набоков с И. Лукашом).

233

Шершеневич В. Г. Великолепный очевидец / Мой век, мои друзья и подруги. Воспоминания А. Мариенгофа, В. Шершеневича и И. Грузинова. М., 1990. С. 56.

234

Шумихин С. Вступительная заметка / Шершеневич В. Похождения Электрического Арлекина // Новое литературное обозрение. 1998. № 31. С. 5–6.

235

Королевич Влад. Перекличка Пьеро // Театральный журнал (Харьков). 1918. № 6 [ноябрь]. С. 5.

236

Альрауде. Красный кабачок. Сумская, 6 // Театральный журнал (Харьков). 1918. № 7. 22 декабря. Цит. в: Резниченко О. Пир во время чумы (артистическая богема в Харькове периода революционного безвременья). www.media-objektiv.com/pages.

237

Лунный (итал.). Ср. поэтический цикл «Лунный Пьеро» (Pierrot lunaire: Rondels bergamasques, 1884) бельгийского поэта Альбера Жиро (1860–1929) – кстати, не отсюда ли фамилия Жиров? – и основанную на нем одноименную мелодраму Арнольда Шёнберга (1912).

238

Анри (Генрих Афанасьевич) Брокар (1836–1900) – русский парфюмер; работал в России с 1861 года, основал мыловаренную фабрику в Москве в 1864 году; позднее стал производить духи, получившие огромную популярность в России: его фабрика все еще существует под своим советским названием «Новая Заря», придуманное им «Детское мыло» производится до сих пор, а созданные им духи «Любимый букет императрицы» до конца советского периода оставались любимыми духами русских женщин под новым названием «Красная Москва». Первый магазин Брокара находился на Никольской, впоследствии там обосновалась администрация фирмы, а магазин открылся неподалеку, в том же «русском Сити», на Биржевой площади.

239

Зеро (ноль) – термин игры в рулетку. Когда выпадает зеро, выигрыш принадлежит банку. Здесь – намек на нигилизм интеллигенции, ее авантюризм в развязывании мировой революции.

240

Театральная одаренность Керенского была общим местом всех его описаний. В ранней юности он даже подписывал письма родне «Будущий актер императорских театров». Пьеро – маска вечного неудачника.

241

«…разорванных в клочья Финляндий». Финляндия попыталась провозгласить независимость в июле 1917 года, но войска Временного правительства подавили эту попытку. Признало независимость Финляндии правительство большевиков в декабре 1917-го – январе 1918-го, после чего началась гражданская война между войсками самообороны (которые были признаны правительственными; их возглавил Маннергейм) и рабочей красной гвардией. В мае 1918 года правительственные войска победили, но Финляндия была разорена.

242

Верность и культ страшных сувениров в контексте революции – темы стихов Королевича из книги «Сады дофина», где описан грум, подбирающий под гильотиной голову своего господина и чистящий на ней парик.

243

«…растерзано сердце, как Польша» – видимо, имеется в виду прежде всего физическое разорение: на территории Польши на протяжении четырех лет проходили военные действия Первой мировой войны. Кроме того, могла иметься в виду и политическая разорванность: Польша входила в состав Австро-Венгрии, Германии и России, воюющих между собой, и во время войны часть польских политиков поддерживала Россию, другие, в том числе Пилсудский, были на стороне Австро-Венгрии.

Сердце России терзали большевистский террор и Гражданская война, начавшаяся в конце зимы 1918 года.

244

России после поражения Германии корабли Антанты закрыли выход к Черному и Балтийскому морям. Оставался только Петроград с Кронштадтом, вокруг которых в ноябре 1918 года велись ожесточенные бои.

245

Сумская – главная улица Харькова.

246

Советы вернулись через два месяца после этого вечера. После революции 1918 года в Германии, в десятых числах ноября немецкие войска начали покидать гетманский Харьков, и власть в городе временно перешла к украинской Директории; с 3 января 1919 года городом овладели «вторые большевики» – до 24 июня 1919 года, когда он на полгода перешел под контроль Белого движения. В декабре 1919-го в Харькове была окончательно установлена советская власть.

247

Это может быть аптекарский магазин компании «Р. Келер и Со» на Маросейке, 9. Компания производила также красители и искусственные ароматические вещества.

248

Там же. C. 37 и сл.

249

Убийство, взывающее к раскрытию, – сюжет баллады Жуковского – Шиллера «Ивиковы журавли»: пролетавшие птицы оказались свидетелями убийства Ивика и впоследствии выдали его убийцу.

250

Леонтий Котомка (Владимир Иосифович Зеленский) – пролетарский поэт, публиковавшийся в 1910-е в «Правде» и других социал-демократических изданиях и много печатавшийся в официозных органах в первые пореволюционные годы.

251

Эренбург И. Le roi s’amuse (Король забавляется). Газета «Новости дня». М., 1918, 22 апреля / В смертный час. Статьи 1918–1919 гг. СПб., 1996. С. 20–21.

252

Эренбург И. Большевики в поэзии. «Понедельник власти народа». М., 1918. 25 (12) февраля. № 1.

253

Harshav B. Marc Chagall and His Times / A Documentary Narrative. Stanford: Stanford University Press, 2004. P. 971. Note 1.

254

Ср. автоописание в качестве чиновника в «Моей жизни»: «В косоворотке, с кожаным портфелем под мышкой, я выглядел типичным советским служащим. / Только длинные волосы да пунцовые щеки (точно сошел с собственной картины) выдавали во мне художника». Шагал М. Моя жизнь. М.: Эллис лак, 1994. C. 164.

255

Документы этого времени опубликованы в Harshav. 2004. P. 241–275.

256

Эфрос А. М. Профили. М., 1937. С. 202–203. Harshav B. The Moscow Yiddish Theater: Art on Stage in the Time of Revolution. Yale University Press, 2008. P. 68.

257

Алексей Грановский – псевдоним режиссера Абрама Азарха (1890–1937), пионера еврейского театра, петербуржца, ученика Александра Санина в Петербурге и Макса Рейнхардта в Берлине. В 1918-м Грановский открыл еврейскую театральную студию в Петрограде, которая в 1920 году превратилась в московский Еврейский камерный театр (впоследствии Государственный еврейский театр – ГОСЕТ). Звездами его были Михоэлс, Зускин и Вовси. В 1928 году во время гастролей театра в Германии Грановский остался в Европе. Работал главным образом в немецком кино. Умер в Париже.

258

Абрам Эфрос (1888–1954) – знаменитый русский художественный критик и музейный деятель, возглавлявший в свое время отдел нового искусства в московском Музее изящных искусств, затем – галерею живописи в Музее западного искусства.

259

В 1918 году Эфрос вместе с критиком Я. Тугендхольдом выпустили о Шагале первую монографию: Эфрос А., Тугендхольд Я. Шагал. М.: Геликон, 1918.

260

Шагал М. Моя жизнь. С. 160–163; Chagall M. My Life / Transl. from French by Dorothy Williams. London: Peter Owen, 1965. P. 157–162.

261

Kampf A. Chagall in the Yiddish Theatre / Marc Chagall: The Russian Years 1906–1922. Exh. cat., Schirn Kunsthalle. Frankfurt, 1991. P. 94–106; Amishai-Maisels Z. Chagall’ s Murals for the State Jewish Chamber Theatre / Ibid. P. 107–127; Harshav В. Chagall: Postmodernism and Fictional Worlds in Painting / Marc Chagall and Jewish Theater. Exh. cat., Solomon Guggenheim Museum. New York, 1992. Р. 15–63.

262

Натан Альтман (1889–1970) – русский авангардный художник, участник «Бубнового валета» и «Союза молодежи», дебютировал как театральный художник в 1916 году в кабаре «Приют комедиантов». C 1916 года – участник движения еврейского культурного возрождения, один из основателей «Еврейского общества поощрения художеств». Проектировал футуристический декор для массового действа на Дворцовой площади в честь годовщины октябрьской революции. Переехал в Москву с Еврейским камерным театром Грановского в конце 1920-го и начал работать там над постановкой «Мистерии-Буфф» Маяковского. Одновременно в Москве он руководил отделом ИЗО Наркомпроса. В 1922-м Альтман оформил спектакль «Диббук» в «Габиме». В 1928 году он выехал в Германию и не вернулся, жил в Париже до 1935-го, когда возвратился в СССР, где продолжал работать.

263

Ср.: Эфрос А. Профили. С. 205–206.

264

«Диббук» – пьеса писателя С. Ан-ского. См.: Анский С. Между двух миров (Диббук). Цензурный вариант / Публикация, введение и глоссарий Владислава Иванова / Мнемозина. Документы и факты из истории отечественного театра XX века. Т. 3. С. 9–63. Английский перевод: An-sky S. Between Two Worlds (The Dybbuk): Censored Variant / Introduction by Vladislav Ivanov / Gabriela Safran and Stephen Zipperstein, eds. The Worlds of S. An-sky: A Russian Jewish Intellectual at the Turn of the Century. Stanford U. Press, 2006.

265

На иврите «помост, сцена».

266

Шатских А. С. Театр в биографии Шагала // Специальный выпуск журнала «Третьяковская галерея»: Марк Шагал. «Здравствуй, Родина!» М., 25 февраля – 29 мая 2005.

267

Театр революционной сатиры / Советский театр: Документы и материалы. 1917–1921 / Введ., сост. и примеч. А. Н. Мантейфеля. Л.: Искусство, 1968. С. 181–190; Шатских А. С. Витебский Теревсат (Театр революционной сатиры) // Шатских А. С. Витебск. Жизнь искусства: 1917–1922. М.: Языки русской культуры, 2001. С. 184–186.

268

Meyer Fr. Marc Chagall. Paris, 1964. P. 318.

269

Harshav. 2004. P. 78–80.

270

Harshav. P. 289–296. Впервые в Di Yidishe Velt: Monthly for Literature, Criticism, Art and Culture, 2 (May 1928), издававшемся в Вильне (Фарлаг Борис Клецкин).

271

Ibid. P. 78–80.

272

Ibid. P. 82–84, с сочными примерами.

273

Важнейшими являются публикации музея Марка Шагала в Витебске, среди которых выделяется серия статей А. Шацких в «Шагаловском сборнике». См. ее же: Shatskikh А. Marc Chagall and the Theatre / Marc Chagall: The Russian Years 1906–1922. Exh. cat., Schirn Kunsthalle. Frankfurt, 1991. P. 76–88.

274

Шагал М. Моя жизнь. С. 167.

275

Harshav. 2004. P. 296 (note).

276

Шагал. Там же.

277

Harshav. 2004. P. 296.

278

Годер Д. Театр имени Евг. Вахтангова. М., 2004. С. 5.

279

Симонов Р. [б. н.] / Стенограмма. Вахтанговские чтения. Печатное издание. М., 1988. С. 22. Симонов имел в виду заметки Вахтангова, сделанные им в 1921 году в санатории: «Бытовой театр должен умереть <…> Станиславский как режиссер меньше Мейерхольда. У Станиславского нет лица. Все постановки Станиславского банальны. Первый период постановок Станиславского – подражание мейнингенцам. Второй – чеховский театр (принцип мейнингенцев перенесен на внутреннюю сущность ролей – переживания) – тот же натурализм. <…> Театр Станиславского уже умер и больше не возродится <…> Станиславский совсем не владеет театральной формой в благородном значении этого слова. <…> совсем не мастер форм театрального представления, поэтому он и омещанил театр, убрав кричащий занавес, убрав выходы актеров, убрав оркестр, убрав всякую театральность». Иванов Вл. Евгений Вахтангов. Т. 2. Документы и свидетельства. М.: Индрик, 2011. С. 466–467. Ср. также: Полякова Е. Театр Сулержицкого. Этика. Эстетика. Режиссура. М.: Аграф, 2006. [Полканова Мария, сост.] И вновь о Художественном. МХАТ в дневниках и записях. М.: Авантитул, 2004.

280

Иванов Вл. Русские сезоны «Габимы». М.: Гос. институт искусствознания, 2005. С. 31; Бромлей Н. [б. н.] / Евг. Вахтангов. Записки. Письма. Статьи. М.; Л.: ВТО, 1939. С. 76; Она же. Путь искателя / Евг. Вахтангов. Материалы и статьи. М.; Л.: ВТО, 1959. С. 325. См. также: Malaev-Babel A. The Vakhtangov Sourcebook. Routledge, 2011; Malaev-Babel A. Yevgeny Vakhtangov: A Critical Portrait. Routledge, 2013.

281

На полях против этого текста сделана приписка: «рукой Вл. Подгорного». Барбизонцы – в истории французского искусства название группы французских художников-пейзажистов, начавших около 1840 года работать на пленэре (К. Коро, О. Добиньи и др.). Так называлась одна из группировок внутри Студии, которую организовал актер Бондырев, позднее, во время европейского турне Студии 1923 года, оставшийся в Германии. В нее также входил актер и режиссер А. Дикий. Этот термин относился к группе «левой» молодежи, пришедшей в Студию после революции и часто несогласной с ее руководством; явно мы имеем здесь дело с каламбурной этимологией термина, «бор(ь)бизонцы», от слова «борьба», то есть пассионарии, «младотурки».

282

Честное слово. 1922. № 2. 31 февраля (Sic! – Е. Т.). С. 72. Подгорный, выпускавший газету, по предположению Р. Тименчика, недолюбливал Шагала со времен сотрудничества того с «Привалом комедиантов», где Подгорный был ведущим актером.

283

Чуковский К. Дневник. В 3 томах. Т. 2. 1922–1935. М.: ПРОЗАиК, 2011. С. 59, 82–86.

284

Б. Харшав считал, что это Христос-ребенок. См.: Harshav B. Mark Chagall and the Lost Jewish World. New York, 2006. P. 166.

285

Ср. у Корнелии Ичин о такой же топографии картины в связи со сходной семантизацией пространства в другой, более поздней, работе из библейского его цикла: «Шагал разрывает связь времен, помещая собственный образ в верхний правый угол картины, изображающей возвращение Моисея к братьям Израилевым, причем напротив образа Моисея, в нижнем правом углу картины». – Ichin K. Об источниках божественного в творчестве Марка Шагала. Toronto Slavic Quarterly № 19.

286

Harshav. Ibid.

287

Об апокалиптических мотивах в живописи Шагала 1917 года см.: Апчинская Н. Марк Шагал. Портрет художника. М.: Изобразительное искусство, 1995. С. 51.

288

Имеется любопытная статья о возможном влиянии на есенинский крестьянский утопизм Т. Карлайля и Р. Штейнера (вопрос об антихристианстве Есенина в ней не затрагивается): Суслопарова Г. Д. Цикл «Маленьких поэм» С. Есенина в контексте утопических проектов начала XX в. // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Литературоведение и т. д. 2012. № 1. https://cyberleninka.ru/article/n/tsikl-malenkih-poem-s-esenina-v-kontekste-utopicheskih-proektov-nachala-hh-v.

289

Есенин С. Инония / Сб. «Россия и Инония». Берлин, 1920. С. 69–80. Полн. собр. соч.: в 7 т. М.: Наука, 1996–2002. Т. 2. С. 65.

290

Он же. Преображение. Полн. собр. соч.: в 7 т. М.: Наука, 1996–2002. Т. 2. С. 52.

291

Ходасевич Вл. Некрополь / Собрание сочинений. В 4 томах. Т. 4. М.: Согласие, 1997. С. 132. Можно возразить Ходасевичу, что Валерий Брюсов в трактате «Учители учителей», печатавшемся в горьковской «Летописи» на протяжении 1916 года, описал арийские мифы, где бык и корова символизируют небо и землю.

292

Там же. С. 136.

293

Шагал. Там же. С. 160.

294

Абстрактный стиль живописи, изобретенный Робером и Соней Делоне в Париже около 1913 года.

295

Стиль живописи, вносящий элементы объема, связанный с использованием коллажа. Введен парижскими кубистами около 1908 года, в России его внедрял Владимир Татлин с 1915 года.

296

Иванов Вл. Русские сезоны «Габимы». Глава «Алексей Дикий в Тель-Авиве». С. 166–167.

297

Бобринская Е. Футуризм. М.: Галарт, 2000. С. 181–182.

298

Harshav B. Mark Chagall and the Lost Jewish World. New York, 2004. P. 296.

299

Баал Машковец (Исраэль Исидор Эльяшев; 1873–1924) – еврейский писатель, литературный критик, врач. Родился и умер в Ковно. Занимал просионистскую позицию.

300

Шагал. Там же. С. 167.

301

Harshav. Там же. P. 296.

302

Так, на немецкий лад, Шагал транслитерировал имя Цемах.

303

Шагал. Там же.

304

Вахтанг Мчеделов – также актер и режиссер МХАТ, поставил со студийцами «Габимы» их первый спектакль – пьесу Давида Пинского «Вечный жид».

305

Вендровская Л., Каптерева Г. Евгений Вахтангов. Всероссийское театральное общество, 1984. С. 401.

306

Указ. соч. С. 428.

307

Захава Б. Воспоминания. Спектакли и роли / Статьи. М.: Всероссийское театральное общество, 1982. С. 42–57.

308

Harshav. 2008. P. 19.

309

Harshav. 2004. P. 296.

310

Шагал. 1965. С. 164.

311

См. выше.

312

Chagall. 1944, 1992. P. 152.

313

Chagall M. My first meetings with Solomon Michoels. Published in Yiddish in: Yidische Kultur. Monthly of the Jewish World Culture Union. New York. Vol. 6. № 1 (Jan. 1944) / Mark Chagall and the Jewish Theater. Solomon R. Guggenheim Foundation. New York, 1992. 1. Р. 52.

314

Шагал. 1965. C. 163.

315

Harshav. 2004. P. 296.

316

Amishai-Maizels, Ziva. Chagall’ s Jewish In-Jokes // Journal of Jewish Art. 1978. № 5. P. 76–93.

317

Херсонский Х. Вахтангов. М.: Молодая гвардия, 1963. С. 303–304.

318

Бюклинг Л. Михаил Чехов в западном театре и кино. СПб.: Академический проект, 2000; Полякова Е. Театр Сулержицкого. М.: Аграф, 2006; Полканова М., ред. И вновь о Художественном: МХАТ в дневниках и записях. М.: Авантитул, 2004. С. 11–203; Хализева М. В. «Я, актер… „Дневник Первой студии“ и „Письма зрителей Михаилу Чехову“ / Мнемозина: Документы и факты из истории отечественного театра XX века. Исторический альманах / Под ред. Владислава Иванова. М.: ART, 2009. С. 533–567, 585–616. И наконец, недавняя монументальная монография: Соловьева И. ПЕРВАЯ Студия. ВТОРОЙ МХАТ: Из практики театральных идей XX века. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

319

Ан-скому и его пьесе посвящен сборник статей: Gabriela Safran and Stephen J. Zipperstein, eds. The Worlds of S. An-sky: A Russian-Jewish Intellectual at the Turn of the Century. Stanford: Stanford University Press, 2006, в особенности: Wolitz S. L. Inscribing An-sky’s Dybbuk in Russian and Jewish Letters. P. 164–202; Petrovsky-Shtern Y. «We Are Too Late»: An-sky and the Paradigm of No Return. P. 93–102.

320

Ан-ский С. Меж двух миров (Дибук) (Sic! – E. T.). Цензурный вариант / Под ред. Владислава Иванова / Мнемозина. Документы и факты из истории отечественного театра XX века. III / 2004. С. 9–63.

321

В трех версиях пьесы использовались три разных набора имен: на идише – Хонен и Леале; по-русски – Хонон и Лия; на иврите – Ханан и Леа. О языках постановки см. ниже.

322

Давид Варди (1893–1949), один из ведущих актеров «Габимы», член группы директоров. Ушел из театра в 1923 году, позднее вернулся, переехал с «Габимой» в Эрец Исраэль.

323

Марк Ильич Цибульский (о нем К. Чуковский написал «толстый жуир»: Дневник. Т. 2. С. 58), актер Студии.

324

Честное слово. Архив Музея МХАТ. 1922. № 3. С. 61–63.

325

«Вот фрагмент „Программы электро-магнитного иллюзорно-реалистного кинемо-биографа“: „Тайна куртизанки, Или не то плохо, что делается с хорошей целью, а то плохо, что делается с дурной целью (драматическая из римской жизни)“.

Римлянами называется народ, обитавший в Греции и отличавшийся воинственными наклонностями к разврату. Так, ихние куртизанки (девушки) неоднократно влюблялись и вступали в связь, не будучи не только повенчаны, но и обручены. Здесь на экране мы видим историю куртизанки Эпихарисы, поступившей по склону своего сердца, и что из этого вышло.

Эпихариса жила с того, что торговалась собой, пока не встретила греческого юношу – римлянина Битулия. На нем стало ее молодое сердце, но не то думал греческий патриций Центурион, с которым она ранее продавалась и который любил ее с животной страстью. И что же? Узнав о любви к Битулию, которому она назначила свидание в шесть часов, наш Центурион спешит, дабы убить отважного юношу. Но его песочные часы отставали, и поэтому к колодцу он пришел, когда счастливый любовник ушел, а осталась одна Эпихариса – эта несчастная жертва общественного термометра. И что же? В темноте он, выхватив пистолет старинной системы, которую он в темноте по белой одежде признал за Битулия, убивает ее. Мужественная девушка падает, как сноп, а Центурион, увидев печальную ошибку, собственным мечом прокалывается насквозь, с выходом конца из спины. Так и лежат рядом эти две жертвы общественного термометра».

«Так, как говорится, хорошая славушка бежит, а дурная лежит» / Кузнецов Е. Харьковское превосходство. Феномен харьковской литературной пародии в 19–20 веках / Universitates. Университеты. Наука и просвещение. Харьков, 2008. http://universitates.univer.Kharkov.ua/archiv/2008_2/kuznetsov/kuznetsov.html. Год в публикации не указан – где-то между 1910-м и 1920-м.

326

Херсонский Х. Н. Вахтангов. М., 1963. С. 301–302.

327

О частичной и проблематичной природе «возвращения» Ан-ского см.: Петровский-Штерн – Johanan Petrovsky-Shtern, цит. соч. passim.

328

Письмо Ан-скому 30 января 1914. См.: Иванов Вл. С. Ан-ский. Меж двух миров (Дибук). Цензурный вариант / Публикация, вступительный текст и глоссарий Владислава Иванова / Мнемозина. Документы и факты из истории отечественного театра XX века. Вып. 3. С. 10.

329

Seth L. Wolitz. Inscribing An-sky’s Dybbuk in Russian and Jewish Letters / The worlds of S. An-sky: a Russian Jewish intellectual at the turn of the century / Gabriella Safran and Steven J. Zipperstein, eds. Stanford, CA: Stanford University Press, 2006. P. 170–172.

330

Ibid. P. 201.

331

Иванов Вл. Русские сезоны театра «Габима». М., 1999. С. 13.

332

Иванов Вл. Указ. соч. С. 129–181.

333

Первая студия МХАТ и МХАТ-2. «Честное слово». Сатирическая газета Гюга Гиггинса (Вл. А. Подгорного). 1921–1922. № 2. 1922. С. 58.

334

Херсонский. Цит. соч. С. 303–304.

335

Там же.

336

Там же.

337

Херсонский. C. 87.

338

Там же. C. 89.

339

Обширные фрагменты его перепечатаны в: Толстая Е. Бедный рыцарь. Интеллектуальное странствие Акима Волынского. М.: Гешарим – Мосты культуры, 2013. Гл. 14.

340

Волынский А. Л. Еврейский театр. Статья вторая. «Походный ковчег» // Жизнь искусства. 1923. № 28. С. 13–15.

341

Норман Ис. Театр «Габима» // Последние новости (Петроград). 1923. 16 июля. № 30.

342

Волынский А. Цит. соч. С. 15.

343

Норман Ис. Там же.

344

Волынский А. Цит. соч. С. 15.

345

Кроме Абрама Марковича Эфроса, театрального критика и активного деятеля еврейского театра, в зале, очевидно, присутствовал и старый театральный критик Николай Ефимович Эфрос (1867–1923).

346

Кстати, именно Каменев стал восторженным поклонником «Габимы»: Вл. Иванов писал: «Среди ходатаев за „Габиму“ можно было видеть Льва Каменева. Из вождей он единственный стал искренним почитателем театра»: «На премьерах „Габимы“ московского раввина Мазэ можно было видеть рядом с членом Политбюро Каменевым, и они удовлетворенно кивали друг другу головами». Гуревич Л. Искусство РСФСР / Еженедельник петроградских государственных академических театров. Пг., 1922. № 15–16. С. 30. Цит. по: Иванов Вл. Русские сезоны театра «Габима». М., 1999. С. 60.

347

ЧС. № 3. С. 60. Написание «Метрополит» может быть не ошибкой, а иронией: вместо «митры» епископа оно произведено от слова «метрополис» (лат. «столица»).

348

Бромлей Н. [Б. н.] / Вахтангов. Записки. Письма. Статьи / Под ред. Ю. Соболева. М.; Л., 1939. С. 76.

349

Александр Алексеевич Измайлов (1873–1921) – прославленный пародист, фельетонист, критик, в 1918-м возглавил «Петербургский листок», превратившийся из малозначимого издания в либеральную газету, где печатались крупные писатели.

350

В. Азов (Владимир Александрович Ашкинази; 1873–1941) – русский писатель, фельетонист, театральный критик.

351

Последние новости (Пг.). 1924. 19 марта. С. 3.

352

Чуковский К. И. Дневник 1922–1935. С. 30.

353

Там же. С. 44.

354

Оранта [Предисловие автора ко второму изданию] // Волынский А. Что такое идеализм. Петербург (sic), 1922. C. 5.

355

Борис Осипович Харитон (ум. в 1941-м – расстрелян?) – журналист, бывший редактор либеральной газеты «Речь», возглавлял (вместе с Н. М. Волковыским) петроградский Дом литераторов. Арестован большевиками (вместе с Волковыским и Замятиным) и выслан на «философском пароходе» в 1922 году в Германию в составе большой группы интеллигенции. Работал в газетах русского зарубежья в Берлине, затем в Риге. Отец знаменитого советского физика-ядерщика. Арестован советскими оккупационными властями в 1940-м, погиб в 1941-м в лагере. Николай Моисеевич Волковыский (1881 – после 1940) – российский журналист, сотрудник «Биржевых ведомостей», печатался также в либеральных «Слове», «Утре России» и др. Был арестован в 1922 году и выслан в Германию. Работал в газетах русского зарубежья. После 1933-го переехал в Прагу, затем в Польшу. После 1940 года упоминаний о нем нет.

356

Толстой А. Н. Материалы и исследования. М., 1985. С. 498.

357

Конечно, это было клеветой. В 1921 году Волынский отдал свой паек Шагинян, потерявшей продуктовые карточки; и, вопреки Чуковскому, он отнюдь не бездельничал – в 1922-м написал книгу и цикл статей.

358

Так, Марина Цветаева напечатала открытое письмо А. Н. Толстому, где объявила, что разрывает с ним все отношения. – Голос России. Берлин, 1922. № 983. 7 июня.

359

Там же. C. 74.

360

Григорий Александрович Мачтет (1852–1901) – российский писатель английского происхождения. Жил в основном на Украине. Революционер-народник, участник американской социалистической коммуны, автор песни «Замучен тяжелой неволей». О Мачтете Волынский вспоминал в очерке «Литературные дилетанты», где иронически запечатлел его колоритный романтический облик – длинные волосы и плед. Волынский A. Л. Литературные типы // Жизнь искусства. 1923. № 6. С. 2–4. Алексей Николаевич Плещеев (1825–1893) – русский поэт, петрашевец. В пожилые годы заведовал литературным отделом в «Северном вестнике» Евреиновой, покровительствовал молодым авторам и приветствовал новые веяния. Носил седую гриву и бороду – З. Гиппиус даже дала название «Благоухание седин» главе, посвященной знаменитым старцам, в мемуарной своей книге «Дмитрий Мережковский» (1955). Иероним Иеронимович Ясинский (1850–1931) – русский беллетрист и мемуарист, носил невероятных размеров неопрятную гриву и бороду.

361

Волынский написал о Розанове в очерке «Лица и лики» // Жизнь искусства. 1923. № 40. С. 18.

362

Волынский А. Л. Лица и лики. II // Жизнь искусства. 1923. № 42. С. 18.

363

Замятин Е. И. Бич Божий. (1935). Роман. Париж: Дом книги, [1938]. Черновой вариант романа (1925–1928) опубликован в «Новом журнале», Нью-Йорк, 1999. № 214.

364

Толстая Е. Бедный рыцарь. Интеллектуальное странствие Акима Волынского. М.; Иерусалим, 2013. С. 605–609.

365

Федин К. А. Братья: роман. Цит. по: Собр. соч. в 9 т. М., 1960. Т. 3. С. 15.

366

Дымов О. (О. И. Перельман) «Вспомнилось, захотелось рассказать…» (Из мемуарного и эпистолярного наследия. В 2 томах. Jerusalem: The Hebrew University; The Center for the Study of Slavic Languages, 2011. Т. 1. С. 478–479.)

367

Гиппиус З. Златоцвет // Северный вестник. 1896. № 2–4. Первой отождествила Кириллова с Волынским Е. В. Иванова: Иванова Е. В. «Северный вестник» / Литературный процесс и русская журналистика конца XIX – начала XX века. 1890–1904. М., 1982. С. 122. См. также: Рыкунина Ю. А. «Златоцвет» Зинаиды Гиппиус. Материалы к комментарию / Вестник РГГУ. Серия «История. Филология. Культурология. Востоковедение». 2017. № 2 (23). https://cyberleninka.ru/article/n/zlatotsvet-zinaidy-gippius-materialy-k-kommentariyu, где показано изменение оценки этого образа от журнальной к книжной версии этого рассказа, в явной зависимости от перипетий романа Гиппиус с Волынским.

368

Голлербах Э. В. В. Розанов. Жизнь и творчество. Пб., 1922. С. 83–84. О теме «римского носа» Волынского в разговорах Розанова см. также: Голлербах Э. Жизнь А. Л. Волынского / Памяти А. Л. Волынского. С. 24.

369

Ульрих фон Виламовиц-Мëллендорф (1848–1931) – великий немецкий филолог-классик, обновитель классической филологии. Понятен его интерес к идеям Волынского: Виламовиц считал, что трагедия развилась не прямо из культа Диониса, а из дифирамба – диалогизированной или драматизированной народной хоровой лирики. Морфология дифирамба и его театральный аспект рассматриваются в одной из глав трактата «Гиперборейский гимн» Волынского.

370

[Anon.] А. Л. Волынский // Вестник литературы. 1919. № 8. С. 4–5.

371

РГАЛИ. Ф. 95. Оп. 1. Ед. хр. 107.

372

Впервые ранний очерк Бабеля в этой связи отметил М. Вайскопф в своей монографии 2017 года «Между огненных стен. Книга об Исааке Бабеле». С. 227, см.: «Много еще бывает в Публичке всяческого народу. Всех не опишешь. Вот столь измызганный субъект, что ему под стать только писать роскошную монографию о балете. Физиономия – трагическое издание лица Гауптмана, корпус – незначителен». Бабель И. Публичная библиотека / Сочинения: В 2 т. Т. 1. М., 1991. С. 58.

373

Переписка А. Н. Толстого. В 2 т. Т. 1. М.: Художественная литература, 1989. С. 150.

374

Рудольф Штейнер (1861–1925) – австрийский философ и педагог; эзотерик, мистик и оккультист, автор многих сочинений. Основатель антропософии – новейшего извода теософии. Его проекты привлекали многих русских деятелей культуры: Михаила Чехова, Максимилиана Волошина, Андрея Белого.

375

Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Воспоминания в трех томах. Т. 1. М.: Советский писатель, 1990. С. 150. https://imwerden.de/pdf/erenburg_lyudi_gody_zhizn_tom1_1990_text.pdf.

376

Я должна поблагодарить Андрея Шишкина: он меня всячески поддержал, когда я призналась, что считаю знаменитый волошинский анекдот про Толстого и египтян подозрительным.

377

Белый А. Между двух революций. М.: Художественная литература, 1990. С. 198.

378

Волошина М. Зеленая змея. История одной жизни. Энигма. М., 1993. С. 166.

379

Там же. С. 167–176, 180–183.

380

Фон Майдель Р. «Спешу спокойно»: К истории оккультных увлечений Эллиса // Новое литературное обозрение. 2001. № 51. С. 224–235.

381

Переписка А. Н. Толстого. В 2 т. Т. 1. М.: Художественная литература, 1989. С. 135.

382

Толстая Е. Ключи счастья. Алексей Толстой в литературном Петербурге. 1908–1912. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 60.

383

Переписка. Там же.

384

Там же. С. 136.

385

Там же.

386

Штайнер Р. Египетские мифы и мистерии. Лекция 1 …philologist.livejournal.com. Первым на связь анекдота о египтянах с курсом лекций Штейнера указал А. Ф. Строев: Рассказ Максимилиана Волошина в кафе «Ротонда». Литература и искусство. Век двадцатый. М., 2020. С. 234–235.

387

Переписка. С. 136.

388

Там же.

389

Толстой А. Н. Полное собрание сочинений: В пятнадцати томах. М.; Л.: ГИХЛ, 1946–1953. Т. 2. С. 559.

390

«Я, как запоздавший зверь, последним вошел в двери Ковчега», – писал Волошин Петровой в августе 1914 года. Волошин приехал из Крыма в Дорнах (через Румынию, Австро-Венгрию и Германию) 18 (31) июля – за день до объявления Германией войны России. Письма М. А. Волошина к А. М. Петровой 1911–1921 гг. / Публикация, подготовка текста и примечания В. П. Купченко / Максимилиан Волошин. Из литературного наследия. СПб.: Алетейя, 1999. Письмо 115.

391

Там же. Письмо 116 от 22 августа (4 сентября) 1914 г. Дорнах.

392

Налобное золотое изображение богини в виде поднявшейся кобры – символ фараоновой власти, мудрости и т. д.

393

Кроме звуковой мотивировки, в гриновском перечне налицо и литературные ассоциации. «Эпоха» – так назывался журнал братьев Достоевских, выходивший в 1864–1865 годах. Но актуальнее другая ассоциация – с названием берлинского эмигрантского издательства «Эпоха». Оно было основано еще в Петрограде в 1921 году, берлинский филиал возглавил Соломон Гитманович Каплун-Сумский (1883–1940). «Эпоха» издавала книги современных русских авторов: девятитомное собрание А. Блока, книги А. Белого, З. Н. Гиппиус, Е. И. Замятина, А. М. Ремизова, М. И. Цветаевой и др., а также альманах Горького «Беседа» (1923–1925), которого так и не допустили в советскую Россию, вследствие чего Каплун был разорен. «Сполохи» – берлинский эмигрантский журнал, издававшийся в 1921–1923 годах – сначала прозаиком Александром Дроздовым (1895–1963), а затем Е. А. Гутновым (впоследствии известным издателем), где печатались К. Бальмонт, Н. Берберова, И. Бунин, В. Набоков, А. Ремизов, А. Толстой, В. Ходасевич и др.

394

Tadevosyan M. The Road to Nowhere, A Road to Glory: Vladimir Nabokov and Aleksandr Grin // Modern Language Review. 2005. April. P. 429 ff.

395

Грин А. С. Собрание сочинений в 6 томах. М.: Терра, 2008. Т. 5. Здесь и далее ссылки на это издание даются в тексте.

396

Набоков В. В. Собрание сочинений русского периода. В 5 т. СПб.: Симпозиум, 1999–2000. Здесь и далее ссылки на это издание даются в тексте.

397

Полищук В. Гиперболоид инженера Вальса: Набоков и советская фантастика 1910–1920-х гг. В печати. Passim.

398

Полищук В. Там же.

399

В. Полищук предлагает еще один источник этого мотива, скорее всего, общий для обоих авторов: «И Грин, и Набоков соответствующими эпизодами отсылают к роману Герберта Уэллса „Человек-невидимка“ (1897 г.). Грин наверняка читал роман Уэллса в переводе Д. Вейса 1910 г., а Набоков, естественно, в детстве – в оригинале; известно, что Уэллса он высоко ценил и недаром упоминает, как нашел у букиниста в Англии книгу „Война миров“ из домашней библиотеки Набоковых <…> Герой романа Уэллса также относится к каноническим романтическим изгоям и типажу ученого-изобретателя, который позже появится у Набокова в „Изобретении Вальса“. Гриффин – альбинос <…>. Став невидимкой, он вынужден соорудить себе костюм и подобие грима из бинтов и циркового накладного носа, прячась в магазине театральной утвари на Друри-лейн в Лондоне, в театральном районе. <…> Далее он пугает хозяйку гостиницы, а потом еще нескольких человек, когда постепенно разоблачается, чтобы сбежать. В конечном итоге Гриффин гибнет от рук затравившей его толпы» (там же). Полищук пишет, что «Набоков еще раз вернется к этому же образу „разоблачения“ в романе „Под знаком незаконнорожденных“ (Bend Sinister). В пятой главе автор посылает главному герою, Адаму Кругу, пророческий сон, предрекающий финальное освобождение от уз плоти как единственный способ спастись из тоталитарного мира. Кругу снится покойная жена, которая снимает с себя украшения вместе с частями тела. Таким образом, тему, которую Уэллс – и через него Грин использовали в основном буквально, Набоков развивает до глубокого символического образа» (там же).

400

Вайскопф М. Между Библией и авангардом. Фабула Жаботинского // Новое литературное обозрение. 2006. № 80. С. 131–144.

401

Там же.

402

Маликова М. Э. Семантика псевдоперевода. Халтуроведение: советский псевдопереводной роман периода НЭПа // Новое литературное обозрение. 2010. № 103. С. 109–139.

403

Варламов А. Александр Грин. М.: Молодая гвардия, 2008. С. 124–125.

404

Горнфельд А. Г. Рец. на кн.: Грин А. С. Рассказы. СПб., 1910. Т. 1 // Русское богатство. 1910. № 3. С. 145–147; Он же. Рец. на кн.: Грин А. Искатель приключений: Рассказы. М., 1916 // Русское богатство. 1917. № 6–7. С. 279–282; Левидов М. Ю. Иностранец русской литературы: Рассказы А. С. Грина // Журнал журналов. 1915. № 4. С. 3–5.

405

Tadevosyan M. Ibid.

406

Это выяснил Роман Тименчик. Он нашел другую статью с этой подписью, «Осмысление звука», переданную в 1922 году в «Современные записки». Тименчик Р. Об эмигрантских ложноименах / М. Шруба, О. Коростелев. Псевдонимы русского Зарубежья. Материалы и исследования. М.: Новое литературное обозрение, 1915.

407

Шраер М. Бунин и Набоков. История соперничества. М.: Альпина Нон-фикшн, 2014.

408

Вайскопф М. Продление романтизма: интертекстуальные микросюжеты в предвоенной прозе Набокова // Филологический класс. 2018. № 4 (54). С. 29–33.

409

Трубецкова Е. «Новое зрение»: Болезнь как прием остранения в русской литературе XX века. М.: Новое литературное обозрение, 2019.

410

В «Бегущей по волнам» герой встречает героиню № 1 на карнавале. Ее племянник говорит: «Я схожу к Нувелю уговориться относительно поездки», – и оставляет героев наедине. Ни о каком Нувеле ни раньше, ни позже не говорится. При этом сам герой с героиней № 2 прибыли на карнавал на шхуне «Нырок». Что здесь останавливает глаз? Человеку Серебряного века привычно – где Нурок, там и Нувель, где Нувель, там и Нурок: Альфред Павлович Нурок (псевд. Силен; 1860–1919), и Вальтер Федорович Нувель (1871–1949) – оба важные чиновники, музыкальные критики, члены редакции журнала «Мир искусства»; оба – нетрадиционной ориентации.

411

Зелинский К. Грин // Красная новь. 1934. № 4. С. 199–206.

412

Ронен О. Заглавия. Четвертая книга из города Энн: СПб. // Звезда. 2013. С. 80.

413

Мариэтта Шагинян – младшая подруга З. Гиппиус, в начале века религиозная социалистка, руководитель рабочих кружков, затем ученица оккультиста Папюса, теософка. В 1916-м начала писать весьма оригинальный остросюжетный оккультно-психиатрический роман «Своя судьба», который закончила в 1923 году. Отдала дань псевдопереводной литературе, опубликовав в 1926 году под псевдонимом «Джим Доллар» социобиологическую утопию «Месс-менд». Советский период Шагинян – это сложная и отвратительная смесь высоких духовных интересов и рептильного приспособленчества.

414

Шагинян М. А. С. Грин // Красная новь. 1933. № 5. С. 171.

415

Шкловский В. Ледоход / Воспоминания об Александре Грине / Сост. М. В. Сандлер. Л.: Лениздат, 1971. С. 207.

416

Жозефина Львовна, как счастливо заметил Максим Шраер, – это имя-отчество родной сестры Пастернака. Во время написания рассказа она изучала философию в Берлине, о чем не мог не знать Набоков. Ее отец – художник Леонид (Арье-Лейб) Пастернак, в 1921 году эмигрировавший с семьей в Берлин, затем в Лондон, – за границей называл себя Лео, поэтому у Жозефины Львовны и Бориса Леонидовича были разные отчества. О возможных еврейских коннотациях рассказа см.: Shrayer M. D. Nabokov’s use of Hebrew in «Easter Rain». NOJ / НОЖ: Nabokov Online Journal. 2010. Vol. IV.

417

На месте упомянутой в рассказе кирхи в конце Большой Морской, которую посещала героиня, а именно немецкой реформаторской церкви (1862–1865), теперь стоит дом № 58 – огромное общественное здание 1930-х редкого уродства. В нем находился Дом культуры и техники работников связи.

418

Набоков В. В. Собрание сочинений русского периода. В 5 т. СПб.: Симпозиум, 1999–2000. Здесь и далее ссылки на т. 1 этого издания даются в тексте.

419

Ноздрина А. В. Поэтика рассказа В. В. Набокова «Пасхальный дождь». Первое сентября. Литература. М., 2007. 19 января. https://urok.1sept.ru.

420

Польская С. [Предисловие к] Владимир Набоков. Пасхальный дождь // Звезда. 1999. № 4. http://magazines.russ.ru/zvezda/1999/4/pashr.html; Polsky S. Vladimir Nabokov’s Short Story «Easter Rain» // Nabokov Studies. 1997. 4. P. 151–162.

421

Толстой А. Н. Полное собрание сочинений: В 15 т. Т. 4. С. 64.

422

Сирин В. «Весна». Впервые: «Жар-птица» (Берлин), 1922. № 7 / Владимир Набоков. Стихотворения и поэмы. Харьков: Фолио; М.: АСТ, 1997.

423

Тэффи Н. А. Собрание сочинений: В 5 т. T. 1: Юмористические рассказы; И стало так…: Сборники рассказов; Прочее / Сост. И. Владимиров. М.: Книжный Клуб Книговек, 2011. С. 369.

424

Цветаева М. «Необычайная она! Сверх сил!» / Стихотворения и поэмы: В 5 т. Т. 2. New York: Russica Pubishers Inc., 1982. С. 141.

425

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. Т. 69. М.: ГИХЛ, 1954. С. 53.

426

Сейрон А. Шесть лет в доме Льва Николаевича Толстого: Записки г-жи Анны Сейрон с портретом графа / Перевод с немецкого С. Сергиевского. СПб.: Центральная типо-литография А. И. Минкова, 1895. С. 5, passim.

427

Nabokov V. Mademoiselle O. http://nabokov-lit.ru/nabokov/rasskaz/mademoiselle.htm. Первая публикация рассказа по-французски в Mesures (1936. Vol. 2. № 2), затем по-английски в переводе Набокова и Хильды Уорд в The Atlantic Monthly (January 1943). Вошел в Nine Stories (1947) и Nabokov’s Dozen (1958), а также в сборник Vladimir Nabokov’s Stories (1966) и все его последующие издания. Перевод на русский – в сборнике «Рассказы Владимира Набокова». (Я привожу электронный адрес этого издания, поскольку книга недоступна.) Переводчик, покойный Геннадий Барабтарло, сохранил французское заглавие рассказа. В качестве главы этот эпизод входит в Conclusive Evidence (1951) – другое название «Speak, Memory», и затем – в «Другие берега» (1954) и в более поздние версии мемуаров.

428

Перевод «triple» как «тройственный», указывающий на книгу М. Гершензона «Тройственный образ совершенства» (М.: Изд-во Сабашниковых, 1918), – это очаровательная вольность Г. Барабтарло.

429

Сконечная О. Черно-белый калейдоскоп: Андрей Белый в отражениях В. В. Набокова // Новое литературное обозрение. 1994. № 7–8. С. 38–44. Перепечатано в: Набоков В. В.: PRO ET CONTRA. Личность и творчество Владимира Набокова в оценке русских и зарубежных мыслителей и исследователей. Т. 1. РХГА, 1999. С. 667–696. Она же. Русский параноидальный роман. М.: Новое литературное обозрение, 2015.

430

Лавров А. В. Андрей Белый и «кольцо возврата» в «Защите Лужина» / The Real Life of Pierre Delalande/ Studies in Russian and Comparative Literature to Honor Alexander Dolinin. Stanford, 2007. Part 2. P. 539–554.

431

Андрей Белый. Крещеный китаец. Берлин, 1922. С. 66.

432

Мандельштам О. Собрание сочинений. В 4 т. Т. 2. М., 1993. С. 322.

433

ди Лео Донателла. Андрей Белый в Берлине 1920-х годов / Universitatea de stat «Alecu Russo» din Bălți. Бэлцкий государственный университет имени Алеку Руссо. Международная научная конференция «Традиции и новаторство в литературных исследованиях». 27 октября 2015 г. Бэлц, Молдова. С. 198–202.

434

Андрей Белый. Мастерство Гоголя. Wilhelm Fink Verlag. Muenchen, 1969. Воспроизведен текст издания: М., 1934. С. 200.

435

Андрей Белый. Петербург. М.: Наука, 1981. Все примеры – с. 16.

436

Набоков В. Удар крыла // Набоков В. Русский период. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 1. СПб.: Симпозиум, 1999. С. 35–37.

437

Андрей Белый. Петербург. М.: Наука, 1981. С. 349; ср. также «вмешалось – из сплетней и мороков» (с. 254), «массивы из бредов и чудовищных мороков» (с. 313), «мрачные мрежи из реющих мороков» (с. 334) и др.

438

На самом деле это цитата из книги «Мировые загадки» (1899) Эрнста Геккеля (1834–1919) – крупнейшего немецкого дарвиниста. Человечество вначале поклонялось антропоморфному Богу, затем пришло к выводу, что Бог есть «чистый» дух. Тем не менее для людей душевная деятельность этого чистого духа видится совершенно такой же, как и деятельность антропоморфного личного Бога: «В действительности, этот нематериальный дух мыслится не бесплотным, а только незримым, газообразным. Так приходим мы к парадоксальному представлению Бога как газообразного позвоночного животного». Геккель Э. Мировые загадки. Изд. тов. бр. А. и И. Гранат и Ко. М., 1906. С. 19.

439

Ср. Ветхий завет, Книга Иова, 41: 5–17: «Кто может открыть верх одежды его, кто подойдет к двойным челюстям его? Кто может отворить двери лица его? Круг зубов его – ужас; крепкие щиты его – великолепие; они скреплены как бы твердою печатью; один к другому прикасается близко, так что и воздух не проходит между ними; один с другим лежат плотно, сцепились и не раздвигаются. От его чихания показывается свет; глаза у него, как ресницы зари; из пасти его выходят пламенники, выскакивают огненные искры; из ноздрей его выходит дым, как из кипящего горшка или котла. Дыхание его раскаляет угли, и из пасти его выходит пламя. На шее его обитает сила, и перед ним бежит ужас. Мясистые части тела его сплочены между собою твердо, не дрогнут». Ср. далее: «Он кипятит пучину, как котел, и море претворяет в кипящую мазь; оставляет за собою светящуюся стезю; бездна кажется сединою». Иов 41: 23–24.

440

Андрей Белый. Петербург. М.: Наука, 1981. С. 333.

441

Андрей Белый. Петербург. С. 14.

442

Андрей Белый. Четыре симфонии. Muenchen: Wilhelm Fink Verlag, 1971. C. 150–151.

443

Там же. С. 157.

444

Курсив А. Белого.

445

Там же. С. 188.

446

Набоков В. Русский период. Собрание сочинений в 5 т. Т. 5. СПб.: Симпозиум, 1900–2000. С. 202 и сл.

447

Андрей Белый. Петербург. М.: Наука, 1981. С. 213, 215.

448

Пушкин А. С. «Пир Петра Великого» // Пушкин А. С. Сочинения. Под ред. Б. Томашевского. Изд. 2-е. Л.: ГИХЛ, 1937. С. 432.

449

Мережковский Д. С. Христос и Антихрист. II. Воскресшие боги. (Леонардо да Винчи) / Собрание сочинений в 4 т. Т. I. М., 1990. С. 588.

450

Его же. Христос и Антихрист. I. Юлиан Отступник / Указ. соч. С. 28.

451

Чулков Г. Правда Максима Горького. Покрывало Изиды. Критические очерки. М., 1909. С. 155.

452

Тут отражена ситуация 2003 года.

453

Одесский листок. 1918. 2 октября (19 сентября), среда. С. 4.

454

Мотив «пить вино, которого нет», возможно, связан с рассказом Бабеля «Рабби», ср.: «Пейте вино, которого вам не дадут».

455

Жолковский А. 2005 [1979]. «Я пью за военные астры…»: поэтический автопортрет Мандельштама / Он же. Избранные статьи о русской поэзии. М.: РГГУ, 2005. Примеч. 37. С. 82.

456

Ленинградский поэт Борис Брик был человеком стремительной и трагической биографии. Брик, родившийся в семье профессиональных музыкантов, начал печататься в «Воронежской коммуне» в 1919 году, в возрасте 15 лет, затем в Петрограде стал заведующим информационно-статистическим отделом Петроградского комитета РКСМ. В 1923 году выпустил первый сборник стихов «Царь-колокол». Впервые он был арестован в 1925 году за самовольную отлучку из армии, а во второй раз – в 1926 году за распространение контрреволюционных стихов, в частности славословивших Троцкого. После высылки на три года (в Полтаву и Тверь), то есть в 1929 году, Брик вернулся в Ленинград, где был принят в Общество драматических писателей и где жил до своего нового ареста в январе 1931 года за стихи на самоубийство Маяковского. На этот раз его отправили на десять лет на Соловки, а он в знак протеста отрубил себе два пальца на левой руке и послал их начальнику лагеря. Через год он удивительным образом был досрочно освобожден, провел два года в Тбилиси, переводя грузинских поэтов, и в 1934 году вновь вернулся в Ленинград, где стал переводчиком европейской поэзии. В 1937 году Брик участвовал в антологии «Поэты Крыма в переводах с татарского Бориса Брика и Арсения Тарковского», а в 1940-м опубликовал поэму «Шамиль». Одним из ее героев он сделал декабриста Александра Бестужева, разжалованного в солдаты, высланного на Кавказ и там пропавшего без вести. Автор взял за основу легенду о том, что Бестужев вступил в армию Шамиля, чтобы бороться с русским самодержавием. Видимо, восстание, охватившее горную Чечню в начале 1941 года, сыграло роковую роль в судьбе Брика, спровоцировав у начальства прилив идеологической бдительности: в поэме его задним числом могли углядеть крамольный «сепаратизм» вместо революционности и борьбы с царизмом. 2 сентября 1941-го поэт был вновь арестован и в 1942 году расстрелян. После гибели Брика его переводы выходили под чужой фамилией или без подписи. В 1957-м в его посмертной реабилитации было отказано, так что реабилитировали его только в 1989 году. Сборник стихов и переводов Бориса Брика «Одинокое дерево» вышел в издательстве «Лимбус-пресс» (2003). В наше время он стал национальным поэтом Чечни.

Перевод «The Native-Born» сделан, скорее всего, между 1934 и 1936 годами, когда Брик взялся за переводы европейской поэзии. Текст Брика, вероятно, сам уже откликается эхом на «тост» Мандельштама (1931) – хотя оно и оставалось неопубликованным, все же могло читаться самим поэтом во время приездов в Ленинград. Бриковский перевод долго оставался единственным.

457

Стенич (Сметанич) Валентин Осипович (1897–1938) – поэт, переводчик с английского, французского, немецкого. Переводил Честертона, Киплинга, Д. Г. Лоуренса, Свифта (сокращенный «Гулливер» для подростков (1935)), Дюамеля, Дос Пассоса и Шервуда Андерсона, Толлера и Брехта. Прославился незаконченным переводом «Улисса» Джойса. Был прототипом героя очерка А. А. Блока «Русские дэнди» (1918). Арестован в 1937 году за «террор», расстрелян в 1938-м.

458

Киплинг Р. Избранные стихи / Редиард Киплинг / Пер. с англ. под ред. Вал. Стенича; вступ. статья Р. Миллер-Будницкой. Л.: Гослитиздат, 1936.

459

Жолковский. Там же.

460

Оношкович-Яцына Ада Ивановна (1896–1935) – ученица Гумилева и Лозинского в «Студии перевода», автор первой русской книги переводов из Киплинга, пьес Кольриджа, сочинений Байрона, Мольера, Гюго, Расина, Клейста, Тагора, стихи Гейне, Эредиа, грузинских поэтов и др.

461

Оношкович-Яцына А. И. Дневник 1919–1927 / Публикация Н. К. Телетовой / Минувшее: Исторический альманах. Вып. 13. М.; СПб., 1993. С. 355–456.

462

Кружков Г. Ностальгия обелисков. Литературные мечтания. М.: Новое литературное обозрение, 2001. Глава «Закладки».

463

Избранные стихотворения Киплинга / Пер. А. Оношкович-Яцына. Пг., 1922; 2-е изд. Л.: Изд. ГИХЛ, 1936.

464

Мандельштам О. Собр. соч. в 4 т. Т. 4. 1994.

465

Кружков Г. Три заметки о стихах Мандельштама. 1. Гиперборейская чума / Знамя. 2015. № 10.

466

Стенич жил в Петербурге, с 1919 года был в Киеве, участвовал в Гражданской войне, в 1924 году вернулся в Ленинград.

467

О поведении Стенича как культурном феномене см.: Успенский П. Валентин Осипович Стенич – «русский денди». К типологии форм авангардного поведения / Свет с востока: японская культура и мы / Сост. К. Ичин. Белград: Faculty of Philology of the University of Belgrade, 2014. C. 345–347.

468

Нерлер П. «Путешествие в Армению» и путешествие в Армению Осипа Мандельштама: попытка реконструкции // Знамя. 2015. № 11. Примеч. 95.

469

Газета «Давар». 1964. 16 октября.

470

Лермонтов М. Ю. Собрание сочинений. В 4 т. Т. II. С. 172.

471

Генделев М. Любовь война и смерть в воспоминаниях современника. М.: Время, 2008. С. 40–42.

472

Висковатов П. А. Михаил Юрьевич Лермонтов. С. 356–357 и примеч.

473

«Конец Лермонтова и им самим, и нами называется гибелью» – Соловьев Вл. С. Лермонтов / Михаил Лермонтов. Pro et contra. СПб., 2002. С. 346.

474

Пастернак Б. Про эти стихи / Пастернак Б. Стихотворения и поэмы. М.; Л., 1965. С. 112 (Библиотека поэта. Большая серия).

475

Соловьев Вл. С. Лермонтов. С. 330.

476

Указ. соч. С. 342–345.

477

«…Способность переступать в чувстве и созерцании границы обычного порядка явлений и схватывать запредельную сторону жизни и жизненных отношений». – Там же. С. 337.

478

Мандельштам О. Стихи о неизвестном солдате / Мандельштам О. Полн. собр. стихотворений. СПб.: Новая библиотека поэта. 1995. С. 272.

479

«…Душа, страдая и наслаждаясь, дает во всем себе строгий отчет и убеждается в том, что так должно; она знает, что без гроз постоянный зной солнца ее иссушит; она проникается своей собственной жизнью – лелеет и наказывает себя, как любимого ребенка. Только в этом высшем состоянии самопознания человек может оценить правосудие Божие». – Лермонтов М. Ю. Княжна Мери. Собрание сочинений в 6 т. Т. 6. Изд. Академии наук СССР. М.; Л, 1957. С. 295.

480

Висковатов П. А. Михаил Юрьевич Лермонтов. Жизнь и творчество. М., 1987. С. 304, примеч.

481

Там же. С. 303 и примеч. Висковатов цитирует рассказы барона Дм. Петр. Палена.

482

Там же. С. 309–310.

483

Указ. соч. С. 304. Курсив мой. – Е. Т.

484

Каганская М. Памяти «Памяти демона» / Черновик прощанья // Новое литературное обозрение. 2009. № 98.

485

Об этом писал Олег Проскурин в блоге Михаила Эпштейна, отвечая хозяину блога на его недоумение по поводу статьи М. Каганской. См.: Эпштейн М. Лермонтов и суд офицерской чести. mikhail-epstein.livejournal.com96306.html (19 октября 2011).

486

Кравченко С. К. М. Ю. Лермонтов у листах Р. I. Дорохова i Л. С. Пушкiна // Радянське лiтературознавство. 1971. № 9. С. 82–87.

487

Мамацев К. Х. Из воспоминаний (В пересказе В. А. Потто) / М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М., 1964 (Серия литературных мемуаров). С. 264–266.

488

Андреев-Кривич С. А. Два распоряжения Николая I / Пушкин. Лермонтов. Гоголь. М., 1952. (Лит. наследство. Т. 58). С. 411–430.

489

Бороздин К. А. Из моих воспоминаний / Лермонтов в воспоминаниях современников. С. 285.

490

Висковатов П. А. Михаил Юрьевич Лермонтов. С. 307 и примеч.

491

Мамацев. Указ. соч. С. 264.

492

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 3 (1). С. 259.

493

Бродский И. Форма времени / Стихотворения, эссе, пьесы. В 2 т. Т. 1. Минск, 1992. С. 74.

Content

Елена Толстая
Безгрешное сладострастие речи

Предисловие

I «Безгрешное сладострастие речи»: прозаик Надежда Бромлей (проект монографии)

Писатель Надежда Бромлей

Литературный дебют

Первая студия и МХАТ-2

Зрелая проза

Последний сборник

II Разночтение: статьи о русской литературе и театре XX века

Независимая периодика 1917–1918 годов как источник по истории русской культуры

Шагал в Москве: как поссорились Марк Захарович и Евгений Багратионович

Соперники и ревнивцы «Габимы»: «Гадибук» глазами Первой студии МХАТ

Учитель Басс: прощание Замятина с Волынским

«Египтяне перевоплощаются!» – Алексей Толстой и Андрей Белый – персонажи Волошина

Атака на невыразимое: Набоков и Грин

Мадемуазель и Медный всадник: источники и составные части ранних рассказов Набокова

Беловизмы у раннего Набокова

Привыкши выковыривать изюм

Дальних колоний хинин, или Маленькие вещи

Гюрза Тенгинского полка: генделевская ода Лермонтову

Иллюстрации

Примечания