Дженнифер Рудольф, Майкл Суньи

Китайское чудо. Критический взгляд на восходящую державу

Jennifer Rudolph

Michael Szonyi

The China Questions. Critical insights into a rising power

© 2018 by the President and Fellows of Harvard College

© Оформление, ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

К 60-летию Центра китаистики Фэрбэнка при Гарвардском университете

Предисловие

Майкл Суньи

Если вы держите в руках эту книгу, то вы, вероятно, уже согласились с утверждением, что Китай важен для изучения, а следовательно, важно понимать Китай. Нельзя обходить вниманием, что происходит с пятой частью населения планеты. Но сегодня Китай важен не только для самих китайцев, не только для американцев, но и для всего мира, важен с новых, неожиданных и интересных точек зрения – и не только из-за огромной и продолжающей расти роли Китая в мировой экономике. Ни одну из множества насущных проблем нашего мира – от глобального потепления до экономического роста, от безопасности судоходства до противодействия терроризму – нельзя решить или даже эффективно приступить к ее решению без участия Китая. Именно эта реальность, а не просто объем торговли, и делает отношения США и Китая важнейшим двусторонним взаимодействием XXI века.

Еще один новый и для многих неожиданный аспект важности Китая – как бы то ни было, его политика оказывает все более заметное влияние за его пределами. Будь то Инициатива «Пояса и пути»[1] или доля в истощении мирового рыболовства, действия китайского правительства и народа оказывают воздействие на всех нас. Кроме того, изменилась роль Китая на мировом рынке идей. И в столь разнообразных областях, как концепции экономического развития, ликвидации бедности, проблемы старения и психического здоровья, уменьшение загрязнения окружающей среды и возобновляемые источники энергии, обратить внимание на некоторые идеи Китая было бы весьма разумно. Это вовсе не означает, что мы должны принимать методы Китайской Народной Республики (КНР) во всех их проявлениях. У многих американцев есть существенные возражения по поводу различных аспектов китайского государственного управления и политики (кстати, как и у многих китайцев). И все же о позиции Китая по этим вопросам лучше знать больше, а не меньше.

Раз Китай важен, важно понимать Китай. В определенном плане, вполне очевидном, понимать Китай сейчас легко как никогда. Количество доступной американцам информации о Китае растет так же стремительно, как и экономика этой страны. Американцы посещают Китай в рекордном количестве. Все больше людей даже изучают китайский язык (хотя им далеко до числа китайцев, изучающих английский). Все ведущие мировые СМИ представлены в Китае, что означает: когда Китай появляется в заголовках газет – а это происходит почти каждый день, – о нем рассказывают журналисты мирового класса. Но даже лучшие и наиболее нейтральные корифеи журналистики в основном интересуются актуальными новостями – как это и должно быть. Они склонны фокусироваться на наиболее заметных или поразительных моментах – от журналистов нельзя ожидать глубоких познаний в любой теме, которую они освещают. Все больше информации о Китае поступает к нам от самих же китайцев, которые все чаще пишут и публикуются на английском. Но то, что они видят ситуацию в Китае изнутри, не обязательно означает, что они лучше понимают ее. Кроме того, сегодня у американцев также есть доступ к информации о Китае из собственных китайских государственных СМИ, которые начали агрессивную глобальную экспансию несколько лет назад. В них представлен – что неудивительно – собственный образ Китая, столь же положительный, сколь отрицательным он бывает в некоторых американских СМИ. И потому, несмотря на рост количества доступной информации о Китае, извлечь из нее рациональное зерно все еще трудно. Мы даже могли бы сказать, что у США точно такой же дефицит понимания с Китаем, как и дефицит торговли с ним.

Вот почему мы выпустили этот сборник. Мы пригласили 36 ученых, чтобы узнать, какой главный вопрос, по их мнению, американцам следует задать о прошлом, настоящем или будущем Китая. А затем предложили им ответить на этот вопрос. Каждый из наших авторов – эксперт, опирающийся в своей работе на десятилетия исследования и анализа этих фундаментальных вопросов. Они всесторонне обдумали свои вопросы и возможность кратко изложить наиболее актуальные проблемы, признавая при этом их многогранность.

Вошедшие в эту книгу статьи несут в себе несколько ключевых посланий о прошлом, настоящем и будущем Китая. Главное в его прошлом – история, в настоящем – многогранность, в будущем – стоящие перед Китаем вызовы.

Прошлое

Сегодняшний Китай – совершенно новая страна? Или же прошлое все еще играет для него некую роль? Можно легко возразить: история в современном Китае не имеет значения, невероятные преобразования последних сорока лет говорят о том, что Китай полностью устремлен в будущее, а отход Коммунистической партии Китая (КПК) от генеральной линии означает, что для Китая важно будущее, а не прошлое. Но такой вывод был бы слишком поспешным.

С одной стороны, Китай не так давно совершил неудачную попытку уничтожить свою историю во время Великой пролетарской культурной революции и других массовых движений маоистской эры. Сяофэй Тянь пишет в этой книге о «парадоксе стремления [Культурной революции] разрушить прошлое и создать новое общество», хотя само это движение «коренилось в прошлом». Во многих главах приводится эта или другие причины подчеркнуть важность истории. Ведь понять, почему китайский народ так негодует по поводу визитов японских лидеров в святилище Ясукуни[2] или движения за независимость Тайваня, попросту невозможно без понимания истории, стоящей за этими вопросами.

История важна еще и тем, что привлекает наше внимание к некоторым любопытным случаям преемственности, которая каким-то образом сохранилась, несмотря на столетия радикальных перемен. Питер Бол указывает, что напряженные отношения интеллектуалов и политиков – вечная особенность китайского общества, которая может помочь нам проникнуть в суть текущих политических дебатов в Китае. Родерик Макфаркухар демонстрирует, что Си Цзиньпин явно брал пример с Мао Цзэдуна, при всем их различии. Юйхуа Ван фокусируется на проблеме, с которой столкнулись – и продолжают сталкиваться – китайские лидеры в попытках сохранить власть перед лицом вызовов от могущественной элиты.

Наверное, самый веский и неожиданный аргумент, почему история важна для современного Китая, – это то, насколько серьезно воспринимает ее правящая КПК. Отсылки к истории сыграли важнейшую роль в методе, которым КПК утверждает легитимность своей власти, вплоть до того, что в 2013 году ее Главное управление выпустило документ, запрещающий публичное обсуждение «исторического нигилизма». Историческим нигилизмом этот документ на самом деле называет любое критическое суждение о собственной истории партии. КПК уже не ограничивается статусом наследницы идей немецкого философа XIX столетия Маркса – она оправдывает свое существование аргументами о наследовании, передаче и развитии пятитысячелетней истории китайского народа.

Все авторы этой книги, затрагивающие вопросы истории, сходятся во мнении, что для понимания прошлого Китая важнейшее значение имеет критическая оценка (как раз то, что КПК называет историческим нигилизмом), а не пережеванная официальная версия. Так, в то время как правительство и пресса КНР зачастую утверждают, что на протяжении всего XX столетия Япония упорствовала в своей враждебности к Китаю, Эзра Фогель демонстрирует, что на самом деле это не соответствует действительности. Далее, утверждения о едином истоке китайской цивилизации или об историческом Шелковом пути – это не нейтральные заключения на основании объективных археологических данных, они мотивированы конкретными интересами. Необходимо критическое понимание истории, чтобы делать взвешенные выводы о таких утверждениях.

Мы не хотим сказать, что влияние истории Китая на современность делает его уникальным или даже исключительным. Ни одну страну, ни один режим, ни одно общество нельзя понять в полной мере, не понимая их историю и культуру. Но важная роль истории в современном политическом дискурсе – не говоря уже о самосознании многих обычных китайцев – означает, что в Китае, возможно, история имеет особое значение.

Настоящее

Если современный Китай можно в наилучшей степени охарактеризовать одним словом, то это слово – многогранность. Старшее поколение, возможно, еще помнит фотографии китайских городов начала 1980-х годов, где преобладали бетонные здания в советском стиле, расцветки и стили одежды были в большинстве своем однообразны, а велосипеды встречались повсюду. Сегодняшний Китай выглядит совершенно иначе – крупные города стали центрами архитектурных инноваций, моды и роскошных автомобилей. Но значимая многогранность заходит гораздо дальше внешнего облика. Многогранна китайская политика, многогранно китайское общество, многогранен китайский народ. Даже внешне однозначное утверждение вроде «в Китае авторитарная политическая система» утратило свою однозначность. Китайское партийное государство во многом отошло от регулярного вмешательства в жизнь обычных людей. Но даже после окончания политики «Одна семья – один ребенок» оно продолжает ограничивать репродуктивную свободу населения. Сохранился и огромный аппарат пропаганды, хотя, как указывает Цзе Ли, восприятие этой пропаганды становится порой ироничным. В западном мышлении долго держалось наивное мнение, что китайская политическая система станет более похожей на нашу по мере развития экономики Китая. Но теперь стало ясно, что в Китае на наших глазах создается новый вид политической системы.

Китайское общество многогранно. В нем пролегли новые резкие разломы между городом и селом, молодежью и стариками, богатыми и бедными. Экономический рост создал новый средний класс: сотни миллионов сильных и развивающихся людей – с новыми ожиданиями и запросами. Принятие экономической реформы как правительством, так и обществом создало новый общественный договор, который не признали бы ни Маркс, ни Мао, но по которому непрерывное экономическое развитие критически важно для поддержки существующего порядка населением. В более широком смысле реформа выпустила на свободу обширный спектр новых социальных сил, к которым КПК тяжело приспособиться и которые она не в состоянии так легко контролировать.

Многогранность очевидна не только на социальном уровне, она распространяется и на уровень отдельных людей. Реформа коренным образом изменила понятие, что значит быть человеком в современном Китае. Как указывает Артур Клейнман, возникает новое «китайское самосознание» – более индивидуальное, более глобализованное. Китайцы отвечают на знакомые вопросы «что значит достойная жизнь?» по-новому. Они задают и новые вопросы, в том числе такие, которые никогда не пришли бы в голову их родителям. Что такое экологичная жизнь? Где должны проходить границы государственной власти? Недавно разбогатевшие филантропы спрашивают, как лучше всего поделиться с обществом. И в пору религиозной неопределенности, меняющихся семейных норм и стремительно развивающегося здравоохранения многие спрашивают: что такое достойная смерть?

И снова: мы не хотим сказать, что Китай более или менее многогранен, чем другие общества. Любое общество многогранно. Скорее речь идет о том, что понимание этой многогранности – ключ к наилучшему пониманию сегодняшнего Китая.

Будущее

Некоторые авторы исследуют масштабные вызовы, с которыми Китаю, и в частности китайскому правительству, предстоит столкнуться в будущем. Сможет ли КПК успешно искоренить коррупцию? Сохранит ли легитимность по мере того, как ее революционные истоки будут терять релевантность?

И, самое главное, продолжится ли экономический рост? В отличие от некоторых аналитиков, тщательно подбирающих или хорошие, или плохие признаки, все наши авторы стремятся к сбалансированному видению этих направлений возможного риска. И, что еще более важно, они задаются вопросом, какие ресурсы доступны Китаю для решения этих проблем, и далее – с какой вероятностью эти проблемы будут решаться упорядоченным или хаотическим способом. Это вопросы, которые отразятся на нашем общем будущем.

Наши авторы дают множество советов – китайскому правительству, правительству США, а в некоторых эссе и всему населению мира. Как бы то ни было, Китай справляется с вызовами, и вне зависимости от того, прислушивается ли он к советам наших авторов, способен ли поддерживать высокий темп экономического роста и сохранить политическую и социальную стабильность, нам всем есть чему поучиться на сегодняшнем опыте Китая. Речь не о том, что существует какая-то «китайская модель», полностью применимая в других контекстах, а лишь о том, что опыт Китая – как его неоспоримые успехи, так и поучительные провалы – может послужить на пользу другим странам в области продвижения экономического развития и сокращения бедности, организации ухода за престарелыми и психического здоровья, и даже в сфере реструктурирования образования или выработки энергии.

Разумеется, прошлое, настоящее и будущее связаны между собой. Политические решения, принятые в прошлом, влияют на ситуацию в настоящем и продолжат влиять в будущем – так, решения относительно образования, здравоохранения и инфраструктуры, принятые в маоистскую эпоху, определяют варианты, доступные китайскому руководству сегодня. Кто-то может пойти даже дальше и задаться вопросом, как идеи о политической организации, существовавшие до основания КНР, или идеи о роли религии обществе продолжают давать информацию, что думают китайские чиновники о настоящем и будущем. И необыкновенный резонанс между тем, как китайские интеллектуалы представляли себе будущее сто лет назад, и тем, как Китай действительно выглядит сегодня, на который указывает Дэвид Дэр-вэй Ван, создает ощущение, что то воображаемое «будущее» стало реальностью.

Эксперты, придерживающиеся самых разных взглядов, могут помочь нам понять историю, многогранность и вызовы. Нет никакого секрета, почему мы пригласили именно этих экспертов по китайским вопросам, а не других. Все они – ученые, работающие с Центром китаистики Фэрбэнка[3] при Гарвардском университете. Всю свою шестидесятилетнюю историю Центр Фэрбэнка стремился стать ведущим исследовательским институтом мира по изучению Китая. И, хотя основным приоритетом центра остается научная работа, он всегда играл также общественную роль. Наш основатель Джон Кинг Фэрбэнк подготовил не только поколения ведущих историков-китаистов, но и таких журналистов, как Теодор «Тедди» Уайт, Гаррисон Солсбери и Ричард Бернштейн. Ближе к сегодняшнему дню Центр Фэрбэнка принимал у себя не только ученых, но и власть предержащих, диссидентов и даже управляющих корпорациями. А некоторые члены сообщества Центра Фэрбэнка всегда ощущали свою обязанность выйти за пределы башни из слоновой кости и помочь просвещению общественного мнения и формированию государственной политики. Мы полагаем, что в период, когда отношения США и Китая движутся в неизведанные воды, наша общественная роль по просвещению и информированию руководящих кругов важна как никогда.

I. Политика

1. Легитимен ли коммунистический режим Китая?

Элизабет Дж. Перри

Нет более важного вопроса для стабильности и выживания политического режима, чем вопрос народной легитимности. Имеет ли в глазах своего народа правящий режим «право руководить»? Чувствуют ли граждане моральное обязательство соглашаться с авторитетом правящего режима, даже если они порой не одобряют отдельные направления политики или отдельные фигуры? Связь с долговечностью режима очевидна – разве что самые жесткие полицейские государства могут продержаться долгое время без общего признания легитимности режима со стороны масс.

Знаменитый социолог Макс Вебер, писавший более ста лет назад, обозначил три основных источника легитимности режима: традиционный, харизматический и рационально-легальный. При традиционном типе люди повинуются распоряжениям государства просто потому, что таков обычай. Вебер указывал на императорский Китай как на типичнейший пример. Революция 1911 года, заменившая двухтысячелетний период империи новой республиканской формой правления, вдребезги разбила традиционную легитимность Китая. При харизматическом типе легитимности режима покорность народа происходит из преданности верховному лидеру. Многие ученые определяли маоистский Китай как классический случай харизматического правления. Ореол Мао Цзэдуна как верховного лидера коммунистической революции, восстановившей суверенитет Китая, сиял ярче, чем у любого его современника или последователя. Его смерть в 1976 году закрыла главу о харизматической легитимности. Что же до рационально-легального типа легитимности, лежащего в основе современных демократий, здесь повиновение граждан базируется на безличных законах и бюрократических административных процедурах. Но мало кто из наблюдателей мог бы сказать, что в долгой авторитарной истории Китая когда-либо преобладала рационально-легальная форма легитимности, – сегодня, как и в прошлом, верховенство человека вновь и вновь перевешивает верховенство закона.

Разумеется, в постмаоистский период прилагались усилия по созданию рационально-легального типа легитимности через различные институциональные реформы: созыв регулярных конгрессов партии и правительства, уточнение зон ответственности того и другого института, выстраивание коллективного лидерства с отдельным кругом обязанностей различных членов Постоянного комитета Политбюро, установление обязательного пенсионного возраста и предельного срока полномочий для партийных и правительственных чиновников и т. д. Но, похоже, в недавние годы движение в сторону институционализации повернуло в обратную сторону. При Си Цзиньпине власть вновь централизовалась на фигуре верховного лидера, вновь утвердилось безусловное превосходство партии над правительством, а нормы в отношении возраста и срока полномочий подверглись пересмотру в преддверии XIX съезда КПК[4].

Но если ни один из трех типов легитимности по Веберу не применим к современному Китаю, как объяснить тот парадокс, что сейчас – когда прошло более сорока лет после смерти Мао и почти тридцать лет после падения коммунизма по всей Центральной Европе – коммунистический режим в Пекине продолжает твердо стоять на ногах? Конечно, принуждение отчасти объясняет выживание режима, но это не все. Службы внутренней безопасности действуют в Китае не столь беспардонно и безжалостно, как при некоторых предшествующих коммунистических режимах (сравните, например, восточногерманскую Штази). Кроме того, многочисленные опросы общественного мнения, проведенные самыми разнообразными структурами, сходятся в том, что поддержка китайского коммунистического режима со стороны населения все еще удивительно сильна. В своей работе «Популистский авторитаризм» (Populist Authoritarianism) политолог Вэньфан Тан констатирует: «При оценке политической поддержки по различным параметрам, включая доверие к ключевым политическим институтам, национальную идентичность, удовлетворенность эффективностью правительства, поддержку собственной политической системы или текущих лидеров, китайские респонденты последовательно демонстрировали один из высочайших уровней поддержки из всех стран и регионов, где были доступны данные опроса… Общий уровень политической поддержки в Китае значительно выше, чем во многих либеральных демократиях» (159).

Конечно, поддержка не равна легитимности. Поддержка своих политических лидеров и их программ не означает признания за режимом морального права руководить страной. Пытаясь объяснить парадоксальную долговечность режима в современном Китае, некоторые ученые, в том числе Динсинь Чжао и Юйчао Чжу, предполагали, что КНР выживает лишь силой инструментальной «эффективной легитимности», производной от впечатляющего экономического роста в постмаоистский период и сопутствующего увеличения влиятельности Китая на международной арене. Однако народная поддержка, порожденная лишь благоприятными результатами правления, не является «легитимностью» в понимании Вебера. Знаменитая веберовская типология возникла из более глубокого вопроса: почему некоторые режимы, даже перед лицом неблагоприятных результатов, продолжают пользоваться народным доверием. Вопрос весьма актуальный для современного Китая, где замедляющая рост экономика и ухудшающаяся международная ситуация угрожают подорвать ошеломительные успехи недавних десятилетий. Станет ли истощение политической поддержки в условиях трудностей предвестием падения режима, как пророчат сторонники «эффективной легитимности», или же китайский коммунистический режим пользуется народной легитимностью такого уровня, который может позволить ему противостоять серьезным внутренним и мировым проблемам, встающим на горизонте?

Из-за ограничений свободы слова невозможно наверняка узнать, считается ли авторитарный режим легитимным в глазах своего народа. Но очевидно, что вопрос легитимности режима заботит не только тех, кто изучает Китай, но и тех, кто им правит. Ван Цишань, главный разработчик и исполнитель антикоррупционной кампании Председателя Си Цзиньпина, сам поднял эту тему на встрече с иностранными государственными деятелями осенью 2015 года. Выступая в защиту легитимности КПК, Ван не ссылался на традицию, харизму или рационально-легальный авторитет, не упоминал он и эффективность режима. Зато он указал на историю. И как он особо подчеркнул, «легитимность Коммунистической партии Китая берет начало в истории и опирается на волю и выбор народа».

Идея могущественной и популярной «исторической легитимности» в качестве объяснения авторитета КПК весьма заманчива. Но и неоднозначна по своей сути. В стране, которая может похвастаться примерно пятитысячелетней историей, девяностопятилетняя КПК может претендовать лишь на крошечную долю в легендарном прошлом Китая. К добру или к худу, но прошлый век стал свидетелем мгновенной перемены, которая произошла по большей части по инициативе КПК. Коммунистическая революция (1921–1949) сама по себе была необыкновенным подвигом, поскольку разношерстная крестьянская армия выходила победительницей из сражений с превосходящей военной мощью японцев и националистов. Кроме того, всего за несколько лет после своего революционного восхождения к власти КПК сумела изгнать «иностранный империализм» (в первую очередь для того, чтобы на некоторое время заменить его «советским ревизионизмом»), осуществить масштабную (хотя и кровавую) земельную реформу, коллективизировать и национализировать сельское хозяйство и промышленность и обеспечить своему народу базовую медицинскую помощь и образование. Вероятно, эти исторические свершения действительно обеспечили повсеместное принятие КПК и ее верховного лидера Мао Цзэдуна. Но остальной период правления Мао пробуждает не столь позитивные воспоминания. Антиправое движение 1957 года заставило замолчать многих наиболее одаренных интеллектуалов Китая. «Большой скачок» 1958–1960 годов обернулся страшнейшим голодом в истории человечества, повлекшим за собой десятки миллионов жертв. Культурная революция 1966–1976 годов вызвала ожесточенную борьбу фракций, застой в прибыли и «десять потерянных лет» в высшем образовании и экономическом прогрессе. И в самом деле, мантра нынешнего руководства о «сохранении стабильности», призывающая к значительным вложениям государства в наблюдение и безопасность, объясняется как необходимая мера для предотвращения рецидива смуты, омрачившей ранние периоды истории КНР.

Таким образом, старания Коммунистической партии Китая облачиться в мантию исторической легитимности поднимают кое-какие спорные вопросы. Каким именно эпизодам многогранной истории Китая следует доверить полномочия вручить КПК нерушимое «право руководить»? И насколько долговечна такая легитимность, особенно в условиях, когда объективное исследование может противоречить официальной версии событий, на которых якобы базируется легитимность режима?

КНР рассчитывает найти дипломатичный ответ на эти вопросы путем жесткого партийного контроля интерпретации политики и истории Китая. Как сообщают многие информационные агентства, в мае 2016 года Председатель Си Цзиньпин возглавил национальный симпозиум по философии и социологии, где призвал развивать новые аналитические подходы, проникнутые «китайскими характеристиками», подходящими для «социалистических практик» страны. Си подчеркнул, что в этом упражнении по теоретизированию лидерство Коммунистической партии играет центральную роль. Он предложил приложить усилия, чтобы «воспитывать, развивать и в полной мере использовать» многочисленных интеллектуалов, работающих в области философии и социологии, и таким образом гарантировать, что они будут «рупорами передовой мысли, первопроходцами научного исследования, наставниками общественной этики и верными сторонниками руководящей роли партии».

Си Цзиньпин, несомненно, справедливо полагает, что воспитание лояльной интеллигенции, стремящейся дать достоверное обоснование продолжающемуся правлению Коммунистической партии, имеет ключевое значение для выживания партии в долгосрочной перспективе. Как объясняет Питер Бол в своей работе, вошедшей в настоящий сборник, многие века правители Китая зависели от интеллектуалов, помогавших конструировать политическую легитимность, – обязанность, часто включавшая в себя переписывание истории. Но сегодня выполнить такое поручение отнюдь не просто. Если китайская история должна выступить главным судьей легитимности режима, что делать с неудобным фактом, что политические институты и идеология КНР почти полностью импортированы из Советского Союза и крайне мало похожи на институты и идеологию дореволюционного Китая? Для режима, стремящегося представить себя хранителем пяти тысячелетий «достославной» китайской истории, это действительно проблема. Даже если бы притязания на легитимность основывались лишь на заслуге КПК по «восстановлению» территориальной целостности и национального суверенитета Китая с основанием КНР в 1949 году, эта точка зрения вызывает сомнения. На протяжении большей части своей истории Китай был физически разобщен, его воображаемое согласие заключалось скорее в культурном, а не политическом единстве. Как иронически замечает историк Питер Пердью, географическая территория, которую современная КНР считает своей по праву рождения, была завоевана в полном объеме лишь в XVIII веке, когда императорский трон занимала чужеземная маньчжурская династия.

КПК все еще может черпать из резервуара легитимности, накопленного во время и после ее революционного восхождения к власти, но даже самый глубокий резервуар в конце концов испарится, если его регулярно не пополнять. Невыполненные обещания коммунистической революции еще не полностью изучены, не говоря уже об их реализации. КПК объявила мораторий на исследование своих исторических ошибок, осудив такие дискуссии, как одну из «семи запретных тем», публичное упоминание которых влечет за собой незамедлительные репрессивные меры.

Усилия по укоренению легитимности режима в искаженном переписывании исторической памяти вряд ли могут выдержать напор критики в долгосрочной перспективе. Серьезная попытка внедрить идеалы социальной справедливости, когда-то помогавшие вдохновить коммунистическую революцию, может быть более надежным фундаментом для строительства морального обоснования правлению КПК. Для этого нужно нечто большее, чем антикоррупционная кампания, направленная против злоупотребления служебным положением, – здесь требуются решительные меры, чтобы существенно сократить гигантский разрыв между богатыми и бедными, сопровождавший экономические реформы постмаоистского периода. Призыв Си Цзиньпина к «направленной ликвидации бедности» в малообеспеченных деревнях, несомненно, является шагом в верном направлении, но это только один шаг. Более решительный подход мог бы обеспечить поддержку благодаря древней китайской концепции мандата Небес, где народная легитимность правителя основывается на всеобъемлющей заботе о благе общества.

Если китайский коммунистический режим продолжит пользоваться остатками исторической легитимности, она рискует истощиться из-за действий сегодняшнего руководства. И все же это не говорит с полной уверенностью о неизбежной утрате легитимности авторитарным режимом – единственным окончательным доказательством является падение такого режима.

2. Может ли борьба с коррупцией спасти партию?

Джозеф Фьюсмит

Коррупция в Китае не новость. Студенты, протестовавшие на площади Тяньаньмэнь в 1989 году, обличали «незаконное обогащение чиновников». Три года спустя, сразу же после поездки Дэна Сяопина в особую экономическую зону Шэньчжэнь, недалеко от Гонконга, коррупция взлетела вверх, а власти приняли суровые меры после подавления протестов на Тяньаньмэнь. По состоянию на 2001 год, согласно оценке уважаемого экономиста Ху Аньгана, коррупция уже составляла 13–16 % валового внутреннего продукта Китая – цифра, которая выглядит высокой, но все равно отражает тот факт, что коррупция разрасталась. Еще одна волна коррупции, судя по всему, захлестнула Китай после того, как центральное правительство осуществило стимулирующее вливание в экономику в размере пяти триллионов жэньминьби (RenMinBi, RMB – «народные деньги»[5]; около 750 миллиардов долларов США) в связи с мировым финансовым кризисом 2008 года. Ежегодно Центральная комиссия КПК по проверке дисциплины (ЦКПД) издавала новые постановления о необходимости сокрушить коррупцию, но вероятность попасться и подвергнуться судебному преследованию оставалась низкой. Однако кампания Си Цзиньпина, начатая сразу же после его вступления на пост Генерального секретаря КПК в ноябре 2012 года, перевела усилия по борьбе с коррупцией на повышенную передачу.

Почему именно сейчас? Учитывая долгую историю коррупции – что послужило переломным моментом? Может быть, как предполагают некоторые, коррупция попросту достигла такого уровня, что начала угрожать продолжению правления КПК? Или – что близко к предыдущей версии – она угрожала легитимности партии наряду с такими факторами, как социальная нестабильность, требования верховенства закона, силы глобализации и так далее? А может быть, причиной была борьба фракций? Все эти факторы сыграли свою роль, но, несомненно, особая причина антикоррупционной кампании Си кроется в попытках опального функционера КПК Бо Силая отменить решение XVII съезда партии 2007 года (который назначил Си следующим партийным лидером) и занять руководящий пост самому.

История усилий Бо примечательна, и, несомненно, многие подробности останутся неизвестными надолго, если не навсегда. Но совершенно ясно, что партия – имеется в виду Центральный комитет и, в частности, руководство во главе с Председателем КНР Цзяном Цзэминем[6] – решила, что Си Цзиньпин сменит Ху Цзиньтао на посту Генерального секретаря в 2012 году. Бо Силай даже не войдет в Постоянный комитет Политбюро, маленькую группу, в которой сосредоточена высшая власть. Примечательно, что именно Бо, родившийся и выросший в рядах партии, сын одного из «восьми бессмертных», определявших политику КПК в напряженные дни протестов на Тяньаньмэнь в июне 1989 года, решил выступить против решения КПК. Если у КПК и есть основное правило, оно гласит, что решениям необходимо повиноваться. Даже Чжао Цзыян, премьер, впоследствии обвиненный в расколе партии, не осмелился напрямую оспорить заявление Дэна Сяопина, что демонстранты на площади Тяньаньмэнь были «крайне малочисленной группой», вовлеченной в «спланированный заговор» по свержению социализма и правящей партии. Но Бо Силай без проблем разработал свою программу в Чунцине, огромном городе на юго-западе, где он возглавлял Коммунистическую партию, и представил себя бо́льшим социалистом, чем те, кто властвовал в Пекине.

Судя по всему, Бо также вступил в сговор с другими, чтобы добиться членства в Постоянном комитете Политбюро, в котором ему отказали. А если и существует правило строже, чем запрет оспаривать решения КПК, то это запрет создавать фракции, чтобы плести заговоры против руководства КПК. Подробностей этого заговора мы не знаем, но лично Си Цзиньпин заявил, что он существовал. По словам Си:

Среди дисциплины и правил партии нет ничего важнее политической дисциплины и политических правил. В последние годы мы расследовали серьезные нарушения дисциплины и закона со стороны высокопоставленных кадров, в частности, дела Чжоу Юнкана, Бо Силая, Сюй Цайхоу, Лин Цзихуа и Су Жуна. Совершенные ими нарушения политической дисциплины и политических правил партии были крайне серьезны, их следовало серьезно расследовать. Чем больше становилась власть этих людей, чем выше было их положение, тем больше они игнорировали политическую дисциплину и политические правила партии, вплоть до того, что стали совершенно беспринципны и безрассудны! Некоторые из них обладали раздутыми политическими амбициями и нарушили партийную организацию, ввязавшись в политические заговоры, чтобы аморально растлить и разобщить партию!

Это очень могущественные слова в лексиконе партии. Обвинение Чжоу Юнкана, бывшего члена Постоянного комитета Политбюро, и Сюй Цайхоу, бывшего вице-председателя Центрального военного совета, в участии в «политических заговорах», чтобы «разобщить партию», воспроизводит слова, которые не произносились с самой Культурной революции полувеком ранее. Они обращаются к самым глубинным расколам в партии накануне ее XVIII съезда в 2012 году.

Бо Силай был арестован за различные преступления еще до того, как Си стал Генеральным секретарем, поэтому он не входит в число 184 «тигров» (высших чиновников), затронутых кампанией против коррупции. Но очевидно, что ее целями были многие последователи Чжоу Юнкана, Лин Цзихуа, Сюй Цайхоу и других. Без сомнения, первой и важнейшей задачей Си была зачистка его политических оппонентов.

Но эта кампания не ограничивалась политической борьбой. Конечно, как показывает борьба против Бо Силая и других, самой главной проблемой было нарушение партийной дисциплины, угрожавшее дальнейшему существованию КПК. В глазах Си и его союзников партия столкнулась с серьезными угрозами, способными разрушить ее, так же как схожие угрозы уничтожили Коммунистическую партию Советского Союза. После восхождения на пост партийного лидера Си Цзиньпин высказался кратко: «Почему распался Советский Союз? Почему рухнула советская Коммунистическая партия? Важная причина тому – их идеалы и убеждения пошатнулись… В конце концов хватило одного тихого слова Горбачева, чтобы объявить о роспуске советской Коммунистической партии, и великая партия исчезла». И заключил: «Под конец никто не был настоящим мужчиной, никто не воспротивился». С тех пор он и его приближенные раз за разом взывали к призраку распада СССР. Впоследствии официальная ежедневная газета «Жэньминь жибао» опубликовала в качестве важного комментария следующее: «Сегодня исполняется 22 года с момента, когда исчез Советский Союз с его 74-летней историей. Уже более двух десятилетий Китай не перестает размышлять, как советские коммунисты потеряли Коммунистическую партию и нацию».

Что привело Китай к этому кризису легитимности? Как указывал Си, дело в утрате «идеалов и убеждений». А может быть, как сказал бы Си, будь он ученым, возник альтернативный дискурс, где подчеркивались «верховенство закона» и «институционализация», что подразумевало окончание революционной миссии партии в пользу институционализированного правительства. Эта альтернативная программа коренилась в собственной риторике КПК. После обнародования новой Конституции в 1982 году, вскоре после катастрофической Культурной революции, КПК постоянно подчеркивала «верховенство закона». Так, Си Цзиньпин, выступая с речью на тридцатой годовщине опубликования Конституции, заявил: «Чтобы вести государственные дела в соответствии с законом, прежде всего мы должны руководить страной в соответствии с Конституцией. Ключ к удержанию власти в соответствии с законом кроется прежде всего в том, чтобы управлять в соответствии с Конституцией. Руководство партии формулирует Конституцию и закон, и сама партия должна действовать в рамках Конституции и закона, чтобы в полной мере довершить установление закона руководством партии, обеспечивая охрану закона и в первую очередь повинуясь ему».

К несчастью для себя, некоторые либеральные интеллектуалы поверили, что эта речь означает намерение Си следовать либеральной программе, поддерживать верховенство закона и, в более широком смысле, зарождение гражданского общества. В январе 2013 года либеральная газета «Нанфанг Жуомо» отреагировала на риторику Си о «китайской мечте» и верховенстве закона и опубликовала передовицу с заголовком «Мечта Китая – мечта о конституционном правительстве». Идея «конституционного правительства» коренилась в правозащитном движении, развивавшемся на протяжении прошлого десятилетия. Его основной целью было использование законодательства не только для защиты прав граждан, но и для укрепления верховенства закона, а также для того, чтобы постепенно вынудить партию действовать только в рамках законности, тем самым воплощая в жизнь заявленные ею задачи. Хотя такое видение давало надежду на путь к «мирной эволюции», оно также подрывало легитимность партии. Эту опасность почуяли Си и другие руководители, и потому они сочли, что передовица в «Нанфанг Жуомо», привлекшая внимание всей нации, толкает Китай по пути бывшего Советского Союза. Двадцать второго апреля 2013 года Главное управление ЦК КПК выпустило Документ № 9, где подчеркивались семь областей, не подлежащих публичному обсуждению, начиная с конституционного правительства. В их число также вошли «всеобщие ценности», «гражданское общество», «свобода печати» и «исторический нигилизм».

Обеспокоенность КПК «историческим нигилизмом», который на самом деле означает написание хорошей, серьезной и честной истории на основе архивных изысканий – и неизбежно конфликтует с одобренной Партией историографией, – отражена в дискуссии о «двух тридцатилетиях», начавшейся в декабре 2013 года, когда приближалось 120-летие Мао Цзэдуна. Си и другим стало ясно, что излишний акцент на первых тридцати годах Китайской Народной Республики – суровом маоистском периоде – скомпрометирует последующие реформы, так же как излишний акцент на реформе чреват отвержением Председателя Мао, а значит – самой революции. В последние годы многие задавались вопросом, как революция почти семидесятилетней давности – неважно, в какой степени ее считают состоявшейся, – оправдывает нахождение партии у власти сегодня. В ответ Центральное бюро изучения истории КПК опубликовало не терпящую возражений статью, где утверждалось, что «отрицание» Мао Цзэдуна и маоизма (его политической философии) приведет к «серьезным политическим последствиям». Вновь воскрешая призрак крушения Союза, статья сообщала: «Важнейшей причиной распада Советского Союза и крушения КПСС является полное отрицание истории Советского Союза и КПСС, отрицание Ленина и других ведущих фигур, а также практика исторического нигилизма, смутившего умы народа».

Так же как и обсуждаемое в работе Родерика Макфаркухара усилие по укреплению руководящей роли Си Цзиньпина, кампания против коррупции напрямую связана с интерпретациями истории КПК и вопросами легитимности, поскольку возникновение коррупции прямо говорит об утрате «идеалов и убеждений» членами КПК. Если члены КПК утратили идеологическую ориентацию, их действительно следует ограничить посредством гражданского общества и верховенства закона. Но если вместо этого партийную дисциплину и идеализм можно восстановить путем борьбы с коррупцией – тогда, возможно, представление, что лишь правящая партия представляет истинные интересы и идеалы народа, жизнеспособно.

Жизнеспособно ли? Появление масштабной коррупции в рядах КПК отражает более обширные перемены в китайском обществе, так же как правозащитное и другие народные движения отражают появление более разнообразного, лучше образованного, более открытого и более вовлеченного общества. Это общество, которое, возможно, признает историческую ценность революции, но видит будущее более «демократическим», хотя и не дает точного определения, что это могло бы значить. Но, несомненно, это означает некую более масштабную, более контролирующую роль общества в том, чтобы коррупция не разъедала одновременно политическую систему и общественные нравы.

В настоящий момент кампания против коррупции идет уже четыре года. Арестованы были не только 184 «тигра» (чиновники уровня заместителя министра или выше), но и десятки тысяч «мух» (чиновники более низкого ранга). Но, как ни странно, не было предпринято никаких попыток теоретически обосновать, почему эта коррупция вообще существует. Официальная риторика осуждает эгоизм порочных чиновников, желающих извлечь выгоду из своего положения, чтобы обогатиться. Но какая-либо официальная дискуссия о том, как собственная структура партии создает стимулы для коррупции, до сих пор отсутствовала. А без откровенного признания этих скрытых структурных вопросов представляется затруднительным осуществить изменения, необходимые для уменьшения коррупции в будущем. До сих пор единственным структурным изменением было усовершенствование Комиссий по проверке дисциплины различного уровня в составе КПК, хотя не похоже, чтобы партия действительно хотела и дальше доверять вопрос своего существования этой сомнительного качества преторианской гвардии. Комиссии по проверке дисциплины и их предшественники никогда подолгу не играли определяющей роли в истории КПК, и когда в прошлом их роль временно усиливалась, их зачастую осуждали за различные эксцессы и снова ограничивали. Так что сейчас трудно представить, какие именно структурные изменения могут взять под контроль коррупцию, восстановить легитимность и обойти потребность в верховенстве закона и общественном контроле.

Хотя первоначальная атака антикоррупционной кампании была направлена против политических врагов Си, ее не следует рассматривать как простую борьбу фракций, пусть она и является частью этой борьбы, а скорее как составляющую широкомасштабных усилий по сдерживанию волны перемен в обществе, разъедающей легитимность КПК. По иронии судьбы, чем успешнее Си в краткосрочной перспективе, тем выше риск для политической и социальной стабильности в долгосрочной. Так или иначе, Си и правящей партии в целом следует задуматься о присоединении общественных сил, возникающих в Китае. Просто подавлять их недостаточно.

3. Мао все еще что-то значит?

Родерик Макфаркухар

Председатель Мао Цзэдун умер более сорока лет назад. За следующие четыре десятилетия Китай полностью преобразился и превратился в страну, которую Мао не узнал бы. Китайский народ, отпущенный на волю «политикой реформ и открытости» Дэна Сяопина, превратил отсталую сельскохозяйственную страну во вторую по величине экономику мира и его промышленную мастерскую. Сотни миллионов китайцев стали состоятельными людьми, сотни тысяч китайских туристов ездят по всему миру, скупая предметы роскоши, и появились даже миллиардеры. Китайско-американское сближение, начало которому положили Мао и Ричард Никсон в 1972 году, после смерти Председателя успело переплести обе страны множеством связей на всех уровнях: официальном и народном, экономическом и образовательном, политическом и военном.

Китай действительно «поднялся» и представляет собой силу, с которой считаются все, особенно соседи. Пожалуй, Мао был бы в восторге от этой силы. Но как насчет его мечты о равенстве и коллективизме времен Культурной революции? Сейчас Китай – одна из стран с самым выраженным неравенством, и дело не только в миллиардерах, руководящих частными компаниями. Насколько релевантен сегодня маоизм? Сохраняют ли сегодня портрет Мао на Тяньаньмэнь и мавзолей на площади хоть какое-то политическое значение? Мао все еще что-то значит?

Никто не осознает важность этих вопросов отчетливее, чем сегодняшний правитель Китая Си Цзиньпин. Председатель Си постоянно предостерегает китайцев против деления истории КНР на маоистский и реформаторский периоды. Он опасается, что подобное деление будет подразумевать, что один период был плохим, а другой хорошим – как сталинский и послесталинский (после «тайной речи» Хрущева в 1956 году, разоблачавшей Сталина) периоды в советской историографии. Си высоко ценит базовые элементы ленинского государства, учрежденные при Мао в 1949 году, так как отчетливо видит в них единственный способ сохранить правление Коммунистической партии в будущем.

Что это были за элементы? Первым и главным из них был сам Мао, величайший лидер, увенчанный лаврами революционной победы. Он принял лидерство после того, как другие претенденты потерпели поражение. С помощью соратников он выковал из Коммунистической партии и ее армий строго дисциплинированные и высоко мотивированные институты, которые одержали победу в гражданской войне против националистов и с тех пор правили Китаем. Новой государственной идеологией стал марксизм-ленинизм, но идеи Мао о войне и мире, оформленные в виде маоизма, были основой управления страной.

Мао наблюдал за масштабными сдвигами в начале 1950-х годов, распространившими правление коммунизма по всему Китаю без остатка, и именно он принимал основные политические решения в те двадцать семь лет, что он прожил после революции. Мао инициировал отказ от «новой демократии» в пользу быстрого продвижения к социализму; после торжества сельской коллективизации именно Мао стал инициатором оттепели, превратившейся в относительно либеральную эру «ста цветов»; и именно он затем повернул в сторону антиправой кампании. В последующей фазе левого уклона Мао придумал «Большой скачок», движение за социалистическое воспитание и, наконец, Великую пролетарскую культурную революцию. Несмотря на эти катастрофы, к концу жизни Мао никто не смел бросить ему вызов. Как бы то ни было, его личность обладала выдающимся масштабом, приводя в благоговейный ужас всех соратников и возвышаясь над страной, словно колосс, которому все китайские граждане были приучены поклоняться. Есть признаки, что Си стремится к роли подобия Мао.

Си резко отличается от своих непосредственных предшественников, Цзяна Цзэминя и Ху Цзиньтао, – он не стал склоняться перед коллективным лидерством, а ясно дал понять, что является верховным правителем. Тому есть два основных доказательства. Во-первых, помимо должностей, которые всегда были связаны с постом Генерального секретаря – председательство в Центральном военном совете КПК и должность главы государства, – он взял на себя руководство другими важнейшими комитетами: новым Комитетом национальной безопасности, в чьей юрисдикции находятся армия, полиция и все национальные агентства безопасности, связанные с зарубежными странами, новой Центральной ведущей группой по всеобъемлющему углублению реформ, имеющей преимущественную силу по отношению к правительственному Государственному совету (возглавляемому вторым официальным лицом режима, премьером Ли Кэцяном), который традиционно отвечал за экономические вопросы, а также центральными ведущими группами по иностранным делам, интернет-безопасности и информационным технологиям.

Второй признак решительного намерения Си стать верховным лидером Китая в духе Мао – рано развившийся вокруг него культ личности. Его работы опубликованы большими тиражами, а книга «О государственном управлении», изданная в нескольких переводах, легко доступна в западных книжных магазинах. (В рамках продолжающихся попыток Фейсбука закрепиться в Китае Марк Цукерберг приобрел несколько экземпляров, чтобы его сотрудники могли узнать о «социализме с китайским лицом».) Внутренний культ Си Дада («Дядюшки Си») стремится внушить любовь к нему каждому встречному, а те, кто не может дня прожить без политических новостей, регулярно видят его имя в многочисленных заголовках «Жэньминь жибао». Его стильная и привлекательная супруга Пэн Лиюань («Мама Пэн»), популярная исполнительница народных песен и вдобавок генерал-майор, дополняет образ могущественной пары властителей Китая. В постмаоистский период еще ни одна жена лидера не была настолько публичной фигурой. Культ личности Си никогда не достигнет немыслимых высот Мао времен Культурной революции – тридцать пять лет реформ и открытости, несомненно, стали для большинства населения прививкой от слепого почитания какого бы то ни было лидера. Но Си, возможно, удовлетворится нерассуждающим послушанием, основанным на страхе.

Вторым ключевым элементом маоистского государства была, конечно, партия, через которую Мао с соратниками правили Китаем. В их первом штабе в Яньане, до прихода к власти, кадры учились быть хорошими коммунистами на работах опытного лидера (и впоследствии Председателя) Лю Шаоци, чьим девизом было «служить народу», а высшей целью – превзойти «неутомимый винт» партийной машины, героического солдата 1960-х годов Лэй Фэна. Несомненно, коррупция существовала и при Мао, но различные кампании держали ее в узде, и лидеров она, похоже, не затрагивала. Им, как части того, что югославский теоретик-диссидент Милован Джилас назвал «новым классом», была легкодоступна любая возможная роскошь. Пробуксовка партийной машины и физическое и ментальное избиение, которому подверглись ее члены во время Культурной революции, подорвали результаты их люистского обучения. Зачем служить народу, если награда такова? Лучше уж принять девиз эры реформ: «Обогащаться – достойно». Результатом, по мнению тех, кто возглавлял КПК в период реформ, стала массовая и обширная коррупция в рядах чиновников – явление, повредившее престижу и легитимности партии в глазах китайского населения, ежедневно сталкивавшегося с ними. Задача всесторонней антикоррупционной кампании Си Цзиньпина – восстановить репутацию партии, вернуть народную поддержку и отразить любые угрозы ее дальнейшей безграничной власти.

Но антикоррупционная кампания – оружие обоюдоострое, напоминающее об одном высказывании, когда-то популярном в Китае: «Если мы не искореним коррупцию, может закончиться Китай, но если мы искореним ее, может закончиться партия». Если кампания продолжит целиться в «тигров» вроде Чжоу Юнкана, члена Политбюро, ответственного за внутреннюю безопасность, Си может оказаться под угрозой ответной реакции элиты, которой не хочется, чтобы их репутация или репутация их семьи оказалась запятнанной, и тем более не хочется оказаться в тюрьме или лишиться неправедно нажитого имущества. Что же до рядовых членов партии, «мух» в этой кампании, уже сейчас видны признаки инертности, так как обладатели скромных должностей избегают любых действий, способных спровоцировать обвинения в коррупции. Сохранится ли приток новых кадров, если исчезнут финансовые преимущества членства в КПК?

Третьим элементом маоистского государства, объединяющим лидера, партию и народ, была идеология – марксизм-ленинизм, должным образом дополненный маоизмом. Нет никаких признаков, что Си намерен подражать Мао, превратив Китай в сияющий революционный маяк на холме. Во всех его речах о китайской мечте также нет никаких намеков, что он планирует возрождение конфуцианства. Скорее он вновь обратится к опыту Дэна Сяопина, обозначившего марксизм-ленинизм и маоизм как компоненты четырех кардинальных принципов нации, не подлежащих оспариванию. В то время как в его время это действительно означало откладывание идеологии в сторону, Си чувствует необходимость оживить коммунистическую идеологию как сверкающий бастион китайской исключительности, обеспечить гражданам прививку от западных демократических идей. Вероятно, именно в ответ на тревоги Си Пекинский университет провел осенью 2015 года всемирную конференцию по марксизму, пригласив на нее около семидесяти иностранных марксистов (и по меньшей мере одного иностранца немарксистских взглядов – автора этой статьи). Уже выделены средства на следующую конференцию. И все же, как снисходительно заметил вполголоса один из участников, «марксизм ничем не поможет китайцам, но им никуда от него не деться».

В самом деле, перед Си стоит незавидная задача. Может быть, в 1949 году китайцы и не были «бедными и отсталыми», как когда-то описал их Мао, но при крепко стоящем у власти новом режиме они были, по крайней мере, уверены, что его идеологию следует уважать. Однако с тех пор китайцам пришлось вынести нелепые объемы, до которых раздулось изучение маоизма во времена Культурной революции, и все лишь для того, чтобы увидеть смещение идеологии, когда Дэн объявил, что «практика – единственный критерий истины», и открыл страну для любых западных идей. На сегодняшний день эра реформ уже продлилась почти сорок лет – почти на десять лет дольше, чем маоистский период. На молодых китайцев было оказано огромное влияние.

В частности, взлетел спрос на образование на Западе. Количество китайцев, обучающихся только в США, в 2005–2006 годах составляло более 62 500; к 2015–2016 годам их число превысило 328 000. И еще многие тысячи учатся в филиалах иностранных университетов на территории Китая. Большинство китайских семей, отправляющих детей в иностранные учебные заведения, могут оплатить учебу из собственных средств и потому не зависят от государственных стипендий. Как Си собирается остановить это массовое бегство из китайских колледжей? Несколько лет назад он давал чиновникам указания забрать детей из иностранных школ. В то же время дочь самого Си была на середине бакалавриата в Гарварде. Она не ушла – она закончила учебу. Какой пример это подает другим семьям чиновников, не говоря уже о семьях, не связанных с государственной службой?

Конечно, сегодняшние китайские студенты совсем не похожи на тех, кто впервые стал учиться за рубежом после Культурной революции, когда некоторые студенты смотрели на Запад в поисках новых идей правления, способных вывести Китай из хаоса последних лет Мао. Сегодня китайские студенты – выходцы из гордо встающей во весь рост нации, которые прекрасно сознают ее экономическое и дипломатическое влияние. Большинство из них настроены патриотически и, вероятно, рассматривают западное образование как прекрасный фундамент для своей карьеры, а не как воздействие идеалов демократии. И все же маловероятно, чтобы по возвращении в Китай они приняли кредо одного немецкого философа середины XIX века, основанное на анализе раннеиндустриальной Британии. Может быть, Китай Си Цзиньпина и провозглашает марксизм своей объединяющей идеологией, но это лишь декорация. Его место в конце концов займет мысль Генерального секретаря Си, как при Председателе это было с маоизмом.

Последним элементом маоистского государства была Народно-освободительная армия (НОА). Мао всегда заботился о том, чтобы его поддерживало большинство полководцев, особенно когда столкнулся с такими героями революции, как маршалы Пэн Дэхуай и Линь Бяо. Си Цзиньпин, очевидно, не может претендовать на революционные лавры Мао, а потому ему нужны более явные средства указать на поддержку НОА. Ранее в своем правлении он убедил восемнадцать генералов написать короткие статьи в «Жэньминь жибао» с заверениями в лояльности. Затем он принял новое военное звание: Главнокомандующий объединенного штаба Центрального военного совета. По случаю объявления этого титула Си появился в военной форме, намекая, что, в отличие от любого из своих предшественников, он будет командующим на поле боя, если возникнет такая необходимость. Но будут ли готовы полководцы НОА спасать Си в случае политического кризиса, как спасали Мао во время Культурной революции и Дэна Сяопина на Тяньаньмэнь, – пока неизвестно.

Си Цзиньпин отправил Китай назад в будущее с удивительной скоростью. Восстанавливаются маоистские институты и ценности, хотя в некотором отношении политика Си обозначает четкий разрыв с маоизмом. Хотя Председатель сознательно дал китайской молодежи свободу вершить революцию, в Китае Си Цзиньпина не намерены терпеть самоуправство, даже в случае борьбы с коррупцией. Разоблачители имеют шансы оказаться в тюрьме. И все же Мао – центр притяжения режима Си, высшее оправдание его политики и роли в государстве и обществе. Так что портрет Председателя и дальше будет висеть на Тяньаньмэнь, а граждан продолжат сгонять в его мавзолей.

Мао до сих пор многое значит.

4. Что является причиной межэтнической напряженности в Китае?

Марк Эллиотт

Еще недавно для большинства образованных жителей Запада, в том числе и для многих ученых, было нормально считать, что Китай этнически однороден. А потому он отличается от других стран, стремящихся примирить ожидания современной националистической идеологии с реальностью управления населением, включающим в себя этнические и религиозные меньшинства, так как у него нет «этнической проблемы». И ее действительно не было, по той простой причине, что все были «китайцами».

Будем милосердны – для такого мнения имелись некоторые основания. При населении с подавляющим перевесом ханьского большинства – 91,51 % по переписи 2010 года (тут наблюдается некоторое снижение по сравнению с примерно 94 % в середине XX века) – и без единого не-ханьца в руководстве национального уровня, а также при том, что основная масса не-ханьских групп населения сосредоточена за пределами более известных восточных городов, – легко проигнорировать тот факт, что бок о бок с ханьским населением Китая живет весьма значительная группа так называемых «национальных меньшинств», на сегодняшний день состоящая приблизительно из 112 миллионов человек и поделенная государством на 55 разных категорий.

При любом раскладе, 112 миллионов – большое число: это почти население Японии, одиннадцатой по численности населения нации в мире. Тот факт, что занимаемая ими территория на сегодняшний день составляет более двух третей всей площади Китая и охватывает почти все сухопутные границы Китая (в том числе с Северной Кореей, Россией, Казахстаном, Пакистаном, Индией и еще девятью странами), еще яснее показывает, что сложный этнический профиль современного китайского государства – весьма нетривиальный аспект его становления. Пожалуй, он может даже считаться определяющим фактором. Официальная формулировка для этой ситуации с середины 1980-х годов гласит, что «Китай – единая мультиэтничная страна» – мантра, обыденно повторяемая в тысячах текстов об этнических вопросах каждый год.

Трагические события последних лет развеяли иллюзии об этнической однородности Китая даже у эпизодических наблюдателей за жизнью страны, ясно показав существенную напряженность между правительством и некоторыми – хотя, разумеется, не всеми – из многочисленных этнических групп в стране. Среди этих событий – вспышка насилия в тибетских регионах в 2008 году, за которой последовало более сотни случаев самосожжения в последующие годы. Все они вливаются в долгий печальный ряд воспоминаний, восходящий к кровопролитным протестам конца 1980-х годов, уничтожению монастырей во времена Культурной революции и подавлению восстания в Лхасе в 1959 году. Еще одно недавнее свидетельство, что в Китае действительно существует «этническая проблема», также включает в себя отдельные протесты в некоторых частях Внутренней Монголии, но после 2009 года, без сомнений, взрывы и погромы в Урумчи и других городах по всей стране, включая Пекин, попали в заголовки газет. Почти все эти инциденты, унесшие сотни, если не тысячи жизней, приписываются уйгурским «террористам», базирующимся на территории, которую западные СМИ сейчас привычно называют «неспокойным» (или «непокорным») Дальним Западом Китая, преимущественно имея в виду отдельные города Таримской впадины в южном Синьцзяне.

Проблема межэтнической напряженности

Независимым журналистам в основном запрещено работать в Синьцзяне и Тибете, а печатные и электронные СМИ во всем Китае находятся под жестким контролем. Поэтому практически невозможно проверить специфические подробности каких-либо инцидентов или подробно выяснить мотивацию тех, кто к ним причастен. Это, в свою очередь, затрудняет ответ на очевидный вопрос, следующий из этого печального факта: чем так недовольны не-ханьские народы, в первую очередь тибетцы, уйгуры и монголы?

Как бы ни трудно было ответить, это ключевой вопрос для будущего страны. И ответ, что неудивительно, во многом зависит от того, кому этот вопрос задан.

Для большинства граждан КНР, включая почти всех китайцев-ханьцев, тибетцы, уйгуры и монголы несчастны потому, что некоторые «смутьяны» из их числа пробудили ложные надежды на полную независимость и выгоды, которые якобы последуют за отделением от КНР. Те, кто питает такие надежды – или предположительно питает их, – подвергают себя и страну огромному риску. Мало того что мечты о независимости обречены закончиться разочарованием – они заслуживают уничтожения, так как угрожают целостности страны.

Далее, большинство резидентов-ханьцев добавит, что, если бы тибетцы, уйгуры и монголы пожелали внимательно взглянуть по сторонам, они осознали бы, как им невероятно повезло быть частью КНР. Обреченные историей на отсталое положение, эти народы наконец были вознесены из прежнего жалкого существования. За последние несколько десятилетий не-ханьские сообщества увидели конец несправедливой эксплуатации человека человеком, искоренение бедности, ликвидацию болезней, увеличение продолжительности жизни, распространение образования, улучшение транспорта и инфраструктуры, а в целом – существенный рост уровня жизни, и все это благодаря вниманию со стороны КПК и щедрому вложению ресурсов от правительства. Вот почему, гласит это мнение, не-ханьское население задолжало стране огромную благодарность. И то, что некоторые отказываются признавать это великодушие, а вместо этого предпочитают жаловаться на кажущиеся проявления несправедливости по отношению к ним – и даже доходят до насилия во имя бунта против партии и страны, – в глазах многих рядовых китайцев выглядит порочным и неразумным.

Если задать тот же вопрос – «Почему вы несчастны?» – тибетцам, уйгурам и монголам, обычно на свет выплывет совершенно иной ответ. Большинство действительно признают материальные улучшения жизни благодаря включению их исторических земель в состав КНР. Но, добавят они, подумайте о цене, которую мы заплатили. Несмотря на обещания правительства – во многих случаях эти обещания были даны основателями КНР, – наш уклад жизни растворяется, языки исчезают, и мы не можем свободно исповедовать нашу религию. Хотя мы и живем в так называемых «автономных» областях, на практике у нас мало или вовсе нет полномочий в местных вопросах. Мы не можем преподавать нашим детям в школе родной язык и даже защитить право наших же соотечественников одеваться, носить прически или называть детей, как им нравится. Даже если мы осмелимся высказать какую бы то ни было жалобу, нас немедленно называют «террористами» и «сепаратистами», арестовывают, запугивают и сажают в тюрьму.

Некоторые уйгуры также могут добавить, что с ними обращаются как с гражданами второго сорта, отказывают им в равной оплате и равному доступу к трудоустройству даже в Синьцзяне, заставляют иметь при себе особые удостоверения личности и подвергают тому, что американцы называют проверками по расовому признаку. Многие скажут: если бы вы жили здесь так, как живем мы, вы бы заключили, что китайское правление – на самом деле род внутреннего колониализма, а инстинктивная исламофобия в мире после 11 сентября создает ту самую разобщающую ненависть, которую КПК на словах стремится ликвидировать.

Напряженность физически ощутима не только между этническими меньшинствами и органами госбезопасности (так было на протяжении долгого времени), но – что еще тревожнее – и между этническими меньшинствами и ханьским большинством, что до середины 2000-х годов наблюдалось сравнительно редко.

Никто, даже правительство, не утверждает, что проблемы нет. Целые аппараты чиновников посвящены попыткам разрядить ситуацию, и еще другие аппараты – удержанию ее под контролем. В политических и научных изданиях появляются бесчисленные статьи, обсуждающие вопрос с любой (допустимой) точки зрения, хотя открытая дискуссия по поводу проблемы в популярных СМИ почти отсутствует. Отдельные смельчаки, такие как писатель Ван Лисюн и блогер Вэйсэ, супружеская пара, публично выступили с критикой положения, которое выглядит неуклонно ухудшающимся, так как все более жесткие репрессии, пристальное наблюдение, уменьшение свобод и все более суровые наказания, судя по всему, загоняют сопротивление в подполье и способствуют ухудшению межэтнических взаимоотношений, что не только уничтожает культуры, но и подвергает риску безопасность всех граждан Китая, равно ханьцев и прочих. Они предлагают покончить с безнадежными, по их мнению, правительственными практиками и ввести более толерантную политику и большую степень самоуправления. Но, похоже, наблюдается мало признаков сдвига в этом направлении, по крайней мере на данный момент.

Историческая перспектива

Межэтническая напряженность оставалась неразрешимой проблемой на протяжении почти всей современной истории Китая. В начале XX столетия Гоминьдан (ГМД, Национальная партия) воспринимал не-ханьские народы как изначально «китайцев» и ожидал, что в конечном счете они ассимилируются до единой ханьской нормы. Патерналистское отношение, сопутствовавшее такому взгляду, мало способствовало симпатии к режиму ГМД со стороны не-ханьских народов. Почувствовав удачный момент, КПК отвергла «китаизацию» и пообещала не-ханьским народам намного больше автономии – в какой-то момент она даже предложила им право выйти из состава Китая. И хотя об этой оговорке забыли задолго до того, как была написана первая конституция после 1949 года, этот документ все же включал в себя широкий спектр мер по защите религий, культур и языков меньшинств.

Мао Цзэдун – чья революция, вероятно, никогда бы не случилась, не обеспечь он себе поддержку не-ханьских сообществ во время Великого похода, – официально осудил отрицательные последствия «великого ханьского шовинизма» ГМД и старался проявлять уважение к достоинству не-ханьских групп. Эта более толерантная позиция была на время отложена в период Культурной революции (1966–1976 годы), но вновь ожила в 1980-е, когда преобладала относительно либеральная политика в отношении меньшинств. В большей части вопросов эта политика была отыграна назад в 1990-е, в связи с опасениями партийных лидеров из-за растущих требований автономии, в основном от тибетского сообщества, возглавляемого Далай-ламой. Ситуация в Синьцзяне, в свою очередь, осложнилась в начале 2000-х годов появлением транснациональных террористических организаций, таких как «Аль-Каида».

Так как переход от империи к нации продолжается и в XXI веке, решения двадцатого столетия в своем изначальном виде, похоже, потерпели поражение. Сейчас межэтническая напряженность на границах Китая представляет собой неопровержимый факт, как для китайского государства под ханьским руководством, так и для не-ханьских народов. Обе стороны оглядываются в прошлое и видят, что история на их стороне. Коммунистическая партия Китая смотрит на СССР и его распад – судьба, которой она стремится избежать любой ценой и за которую во многом винит «ошибочную» национальную политику Советов, предоставившую слишком много власти местным, нерусским субъектам. Тибетцы, уйгуры и монголы, среди которых мало кто всерьез исповедует сепаратистские идеи, указывают на примеры США, Австралии и Канады, опасаясь, что их постигла судьба, подобная судьбе коренных народов этих стран, чей образ жизни был уничтожен, а простерилизованные и выпотрошенные культуры сохранены в музеях для туристов. Ни одна из сторон не готова открыто констатировать эти аналогии (само понятие «коренных народов» в Китае под запретом), но несложно увидеть, какие опасения мотивируют участников этого все более напряженного противостояния.

Межэтническая напряженность: два объяснения

Коммунистические идеалы служили созданию общей цели и укреплению общего чувства гражданственности равно среди ханьцев и не-ханьцев. Но со временем КПК, кажется, забыла, чем обязана приграничным народам Китая – так же и многие китайцы-ханьцы обвиняют не-ханьские сообщества в том, что те не желают признавать все то, чем обязаны партии. Ни капиталистические устремления, ни «китайская мечта», похоже, не способны объединить обе стороны, да и возрожденный китайский национализм сдержал немногие обещания. Причины становятся ясны, если рассмотреть некоторые скрытые причины сегодняшней болезни, поразившей межэтнические отношения в Китае.

Часть вины за трещины в здании «единой мультиэтничной страны» лежит на открытии ранее малых и самодостаточных провинциальных экономик под руководством КПК и внедрении могущественных сил рынка в общество. Начиная с 1979 года, а особенно с середины 1990-х годов, этот фактор погнал все больше ханьцев в приграничные регионы, где их манили возможности разбогатеть, – районы, в большинстве своем напрямую связанные со спонсируемой правительством программой «Открытие Запада», стартовавшей в 1999 году. Прибытие многочисленных ханьских иммигрантов – причем мало кто утруждал себя изучением местного языка – в уйгурские, тибетские и монгольские города означает, что не-ханьские народы постепенно оказываются в меньшинстве у себя на родине. Так, в 1949 году ханьцы составляли лишь 6 % населения Синьцзяня, в то время как к 2015 году их доля выросла до 38 %. Тибетский автономный район остается преимущественно тибетским, но доля ханьского населения в тибетско-монгольском Цинхае выросла с менее чем 40 % в 1982 году до 53 % в 2010 году.

Большая часть новых богатств, накопленных в таких городах, как Урумчи и Лхаса, отправляется к их обитателям-ханьцам – на это обратили внимание китайские социологи, которые, отмечая, что язык зачастую является препятствием для трудоустройства в городе, также критикуют расизм, присущий предоставлению контрактов и найму на работу. Это означает не только более сильное неравенство в доходах и образовании, но и то, что теперь неравенство тесно связано с этнической принадлежностью. Подобная социально-экономическая стратификация подкрепляет ощущение многих не-ханьцев, что преимущества экономической трансформации Китая непропорционально достаются ханьцам. Вряд ли кому-то нужно напоминать, чем рискует общество, когда классовая и этническая принадлежность оказываются таким образом связаны.

Еще одно важнейшее объяснение сегодняшней межэтнической напряженности в Китае кроется в радикально разных подходах ханьцев и не-ханьцев к позиционированию себя относительно современной китайской нации. Проще говоря, представители ханьского большинства в первую и единственную очередь думают о себе как о китайцах, в то время как не-ханьские группы в основном считают себя в первую очередь тибетцами, уйгурами, монголами, чжуанами, корейцами и т. д., а только потом «китайцами», что преимущественно означает «граждан КНР». По этой причине оживший сегодня китайский национализм – идеей которого с самого начала было обеспечить, чтобы ханьский народ и дальше господствовал над китайской нацией, – ничего не дает большинству не-ханьских групп и не может быть заменой коммунизма в вопросе включенности в национальный проект.

Где же решение?

Поскольку этническая проблема в Китае обострилась в последние годы, был выдвинут ряд различных идей для ее решения. Одно из самых смелых предложений, принадлежащее Ма Жуну, социологу из Пекинского университета, – уничтожить «национальные меньшинства» вообще и заменить «этническими меньшинствами». Это подразумевало бы изъятие упоминаний о «национальностях» из Конституции, вычеркивание этнической принадлежности из удостоверений личности и следование американской модели культурного плюрализма, где каждый волен принять собственную идентичность в своего рода «плавильном котле». Предложение Ма привлекло внимание многих, но скептики беспокоятся, что с учетом слабой правовой системы Китая оно не оставит меньшинствам практически никакой юридической защиты. Они также указывают, что даже в США у этой модели есть ограничения.

Еще одно решение – которое уже проводится в жизнь, – изменить демографическую картину таким образом, чтобы не-ханьские группы стали меньшинствами на собственных землях. Учитывая, что из 112 миллионов не-ханьцев лишь чуть более 10 % принадлежат к тем группам, у которых есть серьезные претензии (тибетцы, уйгуры и монголы), то, с точки зрения правительства, вариант не выглядит полностью нереальным, особенно в сочетании с поощрением смешанных браков между поселенцами-ханьцами и не-ханьскими местными женщинами, как в последнее время предлагали некоторые чиновники. Финальным (неофициальным) итогом такой трансформации населения станет фактическое исчезновение целых народов. Однако до этого может и не дойти, поскольку на сегодняшний день данные сообщают о признаках уменьшения ханьского населения в этих регионах.

В итоге, поскольку действующая политика воспринимается не-ханьскими народами как усиливающееся угнетение, продвижение повестки дня, в центре которой стоят ханьцы, и подрыв устойчивой жизнеспособности местных языков, обычаев, религиозных институтов и образа жизни, трудно представить, как найти решение этнических проблем Китая. С высокой вероятностью ситуация будет ухудшаться, пока однажды конфликт не выйдет из-под контроля – или не останется тибетцев, уйгуров или монголов, чтобы протестовать.

С другой стороны, если предоставить этим людям достаточно политического, культурного и экономического пространства, чтобы они свободно могли одновременно являться полноправными гражданами Китая и в то же время тибетцами, уйгурами или монголами, возможен некий выход из сегодняшней дилеммы. Ведь уже существует проект образа жизни, который был бы приемлем для подавляющего большинства населения страны, как ханьцев, так и не-ханьцев, и сохранил бы великие культуры не-ханьских народов Китая, прежде чем они будут утрачены навсегда. Этот проект уже вписан в китайскую Конституцию.

5. Что нужно знать об общественном мнении в Китае?

Я-Вэнь Лэй

Китай печально известен своей цензурой – он постоянно попадает в рейтинги международных организаций как одна из стран с наименьшей свободой слова и прессы, а также как один из главных «врагов» «свободы Интернета». И потому неудивительно, что даже мало знакомые с Китаем люди полагают, что политическая и гражданская жизнь там бесцветна и едва дышит. Но, совершенно вразрез с этим популярным образом – и несмотря на вполне реальные репрессии правительства, – политические дискуссии, противостояния и ангажированность царят в Китае повсеместно. Более того, с середины 2000-х годов общественное мнение выражается все чаще. Время от времени неоднозначные события – или то, что китайцы называют «инцидентами с общественным мнением» – выходят на свет, захватывают внимание широкой общественности и ведут к горячим дебатам. Например, в 2003 году Сунь Чжиган, 27-летний житель Гуанчжоу, скончался под стражей после того, как был неправомерно задержан и избит полицией в следственном изоляторе. Его смерть вызвала резкую критику правительства, которая в итоге привела к пересмотру противоречащих Конституции норм содержания под стражей. В таких инцидентах с общественным мнением китайский народ часто обсуждает социальные проблемы и требует от правительства ответственности и подотчетности. В свою очередь, то самое правительство все чаще, пусть и неохотно, рассматривает общественное мнение как политическую и социальную силу, с которой приходится считаться. Зарождающийся суд общественности сделал китайское правительство отзывчивее, но и обрушил серьезные санкции на тех, кого сочли содействующими инцидентам с общественным мнением.

Что означает общественное мнение в китайском контексте? Насколько это «новый» феномен? Как и почему возникают инциденты с общественным мнением? Как объяснить подъем общественного мнения как влиятельного политического явления, учитывая продолжающуюся государственную цензуру и политический контроль? И как китайское правительство до сих пор реагировало на общественное мнение, особенно под руководством Си Цзиньпина?

Крайне важно понимать, что под общественным мнением в Китае и США подразумеваются разные вещи. В США общественное мнение часто воспринимается – особенно социологами и информационными агентствами – собирательно, как совокупность индивидуальных мнений, вычисленная с помощью опросов, особо значимых во время выборов. Напротив, в Китае общественное мнение понимается более целостно: это публично выраженное мнение или публичный дискурс. Само явление общественного мнения рассматривается в большей степени как дискурсивное и коммуникативное, когда китайский народ высказывает свои точки зрения и делится ими с помощью СМИ, Интернета или участия в публичных протестах. Научные учреждения, СМИ и правительственные агентства в Китае тоже проводят опросы общественного мнения или голосования, которые в первую очередь используются для исследования и принятия политических решений. Опросы общественного мнения сами по себе не вызывают к жизни неоднозначные события и не являются важной социальной или политической силой, как в США.

Общественное мнение не ново в китайском контексте, но его недавний рост в некотором смысле уникален. Общественное мнение начало становиться все более заметным в конце 1980-х годов в ответ на проблемы, связанные с экономической реформой в стране, но рост значимости общественного мнения был прерван в 1989 году происшествием на Тяньаньмэнь. После десятилетия упадка общественное мнение вновь начало подъем около 1998 года, когда государство заставило газеты перейти на коммерческую основу, сохраняя контроль над ними, но в то же время поставив их выживание в зависимость от доходов. По мере того как газеты все активнее содействовали формированию общественного мнения, центральная власть начала признавать его существование и регулярно реагировать на него – впервые в истории Китайской Народной Республики.

В период с 1998 по 2005 год общественное мнение удавалось относительно надежно сдерживать, но с появлением Интернета оно все больше выходило из-под контроля, становясь способным, по крайней мере иногда, ускользать от внимания правительства и задавать повестку дня. В то время как до 1998 года общественная сознательность в основном то поднималась, то падала вместе с масштабной мобилизацией и коллективными акциями, такими как движение 1978–1979 годов «Стена демократии» и демократическое движение Тяньаньмэнь в 1989 году, теперь китайскому народу уже не нужно мобилизовать невероятные ресурсы, чтобы высказаться и донести свои заботы до правительства.

Инциденты с общественным мнением обычно развиваются по определенной траектории. Сначала немногочисленные информационные агентства или отдельные личности выкладывают информацию о каком-то событии или вопросе в Интернет. После этого пользователи обсуждают, интерпретируют и распространяют событие или вопрос посредством интернет-форумов, блогов или основных коммуникационных систем, таких как Weibo и WeChat. Затем дискуссия получает широкое освещение в СМИ и приводит к более горячему обсуждению среди более многочисленной аудитории; кульминацией бывает инцидент с общественным мнением. На всем протяжении этого процесса целый ряд участников: информационные агентства, основные интернет-компании, отдельные граждане (в том числе имеющие законные жалобы), пользователи Интернета, журналисты, юристы, неправительственные организации, активисты, общественная интеллигенция и лица, формирующие общественное мнение, – участвуют в формировании общественной повестки дня и создают инциденты с общественными мнением. Так, в вышеупомянутом случае Сунь Чжигана, главный редактор газеты Southern Metropolis Daily, тесно сотрудничал с издателями Sina – одной из крупнейших интернет-компаний в Китае – при создании первоначального репортажа. Затем Sina широко распространила онлайн репортаж, опубликованный в Southern Metropolis Daily, чтобы происшествие было заметнее на национальном уровне. Публичная огласка инцидента вызвала горячую дискуссию и много последующих репортажей в СМИ. Внимание общественности и участие правоведов в конце концов привели к пересмотру противоречащих Конституции правил содержания под стражей.

Со временем род проблем, вызывающих активные споры или инциденты с общественным мнением, изменился. В конце 1990-х их причиной часто были националистические проблемы и чувства, но затем на первый план стабильно вышли внутренние вопросы и жалобы. Большую часть инцидентов вызвали вопросы, связанные с законом – в частности, защита гражданских прав, незаконные практики правительства и юридические диспуты. Так, жалобы, касающиеся сноса жилья и переселения, загрязнения, безопасности продуктов или коррупции в правительстве, с наибольшей вероятностью вызывают взрыв критики со стороны общественности. Около трети инцидентов с общественным мнением в период с 2003 по 2014 год были связаны с крестьянами и рабочими – двумя группами населения, которые стали особенно «неблагополучными» или уязвимыми в связи с утратой, соответственно, земли и рабочих мест. В ответ на эти инциденты с общественным мнением пользователи Интернета призвали к поддержке и потребовали от правительства признания прав и интересов этих уязвимых групп населения.

Часто считается, что авторитарные государства только подавляют общественное мнение. Но, помимо подавления и контроля, китайское правительство также содействовало росту общественной сознательности, как намеренно, так и нет. Развертывание экономической реформы в Китае в 1980-е годы привело к серьезным проблемам, в частности коррупции. Китайское правительство начало воспринимать общественное мнение как критически важный инструмент, через который оно могло надзирать за местными правительственными чиновниками и представителями бизнеса. Чжао Цзыян, в то время Генеральный секретарь Коммунистической партии Китая, продвигал эти идеи как «легальное наблюдение» и «наблюдение через общественное мнение». «Легальное наблюдение» означало надзор за деятелями правительства и рынка в соответствии с законом», а «наблюдение через общественное мнение» – предоставление массам и СМИ права контролировать деятелей правительства и рынка через формирование и распространение общественного мнения. Чжао полагал, что такое наблюдение поможет КПК «разрешить конфликт на корню и убить [проблемы] в зародыше». После событий на площади Тяньаньмэнь в 1989 году было решено, что Чжао проявил чрезмерную мягкость, и он был взят под домашний арест до самой смерти. Но, что крайне важно, КПК не отвергла его идею наблюдения. В самом деле, высшее руководство КПК до сих пор ссылается на понятие «наблюдения через общественное мнение», когда хочет сделать демократический жест.

Здесь необходимо пояснить два момента. Даже там, где государство активно поощряло формирование общественного мнения, ему было нужно держать общественное мнение в узде – то есть такая его форма, которую китайское правительство контролирует и направляет. Далее, что предсказуемо, правительственная риторика зачастую опережала реальность. Может быть, центральное правительство и признает важность общественного мнения, но отдельные чиновники и правительственные структуры, как на местном, так и на центральном уровне, по-прежнему пытаются подвергнуть цензуре или подавить общественное мнение по собственным политическим или экономическим соображениям.

Возможно, наиболее значимым стало именно ненамеренное содействие государства общественной сознательности. Китайское правительство своими же собственными мерами и политикой невольно способствовало росту общественной сознательности и сделало ее все менее управляемой. Государство разрешило коммерческие СМИ и Интернет в рамках более обширной кампании по модернизации страны. В то же время оно стремилось сдерживать эти инструменты и тот потенциальный риск, который каждый из них представлял с точки зрения предоставления власти гражданам и дестабилизации политического авторитета государства. Однако, единожды придя в движение, высвобожденные правительством процессы вскоре вышли из-под его контроля.

Дальнейшее развитие современной законодательной системы потребовало информированных граждан, способных следовать правовому режиму, участвовать в рыночной экономике и присматривать за местными чиновниками и деятелями рынка. С помощью СМИ государство стремилось распространить юридические знания и концепцию прав. Этот процесс усилил юридическую и правовую сознательность различных социальных групп и открыл важнейшие возможности для одаренных юристов и правоведов, многие из которых стали уделять больше внимания защите прав граждан и интересов общественности. Постановка СМИ в зависимость от рыночных факторов преобразовала профессию журналиста, в результате все больше ее представителей стали воспринимать себя как «рупоры» граждан. Впервые получив от правительства разрешение объединяться в сеть и сотрудничать – под предлогом распространения юридической грамотности, – журналисты и профессиональные юристы принялись взаимодействовать по-новому. Вместе они оказались способны обращать в свою пользу уже существующую фрагментированность государства, обходить некоторые формы цензуры и создавать критические репортажи, вскрывающие социальные проблемы и требующие отчета от правительства. А поскольку наиболее известные журналисты и юристы стали лидерами общественного мнения, их критические мнения, в свою очередь, повлияли на обычных граждан через Интернет. Сами китайские пользователи разработали собственные практики ведения дискуссий. Озвучивание и выслушивание жалоб, выстраивание чувства общности – вот наиболее заметные аспекты деятельности китайских интернет-пользователей в 1990-е и 2000-е годы. Как отмечалось выше, обсуждение проблем и жалоб через призму законодательства и прав стало одним из самых частых способов создать инцидент с общественным мнением.

Как отвечало на это китайское правительство? В то время как более ранний период руководства Ху Цзиньтао и Вэнь Цзябао был отмечен, как и у Си Цзиньпина, попытками сдержать общественное мнение, в конце концов власти предпочли относительно более открытый и отзывчивый подход. Режим Си, напротив, более тесно связал вопрос общественного мнения с вопросами социальной стабильности и общественной безопасности, чтобы оправдать все более воинственные меры. Законодательство и технологии были использованы для усиления цензуры и надзора, что проявляется в дальнейших усилиях по легализации спорных практик и наказании за нежелательное поведение – например, туманно определенное «создание волнений» было объявлено преступлением. Кроме того, продвижение использования науки о больших данных и облачных вычислений помогло в осуществлении контроля над обществом. Китайское правительство широко раскинуло сети для атаки на ключевых деятелей, поспособствовавших росту числа инцидентов с общественным мнением: на лидеров общественного мнения, «неблагополучных», юристов, защищающих гражданские права и интересы общественности, журналистов и активистов. В то же время правительство усилило контроль СМИ, неправительственных организаций и интернет-компаний, параллельно укрепляя кибернезависимость Китая.

Усилия Китая по сдерживанию общественного мнения имели двойственные результаты. С одной стороны, они в значительной степени разрушили ключевые социальные сети, состоящие из юристов, журналистов и лидеров общественного мнения, которые делали возможными прошлые инциденты с общественным мнением национального масштаба. Атака подобных сетей сильно подорвала возможность мобилизации сил общества для создания таких инцидентов. И хотя некоторые либерально настроенные специалисты и интеллектуалы от юриспруденции и СМИ отнеслись к закручиванию гаек весьма критически, они пока не нашли эффективных средств противодействовать усиливающемуся контролю. С другой стороны, жесткие меры государства не смогли полностью заглушить критические голоса и общественную мобилизацию. Трения в партийном государстве все еще можно обратить в свою пользу, создав для СМИ повод высказаться и бросить вызов цензуре. Кроме того, высокообразованный средний класс, еще не ставший мишенью репрессивных мер, сохранил способность объединяться и заставлять себя услышать. Однако для более уязвимых групп населения Китая без согласованной помощи юристов, активистов неправительственных организаций и журналистов перспектива выглядит не столь радужной. Учитывая отсутствие приемлемого выхода для выражения своего мнения или получения компенсации, китайские «неблагополучные» могут прийти к более экстремальной и радикальной реакции на свои проблемы, угрожая социальной стабильности, которую как раз и стремится укрепить режим Си. Как бы то ни было, если дискуссия о проблемах общества существенно ослабеет, общественное мнение может в первую очередь обратиться к выражению националистических настроений.

6. Что значит долголетие для руководства Китая?

Арунабх Гхош

С многих точек зрения XIX съезд КПК, прошедший осенью 2017 года, может стать отметкой исторической трансформации в структурировании высшего руководства Китая. После событий лета 1989 года в стране развилась система, сделавшая возможным мирный и мягкий переход власти от одного поколения лидеров к другому. Эта система – которую политолог Эндрю Натан в 2003 году назвал «авторитарной устойчивостью», – включающая в себя ограничение полномочий Председателя и премьер-министра до двух пятилетних сроков и вводящая своего рода расширяющееся коллективное руководство, сейчас, похоже, оказалась под угрозой. Есть опасения, что действующий Председатель КНР Си Цзиньпин может порвать с этим набором формальных и неформальных правил и попытаться сохранить свой пост или, по крайней мере, влияние на политику элиты много дольше 2022 года, когда истечет его второй пятилетний мандат.

В том, что Си стремится к столь длительному влиянию, нет ничего удивительного. В то время как его непосредственный предшественник Ху Цзиньтао, занимавший пост Председателя с 2002 по 2012 год, ушел с политической сцены, покровитель Си – Цзян Цзэминь, как и влиятельнейший лидер эры реформ Дэн Сяопин, сохранили власть и влияние надолго после официального ухода с руководящих позиций. В самом деле, выдвижение самого Си на пост Председателя осенью 2012 года произошло под властным взглядом и с разрешения восьмидесятилетнего Цзяна. Хотя Цзян давно ушел в отставку и официально прекратил политическую активность, он продолжал отбрасывать тень, заметную в выдвижении некоторых его протеже в Постоянный комитет Политбюро в 2002 и 2012 годах. Предшественник Цзяна Дэн Сяопин оказывал еще более долгосрочное влияние после официального ухода из активной политической жизни в конце 1980-х годов. Стоит лишь вспомнить, что по состоянию на ноябрь 1987 года Дэн оставил все посты, кроме председательства в Центральном военном совете. Но именно по его санкции два года спустя, в июне 1989 года, войска Народно-освободительной армии вошли на площадь Тяньаньмэнь для разгона протестующих. Точно так же именно его Южное турне в 1992 году, когда он вновь привлек внимание к своей реформаторской повестке дня, придало новый импульс развитию Китая. Цзян и Дэн – лишь самые яркие примеры более обширного явления, когда престарелые государственные деятели сохраняли влиятельность, официально не занимая постов в правительстве.

Свергнет ли Си существующую систему преемственности элиты, предпочтет последовать примеру Цзяна и Дэна Сяопина или просто отойдет в сторону – покажет время. Однако в сравнительно-исторической перспективе представляет интерес не только возраст лидера у власти, но и их долголетие как таковое. Возможно, оно не столь значимо в политических системах, где лидеры обычно уходят из высшей политической власти, когда истекает срок их полномочий (как в США), или парламентские формы правления могут быстро и в предсказуемом направлении переложить бремя власти (например, в Великобритании, Индии и в более обширном мире коалиционной политики). Хотя КНР и установила сроки полномочий, тот факт, что уходящие в отставку лидеры по-прежнему обладают прямым и решающим влиянием на последующие поколения, означает, что они сохраняют гораздо больше власти, чем политики США, Великобритании или Индии. И для историка возникает интересный вопрос: живут ли верховные лидеры Китая дольше, чем их коллеги за рубежом?

Данные, собранные The New York Times в 2012 году о действующих и бывших членах Постоянного комитета Политбюро, а также о «восьми бессмертных» (близких соратниках Мао Цзэдуна, которые могли не быть членами Постоянного комитета, но их влияние и значимость за последние шестьдесят с лишним лет были не менее существенны), показывают, что за прошедшие шесть десятилетий шестьдесят один человек правил и оказывал влияние с вершины политической власти в КНР. По данным 2012 года, средний возраст этих лидеров составлял 79 лет, медианный – 78 лет.

Рис. 6.1. Срок жизни руководства Коммунистической партии Китая по периоду рождения

И действительно, как показано на рис. 6.1, для высшего руководства Китая, родившегося в период с 1880-х до 1930-х годов, средняя продолжительность жизни далеко переходит за восемьдесят. Более низкий средний показатель для родившихся в 1890-е годы отчасти объясняется чистками Культурной революции в 1966–1976 годах, коснувшимися многих представителей высшего руководства. Шесть из восьми лидеров, родившихся в 1930-е годы, в 2012 году были еще живы, а потому можно ожидать, что со временем средний показатель будет расти. Лидерам, родившимся в 1940-е годы, включая экс-председателя Ху Цзиньтао и большую часть текущего состава Постоянного комитета Политбюро, в среднем по 67 лет. Хотя простое среднее значение в 79 лет для целой группы людей уже говорит о длительной жизни, долголетие еще увеличивается, если мы принимаем в расчет последующие поколения, где также многие еще живы. В итоге, исключив 14 лидеров, родившихся в 1940-е годы, мы приходим к среднему возрасту в 82 года.

Как соотносится долголетие китайских лидеров и их коллег из бывшего СССР, США и Индии? Общий средний возраст лидеров, рожденных в каждом десятилетии с 1870-х по 1930-е годы, выше всего в Китае – 82 года, в Индии он лишь немного ниже – 80 лет. Хотя обычные мужчины и женщины в Индии и Китае жили и живут в среднем меньше, чем в США и в бывшем СССР, их лидеры в эту схему не вписываются. Особенно поражает то, что некоторые лидеры обеих стран пережили периоды больших социальных и политических потрясений и зачастую сами перенесли ужасающие физические испытания (заключение, голодовки, долгие походы, война – это лишь немногие из них). Долголетие лидеров США достигает 79 лет, бывшего СССР – 71 года, причем их число опять же меньше из-за масштабных чисток 1930-х годов среди руководства.

Похоже, что долголетие лидеров не связано напрямую со средней ожидаемой продолжительностью жизни ни в одной из четырех стран. На протяжении большей части XX столетия средняя продолжительность жизни в Индии и Китае была меньше 60 лет. По данным Всемирного банка, в 1960 году ожидаемая продолжительность жизни для Индии и Китая составляла соответственно 42 и 43 года. Эти цифры неуклонно росли в последние пятьдесят лет и сегодня составляют соответственно 66 и 75 лет. Ожидаемая продолжительность жизни в США и СССР в 1960 году составляла около семидесяти лет. В то время как в Америке эта цифра стабильно росла и сейчас приближается к восьмидесяти годам, Россия осталась на прежнем уровне. В любом случае, понятие средней продолжительности жизни имеет свои ограничения, когда речь заходит о такой особой группе личностей, как лидеры страны, обычно пользующиеся доступом к более высокому уровню здравоохранения. Но то, что государственное руководство в целом живет дольше, чем народ, которым оно правит, действительно похоже на истину.

В какой степени Китай является исключением из правил? Процентное соотношение лидеров, проживших более 50, 60 и 70 лет, в четырех странах примерно сопоставимо, и самое интересное начинается в следующих двух возрастных периодах. Как можно ожидать, значительно меньше руководителей каждой страны прожили дольше восьмидесяти лет. Здесь Китай немного выходит вперед, слегка опередив США и Индию. Но разрыв существенно увеличивается, когда мы смотрим на сегмент после 90 лет. Китай отрывается от соперников: каждый пятый китайский лидер прожил более 90 лет. Для сравнения, девяностолетний рубеж перешагнул каждый седьмой руководитель в США, каждый девятый в Индии и каждый десятый в СССР.

Если рассматривать только лидеров, родившихся до 1940 года (тем самым исключив сегодняшний «урожай» более молодых руководителей), мы увидим, что в КНР существенно больше половины (63,8 %) тех, кто родился до 1940 года, прожили больше восьмидесяти лет. Это почти на 10 % больше, чем у США, занимающих второе место. Индийские и советские лидеры не перешагнули 50-процентный барьер. Разрыв еще более показателен в возрастной группе за девяносто. Почти каждый четвертый (23,4 %) лидер КНР прожил больше 90 лет, при этом в США эта цифра немного не дотягивает до каждого шестого, в Индии – каждый восьмой, в Советском Союзе – менее одного из десяти.

Китайские лидеры действительно живут дольше своих коллег в США, Индии и бывшем СССР. Иначе говоря, лидеры страны живут дольше в той стране, где им важно жить дольше: в Китае.

Долгая жизнь китайских лидеров важна во многих смыслах. На местном уровне их влияние ощутимо в преемственности стилей руководства и обучении конкретных младших лидеров. Тем самым общие идеологические предпочтения и политические обязательства могут существовать дольше, чем где бы то ни было. Это также объясняет более долгосрочную перспективу, которую лидеры могут принимать во внимание в переговорах с руководством других стран. Долголетие также влияет на укрепление фракционных границ внутри Коммунистической партии и создание союзов, проходящих через многие поколения и уровни правления. При отсутствии нескольких сильных лидеров на руководящих постах устойчивость одной фракции, поддерживаемой одним долгоживущим лидером, действительно способна задушить в зародыше дебаты и дискуссии на высших уровнях государства.

В более широком смысле долголетие также влияет на то, насколько успешно лидеры могут улавливать настроения в стране и эффективно реагировать на них. Даже перестав быть такой молодой нацией, как десятилетие назад, Китай все еще моложе большинства развитых стран. Около 70 % китайцев сейчас в возрасте 50 лет или младше, чуть менее чем каждый пятый младше 15 лет. И именно молодежь была главной движущей силой перемен в китайской истории XX века. Будь то «Движение за новую культуру» и движение 4 мая в 1910-е и 1920-е годы или «Стена демократии» и площадь Тяньаньмэнь в 1970-е и 1980-е годы, именно голос молодых звучал громче всего в призывах к прогрессивным реформам. Стареющее руководство упорно тянуло назад. После эры реформ постоянные обещания и обеспечение ошеломляющего экономического роста значительно перевесили реформаторский пыл. Но есть признаки, что темпы роста ВВП, которые в последние пятнадцать лет выражались двузначными цифрами, дальше поддерживать уже не получится. При таких обстоятельствах перспективы престарелого руководства, привязанного к относительно негибкой политической повестке дня и постепенно теряющего связь с народом, которому оно предположительно служит, не внушают веры в политическую или социальную стабильность.

Ранее в этом году Эндрю Натан отмечал, что «совсем недавно обретенная способность Китая обновлять и совершенствовать свое политическое руководство на протяжении нескольких десятилетий уникальна для авторитарных систем». И все же, если опасения по поводу Си обоснованы, может оказаться, что Китай на самом деле возвращается к некой авторитарной «норме». При таких обстоятельствах то, что его политическая элита склонна жить дольше, чревато последствиями для экономических, социальных и политических перспектив не только Китая, но и всего мира.

7. Может ли Коммунистическая партия Китая чему-то научиться у китайских императоров?

Юйхуа Ван

В 1912 году, когда Мао Цзэдуну было 19 лет, он получил от преподавателя книгу, ставшую его любимым чтением на всю жизнь. Он читал ее в Великом походе, в своем пещерном жилище в Яньане, в поездках на поезде по Китаю. Экземпляр книги всегда лежал на его прикроватном столике, чтобы читать перед сном. Он говорил, что прочел ее семнадцать раз, и часто ссылался на эту книгу в разговорах с партийными функционерами.

Эта книга – «Цзы чжи тун цзянь», «Помогающее в управлении всепронизывающее зерцало», которую написал Сыма Гуан, интеллектуал и политик времен Северного периода династии Сун, опубликована она была в 1084 году. Это изложение китайской истории с 403 года до н. э. по 959 г. н. э. в хронологическом порядке, в полном варианте состоящее из 294 томов и трех миллионов слов. Император попросил Сыма написать эту книгу, чтобы изучить уроки предыдущих императоров – таким образом, будущие императоры могли бы учиться у них, избегать их ошибок и лучше править страной.

Почему Мао был так одержим книгой, написанной почти тысячу лет назад? При Мао Китай, несомненно, был совсем иным, нежели в далеком прошлом: стремительно продвигалась индустриализация экономики, функции государства усложнились, а с подъемом Запада и Японии Китай уже не был «Срединным царством» в центре мира. Но перед Мао стояла та же основная задача, что и перед китайскими императорами: как удержаться у власти.

Сегодняшний Китай еще сильнее отличается от своего далекого прошлого. Традиционное аграрное общество постепенно разрушилось, и сейчас больше людей живет в городах, чем в сельской местности. Бывший когда-то изолированной империей, Китай сегодня – крупнейший в мире экспортер и второй по объему получатель прямых иностранных инвестиций. Богатые торговцы, когда-то презираемые в древнем Китае, теперь могут заседать в Доме народных собраний и пользуются уважением общества. Однако высшие функционеры Коммунистической партии все еще продолжают задаваться вопросом: как остаться у власти?

Их тревога обоснована. С 1972 года в мире рухнуло 67 автократий, включая многие военные режимы в Латинской Америке, диктатуры в Африке и коммунистический режим в Советском Союзе. В ходе «арабской весны» некоторые из самых долговечных авторитарных правителей, включая Каддафи в Ливии и Мубарака в Египте, были свергнуты, а затем убиты или заключены под стражу. Американский политолог Фрэнсис Фукуяма даже провозгласил восход либеральной демократии как окончательную форму правления для человечества.

Как Коммунистической партии Китая пережить эти всемирные «волны» смен режима? Опыт других коммунистических режимов не слишком информативен. Куба и Северная Корея со своего основания находятся под властью одной и той же семьи, соответственно Кастро и Ким, а Вьетнам и Лаос пытаются следовать примеру Китая в сохранении коммунистической формы правления с рыночной экономикой.

Возможно, КПК могла бы последовать мудрому примеру Мао и тоже учиться у истории. От династии Цинь (221–206 до н. э.) до династии Цин (1644–1911) Китаем правили 282 императора из 49 династий. Взлеты и падения древних правителей и форм правления могли бы подсказать партии, что ей нужно делать, чтобы остаться у власти.

Каковы главные уроки более чем двух тысячелетий династического правления в Китае? К счастью, нам не нужно семнадцать раз перечитывать «Цзы чжи тун цзянь», чтобы освоить их. Благодаря цифровым данным и современным приемам статистики сегодня мы можем системно изучить схемы восхождения и падения исторических правителей.

Анализируя набор данных о династиях и императорах, собранный из множества исторических и биографических источников, я могу извлечь из китайской истории четыре главных урока.

Урок первый: ни одна династия не может править вечно. Сорок девять династий правили в среднем по семьдесят лет, с широким разбросом от Хэн Чу (403–404), чья власть не продержалась и года, до династии Тан (618–907), правившей Китаем на протяжении 289 лет. Если принять, что Коммунистическая партия Китая все еще будет у власти в 2019 году[7], она достигнет этого среднего показателя в семьдесят лет.

Урок второй: восстание элиты – важнейшая причина падения династии. Больше всего династий было свергнуто не внешним врагом и не массами, а политической элитой, бывшей частью старых режимов. Так, Лю Бан, основатель и первый император династии Хань (202 до н. э. – 220 н. э.; сам Лю Бан правил до 195 года), до того как присоединиться к мятежу против правления Цинь, служил патрульным в своем родном городе в уезде Пэйсянь. В то же время еще одна группа повстанцев под руководством двух крестьян так и не дошла до столицы. Династию Тан (618–907), одну из сильнейших в истории Китая, основал Ли Юань, бывший наместником в Тайюане, то есть не последним лицом в иерархии Суй (581–618), и на закате династии он также приложил руку к удушению крестьянских повстанческих восстаний. Даже революцию 1911 года, положившую конец династическому правлению в Китае, возглавила группа представителей элиты, где многие были местными военачальниками в правительстве Цин, а не крестьянами. Предводители крестьян, такие как Чжан Цзяо в конце династии Хань, Ли Цзычэн в конце династии Мин (1368–1644) и Хун Сюцюань в конце династии Цин, никогда не сидели на троне, несмотря на свою славу в фольклоре. Статистический анализ показывает ту же схему: дело не в кочевниках и не в народных массах – во все времена величайшую угрозу для различных режимов Китая представляла политическая элита. У элиты больше ресурсов и знаний, чтобы мобилизовать массы, она лучше представляет, как работает политическая система. А еще она знает, где находятся гарнизоны, арсеналы, зернохранилища, правительственные документы, карты и казна. В то время как восставшим крестьянам, никогда не бывавшим в больших городах, столица государства кажется лабиринтом, политическая элита легко может пробраться к спальне императора. Сяо Хэ, один из главных советников Лю Бана и ранее секретарь магистрата в одной из канцелярий уезда Пэйсянь, сумел захватить все карты, хранившиеся во дворце Цинь, сразу же после того, как войска Лю вошли в столицу.

Урок третий: лишь половина императоров покинула трон естественным путем. Таблица 7.1 показывает, как завершилось правление 282 китайских императоров. В то время как половина императоров оставила трон в связи с естественной смертью, остальные были свергнуты насильственно. Из тех, кто покинул трон насильственным путем, около половины было низложено элитой (убито, свергнуто, вынуждено отречься или совершить самоубийство). Следующая большая категория – смерть или свержение в ходе гражданских войн, в то время как лишь единицы (семь императоров) были низложены внешними войнами или во время них. Причины ухода правителей те же, что и причины крушения династий: самая большая угроза шла изнутри режима, а не от общества или иностранных государств.

Урок четвертый: императоры, назначившие компетентного и лояльного преемника, прожили дольше. Из 282 китайских императоров 130 (46 %) назначили одного из престолонаследников своим преемников, причем более половины сделали это в первые пять лет правления. А поскольку в древнем Китае не было религиозного контроля монаршего брака, императоры могли выбирать преемника из множества наследников мужского пола, так что избранный сын обычно был не самым старшим, а самым компетентным. Мой статистический анализ показывает, что императоры, у которых был назначенный преемник, рисковали быть низложенными на 64 % меньше, чем те, у которых не было. Те, кто не назначил наследника престола, либо не имели сыновей, либо опирались на другие правила престолонаследия. Так, монголы для выбора нового лидера, великого хана, руководствовались сочетанием горизонтального наследования (принцип старшинства среди членов династического клана) и выборов. В результате лишь 33,33 % монгольских императоров были сыновьями своих предшественников, а средних срок нахождения монгольских императоров у власти составлял 10,8 лет, намного меньше, чем у их ханьских коллег – 17,8 лет во времена следующей династии, Мин.

Таблица 7.1. Окончание правления китайских императоров (221 до н. э. – 1911)

Чем помогало императорам назначение наследника? Как считает экономист Гордон Таллок, польза от назначения преемника в том, что элита начинает планировать собственные действия, исходя из предположения, что большую часть своей жизни проживет под властью преемника, а не действующего диктатора. Однако назначение преемника также несет в себе определенный риск. Как указывает Таллок, основная проблема, с которой сталкивается диктатор в такой ситуации, заключается в том, что, если он официально возводит на престол преемника, у этого преемника появляется как серьезный повод убить его, так и определенная гарантия, что он избежит последствий. Это часто называют «проблемой наследного принца», и Мао Цзэдун выучил этот урок в самой жесткой форме, когда назначенный им преемник Линь Бяо попытался взорвать его поезд. Поэтому Таллок предполагает, что наследственная преемственность обеспечивает стабильность режима при жизни правителя и после его смерти, так как сын достаточно рассудителен, чтобы просто ждать смерти отца.

Эти четыре урока, конечно, не единственные, которые мы можем извлечь из богатых недр китайской истории. Они не учат нас развивать экономику, справляться со стихийными бедствиями, бороться с бедностью или создавать сильную армию. Но они приносят два важных вывода, которые могут помочь в ответе на вопрос, как остаться у власти.

Во-первых, главная опасность для устойчивости режима – не внешние враги и не массы, а элита внутри режима. Политическая элита обладает и властью, и ресурсами, чтобы организовать заговор против правителя. И даже во время так называемых массовых восстаний элита обычно играет ведущую роль в мобилизации масс. Коммунистическая партия, кажется, не придает достаточного значения этой исторической схеме. В то время как ее обуревает паранойя по поводу иностранного влияния и массовых протестов, действующий режим Си Цзиньпина одержим антикоррупционной кампанией, возбуждающей недовольство элиты.

Во-вторых, крайне важен вопрос преемственности. Хотя современные автократы редко могут передать правление от отца к сыну (северокорейская семья Ким – исключение), для действующего лидера критически важно выбрать преемника, который был бы одновременно лоялен (и потому смог бы терпеливо ждать) и компетентен (чтобы получить общую поддержку элиты). Смуту в китайской политике 1970-х годов можно интерпретировать как следствие того, что Мао выбрал сначала нелояльного (Линь Бяо), а затем некомпетентного (Хуа Гофэн) преемника. Руководство после Мао крайне осторожно подходило к вопросу преемственности. Считалось, что Дэн выбрал и своего собственного преемника Цзяна Цзэминя, и преемника его преемника Ху Цзиньтао, а Цзян Цзэминь, вероятно, сыграл определенную роль в выборе Си Цзиньпина. Пока неясно, кто станет преемником Си Цзиньпина. Его подход к вопросу преемственности станет хорошим индикатором, как будет выглядеть политический ландшафт в Китае в следующие десять-пятнадцать лет.

На свой семьдесят третий день рождения Мао созвал некоторых своих ближайших союзников и сказал им, что простейший способ захватить крепость – изнутри. Не имея сына, который мог бы его пережить, Мао столкнулся с проблемой преемственности, но он прекрасно понял послание из «Цзы чжи тун цзянь», что окружающие его люди наиболее опасны. Усвоила ли КПК этот урок?

II. Международные отношения

8. Станет ли Китай лидером Азии?

Одд Арне Вестад

За последние сорок лет в Китае произошла трансформация, которая превзошла все, что случалось в его долгой и неоднозначной истории. В 1970-х годах страна влачила нищенское существование и все больше отставала от Запада и даже некоторых частей Азии в плане промышленности, технологии, образования и сельскохозяйственной продукции. Сегодня это вторая экономика в мире и крупнейшее торговое государство. Китай – крупнейший в мире производитель автомобилей, кораблей, компьютеров и сотовых телефонов. Сообщают, что сейчас в Китае больше миллиардеров, чем в США.

Эта беспокойная восходящая сверхдержава вызвала у соседей и действующей мировой сверхдержавы, США, вполне понятное беспокойство о целях этого восхождения. В случае США беспокойство касалось утраты экономического превосходства и международного доминирования. Как показало избрание президентом Дональда Трампа, все больше американцев беспокоились об утечке рабочих мест за океан и утрате экономического превосходства их страны в состязании с другими. Китай часто указывают как главного выгодоприобретателя от сегодняшних перемен в глобальной экономике, несмотря на тот факт, что экономики многих других стран также растут быстрее, а следовательно, привлекают больше инвестиций, чем экономика США.

Американцы также испытывают дискомфорт от сдвига к многополярному миру с точки зрения влияния и власти. США доминировали на мировой арене со времен Второй мировой войны. После окончания «холодной войны» в 1990-е годы их превосходство, казалось, укрепилось сильнее, чем когда бы то ни было. Но в 2000-е годы, после войн в Ираке и Афганистане и Великой рецессии, США внезапно оказались не столь эффективной сверхдержавой. Произошло множество событий, от российской агрессии на Украине до гражданской войны в Сирии и появления новых террористических организаций, но США не вмешались, чтобы предупредить неблагоприятные последствия. Тем временем Китай становился все увереннее в политике по отношению к своим соседям в Восточной Азии и все менее стремился сотрудничать с США в глобальных вопросах. К концу 2010-х годов США намного меньше походили на «незаменимую нацию», как их назвала бывший госсекретарь Мадлен Олбрайт в 1998 году, чем на одну гигантскую державу в мире великих держав.

Если курс на многополярный мир будет продолжаться, то Восточная Азия – именно тот регион, где его последствия будут видны быстрее всего. Подъем Китая – одна из ключевых причин для такого прогноза. Но и другие страны стали уделять больше внимания утверждению того, что их лидеры считают национальными интересами. Япония намеревается противостоять своему более крупному соседу – Китаю – и отказывается уступать его морским территориальным запросам. Все больше жителей Южной Кореи воспринимают Китай как главное препятствие для воссоединения Кореи. В Южной и Юго-Восточной Азии лидеры, придерживающиеся националистических взглядов, точно так же озабочены отстаиванием позиций своих стран на международной арене. Если ощущение отхода Америки от дел в регионе укрепится, подобные подходы будут иметь больше влияния на будущий курс всех государств Азии.

Таким образом, мир, в котором проявится вновь обретенная значимость Китая, будет намного сложнее, чем тот, к которому привыкли китайские лидеры за время американской гегемонии. Весьма вероятно, что к ним обратятся с призывом найти решение мировых проблем намного раньше, чем они полагали всего несколько лет назад. Если вовлеченность США в дела региона или в установку параметров международной торговли и инвестиций быстро пойдет на спад, ни одна страна не ощутит тяжесть лидерства так быстро, как Китай. В первой половине прошлого века мировой опыт многополярности был неудачным – он привел к двум мировым войнам и экономической депрессии. Роль Китая в том, чтобы избежать таких сценариев в XXI веке, будет критической.

Но есть ли у Китая возможности для лидерства, регионального или мирового? На сегодняшний день показатели не внушают оптимизма. Как и остальная Азия – впрочем, как и мир в целом, – Китай вошел в фазу подъема с упором на собственные интересы и национализм. Период с 2010 по 2015 год в китайской внешней политике на региональном уровне в основном был уроком, как нажить себе врагов и отпугнуть потенциальных друзей. Акцент на территориальном диспуте с Японией вокруг островов Дяоюйдао/Сенкаку содействовал ослаблению тридцатилетней китайско-японской «оттепели», которая приносила пользу обеим странам. Опросы показывают, что сегодня лишь 9 % японцев благосклонно относятся к Китаю. Слабая реакция Китая на провокации Северной Кореи – включая ее ядерную и ракетную программы, атаку на остров Ёнпхёндо и потопление южнокорейского судна «Чхонан» (оба инцидента произошли в 2010 году), а также несколько атак демилитаризованной зоны – убедила многих корейцев, что реальной целью Китая является сохранение разобщенности и слабости их страны. Некоторые также полагают, что в долгосрочной перспективе задачей Пекина может быть включение Северной Кореи в состав Китая, что навеки положит конец корейской мечте о воссоединении.

Если взглянуть южнее, ситуация ненамного лучше. Хотя на протяжении почти трех десятилетий связи между Китаем и Юго-Восточной Азией неуклонно укреплялись, конфликты из-за суверенитета в Южно-Китайском море в последнее время подточили эти отношения. Результат – растущие подозрения у южных соседей Китая, что Пекин намерен доминировать над ними и контролировать их, продавливая решение региональных проблем через экономическое влияние и военную мощь. Семь новых искусственных островов, которые Китай все еще строит в спорных водах, сигнализируют соседям, что Пекин не намерен соглашаться на многосторонние переговоры или признавать решения международных судов.

Некоторые аналитики утверждают, что сейчас Китай настолько могуществен, что успешно вынудит соседей согласиться с нравящимися ему решениями территориальных вопросов и других споров. Нет силы, которая могла бы противостоять ему, особенно если участие США в делах региона пойдет на спад. К тому же почти все страны в этом регионе устойчиво заинтересованы в экономическом сотрудничестве с Китаем. В Восточной Азии, несомненно, есть лидеры, которые захотят проверить истинную готовность Китая к сотрудничеству, идя на сближение с большим соседом. Но им придется проявить осторожность по отношению к собственному населению. Не только в Японии большая его часть опасается китайского влияния. Население Вьетнама и Филиппин боится Китая почти так же, как японцы, несмотря на тот факт, что по экономическим причинам лидеры этих стран хотели бы теснее сотрудничать с Пекином. Сегодня ситуация далека от той, какой она была в XVIII веке, когда китайское влияние в регионе начало идти на спад. Тогда Китай был предметом общего восхищения, а большинство других стран не обладали сформированным чувством собственной идентичности. Сейчас Китая опасаются, а народный национализм повсюду является не менее мощным фактором, чем в самом Китае.

Другие полагают, что с ростом могущества Китая его поведение на международной арене изменится. В конце концов, когда в XIX веке возросло могущество США, они принялись распоряжаться направо и налево и стали головной болью как для ближайших соседей, так и для более отдаленных стран. Но когда в XX веке они вошли в стадию сверхдержавы, их подход был больше ориентирован на сотрудничество (по крайней мере, на интеграцию) все то время, что они были на пике влиятельности. Почему бы не ожидать, что Китай последует этому образцу?

Хотя то, что Китай пойдет по пути, схожему с путем США, возможно, этот расклад все же маловероятен, во всяком случае, в ближайшее время. Дело не только в том, что великим державам нужно время, чтобы интегрироваться в сообщество государств. Дело еще и в том, что сегодняшний акцент на воинственность, эгоцентричность и узколобый национализм – побочный продукт сегодняшнего режима управления в Китае. Ему недостает механизмов политической самонастройки, которые есть у США и многих азиатских стран. Пока Китай не усовершенствует внутреннюю политику и не обретет руководство, более внимательное к принципам сотрудничества, его роль на международной арене вряд ли увеличится. Действительно, Китай, как и США, может обнаружить, что его способность решать региональные и мировые проблемы идет на спад. И хотя его действующие лидеры, несомненно, умеют заключать сделки и достигать договоренностей в своих интересах, сомнительно, чтобы они были способны на более долгосрочные компромиссы, охватывающие также интересы других стран региона.

В целом, текущая политика Китая скорее способна привести к региональному конфликту, нежели к превосходству. Сегодняшние Япония и Вьетнам очень отличаются от соседей Америки – Мексики и Канады, которые в XIX веке были слабыми государствами с ограниченными способностями противостоять американской агрессии. В XXI веке соседи Китая обладают вполне определенными интересами и способностью их отстаивать, даже перед лицом давления и угроз со стороны Китая. Конечно, позиции других стран Азии были бы сильнее, если бы присутствие США сохранилось на сегодняшнем уровне. Но даже при ослаблении роли США крайне маловероятно, что Китай добьется доминирования в регионе теми политическими или экономическими средствами, которыми пользуется сейчас.

Таким образом, лидирующее положение Китая в Азии наступит нескоро. Китай будет становиться все более важной страной, если только его не отбросит назад серьезная внутренняя смута, вызванная нерешенными проблемами. Но доминирования в регионе еще предстоит добиться, привлекая соседей способами, более ориентированными на сотрудничество и интеграцию, чем те, на которые сегодня способен Китай. Подобные перемены в политике, определенно, возможны в будущем. Уже сегодня китайские ученые и чиновники обсуждают их – по крайней мере, когда точно находятся вне пределов слышимости высшего руководства. Может быть, именно сейчас создается другой Китай, отстаивающий общие ценности, а не только собственные интересы, и такой Китай действительно будет необходим своему региону и всему миру. Но не стоит надеяться, что это произойдет в какой-либо ближайшей перспективе.

9. Насколько сильны вооруженные силы Китая?

Эндрю С. Эриксон

Сегодня Китай занимает второе место в мире по объемам экономики и оборонному бюджету[8]. Он может похвастаться крупнейшим в мире арсеналом ракет, оснащенных неядерными боеголовками, крупнейшей в мире береговой охраной и воистину единственными в мире морскими вооруженными формированиями, ответственными за растущие притязания на суверенитет. Если Китай еще и не стал второй по могуществу державой в мире со вторым по численности океанским флотом, он близок к этой позиции, отчасти благодаря масштабнейшему и быстрейшему развитию кораблестроения в современной истории. А потому наблюдателям вполне естественно задаваться вопросом: насколько на самом деле сильны вооруженные силы Китая? И насколько они сильны в сравнении с другими армиями, особенно с армией США – несомненно, сильнейшей в мире? В том числе в сценариях конфликта, которые, как все надеются, никогда не воплотятся, но тем не менее восприятие страны в мирное время с оглядкой на возможное может повлиять на геополитические расчеты, а следовательно, на региональный и мировой порядок?

Однако всеобъемлющая общая оценка требует всех элементов сложных и многовариантных уравнений, включая информацию, недоступную в открытых источниках. Простое сравнение китайских вооруженных сил с американскими (или любыми другими) аналогами ведет в тупик, так как соответствующие силовые структуры значительно отличаются, и у обеих сторон очень разные задачи и миссии. Кроме того, анализ должен быть двусторонним. Китай явственно расширяет свой арсенал систем оружия, способных поразить США и региональные базы, платформы и системы их союзников. Но это ничего не говорит о контрмерах, которые могут задействовать силы другой стороны, а также об их способах успешно поразить китайскую сторону. Таким образом, эта статья рассматривает как наиболее важные тенденции, касающиеся соответствующих расчетов, в частности в отношении самого Китая, так и официальные суждения из последних открытых отчетов правительства США.

Ключевые тенденции

Чтобы понять политику и возможности Китая в сфере национальной безопасности, требуется рассмотреть все три основных компонента вооруженных сил Китая: это Народно-освободительная армия (НОА), военизированная Народная вооруженная милиция (НВМ) и Народное ополчение. США – уникальный обладатель завидного сочетания ресурсов, инноваций, децентрализованного управления, мирных соседей, доступа к океану и отсутствия споров о суверенитете. Эти факторы делают возможной экспансивную внешнюю политику в сфере безопасности и операции, проводимые четко определенными военными силами. Китайская национальная безопасность намного более ограничена географически, долговечна, неоднозначна и вызывает много споров. В то время как НОА является первостепенным инструментом боевых операций вдали от Китая, элитные морские подразделения в составе китайского народного ополчения участвуют в операциях по продвижению суверенитета в районах и водах, на которые претендует Пекин, а НВМ поддерживает внутреннюю и приграничную безопасность.

Вооруженные силы Китая и политика, определяющая их создание и использование, обязаны своим обликом эволюции представлений Пекина об иерархии национальных интересов безопасности. Укрепив политическую, внутреннюю и (в значительной степени) приграничную безопасность, по крайней мере на сегодняшний день, КПК реализует свои приоритеты в сфере безопасности во внешнем мире, постепенно уменьшая «колебания возможностей» за пределами материкового Китая. Сейчас и, весьма возможно, в последующие годы, зона наиболее интенсивного развития охватывает Ближние моря (Желтое, Восточно-Китайское и Южно-Китайское), где находятся все островные и морские неразрешенные притязания Китая.

Для этого Пекин развивает вооруженные силы, целясь в уязвимые места сил США и их региональных союзников и партнеров по безопасности, чтобы радикально повысить риск, с которым они столкнутся, вмешиваясь в территориальные споры Китая. Отчасти это достигается усилением ракет и других наземных систем обороны, которые намного дешевле и проще строить и использовать, чем защищаться от них, что вдыхает новую жизнь в традиционную концепцию НОА «использовать сушу для контроля над морем». Цель Пекина – «победить, не сражаясь» и добиться уважения к его «глубинным» интересам безопасности, возможно, отчасти через становление в качестве ведущей державы Восточной Азии.

Китай добивается этого двумя способами: (1) программа-максимум – сдерживание иностранной военной интервенции, в первую очередь, через демонстрацию всех своих возможностей (в идеале без их летального применения), чтобы запугать США и их союзников перспективой неприемлемых потерь, (2) программа-минимум – достичь поэтапного прогресса ниже порога войны через принуждение соперников по территориальным притязаниям к «серой зоне» с использованием преимущественно береговой охраны и морской полиции. Чтобы улучшить перспективы Китая в осуществлении этих целей, Председатель Си Цзиньпин, также являющийся главой Центрального военного совета, поручил НОА провести масштабные реформы для укрепления ее способности к ведению современной войны, тем временем укрепляя и остальные два вида вооруженных сил Китая.

Оценки и прогнозы

Публикации правительства США приводят всеобъемлющие, надежные, тщательно проверенные данные и их анализ, в основном недоступные для внешних обозревателей в течение длительного срока после публикации. Со временем они доказали свою ценность высокой степенью совпадения своих выводов с проверяемыми фактами. Отчеты аналитических центров, подведомственных правительству США, обладают не столь наглядным авторитетом, но представляют большее разнообразие и специфичность оценок. К этому списку можно добавить правительственные и открытые ресурсы Китая, которые редко дают подробные всеобъемлющие оценки, но при критическом рассмотрении обеспечивают полезный контекст.

Все эти источники сходятся в том, что за последние годы НОА существенно повысила свою способность вести операции в поддержку задач Пекина в Ближних морях, но за пределами этой границы ее возможности резко падают. Учитывая приоритеты и ресурсы Китая, два главных спора в Ближних морях, которые обычно становятся предметом анализа со стороны правительства США и связанных с ним источников, касаются Тайваня и оспариваемых претензий Китая на острова Спратли в Южно-Китайском море. В основном эксперты приходят к выводу, что на протяжении примерно ближайших пятнадцати лет силы США сохранят способность одержать верх над НОА в продолжительной войне, но НОА может временно добиться превосходства на море и в воздухе в определенных областях, и победа США достанется гораздо дороже, чем несколько лет назад.

Тайваньский сценарий остается лидирующим фактором наиболее масштабного планирования НОА. Многие полагают ее способной начать значимые с военной точки зрения операции, такие как захват какого-нибудь прибрежного острова, принадлежащего Тайваню, или ракетные удары по нему самому. Однако такие действия почти неизбежно будут контрпродуктивны с политической точки зрения. Более изощренная блокада также потерпит крах, если Вашингтон будет противостоять ей силовыми методами, что сделает американское вмешательство решающим фактором. Прямое вторжение десанта на основной остров Тайваня остается нереалистичным, учитывая как ограничения силовых структур НОА, так и способность Тайваня воспользоваться великолепными природными укреплениями.

Южно-Китайское море – намного более благоприятное окружение для вооруженных сил Китая. На кону не столько сложно устроенное общество численностью в 23,5 миллиона человек, которых Пекин считает китайскими соотечественниками, сколько отдельные острова и скалы, большинство которых малонаселено и обеспечивает жизнь немногочисленного коренного населения, если таковое вообще есть. Учитывая относительную слабость соседних стран, с которыми у Китая есть территориальные споры, береговая охрана и морская полиция Китая могут проводить разнообразные операции в «серой зоне» со значимым результатом. Что касается возможных крупных боевых операций, НОА с определенной вероятностью может одержать верх над военной силой противника при отсутствии американского участия. Так, если бы силы США решили вмешаться в кризис или конфликт с Китаем, например, на стороне своих филиппинских союзников, обе стороны столкнулись бы с серьезными оперативными проблемами. НОА испытала бы трудности с развертыванием достаточных сил на крайне уязвимых островах Спратли и их снабжением. Однако, если бы ей как-то удалось собрать достаточно сил с некоторым элементом неожиданности, перед Вашингтоном встали бы малопривлекательные перспективы.

Далее, во многом стимулируемый растущими интересами за морем, которые частично воплощены в инициативе Си «Один пояс – один путь» (предлагающей распространить экономическое и политическое влияние Китая вдоль бывшего Шелкового пути до Европы, а также по морю), Китай создает внешний слой существенных и влиятельных, но не столь энергичных средств. Среди них – избирательные вмешательства для защиты китайских граждан и активов за рубежом, в том числе с помощью эвакуации из Ливии и Йемена и антипиратских эскортов в Аденском заливе. Последние, вместе с растущим миротворческим участием ООН, являются достойным примером растущего международного сотрудничества в сфере безопасности. Действия Китая, обеспечивающие еще более впечатляющий масштаб могущества на море – включая операции с участием авианосцев и улучшение доступа к объектам за морем, – возможно, отчасти благодаря развитию новых военно-морских баз, помимо изначальной, уже создающейся в Джибути, – идут более постепенно.

Предположения

Указанные далее тенденции призваны очертить возможности вооруженных сил Китая на обозримое будущее. Географический фактор сохраняет важнейшее значение, заставляя в обязательном порядке рассматривать перспективы национальной безопасности Китая «через призму расстояния». Китай уже состоялся как великая держава с впечатляющими вооруженными силами. В домашних пределах, в той степени, в которой КПК сохраняет благоприятные условия внутри страны, он сохранит и, вероятно, продолжит развивать перспективные взаимосвязи и преимущества в отношении тех притязаний на суверенитет в его спорной морской периферии, которые он считает приоритетными. Даже если вооруженные силы Китая добьются существенного успеха в целом, партийное государство, которое направляет и поддерживает их, может столкнуться с серьезными рисками упадка экономики, общим замедлением роста всех компонентов национального могущества и, возможно, с растущими угрозами изнутри. Результатом почти наверняка станут более сложные компромиссы в сфере национальной безопасности и политические альтернативы, чем все, с которыми сталкивался Пекин с конца 1970-х годов, возможно, за исключением внутренней нестабильности в 1989 году. Учитывая вероятность сохранения национальных дискурсов и приоритетов в отношении нерешенных территориальных споров, дебаты о внешней безопасности и поправки политических стратегий, вероятно, умерят масштабы планов, касающихся наиболее дорогостоящих военных сил, необходимых для проецирования силы на большие расстояния.

Если смотреть дальше, то продвижение китайской армии – за пределами зарождающихся базовых возможностей присутствия и нетрадиционных операций в сфере безопасности – в сторону увеличения способности состязаться с другими сильными армиями достанется по крайне высокой цене. Растущее взаимодействие принесет Китаю тот же рост расходов и падение полученных взамен результатов, которые, как всем известно, не дают покоя состоявшимся армиям Запада, изо всех сил пытающимся сохранить позиции среди конкурирующих национальных приоритетов и развивающихся соперников. Все три составляющие вооруженных сил Китая столкнутся с ростом расходов на личный состав. Структурная и организационная реформа потребует более активных инвестиций и вынудит пойти на расходы, связанные с демобилизацией. Как и в случае западных армий, поднятие жалований и льгот для привлечения, обучения, тренировки и удержания одаренных профессионалов будет поглощать все большую долю бюджета. Растущие социальные выплаты также потребуют увеличения нагрузки на бюджет, в особенности потому, что все больше отставников пользуются и без того весьма щедрыми во многих отношениях льготами.

Кроме того, НОА, как наиболее продвинутая часть вооруженных сил Китая, столкнется со значительными технологическими требованиями и сопутствующими проблемами. Чем ближе она подходит к верхнему диапазону возможностей, тем дороже и сложнее будет продвигаться дальше или хотя бы сохранить стабильное положение по отношению к иностранным конкурентам. Передовые инновации сложны и дороги – это проблема, долгое время тяготившая США. Системы вооружения и сопутствующая инфраструктура будут постепенно становиться затратнее в строительстве, использовании и обслуживании, чем их более простые предшественники. Преимущества Китая в стоимости падают по мере того, как военная техника меньше фокусируется на рабочей силе и больше – на передовых материалах и технологии. Чем более продвинутыми и наукоемкими становятся системы НОА, тем меньше выгоды Китай получает от приобретения и освоения иностранных технологий, тем меньше у него преимущества в стоимости от их производства и обслуживания. Кроме того, самоходные установки, электроника и другие сложные суперсистемы, зависящие от четкого взаимодействия требовательных передовых технологий, остаются ключевым слабым местом Китая – отчасти потому, что они бросают вызов его излюбленному подходу, заключающемуся в сочетании элементов собственных и иностранных технологий.

Как бы то ни было, Пекин уже сейчас располагает впечатляющими средствами для реализации своих задач в Ближних морях, не приближаясь к американской технологической изощренности; столь высокий уровень успешности гораздо важнее для удаленных военных действий. Опять же, география имеет значение.

Таковы неумолимые подводные течения стремительного развития армии и служб безопасности Китая, который сталкивается с существенными ограничениями, связанными с перспективой противостояния США, а также долгосрочными проблемами – и это так же верно, как то, что Китай обладает краткосрочными преимуществами и упорно работает над извлечением выгоды из них.

10. Что означает подъем Китая для США?

Роберт С. Росс

Подъем Китая представляет собой беспрецедентный вызов для внешней политики США. Впервые после Второй мировой войны США столкнулись с конкурентной великой державой, обладающей и экономическими, и военными возможностями, которые вскоре могут поспорить с американскими. Кроме того, Китай – первая великая держава после довоенной Японии, бросившая вызов господству США на море, краеугольному камню их глобального могущества и национальной безопасности со времен Второй мировой. Подъем Китая угрожает безопасности США в жизненно важной области. США участвовали во Второй мировой войне и в «холодной войне» в Восточной Азии для сохранения баланса сил в регионе, гарантировавшего безопасность Америки.

Подъем Китая требует от американо-китайской политики выполнения двух обязательных стратегических условий. Во-первых, политика США должна уравновесить восхождение Китая укреплением своих вооруженных сил в регионе. Неспособность компенсировать усиление военной мощи Китая укреплением собственной мощи подорвет способность США поддерживать стратегические партнерские связи в Восточной Азии и подточит их присутствие в регионе, ослабляя способность США сохранять баланс сил.

Во-вторых, США следует поддерживать американо-китайское сотрудничество и региональную стабильность. У США есть много двусторонних и глобальных интересов, требующих сотрудничества с Китаем. США понесут серьезные потери, если эти интересы станут заложниками стратегического конфликта между Китаем и США. Обострение американо-китайской стратегической конкуренции также чревато значительными потерями для безопасности и экономики США.

Американо-китайская политика: безопасность без стабильности

С 2010 года отношения Китая и США идут по снижающейся спирали. Мало того что американо-китайские стратегические отношения сейчас на низшей точке с 1972 года – стратегическая позиция США в Восточной Азии сейчас хуже, чем в конце президентского срока Джорджа Буша-младшего.

Во время президентства Обамы США и Китай находились на противоположных сторонах все более милитаризованных территориальных споров между Китаем и Японией, а также Китаем и Филиппинами. Войска США и Китая часто угрожают присутствию друг друга в воздухе и на море в Юго-Восточной Азии, и это все сильнее напоминает преднамеренный или непреднамеренный военный инцидент. Военная конкуренция между Китаем и США также обострилась. И Вашингтон, и Пекин разрабатывали и разворачивали вооружение с явственной задачей нанести другой стороне поражение в случае войны. Тем временем, заняв территорию на островах Спратли, Китай получил в свое распоряжение военно-морскую базу в южной части Южно-Китайского моря, что усиливает его возможности оказывать давление на союзников США и значительно лучше проводить наблюдение за действиями ВМС США.

США ответили на активность Китая усилением стратегического присутствия на море, стремясь к укреплению стратегических партнерских связей и участию в региональном балансе сил. Они укрепили союзы с Японией, Австралией и – при президенте Бенигно Акино III – Филиппинами. Во время президентства Обамы США также усилили военное присутствие на Филиппинах, в Австралии, Малайзии и Сингапуре и развернули возросшую часть своих наиболее передовых военных технологий в Восточной Азии.

Многие стратегические партнеры США в морской части Восточной Азии приветствовали расширение сотрудничества с ВМС США. Администрация Обамы «ломилась в открытую дверь». Точно так же и ВМС США не встретили особых затруднений при развертывании дополнительных платформ обороны в Восточной Азии и создании препятствий для деятельности Китая на море. Теперь перед США стоит задача уравновесить подъем Китая, продолжая в то же время содействовать стабильности в регионе и американо-китайскому сотрудничеству. Но, вне зависимости от намерений, политика США показала, что их стратегическая задача – сдерживание, что они стремятся уравновесить любые действия Китая, нарушающие статус-кво в регионе, и тем самым содействуют обострению американо-китайского конфликта. В то же время политике США также не удалось укрепить безопасность США в значимых направлениях.

В последнее десятилетие ничто не нарушало надежный союз США и Южной Кореи по сдерживанию применения силы со стороны Северной Кореи. Тем не менее с 2010 года США усилили присутствие своих сухопутных войск в Южной Корее и расширили военное сотрудничество. В 2016 году они подтолкнули Сеул разрешить развертывание противоракетных систем Высотной зональной обороны на театре военных действий (ВЗОТВД) США в Южной Корее. Но система ПВО не может способствовать безопасности Южной Кореи. Северокорейские пусковые установки находятся слишком близко к целям в Южной Корее, чтобы был возможен перехват силами ВЗОТВД. Но предпочитаемый США локатор ПВО для Южной Кореи может накрыть территорию Китая. Таким образом, укрепление оборонного сотрудничества между США и Южной Кореей и меры по развертыванию систем ПВО США сигнализируют Пекину, что США намерены сдерживать влияние Китая на Корейском полуострове и ослабить его ядерное средство сдерживания.

В результате соглашения между США и Южной Кореей по развертыванию ВЗОТВД Китай отказался сотрудничать с США в сдерживании северокорейской ядерной программы. Но любые действия по сдерживанию распространения северокорейского ядерного оружия требуют сотрудничества с Китаем, чтобы иметь шансы на успех. Более того, это соглашение стало причиной напряженности между Китаем и Южной Кореей, что только прибавило уверенности КНДР. В конечном счете оно поспособствовало победе Мун Чжэ Ина на президентских выборах 2017 года в Южной Корее. В ходе предвыборной кампании Мун подверг соглашение критике. Став президентом, он вскоре приостановил развертывание системы ВЗОТВД и взял курс на улучшение отношений с Китаем.

С 2010 года США наращивали морское сотрудничество с Вьетнамом и в 2016 году сняли запрет на продажу ему оружия. Но Индокитай – это регион, где Китай обладает существенным преимуществом перед США на суше. Если Вьетнам отважится на значимое оборонное сотрудничество с США, сухопутные силы Китая могут с минимальными затратами применить меры военного принуждения на северной границе Вьетнама. США не смогут дать достойный ответ, поскольку у них не хватает заинтересованности и возможностей, чтобы противостоять давлению Китая в этом регионе. Несмотря на усилия США по укреплению отношений с Вьетнамом, Ханой заверил Пекин, что не будет угрожать безопасности Китая. В результате оборонное сотрудничество с Вьетнамом, вместо того чтобы содействовать безопасности США, лишь выдало заинтересованность США в сдерживании подъема Китая.

Что касается морских территориальных споров в Восточной Азии, ни один из оспариваемых островов не имеет стратегического значения для американо-китайских отношений. Даже после притязаний Китая острова слишком малы, чтобы на них можно было проводить военные операции или разворачивать инфраструктуру для перекрытия торговых или стратегических морских путей. В спорных водах Южно-Китайского моря нет существенных запасов минералов, их экономическая значимость сводится к рыболовству.

США декларируют, что не занимают определенной позиции в этих спорах о суверенитете на море. Тем не менее они поддержали усилия своих союзников по борьбе с притязаниями Китая. В 2012 году, когда правительство Японии проигнорировало совет США и приобрело спорные острова в Восточно-Китайском море, Барак Обама публично гарантировал договорную поддержку Японии в защите островов. Точно так же в период президентства Обамы США усилили оборонное сотрудничество с Филиппинами и публично предостерегли Китай от эскалации напряженности в этом направлении, но Филиппинам США публичных предупреждений не делали, что, видимо, дополнительно убедило Китай в намерениях США.

США подтолкнули Филиппины бросить вызов морским претензиям Китая в Постоянной палате третейского суда Организации Объединенных Наций (ППТС), надеясь убедить всех в решимости США защищать своих союзников и использовать «позицию морального превосходства», чтобы изолировать Китай в Юго-Восточной Азии. Филиппины добились победы в ППТС, но конечный результат стал триумфом Китая. Вместо изоляции Китая вызов Манилы изолировал сами Филиппины, столкнувшиеся с давлением со стороны Китая, восходящей державы региона. А потому новый президент Филиппин Родриго Дутерте[9] поспешно устремился к сближению с Китаем. Он объявил, что юридическая победа Филиппин окажет минимальное влияние на переговоры с Китаем и что они будут вести с Китаем двусторонние дискуссии, а не «интернационализировать» вопрос, как изначально хотел Китай. Дутерте также дал понять, что пересмотрит уровень оборонного сотрудничества между Филиппинами и США. Китай вознаградил Филиппины логистической и военной помощью и частично снял ограничения для Филиппин на рыболовство в спорных водах.

ВМС США трубят о своих учениях и операциях в поддержку свободы судоходства в Восточной Азии, и это также поддерживает мнение Китая о политике сдерживания со стороны США. Если бы задачей флота было простое сдерживание или защита международного права, хватило бы и малозаметных операций. Но масштабная информационная кампания вокруг учений ВМС США говорит об усилиях, направленных на отрицание более сильного морского присутствия Китая в Южно-Китайском море и активизацию сопротивления территориальным претензиям Китая в регионе. Политика США лишь укрепила решимость Китая сопротивляться американскому давлению.

Ответ США на подъем Китая потерпел поражение в двух направлениях. Во-первых, США не смогли укрепить отношения в сфере безопасности с Южной Кореей, Филиппинами и Вьетнамом, и не сумели сдержать распространение присутствия Китая в Южно-Китайском море – принципиальные задачи восточноазиатской политики руководства. Во-вторых, политика США не смогла повлиять на китайское восприятие намерений США. Американские инициативы в отношении Южной Кореи и Вьетнама, а также действия в Южно-Китайском море убедили руководство Китая, что США сорвать восхождение Китая.

Политика сдерживания

Подъем Китая неизбежно означает, что американо-китайские отношения станут сложнее и проблемнее, вне зависимости от того, будет ли политика США направлена на подстройку или на противостояние. Военная конкуренция будет усиливаться, так как Китай продолжает разворачивать передовые объекты флота, а США тратит все больше средств, чтобы уравновесить подъем Китая и поддержать свою систему альянсов в Восточной Азии.

Но детерминистские аргументы, утверждающие, что война – механический результат изменений структурной динамики, неправы. Значение имеют лидеры и политические приоритеты. Именно от них зависит масштаб и цена конфликта, включая вероятность военных действий. Может быть, США и Китай не способны избежать конфликтов между собой, но они все же отчасти могут контролировать длительность, интенсивность и вероятность эскалации такого конфликта.

Внешняя политика США не требует наивысшей степени власти. Не предполагает она и бескомпромиссной стратегической позиции. Такие задачи нереалистичны и непрактичны. Это скорее порывы национализма. Реалистичная внешняя политика ценит переговоры и компромиссы как важнейшие элементы сдерживания, стремящегося защитить безопасности Америки с наименьшими человеческими и имущественными жертвами.

Интересы безопасности Америки кроются в морях Восточной Азии. Для безопасности США нет пользы в распространении американского военного присутствия на Корейский полуостров или в выстраивании военного сотрудничества с Вьетнамом. Если Северную Корею нельзя сдержать существующими средствами США и Южной Кореи, а также риском масштабного ядерного и неядерного возмездия, значит, ее нельзя сдержать вообще. Никакая доля военного присутствия США во Вьетнаме не может перевесить превосходство Китая в области обычных вооружений на китайско-вьетнамской границе.

В Восточно-Китайском и Южно-Китайском морях США могут публично охлаждать пыл своих союзников в территориальных спорах и осторожно сдерживать воинственность Китая, не подрывая собственную безопасность. Они также могут распространить свое военное присутствие на стратегических партнеров в морях Восточной Азии и тем самым убедить их в своей приверженности делу коллективной обороны, в то же время удерживая союзников от активной защиты их территориальных притязаний. Такие действия помогут США добиться, чтобы все претенденты отложили этот спор, вместо того чтобы и дальше обострять напряженность.

Что касается операций в поддержку свободы судоходства, США следует поставить безопасность выше принципов. Частые и получающие широкую огласку операции не способствуют безопасности США. В мирное время они не имеют значения для сбора разведывательных данных. В военное время доступ в спорные воды определяется возможностями США, а не правовыми принципами. Морские учения с широкой оглаской также не являются необходимыми ни для успокоения наших союзников, ни для сдерживания Китая.

Путь к уравновешенной политике в отношении Китая

Вклад Китая в напряженность между ним и США очевиден. С 2009–2010 годов политика Китая выражала нетерпеливое стремление преобразовать устройство региона. В 2009 году суда китайского правительства расширили патрулирование спорных вод в Южно-Китайском море. В 2010 году Китай как будто поддержал Северную Корею после того, как та затопила южнокорейское военное судно и обстреляла остров, принадлежащий Южной Корее, в результате чего погибли мирные жители. В том же году Китай объявил о санкциях против американских компаний, содействующих обороне Тайваня, и угрожал ответными мерами Японии за арест китайского рыбака, протаранившего своим судном корабль японской береговой охраны в спорных водах. В 2011 и 2012 годах китайские суда не давали покоя вьетнамским рыбацким судам и сторожевым кораблям, действующим в спорных водах.

В период с 2012 по 2014 год Китай вел себя еще менее сдержанно. В сентябре 2012 года Береговая охрана КНР угрожала суверенитету Японии в Восточно-Китайском море и суверенитету Филиппин в Южно-Китайском море. В 2013 году Китай после минимальных международных консультаций объявил свою Идентификационную зону противовоздушной обороны в Восточно-Китайском море и начал деятельность по требованию территорий в Южно-Китайском море. В мае 2014 года Китай начал добычу нефти в спорных водах Южно-Китайского моря. На всем протяжении этого периода Китай усиливал наблюдение за воздушными и морскими операциями США в Восточной Азии[10].

Все это было слишком масштабно и слишком быстро. Многочисленные инициативы Китая показали, что он будет применять определенные ограничения в защиту своих территориальных притязаний, а также для того, чтобы бросить вызов альянсам и морскому присутствию США, даже рискуя развязать военные действия. Китайским лидерам не стоит удивляться, что их политика вызвала рост тревоги насчет намерений Китая в США и по всей Восточной Азии, а также неприятный ответ США.

Китай может ответить на выборочную подстройку со стороны США ростом уверенности в себе, но США нет необходимости жертвовать безопасностью, чтобы проверить намерения Китая. Обозначив стратегические обязательства параллельно с укреплением своего стратегического присутствия в морях Восточной Азии, США могут вернуться к открытой понудительной дипломатии против нетерпеливого и столь же понудительного Китая с позиции силы.

Американо-китайские отношения оказались на распутье в стратегическом плане. Растущая морская мощь Китая содействовала дестабилизации деятельности в сфере внешней политики. Но тревога США за свои союзы и уверенность в защите баланса сил повлекла сопротивление компромиссам и военную экспансию в материковой Восточной Азии. Для США эта тенденция в отношениях с Китаем привела к ненужной и дорогостоящей эскалации напряженности, стратегической конкуренции и региональной нестабильности, а также к снижению безопасности США в Восточной Азии.

Теперь перед США стоит задача ответить на внешнюю политику Китая такими мерами, которые обозначат Пекину их заинтересованность в сотрудничестве и деэскалации конфликта, не подрывая безопасности США.

11. Подрывает ли внешнеполитические интересы Китая его исключительность?

Аластер Иэн Джонстон

Одно из наиболее глубоко укоренившихся убеждений в Китае заключается в том, что китайцы – необычайно мирный народ, опирающийся на философскую и культурную традицию, которая ставит гармонию превыше всего. Вот почему, гласит это убеждение, правители Китая во все времена в целом избегали насилия и агрессии при столкновении с внешними угрозами, разве что у них не оставалось выбора. Китайские комментаторы часто резюмируют эту уникальную ориентацию на мир цитатой из Конфуция, что для китайского народа «мир/гармония ценнее всего», или знаменитой фразой из «Искусства войны» военного стратега Сунь-цзы: «Лучшее из лучшего – покорить чужую армию, не сражаясь».

За последние десять лет (или около того) тема уникального миролюбия получила больше внимания от официальной газеты «Жэньминь жибао», чем в предыдущие годы. Премьер Государственного совета Ли Кэцян сказал, что фраза «мир/гармония ценнее всего» выражает суть традиционной китайской культуры, а Председатель Си Цзиньпин – что китайский народ «миролюбив» по натуре. Он даже гиперболически заявил, что «в крови китайского народа нет гена, отвечающего за агрессию». Подобные утверждения об идентичности используются как китайским руководством, так и аналитиками в качестве аргумента, что подъем Китая как великой державы будет отличаться от подъема других великих держав прошлого.

Такое самовосприятие не уникально для Китая – жители многих стран верят в свою исключительность. И часто критикуют тех, кто, по их ощущениям, обесценивает национальную исключительность. Вера в исключительность Америки – восприятие США как «сияющего города на холме» – лакмусовая бумажка для политиков. Некоторые критики бывшего президента США Обамы, придерживающиеся правых взглядов, как раз обвиняли его в неверии в эту исключительность.

Разумеется, утверждения Китая о заложенном в культуру уникальном миролюбии проблематично подтвердить эмпирически. Есть множество исторических свидетельств, что лидеры древнего и современного Китая часто прибегали к силе против других царств и стран. Также на всем протяжении китайской истории, в том числе во времена Мао Цзэдуна, есть свидетельства масштабных убийств китайцев китайцами.

Кроме того, обширный и солидный корпус литературы по социальной психологии, социологии, экономике и социальной нейробиологии показывает, что восприятие членов группы как уникальных зачастую связано с восприятием не входящих в группу как низших, особенно если группа чувствует угрозу своей целостности. При таких условиях чужаки часто воспринимаются не просто как низшие по природе, но и как угрожающие соперники. Это подпитывает чувства опасности и страха, что, в свою очередь, ведет к акценту на поиске относительной выгоды в противоположность абсолютной или совокупной выгоде от контакта с чужаками. Такой взгляд на мир может вызвать скепсис относительно преимуществ сотрудничества в таких сферах, как свободная торговля, контроль вооружений или другие выражения взаимной выгоды.

А потому парадокс веры в уникальное миролюбие китайского народа состоит в том, что де-факто эта вера связана с взглядами на мир и политическими предпочтениями в духе прагматичной политики. То есть, чем более миролюбивым народом считают себя китайцы, тем больше их собственные предпочтения во внешней политике склоняются к прагматизму или вариантам жесткой позиции.

Эта связь между тем, как китайцы идентифицируют себя как мирный народ, и предпочтением прагматичной политики подтверждается в моем анализе Исследования Пекинского района (ИПР) 2015 года, опроса, проведенного Центром исследований современного Китая в Пекинском университете. ИПР использует случайную выборку из примерно 2600 жителей Пекина. Одна серия вопросов предлагает респондентам оценить китайцев по семибалльной шкале от «мирных» до «воинственных», а также описать по ней же японцев и американцев. Другие вопросы касаются некоторых предпочтений во внешней политике.

Данные опроса показывают, что респонденты, считающие китайцев крайне мирными, проявляют значительно меньший уровень дружелюбия к Японии и США, чем те, кто считает китайцев не слишком миролюбивыми. Те, кто считает китайцев крайне мирными, также выражают намного более твердую уверенность, что США пытаются затормозить подъем Китая. Бо́льшая уверенность в китайском миролюбии также сочетается с большей сосредоточенностью на традиционных угрозах китайской национальной безопасности, нацеленных против государства (например, военная мощь Японии или Америки), и меньшей – на нетрадиционных глобальных угрозах безопасности (например, спад мировой экономики и глобальное потепление). Иными словами, вера в миролюбие китайцев сочетается с более узким, китаецентричным, восприятием угроз вместо более глобального, общечеловеческого.

Поэтому неудивительно, что между мнением о миролюбии китайского народа и поддержкой увеличения военных расходов существует линейная зависимость. На рисунке 11.1 отражено восприятие респондентами китайцев. Столбцы показывают, на какой точке этой шкалы находятся сторонники различных вариантов политики в отношении военных расходов. Респондентам задали вопрос, поддерживают ли они увеличение военных расходов, сохранение их без изменений или уменьшение. На рисунке видна линейная зависимость уверенности в миролюбии китайцев и поддержки военных расходов. Иными словами, сторонники увеличения военных расходов считают китайцев более миролюбивыми, чем сторонники их уменьшения. Это соотношение статистически значимо.

Рис. 11.1. Соотношение между верой в миролюбие китайцев и позицией по военным расходам. Источник: Исследование Пекинского района, 2015 г.

Эти результаты еще нагляднее, если взглянуть на то, как респонденты сравнивают черты китайцев и японцев. А именно: чем больше в их представлении разрыв между китайским миролюбием и японской воинственностью, тем агрессивнее настроены респонденты. Чем больше респонденты уверены, что китайцы и японцы отличаются (при этом китайцы более миролюбивы, чем японцы), тем ниже их уровень дружелюбия к Японии. Точно так же, чем более миролюбивыми респонденты считают китайцев по отношению к японцам, тем больше они склонны видеть главную угрозу национальной безопасности Китая в Японии, а не в ряде других государств или мировых и нетрадиционных факторов. И чем более выражена уверенность в китайском миролюбии и японской воинственности, тем с большей благосклонностью респонденты относятся к увеличению военных расходов. На рисунке 11.2 вертикальная ось идет от 0 (нет ощущения разницы между китайцами и японцами) до 6 (максимальная разница между «мирными» китайцами и «агрессивными» японцами). Столбцы показывают линейную зависимость между этой разницей и поддержкой увеличения военных расходов. Таким образом, те, кто поддерживает увеличение военных расходов, острее воспринимают различие, чем те, кто хочет их уменьшить.

Рис. 11.2. Соотношение восприятия различий между китайцами и японцами и позиции по оборонным расходам. Источник: Исследование Пекинского района, 2015 г.

Хочу подчеркнуть, что я не утверждаю, будто бы китайцы по своей природе менее миролюбивы, чем другие народы, тем более что они сами уверены в обратном. Мой анализ этих данных обнаруживает ясно видимые различия в твердости этих убеждений внутри китайского общества. Так, молодые жители городов, получившие хорошее образование и бывавшие за границей, обычно меньше разделяют веру в исключительность, чем те, кто этими свойствами не обладает. Более того, уверенность в миролюбии китайцев может быть лишь одним компонентом более сложной смеси убеждений об их исключительности – например, что китайцы необыкновенно цивилизованны, искренни или скромны.

Все это неудивительно. Убежденные сторонники исключительности Китая подобны сторонникам исключительности Америки: те и другие склонны придерживаться жестких политических линий, не совпадающих с их представлениями о себе (у китайцев – о присущем им миролюбии, у американцев – об их добродетельной, законопослушной и справедливой натуре). Согласно выводам Государственного института религиозных исследований, те, кто верит в религиозно обоснованную исключительность Америки, настроены более милитаристски и более склонны поддерживать применение пыток, чем те, кто в нее не верит. В одном из анализов с использованием опроса Пью о восприятии Китая американцами 2012 года я сравнил позиции сторонников «Движения чаепития» и его противников. Сторонники «Движения чаепития», очень твердо верящие в исключительность США, предпочитают значительно более жесткие стратегии внешней политики, в том числе в отношении Китая. Они более склонны видеть в Китае врага и угрозу многим сферам политики. И, в сравнении со своими противниками, включая других республиканцев, они в большей степени поддерживают более жесткую политику в отношении Китая, в том числе использование силы для защиты Тайваня. Одним словом – возможно, у китайской и американской веры в свою исключительность разное внешнее выражение, но схожий результат для предпочтений во внешней политике.

Помимо того что руководство Китая, похоже, искренне верит в уникальное миролюбие страны, также весьма вероятно, что намеренное распространение этого убеждения играет на руку Коммунистической партии. Оно приводит и обычных граждан, и элиту к заключению, что конфликты с другими странами спровоцированы этими странами, а Китай невиновен.

Однако результаты такого мнения парадоксальны. С одной стороны, продвижение идеи китайской исключительности помогает поддержать легитимность правящей партии внутри страны. С другой – оно же может помешать усилиям КПК по укреплению своей легитимности за рубежом через развитие более тесных международных связей. Одной из важных тем в наступлении пекинской «мягкой силы» является утверждение, что Китай – уникально миролюбивая нация. Но этот аргумент может повредить дипломатическим усилиям в двух аспектах. Во-первых, подчеркивание необычайно мирной натуры Китая может подразумевать, что другие уступают ему в этом, в результате чего Китай выглядит самонадеянным или лицемерным. Так, в 2015 году Глобальное исследование образа Китая, проведенное подконтрольным правительству информационным агентством, показало, что лишь 8 % респондентов из развитых стран верят, что Китай – мирная, ответственная и готовая к сотрудничеству мировая держава. Напротив, в Китае это считают правдой 65 % респондентов. Руководству Китая предстоит большая работа, если оно намерено улучшить образ Китая как миролюбивого по природе. Парадоксально, но акцент на якобы исключительном миролюбии китайского народа легко может оказаться контрпродуктивным. В особенности учитывая контрпропаганду, согласно которой подъем Китая обеспечен масштабным ростом военных расходов в последние годы и усилением внутренних политических репрессий в Китае. Чем заметнее подобные выступления, тем более лицемерными или лживыми кажутся окружающим заявления о природном миролюбии Китая.

Отсюда возникает второй аспект: мнение китайского руководства об исключительности Китая может повредить его способности понимать восприятие других стран. Твердая вера в чьи-либо уникальные черты обычно сочетается с решительным неприятием права на критику его поведения. Один вопрос в Исследовании Пекинского района 2013 года предлагает китайским респондентам согласиться или не согласиться с утверждением: «Когда другие критикуют Китай, это выглядит так, как будто они критикуют лично меня». Как показывает рисунок 11.3, существует линейная зависимость между верой в уникальное миролюбие китайского народа и принятием на свой счет иностранной критики (отношение статистически значимо). Если это соотношение верно и для китайского руководства, значит, их убежденность в китайской исключительности может оказаться препятствием для эмпатического понимания обеспокоенности других стран подъемом Китая.

Рис. 11.3. Соотношение между верой в миролюбие китайцев и личным восприятием критики в адрес Китая. Источник: Исследование Пекинского района, 2013 г.

Одним словом, вера в китайскую исключительность и ее распространение может привести к таким итогам – а именно критике в адрес бесцеремонности и лицемерия Китая, а также обесцениванию критики извне, – которые скорее будут способствовать обострению, а не снижению конкуренции в сфере безопасности с другими странами.

Но есть и хорошие новости: хотя убеждения, касающиеся идентичности, очень прочны, они могут измениться. Лабораторные эксперименты и опросы свидетельствуют, что более активные контакты с другими обществами и культурами через туризм, обучение за рубежом и потребление иностранной культурной продукции, равно как и более высокий уровень образования, могут помочь переключиться с черно-белой картины идентичностей на восприятие в оттенках серого, способствующее взаимопониманию. В ходе психологического эксперимента в Пекинском университете профессор Ван Дун, аспирант Ван Баоюй и я обнаружили, что, даже когда студенты представляли себе случайный социальный контакт с японцем, это улучшало их общее мнение о японцах как народе и Японии как стране по сравнению с теми, кто такого контакта не представлял. Более того, опросы в рамках Исследования Пекинского района показывают, что граждане Китая, родившиеся в 1980-е годы и позже, в целом положительнее относятся к Японии и японцам, а также к США и американцам, чем старшие поколения. Это вполне согласуется с тем фактом, что, в отличие от старших поколений, юные китайские горожане более скептически воспринимают радикальные взгляды на китайское миролюбие. Проще говоря, более космополитичная китайская молодежь относительно мало склонна покупаться на чувство китайской исключительности.

В этом и проблема: если лидеры Китая заинтересованы в снижении конкуренции в сфере безопасности с другими странами, они должны перестать поддерживать восприятие Китая как необычайно миролюбивой и исключительной нации. Вместо этого им следовало бы подчеркивать общие или универсальные компоненты китайской идентичности. Но, как и политики-националисты во всем мире, в том числе в США, они вряд ли захотят или смогут предаться такой саморефлексии.

12. Когда Тайвань объединится с материковым Китаем и объединится ли?

Стивен М. Голдстейн

Уже шесть десятилетий напряженность между Тайванем и Китаем грозит развязать вооруженный конфликт. Лидеры Китайской Народной Республики (КНР) на материке считают остров неотъемлемой частью Китая под управлением уже не существующего режима, которому оказывают поддержку США. Лидеры Тайваня стоят на том, что они являются легитимным руководством острова, обладающего отдельным от материка и равным суверенным статусом. В последние тридцать лет радикальные изменения в регионе породили предположения о возможном решении разногласий по обе стороны пролива.

Настоящая статья исследует эту возможность, излагая вначале дискуссию о том, как выглядели отношения по обе стороны Тайваньского пролива шестьдесят лет назад. Далее описывается сегодняшняя ситуация, и в заключение делаются предположения, помогли ли прошедшие шестьдесят лет снизить остроту проблем, разделяющих обе стороны.

«Холодная война» и патовая ситуация

В 1957 году любая дискуссия о китайско-тайваньских отношениях началась бы с истоков напряженности по обе стороны пролива, кроющихся в гражданской войне. В 1949 году потерпевшие поражение правительство и вооруженные силы Китайской Республики (КР), возглавляемые Национальной партией (Гоминьдан, ГМД), бежали на Тайвань и другие маленькие острова вдали от побережья Китая. ГМД не считала себя правительством в изгнании в чужой стране. Она полагала себя легитимным национальным правительством Китая, включая Тайвань, правительством, которое все еще продолжает борьбу с восстанием «коммунистических бандитов» на материке. Остров был «бастионом», местом приготовлений к возвращению власти над материком. Для подготовки к будущей борьбе было объявлено военное положение, а этнические китайцы, с 1895 года жившие при японской оккупации, были подчинены авторитарному правлению и подвергнуты насильственному приобщению к материковым ценностям в ущерб истории, культуре и языку Тайваня.

По ту сторону пролива Коммунистическая партия Китая (КПК) объявила об основании Китайской Народной Республики. Ее взгляды были зеркальным отражением взглядов ГМД в том плане, что она также утверждала, что является легитимным национальным правительством Китая, обладающим правами и привилегиями суверенного государства в международной системе. Она придерживалась мнения, что Тайвань – часть Китая, которую нужно «освободить», с целью восстановить территориальную целостность и достоинство нации. Одним словом, стороны спорили не о том, является ли Тайвань частью Китая, а о том, кто правит Китаем. Гражданская война между соперниками по обе стороны пролива, имевшая мало шансов на капитуляцию или военную победу любой из сторон, вылилась в патовую ситуацию, которая создала в мире два Китая.

В 1957 году Тайваню не было никакой острой необходимости идти на уступки. Его экономика процветала, он был членом ООН, его признавали законным правительством Китая почти вдвое больше стран, чем те, что признали КНР. Более того, несмотря на недавнее военное противостояние в Тайваньском проливе, мало что могло навести на мысль, что КР, пользующаяся поддержкой США, может легко потерпеть поражение.

В самом деле, американская поддержка была ключевым фактором в сопротивлении Тайваня материку. На Каирской конференции 1943 года президент Франклин Рузвельт настаивал, что после капитуляции Японии Тайвань должен быть возвращен Китаю. Это условие было подтверждено в последующих высказываниях союзников и вступило в силу после поражения Японии во Второй мировой войне. Вскоре после этого США ввязались в китайскую политику, пытаясь выступать посредником в спорах КПК и ГМД, пока не разразилась полномасштабная гражданская война. К январю 1950 года на фоне разочарования в КР и желания оставить пути к отступлению для взаимодействия с новым коммунистическим правительством Китая президент Гарри Трумэн подтвердил действительность Каирской декларации, постановив вернуть Тайвань «китайскому» коммунистическому правительству и отрицая, что США имели какие-либо «коварные планы» на остров или желание вмешиваться в дела Китая.

Когда разразилась Корейская война, Трумэн дал задний ход. Он объявил, что оккупация острова со стороны КНР будет «прямой угрозой безопасности в Тихоокеанском регионе», и сообщил, что «определение будущего статуса Формозы [Тайваня] должно произойти после восстановления безопасности в Тихоокеанском регионе, мирного урегулирования с Японией или рассмотрения вопроса в ООН». Вашингтон отрекся от обязательств Каирской конференции и объявил статус Тайваня неопределенным.

Это было первое из многих решений, отменивших уход Вашингтона от дел Китая и продвигавших политику, поддерживающую патовую ситуацию в Тайваньском проливе, а также наличие «двух Китаев». После лета 1950 года отношения с КР были восстановлены, а Договор о взаимной обороне вступил в силу в 1955 году, как раз тогда, когда США пришли на помощь Тайваню в конфликте между сторонами пролива. Более того, международная поддержка Америки поддерживала вымысел, что правительство КР является легитимным правительством всего Китая.

Эта поддержка стала ключевым элементом азиатской политики Вашингтона. Несмотря на авторитарное правление ГМД, она считалась «демократической» альтернативой «коммунистическому Китаю» и примером преданности Америки интересам Азии в «холодной войне». И все же Тайвань не получал карт-бланш. Задачей США было занять в регионе позицию, которая будет достаточно дружественной, чтобы обеспечить безопасность Тайваня, сдерживая материк, но в то же время не настолько дружественной, чтобы побудить КР спровоцировать материк и втянуть США в конфликт с Китаем. В долгосрочной перспективе целью госсекретаря Джона Фостера Даллеса была ситуация разделенной страны, схожая с ситуацией в Германии. В краткосрочной перспективе Даллес стремился поддерживать статус-кво зашедшей в тупик гражданской войны и двух Китаев. В 1955 году отношения в проливе представляли собой треугольник, где США опять оказались в центре гражданской войны.

Новая идентичность и один Китай

В 1979 году США признали Китайскую Народную Республику. Теперь, с американской точки зрения, КР была неправительственным объединением на острове, чей статус был объявлен неопределенным в 1950 году. Сближение Вашингтона с материком также катастрофически понизило международный авторитет КР, начиная с исключения из ООН в 1972 году и заканчивая стабильным потоком наций, переключившихся с признания КР на признание КНР.

В ответ изменилась и внутренняя политика Тайваня. К концу XX века он находился в процессе перехода к демократии. Все политические институты острова стали избираться населением, возникла оппозиционная партия под руководством местных китайцев, ориентированная на независимость, были сняты ограничения политических свобод, введенные во время гражданской войны, и началось экономическое взаимодействие с материком.

Демократизация глубоко отразилась на идентичности Тайваня и его народа. Снятие ограничений военного времени было негласным признанием, что гражданская война за контроль над материком окончена. Более того, избрание законодательных органов и президента только народом Тайваня подтачивало миф о том, что КР представляет Китай, и говорило о сепарации. Как может правительство, претендующее на власть над всем Китаем, избирать своих лидеров силами лишь одной провинции?

Кроме того, демократия сделала возможным обсуждение ранее запретных тем, таких как различная история Тайваня и континента, что позволило местным китайцам, ранее лишенным гражданских прав, заявить о своей идентичности, отличной от навязанной материковыми властями. Теперь избранным лидерам пришлось считаться с этой переменой.

Результаты поражали. Что касается личной идентичности, опрос показал, что за период с 1992 по 2015 год число респондентов, идентифицировавших себя как «тайваньцев», выросло с 17,6 % до 59,5 %, а тех, кто считал себя «китайцами» – уменьшилось с 25,5 % до 4 %. Кроме того, в опросе, проведенном в конце 2015 года, наибольшее число опрошенных (69,3 %) поддержало описание отношений с материком как «по одному государству на каждой стороне [пролива]», и лишь 16,2 % поддержали позицию материка, что «обе стороны пролива принадлежат Китаю». В отличие от побежденных в гражданской войне лидеров, тосковавших по возвращению на материк, сегодня общественное мнение говорит о твердой идентификации населения с Тайванем (как с островом, так и его правительством) как отдельной единицей.

И современные политики откликаются на эти настроения. Обе крупнейшие политические партии Тайваня утверждают, что Тайвань (КР) – «суверенное независимое государство», имеющее право участвовать в международной политике и вести переговоры с материком на равных основаниях. Например, президент Тайваня Цай Инвэнь (с мая 2016 года) до сих пор отказывается признать несколько натянутое определение Тайваня как части Китая, сделавшее возможным переговоры через пролив с 2008 года, – в одной зарубежной поездке она расписалась в гостевой книге как «Президент Тайваня (КР)». Последовательность такой идентификации не была случайной.

В отличие от Тайваня, позиция КНР за шестьдесят лет мало изменилась. Пекин придерживается «принципа «одного Китая», согласно которому «в мире есть только один Китай, материк и Тайвань принадлежат одному Китаю, а суверенитет и территориальная целостность Китая неделимы». Вот почему предложенное КНР решение спора базируется на идее Дэна Сяопина, выдвинутой в 1983 году (и позднее реализованной в Гонконге), которая известна как «Одна страна, две системы». Это включило бы Тайвань в состав Китая в качестве «Специальной административной зоны», где возможно установление отличной от остального Китая внутренней системы, но «только Китайская Народная Республика… [будет представлять Китай] в международных делах». Материк выразил желание добиться этой цели мирными средствами, хотя и оставил за собой возможность прибегнуть к силе.

Иными словами, материк, по всей видимости, заявил о своей позиции еще до начала любых переговоров: восстановить территориальную целостность Китая и выполнить обещание Коммунистической партии не допускать компромиссов. Но еще менее привлекательной для Тайваня эту позицию делает тот факт, что КНР настаивает: суть окончательного решения – признание «принципа “одного Китая”» – является необходимой предпосылкой для будущих переговоров. Это требование отвергается правящей Демократической прогрессивной партией, которая отрицает не только этот принцип, но и двусмысленную формулу, позволившую начаться предыдущим переговорам.

В ответ на такое сопротивление материк также задумался об экономических побудительных мерах, чтобы в обход правительства повлиять на народ Тайваня. Наиболее примечательной из них было развитие экономических связей с различными слоями общества через различные политические меры, от благоприятных тарифов для фермеров и торговых возможностей для корпораций до трудоустройства выпускников. Однако, несмотря на рост и укрепление экономических связей, это мало что дало для принятия условий материка.

По этой причине Пекин сосредоточился на сдерживании дальнейшего отделения от материка и признания КР в качестве суверенного государства. КНР агрессивно настаивала на исключении Тайваня из международных организаций (даже неправительственных), куда тот был принят без ее согласия, или непризнания в любом статусе, подразумевающем такой суверенитет. Более того, КНР без стеснения обосновывала применение силы в случае, если все остальные методы не помогут, и расширяла свои возможности в этой сфере. В 2005 году это обоснование было кодифицировано в Законе о предотвращении раскола страны, который гласил, что в случае любых действий, направленных на отделение Тайваня от Китая, а также в случае, когда «возможности мирного воссоединения будут полностью исчерпаны», не исключается применение силы для «защиты» территориальной целостности Китая. На этот случай КНР разработала современные вооруженные силы, чьи сухопутные, воздушные, морские, ракетные и кибернетические возможности далеко опережают возможности Тайваня. Это мощный фактор сдерживания для действий КР, которые Пекин интерпретирует как продвижение или стремление к независимости.

Однако, если КНР решит прибегнуть к силе, ей придется иметь дело с возможной американской интервенцией. Как и в 1957 году, США остаются в центре конфликта в проливе, и их политика – главная причина, по которой отношения по обе стороны пролива остаются в тупике. Если взглянуть на позицию Америки, стремящейся к занятию промежуточной позиции, глобально, то она содержит множество противоречий.

Что касается позиции Китая по природе отношений в проливе, Вашингтон официально «признает», что Китайская Народная Республика является правительством Китая, но лишь «принимает во внимание» утверждение КНР, что Тайвань – часть Китая. Действительно, позиция Америки, хотя и редко озвучивается публично, не изменилась с 1950 года: статус географического острова «неопределенный». Кроме того, в ответ на угрозы Китая применить силу заявления Америки последовательно говорили о необходимости мирного решения.

Что же до Тайваня, США уже не защищают статус КР как суверенного государства в международной системе и не поддерживают с ней официальных дипломатических отношений. В 1995 году эта позиция воплотилась в «трех “нет”» президента Билла Клинтона: никакой поддержки независимости Тайваня, никакой поддержки «двух Китаев» или «одного Тайваня и одного Китая», никакой поддержки участия Тайваня в организациях, где необходима государственность. Иными словами, текущая американская позиция подразумевает, что Тайвань находится в своего рода международном лимбе – несуществующее правительство, руководящее островом, чей статус остается неопределенным.

Однако это не значит, что у США нет контактов с КР и обязательств по отношению к ней. Согласно условиям переговоров о признании КНР и Закону об отношениях с Тайванем (ЗОТ), принятому Конгрессом в 1979 году, США сохранили за собой право поддерживать «неофициальные отношения» с КР и продавать ей оборонительные вооружения. Кроме того, ЗОТ предусматривает отношение к Тайваню в американских судах как к иностранному правительству, а также продолжение некоторых договоров. Но самой важной частью ЗОТ является утверждение, что Конгресс и президент должны провести консультацию по возможным действиям, если возникнет «любая угроза безопасности, социальной или экономической системе народа Тайваня, а также любая угроза интересам США, связанная с этой ситуацией». Более того, закон требует от американской армии быть готовой к действию в подобном случае, если к ней обратятся за помощью.

Наконец, с 1979 года наблюдался неуклонный рост интенсивности и масштаба отношений между Тайванем и США. Это можно наблюдать во многих сферах – от значительной интенсификации координации в сфере безопасности до экономического сотрудничества, взаимных визитов на высших уровнях правительства и поддержки Вашингтоном усилий Тайваня по вступлению в международные организации, отвечающие политике «трех “нет”».

Именно с этой позиции США стремятся поддерживать статус-кво в Тайваньском проливе (мирная патовая ситуация), пока не найдется способ решить разногласия путем переговоров. Разумеется, такой статус-кво не устраивает обе стороны. Тайвань стремится добиться признания себя как суверенной единицы, а материк – включения острова в состав Китая. Но результат позиции США – удерживание обеих сторон от осуществления их конечной цели посредством угроз; с одной стороны – прекратить поддержку Тайваня, если он будет провоцировать материк и стремиться к независимости, с другой – защищать Тайвань, если КНР пойдет на силовое решение. Таким образом, предполагается, что каждая сторона будет действовать с осторожностью, зная, что другую сторону сдерживают. В настоящее время эта политика, названная одним ученым «двойное сдерживание», играет центральную роль в поддержании неустойчивого мира в Тайваньском проливе.

Шестьдесят лет спустя велико искушение процитировать афоризм: «Чем больше вещи меняются, тем больше они остаются прежними». Обе стороны по-прежнему придерживаются непримиримых позиций, США остаются в центре, стремясь сохранить мирный статус-кво до момента, когда обе стороны смогут мирным путем прийти к соглашению, приемлемому для обеих.

Но внешность обманчива. Кажется, со временем разногласия стали лишь еще более труднопреодолимыми, а не ослабли. Самой значимой переменой стала демократизация Тайваня, превратившая его из плацдарма для формирования одной из сторон гражданской войны в территорию суверенного государства, требующего признания на международной арене и заявляющего, что его статус как части Китая принять невозможно. К тому же этот статус существует уже не менее двадцати лет и, судя по всему, прочно укоренился в умах населения острова, особенно молодежи. Одним словом, в отличие от периода гражданской войны, сейчас уже нет общего для обеих сторон Тайваньского пролива убеждения, что либо остров, либо управляющий им режим являются частью Китая.

Это осложняет задачу материка в его попытках обольстить Тайвань. Но этот факт не привел к каким-либо фундаментальным переменам в тайваньской политике Пекина. Он подходит к преображенному Тайваню с тем же описанием отношений («Один Китай») и тем же решением спора («Одна страна, две системы»), как и в прошлом. Подобный подход до сих пор вызывал на Тайване крайне мало симпатий.

Разумеется, можно рассмотреть несколько компромиссных решений новой ситуации, например, разделенный суверенитет или федеративное устройство. Но на сегодня маловероятно, чтобы лидер Китая согласился отдать часть суверенной китайской территории или лидер Тайваня – уменьшить суверенитет острова, ставший признанным и реальным фактом в глазах такого большого числа населения.

Упоминались и другие варианты, такие как естественный отток экономических ресурсов к материку (около 40 % экспорта и 75 % иностранных инвестиций Тайваня идут на материк) или цена изоляции Тайваня в эпоху создания региональных экономических объединений. Более того, многие на Тайване, скорее всего, были бы открыты для соглашения с материком, если Тайвань от этого станет богаче или демократичнее. Но на данный момент ни одна из этих возможностей не развивается в направлении, способном изменить текущую ситуацию.

Наконец, существует вероятность, что какая-то из сторон просто устанет терпеть эту патовую ситуацию. Например, какой-нибудь политик на Тайване спровоцирует материк, выступая в поддержку официальной независимости, или лидер Китая решит, что сохранение статус-кво способствует постепенному мирному отделению Тайваня от материка, и прибегнет к силе для урегулирования разногласий.

Разумеется, многое зависит от деталей сценария, но практически не приходится сомневаться, что США, поскольку находятся в центре ситуации, тоже будут в нее вовлечены. Степень вовлечения может варьироваться от попыток обеспечить перемирие до реального военного вмешательства. Какой бы курс ни был избран, все стороны понимают опасность быстрой эскалации конфликта с неизбежным ущербом для экономики и репутации. Конечно же это «решение», которое не нужно ни одной из трех сторон конфликта в проливе.

Таким образом, в обозримом будущем мир в Тайваньском проливе сохранится – вместе с патовой ситуацией и напряженностью, присутствующими в текущей ситуации. Это статус-кво, которое не устраивает ни одну из трех сторон, но с которым все вынуждены мириться – и, на данный момент, работать над его поддержанием.

13. Могут ли когда-нибудь поладить Китай и Япония?

Эзра Ф. Фогель

Не может быть и речи о стабильности в Восточной Азии – и, конечно, о стабильности в мире, – если Китай и Япония, вторая и третья державы мира по экономической мощи, не смогут найти путь к сотрудничеству. С обеих сторон люди заинтересованы в том, чтобы эти две нации избежали столкновения и вместе укрепляли экономический обмен, боролись с глобальным потеплением, улучшали окружающую среду, реагировали на стихийные бедствия и обменивались достижениями медицинской науки. И все же отношения между двумя нациями остаются неустойчивыми, их армии вступают в конфронтацию по вопросу спорных островов, и даже их дипломаты высокого ранга встречаются редко и многие годы не вели серьезных дискуссий.

Согласно последним опросам общественного мнения центром Пью, лишь у 7 % китайцев положительное впечатление о Японии, и лишь у 6 % японцев положительное впечатление о Китае. Подавляющее большинство китайцев убеждено, что Япония так должным образом и не признала зверства, которые творила во Второй мировой войне. Подавляющее большинство японцев убеждено, что Япония принесла извинения за свою агрессию, но большинство китайцев об этом не знают, и нелепо критиковать людей за то, что они недостаточно извиняются за действия, совершенные еще до их рождения. Китайцы критикуют руководство Японии за посещение храма Ясукуни, где чтят память военных преступников, а также за то, что японскому правительство было разрешено приобрести у частного лица спорные острова (которые японцы называют Сенкаку, а китайцы – Дяоюйдао), в то время как они являются предметом территориального диспута. Японцы объясняют, что после конца Второй мировой войны их страна отказалась от милитаризма, что до сих пор Япония шла мирным путем, что она тратит на военные вопросы лишь 1 % валового национального продукта (ВНП) – намного меньше, чем Китай, США и многие другие страны. Японцы убеждены, что в последние десятилетия были щедры по отношению к Китаю, а китайцы не замечают масштаба их содействия. Дискуссии о возможной совместной разведке морского дна в спорных районах к обоюдной выгоде закончились несколько лет назад и так и не возобновились.

С момента вступления в должность Председателя Си Цзиньпин и премьер-министр Японии Синдзо Абэ[11] ни разу не вели долгих серьезных дискуссий, сравнимых с дискуссиями между Си и президентом Бараком Обамой или Дональдом Трампом. Си и Абэ лишь ненадолго встречались на полях многосторонних конференций. Когда они или высокоранговые чиновники с обеих сторон все же встречаются, высказываются обвинения в адрес действий другой стороны.

Самый высокий риск конфликта связан с группой крошечных островов весьма небольшой значимости. На острова Дяоюйдао/Сенкаку претендуют и Япония, и Китай, но Япония владела этими островами с окончания Второй мировой войны, а потому японцы утверждают, что никакого территориального спора тут нет. Китай посылает в окрестности островов корабли и самолеты, а Япония направляет свои корабли и самолеты, чтобы предостеречь их.

С 1992 года отношения между странами остаются в нижней точке. Ранее, когда Китай пытался освободиться от санкций западных стран, последовавших за репрессивными мерами 4 июня 1989 года на площади Тяньаньмэнь, самую большую помощь Китаю оказала Япония. Японцы в большей степени, чем западные страны, хотели наращивать торговлю с Китаем, так что они поддержали усилия президента Джорджа Буша-младшего по облегчению санкций. В течение трех лет, с 1989 по 1992 год, Китай и Япония поддерживали активные контакты, и чиновники обеих стран проявляли сдержанность в критике друг друга. В 1992 году отношения между странами были достаточно хорошими, чтобы впервые в истории император Японии посетил Китай и был любезно принят там.

Однако после этого визита отношения стали стремительно ухудшаться. С 1978 по 1992 год Китай получил больше помощи от Японии, чем от любой другой страны. В то время, после разрушительного «Большого скачка» и Культурной революции, у Китая было крайне мало денег, и он отчаянно нуждался во внешней помощи для содействия экономическому росту. Японское правительство ответило технологиями и промышленными консультациями при посредничестве Японской организации внешней торговли, а та, в свою очередь, обратилась к японским чиновникам и даже японским фирмам, которые направили своих представителей в Китай для оказания помощи. К 1992 году Китай уже не был в такой отчаянной нужде, а другие страны начали снимать санкции, введенные в ответ на инцидент на Тяньаньмэнь в 1989 году. Таким образом, Япония была уже не уникальна, и Китай уже в меньшей степени чувствовал себя обязанным удерживаться от критики.

К 1992 году Советский Союз разваливался на части, «холодная война» завершалась, а потому Китаю, Японии, США и другим странам уже не было нужды объединяться против Советского Союза.

Кроме того, к 1992 году китайцы обрели больше веры в свою экономику, которая принялась стремительно расти. Настолько стремительно, что они уже могли планировать через двадцать лет обогнать Японию. С тех пор как Япония нанесла Китаю поражение в Японо-китайской войне 1894–1895 годов, китайцы, полагавшие, что их цивилизация значительно превосходит японскую, глубоко переживали необходимости принять унизительный Симоносекский договор 1895 года, вынудивший Китай уступить Тайвань Японии и выплатить настолько огромную контрибуцию, что Китаю пришлось просить средства у многих других стран. Унизительно было отдавать японцам оккупированные Германией в Первой мировой войне части провинции Шаньдун. Для многих китайцев, стыдящихся «столетия унижений», Китай теперь восстанавливал свое законное место наверху азиатской иерархии. Речь шла не просто о сиюминутных политических и экономических вопросах, а о деле национальной чести, и казалось более чем правильным и подобающим, чтобы Япония признала – сейчас ведущей державой Азии является Китай. Но, хотя японцы и признали, что Китай больше, они были все же убеждены, что Япония – более современная и успешная нация.

Еще одной причиной ухудшения отношений стал рост сепаратизма на Тайване при Ли Дэнхуэе, первом президенте – уроженце Тайваня[12]. Он был очень близок с Японией, и это заставляло Китай опасаться, что Япония поддержит движение за независимость Тайваня, которому так жестко противостоял Китай. В 1992 году Ли Дэнхуэй провел на Тайване первые национальные выборы, и популистское давление в поддержку независимости Тайваня возросло, особенно после того как в 1995 году Ли вернулся из поездки в свою альма-матер, Корнеллский университет. В течение полувека до 1945 года, когда Тайвань находился под управлением Японии, местные жители использовали в школах японский язык и впитывали японскую культуру. Поскольку и после 1945 года японцы продолжали эти близкие отношения, после 1992 года в Пекине обеспокоились, не поддерживает ли Токио мощное движение за независимость Тайваня?

В 1992 году руководство Китая, тревожась за лояльность китайской молодежи, начало кампанию патриотического воспитания. Среди ее тем больше всего резонанса у китайской молодежи вызвало описание зверств японского вторжения и оккупации с 1931 по 1945 год. Руководство Китая использовало современные методы передачи нужного послания, такие как показ телефильмов о героической борьбе китайцев против японцев. Они оказались популярны, что побудило кинокомпании из коммерческих соображений снимать еще и еще. Портативные электронные игры для молодежи, где китайцы сражались с японскими захватчиками, также неуклонно набирали обороты в продаже. Образы из этих фильмов и игр помогли усилить отрицательное отношение к японцам, даже несмотря на то, что со временем число китайцев, лично переживших Вторую мировую войну, снижалось.

Воздействие этих тем было усилено некоторыми неловкими политическими жестами, которых можно было бы избежать, будь между двумя странами более высокий уровень коммуникации и более глубокое взаимопонимание. В 1998 году, когда Председатель Цзян Цзэминь посещал Японию, он ошибочно решил, что усиление давления заставит премьер-министра Обути Кэйдзо подписать заявление с извинениями за зверства Японии во Второй мировой войне, как тот уже сделал для президента Кореи Ким Дэ Чжуна несколькими неделями раньше. Но, в отличие от Кима, Цзян не делал заявлений о будущем сотрудничестве между странами, и премьер-министр Кэйдзо, понимая реакцию японской общественности на давление со стороны Цзяна Цзэминя, отказался ставить подпись, чем обострил напряженность в отношениях стран. В 2012 году, когда губернатор Токио Исихара Синтаро предложил приобрести острова Сенкаку, премьер-министр Нода Ёсихико, не оценив в полной мере, насколько серьезные проблемы это создаст в отношениях с Китаем, решил, что острова следует приобрести японскому правительству, чтобы избежать вопросов, которые возникнут, если они отойдут в собственность губернатора Исихары. Китайские чиновники разразились протестами, обострив напряжение еще сильнее.

Есть ли надежда, что отношения между странами могут радикально улучшиться? Не в ближайшее время. Ни в одной из стран руководитель не может показать, что поддается давлению другого. Любой руководитель, желающий сохранить популярность, должен демонстрировать твердость, отстаивая национальные интересы.

Есть ли надежда, что в долгосрочной перспективе Китай и Япония смогут поладить? Да. Как много лет назад говорил бывший премьер Чжоу Эньлай, а потом повторил национальный лидер Дэн Сяопин, Китай и Японию связывают примерно две тысячи лет взаимоотношений, а реальные проблемы заняли лишь полвека, с 1894 по 1945 год. Более тысячи лет назад, во время правления китайских династий Суй и Тан (что соответствует периодам Нара и Хэйан в Японии), японцы позаимствовали из Китая основы своей культуры – включая письменность, буддизм, конфуцианство, архитектуру, устройство планирования, городскую планировку и искусство. Сходство культур не помогло предотвратить вооруженные конфликты между США и Великобританией, но разделенная культура действительно дает обширную основу для взаимопонимания, которую можно привлечь для улучшения отношений.

За успешной поездкой Дэна Сяопина в Японию в октябре 1978 года последовали четырнадцать лет относительно хороших отношений. В 1980 году опросов общественного мнения в Китае еще не проводилось, но в японских опросах того времени 78 % населения выражало положительное отношение к Китаю. Дэн и его японские собеседники говорили о сотрудничестве. В этот период состоялось много групповых поездок с обеих сторон, в том числе молодежи, фильмы и телесериалы о повседневной жизни в Японии пользовались популярностью в Китае. Японцы помогли модернизировать китайскую промышленность, консультируя по вопросам управления и правительственного планирования.

Что следует делать сейчас? Хотя никто из руководителей не может внезапно отказаться от всякого давления по вопросу островов Дяоюйдао/Сенкаку, решительный руководитель мог бы постепенно снизить его, и если вторая сторона ответит взаимностью, обе страны могли бы постепенно предпринимать дальнейшие шаги. Они могли бы возобновить усилия по поиску проектов в регионе, в которых могли бы сотрудничать. Японский опыт в охране окружающей среды и управлении экономикой, чьи темпы роста сменились с более высоких на более низкие, мог бы быть передан Китаю в более крупном масштабе. Руководители и чиновники обеих стран могли бы встречаться чаще, а те, кто хорошо понимает другую страну, могли бы получить важные посты. Можно развивать молодежные обмены и подготовку молодых лидеров, у которых будут глубокие познания о другой стране и дружеские связи в ней. Увеличение потока туристов из Китая могло бы способствовать укреплению взаимопонимания, так как туристы принесут с собой более точную картину современной Японии, чем дают некоторые СМИ. Еще больше можно сделать, чтобы привлечь японских туристов в Китай. Словом, для улучшения отношений есть множество возможностей.

В 2018 исполняется сорок лет с момента подписания Договора о мире и дружбе между двумя странами, а также с необычайно успешного визита Дэна Сяопина в Японию. Нет лучшего способа отметить эту годовщину, чем предпринять с обеих сторон серьезные шаги по укреплению отношений между двумя странами.

III. Экономика

14. Могут ли сохраниться высокие темпы роста Китая?

Ричард Н. Купер

Китай сумел осуществить величайшее сокращение бедности в истории человечества: из нищеты вышло от 400 до 600 миллионов человек, в зависимости от используемого определения. Экономика Китая росла почти на 10 % в год на протяжении тридцати лет – шестидесятикратное увеличение, которое, с учетом роста населения, дало стране двенадцатикратный рост подушевого дохода. У семей впервые появились реальные альтернативы в жизни, не только для себя, но и в первую очередь для детей. Перемены были воистину фантастическими – если бы в 1980 году кто-то предсказал, какой будет экономика Китая в 2018 году, и китайцы и иностранцы высмеяли бы предсказателя за беспочвенные мечтания. Но это случилось.

Каковы истоки столь неожиданного роста и может ли он продолжаться дальше? В настоящей статье перечисляются семь истоков и предполагается, что шесть из них исчезнут или существенно ослабнут. Это означает, что в ближайшем десятилетии Китай столкнется со значительным замедлением роста, что станет предметом многих газетных заголовков, но не должно интерпретироваться как политическая ошибка. Замедление произойдет по фундаментальным причинам. Несомненно, некоторые политические решения могут быть неудачными, но само по себе замедление роста не будет означать провала.

На жаргоне экономистов рост требует большего предложения рабочей силы (включая более высокие уровни образования и опыта), большего капитала и остаточного фактора, именуемого «совокупная производительность факторов производства», который включает в себя все остальное. Исследования констатируют, что после 1978 года накопление капитала в Китае определило бо́льшую часть роста, а увеличение трудовых ресурсов дало лишь 10–20 %, вместе с существенным увеличением совокупной производительности факторов производства. Но что стало тому причиной? Я могу назвать семь таких причин, но, без сомнения, есть и другие.

Первой из них было значительное изменение подхода правительства к распределению ресурсов. Он постепенно сместился с командно-административного, централизованного планирования, свойственного социалистическим системам, где подразумеваются установленные правительством квоты производства и экстенсивное нормирование поставок, на подход, в значительной степени основанный на рынке. Это означало, что домохозяйства и компании могут принимать собственные решения в области потребления и инвестиций, основываясь на ценах, которые, в свою очередь, формируются под мощным воздействием спроса и предложения по каждому отдельному продукту. Кроме того, внутренние цены стали в большей степени связаны с ценами в мировой экономике.

Второй причиной был переход страны от почти изолированного положения к вовлеченности в мировую экономику. Стал поощряться экспорт, сначала через специальные экономические зоны (СЭЗ) с более благоприятными налоговыми и нормативными условиями, потом и в более широком плане. В отличие от Японии и Южной Кореи, также поощрялись прямые иностранные инвестиции в страну, частично через СЭЗ, но также и для внутреннего рынка. Изначально это происходило через совместные предприятия, затем через местные компании в полной иностранной собственности. Первоначальной целью было наладить обмен с иностранными государствами, до тех пор скудный, а затем принести в Китай иностранные технологии (включая навыки маркетинга и менеджмента).

Третьим фактором роста было задействование обширной китайской диаспоры за рубежом, члены которой обладали ценными знаниями об общении с иностранцами и могли выступать посредниками между изолированным материком и остальным миром. Китайские бизнесмены в других странах знали, какие товары и услуги будут хорошо продаваться, особенно в США и Европе, и были знакомы с механизмами реализации и другими техническими аспектами успешной внешней торговли. Значительная часть первоначальных инвестиций в СЭЗ поступила из Гонконга, Тайваня и других китайских сообществ за рубежом.

Четвертым фактором было то, что аналитики называют демографическим дивидендом: процент трудоспособного населения материкового Китая (от 15 до 64 лет) значительно вырос: от 66 % в 1990 году до 74 % в 2012 году. Если продуктивно использовать рабочую силу – что так и есть, – это содействует общему росту экономики и среднедушевого дохода. Конечно, политика Китая «Одна семья – один ребенок» также содействовала этому огромному «дивиденду», пока не вступило в силу серьезное старение населения.

Пятым фактором стало мощное движение рабочей силы из сельского хозяйства в более производительные виды деятельности. Это основополагающий аспект во всех бедных странах, которые изначально являются преимущественно аграрными, а производительность низка, за исключением, может быть, периодов сева и уборки урожая. Это движение с ферм на фабрики (или в конторы) принесло существенный рост среднедушевого производства. В 1980 году 70 % рабочей силы Китая было занято в сельском хозяйстве, к 2016 году этот показатель упал ниже 30 %. Одно крупное исследование полагает, что один этот сдвиг принес от 1,1 до 1,3 % роста ВВП в год.

Шестым фактором был крайне высокий (по международным стандартам) уровень сбережений и инвестиций – в некоторые годы он составлял до половины национального продукта. Часть инвестиций шла от государственных предприятий, еще часть – от местных властей. Но в основном они поступали от новых образований, не принадлежащих центральному правительству – например, основанных местными городами и селами. За ними следовали полностью частные инвестиции, в том числе и от иностранцев, в соответствии с новыми правилами, введенными Пекином. К 2012 году около 65 % всех инвестиций поступало из частных источников, обеспечивая помещения и оборудование для стремительно растущей рабочей силы вне сельского хозяйства. Но значительная их часть также дала новое и улучшенное жилье для растущей городской рабочей силы с увеличивающимися доходами. Многое также шло в инфраструктуру, частично на такие городские нужды, как водопровод, канализация, дороги, освещение, транспорт, частично на речные и морские порты, аэропорты и междугородние перевозки, такие как автомагистрали и железные дороги.

Седьмой фактор – образование. Еще в 1950-е годы недавно утвердившаяся у власти Коммунистическая партия приняла стратегическое решение дать всем юным китайцам бесплатное начальное образование, обеспечив крестьянству минимальный уровень грамотности. Это решение сослужило Китаю хорошую службу, так как больше молодежи, привыкшей регулярно ходить в школу и выполнять распоряжения учителей, перешло на упорядоченную фабричную работу. Бесплатное государственное образование было продлено до девяти лет с середины 1980-х годов, и количество учащихся в старших школах и университетах выросло настолько, что к 2016 году в тех или иных университетах училось около 30 % молодежи против всего 2 % в начале 1980-х годов.

Эти основные факторы определили высокие темпы роста Китая в течение тридцати лет после экономической реформы. Разумеется, новые технологии, в основном приобретенные за рубежом, также сыграли важную роль. Но новая технология во многом была связана с вышеупомянутыми факторами: иностранные инвестиции (и консультации), вклад китайской диаспоры, высокий уровень инвестиций и повышение качества образования, включая тренинги от иностранных фирм.

Что же будет дальше? Могут ли эти семь факторов и дальше играть важную роль? А если нет, есть ли приемлемая замена? Увы, напрашивается отрицательный ответ по всем из них, кроме, может быть, образования. Рассмотрим их по очереди.

В целом Китай завершил переход к ценовой рыночной экономике. Остаются некоторые исключения, особенно в банковском деле, нефтяной сфере и телекоммуникациях, так что стране еще есть куда двигаться. Но в качестве источника будущего роста дальнейшие изменения в правилах распределения ресурсов – дальнейшие экономические реформы, – скорее всего, будут намного более ограничены, чем в 1980-е и 1990-е годы.

Прямые иностранные инвестиции продолжают поступать в Китай, уступая по масштабам только США. С ними придут некоторые современные технологии, и их будущий вклад может быть таким же, как прежде. Но влияние внешней торговли, еще одного направления глобализации, определенно будет более ограниченным. Китайский экспорт в долларовом эквиваленте вырос на невероятные 17 % за три десятилетия с 1980-х по 2010-е годы, переместив Китай с пренебрежимо малой роли на позицию крупнейшего экспортера в мире. Таким образом, дальнейший рост экспорта уже не сможет дать стране масштабный толчок; прирост будет более-менее сопоставим с ростом мировой экономики – около 5–7 % в год в долларовом эквиваленте (с учетом некоторой инфляции). Китайцы за рубежом продолжают быть значимыми, но уже не как серьезный источник роста. Обитатели материка (в основном) научились напрямую общаться с иностранцами. Эта схема была разовым наверстыванием упущенного и уже стала историей.

Демографический дивиденд закончился в 2012 году, когда соотношение трудоспособного населения к общей численности достигло максимума. Сейчас оно, по-видимому, пойдет на убыль, сначала медленно, в следующем десятилетии быстрее, возвращаясь к параметрам середины шестидесятых, так как население Китая быстро стареет. Может подняться рождаемость, учитывая, что демографическая политика сдвинула лимит до двух детей, но самым важным фактором будет старение. Ожидается, что медианный возраст вырастет с 35 лет в 2010 году до 47 к 2040-му – уникальный показатель, который превышает только Южная Корея. Рождаемость, похоже, останется низкой, как и в других странах Восточной Азии, несмотря на изменение политики.

Доля рабочей силы в сельском хозяйстве Китая упала до 30 % – это все еще много по стандартам промышленно развитых стран. Так что некоторое содействие будущему росту может прийти отсюда. Но самые мобильные работники сельского хозяйства уже переехали, и средний возраст взрослого населения в селе стремительно вырос. Кроме того, политика землевладения и городской регистрации (известная как система «хукоу») удерживает семьи от полного отказа от сельскохозяйственных владений, поскольку в таком случае владения будут переданы кому-то другому. Таким образом, продолжающийся отток из сельского хозяйства, вероятно, будет менее масштабным, чем в прошлом, и будет в меньшей степени способствовать росту. Кроме того, производительность труда в сельском хозяйстве выросла и продолжит расти, тем самым уменьшив экономическую выгоду от такого перераспределения.

В последнее время руководство Китая декларирует политический курс на «новый баланс» китайской экономики – от опоры на экспорт и инвестиции до большей опоры на частное и государственное потребление, то есть создание общества потребления. Кроме того, коэффициент окупаемости новых инвестиций – особенно государственных инвестиций (инфраструктура) и инвестиций от тяжелых государственных предприятий – в последнее десятилетие пошел на спад, а это подразумевает, что даже масштабные новые инвестиции внесут меньший вклад в развитие, чем в прошлом. Таким образом, и снижение уровня капиталовложений (относительно ВВП), и снижение коэффициента окупаемости говорит о меньшем содействии общему росту, чем в предыдущие годы.

Итак, эти шесть факторов будут меньше влиять на будущий рост, чем в ранний пореформенный период. Это фундаментальные перемены, на которые политике сложно повлиять, так что замедление будущего роста Китая не следует называть провалом. Лишь седьмой фактор, образование, может работать так же, как и в прошлом, учитывая быстрое распространение системы образования – если только выпускники смогут успешно трудоустроиться.

Правительство Китая, осознавая факторы, замедляющие рост, стало говорить о «новом нормальном» темпе роста около 7 %, что значительно ниже недавних показателей в 9–10 %. Это попытка привести ожидания общественности в соответствие с реальностью. Так, 13-й пятилетний план (на 2016–2020 годы) предполагает средний рост на 6,5 % в год. Правительство также подчеркивает важность «инноваций» как ключевого источника будущей экспансии, но пока слишком рано судить, каких успехов оно сможет добиться. Система образования с ее упором на зубрежку и единственный правильный ответ на каждый вопрос не может привести к масштабной инновации. Уровень использования технологий в Китае не дотягивает до стандартов развитого мира во многих сферах и все еще может извлечь пользу из дальнейшего импорта из-за рубежа. Но Китай так поступает уже тридцать пять лет, и нет уверенности, что он может увеличить степень поглощения иностранных технологий и усилить внутренние инновации.

Если нет, то Китаю следует готовиться к тому, что темпы роста – даже без серьезных политических ошибок – упадут существенно ниже намеченной на следующее десятилетие цели в 6,5 %, а еще через десять лет, вероятно, даже ниже 5 %. Но, хотя такой спад может повлечь за собой тревожные заголовки газет, он не будет означать фундаментальный провал. Это нужно понять и китайцам, и иностранцам.

15. Грозит ли китайской экономике жесткая посадка?

Дуайт Х. Перкинс

Сейчас большинство согласны, что три десятилетия стремительного, наверстывающего упущенное роста Китая завершились. Во всех странах такой «догоняющий» рост заканчивается задолго до того, как они достигают уровней дохода наиболее продвинутых экономик, и Китай не стал исключением. Миграция излишней рабочей силы с малопроизводительных рабочих мест в селе на более производительные специальности в городе в основном завершилась, за исключением детей мигрантов, оставшихся с бабушками и дедушками. Стремительная экспансия китайского экспорта также подошла к концу, отчасти из-за всемирной рецессии, но в основном потому, что Китай уже насытил рынки товарами, зависящими от дешевой рабочей силы, – которая на самом деле уже перестала быть дешевой. Дальнейший рост Китая будет все сильнее зависеть от его собственной способности к инновации и международной конкуренции в таких секторах, как автомобильная промышленность, где остальные идут со значительным опережением.

В последние год-два замедление экономики разожгло опасения, что Китай ждет «жесткая посадка». Этому термину редко дают определение, но если оно есть – то, вероятно, речь идет о страхе, что Китай движется к рецессии, которая продлится несколько кварталов или даже дольше. Эти страхи как будто умножаются каждый раз, когда в экономике происходит что-то неожиданное – например, курс юаня падает на долю процента или лопается большой пузырь фондового рынка, если приводить в пример недавние события. Сами по себе они мало влияют на общую экономическую эффективность Китая, но возникли опасения, что они говорят о начале процесса, способного превратиться в гораздо более масштабный кризис. Страхи перед кризисом обычно начинаются из-за быстрого роста задолженности, особенно корпоративной задолженности, до неприемлемого уровня или из-за распространения нерегулируемых теневых финансовых рынков, таких как кредиторы, действующие вне регулярной банковской системы.

Рост задолженности до неприемлемого уровня и проблемы теневых финансовых рынков вполне реальны, но вероятность, что они приведут к финансовому коллапсу и глобальной рецессии, не слишком реалистична. Подлинная опасность для китайской экономики кроется где угодно, но не в них, и вызвана текущими тенденциями китайской политики, охватывающими далеко не только финансовый сектор.

Причина, по которой финансовый коллапс вряд ли вызовет резкую рецессию, связана с тем, что почти вся задолженность Китая – перед другими структурами в Китае, в частности (но не только) перед крупными государственными банками. Эти банки, в числе прочих, начали сталкиваться с ростом числа безнадежных ссуд (именуемых необслуживаемыми ссудами), и многие полагают, что их доля в общих банковских активах может в дальнейшем значительно вырасти. Формально многие из этих банков могли бы объявить банкротство, если необслуживаемые ссуды превысят их общий капитал, что возможно и даже вероятно. Но в 1990-е годы Китай был в еще худшем положении с необслуживаемыми ссудами, официально составлявшими четверть всех активов государственных банков (а неофициально они предположительно достигали 40 %). Правительство сформировало компании по управлению инвестициями, чтобы решить вопрос со всеми нерентабельными активами банков, а далее последовало правительственное рефинансирование банков.

Позднее правительство сократило нерентабельные активы, выкупив банковскую задолженность за обыкновенные акции. По сути, эти и другие методы подразумевают, что правительство восстанавливает экономическое здоровье банков, печатая и распространяя деньги. Оно уже поступало так в прошлом, и не следует думать, что не поступит так в будущем, учитывая, что финансовый коллапс или резкая рецессия чреваты серьезными последствиями для политической стабильности. Печать денег может привести к нежелательной инфляции, но в контексте угрозы рецессии без государственного механизма урегулирования несостоятельности это маловероятно.

Единственная ситуация, когда финансовый кризис в Китае может привести к неотвратимой рецессии, – ситуация, в которой бо́льшая часть задолженности принадлежит международным кредиторам и выражена в иностранной валюте. И даже это не станет серьезной угрозой, если валютные резервы Китая будут оставаться около недавней отметки в четыре триллиона долларов. Но снижение резервов более чем на 700 миллиардов долларов за 2017 год говорит о том, что у Китая, возможно, не всегда будет столь прочная валютная база. Судя по всему, именно этот спад в основном коснулся корпораций и тех, кто долгое время держал запасы юаней в надежде, что китайская валюта продолжит расти. При частичной либерализации международных потоков капитала в Китае валюта, похоже, скорее склонна падать (обесцениваться), чем расти (прибавлять в цене), так что нет смысла держать большие резервы в юанях. Но в будущем Китай может столкнуться с утечкой валюты по другим причинам, что в свою очередь опустит его резервы до угрожающе низких показателей, вызвав резкую девальвацию. Если в то же время у Китая накопится большой внешний долг, выраженный в иностранной валюте, возможны масштабные банкротства, с которыми правительство мало что сможет сделать. Так было в Таиланде, Индонезии, Малайзии и Корее во время финансового кризиса 1997–1998 годов. Впрочем, сейчас Китай весьма далек от такой опасности. Его резервы по-прежнему значительны, а внешний долг невелик.

Реальной опасностью для Китая является не жесткая посадка, а существенное замедление роста до показателей значительно ниже уровня в 6,5 %, предусмотренного в 13-м пятилетнем плане, охватывающем 2016–2020 годы. Такое замедление может быть вызвано плохо развитой кредитной политикой и еще большим числом безнадежных ссуд, но основная угроза связана с финансовым сектором лишь косвенно. Основная структурная проблема Китая – доля капиталовложений в валовом внутреннем продукте (ВВП) слишком велика. Общий объем инвестиций достиг в 2011 году пикового значения в 47,3 % ВВП, но и в 2015 году он все еще составлял 44,1 %. В наличии нет доступной статистики, показывающей, сколько инвестиций необходимо для производства всех товаров, которые потребляет и экспортирует Китай (а также для производства оборудования, чтобы изготовить эти товары), но вряд ли они намного превышают половину той суммы, которую Китай реально инвестирует ежегодно. Для поддержки полного использования своих ресурсов Китаю нужно найти дополнительные инвестиции примерно на 20 % ВВП.

Вплоть до последнего года или двух у Китая практически не было проблем с поиском продуктивных инвестиций для заполнения пробела в суммарном спросе. Инвестиционная политика в советском стиле до 1978 года в значительной степени игнорировала вложения в жилье и транспорт. Результатом стало совершенно неподобающее городское жилье в Китае (всего 7,2 квадратных метра или около 72 квадратных футов на человека в 1978 году), а транспортная система задыхалась в попытке справиться с относительно скромным объемом трафика начала 1980-х годов. В конце 1990-х годов и особенно после 2000 года китайское правительство и частный сектор начали массивный приток инвестиций, чтобы восполнить это упущение. Этот приток инвестиций впоследствии был усилен тем, что Китай прибегнул к стимулирующим правительственным мерам, чтобы всемирная рецессия 2007–2009 годов не тянула его вниз.

Масштабные инвестиции преобразили транспортную систему Китая. До 1988 года высокоскоростных автомагистралей с ограниченным доступом не существовало, но к 2000 году протяженность таких магистралей составила 16 000 километров (чуть меньше 10 000 миль), а к 2015 году – 123 500 километров (77 200 миль), что больше, чем длина трасс между штатами в США. Число пассажирских автомобилей выросло с 1,6 миллиона в 1990 году до 141,3 миллиона в 2015 году (из них 127,6 миллиона в частной собственности). Большинство двухполосных дорог, ведущих в отдаленные города и деревни, сейчас представляют собой всесезонные дороги с твердым покрытием. В каждом большом городе, включая все столицы провинций, есть большой современный аэропорт, а число коммерческих самолетов превысило 1900. Сеть высокоскоростных железных дорог, пересекающая страну во всех направлениях, также является длиннейшей в мире. Без сомнения, некоторые части транспортной системы еще можно улучшить, но основные потребности страны удовлетворены по стандартам первого мира, и в дальнейшем основные затраты будут касаться скорее обслуживания, чем новых дорог или аэропортов.

В сфере жилья произошло примерно то же. Инвестиции в жилье были значительны еще до 2010 года, но в период с 2010 по 2014 год в Китае было построено 6,78 миллиарда квадратных метров жилья, что достаточно для размещения 67 миллионов семей из трех человек, каждая в квартире площадью 100 квадратных метров. К 2010 году на человека приходилось 31,6 квадратных метра, и в последующие несколько лет это число продолжало расти. Спрос не мог угнаться за таким темпом строительства, росло незавершенное производство, особенно в городах второго и третьего порядка. Китай мог бы и дальше прибавлять по миллиарду квадратных метров жилья в год, если бы было предпринято масштабное усилие по расселению тех, кто переселился в города из села, но темп 2010–2014 годов в размере 1,36 миллиарда квадратных метров выдерживать было невозможно. Цены рухнули везде, кроме крупнейших городов.

Таблица 15.1. Источники роста со стороны предложения в Китае

Источники: Эту таблицу автор настоящей статьи использовал на встрече Общества экономистов Китая в Шэньчжэне в июне 2016 года. Оценки за 2005 год взяты из статьи: Dwight H. Perkins, Thomas G. Rawski. Forecasting China’s Economic Growth to 2025»/Loren Brandt, Thomas G. Rawski. China’s Great Economic Transformation (Cambridge: Cambridge University Press, 2008). Р. 829–886. Цифры по обученной рабочей силе за 2006–2011 годы обобщил д-р Чжан Цюн с использованием той же методологии, что и для предыдущих данных, а оценки основного капитала и совокупной производительности факторов производства на 2006–2015 год произведены автором настоящей статьи, также с применением этой же методологии.

Решением проблем, созданных этим гигантским транспортным и строительным бумом, стало дальнейшее расширение производительности ключевых предприятий-поставщиков, основанное на предположении, что бум будет продолжаться бесконечно. По состоянию на 2014–2015 годы Китай был в состоянии производить более половины стали и цемента в мире, намного превышая внутренний спрос. Производители стали попытались решить проблему быстрым увеличением экспорта, что привело к антидемпинговым мерам по всему миру, чтобы ограничить их и сохранить деятельность североамериканских и европейских сталепрокатных заводов. Также наблюдался избыток мощностей в таких секторах, как судостроение, равно у частных и государственных предприятий.

Эти инвестиции приносили выгоду на протяжении многих лет, и временами выдвигался аргумент, что строительный бум отнюдь не становится опасным экономическим пузырем. Однако, как сообщали китайские исследователи, необычайные объемы инвестиций с 2010 года заставили прибыль, или национальный коэффициент окупаемости, снизиться с более чем 10 % до 6,6 % к 2012 году, и эта цифра продолжает снижаться. Что не менее важно, общий уровень роста производительности (совокупная производительность факторов производства или СПФ) резко снизился в период с 2012 по 2015 год (см. таблицу 15.1). Десять лет назад казалось, что Китаю понадобится рост совокупной производительности факторов производства не менее 3 % в год, если страна намерена поддерживать ежегодный рост экономики на 6 % после 2015 года, а более высокий показатель, вероятно, недостижим, поскольку потребует малореального уровня роста совокупной производительности факторов производства, значительно превышающего 4–5 %. Как оказалось, с 2012 по 2015 год Китаю удалось добиться роста совокупной производительности факторов производства лишь на 1 %, хотя этот эффект был частично компенсирован существенным увеличением капиталовложений.

Правительству в будущем было бы разумно осуществить полезные инвестиции, в частности вложиться в системы для очистки окружающей среды. Если измерять прогресс таким образом, чтобы отражать улучшение экологической обстановки, это может сохранить уровень производительности. Китай также мог бы сместить приоритеты с опоры на высокий уровень капиталовложений на сочетание меньших объемов инвестиций и увеличение доли домохозяйств в потреблении. Однако сдвиг в сторону экономики, в большей степени основанной на потреблении, крайне сложен, и в этом отношении Китай пока добился лишь небольших успехов, несмотря на значительные усилия.

Наконец, можно добиться более высокого уровня совокупной производительности факторов производства, если Китай будет энергично внедрять длинный список реформ, объявленный после Третьего пленума съезда Коммунистической партии в 2013 году. Многие из обещанных реформ могут значительно улучшить производительность при условии решительного внедрения в жизнь. Но на данный момент, несмотря на активность в таких областях, как финансовый сектор, общий прогресс движется медленно. Более того, можно утверждать, что самой важной была реформа, направленная на то, чтобы заставить государственные предприятия в полной мере испытать на себе рыночную конкуренцию. Были даже предположения, что некоторым крупным корпорациям будет предоставлена полная свобода победить или проиграть. Однако пока что реальность такова, что эти предприятия играют даже более важную роль, чем раньше, как в Китае, так и за его пределами, и они продолжат получать надежную поддержку от контролирующего их центрального правительства. Продолжение опоры на государственные предприятия в сочетании с постепенным реформированием остальной экономики, ориентированным на рынок, и сохранением высокого уровня капиталовложений может еще какое-то время поддержать рост национальной экономики в размере 6 %. Но также вероятно, что совокупная производительность факторов производства и коэффициент окупаемости продолжат снижаться, и тогда уровень роста ВВП упадет вместе с ними.

16. Спасет ли урбанизация экономику Китая или разрушит ее?

Мэг Ритмайр

В 2011 году, впервые за всю историю Китая, более половины его населения, численностью 1,35 миллиарда человек, жило в городах. С одной стороны, наблюдатели превозносят зарождение в Китае нового, городского среднего класса, который заставляет мировой бизнес видеть в китайских горожанах источник спроса и потребления. С другой – многие указывают на избыточные капиталовложения в инфраструктуру, на стремительно растущие цены на недвижимость в крупнейших городах (например, Шанхай и Пекин) и падающие – во всех остальных, а также на существование «городов-призраков» как свидетельство того, что городской Китай – не двигатель глобального роста, а готовящийся лопнуть пузырь.

В центре этих противоположных взглядов на будущее городского Китая лежит фундаментальное экономическое противоречие: Китай слишком много инвестирует в городскую среду, но он недостаточно урбанизирован в сравнении с другими странами на том же уровне развития и индустриализации. Хотя сейчас в городах живет половина китайцев, 200 миллионов этих горожан, или 17 % городского населения, официально зарегистрированы как сельские жители и потому лишены доступа к городским службам социального обеспечения. За пределами городов невероятное количество сельских жителей – 300 миллионов – занято в сельском хозяйстве лишь частично, работая около 150 дней в год, но не в состоянии переехать в город. Это противоречие – результат единственных в своем роде политэкономических институтов, руководящих сферами рабочей силы, земли и капитала. Понимание этих институтов – и вероятности масштабных реформ в них – ключ к пониманию будущего городского Китая.

Уникальный институциональный ландшафт

Институт Китая для управления перемещением населения – «хукоу», или система регистрации домашних хозяйств, – вероятно, наиболее печально известный в этой системе. Начиная с 1950-х годов, Коммунистическая партия Китая ввела внутреннюю паспортную систему, чтобы предупредить миграцию в города. И хотя в 1980-е годы давление было ослаблено, чтобы сделать возможной трудовую миграцию в города, городские жители с сельской пропиской страдают от дискриминации в рамках того, что большинство ученых договорились называть «системой гражданства второго класса», которую некоторые уже уподобляли системе «пропусков апартеида». В то время как эта система успешно предотвратила бессистемную урбанизацию, порождавшую политические смуты и социальные конфликты повсюду в развивающихся странах, она также катастрофически нерационально использовала рабочую силу, содействовала аномально высокому уровню сбережений в Китае и подавила городское потребление, не говоря уже о человеческих потерях в виде маргинализации и исключения из общества.

Двойственность рынков труда и гражданства отражается в институтах, руководящих земельной сферой. Городская земля остается в собственности государства, сельская – «коллектива». Когда сельские жители мигрируют в города, до сих пор они, как правило, были не в состоянии продать или передать свои права на землю. Это подавляет миграцию и оставляет сельскую местность изборожденной простаивающими структурами и невозделанной землей неопределенной принадлежности. Только государство может превратить сельскую землю из коллективной собственности в городскую: принадлежащую государству землю для строительства. В городах местные власти представляют «государство» как землевладельцы и собирают крупные единовременные платежи за землю, которую предоставляют в аренду. Таким образом, такая институциональная система поощряет местные власти экспроприировать землю у фермеров по низкой цене, а затем сдавать в аренду по высоким рыночным ценам. Поэтому урбанизация земли произошла быстрее, чем урбанизация населения, что создало социальный конфликт и нерациональное использование земельных ресурсов. Тающие площади сельскохозяйственных угодий для производства продовольствия заставили Министерство земельных и природных ресурсов объявить «красную черту» на уровне 120 миллионов гектаров сельскохозяйственных угодий, необходимых для продовольственной безопасности страны, что вызвало конфликт между разными уровнями правительства, борющимися каждый за свою квоту земли под строительство с сохранением «красной черты».

Налоговая и финансовая системы Китая также содействуют жажде земли и городских инвестиций со стороны местных властей. В то время как местные власти отвечают за львиную долю социальных и физических издержек в городах, им полагаются намного меньшие налоговые поступления, чем центральному правительству, и запрещены прямые займы. Результатом стало то, что политолог Лили Цай назвала «местные власти на хлебе и воде», иначе говоря, органы власти вынуждены зависеть от доходов с земли и денежных потоков из центра, чтобы покрыть даже базовые издержки.

Если налоговые институты подталкивают местные власти к излишнему городскому строительству, финансовая система Китая генерирует спрос на инвестиции в недвижимость. Как упоминалось выше, уровень сбережений в Китае невероятно высок (49 % валового внутреннего продукта, один из высочайших показателей из всех стран, по которым у нас есть данные), а внутренний спрос очень низок (36,5 % ВВП, один из самых низких показателей в мире). Большим сбережениям способствует много факторов, включая неуверенность в здравоохранении и пенсионном обеспечении, перевернутую возрастно-половую пирамиду Китая и стремительное старение населения, а также консервативные установки, основанные на неспокойных временах, которые китайские семьи пережили в предыдущих поколениях. Каковы бы ни были причины, домашние сбережения должны на что-то идти. Десятилетия контроля капитала отвратили обычные семьи от вложений за рубежом, ставки банков по депозитам низки, поэтому основными направлениями остались внутренние фондовые рынки и недвижимость. Многие китайские семьи среднего класса приобретали вторые и даже третьи дома в качестве вложений в недвижимость, чтобы передать их детям, вступившим в брак, или просто надеясь на повышение стоимости с ростом цен на недвижимость.

Эти институты направляют потоки людей и капитала по своеобразным маршрутам, и становится легче понять некоторые наиболее масштабные и противоречивые феномены городского Китая: стремительно урбанизирующаяся страна без тех неорганизованных поселений, которые заполняют городские ландшафты во всех остальных развивающихся странах; пустые районы-сателлиты за пределами основных городов Китая и готовые распространяться еще дальше города; и, наконец, 300 миллионов частично занятых работников сельского хозяйства, в то время как в крупных городах вдоль восточного побережья заработная плата растет.

Городское будущее Китая

Несомненно, текущее состояние урбанизации Китая содержит множество нежелательных последствий и существенных перегибов – утверждение, с которым согласна даже КПК. Вопрос в том, будут ли эти перегибы устраняться упорядоченным путем, то есть через масштабные экономические и институциональные реформы, или беспорядочно и хаотически, в ходе экономического или политического кризиса. Острый кризис – например, внезапный обвал цен на недвижимость, провоцирующий масштабные экономические потрясения, – представляется маловероятным, но также маловероятно и полностью безболезненное решение. Устойчивость урбанизации, а также будущее экономического роста и социальной стабильности в Китае зависит от того, каким образом КПК осуществит свои планы по ускорению урбанизации и преобразованию этого процесса – и будет ли она это делать вообще.

Понимание уникальности китайских институтов и экономических схем, являющихся результатом их деятельности, особо подчеркивает, до какой степени не стоит смотреть на некоторые феномены городского Китая через призму Запада. Так, когда средний американец видит пустые жилые районы и быстро растущие цены на жилье, он склонен опасаться экономического пузыря, уязвимого к тому же резкому росту динамики задолженности, который начался с дефолтом ипотечного рынка в США в 2007 году. Но большинство китайских семей осуществляют инвестиции в недвижимость за счет сбережений, а не ипотеки. Китайские рынки недвижимости уязвимы к колебаниям цены, но тревоги о задолженности относятся к местным органам власти и застройщикам, которые берут займы с землей в качестве дополнительного обеспечения, а не к самим покупателям жилья.

Обеспокоенность задолженностью в государственном и корпоративном частном секторе весьма велика. В 2015 году правительственный долг Китая составлял немного больше половины ВВП, что немного, но общий долг превышает 250 % ВВП. Оценить общую государственную и частную задолженность сложно, так как для сокрытия этой информации разработаны многие долговые инструменты и кредитные организации, такие как «Финансовые механизмы местных органов власти» (ФММОВ), представляющие собой полугосударственные, получастные корпорации, предназначенные для обхода правил, препятствующих местным органам власти брать займы в банках. Они берут займы от имени местных органов власти с подразумевающейся (но не официальной) поддержкой правительства, используя землю как дополнительное обеспечение. Центральное правительство обнаружило масштаб деятельности ФММОВ только в 2010 году и с тех пор предпринимало некоторые попытки обуздать их, но на данный момент создается впечатление, что оно не хочет действительно это сделать, или, что еще важнее, найти налоговый механизм, который не позволяет местным органам власти полагаться на финансирование, основанное на земле и задолженности.

Учитывая видимую нетерпимость Пекина к финансовой нестабильности (он решительно вмешался в рынок ценных бумаг в 2015 году), трудно представить острый долговой кризис, так как центральное правительство, скорее всего, поддержит местные органы власти и застройщиков, чьи проблемы могут угрожать всей экономике. В любом случае, цены на недвижимость в основных городах остаются высокими, что говорит о том, что любой обвал цен может быть локализован на рынках более низкого уровня и вряд ли поглотит всю экономическую систему.

Если хаотическое раскручивание ситуации маловероятно, долгосрочное решение основывается на планах КПК по проведению реформ, большая часть которых сформулирована между 2012 и 2014 годами в документе, именуемом планом «Урбанизации нового типа». Он призывает к 2030 году увеличить число горожан на 250 миллионов. Большинство этих новых горожан будут узаконенными мигрантами, которые уже проживают в городских центрах, оставшаяся часть будет включать новых мигрантов, которых направят в города реформы в сфере землеустройства и системы регистрации домашних хозяйств. Как полагает Государственный комитет по делам развития и реформ, самый могущественный институт управления экономикой в Китае, «новая урбанизация» – это больше, чем просто план миграции населения, это еще и план преобразования как сельской, так и городской экономики с целью создания экологически и экономически устойчивого роста.

Создавая новых горожан вместо неофициальных городских жителей и проводя реформу социального обеспечения, план предполагает создать надежный городской средний класс, который будет заниматься тем видом потребления, в котором так остро нуждается китайская (и мировая) экономика. По оценкам КПК, доля потребления в ВВП вырастет до 66 % к 2030 году в результате реформ (при этом доля инвестиций снизится до 30,9 %). Критически важный момент: этих новых горожан будут ориентировать на небольшие города и удерживать от переезда в основные городские центры. Институт «хукоу» позволяет КПК контролировать количество и направление переселения мигрантов, в результате чего города с численностью населения меньше миллиона получат полную либерализацию «хукоу», средние города получат ее в меньшей степени, а города с населением больше пяти миллионов и вовсе не получат либерализации.

Земельные реформы, предлагаемые дополнительно к реформам «хукоу», позволят сельским жителям передавать часть своих прав на землю, что одновременно стимулирует миграцию и упорядочит использование земли в сельской местности. Эти реформы, опробованные в крупных городах Чэнду и Чунцин, в той или иной форме присутствуют в 29 из 31 провинциального населенного пункта. Они позволяют сельскому жителю продать права на развитие своего приусадебного участка застройщику или напрямую администрации города, получив взамен капитал и, как правило, городское «хукоу». (Следует пояснить: сельские жители не могут продать свою долю сельскохозяйственных угодий в коллективной собственности, только землю, на которой стоят их собственные дома.) Застройщик может затем заняться развитием аналогичного по размеру участка земли ближе к центру города и превратить бывшее приусадебное хозяйство в пахотную землю, тем самым не оказывая влияния на квоту земли под городское строительство от местной администрации. Частью задачи «новой урбанизации» является преобразование сельской местности и сельского хозяйства. Миграция позволит укрупнить фермы, сейчас занимающие в среднем по одному гектару, и оставить только «профессиональных работников сельского хозяйства», тем самым скорректировав несоответствия на рынках труда и, как можно надеяться, добившись большей эффективности сельского хозяйства.

При понимании этих планов урбанизации под государственным контролем «города-призраки» начинают восприниматься в другом свете. Многие из них, такие как попавший на множество фотографий Ордос в пустыне Внутренней Монголии, останутся городами-призраками, физическим памятником неудавшейся модели роста городов под воздействием инвестиций. Но другие, особенно крупные районы на окраине городов, а также городки третьего и четвертого порядка, могут стать местами для новых городских образцов Китая в ближайшие несколько лет. В этом плане подход КПК к урбанизации – своего рода непреднамеренная стратегия «построишь – они придут»: избыток городской инфраструктуры и строительства может встретиться с ростом спроса по мере того, как КПК разрабатывает уникальные инструменты контроля населения и земли.

И контроль населения, и земельная реформа нацелены на упорядочивание процесса миграции из села в город с использованием существующих институтов вместо их замены. Это реформы на полях системы регистрации домашних хозяйств и государственной собственности на землю, а не шаги на пути к их полному преобразованию. Что характерно, значимые реформы в других сферах, таких как социальное обеспечение и межведомственные налоговые отношения, отсутствуют. Без существенных реформ в том, как местные власти поднимают доходы, особенно если населению предлагается перебираться в наиболее уязвимые маленькие города, трудно представить, как опора на финансирование земли и задолженность может уменьшиться.

В конечном счете, планы урбанизации больше всего ассоциируются с Ли Кэцяном, действующим премьером, которого многие считают самым слабым премьером Китая за последние тридцать лет[13]. В сегодняшнем политическом климате, где властвует политика внутрипартийных чисток и лично Председатель и лидер Коммунистической партии Си Цзиньпин, эти реформы принесли крайне мало результатов, поскольку дискуссия об урбанизации отошла на второй план. Хотя Си и утверждал, что рынки должны выделять ресурсы, его администрация продемонстрировала твердое нежелание подчиняться силам рынка. Избыточная сосредоточенность руководства на политике, лояльности и борьбе с коррупцией заставила КПК занять скорее «реактивную» позицию в управлении экономикой, не давая рынкам занять ведущую позицию и не предпринимая активных реформ для решения множества проблем китайской модели роста.

Наилучшей стратегией было бы что-то среднее между патовым статус-кво и решительным внедрением урбанизации под руководством государства. Если рынки и не могут направить мигрантов в места, наиболее богатые возможностями, мы все же можем надеяться, что Китай избежит наиболее катастрофических с социальной, политической и экономической точек зрения последствий движения населения, направляемого государством: концентрация нищеты, разрыв социальных связей, сообщества новых горожан с нехваткой рабочих мест, политическое принуждение. Для КПК было бы лучше всего взяться за новую волну экономических и урбанистических реформ точно так же, как она проводила реформы при предыдущем поколении: через эксперименты, открытые каналы для обратной связи и критики и корректировку политики на основании успехов и неудач на местном уровне.

17. Держит ли Китай свои торговые обещания?

Марк Ву

Одиннадцатого декабря 2001 года, после пятнадцати лет трудных переговоров, Китай вступил во Всемирную торговую организацию (ВТО), объединение 164 наций, регулирующее мировую торговлю. Тем самым Китай согласился выполнять тысячи правовых обязательств в отношении своих торговых практик. Но держит ли Китай свои обещания? Как и со многими другими сложными вопросами, ответ зависит от точки зрения. Но сама необходимость спорить о фактах наглядно показывает, почему напряженность в торговле с Китаем в последние годы стала политическим вопросом.

Несомненно одно: в связи со вступлением в ВТО Китай предпринял масштабный пересмотр внутренних законов и правил, чтобы обеспечить их соответствие требованиям ВТО. Открылись новые рынки, ранее закрытые для иностранных фирм. Усилились процессы, направленные на судебный контроль и прозрачность, в тех областях, где того требовала ВТО. В структуре правительства Министерство торговли взяло на себя роль надзорного органа, обеспечивающего выполнение торговых обязательств Китая другими правительственными агентствами.

Вступление в ВТО обеспечило жизненно важный импульс, необходимый для того, чтобы вырваться из тупика, возникшего в руководстве Китая по вопросу дальнейшего направления экономической реформы. Чтобы выполнить обязательства в рамках ВТО, правительство преобразовало политэкономию Китая. Государственные предприятия подверглись масштабной реструктуризации. Силам рынка было позволено играть более существенную роль. Постепенно стало возникать все больше частных предприятий в качестве главной движущей силы экономического роста.

Китай невероятно выиграл от этих реформ. Когда правовая неопределенность вокруг тарифов разрешилась статусом члена ВТО, в страну потекли огромные объемы прямых иностранных инвестиций – более триллиона долларов за следующие пятнадцать лет. Поскольку производство сместилось в Китай, страна стала мотором экспорта. Объем экспорта из Китая вырос с 266 миллиардов долларов в 2001 году до 2,3 триллионов в 2015 году[14]. В 2013 году Китай обогнал США и стал крупнейшей торговой нацией мира.

Но вступление Китая в ВТО было выгодно не только китайцам. Многие иностранные фирмы получили доступ на огромный китайский рынок, что помогало подпитывать корпоративный доход. Иностранные потребители также получили выгоду от недорогого импорта из Китая и дешевых кредитов, связанных с переработкой торговых излишков.

Тогда почему же это не счастливая беспроигрышная история о взаимной выгоде от торговли и глобализации? Важно, что преимущества от углубления интеграции Китая в мировую экономику получили не все. В развитых странах карманы сообществ опустошились остаточными эффектами «китайского шока». Критики предупреждают, что Китай действует нечестно и играет не по установленным правилам. Президент Трамп в предвыборной кампании 2016 года дошел даже до заявления: «Мы не можем и дальше позволять Китаю насиловать нашу страну».

Трамп вступил на пост президента, обещая решительную новую политику, которая справится с китайской меркантильностью. Питер Наварро, директор Национального торгового совета, назвал Китай «крупнейшим торговым мошенником в мире». Среди торговых практик, считающихся нечестными, – субсидии Китая на экспорт, защита интеллектуальной собственности, манипуляции с валютой, принудительный трансфер технологий, условия труда и демпинг излишних товаров.

Меняется даже настроение экспертов «китайской руки». Доклад Азиатского общества 2017 года, написанный группой из нескольких бывших членов правительства США, представлял американо-китайские торговые отношения как «все более однобокие и невыгодные» для американских компаний. Особую тревогу вызывает, как отметила двухпартийная группа, «становящееся все более асимметричным игровое поле, особенно в секторах высоких технологий, где китайский протекционизм существенно вырос».

Значит ли это, что Китай получил свои преимущества в мире потому, что беспечно пренебрегал обязательствами в рамках ВТО? С 2002 по 2016 год в адрес Китая в ВТО поступило в целом тридцать восемь жалоб. В среднем это всего лишь две жалобы в год. В сравнении с тысячами обязательств, принятых Китаем в рамках соглашения о вступлении в ВТО, эта цифра не может говорить о целенаправленном пренебрежении обязательствами.

Более того, следует учитывать факт, что за тот же период в адрес США было направлено семьдесят три жалобы. Это практическое подтверждение можно интерпретировать как знак, что Китай вел себя не хуже Америки, если говорить о нарушении обязательств в рамках ВТО. И когда Китай участвовал в спорах в ВТО и проигрывал, он обычно подчинялся правилам, по крайней мере внешне.

Казалось бы, все это говорит, что Китай, в общем и целом, всегда был ответственным и уважительным сторонником существующего торгового режима, правила которого во многом были заданы США и другими развитыми странами Запада. Именно так, без сомнения, Китай хотел бы, чтобы мировое сообщество воспринимало историю исполнения им договора. Но есть еще один корпус фактов, нарушающий такую интерпретацию.

Во-первых, число жалоб – лишь неточный и приблизительный показатель того, выполняет страна свои обязательства или нет. Оно просто показывает периоды, когда некая структурная единица решает, что ставки достаточно высоки, чтобы оправдать серьезные затраты на юридические услуги, чтобы подать на страну жалобу. Далеко не все нарушения заканчиваются подачей официальной жалобы. Учитывая страхи перед потенциальным возмездием со стороны китайского правительства, некоторые компании могут стремиться избежать давления за жалобу в ВТО.

Далее, подать жалобу решаются только в ситуациях, когда в наличии есть доказательства. Учитывая, что составляющие китайской системы намного менее открыты и прозрачны, чем сопоставимые системы в развитых демократиях, возможны нарушения, по которым жалобы не подавались в связи с невозможностью получить необходимые доказательства.

Во-вторых, если взглянуть на природу самих этих жалоб, мы обнаружим, что они охватывают намного более широкий срез тем в отношении Китая, чем у других торгующих стран. Хотя количество жалоб, поданных на США, сравнимо с жалобами на Китай, они сосредоточены в относительно узком диапазоне категорий. Члены ВТО в первую очередь жалуются на практики США по помощи торговле и субсидии для определенных товаров, таких как самолеты и сельскохозяйственная продукция.

Жалобы подобного рода можно найти и в адрес Китая. Но они в меньшинстве. Если сравнивать с США, члены ВТО подавали жалобы, обвиняющие Китай в нарушениях, совершенных в гораздо более разнообразных обстоятельствах. Среди них – обвинения в том, что Китай не смог защитить права интеллектуальной собственности, как обещал, не открыл некоторые рынки услуг, как обещал (например, для фильмов или систем электронных платежей), и применял незаконные ограничения на экспорт некоторых материалов, чтобы обеспечить преимущество внутренних производителей.

Наконец, даже если Китай и подчиняется техническим инструкциям руководства ВТО, есть ощущение, что он не всегда подчиняется их духу. Возьмем, например, ряд дел в ВТО по ограничениям экспорта сырья и минералов из Китая. Эти ограничения идут на пользу отстающим китайским производителям в ущерб их зарубежным конкурентам и поощряют фирмы переносить производство в Китай. В 2012 году Апелляционный орган ВТО признал незаконными ограничения Китая по девяти промышленным минералам, таким как бокситы и цинк, в споре «Китай – сырьевые материалы». Далее, в 2014 году Апелляционный орган ВТО также признал незаконными ограничения Китая на экспорт семнадцати редкоземельных элементов и еще двух металлов. Обе серии ограничений были сняты. Это может способствовать впечатлению, что Китай неукоснительно выполняет законы ВТО, даже когда проигрывает в споре. Но два года спустя против Китая была направлена новая жалоба, на этот раз по поводу его экспортных обязанностей в отношении еще одной группы минералов. Такое поведение дает повод сомневаться, действительно ли Китай привержен соблюдению установленных принципов или просто играет в «попробуй поймай», когда дело доходит до выполнения определенных обязательств.

И все же основная проблема с китайскими торговыми практиками, пожалуй, связана не с невыполнением обещаний, а с недолжным и неполным выполнением правовых обязательств. Большинство правовых обязательств ВТО датируются серединой 1990-х годов, еще до вступления Китая. А потому они писались без оглядки на текущую структуру китайской политэкономии. Сторонники вступления Китая в ВТО, вероятно, лелеяли надежды, что по мере того как Китай будет богатеть от торговли, его политэкономия неизбежно преобразуется и уподобится экономикам других быстро развивающихся стран Восточной Азии или других посткоммунистических государств. Эти ожидания не оправдали себя. Даже если бы и оправдали, участники переговоров не могли бы предугадать, как именно преобразуется политэкономия Китая после вступления в ВТО.

Хотя сейчас рыночные факторы играют более активную роль в Китае, чем в 1990-е годы, китайская политэкономия остается уникальной. На уникальный характер сегодняшней «корпорации “Китай”» – сложной, динамичной и переменчивой структуры – влияют сразу несколько факторов. В их число входит контроль партийного государства над ключевыми стратегическими отраслями промышленности и банковским сектором, полномочия и роль Государственного комитета по делам развития и реформ, а также формальные и неформальные связи между партийным государством и частными предприятиями.

Закон ВТО не всегда достаточно приспособлен для решения всех проблем, связанных с таким типом политэкономической структуры. Так, если китайский банк дает заем китайскому частному предприятию, является ли это нарушением обещания Китая не давать нечестных субсидий внутренней промышленности? Ответ требует информации, руководит ли этим банком государство и контролирует ли его, а также благоприятны ли условия займа в сравнении с преобладающими рыночными условиями. Но в стране с непрозрачными механизмами контроля, способными попасть в структуру партии (противопоставленной в данном случае государству), ответить на этот вопрос нелегко.

Более того, некоторые области попросту не охвачены существующими правилами ВТО. Так, законодательство ВТО в целом полагается на Международный валютный фонд (МВФ), когда речь идет о нечестной манипуляции валютой. Юрисдикция ВТО ограничена узкими вопросами конкретных субсидий, а в юрисдикции МВФ находятся вопросы обменных курсов. Кроме того, законодательство ВТО не слишком сильно в обеспечении честных условий труда. Оно также не всегда дает механизмы решения вопросов с возвратом налога на добавленную стоимость (НДС) экспортерам, если только возврат НДС не обусловлен использованием внутренних требований к содержанию или иным образом равнозначен субсидии, как ее определяют правила ВТО. Наконец, соглашения ВТО разрабатывались задолго до подъема цифровой экономики. А потому у них зачастую нет механизма для международного разрешения споров в связи с жалобами, поданными технологическими компаниями США и других иностранных государств.

В таких сферах, хотя торговые практики Китая и могут быть проблемными и вредить иностранным фирмам, трудно обвинить Китай в собственно нарушении торговых обещаний. Можно лишь ограничиться заявлением, что Китай, возможно, дает задний ход в плане приверженности открытым рынкам и торговой взаимности. Необходим новый импульс в сфере переговоров по новым обязательствам и обновления торговых правил для XXI века. Пока это не будет сделано, дополнительные усилия по принуждению Китая к выполнению своих торговых обязательств через жалобы в ВТО не приведут ни к чему большему.

Все это означает, что ответ на вопрос, заданный выше, зависит от конкретной китайской торговой практики, о которой идет речь. Несомненно, в некоторых сферах Китай не сдержал своих обещаний. Но во многих других выполнил их досконально. А по некоторым вопросам проблема заключается в самих обещаниях, точнее, в их неполном охвате. Китай искусно извлекает выгоду из пробелов в законодательстве ВТО, чтобы продвигать конкретные промышленные и квазимеркантилистские решения к выгоде собственных производителей. Может быть, такие практики и помогают Китаю развивать производственную цепочку. Но они также содействуют росту популистской напряженности в развитых странах и постепенному разрушению торговой экосистемы, которая способствовала восхождению Китая.

18. Как китайские нувориши помогают нуждающимся?

Тони Сейч

Одной из самых поразительных особенностей последних лет в Китае стал рост индивидуального благосостояния. Для Коммунистической партии Китая это еще неисследованные воды. Перед партией, до сих пор проповедующей марксизм как руководство к пониманию общественного устройства, изобилие миллиардеров, способных тратить деньги независимо от государства, ставит новые вопросы. С тех самых пор, как Генеральный секретарь КПК Цзян Цзэминь выдвинул в 2002 году существенное изменение политики, известное как «тройное представительство», которое проложило частным предпринимателям путь к вступлению в изначально пролетарскую партию, сохранялись подозрения, как именно сверхбогачи воспользуются своим богатством. В целом подход Пекина был направлен на ассимиляцию этой новой элиты с институтами и нормами, включающими их в более традиционно выглядящие «ленинистские» структуры и тем самым гарантирующие, что их благотворительные порывы будут совпадать с официальными приоритетами.

Данная статья вначале рассматривает рамки, разработанные государством для управления растущим благосостоянием, а затем переходит к благотворительной деятельности нуворишей.

В настоящее время возникает более четкое понимание, как именно КПК надеется канализировать это новое богатство и ограничить его способность содействовать созданию гражданского общества, независимого от покровительства государства. Так, режим принял новые законы, такие как закон Китая о благотворительных организациях, направленные одновременно на регулирование этого сектора и на поощрение более масштабных пожертвований в сектора, одобренные центральным правительством.

В последние годы по ряду причин китайцы были не слишком щедры, и в 2015 году Китай занимал 144-е место во Всемирном индексе благотворительности, выстраивающем глобальный рейтинг благотворительных пожертвований. Например, в 2013 году сотня крупнейших филантропов Китая пожертвовала меньше, чем основатель Фейсбука Марк Цукерберг и его супруга. На данный момент большая часть пожертвований поступала от корпораций, а не от частных лиц, за исключением 2008 года, когда масштабное землетрясение в Сычуане вызвало всплеск сострадания. Но это воодушевление вскоре пошло на убыль из-за различных скандалов в благотворительном секторе, сообщений о масштабной коррупции и малого числа надежных организаций, которым можно было бы делать пожертвования. Так, Китайское общество Красного Креста столкнулось с резким падением пожертвований после 2011 года, когда женщина по имени Го Мэймэй, называвшая себя одной из его управляющих, опубликовала фотографии своей роскошной повседневной жизни, что вызвало вопросы общественности, как Красный Крест использует средства. Хотя ее история оказалась ложью, она все же повлекла за собой вопросы о надлежащем надзоре и использовании средств благотворительными организациями и поспособствовала уменьшению вклада общественности. (В сентябре 2015 года Го была оштрафована и получила пять лет тюрьмы за содержание подпольного казино!)

Осторожность, ограничивавшая индивидуальные пожертвования, еще увеличилась из-за нормативных документов, неясных или не поощрявших пожертвования на благотворительность. Так, когда Джек Ма, глава крупнейшей компании в сфере интернет-торговли Alibaba, учредил благотворительный фонд, он сделал это в Сингапуре, так как назвал китайские правила «пока несовершенными». Далее, недостаточная ясность в вопросе налоговых льгот, крайне высокий уровень выплат для фондов и очень небольшие разрешенные административные расходы – все это мешает жертвовать через фонды или другие благотворительные организации. Благотворительные фонды обязаны выплачивать 8 % от пожертвований за год на различные достойные цели – сравним с типичными в США выплатами в размере 5 %, – в то время как их фонды целевого капитала должны выплачивать 20 % от ежегодных сборов в виде налогов правительству. Более низкий уровень выплат в США позволяет фондам сохранять устойчивость, а кроме того, по налоговому законодательству США они являются организациями, освобожденными от налогов.

Учреждение фонда может обойтись дорого – местный фонд потребует два миллиона жэньминби (RMB, «народных денег»), фонд национального уровня – 20 миллионов RMB (один доллар США равен 6,7 RMB). Конечно, такой высокий уровень выплат, нехватка эффективных налоговых льгот и высокий порог вхождения могли быть установлены намеренно, чтобы помешать развитию фондов, не спонсируемых государством. До того как было принято действенное законодательство для контроля этого сектора и управления им, КПК с подозрением относилась к любой организации, которая могла обзавестись собственными источниками финансирования и действовать с беспокоящим партию уровнем свободы. В результате даже те компании, которые учреждали фонды, все еще проводили большую часть заработной платы и других административных расходов через корпорацию.

С учетом своего происхождения, Коммунистическая партия всегда недоверчиво относилась к индивидуальному богатству. В последнее время акцент режима Председателя Си Цзиньпина на борьбе с коррупцией заставил местных чиновников, справедливо или нет, осторожно подходить к использованию частных средств. Учитывая многочисленные сообщения о сговоре между правительственными чиновниками и местными предпринимателями, это неудивительно. Официальные СМИ публиковали много докладов о тесных, но незаконных отношениях между богатыми бизнесменами и правительственными чиновниками, которые привели к уголовным делам.

Закон о благотворительности, вступивший в силу в сентябре 2016 года, стремится внести ясность в ситуацию и гарантировать, что благотворительность будет направлена в области, пользующиеся официальной поддержкой. Его плюс в том, что он дает широкое определение одобряемых видов благотворительности и типов организаций, которые могут ею заниматься. В список включены фонды, общественные объединения, благотворительные организации (ранее именовавшиеся гражданскими непроизводственными объединениями) и неопределенные «другие формы организаций». Это должно открыть поле деятельности для более широкого спектра благотворительных организаций. Однако направления, получающие поддержку, ограничены неполитизированными векторами, такими как борьба с бедностью, забота о престарелых и сиротах, помощь при катастрофах и содействие образованию, науке, культуре и спорту. Организации, которые сочли заслуживающими доверия, больше не должны будут проходить процесс двойной регистрации, сначала находя спонсора, затем регистрируясь в соответствующем бюро Министерства гражданской администрации. Теперь они могут пропустить первый шаг и напрямую регистрироваться в соответствующем органе гражданской администрации. И, что важнее всего, будет разрешен публичный сбор средств, но только если заранее получена лицензия. Административные расходы не могут превышать 10 % от всех трат за любой отдельно взятый год, что не позволяет организациям слишком разрастаться. Наконец, будут налоговые льготы, но закон не уточняет, как они будут работать.

Таким образом, новая правовая база должна стимулировать более массовые пожертвования. Разговоры с некоторыми новыми благотворителями показывают, что они действительно заинтересованы в том, как воздать должное обществу, которое сделало их богатыми, и какие для этого могут быть самые эффективные способы. Некоторые интересуются великими филантропами «позолоченного века» Америки, такими как Джон Д. Рокфеллер, фонд которого направил немалые средства на строительство Пекинского объединенного медицинского колледжа и спонсировал его работу, пока в 1949 году к власти не пришли коммунисты. Современных китайцев также завораживают благотворители новой технологической эры, такие как Билл Гейтс и Марк Цукерберг.

Итак, что же делают богачи? Некоторые ответы дает исследование сотни крупнейших благотворителей Китая, проведенное Центром демократического управления и инноваций Роя и Лилы Эш при Школе управления им. Джона Ф. Кеннеди в 2015 году (http://chinaphilanthropy.ash.harvard.edu). Пожертвования в сумме 3,8 миллиарда долларов составили приблизительно 25 % всей благотворительности в Китае, что равняется 0,03 % общей экономической производительности Китая. (В целом пожертвования на благотворительность в Китае составляют 0,12 % ВНП – для сравнения, в США эта цифра равна 2,1 %.) Но эти данные, возможно, недооценивают китайскую благотворительность, так как они не учитывают пожертвования храмам, церквям и клановым ассоциациям.

Интересно то, что подавляющее большинство пожертвований носит местный характер – дарители выделяют деньги на проекты внутри своего населенного пункта. Это означает, что благотворительность мало способствует уменьшению неравенства регионов – важнейшей проблемы Китая. Так, Тибет получил лишь 0,01 % всех пожертвований, в то время как Пекин – 15,7 %. Поскольку Пекин – столица, неудивительно, что корпорации, базирующиеся по всей остальной стране, желая, вероятно, завоевать благосклонность через пожертвования, обеспечили почти 90 % всех поступлений. Вероятно, это связано с высокой концентрацией научных учреждений в столице: образование – поощряемая область для пожертвований. В свою очередь, благотворители, находящиеся в Пекине, проявили больше всего желания жертвовать организациям в других областях и перевели невероятную долю в размере 86,5 % своих средств в другие регионы. Самой популярной сферой для благотворителей оказалось образование – она получила более 70 % всех пожертвований.

Большинство благотворителей (71 %) склонны поддерживать только один род деятельности, причем, повторим, образование пользуется наибольшей благосклонностью (59 из 100 благотворителей вложились в эту сферу, что составило 57,5 % от их общих пожертвований). В США поддержка образования, на которую приходится 15,4 % пожертвований, идет второй после пожертвований религиозным учреждениям и мероприятиям, получающим 33 % всех пожертвований. Всего семь ведущих благотворителей поддерживали два разных вида деятельности, а Джек Ма стал единственным из первой сотни, кто вложился в четыре разных сферы: образование, экология, социальное обеспечение и помощь жертвам катастроф. С учетом внимания к проблеме ухудшения экологической обстановки и тревог партийного руководства по поводу загрязнения воздуха в основных городах, очень мало благотворительных долларов ушло на поддержку чистого воздуха – всего 0,9 % от общей суммы.

Новый Закон о благотворительности дает надежду, что эта область может расшириться и стать более упорядоченной. Действительно, из ста крупнейших благотворителей около половины уже учредили личные или семейные фонды, и эта цифра, вероятно, будет расти. Уже зарегистрирован первый независимый учебный центр по благотворительности в южном промышленном центре Шэньчжэнь, учрежденный совместно с Китайским институтом исследований благотворительности Пекинского педагогического университета. Но, как показали некоторые американские исследования, состоятельные частные предприниматели не только были вовлечены в сотрудничество с государством – во многом они разбогатели благодаря государственной политике, особенно после того, как в 2001 году Китай вступил во Всемирную торговую организацию, что открыло ему более широкий доступ на иностранные рынки. Они проявили мало интереса к противостоянию власти партии и государства, и нет никаких признаков, что пожертвования на благотворительность будут спорить с коммунистическими приоритетами или поддерживать виды деятельности и группы, отброшенные партией на обочину.

Если взглянуть дальше, становится ясно, что эти новые законы и другие нормативные документы пойдут на пользу тому, что называется «организованные правительством негосударственные организации» (ГОНГО) или организации, учрежденные партией и тесно связанные с правительством. Образование останется приоритетом, в выигрыше также окажутся поставщики социальных услуг. Акцент на последней группе подтвержден ее упоминанием в Законе о благотворительности. Напротив, защита групп, которые считаются «маргинализованными», будет пристально отслеживаться и вряд ли получит многое от будущих пожертвований. Отсутствие необходимости в спонсорской структуре упростит индивидам с хорошей историей и связями регистрацию их фондов или благотворительных учреждений. Как бы то ни было, публичный сбор средств будет тщательно отслеживаться в связи с необходимостью иметь официальный сертификат.

С другой стороны, как видно из новых правил, вступивших в силу 1 января 2017 года, иностранные благотворительные структуры, скорее всего, будут подвергаться более тщательной проверке – для них сохраняется двойная регистрация и введена новая обязанность регистрироваться в Министерстве общественной безопасности, а не в Министерстве гражданской администрации. КПК намного больше склонна доверять собственным богатым гражданам, порожденным системой, которую она контролирует, чем иностранным структурам, чьи истинные задачи могут вызвать подозрения. Результатом вполне может стать расширение китайского третьего сектора (добровольные и общинные организации), в то время как пространство для свободных ассоциаций как части нормального гражданского общества может существенно сократиться.

19. Чему Китай может научить нас в области борьбы с бедностью?

Нара Диллон

В 2015 году ООН с большой помпой объявила, что Цель развития тысячелетия (ЦРТ) по искоренению крайней бедности достигнута. Используя международную черту бедности Всемирного банка в размере 1,25 доллара в день, ООН вычислила, что число людей в мире, живущих за этим порогом, снизилось с 1,9 миллиарда в 1990 году до 836 миллионов в 2015 году. Такой показатель бедности предназначен для выявления людей, испытывающих затруднения с обеспечением базовых жизненных нужд, в особенности достаточного пропитания.

Продвижение к этой глобальной цели было неравномерным. В целом, 55 развивающихся стран достигли цели в рамках ЦРТ, и многие существенно превзошли ее. Но эти показатели контрастируют с 19 странами, столкнувшимися с увеличением бедности в тот же самый период. Но одна из 55 историй успеха выделяется на фоне остальных. Китай в одиночку обеспечил более половины мирового спада крайней бедности. Более того, цель ООН по снижению бедности не могла бы быть достигнута, если бы Китай значительно не перевыполнил цель ЦРТ, уменьшив число случаев крайней бедности на 94 %.

Как они это сделали? Ответ непрост, и некоторые китайские политические стратегии нелегко воспроизвести в развивающихся странах с другими экономическими и политическими системами. Но в целом китайская стратегия по снижению бедности несет в себе важные уроки для мировой борьбы с этой проблемой. Эта стратегия состоит из трех ключевых элементов: статистика, развитие и социальное обеспечение.

Первый элемент китайской стратегии борьбы с бедностью – статистика. В отличие от других коммунистических стран (например, Кубы), китайское правительство предприняло усилия по измерению бедности, разработав собственные стандарты и изучив ряд международных методик, включая черту бедности Всемирного банка и «подход в плане возможностей» экономиста и философа Амартии Сена. Ученые спорят о качестве правительственной статистики, но данные собираются и публикуются. Кроме того, китайские и иностранные ученые провели обширные опросы и эксперименты для изучения изменчивой природы бедности и воздействия политики по уменьшению бедности. Эти данные играют важную роль в политическом процессе, помогая китайским чиновникам адаптировать программы и отвечать на меняющуюся ситуацию в сфере бедности.

Статистика также дает нам картину того, как выглядит крайняя бедность в сегодняшнем Китае. Типичный китаец, живущий за чертой бедности Всемирного банка, – девочка из горных районов Западного Китая. Она ходит в начальную школу в родном селе, соединенном с внешним миром грунтовыми дорогами и находящемся более чем в 75 милях от ближайшей железнодорожной станции. Ее семья живет за счет сельского хозяйства, выращивая большую часть пропитания самостоятельно и продавая остатки, что приносит небольшой денежный доход. В ее доме есть электричество, но нет водопровода. Больше всего ее семья беспокоится в экономическом плане о расходах на учебу и здравоохранение. Это беспокойство обосновано: здоровье ее родителей и ее собственное образование – лучший путь к выходу из бедности через тяжелый труд и лучшие возможности трудоустройства.

Второй элемент китайской стратегии для помощи таким обедневшим семьям – экономическое развитие. Поскольку быстрый экономический рост Китая привлек такое пристальное внимание СМИ, этот аспект борьбы с бедностью, казалось бы, легко понять, хотя другим развивающимся странам и трудно его воспроизвести. Но на самом деле превращение экономического роста в уменьшение бедности идет сложными путями. Более того, эта сложность говорит о важности политических стратегий по преобразованию экономического роста в повышение доходов, которые или широко распределяются, или действенно перенаправляются бедным. Даже если немногие страны способны сравняться с Китаем по темпу экономического развития, такая политика может помочь бороться с бедностью при более типичных темпах роста.

Крупнейший прорыв в деле сокращения бедности Китай совершил в 1980-е годы благодаря ряду сельскохозяйственных реформ, поднявших доходы большинства сельских семей. Так, китайская кампания по отказу от сельскохозяйственных коллективов в конце 1970-х и начале 1980-х годов оказала огромное влияние на ситуацию с бедностью. Это движение земельной реформы усилило побуждающие к работе факторы, дав фермерам контроль над производством. Реформа также повлекла за собой справедливое распределение земли, обеспечив широкое потребление прибыли от сельскохозяйственной продукции. В сочетании с рыночными реформами, позволившими фермерам продавать избытки на частных рынках, резко возросло сельскохозяйственное производство и доходы.

И все же единственное самое важное политическое решение по снижению бедности в 1980-е годы не имело никакого отношения к рыночной реформе. Правительство также существенно повысило закупочные цены, включая повышение цен на зерно на 91 % с 1978 по 1985 год. Политика, стоявшая за этим повышением цен, обозначила резкий поворот в стратегии экономического развития, убрав «ножницы цен», использовавшиеся главными плановиками для генерации капитала, необходимого для сталинистских темпов индустриализации. Намеренно устанавливая низкие цены на сельскохозяйственную продукцию, плановики эпохи Мао поддерживали достаточный для выживания уровень жизни в селе и перенаправляли любые экономические излишки из сельскохозяйственного сектора в инвестиции в городскую промышленность. Увы, оказалось, что эти коммунистические стратегии экономического развития завели не туда. Решение Китая покончить с «ножницами цен» в 1980-е годы показало себя более эффективным подходом к экономическому развитию. В то же время такая политика привела к первым серьезным подвижкам уровня жизни в селе с 1950-х годов.

На первый взгляд, подобная политика подходит лишь для других коммунистических и полусоциалистических стран, перераспределяющих землю и контролирующих сельскохозяйственные цены, а потому нерелевантна для борьбы с бедностью в большинстве современных стран. Но, поскольку очень многие капиталистические политики развития также характеризуются сильным креном в сторону города, более широкий подход к ограничению степени таких кренов в экономических развитиях также мог бы помочь снизить уровень крайней бедности и в капиталистических странах. Поддержка развития сельского хозяйства дополняет индустриализацию. Она может содействовать цели повышения благосостояния общества в целом и в то же время решает проблемы бедняков в сельской местности, больше всего рискующих столкнуться с крайней нищетой.

С тех пор как китайское правительство постепенно свернуло центральное планирование в конце 1980-х – начале 1990-х годов, экономику Китая все больше определял рынок. Вместе с тем политика Китая по снижению бедности все больше уподоблялась стратегиям, используемым в капиталистических странах. В результате уроки Китая можно перевести из общих принципов в более конкретные политические решения.

С ростом индустриализации в прибрежном Китае в 1990-е годы трудоустройство вне села и миграция из сельских районов в городские стали важнейшими силами, снижающими уровень нищеты. Но даже с таким ростом возможностей для диверсификации доходов сельских домохозяйств темп снижения нищеты замедлился более чем наполовину по сравнению со скоростью, взятой в 1980-е годы. Новые рабочие места доставались не так часто, как прирост сельскохозяйственной продукции и цен.

Причины бедности также со временем стали разнообразнее. Так, быстро растущие цены на здравоохранение стали одной из главных причин бедности в сельской местности в 1990-е годы. Кроме того, приватизация и реформа государственного сектора промышленности привели к деиндустриализации и возникновению городской бедности в городах «ржавого пояса» Китая[15] в конце 1990-х – начале 2000-х годов.

В ответ на эти перемены правительство Китая задумалось о том, как ориентировать целевые программы экономического развития на бедных. Принятая в 1994 году региональная программа по снижению бедности предоставила гранты и субсидируемые займы 592 бедным округам, где подушевой доход упал ниже среднего по стране. Эти ресурсы были направлены на продвижение трудоустройства вне сельского хозяйства, диверсификацию сельскохозяйственных культур и развитие инфраструктуры, в особенности проекты по строительству дорог. Эта программа подняла темпы экономического роста в округах, но в большинстве случаев не смогла существенно ускорить снижение бедности. Отчасти проблема заключалась в сложности эффективного распределения прибыли от этих программ по округам. Бедность существенно понизилась там, где эти ресурсы создавали рабочие места, доступные для бедных, или прокладывали дороги, соединявшие их с рынками. Но зачастую самый значительный рост доходов доставался более состоятельным селам и домохозяйствам в этих округах. В 2001 году правительство Китая сдвинуло фокус программы с уровня округа на уровень села в попытке более эффективно работать с бедными.

В этом контексте все большее значение стал приобретать третий элемент китайского подхода к борьбе с бедностью – социальное обеспечение. Правительство Китая за последние двадцать лет создало целый спектр новых программ социального обеспечения, еще в большей степени направленных на снижение бедности через фокусировку на бедных людях, а не бедных районах.

Эти новые страховочные программы отражают еще один сдвиг в экономической политике Китая, долгое время основывавшейся на идее, что между социальным обеспечением и экономическим развитием существуют необходимые компромиссы. Вместо этого политики Китая все больше стремятся интегрировать экономическую и социальную политику, рассматривая программы социального обеспечения, предотвращающие крайнюю бедность и повышающие трудовой капитал, как инвестиции в долгосрочный, стабильный экономический рост. Так, в 1999 году правительство приняло масштабную новую программу социальной помощи городскому населению для упрощения реформы государственного сектора промышленности. В 2007 году эта программа была распространена на сельскую местность, создав страховку для бедных семей, чьи доходы ниже черты бедности, установленной местными органами власти. Пособия, предоставляемые программой, значительно варьируются в зависимости от прожиточного минимума и финансовых возможностей местных органов власти, но задача состоит в том, чтобы покрыть базовые нужды людей, которые не могут обеспечить себя собственными силами.

Кроме того, в 2008 году правительство Китая внедрило национальную программу медицинского страхования в селе. Хотя новые сельские медицинские кооперативы дают более ограниченные пособия, чем их городские аналоги, они решают одну из новых причин бедности в селе, покрывая от 70 % стоимости лечения в стационаре. Еще одной формой инвестиций в трудовой капитал стало решение 2006 года об отмене платы за обучение в сельских школах, сопровождавшееся новыми выплатами от центрального правительства для покрытия дефицита бюджета.

Единственный элемент китайской стратегии по борьбе с бедностью, который вряд ли примут другие страны, – политика «Одна семья – один ребенок». Правительство весьма успешно убедило большинство китайцев, что такая политика является необходимой жертвой для достижения экономических целей страны, даже несмотря на то, что она быстро стала политикой «Одна семья – один ребенок» в городах и «Одна семья – два ребенка» в сельской местности. Теперь, когда с ней покончено, демографы задаются вопросом, мог ли более плавный, естественный спад рождаемости, следующий за экономическим развитием и урбанизацией, дать сравнимые результаты, не создавая проблем столь быстрого старения общества.

Председатель Си Цзиньпин поставил задачу полностью ликвидировать крайнюю бедность в Китае к 2020 году, побудив местных чиновников использовать все эти программы для решения проблем семей, живущих за чертой бедности. Возможно, эта цель более масштабна, чем устремления большинства развивающихся стран, но объединение статистики, развития и социального обеспечения в стратегии борьбы с бедностью не является характерной чертой Китая или коммунизма. Аналогичный подход можно адаптировать для решения различных проблем, с которыми сталкиваются остальные 784 миллиона человек, живущих в крайней нищете в Азии и Африке на сегодняшний день.

Конечной характеристикой современной китайской стратегии по борьбе с бедностью, значимой для других стран, можно назвать не какой-то принцип или политику, а скорее концепцию снижения бедности как непрерывного движения к цели. По мере преодоления старых препятствий на пути к общему благоденствию появляются новые источники бедности, требующие новых решений. И, что важнее всего, растущие ожидания и усиливающееся неравенство заново определяют представления о бедности в Китае. Добиться, чтобы юным девушкам в отдаленных горных селениях хватало еды – историческое свершение, но эти дети все чаще хотят от жизни большего, нежели просто избежать трудностей, которые пережили их родители и дедушки с бабушками. Даже после того, как Китай ликвидирует проблему крайней бедности, перед ним все еще будет стоять вопрос о том, как удовлетворить нужды и стремления бедняков.

IV. Окружающая среда

20. Может ли Китай бороться с загрязнением воздуха и глобальным потеплением?

Майкл Б. Макэлрой

В декабре 2015 года представители 196 стран-участниц Рамочной конвенции ООН об изменении климата (РКИК ООН) встретились в Париже для решения проблемы климатических изменений антропогенного происхождения. Основной их причиной является выброс углекислого газа (CO_2) в результате сжигания ископаемого топлива – угля, нефти и природного газа. Китай – крупнейший его источник на национальном уровне. При отсутствии всеобъемлющей стратегии для решения этой проблемы Китай, а с ним и весь мир, будет вынужден адаптироваться к нестабильному и потенциально опасному климатическому будущему, с высокой вероятностью роста разрушительных чрезвычайных погодных явлений: периодов сильной жары, наводнений и засух. В то же время Китай сталкивается с еще более насущной проблемой: загрязнением воздуха, угрожающим здоровью населения. Эти проблемы неразрывно связаны. Решение проблемы изменения климата в конечном счете потребует глубоких преобразований в энергетическом хозяйстве Китая, сдвига с сегодняшней опоры на ископаемое топливо к менее опасным вариантам, таким как энергия ветра, солнца, атома и воды. Если Китай успешно справится с этим переходом, качество воздуха может восстановиться до первозданного состояния. Но сделать это будет непросто.

Стороны РКИК ООН поставили задачу ограничить дальнейший рост средней температуры земной поверхности до не более чем 2°C свыше стандарта доиндустриальной эпохи. Ее выполнение потребует сложных и во многом беспрецедентных перемен в удовлетворении будущих потребностей в энергии разными странами. Приоритетом должно стать снижение выброса CO_2, наиболее распространенного из парниковых газов (ПГ), играющих центральную роль в регулировке объема инфракрасного теплового излучения с земли в космос. Рост концентрации ПГ при сохранении всех остальных факторов приведет к заметному росту поглощения солнечной энергии земной поверхностью, что повлечет за собой не только повышение среднемировой температуры, но и к росту количества тепла, хранящегося в океане. Вероятным результатом станет будущее с совсем другим климатом, и к этой перспективе мы можем оказаться не готовы: экстремальные температуры и уровень осадков, возросшая частота наводнений и засух, более сильные бури, а в дальнейшем – катастрофический подъем уровня моря. Сжигание ископаемого топлива является главным источником избытка CO_2, накопившегося в атмосфере за последние несколько столетий.

Анализ воздуха, заключенного во льду, добытом бурением в центральных регионах Антарктиды, показывает, что на протяжении большей части последних 850 000 лет концентрация CO_2 менялась от 180 до 280 частей на миллион (ppm) – ниже в ледниковые периоды, выше в теплые межледниковые периоды, которыми геологическая история размечена примерно через каждые 100 000 лет. Концентрация взлетела приблизительно 150 лет назад, отклонившись от давней тенденции, в ответ на возросший спрос на энергию, связанный с промышленной революцией. Она принялась расти намного быстрее во второй половине XX века, и сейчас она превышает 400 ppm. Даже если принять самые оптимистичные прогнозы по ограничениям выбросов в атмосферу, принятые на Парижской конференции, в ближайшие десятилетия содержание CO_2, вероятно, возрастет до значений, невиданных с тех пор, как 65 миллионов лет назад по земле бродили динозавры.

Ключевое событие, касающееся планов решения климатической проблемы, произошло в Пекине 11 ноября 2014 года, накануне встречи в Париже. Председатель Си Цзиньпин и президент Барак Обама приняли решение ограничить будущие выбросы ПГ, производимые их странами. Сейчас Китай является крупнейшим в мире государством – источником ПГ, обогнав США в 2006 году. Обязательство Председателя Си гласило, что выбросы Китая достигнут пика к 2030 году или раньше, и к тому времени неископаемые источники энергии должны достичь в Китае 20 % общего потребления первичных энергоресурсов. Чтобы понять эту цифру в контексте – в 2012 году уголь составлял 73 % потребления первичных энергоресурсов в Китае. Президент Обама пообещал, что в 2025 году США будут производить на 26–28 % меньше продуктов сгорания, чем в 2005 году. Оба обещания были весьма амбициозны, они побуждали другие страны выдвинуть сравнимые планы при подготовке к Парижской конференции. Как говорилось в справке, выпущенной Белым домом, «обязательства Си потребуют от Китая развернуть к 2030 году дополнительные мощности в объеме 800–1000 GW [гигаватт] ядерной, ветряной, солнечной энергии и других генерирующих мощностей с нулевыми выбросами – это больше, чем все существующие на сегодня угольные электростанции в Китае и близко к общему текущему объему генерирующих мощностей в США».

Заявление Председателя Си можно рассматривать как логическое продолжение инициатив, намеченных ранее в 11-м и 12-м Пятилетних планах экономического развития в Китае. Затем были сформулированы и объявлены задачи на более близкие сроки. В них ставится цель довести (снизить) потребление угля до 4,2 миллиарда тонн, а долю природного газа в первичных энергоресурсах – до 10 %, и при этом повысить мощности ядерной энергии до 58 GW при строящихся дополнительных мощностях в 30 GW, мощности гидроэлектростанций – до 350 GW, вложить средства в ветряные системы, чтобы они могли достичь 200 GW, поднять солнечную фотоэнергетику до 100 GW, а долю неископаемых энергоресурсов – до 15 % общего потребления первичных энергоресурсов; все эти цели должны быть достигнуты к 2020 году[16]. Если допустить, что эти грандиозные цели достижимы, вероятность того, что Китай сможет выполнить поставленные Си долгосрочные задачи, вполне реальна.

Как говорилось ранее, у Китая есть и другие важные причины урезать использование ископаемого топлива, помимо глобального потепления. Китаю необходимо решать проблемы, связанные с эпизодами серьезного загрязнения воздуха, угрожающего здоровью населения. Источники этого загрязнения можно разделить на прямые и косвенные. Пример первой категории – дым от сжигания низкокачественного необработанного угля. Помимо ряда углеродных соединений, образующихся в результате неполного сгорания, которые все вместе называют копотью, дым может содержать множество ядовитых газов, в том числе диоксид серы (SO_2), оксиды азота и окись углерода (CO). Их источник обычно очевиден. Его можно непосредственно наблюдать, когда он выходит из дымовых труб фабрик и заводов, печей домов, отапливаемых углем, и выхлопных труб проезжающих автомобилей и грузовиков. С проблемой можно разобраться, принимая меры по ликвидации источника. Но зачастую нужно происшествие с огромным уровнем загрязнения, чтобы простимулировать действия.

При происшествии с загрязнением воздуха из-за прямых выбросов в Лондоне в 1952 году погибло более четырех тысяч человек, некоторые просто падали замертво на улицах. Катастрофу вызвало накопление прямых выбросов в атмосфере – ситуация, возникшая из-за необычного метеорологического явления, именуемого температурной инверсией или повышением температуры воздуха с высотой. Это привело к необычно стабильной атмосфере, препятствовавшей рассеиванию дыма и вредных газов от городских фабрик и домов на протяжении четырех дней, с 4 по 8 декабря. Политическая реакция не заставила себя ждать. Парламент запретил использовать в городе мягкий (бурый) уголь, и законодательство было существенно дополнено, чтобы пресечь отопление углем во всех городских домах Соединенного Королевства. Китай в настоящее время сталкивается не только с воздействием загрязняющих веществ, схожих с теми, что вызвали проблемы в Лондоне, но и с воздействием продуктов, образующихся от вторичных реакций в атмосфере. И эту проблему, соответственно, сложнее решить.

Для Китая тревожный звонок прозвучал в январе 2013 года. Изначально внимание привлекло скопление мелкодисперсных частиц (менее 2,5 микрометров в диаметре, именуемых PM2,5 или дымкой) в атмосфере. В самом начале тревогу подстегнули распространившиеся в СМИ результаты замеров PM2,5 с крыши посольства США в Пекине. Данные говорили о том, что концентрация PM2,5 значительно превышает уровни, о которых сообщали правительственные источники. Загрязнение было настолько серьезным, что порой было невозможно опознать ближайшие предметы уже на другой стороне улицы. Однако куда серьезнее проблем с видимостью были возможные последствия ядовитой смеси для здоровья людей. Эти взвешенные частицы настолько мелки, что могут проникать глубоко в легкие и попадать в кровоток, что приводит к серьезным и даже опасным для жизни проблемам сердечно-сосудистой и дыхательной систем в районах, подвергшихся загрязнению, и у особо уязвимых лиц.

Положение, сложившееся в 2013 году, усугубила метеорологическая инверсия, накрывшая большую площадь Восточного Китая почти на весь январь – более масштабная и устойчивая версия условий, виновных в катастрофе в Лондоне 60 лет назад. Комментируя случившееся в Китае, Los Angeles Times сообщила 13 января, что загрязнение «перекрыло автомагистрали, повлекло за собой отмену авиарейсов и спортивных событий, отправило бесчисленное множество людей в больницы с жалобами на болезни дыхательных путей». Официальная газета China Daily прокомментировала, что «качество воздуха в крупных городах могло бы быть лучше, если бы было уделено больше внимания плотности многоэтажной застройки, посажено больше деревьев пропорционально количеству жилых районов, а количество автомобилей взято под строгий контроль». Реакция общественности была незамедлительной, побуждая центральное правительство принять жесткие меры для решения проблемы с помощью нового Плана действий для предупреждения и контроля загрязнения воздуха. Количество китайских городов, в которых предстояло замерить уровень PM2,5, выросло более чем вдвое, результаты выкладывались в реальном времени на правительственных сайтах. Кредит доверия центральному правительству серьезно зависит от необходимости решить эту крайне насущную проблему. Для широкой общественности она отчетливо приоритетнее, чем угроза глобального потепления.

Парадоксальным образом загрязнение воздуха «по-китайски» может оказать положительное воздействие на климат. Часть мелкодисперсных частиц, создающих его, окрашена относительно ярко. К тому же они обладают способностью увеличивать концентрацию зародышей кристаллизации, отвечающих за формирование облаков: чем больше частиц, образующих облака, тем выше их отражающая способность. Непосредственным результатом может стать усиление отражения солнечных лучей, что в некоторой степени уравновесит избыток тепла, удержанный в результате роста концентрации ПГ. Тем не менее это не следует понимать как оправдание решения отложить действия по изменению условий, вызывающих появление этой ядовитой смеси из локальных и региональных загрязнений.

Физические и химические факторы, являющиеся причиной косвенных источников загрязнения, могут быть крайне сложными. В отсутствие детального понимания соответствующих процессов действия по решению конкретных проблем рискуют оказаться контрпродуктивными, то есть принести скорее вред, чем пользу. Опыт борьбы с фотохимическим смогом в США в 1950-е – 1960-е годы – как раз такой случай. Властям понадобилось некоторое время, чтобы сделать вывод: в первую очередь за легочные проблемы жителей Лос-Анджелеса отвечает повышенный уровень озона. Косвенные свидетельства указывали, что важным фактором, содействующим ему, является автомобиль, хотя транспортные средства не производят озон непосредственно. Скорее он образовывался в результате фотохимической реакции в атмосфере, которой подвергались оксиды азота и углеводороды в присутствии солнечного света, а автомобильные выхлопы служили первичным источником оксидов азота. Углеводороды появляются как из антропогенных, так и из природных источников, в числе последних – потенциально значительная доля от растений и деревьев. Высокий уровень озона находится в критической зависимости от относительной величины содержания оксидов азота и углеводородов. В одном варианте снижение выбросов оксидов азота может привести к увеличению концентрации озона (условие, при котором химическая промышленность считается ограниченной в углеводородах). В другом может произойти противоположное: больше оксидов азота – больше озона (ограничены оксиды азота). Руководство Китая может столкнуться с подобной дилеммой при решении проблемы, вызванной повышенным содержанием PM2,5.

Фракция загрязнения воздуха в Китае, приходящаяся на PM2,5, содержит множество химических компонентов, включая органический углерод, элементарный углерод, сульфаты и нитраты. Состав и плотность таких частиц существенно варьируется во времени и пространстве. Выбросы прекурсоров (вещества, участвующие в реакции, приводящей к синтезу каких-либо сложных соединений, опасных для здоровья) содержат такие газы, как SO_2, оксиды азота и аммиак (NH_3). Сжигание угля, а также, в меньшей степени, нефти и газа – главные источники SO_2 и оксидов азота, в то время как сельское хозяйство, животноводство и потенциально отходы человеческой жизнедеятельности участвуют в производстве и выбросе NH_3. Степень тяжести конкретного эпизода загрязнения определяется множеством факторов. Первый – состав и интенсивность выбросов. Второй – преобладающие метеоусловия, заставляющие эти выбросы рассеиваться или удерживаться. Третий – фотохимическое состояние атмосферы на момент выброса, способное ускорить или замедлить темп, с которым SO_2 и оксиды азота превращаются в сульфаты и нитраты, образующие взвесь. Если выброс достаточно серьезный, он может начать поддерживать сам себя. Поглощение солнечного света взвесью может нагревать атмосферу наверху, в то же время срезая интенсивность солнечного света, достигающего поверхности. Непосредственным результатом может стать более холодная поверхность при более теплой атмосфере, что повышает атмосферную стабильность и – в результате – эффективность удержания загрязнений. Очевидно, что проблема многогранна. Как бы то ни было, крайне важно решить ее или, по крайней мере, взять под контроль.

Возвращаясь к вопросу, заданному в заголовке статьи: может ли Китай успешно решить проблемы загрязнения воздуха и глобального потепления, с которыми он сталкивается, – я прихожу к выводу, что может. Но это будет нелегко. Ближайшим приоритетом следует определить борьбу с загрязнением воздуха. Существуют технологические возможности ограничить выбросы обычных загрязняющих веществ, таких как оксиды азота, SO_2 и взвешенные частицы. Их следует осуществить так масштабно и быстро, как только можно. Важно будет также поощрять исследования для лучшего понимания стоящих за этим физических и химических процессов. Это может послужить эффективным руководством для будущей политики. В долгосрочной перспективе, если мы будем успешно решать вопрос глобального потепления, можно ожидать, что проблема загрязнения воздуха канет в историю. Масштаб проблем, связанных с загрязнением воздуха, пропорционален использованию ископаемых видов топлива. Переход на систему энергетики, основанную на сочетании ветряной, солнечной, водяной, ядерной и геотермальной энергии – вместо угля, нефти и газа, – станет большим шагом вперед на пути к очищению воздуха.

21. Что с экологической сознательностью в Китае?

Карен Торнбер

Короткий ответ на этот вопрос – экологическая сознательность в Китае довольно высока и существенно выросла за последнее десятилетие. Наиболее примечательно, что даже самые образованные и богатые горожане требуют лучшего качества жизни для себя и своих детей. Особенно тревожит китайцев из всех слоев общества загрязнение воздуха, которое становится все более угрожающим, а временами настолько сильно, что жизнь в городах замирает, закрываются аэропорты и автомагистрали. Еще один приоритет – замедлить глобальное потепление, а то и обратить его вспять. В своем выступлении, открывшем пленарное заседание Всемирного экономического форума в январе 2017 года, Председатель Си Цзиньпин назвал Китай лидером во всемирной борьбе с глобальным потеплением, тем более что США, похоже, отходят от этой роли.

Недавние доклады отводят Китаю прискорбное 91-е место в мире по скорости Интернета, причем правительство ограничивает доступ ко многим сегментам Всемирной сети. Однако социальные сети – особенно Weibo (китайский Twitter) и Weixin (WeChat) – значительно облегчили дискуссии и дебаты об экологических кризисах в Китае. Литература также содействует повышению экологической сознательности и активности. Талантливые писатели, такие как мировая сенсация Янь Лянькэ, безжалостно обличают видимую одержимость китайских властей экономическим ростом и богатством любой ценой. Особенно примечателен в этом плане недавний роман Янь Лянькэ «Хроники Взрыва» («Чжале чжи»), описывающий превращение Взрыва из маленькой горной деревушки в мегаполис. В романе рисуется и резко критикуется непрерывная гонка за экономическим доминированием, которая серьезно повредила здоровью людей, изуродовала китайские ландшафты и содействовала катастрофическому загрязнению и глобальному потеплению.

Еще большее влияние на укрепление экологической сознательности в Китае оказало кино. Самофинансируемый документальный фильм бывшего журналиста Центрального телевидения Китая Чай Цзина «Под куполом» («Цюндин чжи ся»), – проницательный, хотя и не всегда точный обзор ситуации с загрязнением воздуха в Китае наподобие «Неудобной правды» Эла Гора (2006), был просмотрен более 150 миллионов раз за первые три дня после выхода в 2015 году. Сначала «Под куполом» избежал цензуры. Министр охраны окружающей среды Китая Чэнь Цзинин высоко оценил фильм, проведя параллели с монументальной книгой Рейчел Карсон «Безмолвная весна» (1962). Китайские чиновники точно так же поддержали фильм Чай Цзина, поскольку он фокусируется на Китайской национальной нефтегазовой корпорации, мишени антикоррупционной кампании Си Цзиньпина, а также потому, как сообщала пресса, что правительство видело в этом фильме способ обернуть общественное мнение в свою пользу для поддержки более жестких мер по борьбе с загрязнением. Но через неделю проката, после более 300 миллионов просмотров, «Под куполом» распорядились убрать с китайских сайтов.

Несмотря на такую цензуру, общественная экологическая сознательность в Китае, наверное, еще никогда не была так высока, как сейчас. Китайцы говорят об экологических проблемах и протестуют против разрушения окружающей среды больше, чем когда бы то ни было, в то время как китайские писатели, режиссеры, художники и другие творческие личности обращаются к теме ухудшения экологической обстановки в беспрецедентном масштабе. Более того, как отмечал историк Прасенджит Дуара, китайское правительство стремится к повышению экологической грамотности, насаждая ее в государственных школах с 2003 года. Конечно, уроки экологии не всегда воспринимаются всерьез, поскольку освещаемый материал не входит в программу вступительных экзаменов в колледж, но этот курс все же знакомит китайских детей с некоторыми проблемами, которые им предстоит унаследовать. Более того, деятельность экологов на местах, зачастую вдохновленная писателями и художниками Китая, имела некоторый успех. Так, бывший Председатель Ху Цзиньтао в 2007 году выступал за то, чтобы «экологическая цивилизация» сменила экономическое развитие в качестве главного приоритета нации. В 2008 году Государственное агентство по охране окружающей среды получило полноценный министерский статус, и по всей стране были учреждены местные органы защиты окружающей среды.

А что с экологической сознательностью в Китае в более ранние периоды? Многие тысячелетия китайцы вели разрушительную для окружающей среды деятельность – от массированной вырубки лесов до крупных гидроинженерных проектов (таких как каналы, ирригационные системы и плотины), террасирования крутых склонов и разработки технологий, которые позволяли сообществам все в большей степени менять свое окружение. Но на протяжении всей истории Китая разрушение окружающей среды сопровождалось тревогой за экологическую обстановку.

Зарождение экологической сознательности в Китае произошло гораздо раньше, чем древний философ Мэн-цзы (372–289 до н. э.) произнес свое знаменитое изречение: «Не закидывайте густых сетей в пруды и водоемы, тогда рыб и черепах тоже не под силу будет съесть. Ходите в лес с топорами и секирами в надлежащее время, и древесины у вас будет не под силу извести». Более ранний пример – Гуань Чжун, живший более двух тысяч лет назад, один из премьер-министров династии Восточная Чжоу (правила с 770 по 256 год до н. э.), советовал китайцам «не пасти слишком много скота на пастбищах, иначе пастбища не успевают восстанавливаться, и не сажать растения слишком тесно, иначе плодородие почвы истощится». А «Хуайнань-цзы», сборник текстов примерно такой же древности, сообщает, что те, кто процветает, позаботились о том, чтобы не вырубать леса, не охотиться и не ловить рыбу сверх меры и не злоупотреблять природой каким-либо иным образом. Что касается радикального экологического протеста в Китае, он восходит по меньшей мере к писателю VIII века Хань Ю, который поносил людей, разрушающих природу пахотой, вырубкой леса, севом, рытьем и строительством; он провокационно заявлял, что уменьшение людского населения пойдет на пользу и земле, и небу.

Конечно, большинство ранних китайских текстов и изображений не ставит вопрос об обращении людей с природой. Вместо этого они восхваляют красоты природы и дают часто искаженное, идеалистическое представление о людях, живущих в тесном союзе с миром. Некоторые художественные тексты – включая стихотворения, вошедшие в первую китайскую антологию поэзии, – даже доходят до прославления уничтожения природы человеком. Одно из таких стихотворений заявляет, что Небеса создали государство в том самом месте, где люди выкорчевали все дубы и вырубили сосны и кипарисы. В самом деле, освобождение земли под сельское хозяйство было важным маркером становления цивилизованности; народы, которые древние китайцы считали варварскими, призывали обратить внимание на свои успехи в вырубке лесов как знак прогресса.

Но во многих частях Китая последствия таких действий могли быть фатальными. Один поэт династии Мин (1368–1644) писал четыре столетия спустя:

Легко истребить сосны и бамбук,

а травы и семена всходят мало…

Когда в прошлом месяце мы шли через горы,

деревья на вершинах, казалось, толпились вместе,

но теперь, когда мы спустились с гор,

издалека мы видим, что они остры и голы.

Крестьянам нечем разжечь очаг,

и они жгут оси водовозных бочек.

Этот текст основан на ландшафте (район нижнего течения Янцзы), который на протяжении тысячелетий подвергался преобразованию руками человека, и в XVII веке этот регион стал уже окончательно неспособен удовлетворять человеческие нужды.

Еще столетием позже стихотворение Вана Тайюэ «Жалобы медных холмов» описывает истощенные рудники и исчезнувшие леса, предупреждая о последствиях дальнейшего уничтожения природы человеком:

Штольни рудников с каждым днем идут все глубже…

Что когда-то было работой на утро,

Теперь занимает не меньше десяти дней.

И деревья становятся все реже,

леса похожи на чисто выбритые головы.

Впервые они сожалеют,

что вся эта заготовка леса, день за днем,

оставила их без дров, которые им нужны…

Так плодородны холмы и моря,

что смешно было бы спрашивать,

не оттого ли они процветают,

что их защищает стихия…

Но если люди возьмут все,

если у них не будет ограничений,

они истощат небо и землю.

В буквальном прочтении изложенная в этом стихотворении тревога распространяется за пределы лесов до биосферы в целом. Здесь описана не цветущая природа и даже не такая, где пострадавшие области относительно ограничены, а целый мир, которому угрожает растущая численность человечества с непрестанно возрастающими запросами. Поэт признает, что призывы к осторожности могут показаться нелепыми, учитывая, насколько плодородной остается большая часть природы, но подчеркивает, что люди способны нанести непоправимый вред, и предупреждает, что они останутся ни с чем, если не умерят аппетиты.

Подобные тревоги высказывались и в последующие столетия, когда китайские власти разрешали, а зачастую и открыто приказывали, повсеместно уничтожать ландшафты страны. Официальная риторика вокруг «Большого скачка» (1958–1960) и Великой пролетарской культурной революции (1966–1976) поражала своим открытым противостоянием природе. Как хорошо известно, Коммунистическая партия Китая начала в буквальном смысле «войну с природой», чтобы «нанести природе поражение», заявляя, что «штурмовые отряды» должны захватить пастбищные угодья, а дикая местность должна быть расчищена для посадки злаков. После смерти Мао Цзэдуна в 1976 году руководители Китая уже не говорили так открыто о войне с природой и даже выпустили пропагандистские плакаты, призывавшие людей «озеленять родину», «сажать деревья и озеленять», «дорожить озеленением и ценить старые прославленные деревья». Но они полагали, что забота об экологии несовместима с экономическим ростом и мало что делали для охраны окружающей среды.

Невиданная индустриализация Китая при Дэне Сяопине и последующих лидерах привела к одному из первых мест в мире по загрязненности воздуха, воды и почвы. Стабильный экономический рост Китая в последние десятилетия кардинально поднял уровень жизни миллионов людей, но экологическая цена оказалась ужасающе высокой. Мэтью Э. Кан и Сыци Чжэн приводят статистические данные: в 2012 году 57 % грунтовых вод в 198 городах Китая были официально признаны «плохими» или «крайне плохими», а более 30 % рек в Китае получили статус «загрязненных» или «серьезно загрязненных». Далее, смог в Северном Китае в начале 2013 года более чем в сорок раз превышал уровень загрязненности, который Всемирная организация здравоохранения считает допустимым; лишь 1 % городского населения Китая живет в городах, где качество воздуха соответствует стандартам Европейского союза. Сейчас Китай – крупнейший в мире источник парниковых газов.

Хотя центральное правительство Китая подписывает различные международные экологические соглашения в попытках добиться мировой легитимности и, в конечном счете, лидерства, на муниципальном и региональном уровне сохраняются проблемы, так как местные власти часто игнорируют указания из Пекина из-за своих связей с местными промышленниками. Как часто отмечается, для многих, как в Китае, так и в мире, высшим приоритетом остается накопление богатства. Так что жонглирование продолжается – долгосрочный экологический прогноз Китая пока неясен, но экологическая сознательность его населения вряд ли уменьшится в ближайшее время.

V. Общество

22. Почему так важен конец политики «одна семья – один ребенок»?

Сьюзен Гринхол

В октябре 2015 года, через тридцать пять лет и один месяц после своего запуска драматическим Открытым письмом всем членам Коммунистической партии, политика, выступающая за одного ребенка во всех семьях, тихо завершилась кратким сообщением Центрального комитета КПК, что с 1 января 2016 года всем супружеским парам будет позволено иметь двух детей.

Некоторые восприняли конец печально известной политики «Одна семья – один ребенок» как судьбоносную перемену для Китая и его народа. Но так ли это? Журналисты и многие ученые воспринимали ее как просто демографическую меру, однако политика «Одна семья – один ребенок» была много больше этого. Направленная на повышение «качества» населения Китая вместе с ограничением его количества, она была центральным элементом гигантского, масштабного государственного проекта, стремившегося превратить отсталые массы Китая в конкурентоспособную рабочую силу и современных граждан, приличествующих мировой державе. В поисках смысла отказа от нее мы должны рассмотреть этот обширный контекст.

Последствия, плюсы и (в основном) минусы

Политика «Одна семья – один ребенок» была одной из самых жестких и непопулярных мер репродуктивной политики, когда-либо применявшихся к многочисленной группе населения. И, хотя она была глубоко несовершенна – ни демографически обусловлена, ни политически выполнима, – государство было полно решимости укреплять ее, несмотря ни на что, позволяя в виде исключения некоторым парам в определенных обстоятельствах заводить двух детей. Неудивительно, что такая политика глубоко преобразовала Китай и его народ.

Некоторые последствия были в целом положительны. Хотя влияние на рождаемость было относительно скромным и с трудом подлежало оценке – заявление государства, что было предотвращено 400 миллионов рождений, завышено как минимум на 50 %, – проект соотношения количества и качества, работающий с рыночными силами и переменами в обществе, создал поколение образованных, здоровых, прагматичных граждан мира, способных вести Китай к мировому лидерству. Также этот проект модернизировал китайское общество, создав население с социальным и демографическим профилем современной нации.

Но человеческая цена этих свершений была огромна. Как можно измерить ущерб здоровью и психике сельских женщин, чьи тела десятилетиями выносили основную тяжесть этой политики? Как подсчитать последствия потери женских жизней, угасших из-за детоубийства, а впоследствии – из-за ставших обыденностью абортов при беременности девочкой у женщин, отчаянно желающих сына? Как охватить необъятную потерю родителей, когда рухнули их надежды на семью или потерян единственный ребенок? Этот ущерб неисчислим и невосполним.

Репродуктивная модернизация создала не только индивидуумов, соответствующих новым, современным, якобы научным нормам («качественный ребенок», «хорошая просвещенная мать» и так далее), но и отклоняющихся, так называемых «отсталых» лиц, которые были исключены из государственного режима социального обеспечения и добродетели, так как не вписывались в нормы. Одна громадная категория бедняков включает в себя пары, которые нарушили правила и довели до конца неразрешенную беременность. В то время как родители подвергались жестким санкциям со стороны государства, их незапланированные отпрыски, известные как «черные» дети, страдали даже больше. Если только родителям не удавалось обеспечить им регистрацию по месту жительства (в первую очередь – удостоверение личности), незапланированные дети воспринимались как несуществующие лица и лишались государственного обеспечения – от образования и здравоохранения до права на работу, брак и даже смерть. Еще один тип «несовременных людей» включает в себя тех, кто отверг консервативные государственные нормы деторождения, сексуальности и брака. Однополые пары, незамужние матери и бездетные взрослые жили жизнью людей, выброшенных на обочину общества, и сталкивались с мощным социальным давлением, принуждающим их приспособиться.

Политика также исказила структуру населения, ускорив старение, выкосив трудоспособную часть и оставив поколению единственных детей, числом более 150 миллионов, тяжелый груз самостоятельной заботы о стареющих родителях. Отражая желание многих сельских жителей иметь сыновей, политика также породила огромный гендерный разрыв среди новорожденных: 119 мальчиков на 100 девочек, один из самых высоких показателей в мире. В то время как женщины выходили замуж за партнеров, стоящих выше на социальной лестнице, где-то 20–40 миллионов мужчин, в основном находящихся внизу социальной иерархии, остались холостыми, не в состоянии жениться культурно приемлемым образом. Эти люди, известные как «голые ветви», были обречены на жизнь вне закона.

Больше свободы и больше младенцев?

Так что изменилось теперь, когда от политики «Одна семья – один ребенок» отказались? Выдвигалось две основных версии: больше свободы и больше младенцев.

Западные СМИ радостно приветствовали решение КПК, назвав его концом десятилетий «варварского ужаса» (по выражению газеты Boston Globe) и началом новой эры репродуктивной свободы для китайских семей. Давайте рассмотрим само это масштабное утверждение, отставив в сторону сомнительные допущения, скрытые в таких заявлениях (например, что Китай несвободен, а Америка – подразумеваемый контраст – свободна, или что политика не менялась по существу за 35 лет). Более пристальный взгляд на то, как эта политика вписана в политический дискурс и структуры управления Китая, наводит на мысль, что без прочих изменений конец политики «Одна семья – один ребенок» не слишком расширит область репродуктивной свободы.

Официальное обоснование политического сдвига ясно дает понять, что он не имеет никакого отношения к репродуктивным правам, зато тесно связан с проблемой демографических изменений – особенно со спадом количества работоспособного населения и ростом числа престарелых, что угрожает планам Китая войти в число процветающих высокоразвитых стран. С начала 1980-х годов население рассматривается как «стратегическая область долгосрочного государственного интереса». Даже если бы политика либерализовалась еще сильнее (например, охватив пары, живущие без регистрации брака, или разрешив трех детей), она ненамного расширила бы репродуктивную свободу для отдельных личностей, так как население – первоочередной интерес государства. С начала 1970-х годов планирование населения было частью планирования развития. В отличие от других стран, где программы планирования семьи стимулируют супружеские пары к деторождению, в рамках китайских государственных программ по планированию деторождения государство определяет количество детей, которые должны родиться в семьях, чтобы удовлетворить нужды страны. (В китайском контексте употреблять термин «планирование семьи» было бы неверно.) Планирование деторождения остается одной из немногих «базовых государственных стратегий», которых, как заявил председатель Си Цзиньпин в мае 2016 года, Китай должен придерживаться в долгосрочной перспективе.

Китай не отказался от государственного планирования деторождения. Хотя центральный правительственный статус Государственной комиссии по планированию семьи, образованной в 1983 году, был понижен ее слиянием с Министерством здравоохранения в 2013-м, сам аппарат государственного планирования деторождения остается на месте. Он включает в себя государственный мониторинг деторождения, компенсационные социальные платежи, взимаемые с нарушителей, санкции против чиновников, чьи муниципалитеты превышают лимиты рождений, национальный закон и бесчисленные нормативные акты для населения, плюс государственные и квазигосударственные конторы по планированию деторождения. Изменяя политику, государство не стало ни переопределять демографический проект, ни распускать организационные и правовые структуры, управляющие планированием семьи; вместо этого оно лишь внесло дополнительную «поправку» в правила деторождения, заменив разрешение иметь двух детей парам, где один из супругов является единственным ребенком (нововведение 2013 года), разрешением на двух детей для всех супружеских пар.

Лица, ответственные за планирование населения и развития в Китае, явно надеются, что изменение политики простимулирует бэби-бум и сдвинет вверх коэффициент рождаемости, который сейчас находится на неприемлемой отметке 1,7 ребенка на каждую женщину. (Эксперты сходятся во мнении, что для предотвращения спада населения необходим показатель в 2,1 ребенка на каждую мать.) Недавняя история обновления политики в Китае говорит о том, что рост коэффициента рождаемости, скорее всего, будет невелик. Из 11 миллионов супружеских пар, которым было разрешено завести двух детей согласно послаблению 2013 года, лишь 15 % решили это сделать. В крупнейших мегаполисах эта цифра была наполовину меньше. Хотя многие пары до сих пор мечтают о «полной семье» с одним сыном и одной дочерью, экономические требования к качественному воспитанию единственного ребенка делают эту мечту недостижимой для всех, кроме самых богатых. Судя по всему, Китай, как и многие страны (и их становится все больше), которые пытались, но не смогли поднять коэффициент рождаемости со дна, на долгие предстоящие годы останется с крайне низкой рождаемостью.

От государства к рынку: впереди опасности

Раз изменение политики не принесет ни репродуктивной свободы, ни интенсификации роста населения – что изменится и будет ли это поводом для радости или тревоги? Я пойду вопреки тенденции и скажу, что снижение государственного контроля несет в себе риски, так как власть государства заменяется властью рынка. Репродуктивные идеи и практики рыночного образца могут показаться предпочтительными, так как рыночные силы работают косвенно (и в основном незаметно), меняя индивидуальные желания. Но рынок несет коварные последствия. Создавая правила политики, государство, при всем своем всемогуществе, должно было принимать во внимание справедливость между социальными секторами, чтобы ограничить коллективный протест. Хотя официальная норма насаждалась небрежно, а иногда не насаждалась вовсе, это все же была норма равенства – общего страдания, – где целое поколение попросили принести жертвы во благо будущих поколений. Напротив, в условиях рынка фактической нормой является неравенство, основанное на платежеспособности, а результатом – растущий разрыв между богатыми и бедными.

В особенности с 1990-х годов, когда Китай решительно вышел на мировой рынок, рыночные силы и потребительские нормы играют все более важную роль в воспроизводстве населения, создавая обширную пропасть между репродуктивными богачами и бедняками. Многим таким тенденциям государство активно противится, но безрезультатно. Среди того, что теперь можно купить за деньги, – «лишние» дети, ставшие важнейшим статусным символом. В то время как бедные обязаны подчиняться правилам деторождения, чтобы избежать огромных штрафов, новая прослойка богатых знаменитостей – из самых заметных можно назвать звезду футбола Хао Хайдуна и режиссера Чжана Имоу – открыто нарушает правило одного ребенка, радостно платя штрафы, чтобы завести столько детей, сколько хотят.

Еще одна вещь, которую можно купить за деньги, – первоклассное здравоохранение для молодых матерей. Если в 1980-е и 1990-е годы хорошей матерью была та, кто приносит себя в жертву, чтобы родить «качественного» ребенка, теперь это та, кто тратит огромные деньги, чтобы побаловать себя, получая индивидуальные услуги женского здоровья и красоты в одном из новых SPA-центров для матерей в Китае. Традиционные послеродовые практики «месяца затворничества» также были пересмотрены и превратились в арену классового состязания. В то время как богатые могут заплатить 30 000 долларов и провести 28 дней затворничества в роскошных дворцах для рожениц с круглосуточным уходом, средний класс вынужден довольствоваться нянями, помогающими по дому, а бедным может вообще не достаться послеродового отдыха.

Для богатых деньги также могут решить проблему бесплодия, стремительно обострившуюся в последние годы. Хотя суррогатное материнство нелегально, родители, способные заплатить до 240 000 долларов и готовые пойти на риск, могут нанять суррогатную мать, чтобы та выносила их ребенка. Еще за деньги можно купить роды в Америке. Родильный туризм – крупный бизнес, особенно в Калифорнии, и супружеские пары, готовые заплатить 60 000 долларов и достаточно везучие, чтобы ускользнуть от полицейских рейдов, могут родить гражданина США, получая перспективу грин-карты в будущем. С концом политики «Одна семья – один ребенок» движущая сила воспроизводства населения еще дальше сместится в сторону рынка, увеличивая и без того широкие классовые разрывы в здравоохранении, размере семьи и социальном статусе.

Возможности проявить глобальную гражданственность

Большая часть мира воспринимала принудительную репродуктивную политику Китая как вопиющее нарушение международной этической нормы, согласно которой супружеская пара имеет право свободно выбирать, сколько детей заводить. Те, кто создавал политику «Одна семья – один ребенок», смотрели на вещи иначе. Быстро уменьшив темп роста населения крупнейшей страны мира, думали они, Китай существенно поспособствует всемирному благополучию и заслужит уважение как ответственный и этичный член сообщества наций. Но эти надежды вскоре рухнули, когда в начале 1980-х годов распространились новости о масштабных нарушениях прав человека, и вопросы о конструктивных целях контроля рождаемости были вытеснены вопросами о недопустимых средствах их достижения.

Об этом мало известно за пределами Китая, но с середины 1990-х годов руководители программы упорно работали над устранением практик злоупотребления и повышения легитимности программы через постепенное приведение ее в соответствие с общепризнанными практиками. Предпочтения в количестве детей упали до исторического минимума, делая принудительные методы все менее нужными. Хотя сейчас политика «Одна семья – один ребенок» ушла в прошлое, этические проблемы сохраняются, так как противоречивое социальное наследие программы деторождения не было урегулировано и даже признано. Сейчас, принимая меры по ликвидации некоторых наихудших социальных последствий этой политики, Китай получил возможность проявить глобальную гражданственность и заслужить ту похвалу, которой он, по собственному мнению, достоин.

Из многих значимых шагов, которые он может – и должен – сделать, особого внимания заслуживают три.

Во-первых, партийное государство должно как можно быстрее исправить нарушения, допущенные по отношению к людям, рожденным вне плана, дав им регистрацию по месту жительства и гарантировав доступ ко всем преимуществам гражданства.

Во-вторых, следует облегчить проблемы «голых ветвей», признав их жертвами политики «Одна семья – один ребенок» (или, в государственном дискурсе, «принесшими жертвы во имя нации») и предоставив социальную и экономическую помощь, в которой они нуждаются для полноценного участия в общественной жизни.

В-третьих, режиму следует отказаться от жесткой консервативной позиции по отношению к структуре семьи, которую подразумевает политика «Одна семья – один ребенок», где только гетеросексуальные женатые пары признаются достойными официальной поддержки в деторождении. Расширив круг тех, кто заслуживает репродуктивной помощи, включив туда гомосексуальные пары, одиноких женщин (и мужчин) и другие ненормативные гендеры, сексуальные ориентации и семейные структуры, государство могло бы сделать важный шаг по пути к социальному прогрессу и справедливости, и, может быть, даже повысить рождаемость.

Такими действиями государство не только гарантировало бы, что конец политики «Одна семья – один ребенок» не был исключительно символическим, но и обозначило бы новые социальные приоритеты, получив, наконец, то международное признание за свою репродуктивную и демографическую деятельность, к которому так долго стремилось.

23. Как Китай и его средний класс решают проблемы старения и психического здоровья?

Артур Клейнман

К 2040 году в Азии возникнет необыкновенная ситуация: общества достигнут новой демографической реальности, никогда еще не случавшейся в истории человечества. Япония станет первым обществом, где взрослые люди 60 лет и старше составят 40 % общего населения. Китай отстанет ненамного – там эта цифра составит 25 % и будет быстро расти. Но в то время как сегодня каждого пенсионера финансово поддерживают больше семи работающих китайцев, к 2040 году это число упадет ниже двух, создав кризис в системе социального обеспечения. Более того, как и в США, четверть или более всех китайцев на протяжении жизни будут страдать (и немногим меньшее количество уже страдает) от депрессии, тревожности, злоупотребления алкоголем и наркотиками, деменции или иных проблем психического здоровья. Для решения этих проблем Китай уже создает и продолжит создавать совершенно новые социальные стратегии и программы здравоохранения, не только значимые социально, но и представляющие экономическую и политическую важность. А потому эти два взаимосвязанных глобальных обстоятельства – старение и психическое здоровье – начнут играть существенную и важную роль в нашем понимании китайского общества и китайцев, как самих по себе, так и в мире.

Давайте рассмотрим текущий контекст столь сложных социальных проблем и ответов на них в Китае, а также то, как выглядит Китай, когда мы уделяем этим вопросам больше внимания в китаистике. Когда Китай стал более богатым, урбанизированным и глобализованным обществом, многих впечатлило, что создание нового среднего класса – одно из истинно поворотных событий, оказывающее наибольшее влияние, но до сих пор не вполне понятое. Эта группа, численностью где-то от 200 до 350 миллионов, состоящая из предпринимателей, специалистов, техников, высококвалифицированных рабочих и других высокообразованных и много путешествовавших (что разумно) людей, находится в авангарде общенационального движения, желающего более высоких стандартов и лучшего качества во всем, от продуктов и лекарств до профессиональных и деловых этических практик. А потому неудивительно, что это направление особенно заметно, когда дело касается сфер старения и психического здоровья.

Старение – начнем с него – сопровождается более высоким уровнем хронических неинфекционных заболеваний, таких как диабет, сердечно-сосудистые заболевания, рак и депрессия. Эти заболевания, причиняющие боль, серьезно ограничивающие дееспособность и ведущие к смерти, ложатся тяжелым грузом на системы здравоохранения и семьи. Люди в старшей возрастной группе прибегают к услугам здравоохранения существенно чаще, что стоит им и их семьям времени, энергии и денег. Кроме того, пожилые люди среднего класса особенно озабочены качеством помощи, которую они получают. А их критический настрой, основанный на частом опыте плохой помощи, когда врачи больше заинтересованы в заработке, чем в облегчении страданий, содействовал укреплению недоверия к медицинским работникам. В современном Китае это недоверие достигло кризисных масштабов, и оно же побудило китайское правительство переработать медицинское страхование и саму систему здравоохранения.

Проблема ухода за пожилыми людьми для миллионов китайцев среднего класса заключается в следующем: как обеспечить качественный уход за престарелыми и немощными родителями, если муж и жена работают, сиделки не обучены и в дефиците, а пансионаты и дома престарелых ограничены и сомнительного качества? Последняя проблема особенно остра и сложна в случаях деменции, потому что Китай только сейчас взялся за строительство качественных интернатов для пациентов с деменцией. Моральная и эмоциональная проблема с помещением пожилых людей в учреждения становится еще тяжелее из-за прочно укоренившихся конфуцианских норм уважения к старшим и заботы о них дома. Комментаторы часто указывают на заботу о пожилых как на проверку традиционных ценностей в современном обществе.

Многие проблемы, связанные со структурами социального обеспечения в Китае, вытекают из этой центральной дилеммы: уход за стариками зажат между семьей и учреждениями. Решение этой неудобной проблемы – вопрос не только увеличения технических и финансовых ресурсов для стареющего населения, но и моральных и политических проблем определения, что есть достойная жизнь в современном Китае. Какой должна быть приемлемая система ухода за пожилыми людьми? Что входит в качественный уход? Как следует изменить поддержку пенсий и социального обеспечения? Наконец, что означает достойная смерть? Мы чувствуем отклик подобных тревог в США и Европе, но китайский контекст придает этому глобальному вопросу столь специфическую окраску, что ответы западных обществ выглядят более ограниченными и менее уместными. То, как Китай создает политические и программные решения, изменит китайское общество и может оказать влияние на весь мир.

Как и проблемы старения и ухода за пожилыми людьми, проблемы психического здоровья открывают весьма показательный ракурс китайского общества и позволяют взглянуть на его проблемы и перспективы под особым углом. Когда я впервые посетил Китай в 1978 году, министр здравоохранения, подпевая пропагандистской и предельно абсурдной линии партии, сообщил мне, что в Китае нет психически больных пациентов, поскольку Китай – коммунистическая культура, в которой нет капиталистических источников проблем с психическим здоровьем. А в 1980 году, когда я начал полевые исследования в Чанша, в старом Йельско-китайском медицинском институте, диагноз «депрессия» был поставлен менее чем 1 % пациентов. Исследование, которое я провел, помогло изменить эту ложную картину, показав, что многих пациентов с устаревшим и никуда не годным диагнозом «неврастения», который был в то время самым частым, можно было диагностировать заново как страдающих депрессией и эффективно лечить общепринятыми психологическими и медикаментозными методами. Опрос, проведенный в четырех провинциях в 2001–2005 годах, показывает, что частота депрессии и других распространенных проблем психического здоровья находится на том же уровне, что и в США. Наблюдается широко распространенная обеспокоенность детским аутизмом, расстройствами пищевого поведения и злоупотреблением алкоголем и наркотиками у подростков, депрессией у пациентов, страдающих диабетом и раком, и деменцией у пожилых людей. И снова картина не слишком отличается от США или Европы. К тому же китайская психиатрия модернизировалась, так что методы лечения, до сих пор считавшиеся «западными», стали всемирными и все более доступными для китайских больных.

В то время как стигматизация душевных заболеваний (шизофрении и биполярного расстройства), ведущая к дискриминации, насилию и непосильной нагрузке на семью, остается важной проблемой в сфере прав человека, ситуация с депрессией и тревожностью быстро меняется с повышением осведомленности общества (особенно в больших городах с преобладанием среднего класса), более ранним обращением к доступным службам психологической помощи, заинтересованностью в психотерапии и самопомощи. Как может показать визит в китайский книжный магазин, читатели становятся все искушеннее в интеллектуальном увлечении психологией и психологической помощью, а также в сфере эмоциональных, моральных и социальных факторов, сопровождающих переход Китая к обществу среднего класса.

Как я постоянно подчеркивал, отдельно взятые китайцы вовлекаются в разнообразные поиски смысла жизни, включая внутреннее стремление к счастью, справедливости, гендерному равенству, сексуальной идентичности, религиозным и духовным ценностям, а также к новым формам субъективности. В каждой из этих областей мы одновременно наблюдаем оживление традиционных маршрутов и открытие более глобальных способов жизни индивидуума в XXI веке. Как показали ученые, такая постепенная индивидуализация в культуре и государственном устройстве, долгое время определявшихся коллективистскими устремлениями, означает крайне показательную смену поколений, выражающуюся в масштабных движениях общества – от культуры потребления и материализма до культурных и технологических инноваций в искусстве и социальных сетях.

Более широкие последствия личных поисков смысла жизни весьма существенны и в перспективе революционны. Нам нужно начать думать о китайской идентичности не просто как о более индивидуализированной, но, особенно в том, что касается подростков и молодежи, как о новой индивидуальности. Эта идентичность уже не так зажата противоречиями между традициями и современностью, она проявляет гораздо больше гибкости в обсуждении различных культурных императивов и социальных связей. Она все еще весьма прагматична, но скорее иерархична, чем разобщена, или, с другой точки зрения, меньше беспокоится о преодолении противоречий между желанием и обязанностью, иерархическими отношениями авторитета и горизонтальными отношениями любви и дружбы, выбором и ответственностью, ориентацией на прошлое и на будущее и т. д., и проще справляется с ними. Поэтому наблюдается ловкое маневрирование между этими альтернативами, и из них ушла тревожность. Новой реальностью стало само переключение между вариантами.

Эта китайская идентичность в будущем станет доминирующим самосознанием среднего класса. Она превратится в нормальную идентичность будущих лидеров бизнеса, профессиональных направлений и кругов политической власти. В то время как некоторые социологи выдвигают привлекательную, но поверхностную идею, что столь масштабные изменения идентичности отвечают требованиям и возможностям неолиберальной политэкономии, эту глобальную перспективу исследований следует уравновесить более глубоким анализом того, как меняющийся моральный и эмоциональный контекст в Китае создает особый род субъективности – такой, где отличительные черты традиции не столько вытесняются или заменяются, сколько смешиваются с новыми ориентирами. Результатом становятся те противоречия и ирония, которыми сегодня озабочены китайские романисты и режиссеры. Это также хорошо видно по широкому использованию техник «расслоения» у современных художников. Последнее воплощает одновременно напряженность и возможности коллективного культурного выражения множественных, неунифицированных ориентиров, сосуществующих одновременно. Сама природа этой множественности – больше искушенности, больше терпимости к разнообразию и многозначности, прагматичная критическая позиция, которая если не лишает влияния неуместную лояльность, то делает ее менее влиятельной, и открытость новым реалиям, в меньшей степени требующим оборонительного шовинизма. Эту идентичность можно увидеть среди молодых китайских студентов, которым удобно и в глобализованном, и в местном статусе. Я также полагаю, что мы видим ее в более полезном направлении масштабного общественного недоверия на практические требования более качественных услуг.

Конечно, вопрос, будет ли политическая система строиться на этой субъективности или стремиться к ее контролю и подчинению, остается открытым. Но я полагаю, что новая моральная и эмоциональная ориентация постоянно растущего среднего класса куда более перспективна для будущего. Даже политическая либерализация (конечно, с китайским лицом) становится более реальной, несмотря на то, что предвещает сегодняшняя репрессивная политическая обстановка и замедляющийся экономический рост. После почти полувека пристального изучения китайского общества я пришел к осознанию не только зарождающихся кризисов в вопросах старения и психического здоровья – я также вижу, как эти перспективы обогащают наше понимание того, кем становятся китайцы, с чем им приходится сталкиваться в обычной жизни и, что самое важное, как моральные и эмоциональные аспекты самосознания обычных китайцев преобразуют культуру, социальные связи и повседневную жизнь.

Возьмем, например, то, что происходит в политике здравоохранения. Правительство ввело страховое покрытие для катастрофических изменений в состоянии здоровья и системы лечения для серьезных хронических заболеваний, чтобы облегчить тяжелую финансовую нагрузку на семьи, зачастую приводящую в сельской местности к разорению и даже самоубийству. По той же причине стратегии и программы здравоохранения сейчас строятся вокруг зарождающейся схемы первой медицинской помощи, где у каждого есть свой поставщик услуг. Это совершенно новая модель профессиональной помощи. Даже босоногие доктора из 1960-х и 1970-х годов не были подлинными врачами первой медицинской помощи, а лишь, при всей своей важности, работниками здравоохранения и неотложной помощи очень низкого уровня. Эта новая медицинская модель прекрасно соответствует запросу пациентов на более качественную помощь и дает вполне подходящий, хотя и труднореализуемый ответ на кризис доверия между пациентом и врачом. Это означает, что вместо борьбы с длинными очередями пациентов, ожидающих приема продолжительностью в несколько минут, пациенты в принципе смогут получить осмотр, перенаправление и интегрированную всеобъемлющую помощь – подход среднего класса, если о таковом вообще можно говорить. Уже наблюдается подобная ответственность среднего класса в правительственной политике в сфере регулирования продовольствия и лекарств, борьбы с курением, экологических стандартов и требований следовать передовым практикам для врачей и медсестер. Все это примеры воздействия процессов, которые я описывал выше, на уровне политического управления. И все они, даже на ранней стадии, весьма перспективны.

Конечно, для Китая в целом картина неоднородна. Я подчеркнул перемены к лучшему, потому что у американских и европейских комментаторов есть тенденция смотреть на китайское общество с чрезмерно критической, идеологически негативной точки зрения, а сфера здравоохранения, напротив, в долгосрочной перспективе дает более сложную и в целом более положительную картину. Беспрецедентный спад бедности и возникновение богатства на протяжении десятилетий ассоциируются с большим ростом продолжительности жизни, улучшением здоровья населения и создания модернизированных систем медицинской помощи и государственного здравоохранения.

Теперь, когда Китай столкнулся с необходимостью усовершенствовать уход за пожилыми людьми, в игру вступил целый ряд факторов, которые будут определять жизнь пациентов с деменцией и их родных. Предприниматели работают над выстраиванием структур пенсий, интернатов и домов престарелых. Еще предстоит увидеть, будет ли это серьезный вклад в здоровье нации или новые пути получения выгоды, так как экономика страны трансформируется, переходя от производства к предоставлению услуг. В самом деле, сферы старения и здравоохранения дают бесподобную картину, как эта новая экономика услуг будет выглядеть в сегодняшнем живом опыте китайского народа и реальных практиках китайских предпринимателей, чиновников и специалистов, обслуживающих их нужды и желания. Специалисты используют технологию и оборудование, чтобы внедрить более высокий уровень программ помощи пожилым людям со сложными сопутствующими медицинскими состояниями. Ученые опираются на стволовые клетки, чтобы разработать новые способы замены отказавших органов и стареющих частей тела. Процветает ЭКО. Биологи стали так предприимчивы, что медицинский туризм в Китай со стороны богатых азиатов, жителей Ближнего Востока, европейцев и американцев пошел на взлет. Тем временем впервые в истории китайское правительство воспринимает проблемы психического здоровья как важнейшую задачу здравоохранения: повышает информированность, популяризует скрининг, повышает профессиональные стандарты и делится информацией, когда-то представлявшей государственную тайну, с ведущими международными организациями. Итог этих и многих других сопутствующих изменений пока неясен, но очевидно, что эти вопросы стали в Китае настолько же важны, как и в США.

И все же китайская политика, нормативные, организационные и народные подходы представляют собой смесь традиционно китайских и глобальных явлений. Именно поэтому историки, антропологи и лингвисты, компетентные в вопросах местной и традиционной специфики, так нужны сегодня в качестве мировых экспертов по здравоохранению и биологии, равно как и специалисты по глобальным исследованиям в таких разнообразных областях, как мировая торговля, мировая экология и международные отношения. Это новый мир, который нам нужно изучать, и он здесь надолго.

24. Насколько важна религия в Китае?

Джеймс Робсон

Если бы статья, исследующая важность религии в Китае, была написана шестьдесят лет назад, ее автору вполне простили бы заключение, что религия не имеет значения. В 1920-е годы Ху Ши, ведущий китайский публичный интеллектуал, сделал небезызвестное заявление, что «Китай – страна без религии, а китайцы – народ, не скованный религиозными суевериями». Тот факт, что западные наблюдатели во многом присоединились бы к заключению Ху и других представителей китайской элиты о судьбе религии в Китае, отчасти связан с тем, как этот дискурс соотносился со спорной западной теорией, что модернизация ведет к секуляризации.

Однако резкие утверждения Ху следует понимать как стремление современного интеллектуала выдать желаемое за действительное, пытаясь руководить переходом Китая в современность через акцент на науке и образовании вместо традиционного религиозного прошлого Китая. Комментарии Ху возникли тогда, когда китайское государство начало ряд травматичных кампаний по борьбе с суевериями, которые свирепствовали с 1920-х и на протяжении 1930-х годов. В то время китайское государство уже начало внедрять западные категории «религии» и «суеверия». Верования и практики, подходящие под вновь учрежденную категорию религии, контуры которой в значительной степени были сформированы по якобы общим характеристикам «мировых религий» (включая святых основателей и священные тексты, иерархические организационные структуры и явно обозначенные центры для отправления религиозных практик), следовало терпеть. Но размытые практики, которые не могли четко войти в категорию ортодоксальной религии, включая большинство традиционных религиозных практик Китая, все были отмечены как еретические суеверия, подлежащие искоренению.

Кампании по борьбе с суевериями шли точно по пятам более ранней кампании «стройте школы за счет храмового имущества», которая началась на закате династии Цин, завершившейся в 1911 году, и продолжилась в последовавшую за ней новую республиканскую эру. Между Коммунистической революцией в 1949 году и окончанием Культурной революции в 1976-м подавляющее большинство религиозных институтов Китая, включая храмы, церкви, местные святилища и спиритические алтари, лишились ресурсов в результате конфискаций, катастрофически поредели, были разрушены или сменили назначение.

Отношение государства к религии в конце XIX века повлекло за собой радикальное преобразование религиозного ландшафта Китая. До начала реформ в 1898 году китайское общество на местном уровне было наводнено предписаниями религиозных структур, обеспечивавших организацию и смысл жизни индивидам, семьям и общинам. Китайский ландшафт и календарь пестрили священными местами для паломничества и священными датами для общинных ритуалов и праздников. И все это самым драматическим образом переменилось в конце XIX и начале XX века. Невозможно понять важность религии в современном Китае, не принимая во внимание радикальное переформулирование религии, произошедшее в то время.

После установления Народной республики в 1949 году создалось впечатление, что китайское правительство входит в период относительной религиозной свободы, так как оно гарантировало личное право на вероисповедание. Однако эта «религиозная свобода» была строго контролируемой иллюзией, поскольку единственные приемлемые варианты должны были согласовываться с новыми определениями государства, а религиозные практики – оставаться в рамках закона и не угрожать общественному порядку. Перед лицом новых условий некоторые религии, в особенности те, которые совпадали с характеристиками современных мировых религий, такие как буддизм, попытались определить себя как соответствующие государственному определению ортодоксальной религии и тоже начали учреждать, а иногда и возрождать официальные национальные ассоциации. Буддийская ассоциация Китая была основана в 1953 году, Триединое патриотическое движение (представляющее в Китае протестантскую церковь) – в 1954 году, Исламская ассоциация Китая – в 1954 году, а Даосская ассоциация учреждена в 1957 году – тот самый год, когда католики, вопреки воле Папы Римского, основали в Китае Католическую патриотическую ассоциацию. Такие национальные организации давали соответствующим традициям официальную легитимность и в то же время содействовали государственному надзору за ними. Действительно, в 1954 году государство учредило Управление по делам религий, чтобы проводить в жизнь свою политику и гарантировать, что директивы будут переданы верующим через национальные ассоциации. Но ситуация существенно отличалась для разобщенных религиозных традиций местного уровня. Поскольку у них не было таких организаций, они в результате были определены как суеверия, подвергаемые критике и цензуре.

Когда 1950-е годы близились к концу, никто не был готов к самому масштабу и жестокости разрушения религии, которое ждало впереди. В период Антиправой кампании и «Большого скачка» в конце 1950-х годов религиозные объединения подверглись безжалостным нападениям, их имущество было конфисковано или разрушено. Краткая передышка наступила в 1962 году, когда Коммунистическая партия Китая подвергла критике перегибы сурового «Большого скачка», и ограничения в сфере религии были смягчены. Свобода продлилась недолго. Когда в 1966 году началась Культурная революция, религия снова подверглась яростной атаке. Период с 1966 по 1976 год был тяжелым временем для всех религиозных учреждений и духовенства, так как мародерствующие банды юных хунвейбинов разрушали храмы, а представители духовенства подвергались насмешкам, преследованию и физическому насилию.

Что же, религия в Китае ушла навсегда, как заключили некоторые ученые и комментаторы в 1970-е годы? Хотя некоторые и сейчас ответили бы на этот вопрос утвердительно – и многие СМИ до сих пор демонстрируют недоверие, когда появляются результаты новых опросов, – последние события говорят об обратном. Пожалуй, единственное, что шокирует некоторых наблюдателей больше, чем масштабное разрушение религии в середине 1970-х годов, – внезапное и резкое воскрешение и восстановление религии, начавшееся в 1980-е годы. Пароксизмы разрушения, порожденные Культурной революцией, к 1976 году угасли. Враждебные ранее политические стратегии были отвергнуты, и при национальном лидере Дэне Сяопине религия начала переживать возрождение. Новая правительственная политика в этот период создала контекст для роста важности религии в современном Китае как для государства, так и для отдельных людей.

Как и более ранние политические документы, Конституция Китая 1982 года гарантирует населению право исповедовать разрешенную религию, равно как и право не исповедовать никакой. Но многое зависит от интерпретации понятия «разрешенная религия». В целом государство сохранило запреты на религии, которые нарушают общественный порядок, вредят здоровью, препятствуют образованию или проводят в жизнь иностранные интересы. В 1980-е годы Китай снова начал наслаждаться свободой вероисповедания, но и она была обставлена ограничениями из-за сохраняющихся опасений КПК насчет потенциальной угрозы общественному порядку. Тем не менее КПК также постепенно признала некоторые экономические и социальные выгоды, которые государству могут принести ортодоксальные религии. Партия поняла, что религия может помочь поддержанию общественного порядка и выстраиванию того, что предыдущее руководство называло «гармоничным обществом». Государство также попыталось поставить себе на службу организационные возможности основных религий, таких как буддизм, поскольку наблюдало, как они могут помочь с благотворительностью и социальными службами, например, строительством больниц, школ и здравниц.

Официальное согласие и признание досталось довольно легко крупнейшим ортодоксальным религиям, но гораздо труднее – меньшим, рассеянным местным религиозным традициям. Я до сих пор живо помню поездку в сельскую местность провинции Хунань в конце 1980-х годов; во время короткой остановки в пути я зашел на поле, чтобы взглянуть на маленькое местное святилище. Несколько недель спустя, возвращаясь в региональный центр Чанша, я попросил остановиться у этого святилища – но обнаружил его разгромленным и разрушенным. Это лишь один маленький пример, насколько недружественная к местным религиям политика проводилась по всему Китаю до недавнего времени.

Отношение китайского правительства к местным религиозным практикам стало медленно меняться, когда оно начало осознавать их важность. В самом деле, ирония сегодняшнего положения дел в том, что местные религиозные движения, долго страдавшие из-за внесения в число еретических суеверий, стали санкционированной частью «нематериального культурного наследия», «традиционной культуры» или «местных обычаев» Китая. Новые определения послужили их узакониванию и защите от разрушения. Дальнейшие изменения государственной политики включили в себя пересмотр статуса «народной веры», что еще больше помогло местным религиозным движениям существовать и функционировать в местном обществе. Это явление стало для местных традиций разумным методом прийти в соответствие с официальной политикой и избежать ярлыка культа суеверий. Новый эксперимент по попытке внедрить местные религиозные движения в сферу ортодоксальной религиозной практики все еще продолжается и показывает, что государство начало осознавать глубинную важность народной религии для местного общества. Есть надежда, что однажды политики поймут – многие проблемные религиозные вопросы в современном Китае основаны не на действиях этих групп, а на их попытках применять западные категории религии и суеверия к китайскому религиозному ландшафту и укреплять эти искусственные границы.

Сегодня даже самый случайный посетитель увидит пышущую жизнью и активную культуру пяти основных религий. Сейчас в Китае самое большое число буддистов в мире. В последние годы резко пошел вверх даосизм, наблюдается устойчивый рост мусульманских, католических и протестантских религиозных сообществ, хотя некоторые и остаются под бдительным надзором государства. Сейчас вполне нормально слышать, например, что церковь по воскресеньям посещает больше китайцев, чем европейцев вместе взятых. Кроме того – и, возможно, в гораздо большем масштабе – существует огромное количество процветающих местных (в основном сельских) религиозных традиций, ритуальных обрядов и празднеств. Можно также встретить ожившее конфуцианство, различные движения саморазвития, общества спасения (синкретичные движения, занимающиеся практиками типа цигун и благотворительностью, расцветшие в республиканский период и дожившие до сегодняшних дней), спиритические группы, буддистские группы мирян, вербующие сторонников в вегетарианских ресторанах, группы йоги, а также обнаружить новые религиозные группы, такие как Вера Бахаи, мормонизм и пришедшая из Японии религия Сока Гаккай, основанная на декламации заглавия «Лотосовой сутры».

Несомненно, возрождение и рост религии в Китае в XX и XXI веке проходили драматически. Но это возрождение представляет собой нечто большее, чем просто возвращение религии старых времен, – скорее это восход чего-то совершенно нового, вписанного в новые исторические условия и дающего плодородную почву для роста религии. Отказ от марксистской идеологии и быстрое экономическое преобразование Китая вдохновили людей искать новые смыслы и устремления, что привело к коренной перестройке общества. В так называемом духовном вакууме, созданном быстрой модернизацией, урбанизацией и интернационализацией Китая, религия стала приобретать все большее значение для людей, особенно для жителей крупных городов. Они уже не обязаны следовать традиционным верованиям родных селений, а могут по собственной воле выбирать интересующие их религии – или экспериментировать с ними.

Современные ученые отметили корреляцию между современным сдвигом к рыночной экономике и созданием некоего «рынка духовности», точно так же как централизованное планирование в предшествующие годы привело к централизации пяти официальных религий. Тем не менее, если отправиться из городов в сельский Китай, старые общинные религии, которые на протяжении веков структурировали и объединяли местные общества, по-прежнему имеют огромное значение. Китайская политика глубоко перекроила современный религиозный ландшафт, и это до сих пор оказывает существенное влияние на картину, которую мы видим сейчас. Когда Китай опирается на прошлые традиции и смешивает их с новыми элементами, взятыми из множества религиозных источников, это происходит с ограничениями, навязанными в конце XIX – начале XX века. Но эта новая конфигурация религии остается важной и значимой, пусть и по-разному, для отдельных личностей, семей, местных общин и государства в целом.

25. Будет ли новый Далай-лама?

Леонард В. Й. ван дер Кейп

Институт Далай-ламы, возможно, самая важная и наиболее известная из главных линий реинкарнации, населяющих область тибетской культуры, восходит к концу XV века. Но сама идея перевоплощенного ламы, что значит «учитель», намного старше, и присутствие перевоплощенного ламы – особенность всех мест, где практикуется тибетский буддизм: Северной Индии, северных регионов Непала, Тибетского автономного района, северо-запада провинции Юннань и значительной части провинций Сычуань, Цинхай и Ганьсу, Внутренней Монголии, а в России – Калмыкии и Бурятии.

Самое раннее свидетельство идеи о реинкарнации тибетского ламы, основанное на некоторых интерпретациях буддийской мысли, датируется XII веком. Такая реинкарнация называется тибетским термином «тулку», означающим нечто вроде «чудесно явленное присутствие просветления». В эпоху династии Мин эта идея была переведена на китайский как «живой Будда», что основывалось на ошибочном представлении, будто «тулку» – реальное проявление просветленного опыта Будды, то есть собственно «будда». Человек, признанный «тулку», фактически считается почти Буддой, и такие люди известны как бодхисаттвы. Хотя степень просветления бодхисаттвы не столь совершенна, как степень «будда», она необратимо движется к высшей духовной цели буддийской практики – становлению «буддой».

Титул Далай-ламы изначально относится к Сонаму Гьяцо (1543–1588), который был третьим в ряду перевоплощенных учителей, проживавших в большом тибетском монастыре Дрепунг.

Монгольский предводитель Алтан-хан дал Сонаму Гьяцо монгольский титул «Далай-лама», что означает «океанский учитель», когда тот принял приглашение Алтын-хана встретиться в провинции Цинхай в 1578 году. Так он стал первым из перевоплощенных лам, кого стали называть Далай-ламой.

Институт Далай-ламы конфессиональный и принадлежит к школе тибетского буддизма Гелугпа, в настоящее время базирующейся в городе Лхаса. В какой-то момент ранней буддийской истории линия инкарнаций Далай-ламы была возведена к бодхисаттве Авалокитешваре, бесплотно присутствующему с «безначального начала» наверху горы Потала в Южной Индии. Авалокитешвара воплощает просветленную, сострадательную ипостась «будды» и ассоциируется со знаменитой мантрой «Ом мани падме хум», равно как и с разнообразными другими практиками. Последователи верят, что некоторые священные горы – скорее подвижные, чем стационарные объекты, и гора, на которой построил свою резиденцию Далай-лама V (1617–1682), была названа Потала.

Далай-ламы считаются не единственными реинкарнациями Авалокитешвары. Кармапа, или держатели Черной Короны, главы школы тибетского буддизма Карма Кагью, как и многие другие значимые ламы других школ и сект тибетского буддизма, считались реинкарнациями этого бодхисаттвы. Мотив ламы как реинкарнации Авалокитешвары тесно связан с тем фактом, что в середине XI века некоторые тибетцы утверждали, что Авалокитешвара – бодхисаттва-покровитель Тибетского района, тогда как покровителем Китая является другой важнейший бодхисаттва, Манджушри. На самом деле, любой тибетский лама, считающийся особо значимым духовным явлением у различных школ или сект, мог быть объявлен реинкарнацией Авалокитешвары.

Сонам Гьяцо так и не вернулся в свой родной монастырь в Центральном Тибете. Вместо этого он отправился в путешествие по Северо-Западному Китаю и региону Кам (Восточный Тибет) по приглашению нескольких монастырей, а также тибетской и монгольской знати. После его смерти возникла необходимость найти ему преемника. Хотя у нас нет внятных сведений, как это произошло, мы все же знаем, что человеком, которому было поручено определить и найти преемника Сонама Гьяцо, был управитель его поместья, который посетил семью, контролирующую монастырь Дрикунг (центр секты Дрикунг школы Кагьюпа) после того, как настоятель монастыря сообщил, что жена Сонама Гьяцо только что родила сына.

За исключением школы Гелугпа, основные школы тибетского буддизма не требуют от настоятелей целибата. То же верно и для перевоплощенных лам, хотя некоторые все равно выбирают для себя целибат. (Перевоплощенные ламы школы Гелугпа, как правило – монахи, соблюдающие безбрачие.) Управляющий Сонама Гьяцо не был уверен в кандидатуре от семьи Дрикунг – вероятно, он хотел сохранить линию реинкарнаций монастыря Дрепунг строго внутри школы Гелугпа – и, когда он услышал, что внук Алтан-хана стал отцом новорожденного мальчика, он посетил лагерь хана и признал ребенка преемником Сонама Гьяцо. Он стал «никчемным» Ендоном Гьяцо (1589–1617), первым перевоплощением тибетского ламы, этнически не принадлежащим к тибетцам.

Но с пришествием Далай-ламы V этот институт стал мощной политической силой и богатейшим из всех подобных институтов. Он основал правительство Ганден Пходранг как теократию, и именно это правительство Далай-ламы возглавляли через взлеты и падения. На протяжении примерно трех веков Ганден Пходранг контролировал значительную часть тибетской культурной сферы или в значительной степени влиял на нее вплоть до своего падения в 1959 году.

Экономика Тибетского района до 1959 года была устроена так, что монастыри и земельная аристократия владели большей частью богатства, состоящего в основном из земли и скота. (Кроме того, семьи земельной аристократии часто были владельцами монастырей и их недвижимости.) Помимо доходов от земледелия, богатство перевоплощенных лам и монастырей прибавлялось благодаря подаркам в обмен на обучение или посвящение в эзотерические практики. Буддийские понятия о подарках и щедрости пришли с Индийского субконтинента и из Китая, когда в VIII веке буддизм начал мигрировать в Тибетский район из этих областей. В конечном счете тибетский буддизм стал полностью индийским, хотя все еще можно выявить некоторые следы китайского буддизма.

В общих чертах, концепция подарка в буддизме подразумевает ожидание дара в обмен на выполнение просьбы об обучении или практике. И чем богаче человек, просящий о наставлении или посвящении, тем скорее от него ждут дара – и зачастую тем больше его ожидаемый размер. Подарки могли быть денежными, но чаще включали в себя собственность – земли и скот. Все такие дары тщательно записывались, регистрировались и архивировались, и по мере накопления даров стали нужны группы управляющих, чтобы надзирать за ними и их использованием. Все это породило понятие «лабранг» – бюрократическая система, в первую очередь связанная с линией реинкарнации, к которой принадлежит конкретный воплощенный лама. У некоторых монастырей могло быть множество «лабрангов», в зависимости от того, сколько там проживало воплощенных лам.

Тибетские хроники указывают, что в XIII веке монгольский правитель Хубилай подарил своему учителю Пагба-ламе территорию Центрального Тибета за посвящение в эзотерические буддистские практики и вдобавок пожаловал ему титулы и должности Наставника государства и Императорского наставника. Много позже, когда Далай-лама V путешествовал в Пекин в 1652–1653 годах, чтобы посетить молодого императора Шуньчжи при дворе Цин, он пересек обширные территории кочевников на северо-западе Китая, где обитало многочисленное тибетское и монгольское население. Его автобиография констатирует, что он, пользуясь идеей, что является реинкарнацией Авалокитешвары, собрал огромные богатства, раздавая поучения и наставления в практике почитания Авалокитешвары. Это говорит о том, что он умел создавать с местными прочные отношения преданности себе. Так он приобрел, помимо власти и богатства института Далай-ламы, личное могущество, используя средства, переросшие в истинный культ личности, продолжающийся и по сей день. Если бы не он, институт Далай-ламы был бы лишь одним из множества подобных институтов и линий реинкарнации, встречающихся в различных общинах и школах тибетского буддизма.

С тех пор как в 1959 году Далай-лама XIV и около 100 000 этнических тибетцев бежали в Индию, Непал и Бхутан, бросив несколько миллионов тибетцев, Далай-лама XIV остается темой многих дискуссий в Китае и повсюду за его пределами, которые касаются законодательного статуса Тибета, вопроса прав человека в Тибете после 1959 года и ряда других. При этом лишь некоторые дискуссии велись по существу и были информативны, в то время как подавляющее большинство берет пропагандистский тон, будь то со стороны Дхарамсалы (индийской резиденции тибетского правительства в изгнании) или со стороны Пекина. А иногда они принимали сюрреалистический оборот, мало связанный с реальностью тибетского общества до 1959 года или ролью Далай-лам и их правительств. Вопросы об историческом статусе Тибета – независим ли он от Китая, а если независим, то когда обрел независимость, – а также о том, какую область, собственно, занимает Тибет и как обозначена территория, контролируемая правительством Далай-ламы Ганден Пходранг, возникали с 1959 года. Они крайне сложны, и на них нет простых ответов.

Еще несколько десятилетий назад нынешний Далай-лама стал часто говорить, что на нем линия реинкарнации может прерваться. Случаи прерывания линий реинкарнации отмечались и раньше. Причины разнообразны: отсутствие харизматичного лидера, конкуренция между школами и внутри них, приведшая к гражданской смуте и разрушению монастырей и храмов, или, например, отсутствие заинтересованности в поиске преемника. Некоторым линиям реинкарнации приказали исчезнуть, как случилось с линией Красной короны школы Карма Кагью, чья причастность к Гуркхской войне 1792 года привела правительство Далай-ламы к запрету на продолжение линии после того, как правящий представитель реинкарнации был убит или совершил самоубийство. Запрет продлился до 1963 года, когда тибетское правительство в изгнании отменило его; линия реинкарнации была возобновлена Кармапой XVI (1924–1981), который признал своего племянника Мипам Чокьи Лодрё (1952–2014) реинкарнацией Красной короны.

В VII веке великий индийский буддийский философ Дхармакирти утверждал, что главная причина намеренной и целеустремленной реинкарнации бодхисаттвы – глубина сострадания, побуждающая такого человека возвращаться в океан страдания, повседневной жизни в «сансаре», или помогать другим людям в стремлении освободиться от страданий.

Как утверждается, уровень сострадания бодхисаттвы (и Будды), достигнутый за бесчисленные жизни, так велик, что он не может поступить иначе. Поэтому трудно понять, как нынешний Далай-лама мог заявить, что он будет последним, если только, конечно, это решение не основано на мотивах, известных ему одному. Несомненно, он может быть последним человеком, занимающим пост Далай-ламы, но нет сомнения, что в контексте буддийского мировоззрения он, как и все мы, тем или иным образом возродится.

26. Что значит в Китае закон?

Уильям П. Олфорд

Для автора этой статьи, как гражданина США, вопрос «Что значит в Китае закон?» с самого начала требует признать, сколько обвинений долгое время вкладывалось в расспросы иностранцев о разумности закона в Китае. В конце концов, заявления Запада о грубой и недоразвитой природе китайского законодательства до XX века были провоцирующим фактором Опиумной войны 1839–1842 годов (в то же самое время иностранные торговцы продавали этот наркотик в Китай, зная, что это незаконно). Так что такие заявления привели к введению примерно еще на столетие системы экстерриториальности, согласно которой иностранцы, подозреваемые в совершении преступлений против граждан Китая в Китае, обладали иммунитетом от китайского законодательства и подлежали допросу представителями своего правительства с использованием законодательства их родной страны, если их дело не было сразу же оспорено. Тот факт, что это было инициировано западными державами во имя содействия уважению человеческого достоинства и сохранения суверенного равенства, лишь обострило то, что китайцы самых различных политических убеждений назвали «веком унижения». В то время как власти КНР могут время от времени ссылаться на эту историю для получения тактического преимущества в переговорах, тех, кто не в курсе и стремится наложить на Китай обязательства, может ждать большой сюрприз.

Тем из нас, кто изучает законодательство в Китае с выигрышной иностранной обзорной позиции, было бы также неплохо осознавать наши собственные допущения, касающиеся правопорядка в целом. Даже в таком законоцентричном обществе, как США – первая нация, образованная вокруг письменного законодательного документа посредством своей Конституции, – вопросы класса, расы, гендера и инвалидности, среди всех прочих соображений, остаются яркими напоминаниями, что, какими бы достойными мы ни считали идеалы, легшие в основу законодательства, «закон в книгах» необязательно соответствует «закону в действии», по крайней мере в том, что касается равной защиты для всех. Не следует избавлять Китай от относительно расчетливого изучения или ссылаться на культурный релятивизм, который позволил бы ускользнуть от ответственности за сохранение ценностей, которые мы полагаем универсальными. И все же есть определенная польза в том, чтобы допустить возможность: Китай (вместе с другими странами) может содействовать человеческому благополучию методами, меньше опирающимися на закон, чем наши, или с использованием институтов, отличающихся от наших.

С тех пор как в конце 1970-х годов завершилась Культурная революция, КНР предприняла то, что я повсеместно называю крупнейшим государственным усилием в мировой истории по созданию основ формальной законодательной системы – хотя эта система и не была задумана для работы в соответствии с принципами либеральной законности. На это были потрачены огромные суммы, изрядное количество энергии и некоторая часть собственного кредита доверия. Рассмотрим на наглядном примере, как за последние 35 лет Китай прошел от самой закостеневшей законодательной системы до одного из самых изощренных правопорядков, по крайней мере на бумаге (с десятками тысяч законодательных мер, покрывающих все, от торговли производными финансовыми инструментами до требований к посещению чьих-либо родителей или запретов на использование некоторых социальных сетей). Еще один пример – за этот период число китайских юристов выросло более чем в сотню раз, достигнув в настоящее время примерно 300 000 человек (и это не считая судей, прокуратуры и юристов базового уровня, в основном псевдоспециалистов, оказывающих юридические услуги на местном уровне). Или возьмем стремительный рост юридического образования от едва ли дюжины учреждений, дававших ученые степени в области права, в начале эры реформ до более чем 630 в настоящее время.

И все же, если наша цель – понять эти перемены (как необходимое условие для выяснения, «значимы» ли они и как именно), следует остерегаться все еще слишком частой тенденции, свойственной западным наблюдателям, заявлять, что эти шаги задуманы с целью выступить – или они выступят поневоле – в качестве строительного материала на неизбежном пути к верховенству закона того типа, к которому стремятся либерально-демократические общества. Сама Коммунистическая партия Китая вполне ясно объявила свои цели в работе по развитию правовой сферы, сделав однозначное заявление при посвящении Решения четвертого пленума XVIII съезда КПК подробному плану «управления страной в соответствии с законом». Решение, начинавшееся заявлением, как важно для этого начинания следовать «марксизму-ленинизму, маоизму, теории Дэна Сяопина… ”тройному представительству” [Цзяна Цзэминя] и… духу… важнейших речей Генерального секретаря Си Цзиньпина», гласило:

Партийное руководство – самая существенная особенность социализма с китайской спецификой и самая коренная гарантия социалистического верховенства закона. Реализация руководящей роли КПК во всем процессе и во всех аспектах управления государством на основе закона является самым важным у нас опытом в социалистическом правовом строительстве. Наша Конституция установила руководящее положение КПК. Сохранение руководства со стороны партии является коренным требованием практики социалистического верховенства права, в его соблюдении – фундамент партии и государства, этот принцип формирует источник их жизненной силы, в нем сосредоточены интересы и счастье всего многонационального народа страны, это смысл задачи всестороннего продвижения принципа управления государством на основе законов. Партийное руководство и социалистический принцип верховенства закона находятся в единстве. Социалистическое верховенство закона должно твердо держаться партийного руководства, а партийное руководство – опираться на социалистическое верховенство закона.

И, во избежание любых сомнений, что это значит, документ раз за разом подчеркивает необходимую роль партии как целого (в отличие от ее отдельных членов) и ее официальной идеологии в формировании и применении законодательства, управлении государством, судебном деле, юридической практике, юридическом образовании и всех прочих аспектах законодательной системы.

Признать это – не значит намекнуть, что развитие законодательства в Китае задумано как нечто лишь чуть большее, чем лакировка (хотя, несомненно, без этого тоже не обошлось). Скорее, это значит подчеркнуть, что в конечном счете закону предназначена роль инструмента для партии при осуществлении ее руководящей роли от имени народа. Порядок, являющийся, разумеется, центральным стержнем любой правовой системы, в Китае имеет первостепенную важность и определяется партией для сохранения партии.

Мы можем видеть беспощадные результаты такой системы в жестоком обращении с покойным нобелевским лауреатом Лю Сяобо[17], оставленным умирать в тюрьме от рака. Мы также можем их видеть в отношении к юристам-вэйцюань (правозащитникам), сотни которых были в последние два года арестованы или задержаны иным образом, – хотя, казалось бы, их стремление найти мирное решение политически взрывоопасных вопросов через правовую систему государства должно приветствоваться партийным государством.

Но следует также отметить, что акцент на порядке не исключает упорядоченность закона, не обязательно репрессивную по своей сути, а в некоторых отношениях может даже содействовать ей. Отметим, например, упрек четвертого пленума в адрес членов партии, «использующих свою власть… чтобы под любым предлогом склонить закон в пользу друзей или родных». Также стоит задуматься, что даже среди относительно старых членов партии находятся люди, которые могут оценить, насколько важно для легитимности партийного государства и будущего Китая, чтобы правовые институты воспринимались населением как надежные механизмы решения законных жалоб, а профессионализм получал поддержку, хотя бы в пределах, установленных партией. Можно утверждать, что действующий председатель Верховного народного суда и секретарь партии Чжоу Цян продемонстрировал это на своем примере – во всяком случае, больше, чем прошлый глава судебной системы Ван Шэнцзюнь (бывший сотрудник госбезопасности, неотягощенный официальным юридическим образованием). Мы можем наблюдать смягчение требований администрации Вана, по которым большинство дел следовало решать судебным посредничеством, вне зависимости от того, требуют того факты или нет (таким образом, больше дел подлежит рассмотрению по негибкой процедуре); также наблюдается рост инструктивных (противоположность обязывающим) прецедентов, а также недавний всплеск количества и уровня судебных решений, размещенных судебной системой в Интернете. С учетом этих факторов предупреждение Чжоу судам в январе 2017 года об опасности судебной независимости в «западном» стиле, в том числе опасности разделения властей и соблюдения принципов конституционализма, подчеркивает, что развитие правовой системы задумано так, чтобы она оставалась на службе партии.

Конечно, что бы ни думали и на что бы ни надеялись власти по вопросу, значит ли что-то закон и как именно он воздействует, это не обязательно что-то говорит о влиянии закона на население Китая или о способах, которыми граждане ассимилировали закон и надеются использовать. То и другое крайне трудно установить. Это отчасти связано с такими очевидными факторами, как огромные размеры и многообразие Китая, печально известная недостоверность статистики (даже для китайских чиновников) и проблема, что следует считать заслуживающим доверия общественным мнением в однопартийном государстве применительно к таким вопросам, как удовлетворенность судами или любой другой частью официального аппарата.

Есть и более тонкие вопросы, добавляющие сложности в процесс определения, что именно значит (или не значит) закон. Так, на практическом уровне – в какой степени необыкновенный экономический рост Китая, благодаря которому более полумиллиарда людей выбрались из нищеты меньше чем за два поколения, произошел благодаря развитию правовой системы, вопреки этому развитию или полностью независимо от него (учитывая, что некоторые наблюдатели, даже на Западе, полагают, что способность правительства действовать относительно беспрепятственно и общая гибкость правил оказались экономически выгодны)? Если допустить, что закон содействовал экономической выгоде (по сообщениям, годовой доход на душу населения вырос примерно до 8000 долларов), как нам противопоставить эти успехи растущему неравенству, все более загрязненной окружающей среде и другим проблемам, по которым закон мало что сделал? В частности, что нам делать со сложными и потенциально конфликтными схемами применения закона к крайне тяжелому вопросу экспроприации земли, которая позволяет некоторым представителям строительного бизнеса энергичнее претендовать на то, что они могли заработать (облекая свои земельные активы покровом прав собственности), чем было бы в ином случае, в то время как другим (особенно крестьянам, проживающим на сельской земле, определенной как городская для строительных целей) остается лишь бессильная злоба от неспособности закона обеспечить им значимое возмещение? И это не временный вопрос, как подтверждает оценка выдающегося экономиста У Цзинляня, по которой китайские крестьяне за 2013 год недополучили более 700 миллиардов долларов добавленной стоимости земли, на которую когда-то имели права.

Другие вопросы поднимают нормативные или концептуальные проблемы. Например, как оценить материальные улучшения жизни в Китае, которые, предположительно, можно отчасти приписать закону, в противовес использования закона для подавления самовыражения и ограничения доступа к идеям, будь они выражены другими китайцами или иностранцами, которое в последние годы усиливается? Как реагировать на вероятность, что по этим вопросам возможны резкие расхождения во мнении среди граждан КНР, а также между китайцами и иностранцами? А еще – даже на более базовом уровне – когда граждане Китая взаимодействуют со своим правительством, до какой степени они различают закон и другие выражения власти государства? В конце концов, если говорить о сельском Китае, такие ученые, как бывший декан юридического факультета Пекинского университета Чжу Сули, Кевин О’Брайен и Ли Ляньцзян, сообщают, что крестьяне могут воспринимать закон, полицейские постановления и даже речи лидеров как нечто взаимозаменяемое, когда речь идет о местных властях. А на другом конце спектра – до какой степени корпоративное управление на государственных предприятиях осуществляется на основании правовых соображений, а не вопросом экономической и политической власти?

За этими вопросами встают другие, основополагающие, которые следует осознавать, если мы стремимся понять и оценить закон в Китае (или где бы то ни было еще). Что мы считаем законом и почему? Каковы компромиссы, присущие закону повсюду в мире, например, между порядком и свободой, предсказуемостью и гибкостью? Каковы основные ценности, которые, в нашем понимании, должен защищать закон? До какой степени они должны совпадать в Китае и за его пределами и совпадают ли? Кто решает это и на каком основании? Каковы различные организационные формы, через которые можно эффективно продвигать эти ценности? Как, наблюдая организационные решения в Китае, сопоставить важность их адаптации к китайской специфике (как по практическим, так и по нормативным соображениям) и ссылки на уникальность Китая со стороны некоторых власть предержащих в качестве инструмента оправдания, чтобы избежать глобальной проверки?

Эти вопросы – не «совет отчаяния», а жизненно важный момент, если мы хотим быть справедливыми, оценивая возможности, которыми может располагать или не располагать закон для обеспечения правосудия в Китае.

27. Почему так много китайских студентов приезжают в США?

Уильям С. Керби

В начале XXI века китайские студенты составляли около 10 % всех иностранных студентов, зачисленных в американские вузы. Сегодня доля китайских студентов превышает 31 %. Второй со значительным отставанием идет Индия примерно с 17 %. Соответственно китайские студенты обеспечивают примерно треть всех платежей иностранных студентов американским университетам. По данным Института международного образования, на 2015–2016 учебный год в американские колледжи и университеты поступило 328 547 китайских студентов, что составило 31,5 % общего числа иностранных студентов в США. В Гарварде доля иностранных студентов возросла с 16 % в 2000 году до 22 % в 2015 году, и Китай обогнал Канаду по количеству наибольшего числа иностранных студентов в университете. Гарвард – не исключение, многие университеты США наблюдают те же тенденции.

Почему так происходит? Может быть, в Китае недостаточно мест в университетах для выпускников старшей школы? Нет.

В 1978 году, после закрытия университетов в ходе Культурной революции, китайские университеты приняли около 860 000 студентов. Это число постепенно повышалось до 1990 года, когда в китайские университеты поступило около двух миллионов. По состоянию на 2000 год речь шла о шести миллионах студентов. С тех пор общая официальная численность, включая все типы высшего и среднего специального образования, пошла на взлет. Сейчас в китайских вузах больше 36 миллионов студентов. В 2000 году в Китае было примерно вдвое меньше студентов университетов, чем в США, сейчас это число выросло более чем вдвое. Сегодня Китай выпускает больше студентов университетов, чем США и Индия вместе взятые. Одним словом, в Китае нет недостатка в местах в университетах.

Может быть, в Китае не хватает хороших университетов? Нет.

Современное высшее образование в Китае было одним из самых динамичных (пусть и небольших) секторов в мире в первой половине XX века, с выдающимися университетами – государственными и частными, китайскими и иностранными. После тридцати лет страданий от маоистского правления и советского влияния китайские университеты возникли вновь как глобальное явление. Два китайских университета (Пекинский университет и университет Цинхуа) регулярно входят в число тридцати-сорока лучших мировых университетов по различным международным рейтингам. Напротив, хотя немецкие университеты были международным золотым стандартом в XIX – начале XX века, сегодня почти по всем рейтингам лишь один немецкий университет входит в полусотню лучших вузов мира.

Несомненно, американские университеты сейчас доминируют в рейтингах элитных вузов, но лучшие и ярчайшие умы Британии, Франции, Германии и Японии не поступают в больших количествах в американские университеты, особенно на бакалавриат. Они отправляются в элитные университеты своих родных стран. Здесь Китай, похоже, отличается: все больше лучших студентов Китая – теперь равное количество от бакалавриата и магистратуры – стремятся получить американское университетское образование.

Китайские студенты приезжают в США по множеству причин, некоторые из них коренятся в истории. До коммунистического переворота в Китае в 1949 году США были основным направлением для китайцев, учившихся за рубежом. В XIX веке первая образовательная миссия, посланная за рубеж двором династии Цин, отправилась в Хартфорд, штат Коннектикут. Хотя в начале 1900-х годов главным местом учебы за рубежом была Япония, а Германия и Британия – важными направлениями по конкретным дисциплинам, – американские университеты были избранным направлением для самого многочисленного контингента китайских студентов, учившихся за рубежом.

В самом деле, подготовка молодых людей к поступлению в американские университеты было основополагающей миссией Цинхуа, одного из величайших университетов Китая. Учрежденный двором Цин как Академия Цинхуа, он начал свое существование как подготовительная школа для студентов, отобранных для учебы в США. По настоянию ректора Иллинойсского университета Эдмунда Дж. Джеймса правительство США списало часть Боксерского фонда компенсации на обучение китайцев в США и создание Цинхуа в 1911 году. Как говорил Джеймс президенту Теодору Рузвельту, «нация, которая успешно обучает молодых китайцев нынешнего поколения… пожнет обильнейший урожай в духовном, интеллектуальном и торговом влиянии». За первое десятилетие своего существования Цинхуа выстроил студенческий городок в американском стиле – Джефферсоновский лекторий был вдохновлен лекторием в Урбане-Шампейне, – чтобы готовить студентов к учебе в Америке. Цинхуа намеревался продолжать в том же духе и стать великим всеобъемлющим университетом, и в первые десятилетия связь с США оставалась прочной.

Первые пять человек китайского происхождения (из материкового Китая, Гонконга или Тайваня), получившие Нобелевскую премию по точным наукам, все или учились, или преподавали в американских университетах. В числе вернувшихся из США студентов также были ведущие политические фигуры националистического правительства, руководившего Китаем с 1927 по 1949 год: Сун Цзывэнь (Гарвард), Кун Сянси (Оберлин), Ху Ши (Корнелл) и супруга Чан Кайши (Уэллсли). Что касается бизнеса, поворотные фигуры текстильной промышленности современного Китая с 1910-х годов по настоящее время: Цай Шэнбай из Meiya Silk Manufacturing Company, Й. Л. Янг из швейного комбината TAL и Марджори Янг из текстильного гиганта Esquel – три поколения одной семьи, – получили инженерное образование соответственно в Лихайском университете (Бетлехем, штат Пенсильвания), Технологическом институте Лоуэлла (штат Массачусетс) и в Массачусетском технологическом институте, а представитель следующего поколения этой достойной текстильной династии, Ди Пун из модного бренда PYE, – выпускник Гарвард-колледжа.

Китайцы, учившиеся в США, оставили примечательный след. В студенческом городке Гарварда сегодня имеется мраморная доска, подаренная университету на 300-летие в 1936 году почти тысячей его китайских воспитанников. Надпись на ней, которую, как предполагается, каллиграфически выполнил Ху Ши, получивший в том году почетную степень Гарварда, гласит: «Благодаря культуре нация идет к подъему, но воистину благодаря учению культура процветает… То, что это действительно так, в полной мере подтверждено примером Гарвардского университета в Соединенных Штатах Америки… Наша нация символизирует древнюю культуру Востока, но время неотвратимо движется вперед, и мир развивается, постоянно подвергаясь обновлениям и переменам. Те, кто стремится к образованию, вновь отправились учиться за море, чтобы углубить свои знания и понимание себя».

С падением материкового Китая и его переходом в руки коммунистов в 1949 году приток новых студентов в США прервался на тридцать лет. Некоторые из них, такие как Цзи Чаочжу, которому предстояло закончить Гарвард в 1952 году, вернулись в Китай до выпуска; Цзи впоследствии стал дипломатом высокого ранга и личным переводчиком при Мао Цзэдуне и Чжоу Эньлае. В то же время в 1949 году, как и после Тяньаньмэньского кризиса 1989 года, США получили приток интеллектуалов, бежавших из Китая, которые на десятилетия обогатили американские университеты в сфере точных наук, социологии и гуманитарных дисциплин.

Сегодня поток китайских студентов в США строится на этом опыте прошлого, но принял намного больший масштаб, чем когда-либо. Отчасти это связано с распространенностью, качеством и широтой образования в современном Китае. Его ведущие государственные старшие школы сейчас числятся среди лучших в мире, и их выпускники могут претендовать на зачисление в самые конкурентоспособные колледжи мира. Выпускники китайских университетов достаточно конкурентоспособны для ведущих программ докторантуры в мире – и высокий процент китайцев в аспирантурах США, принимающих студентов почти исключительно на основе академических заслуг, подтверждает уровень качества. В 2016 году докторанты из Китая составляли 34 % всех иностранных первокурсников докторантуры в США. А поскольку никто не может выпуститься из китайского университета, не сдав экзамен по английскому языку, китайские выпускники по уровню владения языком способны справиться с задачей обучения в США.

Рост потока иностранных и, в частности, китайских студентов также связан с распространением, многообразием и финансовыми нуждами американских систем высшего образования в последние десятилетия – от окружных колледжей до гуманитарных колледжей и далее до всеобъемлющих государственных и частных университетов. Нет единого порта прибытия в американское высшее образование – их тысячи. И если студенты докторантуры в основном приезжают учиться по стипендиям, финансируемым США (так, Гарвард ежегодно тратит около двадцати миллионов долларов на поддержку китайских аспирантов), основная часть китайских студентов приезжают без финансовой помощи и платят по максимуму (полная плата за обучение в частных колледжах, плата по ставке для приезжих в государственных учреждениях) американским учреждениям, до сих пор чувствующим себя неуверенно после финансового потрясения 2008 года. По данным Министерства торговли США, китайские студенты в американских колледжах и университетах принесли экономике США в 2015 году более 11 миллиардов долларов. Это одна из причин, по которым многие американские колледжи так агрессивно завлекают перспективных китайских студентов. Для представления масштаба этого рынка – в Китае существует серьезная новая индустрия образовательных консультантов, которые помогают молодым китайцам подготовить заявки в колледжи США.

Помимо открытости и доступности американских университетов, есть еще распространенная убежденность со стороны китайских родителей, что американское образование попросту лучше китайского. Точно так же, как многие американские воспитатели полагают (не то чтобы это было неверно), что юные китайцы лучше обучены математике и точным наукам, чем их американские ровесники, многие китайские воспитатели полагают, что именно жители Запада, а особенно американцы – «новаторы» и «креативные мыслители», в то время как китайцы (несмотря на все их древние изобретения и современные революции) остаются «традиционалистами», «сторонниками правил» и «зубрилами» (несмотря на недавние исследования, утверждающие, что китайские школьники превосходят американских ровесников-«новаторов» по навыкам критического мышления). В том, что считается отставанием Китая в сфере инноваций, некоторые винят тернистый путь к поступлению в китайские университеты, проходящий через Всекитайские государственные вступительные экзамены в вузы (ВГВЭ, более известные как «Гаокао») с их модернизированным вариантом того, что один ученый назвал «китайским экзаменационным адом». Как могут студенты, настолько поглощенные тестовыми баллами для поступления в университет, впоследствии стать новаторами?

Устрашающие и изматывающие ВГВЭ – важная причина, по которой китайские студенты предпочитают учиться за рубежом. Хотя на экзамены в июне 2016 года пришло 9,4 миллиона человек, это было на 20 000 меньше, чем в предыдущие годы. В Пекине, Ляонине и Цзянсу число студентов, сдававших ВГВЭ в 2016 году, достигло рекордно низкой отметки. Частично это можно объяснить тем фактом, что многие элитные старшие школы теперь предлагают две образовательные траектории: для учеников, готовящихся сдавать ВГВЭ, и для тех, кто намерен учиться за рубежом. Последний вариант тренирует учеников сдавать TOEFL (тест на знание английского языка как иностранного) и Академический оценочный тест (SAT), то есть стандартизированные тесты для приема в американские университеты. Всего в 2015 году более полумиллиона учеников старшей школы продолжили обучение за пределами Китая.

Что касается бакалавриата, китайские родители и педагоги, похоже, верят американским колледжам и университетам, когда те гордятся своими гуманитарными или общеобразовательными программами, которые, по их утверждению, производят «лидеров», всесторонне образованных для управления миром. Эта концепция лежит в основе большей части высшего образования в США: необходимость научить студентов учиться всю жизнь и подходить к обучению критически, а не просто натренировать их для первой работы. Действительно, трудно найти американский колледж, который не производил бы «лидеров». Кажется, ни один из них не удовлетворяется получением максимального рынка последователей. Ректоры китайских университетов поймали американских коллег на слове и вложили огромные усилия в формирование учебных планов общего и гуманитарного образования в китайском контексте. Когда Гарвард-колледж в 2006 году сменил свою Базовую программу на новую Программу общего образования, его многочисленные методические отчеты и рекомендации в Пекине читали так же внимательно, как в Кембридже, штат Массачусетс. Поскольку едва ли не каждый ведущий китайский университет экспериментирует с формами общего образования, эмуляция американских общеобразовательных программ в Китае подняла престиж такой концепции и заставила родителей задуматься: почему бы не воспользоваться оригинальным продуктом и не учиться в Америке?

Сильные стороны образовательной системы Китая больше ценятся за рубежом, чем дома. Хотя нигде высшее образование в последние годы не развивалось так стремительно с количественной и качественной точки зрения, как в Китае, в самом Китае высказывается много критики. Китайские рейтинги мировых научных университетов гораздо строже к китайским университетам, чем британские или американские списки, помещая Пекинский университет и университет Цинхуа лишь во вторую половину первой сотни. И здесь о многом пренебрежительно отзываются китайские родители, студенты и преподаватели. Размер групп велик. Хорошее преподавание редко вознаграждается. Выпускников столь внезапно разросшейся системы необязательно ждет хорошее трудоустройство. А открытый и беспрепятственный обмен идеями, лежащий в основе – по крайней мере теоретически – высшего образования американского образца, ограничен. Все ведущие университеты Китая управляются государством, и секретарь Коммунистической партии Китая обычно стоит выше университетского ректора (который в любом случае подчиняется партии). Непреходящая – и растущая – роль КПК в высшем образовании, несомненно, является главной проблемой в погоне за статусом «мирового класса» для китайских университетов.

Проблема конкурентоспособности Китая в высшем образовании сводится к простому вопросу: могут ли университеты «мирового класса» – что бы под этим ни подразумевалось – существовать в нелиберальной политической системе? Возможно, но только со значительной степенью автономности. Немецкие университеты в XIX веке сталкивались с разнообразным политическим давлением, но им завидовал весь мир, отчасти потому, что и у них были традиции организационной свободы, воспитывавшей и временами защищавшей творчески мыслящих людей. Сегодня китайские университеты хвалятся великолепными учеными и едва ли не лучшими в мире студентами. Но эти студенты также вынуждены высиживать обязательные курсы идеологии и политики КПК и изучают упрощенную версию истории родной страны. Несмотря на новые образовательные стандарты, в сфере политики и истории дистанция между тем, что китайским студентам университетов приходится учить, чтобы получить дипломы, и тем, что им известно как истина, увеличивается с каждым годом. В эпоху роста политического контроля при председателе Си Цзиньпине, когда пустая политическая пропаганда отнимает еженедельно многие часы у студентов (не говоря уже о преподавателях или руководстве), китайские университеты рискуют выпускать два вида «лидеров»: циников или оппортунистов.

Тогда, возможно, просто по умолчанию американские университеты до сих пор наслаждаются своим звездным часом в качестве новаторских мест воспитания лидеров. Реальные лидеры Китая посылают своих детей в американские университеты, причем все больше. Можно много узнать о родителях по тому, куда они отправляют учиться своих детей. В 1920-е и 1930-е годы верховный лидер Китая Чан Кайши отправил своих сыновей учиться в две ведущие державы своего времени: Советский Союз (Цзян Цзинго посещал Университет трудящихся Китая имени Сунь Ятсена в Москве, школу для революционеров) и Германию (Цзян Вэйго проходил подготовку в Мюнхенской военной академии). На сегодняшний день сыновья и дочери самых влиятельных политических фигур Китая, включая Председателя Си и его непримиримого соперника, Бо Силая, учились в передовых американских колледжах и университетах. Сейчас даже Пекинский университет и университет Цинхуа, самые престижные учреждения Китая, обладающие самыми большими возможностями, теряют студентов в пользу лучших университетов Америки и других стран.

Как долго продлится эта ситуация? Может быть, американские университеты и были предметом желаний всего мира в XX веке, но в XIX веке это было не так, и нет никаких гарантий, что это продлится в XXI веке. Китайские университеты могут стать лучшими и самыми привлекательными в мире, и сейчас прилагаются поистине необычайные усилия (стипендия Шварцмана в Цинхуа и Академия Йенчин в Пекинском университете), чтобы привлечь в Китай мировые таланты. Но несмотря на стремление спонсируемого США движения «100 000 сильных» добиться именно такого количества американских студентов, обучающихся в Китае – а это лишь треть от числа китайских студентов в США, – на сегодняшний день количество американских студентов в Китае невелико (снизилось до 21 975 в 2015 году по сравнению с 24 203 в 2014 году) и, скорее всего, таким и останется.

На сегодняшний день приток китайских студентов в США – а также в Британию, Австралию и Японию, правда, в меньших количествах – продолжает расти. Большая часть этих студентов, скорее всего, вернется в Китай, где внесет важный вклад. Но массовая образовательная миграция в США, возможно, связана не столько с доверием американским университетам, сколько с ощущением сомнения и неуверенности в собственных китайских учреждениях, особенно в сегодняшнем репрессивном и неустойчивом политическом климате. Помимо отправки за границу своих детей, своего ценнейшего человеческого капитала, китайские родители сегодня посылают за рубеж и реальные активы, одновременно выводя из страны детей и деньги. Все это, может быть, и не пойдет автоматически на пользу Америке, по крайней мере, в том виде, в котором это представлял ректор Джеймс из Иллинойского университета более века назад, но вряд ли это можно считать голосом в поддержку ближайшего будущего Китая[18].

VI. История и культура

28. Что значит Конфуций для современного Китая?

Майкл Пьюетт

На протяжении большей части XX века Конфуций воспринимался как воплощение того, что Китай должен отбросить, чтобы войти в современный мир. Конфуций изображался как сторонник традиционного общественного порядка, в котором люди должны были социализироваться через ритуалы, чтобы принять заданные роли и обязанности. И если затем они должным образом будут исполнять эти роли и обязанности, общество станет гармоничным. Отцы будут настоящими отцами, сыновья – почтительными сыновьями, жены – верными женами. Помимо этих социальных ролей, ритуалы также внушали всем людям подобающую веру, что сам космос представляет собой гармоничную систему. Если люди будут должным образом исполнять свои социальные роли, гармоничным будет не только общество – оно придет в согласие с высшей гармонией космоса. А потому цель человека – просто принять общество и мир, как предписала традиция. Как якобы стоящий за этими идеями философ, Конфуций был высшим символом традиционного способа мышления.

Конфуцию противопоставляла себя позиция, определяющая себя как модернистское видение. Согласно ему, люди должны разрушить весь традиционный мир и создать мир заново. В первой половине XX века дискуссия в Китае, как и везде в мире, вращалась вокруг того, какое именно модернистское мировоззрение следует принять: капитализм, социализм или коммунизм. В 1949 году один из этих – измов одержал победу: коммунизм.

Мао Цзэдун призвал население восстать и выковать новое, равноправное общество. И ключевым его элементом было полное отвержение Конфуция. Крайняя точка такого отвержения была достигнута во время Культурной революции, когда тексты и артефакты, связанные с Конфуцием, были уничтожены в рамках кампании по стиранию прошлого и созданию новой коммунистической реальности. Мао утверждал, что сейчас, через два десятка лет после революции, чиновники Коммунистической партии становятся подобны новому ученому классу, которому грозит опасность возвращения к традиционным способам мышления. Призыв Мао в Культурной революции был обращен к народу – восстать против чиновников партии так же (в его прочтении истории), как против партийных чиновников последней династии. Мао открыто называл своих оппонентов, таких как Линь Бяо, конфуцианцами, и по этой причине они подлежали уничтожению.

Но в модернистском отрицании традиционного восприятия мира нет ничего нового. Действительно, в ходе Культурной революции Мао открыто сравнивал себя с Первым императором, Цинем Шихуанди, – человеком, который, объединив воюющие царства в 221 году до н. э., попытался разрушить традиционный мир предыдущих Трех династий. А еще Первый император попытался уничтожить интеллектуалов, желавших моделировать общество по прошлому образцу. К конфуцианцам – и тогда тоже – относились с особым презрением. Согласно одному источнику, Первый император приказывал хоронить их заживо. Мао заявлял, что единственная разница между ним и Первым императором в том, что он, Мао, будет более беспощадным и полностью искоренит идеи, которые Первый император совершенно правильно пытался, но в итоге не смог уничтожить.

Если модернистская революция Первого императора провалилась, та же судьба в конце концов постигла революцию Мао. Его коммунистическое мировоззрение оказалось дискредитировано и впоследствии было заменено решительным поворотом в сторону капитализма. В самом деле, к концу XX века Китай стал одной из самых попустительских капиталистических систем мира. Но риторика прорыва из традиционного конфуцианского общества и входа в современный мир продолжалась – только сейчас современный мир стал определяться как капитализм, а не коммунизм.

Результатом поворота Китая к крайней форме неолиберального капитализма стал необыкновенный период экономического роста. Но вместе с тем этот поворот принес растущую поляризацию общества из-за неравенства доходов. К началу XXI века в Китае поднялась дискуссия о самосознании: утратил ли Китай свои ценности и стал ли он миром, где все решают попросту богатство и власть.

И в этом споре Конфуций вернулся.

Первые попытки переосмыслить Конфуция начались не в самом Китае, а в другой части Азии парой десятилетий ранее. В 1980-е годы Сингапур начал развивать форму государственного капитализма, в которой рыночная экономика поддерживается, но и контролируется аппаратом высокообразованных чиновников. Чиновники не избирались демократическим путем, а скорее выбирались через некую форму меритократии. Что примечательно, правительство открытым текстом заявило, что подобная меритократия, где чиновники отвечают за государственную инфраструктуру и правовую систему, а также за духовное управление населением, основана на конфуцианских ценностях. Подобное конфуцианское мировоззрение также было представлено как противоядие для индивидуалистичной, аморальной формы модернизма, бытующей на Западе.

Вместо системы координат «традиции против современности», так выраженно доминировавшей на протяжении предыдущего десятилетия, где Конфуций был представлен иконой традиционного мира, подлежащей разрушению, Сингапур сделал акцент на культурном разрыве между Западом и Востоком, и теперь Конфуций стал иконой Востока, которую следовало возвеличить.

Эта система координат стала все больше распространяться и на Китайскую Народную Республику. В последние годы Китай принялся усиливать меритократические критерии допуска в правительство и энергично подчеркивал важность активного государственного участия в инфраструктуре общества, образовании и экологически чистой технологии. Более того, такой подход стал все сильнее противопоставляться взглядам, доминирующим на Западе. В отличие от формы неолиберализма, доминировавшей в прошлые десятилетия, которая фокусировалась на ограниченных полномочиях правительства и приватизации, Китай позиционирует себя как общество с крайне успешной капиталистической системой, при этом заново развивающее формы управления, которые Китай вслед за Сингапуром ассоциирует с Конфуцием. А потому часть претензий Китая на мировое господство все сильнее опирается на аргумент, что Китай со своей конфуцианской формой правления будет способен справиться с такими вопросами, как экономическое неравенство и глобальное потепление, – вопросами, которые США со своими правительственными структурами, настолько подчиненными лоббистским интересам, решить не способны.

Если Мао воспринимал фигуру Конфуция как главного антагониста своей мечты о коммунистической утопии, новый режим в Китае представляет Конфуция именно той фигурой, которая дает альтернативу западному неолиберализму. С этой позицией связана международная пропаганда, направленная на разъяснение миру того, что когда-то поносилось как традиционная китайская культура. По всему миру строится целый ряд щедро спонсируемых правительством центров, именуемых Конфуцианскими институтами, чтобы поддерживать изучение китайского языка и культуры. Традиции, которые когда-то разрушались, теперь представляются как воплощение мировоззрения, дающего новые возможности человечеству XXI века. Если раньше Конфуций воплощал традиционный взгляд на мир, удерживающий людей в прошлом, сейчас он подается как альтернатива отчуждению, индивидуализму и антропоцентризму современного Запада в целом и, в частности, дисфункциональным формам управления, наблюдаемым в западных странах.

Но где в традициях найдены такие прочтения Конфуция? Восприятие Конфуция как традиционного мыслителя, заставляющего людей покорно следовать их ролям, было основано на узком прочтении позднеимператорской истории Китая. Новое прочтение, напротив, во многом вдохновляется династией Хань – той, которая пришла к власти, когда рухнула недолговечная династия Первого императора Цинь (в 206 году до н. э), – а также более поздней династией Тан (618–907). После падения династии Цинь сменившая ее династия Хань (206 до н. э. – 220 н. э.) продолжила многие нововведения Первого императора, но также вернула идею опоры на традиции прошлого. Конфуцианцев уже не преследовали, а приближали ко двору, и в конце концов они стали новым классом чиновников императорской канцелярии. Они поддерживали создание меритократии, где государством должна управлять образованная элита, отвечающая за строительство государственной инфраструктуры и функционирование правовой системы.

Так можно ли сравнить текущую ситуацию в Китае, когда режим опирается на нововведения Мао, одновременно создавая могущественное государство через формирование меритократии, с ранней династией Хань? И принесут ли следующие несколько веков китайской истории, как это было с династией Хань и впоследствии Тан, восхождение Китая как одного из самых успешных государств в мире?

Эти вопросы входят в число главных дискуссий в Китае. Следует ли воспринимать текущий момент с точки зрения противопоставлений традиции и современности, Востока и Запада, их сочетания или чего-то еще? И кто такой Конфуций – источник спасения или носитель идей, которые следует уничтожить?

Дискуссия идет во множестве форм. Фильмы о династиях Цинь, Хань, Тан и о периоде конца империи стали в последнее время обыденностью – это негласные способы вести дискуссию о настоящем времени и его связи с более ранней историей Китая. Также стали во множестве появляться фильмы и книги о Конфуции – не о том, который ассоциируется с концом императорского периода или даже с династиями Хань и Тан, а о Конфуции из «Бесед и суждений», книги поучений Конфуция, записанных его разнообразными учениками. В них тоже возникли противоположные точки зрения: Конфуций как великий мудрец, создавший новый духовный взгляд на мир (как в очень популярной книге Ю Даня) – или как человек, пытающийся быть хорошим учителем (как в соперничающей с ней книге Ли Лина).

После столетия отрицания его традиций мы видим необыкновенный момент в китайской истории, когда прошлое активно обсуждается, интерпретируется и присваивается заново. Невозможно сказать, к чему это приведет, но за этой дискуссией стоит следить очень пристально. Какой Конфуций появится из этих споров, как будет пониматься настоящее время через призму прошлой истории – все это окажет огромное влияние на то, каким обществом станет Китай и как будет себя позиционировать по отношению к остальному миру.

29. Откуда начался Великий шелковый путь?

Рован Флэд

Обмен технологиями и идеями между людьми и сообществами всегда был основным фактором развития человеческой культуры, от истоков нашего вида до возникновения ранних государств и далее, к развитию географически массивных империй. В регионе, где сейчас находится Китайская Народная Республика, культурное развитие и идентичность точно так же долгое время формировались под влиянием таких межкультурных обменов. Недавние исследования этих обменов отражают обладающий более обширными связями и менее изолированный географически, чем считалось в свое время, исток китайской цивилизации и, следовательно, не только меняют наше понимание ее корней, но и дают метафору положения Китая в глобализованном мире XXI века. Недавний фокус внимания на стратегии интеграции в Евразии под руководством Китая «Один пояс – один путь» (ОПОП) – особо яркое его проявление, выводящее на передний план идею взаимосвязанной, а не изолированной экономики и политики как в настоящем, так, предположительно, и в прошлом Китая.

Действительно, само происхождение китайской цивилизации многим обязано межрегиональному обмену. Некоторые наиболее важные сферы обмена географически пересекаются с Шелковым путем, историческим конструктом, введенным в употребление в XIX веке, который, возможно, представляет собой самый наглядный пример межрегионального обмена на дальнем расстоянии (и, по крайней мере негласно, является конструктом, на который опирается стратегия ОПОП). Но эти созидательные взаимосвязи, во-первых, были намного старше самого Шелкового пути (в том плане, что они не включали в себя шелк), во-вторых, представляли собой намного более хитроумную и разнообразную на местном уровне сеть взаимодействий и отношений. Как бы то ни было, так же, как Шелковый путь помог соединить удаленные друг от друга культуры через торговлю и обмен идеями, эти ранние взаимодействия образовали «пра-Шелковый путь» со столь же глубоким воздействием на вовлеченные нации и общины. Технологии, которые они принесли в центральные части Северного Китая, заложили основу для развития сложных и экспансионистских политических стратегий в III–II тысячелетиях до н. э. – период, который считается началом китайской цивилизации.

Исторически Шелковым путем называется сеть торговых и транспортных маршрутов через Евразию, впервые оформившаяся и укрепившаяся во второй половине I тысячелетия до н. э., развившаяся в сеть проторенных путей преимущественно в период с династии Хань (206 до н. э. – 220 н. э.) до династии Тан (618–907). Исторические хроники из китайских источников уделяют особое внимание попыткам контролировать эти маршруты через ограничение движения людей и создание военных гарнизонов. Конечно, Шелковый путь был не только и даже не в первую очередь маршрутом для транспортировки шелка, и ответвления Шелкового пути через Евразию, уходившие к Юго-Восточной Азии и через Тибетское нагорье, часто использовались для других важных товаров, в частности чая и лошадей. Более того, нельзя даже с уверенностью утверждать, что торговля была главным способом взаимодействия на всех его частях или во все периоды, но в любом случае мы видим, что на протяжении истории эти разнообразные маршруты сводили вместе носителей разных языков, ценностей, религий, образов жизни, традиций и технологий.

Свидетельства передачи технологий на дальние расстояния через Евразию не ограничиваются историческим периодом, который обычно связывается с торговлей шелком и другими товарами, осуществлявшейся торговцами, путешествовавшими по предписанным маршрутам под наблюдением императорских чиновников или военных застав. Действительно, недавние исследования начали подробно описывать трансфер технологий в форме новых материалов и практик, используемых во все более обширных регионах у сообществ, которые явно в некоторой степени контактировали друг с другом.

Эти практики и предметы относятся к ряду «технологических областей», то есть наборов практик, подразумевающих трансформацию материальных ресурсов и соответствующие знания, верования и социальные связи. Некоторые сельскохозяйственные технологии иллюстрируют далеко идущие контакты: например, недавно было показано, что некоторые культуры и животные, вначале одомашненные в Юго-Западной Азии – включая коров, овец, коз, ячмень и пшеницу, – пришли в общины Восточной Азии где-то в III–II тысячелетиях до н. э. Но, по-видимому, эти недавно одомашненные животные и растения не входили в «пакет», сопровождавший какую-то одну группу мигрантов. Их освоили различные общины, в разной степени, по всей обширной территории Центральной Азии и Северо-Западного Китая. В некоторых случаях растения лишь дополнили сложившиеся навыки выживания и, вероятно, сыграли незначительную роль в общей калорийности рациона тех, кто их ел. В некоторых случаях они могли выступить в качестве предметов роскоши или ингредиентов для производства алкоголя. Но в других случаях вновь одомашненные растения сделали возможным более обширное использование новых природных зон, например, открыв для сельского хозяйства более высокие зоны Тибетского нагорья.

Точно так же и вновь появившиеся одомашненные животные дали совершенно новые средства выживания и узловые моменты ритуального поведения. Так, известно, что коровы начали становиться все более важным центром ритуальной деятельности во второй половине II тысячелетия до н. э., значительно позже того времени, когда одомашненные коровы пришли из Юго-Западной Азии по маршрутам, которые еще не до конца понятны. Однако в то же самое время обитающие в Китае дикие быки использовались для тех же целей, а это говорит о том, что сам статус домашних животных не был единственной причиной их важности в ритуале. Но после одомашнивания коровы и быки, несомненно, стали доступнее, и это могло сыграть свою роль в предпочтении быков как объектов жертвоприношения и других ритуальных действий.

Одним из таких способов ритуального использования животных было сжигание их костей, обычно лопаток млекопитающих и нижних щитков черепах, в гадании, известном как пиромантия: сжигание костей для предсказания будущего. Пиромантия стала особенно важной при дворе династии Шан (ок. 1500 – ок. 1050 до н. э.), первой династии Китая, о которой у нас есть лишь первичные исторические свидетельства. Текстовые материалы династии Шан представляют собой надписи на предметах, традиционно именуемых гадательными костями, которые сжигались для такого рода предсказаний. Хотя подобные гадательные практики не обнаружены в Центральной Азии или дальше на запад, мы видим некоторые древнейшие их примеры в так называемой «Северной зоне», тянущейся от традиционного Шелкового пути в Ганьсу на северо-западе Китая через северо-восток Китая во Внутреннюю Монголию и Ляонин. Эти ранние примеры часто выполнены на лопатках диких животных, таких как олени, и домашних животных, таких как свиньи (одомашнены локально внутри Китая) и овцы (еще одно домашнее животное, привнесенное маршрутами «пра-Шелкового пути»).

Пожалуй, самой новаторской технологией животноводства, пришедшей по этому пути, было использование одомашненной лошади и сопутствующего снаряжения, такого как колесница. Начиная с династии Шан, прирученные лошади глубоко повлияли на способ ведения войны и символический статус китайских Центральных равнин. Не до конца понят не только процесс приручения лошадей где-то в Центральной Азии, но и точное время и маршрут их проникновения в Восточную Азию, хотя некоторые наиболее ранние свидетельства, по-видимому, относятся к Северо-Западному Китаю. Как и в случае с вышеупомянутыми растениями и животными, лошади, вероятно, в разное время использовались различными способами, и условия, повлиявшие на их приручение, могли меняться в зависимости от того, могли ли они быть внедрены приемлемым для соответствующего населения образом. В отсутствие массового движения населения трансфер технологий следует понимать как процесс, охватывающий членов местных общин, борющихся с собственными проблемами и в разной степени приверженных своему традиционному образу жизни.

Конечно, технологические перемены вдоль «пра-Шелкового пути» не ограничиваются сельским хозяйством и не связаны траекторией с запада на восток. Так, бронзовая металлургия отражает крайне важную технологию отливки, которая, похоже, начала практиковаться в конце III тысячелетия до н. э. на северо-западе Китая способами, связанными с более ранней металлургией в Центральной Азии (особенно в производстве небольших инструментов и украшений). К середине II тысячелетия до н. э. бронзовая металлургия на Центральных равнинах стала одним из важнейших видов экономической деятельности в зарождающихся централизованных государствах, таких как Шан. На протяжении следующего тысячелетия изготовление бронзового оружия и ритуальных сосудов владело вниманием и ресурсами государства больше, чем почти любая другая деятельность.

Среди свидетельств, отражающих технологические обмены и влияния по первичной траектории с востока на запад – традиции керамики в Северо-Западном Китае. Производство керамики – важное свидетельство для археологического исследования экономических и технологических практик и традиций, так как керамические изделия хорошо сохраняются, а методы их производства содержат общие черты внешнего вида, которые, как полагают некоторые ученые, могут говорить об общих традициях и взаимодействиях. В позднем неолите (III тысячелетие до н. э.) некоторые традиции расписной керамики в Северо-Западном Китае были разработаны и использовались в разных частях региона в разное время. Если составить карту археологических находок, они показывают распространение со временем с востока на запад и расширение района расписной керамики, использовавшейся в этой части сети «пра-Шелкового пути».

Расписная керамика играет ключевую роль и в еще одном аспекте того, как обмен идеями и технологиями повлиял на наше восприятие китайской цивилизации. Ранее в XX веке годы неравных экономических отношений с западными правительствами и внутренняя смута при дворе династии Цин привели к глубокому чувству неуверенности среди китайских интеллектуалов. Некоторые оглядывались за рубеж в поисках философского вдохновения, а новое правительство, возникшее во втором десятилетии этого века, открыто смотрело в эту сторону в поисках помощи со всевозможными научными и административными задачами, ввозя экспертов для консультирования нового республиканского правительства и привнесения «современных» идей и технологий. Одним из таких экспертов был геолог по имени Юхан Гуннар Андерсон.

История Андерсона и его несколько спорная роль в формировании китайской археологии пересказаны много раз. Его геологический интерес в сфере стратиграфии сделал его самой подходящей кандидатурой для наблюдения свидетельств человеческой деятельности, значительно опережавших исторические записи истоков Китая. Среди самых существенных его вкладов – обнаружение доисторической области Яншао в Мянчи (провинция Хэнань), которую сейчас мы ассоциируем с неолитической культурой, известной как культура Яншао (ок. 5000–3000 до н. э.), и палеолитических пещер Чжоукоудянь, где были в большом количестве найдены останки человека прямоходящего, известного как синантроп. Его документальная фиксация «доисторического периода» в Китае, предваряющего исторические тексты, жизненно важные для понятия китайской цивилизации, стала кардинальной переменой в понимании ее истоков.

Андерсон говорил, что расписная керамика доисторической культуры Яншао должна быть связана с другой керамикой, например, с образцами, найденными на раскопках в Туркменистане. Предположение, что неолитический Китай обязан своими истоками доисторическим культурам Западной или Центральной Азии как будто бы подразумевало, что и китайская цивилизация как таковая может быть производной от традиций, культур и практик, возникших где-то еще. Вряд ли таково было намерение Андерсона, но он был заинтересован в поиске свидетельств таких связей. А потому он проводит время на северо-западе Китая, изучая геологию региона и откапывая еще больше примеров керамических культур в различных местах.

Эти археологические культуры представляют традиции различных доисторических сообществ, входивших в мир «пра-Шелкового пути». Если бы Андерсон не начал предварительную археологическую работу или дальнейшие попытки проследить связи с Центральной Азией через расписную керамику, понимание глубинных истоков Китая не развилось бы так, как сейчас.

Более того, он также положил начало текущим исследованиям, каким образом «пра-Шелковый путь» содействовал истокам и развитию китайской цивилизации. Он был отнюдь не единичной дорогой, прорезающей Азию, словно древняя автомагистраль, – «пра-Шелковый путь» был сложной сетью взаимодействий и практик, и мы только начинаем понимать это благодаря активным археологическим исследованиям на северо-западе Китая. Но это понимание жизненно важно, если мы хотим полностью изучить процессы развития социальной иерархии, а затем экспансионистских государств в центральной части Китая. Истоки Шелкового пути важны потому, что они демонстрируют, как сложна и многообразна была и остается китайская цивилизация и каким образом обмен идеями и технологиями во многих направлениях приносит важнейшие иллюстрации культурного и политического развития.

30. Почему интеллектуалы важны для китайской политики?

Питер К. Бол

С древних времен – и, конечно, со времен Конфуция, жившего около 2500 лет назад, – существовало разделение на выполнение правительственной работы и озвучивание объяснений, зачем нужно правительство. Выполнение работы требовало руководителей, которые могли курировать роль правительства в военных делах, судебном управлении и налогообложении. Институт централизованного правительства в III веке до н. э. превратил руководителей из людей благородного сословия, часто обладавших собственной властью, в чиновников, продвигавшихся в карьере через службу интересам системы. Вначале озвучивание объяснений было делом практики. Управление требовало людей, знакомых с ритуалами и церемониями, соединявшими господина и его вассалов и позволявшими правителю выполнять свою роль посредника между живыми и предками, а также между человеческим обществом и космосом, в который оно было включено.

Но дело не только в ритуалах. В I тысячелетии до н. э. появился новый вид политического оправдания и легитимности: письмо. Ритуалы что-то делают. Они являются формой эффективного действия. Письмо может описывать эффективное действие и призывать к нему, но отстоит от него на шаг. «Как я хотел бы, – говорил Конфуций, – делать что-то, но все, что у меня есть – пустые слова». Он был не вполне прав, так как заявления, сделанные письменно, часто отзываются в действиях и политике. Поэты, намного раньше рассказывавшие, как «Вышнего неба державен верховный владыка,/В грозном величии вниз он глядит и четыре/Царства предела кругом озирает…/Так увидал он, что оба великие царства/Сбились с пути – потеряли давно управленье…/Взор обращает с любовью владыка на запад…/Земли дарует ему, чтобы в них расселиться»[19], не просто оправдывали свержение династии Шан династией Чжоу в XI веке до н. э. – они вводили идею, что поддержание политической власти, опирающееся на «Мандат небес», зависит от качества правления. Они предлагали новый стандарт, по которому правителей Чжоу можно было призвать к ответу, и отрицали, что мандат дан навечно. Это бросает вызов мнению Макса Вебера, что исторически Китай полагался на «традиционный» источник легитимности режима, когда народ подчиняется диктату государства просто потому, что привык так делать, – эту тему в настоящем сборнике обсуждала Элизабет Перри.

Таким образом, письмо было также средством осуществления власти, но при этом оно служило много большему, чем просто исполнение ритуала. Оно делало возможной запись прошлого и ложилось в основу самой идеи гражданского, а не военного порядка и управления, которое могло осуществляться через коммуникацию на расстоянии, будь то гражданскими или военными средствами. Писатели провозглашали легитимность династической власти, но в то же время создавали документы, где древнейшие правители изображались людьми, избранными на основе дара, а не наследственной привилегии, и собирали поэзию, говорившую от имени подданных против правителей.

Мы можем называть тех, кто предоставлял оправдания правительству, «интеллектуалами», а не чиновниками, не обязательно подразумевая, что они находились в стороне от политической власти. Пожалуй, честно будет сказать, что на протяжении большей части китайской истории большинство тех, кто прославился как писатели и мыслители за пределами религиозных орденов, с определенной вероятностью провели некоторую часть жизни на государственной службе и обладали неким официальным статусом.

Но соотношение между чиновниками и интеллектуалами – теми, кто обладал политической властью и руководил правительством, и теми, кто размышлял и писал, что правительству следует делать, – вряд ли было постоянным. И не сводилось к политике. Именно в периоды политического и социального разлада интеллектуалы выходили за пределы своей обычной роли посредников. Они становились мыслителями. Они говорили с правителями о том, как правителям следует действовать, и об идеальном политическом устройстве, а с отдельными людьми – как человеку быть нравственным. Они были теми, кто утверждал, что есть власть выше правителя и что они способны говорить об этой власти и от ее имени.

В истории Китая никогда не было однозначного ответа на вопрос, как найти эту власть или как преобразовать правительство и общество, чтобы они соответствовали ей. У некоторых поэтов эпохи Чжоу был один ответ – взгляните на образец мудрого основателя династии: «Вышнего неба деянья неведомы нам,/Воле небес не присущи ни запах, ни звук!/Примешь Вэнь-вана себе в образец и закон —/Многие страны с доверьем сплотятся вокруг!» Такие слова повторялись в различные времена в адрес, например, основателей династий Тан и Мин, а ближе к сегодняшнему дню – почитателями Мао Цзэдуна. Но были и другие возможности. Космическая теория вселенской империи говорила о необходимом резонансе между качеством правления и состоянием природы, так что любое нарушение предположительно стабильного и предсказуемого хода вещей – землетрясение или внезапное затмение – могло интерпретироваться как знак недостойного правления. Столкнувшись с вероятностью такой интерпретации, чиновники были вынуждены решать, как реагировать. В общем и целом правительство реагировало наилучшим возможным образом, но его оппоненты могли находить – и находили – в стихийных бедствиях основания для обвинений в ненадлежащем правлении, что заставляло чиновников преуменьшать и даже пресекать плохие новости. Оба варианта реакции наблюдались в новейшей истории Китая.

Были и другие источники авторитета, к которым обращаются интеллектуалы, и они есть по сей день. История писалась и переписывалась с момента великой интерпретации истории цивилизации за авторством Сымы Цяня в конце II века до н. э. Среди других достижений он показал, как проблемы его современников развивались со временем, и единственный способ обратить их вспять – понять, как они возникли. Кроме того, он указал, каким образом его правитель перенял неудачные стратегии тиранов прошлого. Тысячелетие спустя Сыма Гуан, историк и лидер оппозиции, написал историю предшествующих 1500 лет, чтобы показать, что для выживания династии ей следует в конце концов признать необходимые пределы возможностей правительства преобразовывать общества для соответствия идеальной модели – в данном случае, идеалу, выдвинутому другими интеллектуалами, нашедшими авторитет в классиках конфуцианства. Через тысячу лет после него историк Цянь Му нашел в средневековом Китае (времен Сымы Гуана) признаки начала современного общества в потенциале системы экзаменов на гражданскую службу, призванных дать обычному человеку возможность стать премьер-министром. Интерпретация истории всегда касалась настоящего или, если выразиться тоньше, значения прошлого для настоящего. Следует ли его продолжать или сопротивляться ему? Руины, которые необходимо разрушить, или славное прошлое, которое нужно восстановить? Кто был злодеями? А кто – достойными людьми? Создание истории почти всегда сплеталось с идеологическими дебатами.

До недавнего времени классики конфуцианства были крупнейшим двигателем идеологической дискуссии в Китае, и на то была веская причина: это хроника начала цивилизации. (Хотя три столетия назад ученые начали приходить к выводу, что некоторые тексты, считавшиеся самыми древними, таковыми не являлись, и, как указывает Рован Флэд в своей статье в этом сборнике о Шелковом пути, современная археология дала нам совершенно иную картину истоков цивилизации в Китае.) Они были основой политической и нравственной мысли, а также литературы. Некоторые считали эти разнообразные книги последовательным рассказом об идеальном целостном общественном порядке, существовавшем лишь в древности – том, который позднейшие эпохи тщетно пытались восстановить. Как и подобает текстам такой важности, интеллектуалы обнаружили, что один из лучших способов аргументировать, что следует делать правительству и как людям учиться и мыслить, – дать новую интерпретацию классиков. Их раз за разом перетолковывали, иногда в оппозиции к действующей догме, иногда с целью объединить конфликтующие толкования. Но то, что изначально было выражением несогласия, могло стать новой догмой, если завоевывало последователей. Любой крупный комментатор полагал, что он, наконец, все понял правильно.

При династии Тан в начале VII века идея о том, что двор является центром политической власти, стала источником новой интерпретации классиков, стремившейся синтезировать толкования северных и южных ученых после трех веков раскола. Но самая влиятельная и устойчивая интерпретация классиков появилась не при дворе, а среди оппозиционных интеллектуалов. Это было великое неоконфуцианское толкование авторства Чжу Си в XII веке, стремившееся побороть экспансию государственной власти и ее усилия по преобразованию общества через вмешательство правительства. Оно было влиятельным, поскольку комментарии Чжу стали частью экзаменационной системы, а значит, частью обучения любого человека с высшим образованием вплоть до начала XX века. Путь к политической власти пролегал через образование – а образование было работой интеллектуалов. Сданный экзамен не означал, что образованные люди разделяли убеждения, о которых читали, но давал общий лексикон и набор шаблонов для понимания и реакции на разные события. Однако неоконфуцианское толкование сделало еще больше – оно сдвинуло акцент с обеспечения работы политической системы на формирование нравственно и социально ответственного индивидуума. Это было сделано не только с помощью философского утверждения, что все люди обладают нравственной природой, которая может воплотиться через личные усилия, но и благодаря тому, что так называемое «Четверокнижие»: «Беседы и суждения», «Мэн-цзы», «Великое учение» и «Учение о середине» – получило статус выше традиционных классиков. Согласно неоконфуцианскому толкованию, в «Четверокнижие» входили тексты, сосредоточенные не на политической системе, а на способах стать морально ответственным субъектом через обучение.

Система экзаменов на гражданскую службу берет начало в глубокой древности, но лишь в конце X века она стала главным способом принимать на работу чиновников. Это была проверка таланта, причем талант вначале определялся как литературное мастерство, а затем – как умение понимать и толковать «Четверокнижие». Ей сопутствовала система образования, поместившая в каждом округе государственную школу и включавшая в себя многие сотни частных академий. Даже монгольская династия Юань, которая завоевала Китай в XIII веке и резко ограничила роль экзаменов, увеличила финансирование школ и академий. В глазах европейских наблюдателей XVI века система экзаменов была близка к платоновскому идеалу, согласно которому философы должны становиться царями. Это сомнительно, но сам факт, что настолько большая страна смогла сделать образование необходимым подготовительным этапом к карьере чиновника, весьма примечателен.

Но, возможно, именно размер Китая сыграл в этом какую-то роль (вместе с упадком средневековой аристократии, ростом торговли и усиливающимся влиянием интеллектуалов, образованной элиты, на местном уровне). В любой момент времени сотни тысяч интеллектуалов обладали достаточным для экзаменов образованием, не состоя на бюрократической службе, в результате чего по всей стране местные интеллектуалы обладали схожим уровнем начитанности, общим корпусом знаний и, как хотелось надеяться, общей системой ценностей. Образование экзаменационного уровня лишь в очень слабой степени было профессиональным образованием – разве что в том смысле, что оно требовало знания старинных текстов и современных интерпретаций и владения изощренными литературными формами. Оно было ближе к тому, что Конфуций, а вслед за ним конфуцианцы, называл «обучением для себя», чем к «обучению для других». Экзаменационное образование, заботящееся о рассуждении и критическом мышлении, широте взгляда и глубине исторического понимания, нравственных проблемах и выборах, было ближе к идеальному гуманитарному образованию без точных наук. На базовом уровне современное образование также стремится прививать ценности, а не просто оттачивать умение студента проходить тесты.

Поэтому дискуссия всегда идет о том, какие ценности образование должно стремиться привить учащимся. Добросердечие и праведность? Или же верность (государству) и сыновняя почтительность (в семье)? Понимание сути вещей и стремление к знанию? Но и там шли споры: между оживлением древнего и созданием нового, служением государству и приоритетом семьи, созданием учреждений и самосовершенствованием и так далее.

В современном Китае эти споры снова ведутся в открытую. Сначала это было противостояние либералов, утверждавших, что свобода выбора в глобализирующейся рыночной экономике должна привести к свободе выбора в политике, и «новых левых», полагавших, что растущее неравенство, проистекающее из глобализации и рыночной экономики, может быть ликвидировано только возвращением к коллективизму социалистического периода. Затем появились сторонники «третьего пути», который был бы исключительно китайским и, само собой разумеется, ни либеральным, ни социалистическим. Ключ к величию Китая следовало искать в его истории – той самой, которую однажды отвергли как феодальную. Для некоторых это вопрос власти: Китай может вернуть себе надлежащее место в мире только через управление другими странами. Для других величие кроется в восстановлении цивилизации, основанной на конфуцианских ценностях (хотя по поводу того, являются ли эти ценности гуманистическими или авторитарными, консенсуса нет). Но очевидно, что интеллектуалы из разных лагерей, как и их предшественники, до сих пор стремились получить поддержку своих позиций со стороны правительства и добиться признания себя как тех, кто может определять будущее Китая.

Сегодня партийное руководство решило поддерживать и конфуцианство, и социализм. Председатель Си Цзиньпин посещал Пекинский университет для совместного фото с ныне покойным философом-конфуцианцем Тан Ицзе, который полагал, что восстановление величия китайской нации зависит от восстановления конфуцианства, и кроме того, Си читал лекции о конфуцианском «Великом учении» как основе социалистических ценностей. Университетские структуры «Национального учения» получили обильное финансирование от правительства. Настали плохие времена для интеллектуалов, чья критика режима основывается на опыте чужой цивилизации и истории. Но для тех, кто был воспитан в китайских гуманитарных традициях, это шанс утвердиться в качестве авторитетных толкователей ценностей, которые сделают Китай воистину китайским, что, в свою очередь, позиционирует их как одновременно сторонников и критиков режима.

С древних времен история Китая демонстрировала непоколебимую приверженность увязыванию работы правительства, требующей чиновников и политиков, с усилиями интеллектуалов. Временами официальной власти удавалось вырвать у интеллектуалов контроль над образованием и право дискутировать о ценностях. Но на протяжении последнего тысячелетия наиболее привычной схемой было сочетание, с одной стороны, признания правительством ценностей доминирующего на данный момент интеллектуального движения, а с другой – попыток склонить интеллектуалов к сотрудничеству и сделать из них сторонников, а не критиков. Но когда индивидуальное образование воспринимается как главный компонент успешной политики, этой напряженности между политической властью и интеллектуальным авторитетом трудно избежать. Пожалуй, можно сказать, что это в самой природе цивилизации, как она сложилась в Китае.

31. Почему китайские классические романы имеют для нас значение?

Вай-е Ли

Классические китайские романы эпохи Мин (1368–1644) и Цин (1644–1911) до сих пор ярко присутствуют в современном китайскоязычном мире. Вообразите себе сплав пьес Шекспира и диснеевских фильмов или представьте, что вы упоминаете в качестве ориентиров Отелло, мистера Дарси, Урию Хипа или Джейн Эйр в повседневном разговоре со случайным собеседником – кажется, обычные различия языковых и культурных регистров неприменимы, когда речь заходит об этих работах. Персонажи, детали сюжета и отдельные строки стали частью повседневного дискурса и популярной психологии. Эти романы пронизывают каждый уровень общества на уровне, недостижимом для великих литературных произведений европейской традиции. Наиболее знамениты «четыре классических романа эпохи Мин»: «Троецарствие», «Речные заводи» (также известны как «Болота горы Лян»), «Путешествие на Запад» (также известно как «Сунь Укун») и «Цветы сливы в золотой вазе». Возможно, еще более примечателен «Сон в красном тереме» (также известен как «Записки о камне»), который многие считают величайшим китайским романом. Еще одна работа XVIII века, «Неофициальная история конфуцианцев», также имеет много поклонников, но не столь заметна в современной популярной культуре.

Важно воспринимать эти романы не просто как страницу в переплете, а как пути доступа к китайской цивилизации и истории культуры. Их предыстории и дальнейшие судьбы охватывают целые столетия, что гарантирует возможность взглянуть на ключевые культурные тенденции и преобразования. Так, самые ранние дошедшие до нас издания «Троецарствия», «Речных заводей» и «Путешествия на Запад» датируются XV–XVI веками, но представляют собой кульминацию столетий исторических и псевдоисторических хроник, мифов, народных преданий, литературных анекдотов и театральных представлений. Кроме того, все основные романы эпох Мин и Цин получили дальнейшую жизнь в виде продолжений, полемических произведений и перезапусков в новых декорациях, иногда в других жанрах. За последние три века императорского правления, завершившегося в 1911 году, эти работы также завоевали себе значимое место в визуальной культуре, такой как оперные спектакли, книжные иллюстрации, карточные игры, новогодние рисунки (тип народного искусства) и роспись по фарфору. (Они почти никогда не появлялись в элитной живописи, которая часто избегала повествовательных и драматических элементов и редко брала темы и образы из национальной литературы.) Их мультимедийное присутствие в современной культуре повсеместно.

Эти тексты, понятные ученикам средних или старших классов, доступны в дешевых изданиях (или для бесплатного скачивания), и все же сложно оценить размер реальной читательской аудитории. Представляется очевидным, что даже те, кто не читал эти книги, знают версии сюжетов по детской литературе, анимации, графическим романам, опере, фильмам, телесериалам, дебатам в блогах или видеоиграм. Везде, от тематических парков до декоративно-прикладного искусства и даже рецептов (некоторые рестораны предлагают блюда из «Сна в красном тереме»), мы видим напоминания об их могуществе в качестве маркеров культурной грамотности и ориентиров народного менталитета.

В начале статьи я назвала эти книги «классическими китайскими романами», но сам этот термин может быть ошибочным. Эти работы стали «классическими» только в XX веке. В отличие от традиционной «высокой» литературы на классическом китайском языке, они были написаны на разговорном языке, предшествовавшем новому времени, или, как «Троецарствие», на простом классическом китайском. (Классический китайский язык очень сильно отличается от разговорного, хотя много выражений и оборотов речи классического китайского языка просочились в современный письменный китайский.) Читатели эпох Мин и Цин, выражая свое восхищение, часто выглядели оправдывающимися, доказывая преемственность этических или метафизических вопросов между классической и народной литературой.

Ситуация резко изменилась в XX веке. В ходе «Движения за новую культуру» конца 1910-х и начала 1920-х годов возник новый письменный язык, претендовавший на большую популярность, непосредственность и близость к устной речи. Он основывался на традиционной национальной литературе и к ней же возводил свои истоки. Таким образом, современный китайский язык многим обязан традиционной народной литературе, канонизированной учеными и писателями литературной революции как «контртрадиция». В результате его связь с устной речью, представлениями, народной культурой и фольклором, а также потенциал по низвержению общественно-политического порядка (более проблемная идея) часто подчеркивались в современной критике. Иными словами, именно потому, что так много интеллектуалов задавалось вопросами о роли конфуцианских предписаний, социальных условностей и политической морали при определении отношений между личностью и обществом, индивидом и государством, народная литература эпох Мин – Цин стала цениться за свой «оппозиционный дух». Эти книги стали классическими из-за того, что раньше были исключены из «Великой традиции».

Называть ли их «романами» – тоже дискуссионный вопрос, это может быть лишь условный термин. Если не считать общего интереса к повествованию и необыкновенной длины (сравнимой, скажем, с романами Толстого, Диккенса или Элиота), необъятные работы китайских авторов мало похожи на европейские романы, часто акцентирующиеся на социальном и психологическом реализме. Народная литература эпох Мин – Цин – гибридный жанр. В ткань повествования часто вплетается лирическая поэзия, песни, описательные стихи, поэтическая экспозиция, параллельная проза, драматические арии, нескладные вирши, цитирование и пересказ исторических текстов и других литературных произведений, а также риторика устного выступления. Там как будто бы нет формального единства. Но более внимательный читатель заметит схемы и смыслы, возникающие из контраста и взаимодополнения внутри каждой главы, между главами и повествовательными единицами, включающими в себя группы глав, образные и структурные повторы, сбор и рассеивание персонажей и значимые кульминации или центральные части. Там также есть обрамляющие разделы, функционирующие как развернутые прологи и эпилоги. Традиционные комментарии, публикуемые вместе с этими работами, часто полезны для понимания эстетики литературы.

Некоторые современные писатели, в том числе нобелевский лауреат Мо Янь, утверждают, что вдохновлялись идеями и эстетикой литературы этих эпох. Мао Цзэдун (1893–1976) создал последовательные комментарии трех канонических работ – «Речные заводи», «Путешествие на Запад» и «Сон в красном тереме» – из-за их оппозиционного духа.

Историческое ядро «Речных заводей» основано на подвигах жившего в начале XII века при династии Сун разбойника-бунтаря Сун Цзяна и его последователей. Дошедшие до нас издания XVI века, состоящие из ста глав, пересказывают приключения 108 разбойников-героев, их путь к объявлению вне закона, окончательный сбор в Болотах Ляншаня, военные победы над войсками правительства, примирение с правительством и последующие военные экспедиции против врагов династии Сун, что привело их к рассеиванию и смерти в результате этих кампаний и финального предательства со стороны правительства. В середине XVII века ученый Цзинь Шэнтань сократил текст и создал версию в семидесяти главах, которая заканчивается сбором в Ляншане, а затем следует сон одного из персонажей, где всех 108 мятежников массово казнят. Эта версия стала самой читаемой.

Хотя «Речные заводи» вроде бы поддерживают антиправительственную и контркультурную позицию, основанную на морали тайного общества и пренебрежении к общественно-политическому устройству, их обычное (полное) наименование – «Верноподданные и праведные “Речные заводи”», намекающее, что разбойники выражают политическое разочарование и тоску по неподкупному порядку. Современная критика склонна восхвалять «Речные заводи» как антиавторитарную сагу, протестующую против репрессивных сил китайской цивилизации. На самом деле «Речные заводи» равно плохо вписываются и в заявления поздней империи о «верноподданности и праведности», и в современные интерпретации как «крестьянского восстания» или антиавторитарной утопии. Это не пасторальное сообщество в духе Робин Гуда. Прославление и оправдание мести, неразборчивого насилия, кровожадности, мизогинии и беспощадной борьбы за власть создает особые проблемы для толкования. Возможно ли, что то, что отвратительно для современного читателя, могло служить эффективной пропагандой для организации банд и подпитки античжурчжэньских, антимонгольских или попросту антиправительственных народных движений? (Чжурчжэни правили Северным Китаем с 1115 по 1234 год, монгольская династия, или династия Юань, просуществовала с 1271 по 1368 год.) Может быть, наивные авторы не замечали противоречия между героической риторикой и жестокой реальностью? Или это реалистичный портрет человеческой природы в ситуации преследования, насильственного захвата власти и альтернативной общественно-политической организации?

Что характерно, Мао Цзэдуна не волновали эти мрачные подтексты. С 1920-х годов и далее он множество раз ссылался на «Речные заводи» как на источник вдохновения для организации восстания и стратегического планирования. Однако в 1975 году он назвал роман достойным лишь «отрицательного примера», который «дает людям точку зрения сторонников капитуляции». Мао жаловался на двусмысленную концовку Шэнтаня: становится ли капитуляция более или менее отвратительной? В конце концов, разбойники «противостояли лишь корыстным чиновникам, а не императору». Некоторые полагают, что мишенью этих критических высказываний Мао об «ущербном восстании» были Чжоу Эньлай и Дэн Сяопин. Сейчас фурор вокруг «Речных заводей» как политического движения в 1970-е годы стал далеким воспоминанием. Однако недавние дискуссии о пригодности романа для включения в учебники средней школы показывают, как он до сих пор сосредотачивает на себе неприязнь. Те, кто пренебрежительно относится к критике насилия в «Речных заводях», придерживаются мнения, что несправедливость современного китайского общества взывает к подобным взрывам гнева.

«Путешествие на Запад» также обладает своей долей гнева и насилия, но любое ощущение опасности сглаживается игривостью, фантастической выдумкой и волшебными превращениями. Этот роман из ста глав вдохновлен историческими и вымышленными рассказами о великом монахе-ученом и переводчике Сюаньцзане, излагающими и дорабатывающими его путешествие в VII веке в Индию за буддийскими священными текстами. Книга начинается с рождения Сунь Укуна из камня, пропитанного сущностями неба и земли, его восхождения в качестве правителя обезьяньего царства, получения волшебных сил и попытки преодолеть смертность и изменяемость, великого переполоха, устроенного им на Небесах, и последующих столкновений с небесной иерархией с финальным покорением Буддой. После пятисот лет заключения Сунь Укун был выпущен на свободу монахом Трипитакой (Сюаньцзан) и присоединился к нему вместе с еще тремя учениками (включая комического антагониста Сунь Укуна Чжу Бацзе, он же «Свинья Восемь Заповедей») для путешествия на запад за священными текстами. Выдержав 81 испытание, в том числе последовательные попадания в плен к монстрам, демонам и падшим небесным созданиям, они успешно завершили миссию.

Сага о рождении, обретении самосознания, противостоянии смертности, восстании против власти и достижении просветления и спасения через трудный путь всегда притягивала аллегорические толкования. На протяжении трех веков буддийские, даосские и конфуцианские прочтения исследовали текст в поисках уроков по накоплению заслуг, достижению трансцендентности, контролю потоков жизненной энергии в теле или нравственному самопознанию. Некоторые ученые XX века подчеркивают его жизнерадостный настрой и отвергают аллегорические прочтения как чрезмерно изощренные и в высшей степени неуместные. Вступление к самому известному сокращенному переводу (под названием «Сунь Укун») описывает роман как «просто книгу, полную хорошего юмора, глубокомысленной чепухи, добродушной сатиры и приятного развлечения». В последнее время вновь стало уделяться внимание религиозным и аллегорическим прочтениям.

Политические прочтения интерпретируют столкновения Сунь Укуна сначала с небесными владыками, затем с многочисленными монстрами во время путешествия как аллегории общественно-политических противостояний. В 1941 году первопроходец анимации Вань Лаймин снял «Принцессу Железный Веер» в Шанхае (в то время оккупированном Японией), превратив переход паломников через Пылающую гору с помощью позаимствованного у Принцессы Железного Веера в историю борьбы за выживание нации. Первоначальный бунт царя обезьян Укуна прославляется как торжество революции в «Переполохе в Небесных чертогах» Лаймина (начало 1960-х годов), а потому заканчивается не подчинением Укуна Буддой, а его дерзким возвращением в обезьянье царство. Но и недовольства такой антиправительственной позицией (имели место подозрения о скрытой аналогии между Мао Цзэдуном и врагом Сунь Укуна – Яшмовым Императором) было достаточно, чтобы отложить выпуск этой классики анимации. Политические толкования «Путешествия на Запад» бесконечно податливы. В 1945 году Мао Цзэдун сравнил партизанскую войну коммунистов против Гоминьдана (Национальной партии) с Укуном, устраивающим переполох на Небесах. В 1963 году Мао использовал тот же «переполох» для описания разрыва с Советским Союзом: «Помните: не принимайте небесные правила слишком всерьез. Мы должны выковать наш собственный революционный путь». Наконец, политические прочтения, как и все аллегорические толкования, входят в противоречие с «глубокомысленной чепухой» комедии.

Точно так же, как смех может взрывать аллегорические структуры в «Путешествии на Запад», чувственные подробности «Сна в красном тереме» могут отвлечь от предполагаемых моральных и религиозных значений. Он начинается мифом о пороках и дисбалансе. Чтобы заделать дыру в Небесах, богиня Нюйва расплавила 36 501 камень, на один больше, чем было нужно. Лишний камень, переплавленный в сознательность и духовность и все же сочтенный ненужным для починки Небес, был выброшен у подножия горы, чье название отчасти созвучно словам «корни желания». Камень оплакивает свою судьбу, и его забирают в мир людей буддийский монах и даосский священнослужитель, чтобы он возродился в облике протагониста по имени Цзя Баоюй (вымышленный герой, в переводе – Драгоценная Яшма), отпрыска богатой и могущественной, но пришедшей в упадок семьи. Баоюй родился с куском яшмы – преображенного камня – во рту.

Помимо периодического вмешательства сверхъестественных сущностей, большую часть романа занимают подробности повседневной жизни семейства Цзя – бесконечные пиры, празднования дней рождения, семейные сборы и театральные представления. Среди них разворачиваются интриги, зреют привязанности, растет ревность и непонимание и, в конце концов, разражается катастрофа. Сад, построенный в промежутке между двумя ветвями семьи, становится идиллическим пространством для Баоюя и девушек (кузин, сводных сестер и служанок), которыми он восхищается и которых любит. Фокус повествования переключается с неотвратимого упадка семьи Цзя, отчасти объяснимого экстравагантностью, жадностью, корыстолюбием, бесхозяйственностью и злоупотреблением властью, на эмоциональный и духовный мир Баоюя, его отношения с девушками вокруг него (особенно с двумя кузинами) и семьей, его ощущения, любовь, разочарования, моменты просветления и финальное отвержение мирских привязанностей, чтобы стать монахом. Автор Цао Сюэцинь, опиравшийся на собственную биографию и семейную историю для написания книги, не дожил до ее завершения. Восемьдесят глав, которые он написал, существовали в рукописных копиях около тридцати лет, пока роман не был опубликован в 1791 году в версии из 120 глав. Последние сорок глав написал другой автор.

Мао Цзэдун часто заявлял, что «Сон в красном тереме» следует прочесть «не меньше пяти раз». Он утверждал, что читал его как исторический роман – и (вполне предсказуемо) видел там свидетельства «классовой борьбы» и неизбежный крах «феодального общества». Кампания Мао в 1954 году по критике автобиографических прочтений романа, предлагаемых выдающимися учеными, провозглашала строго марксистские прочтения всей литературы как новую догму. Более тонкие комментарии Мао можно найти не в его публичных выступлениях, а в заметках на полях, где он анализирует язык любви, которым пользуется Баоюй и предметы его страсти. Как и у читателей до и после Мао, очарованность романтической аурой книги порой одерживает верх над идеологией и философией.

Пока ученые дискутируют о значении любви, желания, трансцендентности и вымысла в книге, доморощенные энтузиасты спорят об интерпретации каждой детали на интернет-форумах, зачастую выискивая ключи к «реальной истории», якобы скрытой в истории Китая XVII и XVIII века. В то же время многие читатели книги или потребители ее адаптаций в других формах искусства довольствуются тем, что наслаждаются прекрасным зрелищем и звуком или сложными человеческими отношениями. В какой-то степени ностальгия по утраченному миру и его идеализация в романе «Сон в красном тереме» воплощает чувства современного китайского читателя по отношению к китайской культуре в целом. В то же время неизбежное крушение этого мира подразумевает иронию, критический взгляд со стороны и сомневающееся, а то и оппозиционное отношение.

Так почему же китайские классические романы имеют для нас значение? Можно выдвинуть аргумент, основанный на важности: их нужно знать, чтобы получить культурную грамотность, понять их роль в современной политике или улавливать их использование в популярной культуре. Но, возможно, более весомым будет удовольствие от чтения. Эти тексты открывают миры, где можно странствовать и заблудиться, а нравственные, религиозные или политические послания всегда могут подождать.

32. Как китайские писатели представляют себе будущее Китая?

Дэвид Дэр-вэй Ван

Современная китайская литература родилась с призывом к утопии. В 1902 году, ближе к концу находившейся в тяжелом положении династии Цин, Лян Цичао опубликовал «Записки о новом Китае» в недавно основанном журнале «Новая литература». Роман открывался панорамой процветающего Китая в 2062 году, через шестьдесят лет после вымышленной публикации книги в 2002 году. В то время как граждане Великой Китайской Республики празднуют пятидесятилетие основания своей нации, уважаемый ученый Кун Хундао, потомок Конфуция в 72-м поколении, приглашен прочесть на Шанхайской всемирной выставке лекцию о том, как внедрялась китайская демократия. Его лекция привлекает огромную воодушевленную аудиторию, в том числе сотни тысяч заграничных слушателей.

Если масштабное начало «Записок о новом Китае» кажется странным – возможно, это потому, что «будущее» нового Китая словно бы стало реальностью в нынешнем тысячелетии. В дни, когда Китай восходит к роли ведущей мировой державы в политическом и экономическом плане, приняв у себя не только Всемирную выставку, но и Олимпийские игры, а также, что еще больше впечатляет, основав сотни Конфуцианских институтов в таких далеких от Китая странах, как Пакистан и Руанда, может оказаться, что футуристическая утопия Ляна Цичао уже воплощена в жизнь социалистическим Китаем. Действительно, как будто начав с той же точки, где Лян остановился более столетия назад, председатель Си Цзиньпин в 2013 году произнес речь о «китайской мечте», планируя будущее нового Китая как процветающей страны на «пути социализма», с «духом национализма» и «силой этнической солидарности».

Хотя термин «утопия» всегда был подозрительным в лексиконе социалистического Китая, «китайская мечта» содержит в себе выраженное утопическое измерение в той мере, в которой ссылается на идеальный политический и культурный образ. Действительно, «китайская мечта» может представлять собой сумму ряда недавних дискурсов о футуристическом Китае. «Поднимается великая нация» или «все под небом», «реполитизация» Китая или «единство трех догм»: конфуцианства, маоизма, дэнизма – трактаты и декларации сыплются как из рога изобилия, в который раз стремясь выковать могущественное китайское государство благодаря своей концепции. Хотя эти трактаты обычно не рассматриваются с литературной точки зрения, они все же обращаются к риторическим приемам и силе воображения, соответствующим «структуре чувств» своего времени. Они разделяют фантастический стиль «большого повествования», и именно этот стиль заставляет нас пересмотреть понятие утопии и ее литературные проявления в современном Китае.

Утопия вошла в китайский лексикон как неологизм в переводе «Эволюции и этики» Томаса Гексли, выполненном Янем Фу в конце 1890-х годов. В аннотации Янь Фу исследует взаимоотношения между верховной властью и управлением нацией, заключая, что образование и просвещение – ключи к национальному процветанию. В своей трактовке он не придает значения тому факту, что утопия – выдуманный конструкт, а скорее считает ее целью, которой должна добиться любая нация, приверженная позиции о выживании наиболее приспособленных. Иными словами, он приравнивает утопию к телеологическому проекту, основанному на этике дарвинизма, которой он жаждет.

То, как Янь Фу рассматривает идею утопии, приводит нас к более обширному вопросу об инструментальном характере литературы в его время. Это значит, что «вымышленность» литературы считается понятной только тогда, когда оказывается проявлением исторического опыта или ожидания. И в таком качестве литература призвана служить и целью и средством преобразования Китая. В ответ на призывы Яня Фу и придерживающихся схожей позиции интеллектуалов реформировать Китай через реформу китайской литературы Лян Цичао в 1902 году сделал свое знаменитое заявление: «Чтобы обновить народ, необходимо обновить прежде всего новеллу… Новелла обладает невероятной способностью воздействовать на душу человека». В какой-то загадочный момент времени, по мнению Ляна, литература и нация – или, для нас, утопия и история – стали взаимозаменяемыми понятиями.

Утопия – одна из важнейших тем современной китайской литературы на стадии ее зарождения. Помимо «Записок о новом Китае» Ляна Цичао, «Новая история камня» У Цзяньжэня и «Новая Эра» Бихэгуаня Чжужэня представляют или эпоху будущего, где Китай возвращает себе статус сверхдержавы, или фантастический контекст, где Китай превратился в идеальное государство. Описывая невероятное и несбыточное, писатели конца династии Цин задавали условия проекта модернизации Китая одновременно как новую политическую повестку дня и новый национальный миф.

Но утопический порыв рассеялся в 1920-е годы – эру Четвертого мая. Похоже, писатели были так поглощены каноном реализма, что даже не могли поддерживать какую-либо фантастическую мысль. В немногих работах, выполненных не в манере реализма в этот период, нормой стала не утопия, а дистопия, что видно в книгах «Алиса в Китае» Шэня Цунвэня, «Записки из мира духов» Чжана Тяньи и «Записки о кошачьем городе» Лао Шэ.

Но утопия нашла новую площадку для демонстрации своей власти – коммунистический дискурс. Китайская коммунистическая революционная теория базируется на представлении, что социалистическая «земля обетованная» достижима через радикальную встряску существующего положения вещей. И для этой цели литература – лишь часть обширного дискурса, планирующего, каким должен стать Китай. Можно даже заявить, что образ утопии всегда занимал определенное пространство в мейнстримной китайской литературе с 1942 по 1976 год, называясь то социалистическим реализмом, то революционным реализмом, то революционным романтизмом. Что бы ни происходило в прошлом и настоящем, предполагается, что партийное государство ведет китайский народ к «лучшему из возможных лучших миров».

В связке с утопией идет научная фантастика, жанр, который ставит технологические чудеса и новшества на службу утопической (или дистопической) идеи. Ученый Рудольф Вагнер указывал, что этот жанр пережил краткосрочный всплеск популярности с середины 1950-х по конец 1960-х годов как часть кампании по «продвижению к науке». Затем он пережил краткое возвращение в конце 1970-х годов после падения «Банды четырех». По словам Вагнера, он принял новую роль «лоббистской литературы», «представляющей стремления группы ученых в форме фантастики и изображая, как действовали бы ученые в более крупных масштабах общества, если бы их запросы удовлетворялись».

Утопия и научная фантастика пережили неоднозначную трансформацию ближе к концу XX века. Несмотря на продолжающийся политический мрак, писатели были способны создавать более личные концепции, и в этом плане они напоминают нам своих предшественников конца эпохи Цин. Так, «Желтая опасность» Бао Ми (1991) рисует эсхатологическую картину Китая, поглощенного гражданскими войнами и ядерным холокостом, что приводит к массовому исходу и новой «желтой опасности» по всему миру. «Плавающий город» Ляна Сяошэна (1993) описывает мегаполис на юго-востоке Китая, мистическим образом отделившийся от материка. Воображая Китай на грани чудесного омоложения или вечного разрушения – или же пророча ему судьбу постъядерной пустоши или источника новой «желтой опасности», – эти писатели создают различные временные и пространственные зоны для размышления о судьбе нации.

В новом веке утопии вновь стали писать и читать, и мы наблюдаем мощную реминисценцию конца эпохи Цин. По иронии судьбы, очень мало работ можно описать как утопические в традиционном понимании. Скорее их характеризует дистопия. В произведении Ханя Суна «2066: Красная звезда над Америкой» 2066 год означает поворотный момент в американо-китайских отношениях. Америка представлена пострадавшей от ряда экономических и политических катастроф, в то время как Китай стал «цветущей» сверхдержавой. В таком виде Хань Сун как будто бы излагает реваншистскую фантазию, которой были одержимы многие писатели с конца эпохи Цин. Но Хань намерен сказать нам намного больше. По сюжету, Китай достиг статуса сверхдержавы, подчинившись Амандо, искусственному интеллекту, который заранее программирует жизнь каждого человека и заботится о его счастье всеми возможными способами. Но все равно оказывается, что Амандо рухнул, когда на Землю спустились загадочные «марсиане», превратив Китай в Землю Обетованную или «фуди» (китайское выражение, которое – и это не случайное совпадение – также является эвфемизмом кладбища, «земли мертвых»).

Трилогия Лю Цысиня «Задача трех тел» (2007–2010) обретает эпический масштаб, охватывающий миллионы лет. Соединяя Культурную революцию и «Звездные войны», исторический пафос и чудеса внешнего космоса, сага Лю по праву может считаться одной из самых масштабных работ современной китайской литературы – не просто фантастическим зрелищем, но и размышлениями об этической стороне этого зрелища. «Задача трех тел» рассказывает о женщине-ученом, которая мстит за преследование и смерть своего отца во время Культурной революции, призывая инопланетные существа, известные как «Три тела», захватить Землю. Группа граждан Китая завербована, чтобы помочь предотвратить глобальное истребление. Эти герои путешествуют по туннелю времени, используя хитроумные тактики для ведения космических сражений. Но все равно все цивилизации Земли в долгосрочной перспективе обречены на разрушение.

Но наиболее полемический диалог между утопией и дистопией можно найти в таком романе, как «Тучные годы» (2009) пекинского автора Чаня Кунчуна. Роман начинается с всемирного экономического краха в 2011 году, который парализует все ведущие страны, кроме Китая. Благодаря прозорливому руководству нации Китай способен извлечь выгоду из кризиса и продвинуть вперед свое экономическое развитие и общественно-политическую солидарность. В результате уже в 2013 году Китай может похвастаться наступлением «шэнши», исторической эпохи процветания. В то время как большинство граждан Китая приветствуют золотое время, появляются знаки – преобладающее настроение ликования, называемое «высокой легкостью», и массовая амнезия, – которые вызывают подозрение у немногочисленных нонконформистов. Чтобы узнать правду, они похищают члена Политбюро и в итоге узнают нечто, что никогда не смогли бы вообразить.

Роман «Тучные годы», опубликованный в год шестидесятилетия Китайской Народной Республики, напоминает «Записки о новом Китае», хотя читатель, знакомый с романом Ляна, будет поражен парадоксами, пронизывающими «Тучные годы». Через шестьдесят лет после Китайской коммунистической революции Китаю удалось то, о чем Лян Цичао мог только мечтать на заре XX века. Тем временем граждане Китая, похоже, покорились благодушной гегемонии партийного государства. Тот факт, что Чань выбрал 2013 год как дату, когда лидер Китая объявил о китайском господстве над миром, странным образом предвосхищает заявление Си Цзиньпина о «китайской мечте».

В отличие от дистопий в русле «О дивный новый мир» или «1984», «Тучные годы» стремится не столько вывести на свет злобную схему благожелательного на вид правления, сколько рассказать о другой стороне истории, тем самым делая пленного члена Политбюро ее неожиданным героем. Учтивый, невозмутимый и немного уставший, он удивляет всех откровенной исповедью, длящейся всю ночь. По его словам, первостепенная цель правительства – сделать народ счастливым, и для этой цели следует применять необходимые средства – от «поворота к рынку с социалистическими характеристиками» до контроля мыслей – чтобы «сохранить общественный порядок».

Нам также рассказывают, что народ Китая щедро потчуют MDMA, наркотиком, известным как «экстази», добавляя его в питьевую воду, что помогает им забывать все, что мешает здоровой революционной памяти. Этот эпизод политической биографии – предсказуемый элемент научной фантастики. Но что реально подчеркивает Чань – он рассказал историю, где «лидер нации» оказывается не только макиавеллистским руководителем, но и в высшей степени гипнотизирующим рассказчиком. Его рассказ о будущем «золотом времени» оказывается еще более мощным средством национального экстаза.

Итак, китайская утопия замкнула круг. Достигнута наивысшая точка, хотя скорее в значении «призрачной вершины», чем «маоистской вершины». Чаню Кунчуну еще удается сделать так, что его персонажи-диссиденты в конце романа поворачиваются к золотому времени спиной – финал, вызывающий в памяти слова Лу Синя, отца-основателя современной китайской литературы, из эссе «Прощание тени»: «Если в раю есть то, что мне не по душе, я не хочу туда идти; если в аду есть то, что мне не по душе, я не хочу туда идти; если в вашем золотом мире будущего есть то, что мне не по душе, я не хочу туда идти»[20].

33. Удалось ли китайской пропаганде завоевать сердца и умы?

Цзе Ли

Алеет восток, взошло Солнце,

В Китае родился Мао Цзэдун.

Он работает ради счастья народа,

Он – звезда, спасающая народ[21].

Нет песни, более знакомой слуху и языку китайцев старше сорока, чем «Алеет восток». С 1950-х по 1970-е годы она раздавалась утром и вечером из десятков миллионов громкоговорителей по всей стране. В 1964 году «Алеет восток» стал мультимедийной «песенно-танцевальной эпопеей», фантасмагорией, превратившей историю Китайской революции в миф о начале вещей. Кинематографическая версия мюзикла, передаваемая десятками тысяч передвижных кинопроекторов, озаряла темные ночи даже самых дальних сельских уголков Китая.

Однако этот образец культа личности Мао берет свое скромное начало в народной любовной песне из местности неподалеку от Яньань, служившей базой для коммунистов в 1930-е и 1940-е годы, а впоследствии ставшей Меккой китайской революции. Исходный текст гласит:

Кунжутное масло, капустная кочерыжка,

Ешь с коровьими бобами – и накачаешь мускулы о-го-го!

Три дня не видел – и ужасно соскучился

По третьему старшему брату.

В 1938 году, когда Китай сопротивлялся японскому вторжению, неизвестный поэт положил на старый мотив новые слова, чтобы вдохновить народ на бой:

На белом коне, с винтовкой в руках,

Третий старший брат в походе с Восьмой армией,

Я хочу домой, повидаться с моей девушкой,

Но из-за войны с япошками у меня нет времени.

Несколько лет спустя, с восхождением Мао на вершину иерархии власти Коммунистической партии, один школьный учитель переработал песню в тот «Алеет восток», который мы знаем. При всех перевоплощениях от незатейливой земной песенки до небесного гимна эта песня осталась песней любви, разве что личное желание перенаправлено сначала в военную доблесть, а затем в квазирелигиозный пыл. Разоблачая «феодальную культуру», коммунистические культурные работники систематически превращали традиционный фольклор в коммунистическую пропаганду. Как предписывал Мао в судьбоносной речи 1942 года о литературе и искусстве, «эти старые формы в наших руках подвергаются переделке, наполняются новым содержанием, и тогда появляются новые, революционные произведения, призванные служить народу»[22].

Помимо придания новых слов старым мотивам, коммунистические художники также производили пропагандистские плакаты, выполненные в символике традиционных новогодних изображений, которые крестьяне прежде использовали для украшения дома. Теперь «боги дверей» (плакаты) выступали в роли новых хранителей дома, а бюсты Мао и других коммунистических лидеров заменили божков на домашнем алтаре. Даже сегодня новогодние плакаты с Мао и его соратниками имеются во многих сельских домах. Однако тут стоит помнить, что для простых людей грозные боги и мстительные духи имели примерно такой же символический вес, как милостивые и благосклонные бодхисаттвы. И в этом плане почитание Мао можно понимать как почитание власти вообще.

Власть, по знаменитому выражению Мао, рождена винтовкой. Но сам Мао был не только военным стратегом, но и мастером пропаганды, и эта пропаганда внесла огромный вклад в восхождение коммунистов к власти. В докладе 1927 года о крестьянском движении в провинции Хунань Мао говорил, как «политические лозунги отрастили крылья» и «нашли дорогу к молодым, взрослым и старым, к женщинам и детям в бесчисленных селах». Революционные песни и лозунги «проникли в их умы и не сходят с их губ». Таким образом, хотя изначально коммунисты отставали с точки зрения доступа к технологиям массовой информации, они обратили тело и дух масс в носителей пропаганды.

Мы можем рассматривать такие тактики как культурный аналог влиятельного трактата Мао «О партизанской войне» 1937 года, который предписывал каждой партизанской кампании иметь собственный пропагандистский ансамбль. В отличие от индустриализованной современной войны, партизанская война полагается не столько на технику, сколько на людей, которым предстоит вести мобильные сражения на вражеской территории, часто с использованием оружия, захваченного у врага. Революционные версии народных песен и новогодние плакаты – два примера партизанской войны в культуре.

Прежде чем одержать верх над материковым Китаем, коммунистическая пропаганда в форме плакатов, песен, лозунгов, пьес и историй распространялась лишь в ограниченном ареале. Однако после 1949 года КПК унаследовала и расширила существующую инфраструктуру СМИ, чтобы донести пропаганду до самых отдаленных уголков страны. Вместе с ростом городских кинотеатров сеть передвижных кинопоказов выросла к концу 1970-х годов со 100 до 100 000 команд, а сотня миллионов проводных громкоговорителей (по одному почти на каждый дом) преобразовали звуковой ландшафт нации. Разумеется, утопические мечты и жестокие потрясения маоистского Китая не могли бы достигнуть столь огромного масштаба без СМИ, мобилизовавших в основном неграмотное население на обширной территории. В этом отношении Китайская революция была не только политической, экономической и социальной революцией, но и революцией СМИ.

Группы кинопоказа перемещались пешком, на лошадях, тракторах, лодках или собственноручно подлатанных автомобилях, устраивая кинотеатры на обмолоченных полях и пастбищах, в лесах и пустынях, на стройках и на полях сражений. Киномеханики не только показывали фильмы, но и использовали бамбуковую хлопушку рассказчика, чтобы кратко изложить сюжет фильма и отделить хороших персонажей от плохих. Они осуществляли живой дубляж для зрителей, не понимавших мандаринский диалект, и делали диапозитивы по местным историям. Фильмы служили для подтверждения «социалистических чудес» и помогали зрителям представить себе коммунистический рай. Как единственная законная форма «ночной жизни», которая была у населения, фильмы привлекали самые большие толпы, так что сельская администрация часто обращалась к группам кинопоказа, когда нужно было созвать массы на митинг.

Киномеханики сообщали, что Председатель Мао оставался крупнейшей звездой кино для сельских жителей, которые часто просили их «помедленнее, пусть Председатель Мао останется подольше!» Для аудитории, впервые увидевшей фильм, кинохроники с национальными лидерами помогали установить подобие прямой связи между правителями и подданными. В 1966 году хроники восьми встреч Мао с «революционными массами» на площади Тяньаньмэнь – каждая начиналась песней «Алеет восток» – были бесплатно показаны сотням миллионов зрителей. Это содействовало началу Культурной революции и вознесло культ личности Мао на беспрецедентные высоты.

С усилением классовой борьбы кинематограф также приобрел качества политического шаманизма. Как и традиционный китайский ритуальный театр, представлявший ад на храмовых празднествах, картины о злобном «старом обществе» до Освобождения заставляли зрителей едва ли не рыдать от ярости, вплоть до того, что некоторые представители местного ополчения доходили до стрельбы в экранных злодеев. Руководствуясь пропагандой, зрители разоблачали местных помещиков или «высказывали горечь» на публику, так что аудиовизуальные средства стали медиумами, заклинавшими духом феодального прошлого и изгонявшими их, чтобы обеспечить чистоту революционного сообщества.

Но реакция публики на пропаганду не всегда была искренней. Так, фильм 1963 года «Рабы» изображал мучительную жизнь тибетского «раба», в конце концов освобожденного коммунистами. Хотя фильм представлял тибетскую историю и религию в искаженном виде, тибетский ученый Церинг Шакья вспоминает, что от зрителей в Лхасе требовали не только посещать сеансы, но и проливать слезы. Иначе они «рисковали быть обвиненными в тайном сочувствии феодальным помещикам». Так что его мать с подругами мазали под глаза бальзам «Звездочка», чтобы вызвать слезы.

И все же пропагандистские фильмы обладали огромным эстетическим влиянием на аудиторию, особенно при использовании песен. Даже если это не были полноценные мюзиклы, как «Алеет восток», большинство произведений маоистского кинематографа содержали несколько сквозных музыкальных тем, повторявшихся на всем протяжении фильма, словно сама его задача состояла в том, чтобы научить зрителей петь. Песни оставались в их ушах и на их устах, даже когда они забывали сюжет и персонажей фильма. И, что еще важнее, те же песни вновь и вновь раздавались из местных громкоговорителей, вначале установленных в каждой школе, на каждом заводе и ферме, а затем в каждом дворе.

Подобно церковным колоколам и племенным барабанам, вездесущие громкоговорители объединяли и структурировали повседневную жизнь людей, призывая их работать или отдыхать, собираться вместе или сражаться. Каждое утро студенты, рабочие и служащие государственных предприятий собирались на плацу для массовой гимнастики под марши. Во время Культурной революции многие битвы фракций завершались захватом одной из групп вещательной станции, словно трона, даже если они и продолжали передавать те же лозунги и песни.

Во время той же Культурной революции каждое массовое собрание начиналось «Алеет восток» и завершалось «Интернационалом». Между исполнением «Он – звезда, спасающая народ» и «Никто не даст нам избавленья» многие начали задумываться о множестве противоречий революции. Те, у кого был доступ к коротковолновым транзисторным приемникам, начали слушать «Голос Америки», «Московское радио» и тайваньский «Голос свободного Китая». Между бомбардировкой правительственной пропаганды и шепотом «вражьих голосов» слушатели вынашивали альтернативные мысли, скрывавшиеся под исполнением публичных лозунгов и коллективных ритуалов.

После смерти Мао и окончания Культурной революции песни вроде «Алеет восток» звучать перестали. Хотя люди все еще слушали «Большого Дэна» (имеется в виду выдающийся лидер КНР Дэн Сяопин) из громкоговорителей в течение дня, ночью они переключались на «Малышку Тенг» (тайваньскую певицу Терезу Тенг). Мягко воркуя из радиоприемников и магнитофонов, ее слащавые песни о любви, которые Коммунистическая партия считала «желтой» или порнографической музыкой, растапливали сердца нации, окаменевшие за десятилетие «красных песен» под ритм военных маршей. Популярность Терезы Тенг также открыла новую эру потребления СМИ в Китае, которая стала знаком сдвига от коллективного к индивидуальному, от публичного к частному, от централизованного контроля до безудержного пиратства. Громкоговорители и фильмы, когда-то главные посредники партийной пропаганды, все больше вытеснялись домашними развлечениями в форме стерео и караоке, телевидения и видео.

Когда в 1990-е годы телевидение распространилось шире, многие сельские киномеханики лишились работы, а с ней и каких-либо социальных гарантий. В недавние годы они десятками тысяч собирались на демонстрации у провинциальных офисов вещания, требуя пенсий. В новом тысячелетии Министерство культуры Китая возродило передвижное кино с целью показывать «один фильм в месяц в каждом селе», что отчасти способствовало духовной конкуренции правительства с процветающими христианскими церквями.

В духовном вакууме постмаоистских лет «красные песни» со всеми ностальгическими ассоциациями совершили эффектное возвращение под ритмы диско. Сегодня все еще можно услышать, как куранты старого здания таможни на набережной Вайтань в Шанхае отбивают «Алеет восток»: по нарастающей, по такту каждые четверть часа, завершая полной песней в начале часа. Куранты здания таможни, сделанные по образцу лондонского Биг Бена и построенные британцами в 1927 году, играли «Вестминстерские четверти» до Культурной революции, когда мотив сменился на «Алеет восток». В 1980-е годы он опять поменялся на «Вестминстерские четверти», только чтобы вернуться к «Алеет восток» в 2003 году. Как и красные флаги над каждым колониальным зданием на набережной Вайтань, эта песня воплощает китайский национализм. Но что чувствует старшее поколение китайских туристов, узнав песню? Ностальгию или отвращение? Гордость или иронию?

Весной 2016 года, в пятидесятую годовщину Культурной революции, новый клип на песню «Алеет восток» с измененным текстом облетел китайские СМИ, но в самом скором времени подвергся цензуре:

Снова алеет восток, снова взошло солнце.

Си Цзиньпин стал наследником Мао Цзэдуна.

Он борется за возрождение нации,

Он – звезда счастья народа.

«Снова алеет восток», с видеорядом, перемежающим съемки Мао и Си на фоне восходящего солнца, стал одним из нескольких вирусных клипов (включающих такие песни, как «Большой Папа Си любит Маму Пэн»), которые комментаторы считают частью растущего культа личности Си и показателем роста его идеологического контроля над СМИ. В конце концов, Си открыто заявлял: «Партия и правительственные СМИ – фронт пропаганды, они должны называться “Партия”».

Однако эти клипы появились не в Отделе пропаганды, а анонимно на местах. Пока неясно, кто их создатели – льстецы, заискивающие перед Верховным Лидером, или культурные партизаны, которые высмеивают Си и подрывают его авторитет, ассоциируя его с Культурной революцией. Впрочем, пользователи Интернета отреагировали преимущественно негативными комментариями, а после исчезновения песни из китайского сегмента Сети она вновь появилась на YouTube вместе с афоризмом: «Диктатура рухнет от смеха народа». И действительно, если китайская пропаганда уже не в силах завоевать сердца и умы – или заставить рыдать, – она определенно может заставить смеяться.

34. Почему говорить о «культурной революции» до сих пор трудно?

Сяофэй Тянь

Я родилась во второй половине Великой пролетарской культурной революции, политического движения, запущенного Председателем Мао Цзэдуном в 1966 году и впоследствии всегда именуемого «великой катастрофой длиной в десять лет», причинившей множество физических и психологических страданий по всему Китаю. Те крохи, которые я помню о ней, – проблески в черно-белых тонах или, если выражаться точнее, в бесцветных образах сна, кроме вездесущего розового изображения Председателя Мао на стене. Один такой проблеск содержит маленькие скомканные листки с нацарапанными на них стихами в классическом стиле, которые мой отец переписал и принес с площади Тяньаньмэнь весной 1976 года. Мне еще не исполнилось и пяти лет, я только начала учиться читать и слабо представляла, что такое стихи. Запечатлеться в моей памяти им помогла атмосфера высшей секретности, в которой отец показал их матери, приглушенные голоса родителей и тревожное предупреждение мне и брату, чтобы мы никому ничего о них не говорили.

Лишь многие годы спустя я узнала, что это были за стихи: стихи скорби, стихи протеста. Их сочиняли, развешивали, читали вслух и переписывали сотни тысяч людей, собиравшихся на площади Тяньаньмэнь в марте и начале апреля 1976 года; они пришли, чтобы участвовать в народной демонстрации, оплакивавшей недавнюю смерть премьер-министра Чжоу Эньлая и протестовавшей против правительства, особенно против супруги Мао – Цзян Цин и ее союзников, которые впоследствии, после своего падения, стали известны как «Банда четырех». Пятого апреля полиция, солдаты, Народно-освободительная армия и ополчение с дубинками и резиновыми пулями выгнали с площади тысячи демонстрантов. Аресты начались немедленно и продолжились в ближайшие месяцы после инцидента, который правительство назвало «контрреволюционным». Мао умер, «Банда четырех» встретила свой конец позже в тот же год, а многие стихи с демонстрации в итоге были собраны в том, озаглавленный «Избранная поэзия Тяньаньмэнь» и опубликованный в 1978 году. Когда я читала стихи в нем, слова на печатных страницах выглядели отстраненными и незнакомыми, но они вызывали в памяти беглые строчки на мятых листках и перешептывания за закрытыми дверями. Слова и опасность тесно связаны. Еще я научилась ценить тот завораживающий факт, что большинство стихов было написано в классическом стиле, некоторые из них представляли собой цы – песенную лирику, написанную размером многовековой давности.

Хотя я медиевист, с 2001 года я веду курс «Искусство и насилие в Культурной революции». В попытке периодизации Китая XX века сочетаются преемственность и разрыв. Императорское прошлое Китая одновременно может служить и истоком, созвучным национальной идентичности современного Китая, и фоном, протестом против которого стал современный Китай. Однако в Культурной революции меня всегда завораживали два неразлучных парадокса в ее основе: (1) стремление этого движения разрушить прошлое и создать новое общество, хотя оно само глубоко коренилось в прошлом, (2) насилие, сопровождавшее столь катастрофическое событие, и непрерывная взаимосвязь движения с литературой и искусством. Что касается первого парадокса, несмотря на заявленную цель избавить Китай от «четырех пережитков» («старые обычаи, старая культура, старые привычки и старое мышление»), многие старые культурные формы выражения сохранились, пусть и в искаженных или замаскированных проявлениях. Что касается второго парадокса, полномасштабный запуск движения был предсказан пропагандистской войной, которую государство начало против исторической драмы, изображавшей чиновника династии Мин (1368–1644) и написанной историком эпохи Мин. Следует также отметить, что «Восемь революционных образцовых спектаклей пекинской оперы», созданные в этот период, вплелись в повседневную жизнь миллионов китайцев и в очень большой степени остаются частью современной популярной культуры.

Действительно, Культурная революция началась как плохое упражнение в герменевтике в форме яростной атаки, организованной одним из «Банды четырех» и поддержанной Мао, на «Селение трех семей» – группу из трех писателей, писавших заметки в журнал, управляемый Пекинским комитетом Коммунистической партии. Атака вынудила одного из писателей совершить самоубийство и распространила общенациональную паранойю в отношении скрытых смыслов, прячущихся между строк. Люди узнали, что то, что они говорят или пишут, может вынести им приговор, что друг или сосед может произвести хитроумную интерпретацию, а их собственный супруг или ребенок – превратиться в осведомителя. Так называемая «тюрьма слов» восходит к первому подобному случаю в истории Китая. Это случилось в XI веке, когда поэт, писатель и государственный деятель Су Ши был брошен в тюрьму за свои стихи, а обвинение строилось вокруг пристального анализа его текстов. Но в XX веке мания интерпретации перекинулась с известных членов научной элиты на обычных граждан.

Разрушительная сила слов проявлялась в «дацзыбао» – настенных плакатах, написанных от руки крупными китайскими иероглифами. Эти плакаты разоблачали предполагаемых контрреволюционеров, а ими могли оказаться все: попавший под чистку председатель Народной Республики (то есть Лю Шаоци), управляющий завода, коллега, товарищ или сосед через два дома дальше по улице. В своем курсе по Культурной революции я всегда показываю студентам фотографию 1960-х годов, где люди карабкаются по лестнице, чтобы наклеить плакаты, и спрашиваю, замечают ли они что-нибудь странное. Обычно студентам требуется некоторое время, чтобы понять, что никто не мог прочесть большую часть плакатов, так как они висели на уровне третьего этажа зданий, а размер иероглифов был недостаточно большим, чтобы кто-либо мог их прочесть. Но содержание вряд ли имело значение. Плакаты были нужны, чтобы создать атмосферу угнетающей визуальной тяжести и насилия. Людей окружали по-звериному грубые слова, некуда было бежать и негде спастись. Мой дед по матери был «старым революционером», который сбежал от своей зажиточной семьи – родителей, молодой жены и двоих детей, – чтобы присоединиться к коммунистам и сражаться в Японо-китайской войне. Его действия привели к смерти всей его семьи в руках местного ополчения, и наложница его отца и моя мать были единственными выжившими в резне. В ходе Культурной революции он подвергся осуждению на одном из так называемых «сеансов борьбы» и, не в силах выдержать словесную расправу, умер от сердечного приступа в 49 лет.

Вместо того чтобы рассматривать Культурную революцию как чисто политическое движение, как маневры Мао по удержанию личной власти или проявление идеологической борьбы среди коммунистических лидеров, я хотела прочесть курс, исследующий культурные последствия Культурной революции. Что значило начать массовое движение с литературной критики? Как могло искусство стать жестоким, а насилие – обратиться в изысканное искусство? Культурная революция обещала, как гласил популярный лозунг, стать «революцией, затрагивающей душу». Так и случилось. Но как, какими средствами и с какими последствиями для «затронутой» души – вот вопросы, которые необходимо задать. Средства, которыми движение было воплощено в жизнь, многое говорят нам о культуре и обществе, которые оно намеревалось менять.

Многие пережившие Культурную революцию приняли решение написать мемуары, чтобы примириться со своим травматическим опытом и найти ему объяснение. Как лично написанные мемуары, так и устные рассказы, собранные интервьюерами и исследователями, – бесценные источники, способные помочь в понимании движения, но они также способны вызвать еще больше вопросов о связи памяти, особенно травматической, и истории. Память подвержена наслоениям. Прошлое не зафиксировано, а постоянно меняется, всегда определяясь настоящим состоянием человека, уже интегрировавшего прошлое в свое существование и вспоминающего о нем при категорически разных обстоятельствах. Таким образом, попытки понять прошлое невозможно отделить от попыток понять человека, вспоминающего впоследствии это прошлое. Память также опосредованно передается через письмо, управляемое собственными риторическими традициями, стратегиями и средствами. Литературная традиция вмешивается в способ выражения памяти, язык – не прозрачный медиум в написании истории и сам должен быть объектом критического исследования.

Подход к Культурной революции «снизу вверх» – начиная с перспектив отдельных людей – позволяет увидеть движение «вблизи и лично», во многом именно так, как оно происходило в действительности, ибо Культурная революция была массовым движением, в котором в разной степени участвовало множество китайцев – рабочие, крестьяне, уборщики городских улиц, а не только высшие коммунистические лидеры или члены интеллигенции, представляющей собой современное воплощение ученой элиты императорского Китая. Много внимания уделено политической идеологии, мотивировавшей движение, или писателям, художникам и интеллектуалам, оказавшимся втянутым в него. Такое внимание, несомненно, оправданно, но это не все.

Культурную революцию можно описать как раздробленное и фрагментированное на регионы и индивидуумов движение. Не было какой-то одной «Культурной революции», поскольку каждый китаец, в каждом городе и селе по всей стране, был вовлечен в нее уникальным, индивидуальным образом. Тем не менее движение было вплетено в ткань повседневной жизни обычных людей через общие мультимедийные события: голоса новых дикторов из радиоприемников и громкоговорителей, портреты Мао и яркие плакаты на стенах, газеты и журналы, песни и арии Пекинской оперы, проигрываемые раз за разом и сопровождаемые лозунгами, «Цитатник Председателя Мао» в красной обложке и заученные наизусть пассажи его учения.

Один студент с моего курса, проводя архивные исследования, случайно нашел фотографию давно потерянных друзей семьи в некаталогизированных и немаркированных коробках, купленных каким-то библиотекарем в 1980-е годы, в Йенчинской библиотеке Гарварда; там же были и другие материалы, рассказывавшие о Культурной революции. Многие китайские студенты, учившиеся у меня, говорили, что их родители или бабушки и дедушки серьезно пострадали в Культурной революции, но неохотно говорили о ней, так как боялись, что их дети или внуки, растущие в совершенно другом окружении и говорящие на другом языке, как с лингвистической, так и с культурной точки зрения, не поймут их. Работая над проектами, подразумевавшими опрос членов семьи, эти студенты чувствовали, что курс о Культурной революции помогает им лучше узнать собственную семейную историю и упрочить связь с родителями, бабушками и дедушками. Для их однокурсников не из Китая это был вдохновляющий опыт, поскольку они наблюдали, как воспоминания о Культурной революции продолжали существовать в жизни реальных людей – это нельзя просто вычитать из книг и статей. Эти личные воспоминания, собранные вместе, образуют мозаику памяти, выводящую на свет все больше деталей масштабного исторического события.

Это было десятилетие, которое людям всех возрастов невозможно забыть, по различным причинам. Начав с личного воспоминания о китайских стихах в классическом стиле на клочках бумаги, я хочу закончить статью четверостишием на английском языке, которое написал поэт из Айовы Пол Энгл, муж знаменитой китайско-американской писательницы Не Хуалин, основавший вместе с ней Международную программу писательства в Айова-Сити. По словам Не, это и многие другие стихотворения были «созданы в обрывках свободного времени» во время путешествия Энгла по материковому Китаю в 1980 году.

Моя рука подобрала камень,

Я услышал голос внутри,

Кричавший: «Оставьте меня в покое,

Я пришел сюда спрятаться».

Стихотворение называется «Культурная революция». Оно напоминает о непостижимой и вездесущей природе «прошлого». Мы должны научиться наклоняться и прислушиваться в нужном месте – к явлениям и предметам, которые как будто бы вовсе не содержат внутренней жизни – и понять, что существует множество путей, подходов и методов, чтобы проникнуть внутрь.

35. Какое будущее у китайского прошлого?

Стивен Оуэн

Некоторые слова требуют размышления. Мы используем их слишком легко. Мы предполагаем, что знаем, что такое прошлое, но в действительности сама концепция «прошлого» содержит некоторые глубокие расхождения, которые и сами принадлежат истории. Есть большая разница между прошлым как чем-то, что продолжается за нашей спиной, и прошлым как всем, что случилось до определенной даты или периода, после которого мы вступаем в некую более старую версию «настоящего», которое само приобретает историю, пусть прошлое и неподвластно изменениям. Столь радикальное закрытие части прошлого было частью модернистского проекта – сегодня закрытие прошлого оформлено официально и даже получило собственное наименование «досовременность».

Идут масштабные дискуссии, когда точно началась современность, – ее предполагаемое начало разнится от немецких мыслителей конца XVIII века до Промышленной революции XIX века и до 1920-х годов. С необыкновенным сочетанием убежденности и иронии Вирджиния Вульф написала знаменитое «В декабре 1910 года или около того времени человеческая природа изменилась» («Мистер Беннет и миссис Браун», 1924). Суть вопроса – спорное утверждение, что после определенной точки все стало иначе.

Китай унаследовал идею современности как разрыва в истории и официально оформил ее с характерной точностью, допустив длинный переходный период. «Недавнее прошлое» начинается Опиумной войной, а современность (определенная с еще большей точностью, чем предлагала Вирджиния Вульф) – 4 мая 1919 года[23]. Означенный разрыв в истории создал антиисторический конструкт «традиционного Китая» и странное убеждение, что до Опиумной войны Китай был все время совершенно одинаковым. Это простое и банальное упражнение, чтобы показать глубокие различия между Китаем в XVIII веке и в современности. Но не менее легко продемонстрировать, что в самой своей основе китайское общество XVIII века было намного ближе к современному китайскому обществу, чем к обществу Китая в IV веке н. э. Первое заявление не подлежит сомнению, второе вызывает изумление и скептицизм.

Китайское слово, которое чаще всего используется для обозначения закрытого культурного прошлого в том виде, в котором оно дожило до настоящего, – «ичань», «наследие». Это старое слово «наследование», расширенное до включения в список получателей не только наследников семьи, но и все ханьское население Китая. Любое наследие подразумевает исключение из числа претендентов, и в расширенном смысле слова «ичань» наследства лишены не-ханьские народы. Это особенно интересно в отношении других этносов Восточной Азии, чья элита когда-то полагала, что приобретенная культура принадлежит и им тоже – даже в большей степени им, чем простолюдинам-ханьцам. Современное перераспределение культурного богатства, очевидно, было частью проекта по формированию национальной идентичности при посредничестве новой школьной системы Республики и позднее – КНР. То, что ранее было достоянием, отличавшим одну маленькую группу внутри населения от прочего ханьского народа, было распределено между всем населением без оглядки на класс, пол или регион. Сейчас не подлежит сомнению, что любой китаец-ханец, знающий десяток стихотворений эпохи Тан, понимает их лучше, чем мог бы понять любой иностранный ученый, – именно потому, что они являются наследственным достоянием китайцев-ханьцев. Глубокие различия, проистекающие из более чем тысячи лет фонологических, семантических и культурных изменений, нематериальны, а стихи – устное наследие, несущее в себе идентичность.

Наследие подразумевает смерть и закрытие – второй вариант представления о прошлом, упомянутый выше. Это действительно наследство, а не капитал, и оно может только сохраняться в неизменном виде. Оно воспринимается как что-то уже известное и не подлежащее серьезному перетолкованию – если только что-то не выкопано из земли (или не приобретено на черном рынке в надежде, что это выкопано из земли). При таком режиме «наследства» наука во многом становится переигрыванием знакомых нот или более тонким исследованием какого-нибудь темного угла в культурном архиве. Задачей науки становится обеспечить наследству, обогащенному деталями, место в истории народа, а не задавать о нем вопросы.

Если западная апокалиптическая современность («В декабре 1910 года или около того времени человеческая природа изменилась») была одним из факторов нового/новейшего строительства китайской «досовременности», второй фактор пришел из самого досовременного Китая, а конкретнее – из его последней династии Цин. Этот фактор – допущение, что давнее прошлое было в основном таким же, как недавнее. Любое утверждение, что фундаментальные перемены случались на всем протяжении китайской истории, неизменно влечет за собой ответ, что все, что считали изменившимся, уже существовало раньше.

Переменчивая среда, внутри которой жила маленькая часть китайского населения, стала четко определенным продуктом, «традиционной китайской культурой», упакованной в различную тару для домашнего потребления и для экспортного рынка через щедро поддерживаемые государством «Конфуцианские институты».

В Китае есть очень умные выпускники институтов и более молодые исследователи, вдохновленные притоком новых идей. Они образуют учебные группы. Но при преподавании от них требуют преподавать стандартные книжные истории, которые все говорят об одном и том же и в которые они уже утратили веру. На публичных площадках они часто молчат о новых идеях, которые обсуждают в частном порядке. Они не цитируют – или, возможно, не осмеливаются цитировать – то, что явно читали.

Я не хочу изображать ситуацию в слишком мрачных тонах или утверждать, что она уникальна для Китая. Подобные явления обычны в государственных системах образования всего мира, преподающих национальную культуру. Американским государственным университетам часто приходится сражаться с законодательными органами за сохранение академической свободы. Государство оплачивает внушительный счет, и государство знает, чего хочет от преподавания.

Так какое будущее у китайского прошлого? Я вижу его в учебных группах выпускников и студентов, на полях академической культуры и среди увлеченных людей за ее пределами. Они еще больше усложняют культурный микс современного Китая из пульсирующего жизнью авангарда, не менее энергичной популярной сетевой культуры и консерватизма академической культуры (что примечательно, состоящей из пожилых людей мужского пола). Всего лишь с помощью публикаций ученые из-за пределов Китая тоже получают свою роль. Их книги иногда заканчивают свой путь в иностранном закоулке китайских книжных магазинов, помеченные как зарубежная наука, но они, похоже, привлекают куда больше покупателей, чем огромные полки с китайской академической наукой. Когда мы разговариваем с выпускниками, студентами и любителями, это реальный диалог, которого не бывает на официальных академических площадках.

В китайской мысли почитается принцип «бянь эр тун»: через перемены нечто выживает, добивается успеха и продолжается. Антоним «тун» – «сэ»: заблокированное, застаивающееся. На этой точке и находится сейчас понимание культурного прошлого Китая. Серьезное критическое размышление о нем, позволяющее нашему пониманию измениться, – это именно то, на что мы надеемся со стороны неформальных сообществ, включающих представителей академической науки и любителей. Если всего лишь смотреть внимательно и свежим взглядом, тексты и артефакты можно спасти из огромного резервуара стереотипов. Это не фамильные ценности.

Европейская и американская мысль в 1960-е и 1970-е годы завораживала и оставила глубокий (хотя не всегда признанный) отпечаток на том, как современные интеллектуалы понимают мир. Но мыслителей 1960-х и 1970-х чаще читают в пересказе из вторых уст, чем в оригинале, поэтому мало кто может оценить, что большая часть их лучших работ открыто вытекает из написанного мыслителями прошлого: Платоном, Руссо, Гегелем, Бальзаком. Это прошлое не окостенело и не стало объектом почитания, а возвращается в настоящее в качестве пищи для серьезных размышлений. Собственно, это и есть то, чем может быть прошлое: «бянь эр тун».

Это то, на что мы можем надеяться. Я не представляю, что молодые китайские ученые найдут в свете такого критического взгляда, но это не будут ни стереотипы об окостеневшем и культурно обусловленном «традиционном Китае», ни западная мысль, включающая в себя постколониальные размышления в китайских нарядах. Я не верю в современную академическую позицию, что при чтении прошлого мы можем найти лишь себя. Мы становимся собой в изменении – мы учимся и меняемся.

36. Что изменилось в китаистике за последние шестьдесят лет?

Пол Э. Коэн

Для ответа на этот вопрос можно задействовать множество факторов. Три наиболее важных – технология, политика и социокультурные перемены. Отдельные части моей статьи неизбежно выйдут за пределы вопроса, как изменилось изучение именно Китая, поскольку в некоторых отношениях случай Китая отражает более широкий процесс трансформации, протекающий на большей части мира.

Технологические факторы

Когда пишущую машинку сменил персональный компьютер, стирание текста стало явлением прошлого, но к тому же возможности компьютера по обработке текста позволили нам копировать и вставлять, перемещать целые куски текста с места на место и проделывать множество других хитростей. Электронная обработка текста по сравнению с машинописью оказалась настоящим подарком небес. Теперь пишущая машинка считается антиквариатом.

Но персональные компьютеры помогли не только упростить создание письменного текста. В сочетании с Интернетом они предоставили физические средства, с помощью которых можно делать множество вещей, ранее невозможных. Сегодня библиотеки сменили нетехнологичные картотеки на онлайн-каталоги, которые позволили ученым всего мира в одно мгновение определять, есть ли в конкретной библиотеке конкретная книга. Уже не нужно ехать туда, чтобы это выяснить. Интернет также дал ученым возможность вести поиск по ключевым словам, изучать оцифрованные архивы, газеты и журналы, даже не покидая рабочего места или домашнего кабинета, подключаться по Сети к тысячам сайтов мира, исследовать обширные базы данных, совершившие революцию в методике научных исследований, и вести через свои компьютеры мгновенную переписку по электронной почте и обмен документами с коллегами по всему миру.

Вот простой пример из моей собственной работы. При подготовке заключительной главы моей книги «Разговор с историей: история ван Гоуцзяня в Китае XX века» (Speaking to History: The Story of King Goujian in Twentieth-Century China, 2009) я активно использовал «Китайские научные журналы», китайскую базу данных, позволявшую вести полнотекстовый поиск по более чем 7200 газет, журналов, новостных бюллетеней и других источников, представляющих широкий спектр специализированных областей интереса и охватывающих период с 1994 по 2007 год (в котором мое исследование завершилось). Для понимания возможностей такой базы данных: по состоянию на январь 2007 года поиск по слову «Гоуцзянь» (правитель провинции Юэ в эпоху династии Восточная Чжоу) дал 5549 статей, а по запросу «восинь чандань»[24] (известная поговорка, ассоциирующаяся с историей Гоуцзяня) результаты выросли до 7292 статей. Разумеется, без такого поискового механизма и процесса перевода в цифровую форму, лежащего в его основе, исследование, на котором базировалась большая часть главы, было бы попросту невозможно. Оцифровка может перевести в электронную форму буквально все – текст, звук, графические изображения, части тела человека – делая огромное количество данных легко доступным для исследователей по всему миру. Сейчас это базовый инструмент студентов, изучающих историю Китая, в самом Китае, в Америке и повсюду в мире.

Политические факторы

Политика определяет, кто может приезжать в Китай и заниматься там исследованиями, какие архивы доступны (и до какой степени), какие контакты, если вы иностранец, могут быть у вас с китайскими учеными, с которыми вам может понадобиться обменяться информацией и идеями, можно ли приглашать вас как иностранца участвовать в научных конференциях, и так далее. Когда я получил докторскую степень в 1961 году, американцам было вообще невозможно посещать Китай, хотя, конечно, можно было заниматься исследованиями на Тайване, а также в других местах, где есть архивные материалы, относящиеся к Китаю, – например, документы миссионеров в Хоутонской библиотеке Гарварда или в Библиотеке Школы богословия в Йеле, «Тойо Бунко» («Восточная библиотека») в Токио, правительственные и церковные архивы в Париже, Лондоне, Риме и так далее. Разумеется, в то время, задолго до компьютеров и оцифровки, требовалось физически совершить путешествие в архив, чтобы прочесть оригинальные материалы, что было неудобно, дорого и занимало много времени.

Китайская политика «закрытых дверей», по крайней мере в отношении американских ученых, начала меняться к концу 1970-х годов. Так, Джозеф Эшерик, собирая материалы для своей новаторской работы 1987 года «Истоки Боксерского восстания», смог провести в Китае год, начиная с осени 1979 года, и провести масштабное исследование по обзорам устных рассказов бывших «боксеров», выполненным студентами и преподавателями исторического факультета Шаньдунского университета в 1960-е годы. Я впервые приехал в Китай в 1977 году, но по-настоящему мой интеллектуальный контакт с китайскими учеными начался лишь в августе 1981 года, когда я посетил конференцию «Общество Китая в конце династии Цин и начале республиканского периода» в Фуданьском университете в Шанхае. Хотя это было масштабное мероприятие, на него пригласили мало иностранцев, а мы с Альбертом Фойерверкером были единственными некитайскими участниками. Конференция шла вполне свободно, китайские участники могли публично критиковать или хвалить друг друга по весомым основаниям, а также высказываться аналогичным образом про меня и Фойерверкера. Материалы конференции впоследствии были опубликованы на китайском языке, и, по крайней мере в моем случае, не было попыток перекроить то, что я написал, чтобы сделать это более политически приемлемым. Я уехал с конференции с ощущением – возможно, слегка преждевременным, – что в области свободы коммуникации в Китае достигнут реальный прогресс.

Мой первый опыт реального исследования в Китае случился в 1987 году, когда я очень плодотворно провел время в Шаньдунском университете, читая записи устных рассказов о Боксерском восстании, и в Нанькайском университете в Тяньзине, где мне удалось сделать копии множества неопубликованных исторических материалов, относящихся к «боксерам» в Тяньзине и других местах провинции Хэбэй и собранных преимущественно выпуском 1956 года исторического факультета Нанькайского университета. Во время визита в Шаньдун я почти целый день проговорил с Лу Яо, одним из важнейших историков Боксерского восстания в Китае и главным инициатором обзоров устных рассказов в Шаньдуне. Во время нашей беседы профессор Лу совершенно открыто говорил об ограничениях процесса опроса, как он проводился в прежние годы силами студентов исторического факультета в Шаньдуне.

К тому моменту было возможно поддерживать регулярные контакты с китайскими учеными, а некоторые из них сами начали выезжать за границу ради своих личных исследовательских интересов. Кроме того, ученые за пределами Китая, помимо доступа к коллекциям Первого исторического архива в Пекине и Второго исторического архива в Нанкине, теперь могли вести крупные исследования в региональных и окружных архивах в различных частях Китая. Более того, китайцы начали публиковать большие собрания документов из собственных архивов, что сделало их легко доступными для читателей за пределами Китая.

По политическим причинам власти Китая время от времени отказывали в визе иностранцам и лицам китайского происхождения, живущим за границей, в ответ на публикации или публично озвученную критику, которые Пекин счел оскорбительными, и делают так до сих пор. Им также случается периодически ограничивать доступ к конкретным архивам, и до сих пор вести исследования по политически проблемным темам в Китае относительно сложно. Но в целом доступ как к людям, так и к документации необычайно упростился за последние шестьдесят лет. То же относится к интервьюированию людей, сыгравших важную роль в недавней истории Китая или способных пролить свет на то, как выглядела жизнь на разных уровнях Китайского общества в тот или иной момент в годы правления Мао Цзэдуна. Хотя сохраняется множество препятствий, здесь ситуация также намного лучше, чем шестьдесят лет назад.

Еще одна область, связанная с политикой, где за последние шестьдесят лет произошла радикальная перемена, – становление Китая как крупной силы в мировой экономике начала XXI века, то есть нечто непредставимое во времена моих старших классов. Этот факт преобразовал вопросы, которые сейчас задают историки. Он также вылился в поразительный рост числа китайцев, обучающихся за рубежом: более 328 000 в 2015–2016 учебном году только в США (по данным Института международного образования). Эта цифра составляла 31,5 % всех иностранных студентов в США в тот период. Большая часть китайских студентов после завершения учебы и возвращения домой откроют для себя новые перспективы своей жизни в Китае и, как хочется надеяться, проявят больше интереса к историям о Китае, написанным некитайскими специалистами.

Социокультурные факторы

Когда я говорю «социокультурные факторы», я имею в виду прежде всего новые события, произошедшие в интересах историков всего мира за последние полвека и повлиявшие на тип вопросов, которые мы задаем о Китае. Некоторые из этих событий представляют собой развитие тенденций, уже наблюдавшихся в 1970-е и 1980-е годы. Примечательный пример – изучение народной культуры, в том числе вопроса о том, как она одновременно отличалась от культуры элиты и взаимодействовала с ней. В этой области произошел настоящий взрыв публикаций, начавшийся с издания в 1985 году книги «Народная культура Китая в период поздней империи», новаторской работы под редакцией Дэвида Джонсона, Эндрю Дж. Натана и Эвелин С. Равской. Дальнейшие вехи включали в себя в области истории труда работы по таким разнообразным группам, как шанхайские проститутки, пекинские рикши и заводские рабочие в Шанхае и Тяньзине, а в области популярной культуры – исследование альманахов, фольклора, оперных представлений и пропаганды военного времени.

Еще одно изменение, которое приобрело огромную важность, – влияние антропологии на работы по истории в Китае (что отражает тенденцию, существующую в историографии в США и в остальном мире в целом). Далее, гендерные исследования и работы по проблемам женщин, которые только начали привлекать внимание, когда была опубликована моя первая книга (1963 год), с тех пор стали гораздо многочисленнее. Как писали издатели знаковой работы «Рождая Китай: женщины, культура и государство» (Engendering China: Women, Culture, and the State, 1994), «Китай через призму гендера выглядит не только более инклюзивным – он выглядит другим». Другие новые области исследований в последние годы включали в себя историю медицины и болезней, роль не-ханьских групп населения в истории Китая, миграцию из Китая за границу, историю экологии.

Было время (еще в XIX веке, конечно), когда на Западе воспринимали Китай как нечто единственное в своем роде, кардинально отличное от привычных стран. Китай был статичной, неизменной цивилизацией. Он был странным местом, трудным для понимания. И существовал в изоляции, герметично запечатавшись от остального мира. Затем, по мере того как западные ученые начали лучше понимать Китай, особенно на протяжении последнего полувека или около того, эти мифы стали один за другим подвергаться пересмотру. И, что еще важнее, перемены стали восприниматься такой же основой истории Китая, как и всех основных цивилизаций, и стало ясно, что через торговлю, религию и другие контакты китайцы были тесно связаны с остальным миром на протяжении очень долгого времени.

Принципиально новый контекст, в котором Китай постепенно начал восприниматься за последние десятилетия, – это контекст Евразии как единого целого. Расширив угол зрения от восточной границы этого куска суши до всего континента, мы смогли увидеть Китай эпохи Цин как лишь одну евразийскую империю среди прочих, включая Габсбургов, османов, москвитян, Моголов и, в свое время, британцев. Когда мы начали сравнивать Китай с этими империями – и избавляться от некоторых старых предрассудков, – наше понимание династии Цин и ее места в мире стало меняться. Ученые, среди прочего, начали воспринимать империю эпохи Цин не просто как жертву империализма, но как самостоятельную колониальную империю, как и другие евразийские империи, склонную к экспансионизму и правящую огромным многонациональным царством. Мы также начали воспринимать трансформацию китайского государства от империи к нации, которая началась в последние десятилетия XIX века, как – в некотором отношении – позднюю итерацию процесса, уже свершившегося в других частях евразийского континента. Суть здесь, как и везде, не в том, что, когда мы начали лучше понимать Китай, он начал становиться все более похожим на нас. А скорее в том, что по мере того, как мы начинали воспринимать Китай в менее фантастическом виде, мы все яснее видели, что Китаю в ходе своей истории приходилось решать проблемы, зачастую удивительно похожие на те, с которыми приходилось иметь дело другим цивилизациям, включая и нашу.

Библиография

Мы не претендуем, что в этой книге сказано последнее слово о Китае, и признаем, что некоторые читатели могут захотеть узнать подробнее о темах, освещенных здесь, а также о других вопросах. Для них мы включаем в книгу предложения по дальнейшему чтению, которые могут представлять интерес. Однако, учитывая, как много печатается новых и интересных материалов, мы осознаем, что статичный список несет в себе не слишком много пользы. На все время, пока эта книга находится в продаже, мы также будем поддерживать и регулярно обновлять динамическую библиографию на сайте Центра Фэрбэнка: http://fairbank.fas.harvard.edu/chinaquestions/, где также указаны более специфические источники, использованные авторами этого сборника.

Политика

Cheek, Timothy. A Critical Introduction to Мао. Cambridge: Cambridge University Press, 2010.

Elliott, Mark. “The Case of the Missing Indigene: Debate over the ‘SecondGeneration’ Ethnic Policy.” The China Journal 73 (January 2015): 1–28.

Fukuyama, Francis. “Reflections on Chinese Governance.” Journal of Chinese Governance 1, no. 3 (September 2016): 379–391.

–. The End of History and the Last Man. New York: Simon and Schuster, 2006.

Leibold, James. Ethnic Policy in China: Is Reform Inevitable? Honolulu: East West Center, 2013.

–. Reconfiguring Chinese Nationalism: How the Qing Frontier and Its Indigenes Became Chinese. New York: Palgrave Macmillan, 2007.

Li, Cheng. Chinese Politics in the Xi Jinping Era: Reassessing Collective Leadership. Washington, DC: Brookings Institution Press, 2016.

Lü, Xiaobo. Cadres and Corruption: The Organizational Involution of the Chinese Communist Party. Stanford, CA: Stanford University Press, 2000.

MacFarquhar, Roderick, Michael Schoenhals. Мао’s Last Revolution. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008.

Nathan, Andrew. “Authoritarian Resilience.” Journal of Democracy 14, no. 1 (2003): 6–17.

Pantsov, Alexander V., Steven I. Levine. Мао: The Real Story. New York: Simon and Schuster Paperback, 2012.

Pei, Minxin. China’s Crony Capitalism: The Dynamics of Regime Decay. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2016.

Perdue, Peter C. China Marches West: The Qing Conquest of Central Eurasia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2005.

Perry, Elizabeth J. Challenging the Mandate of Heaven: Social Protest and State Power in China. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 2001.

–. “Reclaiming the Chinese Revolution.” Journal of Asian Studies 67, no. 4 (November 2008): 1147–1164.

“The Politburo’s Growing Number of Influential Leaders.” New York Times, November 15, 2012. http://www.nytimes.com/interactive/2012/11/14/world/asia/thepolitburosgrowingnumberofinfluentialleaders.html?_r=0.

Sautman, Barry. “Paved with Good Intentions: Proposals to Curb Minority Rights and Their Consequences for China.” Modern China 38, no. 1 (2012): 10–39.

Tang, Wenfang. Populist Authoritarianism: Chinese Political Culture and Regime Sustainability. New York: Oxford University Press, 2016.

Tullock, Gordon. Autocracy. New York: Springer Science & Business Media, 2012.

Xiang, Lanxin. China’s Legitimacy Crisis. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2017.

Zang, Xiaowei, ed. Handbook on Ethnic Minorities in China (Handbooks of Research on Contemporary China). Cheltenham, UK: Edward Elgar Publishing, 2016.

Международные отношения

Art, Robert J. “The United States, East Asia, and the Rise of China: Implications for the Long Haul.” Political Science Quarterly 125, no. 3 (Fall 2010): 359–391.

Blasko, Dennis J. The Chinese Army Today: Tradition and Transformation for the 21st Century. 2nd ed. New York: Routledge, 2012.

Brook, Timothy. Collaboration: Japanese Agents and Local Elites in Wartime China. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2005.

Bush, Richard C. Uncharted Strait: The Future of ChinaTaiwan Relations. Washington, DC: Brookings Institution Press, 2013.

Cheung, Tai Ming, ed. Forging China’s Military Might: A New Framework for Assessing Innovation. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2014.

Christensen, Thomas J. The China Challenge: Shaping the Choices of a Rising Power. New York: W. W. Norton & Company, 2015.

Chung, Jae Ho, ed. Assessing China’s Power. New York: Palgrave Macmillan, 2015.

Cliff, Roger. China’s Military Power: Assessing Current and Future Capabilities. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

Erickson, Andrew S. Chinese AntiShip Ballistic Missile (ASBM) Development: Drivers, Trajectories and Strategic Implications. Washington, DC: Jamestown Foundation, 2013.

–, ed. Chinese Naval Shipbuilding: An Ambitious and Uncertain Course. Annapolis, MD: Naval Institute Press, 2016.

Goldstein, Steven M. China and Taiwan. Cambridge: Polity Press, 2015.

Hui, Victoria Tinbor. War and State Formation in Ancient China and Early Modern Europe. Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

Johnston, Alastair Iain. Cultural Realism: Strategic Culture and Grand Strategy in Chinese History. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1995.

Lin, Hsiaoting. Accidental State: Chiang Kaishek, the United States, and the Making of Taiwan. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013.

McDevitt, Rear Admiral Michael, USN (ret.), ed. Becoming a Great “Maritime Power”: A Chinese Dream. Arlington, VA: CNA Corporation, June 2016, https://www.cna.org/CNA_files/PDF/IRM2016U013646.pdf.

McReynolds, Joe, ed. China’s Evolving Military Strategy. Washington, DC: Jamestown Foundation, 2016.

Military and Security Developments Involving the People’s Republic of China 2016, Annual Report to Congress. Arlington, VA: Office of the Secretary of Defense, May 13, 2016. http://www.defense.gov/Portals/1/Documents/pubs/2016%20China%20Military%20Power%20Report.pdf.

Mitter, Rana. Forgotten Ally: China’s World War II, 1937–1945. New York: Houghton Mifflin, 2013.

Rigger, Shelley. Why Taiwan Matters: Small Island, Global Powerhouse. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2013.

Ross, Robert. “The Revival of Geopolitics in East Asia: Why and How?” Global Asia 9, no. 3 (Fall 2014): 8–14.

–. “The Rise of the Chinese Navy: From Regional Naval Power to Global Naval Power?” In A Changing China in a Changing World, edited by Avery Goldstein and Jacques deLisle. Washington, DC: Brookings Institution, 2017.

Wachman, Alan M. Why Taiwan? Geostrategic Rationales for China’s Territorial Integrity. Stanford, CA: Stanford University Press, 2007.

Westad, Odd Arne. Restless Empire: China and the World since 1750. New York: Basic Books, 2015.

Экономика

Chang, Leslie T. Factory Girls: From Village to City in a Changing China. New York: Spiegel & Grau, 2009.

Cho, Mun Young. The Specter of the People: Urban Poverty in Northeast China. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2013.

Chow, Gregory C. China’s Economic Transformation. Malden, MA: Blackwell, 2002.

Cunningham, Edward. China’s Most Generous: Understanding China’s Philanthropic Landscape. Доступно на сайте https://chinaphilanthropy.ash.harvard.edu. Сайт регулярно обновляется.

Dillon, Nara. Radical Inequalities: The Revolutionary Chinese Welfare State in Comparative Perspective. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015.

Goodman, David S. G. The New Rich in China: Future Rulers, PresentLives. London: Routledge, 2008.

Hsing, Youtien. The Great Urban Transformation. Oxford: Oxford University Press, 2010.

Johnson, Paula D., Tony Saich. Values and Vision: Philanthropy in 21st Century China. Ash Center for Democratic Governance and Innovation, 2017.

Lardy, Nicolas R. Markets Over Мао. Peterson Institute for International Economics, 2014.

Li, Shi, Hiroshi Sato, Terry Sicular, eds. Rising Inequality in China: Challenges to a Harmonious Society. Cambridge: Cambridge University Press, 2013.

Looney, Kristen. “China’s Campaign to Build a New Socialist Countryside: Village Modernization, Peasant Councils, and the Ganzhou Model of Rural Development.” China Quarterly 224 (2015): 909–932.

Office of the United States Trade Representative, Washington, DC: 2016 Report to Congress on China’s WTO Compliance. https://ustr.gov/sites/default/files/2016ChinaReporttoCongress.pdf.

Perkins, Dwight. East Asian Development. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013.

–. The Economic Transformation of China. Singapore: World Scientific Press, 2015.

Riedel, James, Jing Jin, Jian Gao. How China Grows. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007.

Rithmire, Meg. Land Bargains and Chinese Capitalism: The Politics of Property Rights under Reform. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

Tsai, Lily L. Accountability without Democracy: Solidary Groups and Public Goods Provision in Rural China. Cambridge: Cambridge University Press, 2007.

Webster, Timothy. “Paper Compliance: How China Implements WTO Decisions.” Michigan Journal of International Law 35 (2013): 525–578.

Whyte, Martin King. The Myth of the Social Volcano: Perceptions of In equality and Distributive Justice in Contemporary China. Stanford, CA: Stanford University Press, 2010.

Wu, Mark. “The China, Inc. Challenge to Global Trade Governance.” Harvard International Law Journal 57 (2016): 261–324.

Окружающая среда

Anderson, E. N. Caring for Place: Ecology, Ideology, and Emotion in Traditional Landscape Management. London: Routledge, 2014.

Duara, Prasenjit. The Crisis of Global Modernity: Asian Traditions and a Sustainable Future. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

Elvin, Mark. The Retreat of the Elephants: An Environmental History of China. New Haven, CT: Yale University Press, 2004.

Kahn, Matthew E., Siqi Zheng. Blue Skies over Beijing: Economic Growth and the Environment in China. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016.

Мао, Yushi. “Evolution of Environmental Ethics: A Chinese Perspective.” In Ethics and Environmental Policy: Theory Meets Practice, edited by Frederick Ferre and Peter Hartell, 42–57. Athens: University of Georgia Press, 1994.

McElroy, Michael. Energy and Climate: Vision for the Future. 1st ed. Oxford: Oxford University Press, 2016.

–. Energy: Perspectives, Problems and Prospects. Oxford: Oxford University Press, 2010.

Shapiro, Judith. Мао’s War against Nature: Politics and the Environment in Revolutionary China. Cambridge: Cambridge University Press, 2001.

Smil, Vaclav. China’s Past, China’s Future: Energy, Food, Environment. London: Routledge, 2004.

Thornber, Karen Laura. Ecoambiguity: Environmental Crises and East Asian Literatures. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2012.

Общество

Ashiwa, Yoshiko, David L. Wank, eds. Making Religion, Making the State: The Politics of Religion in Contemporary China. Stanford, CA: Stanford University Press, 2009.

Bol, Peter K. NeoConfucianism in History. Cambridge, MA: Harvard University Asia Center, 2008.

Brauen, Martin, ed. The Dalai Lamas: A Visual History. Chicago: Serindia, 2005.

de Bary, Wm. Theodore, and Irene Bloom, comps. Sources of Chinese Tradition. New York: Columbia University Press, 2000.

Goossaert, Vincent, David A. Palmer. The Religious Question in Modern China. Chicago: University of Chicago Press, 2011.

Greenhalgh, Susan. Cultivating Global Citizens. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2010.

Katz, Paul R. Religion in China and Its Modern Fate. Waltham, MA: Brandeis University Press, 2014.

Kaufman, Joan, Arthur Kleinman, Tony Saich. AIDS and Social Policy in China. Harvard East Asian Monographs. Asia Public Policy Series. Cambridge, MA: HIV / AIDS Public Policy Project, Kennedy School of Government, Harvard University, 2006.

Kleinman, Arthur, James L. Watson. SARS in China: Prelude to Pandemic? Stanford, CA: Stanford University Press, 2006.

Kleinman, Arthur, Yunxiang Yan, Jing Jun, Sing Lee, Everett Zhang, Pan Tianshu, Wu Fei, and Guo Jinhua. Deep China: The Moral Life of the Person: What Anthropology and Psychiatry Tell Us about China Today. Berkeley: University of California Press, 2011.

Lei, Ya-Wen. The Contentious Public Sphere: Law, Media and Authoritarian Rule in China. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2017.

Liu, Sida, Terence Halliday. Criminal Defense in China: The Politics of Lawyers at Work. Cambridge: Cambridge University Press, 2016.

Overmyer, Daniel L., ed. Religion in China Today. Cambridge: Cambridge University Press, 2003.

Palmer, David A., Glenn Shive, Philip Wickeri, eds. Chinese Religious Life. Oxford: Oxford University Press, 2011.

Schwieger, Peter. The Dalai Lama and the Emperor of China. New York: Columbia University Press, 2015.

Ya, Hanzhang. The Biographies of the Dalai Lamas. Translated by Wang Wenjiong. Beijing: Foreign Languages Press, 1991.

Zhang, Qinfan. The Constitution of China: A Contextual Analysis. Oxford: Hart Publishing, 2012.

Zhu, Suli. Sending Law to the Countryside: Research on China’s BasicLevel Judicial System. New York: Springer, 2016.

История и культура

Cao Xueqin, Gao E. The Story of the Stone. Translated by David Hawkes and John Minford. 5 vols. Harmondsworth, UK: Penguin, 1973–1986.

Chan, Koonchung. The Fat Years. Translated by Michael Duke. New York: Doubleday, 2011.

Cohen, Paul A. Discovering History in China: American Historical Writing on the Recent Chinese Past. New York: Columbia University Press, 2010.

Gilmartin, Christina K., Gail Hershatter, Lisa Rofel, and Tyrene White, eds. Engendering China: Women, Culture, and the State. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1994.

Hansen, Valerie. The Silk Road: A New History. Oxford: Oxford University Press, 2012.

Hsia, C. T. The Classic Chinese Novel: A Critical Introduction. Hong Kong: Chinese University Press, 2015.

Johnson, David, Andrew J. Nathan, Evelyn S. Rawski, eds. Popular Culture in Late Imperial China. Berkeley: University of California Press, 1985.

The Journey to the West. Attributed to Wu Chengen. Translated by Anthony C. Yu. 4 vols. Chicago: University of Chicago Press, 2012.

Lao She. The Philosophy of Old Zhang: The City of Cats. CNPeReading, 2012.

Li, Waiyee. “FullLength Vernacular Fiction.” In Columbia History of Chinese Literature, edited by Victor Mair, 620–658. New York: Columbia University Press, 2001.

–. Enchantment and Disenchantment: Love and Illusion in Chinese Literature. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993.

Lieberman, Victor, ed. Beyond Binary Histories: Reimagining Eurasia to ca. 1830. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1999.

Liu, Cixin. The ThreeBody Problem. Translated by Ken Liu. New York: Tor, 2016.

Makeham, John. Lost Soul: “Confucianism” in Contemporary Chinese Academic Discourse. Cambridge, MA: Harvard University Asia Center, 2008.

–. New Confucianism: A Critical Examination. New York: Palgrave Macmillan, 2003.

The Marshes of Mount Liang. Attributed to Shi Naian and Luo Guanzhong. Translated by John and Alex DentYoung. 5 vols. Hong Kong: Chinese University Press, 2002.

Mittler, Barbara. A Continuous Revolution: Making Sense of Cultural Revolution Culture. Cambridge, MA: Harvard Asia Center, 2012.

Monkey. Attributed to Wu Chengen. Translated by Arthur Waley. New York: Grove Press, 1958.

The Monkey and the Monk: A Revised Abridgment of The Journey to the West. Translated by Anthony C. Yu. Chicago: University of Chicago Press, 2006.

Morning Sun. Hinton, Carma, Geremie Barme, and Richard Gordon. [Distributed by] Center for Asian America Media, 2003. Documentary film. Morning Sun. http://www.morningsun.org/. Long Bow Group, Inc.

Outlaws of the Marsh. Attributed to Shi Naian and Luo Guanzhong. Translated by Sidney Shapiro. Bloomington: Indiana University Press, 1981.

Plaks, Andrew. The Four Masterworks of the Ming Novel. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1987.

The Plum in the Golden Vase, or, Chin P’ing Mei. Translated by David Roy. 5 vols. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993–2013.

Three Kingdoms: A Historical Novel. Attributed to Luo Guanzhong. Translated by Moss Roberts. Berkeley: University of California Press, 1999.

The Water Margin: Outlaws of the Marsh. Attributed to Shi Naian. Translated by J. H. Jackson. Clarendon, VT: Tuttle, 2010.

Wu, Jingzi. The Scholars. Translated by Yang Hsienyi and Gladys Yang. New York: Columbia University Press, 1992.

Yu, Anthony C. Comparative Journeys: Essays on Literature and Religion East and West. New York: Columbia University Press, 2009.

–. Rereading the Stone: Desire and the Making of Fiction in “Dream of the Red Chamber.” Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997.

Благодарности

Издатели благодарят Марка Эллиотта, бывшего директора Центра Фэрбэнка, за вдохновение; Роберта Китли, журналиста и бывшего редактора газеты, за неоценимое редакторское содействие в подготовке статей для широкой аудитории; Кэтлин МакДермотт, нашего редактора в издательстве Harvard University Press, за центральную роль в поддержке проекта; а также весь персонал Центра китаистики Фэрбэнка, воплощающий в жизнь множество программ и инициатив Центра.

Авторы

ПИТЕР К. БОЛ (Bol) – профессор восточноазиатских языков и цивилизаций под патронажем Чарльза Х. Карсвелла и проректор по учебным вопросам Гарвардского университета. Его исследования фокусируются на интеллектуальной истории культурной элиты Китая на национальном и местном уровне с VII по XVII век. Является автором работ «This Culture of Ours»: Intellectual Transitions in T’ang and Sung China (Stanford University Press, 1992); NeoConfucianism in History (Harvard University Press, 2008), соавтором Sung Dynasty Uses of the Iching (Princeton University Press, 1990) и соиздателем Ways with Words (University of California Press, 2000). Также руководит двумя международными проектами цифрового обучения: Историко-географической информационной системой Китая и Биографической базой данных Китая.

ДЭВИД ДЭР-ВЭЙ ВАН (Der-wei Wang) – профессор китайской литературы и сравнительного литературоведения под патронажем Эдварда Ч. Хэндерсона Гарвардского университета. Специализация Вана – современная китайская и китайскоязычная литература, художественная литература и драматургия позднего периода Цин, а также сравнительная теория литературы. Среди его недавних публикаций – The Lyrical in Epic Time: Modern Chinese Intellectuals and Artists through the 1949 Crisis (Columbia University Press, 2015) и публикация в издательстве Harvard University Press работы A New Literary History of Modern China (2017).

ЮЙХУА ВАН (Wang) – доцент кафедры управления Гарвардского университета. Предмет исследований – государственные институты и отношения государства и бизнеса в Китае. Автор работы Tying the Autocrat’s Hands: The Rise of the Rule of Law in China (Cambridge University Press, 2015). Получил степени бакалавра искусств и магистра искусств в Пекинском университете и степень кандидата политических наук в Мичиганском университете.

ЛЕОНАРД В. Й. ВАН ДЕР КЕЙП (Van der Kuijp) – профессор тибетских и гималайских исследований Гарвардского университета. Родился в Нидерландах, получил кандидатскую степень в Гамбургском университете, где изучал индологию, тибетологию, китаистику и философию. Преподавал в Свободном университете Берлина и Вашингтонском университете (Сиэтл), с 1995 года – преподаватель Гарвардского университета. Председатель Программы исследований Центральной Азии и Алтая. Опубликовал отдельно и в соавторстве ряд книг и статей по истории мысли и литературы Индии и Тибета, а также о тибетско-монгольских отношениях во времена династии Юань. За свою деятельность награжден стипендией Мак-Артура и стипендией Гуггенхайма.

ОДД АРНЕ ВЕСТАД (Westad) – профессор Гарвардского университета по тематике отношений США и Азии под патронажем С. Т. Ли. В числе его книг – The Global Cold War (Cambridge University Press, 2007), получившая премию Бэнкрофта, и Decisive Encounters (Stanford University Press, 2003), повествующая о гражданской войне в Китае. Он также участвовал в издании трехтомника Cambridge History of the Cold War (Cambridge University Press, 2010). Недавние работы – Restless Empire: China and the World since 1750 (Basic Books, 2012) и The Cold War: A World History (Basic Book, 2017).

МАРК ВУ (Wu) – доцент права в Гарвардской школе права. Заместитель декана Центра Беркмана – Клейна по вопросам Интернета и общества и Программы восточноазиатских правовых исследований. Также входит в консультативный совет Программы кафедр ВТО и Совет глобального будущего по торговле и инвестициям Всемирного экономического форума. Ранее занимал пост директора по вопросам интеллектуальной собственности в Управлении торгового представителя США, а также экономиста и сотрудника по оперативным вопросам во Всемирном банке в Китае.

СТИВЕН М. ГОЛДСТЕЙН (Goldstein) – руководитель Центра тайваньских исследований и соучредитель Центра китаистики Фэрбэнка при Гарвардском университете. Был членом кафедры управления в колледже Смит с 1968 по 2016 год и приглашенным преподавателем во Флетчеровской школе права и дипломатии, Колумбийском университете и Военно-морском колледже. Его работы фокусируются на вопросах внешней и внутренней политики Китая, а также на отношениях по обе стороны Тайваньского пролива. Среди них публикация China and Taiwan (Polity Press, 2015).

СЬЮЗЕН ГРИНХОЛ (Greenhalgh) – профессор антропологии, а также профессор китайской социологии под патронажем Джона Кинга и Вилмы Кэннон Центра китаистики Фэрбэнка при Гарвардском университете. Среди ее книг – Cultivating Global Citizens: Population in the Rise of China (Harvard University Press, 2010), Just One Child: Science and Policy in Deng’s China (University of California, 2008) и, в соавторстве с политологом Эдвином А. Уинклером, Governing China’s Population: From Leninist to Neoliberal Biopolitics (Stanford University Press, 2005). В последнее время работала над вопросом здравоохранения как проблемы науки и государственного управления XXI века.

АРУНАБХ ГХОШ (Ghosh) – доцент современной истории Китая Гарвардского университета. Сфера его интересов охватывает историю общества, экономики и экологии Китая в XX веке, транснациональную историю науки и государственного управления, а также историю отношений Китая и Индии. В настоящее время дорабатывает рукопись о статистике в первую декаду существования Китайской Народной Республики. В будущих планах – история строительства плотин в Китае XX века. Его работы публиковались или планируются к публикации в таких рецензируемых журналах, как BJHS – Themes, The PRC History Review и The Journal of Asian Studies. Получил степень кандидата исторических наук в Колумбийском университете.

АЛАСТЕР ИЭН ДЖОНСТОН (Johnston) – профессор по вопросам Китая в мировой политике под патронажем губернатора Джеймса Альберта Ноэ и Линды Ноэ Лейн в Гарвардском университете. Автор работ Cultural Realism: Strategic Culture and Grand Strategy in Chinese History (Princeton University Press, 1995) и Social States: China in International Institutions, 1980–2000 (Princeton University Press, 2008).

НАРА ДИЛЛОН (Dillon) – лектор на кафедрах управления и восточноазиатских языков и цивилизаций, Гарвардский университет. Диллон, написавшая книгу Radical Inequalities: China’s Revolutionary Welfare State in Comparative Perspective (Harvard University Press, 2015), – политолог, специализирующийся на китайской политике и сравнительной политологии. В настоящее время ее исследования посвящены благосостоянию развивающихся стран, в первую очередь продовольственным программам и субсидиям.

УИЛЬЯМ С. КЕРБИ (Kirby) – профессор китаистики Гарвардского университета под патронажем T. M. Чана, профессор управления бизнесом в Гарвардской школе бизнеса под патронажем семьи Спенглер, особо отмеченный профессор университета. Профессор Керби – председатель Гарвардского фонда Китая и заведующий кафедрой Шанхайского центра Гарварда. Работал директором Центра китаистики Фэрбэнка, заведующим кафедрой истории и деканом факультета наук и искусств. Среди его текущих проектов – предметное исследование передовых предприятий Китая и сравнительное изучение высшего образования в Китае, Европе и США.

АРТУР КЛЕЙНМАН (Kleinman) – профессор антропологии под патронажем Эстер и Сидни Раббов на кафедре антропологии факультета наук и искусств, профессор медицинской антропологии на кафедре глобального здравоохранения и социальной медицины, профессор психиатрии в Гарвардской медицинской школе. С 2008 по 2016 год был директором Азиатского центра Гарвардского университета под патронажем Виктора и Уильяма Фунгов и занимался научной работой в Китае с 1978 года.

ПОЛ Э. КОЭН (Cohen) – почетный профессор исследований Азии и истории под патронажем Вассермана, колледж Уэлсли, давний член Центра китаистики Фэрбэнка при Гарвардском университете. Среди его книг – Discovering History in China: American Historical Writing on the Recent Chinese Past (Columbia, 1984) и History in Three Keys: The Boxers as Event, Experience, and Myth (Columbia, 1997), причем последняя получила премию Джона К. Фэрбэнка Американской исторической ассоциации в 1997 году в номинации «История Восточной Азии». Книга Коэна переведена на китайский, корейский и японский языки.

РИЧАРД Н. КУПЕР (Cooper) – профессор международной экономики под патронажем Морица С. Боаса, Гарвардский университет. Ранее был заместителем председателя Глобальной сети по вопросам развития, председателем Национального управления разведки, председателем Федерального резервного банка Бостона, заместителем госсекретаря по экономическим вопросам, профессором и проректором Йельского университета.

ВАЙ-Е ЛИ (Wai-yee Li) – профессор китайской литературы Гарвардского университета. Занимается литературой эпох Мин и Цин, древнекитайской философией и историографией. Среди ее недавних публикаций – Women and National Trauma in Late Imperial Chinese Literature (Harvard University Press, 2014) и комментированный перевод хрестоматийного классического произведения «Цзо чжуань» («Комментарии Цзо») (University of Washington Press, 2016), выполненный совместно со Стивеном Деррантом и Дэвидом Шабергом.

ЦЗЕ ЛИ (Jie Li) – доцент кафедры восточноазиатских языков и цивилизаций в Гарварде, изучает современную китайскую литературу, кино, СМИ и историю культуры. Автор книги Shanghai Homes: Palimpsests of Private Life (Columbia University Press, 2014), участвовала в издании Red Legacies in China: Cultural Afterlives of the Communist Revolution (Harvard University Press, 2016). В числе ее статей A National Cinema for a Puppet State: The Manchurian Motion Picture Association и From Landlord Manor to Red Memorabilia: Reincarnations of a Chinese Museum Town. Завершает работу над двумя книгами: Utopian Ruins: A Memorial Museum of the Мао Era и The Reception of Cinema in Modern China.

Я-ВЭНЬ ЛЭЙ (Ya-Wen Lei) – доцент кафедры социологии Гарвардского университета. Имеет юридическое и социологическое образование, получила степень доктора юридических наук в Йельской школе права и кандидатскую степень по социологии в Мичиганском университете. Окончила Мичиганский университет в 2013 году, входила в состав Ученого общества Гарвардского университета в статусе младшего члена общества с 2013 по 2016 год. Автор книги The Contentious Public Sphere: Law, Media and Authoritarian Rule in China (Princeton University Press, 2017).

РОДЕРИК МАКФАРКУХАР (MacFarquhar) – научный сотрудник в области истории и политологии под патронажем Лероя Б. Уильямса, бывший директор Центра восточноазиатских исследований Фэрбэнка. Среди его публикаций – The Hundred Flowers Campaign and the Chinese Intellectuals (Praeger, 1966), China under Мао (MIT Press, 1966), Sino-American Relations, 1949–1971 (Praeger, 1972), The Secret Speeches of Chairman Мао (Harvard University Press, 1989), The Origins of the Cultural Revolution (Columbia University Press, 1999) и изданная в соавторстве Мао’s Last Revolution (Belknap Press of Harvard University Press, 2006). Первый редактор The China Quarterly. Был членом ученого общества Колумбийского университета, Международного научного центра имени Вудро Вильсона и Королевского института международных отношений, а также журналистом, телеведущим и депутатом парламента.

МАЙКЛ Б. МАКЭЛРОЙ (McElroy) – профессор экологических исследований Гарвардского университета под патронажем Гилберта Батлера. Сфера его научных интересов включает в себя изменения в составе атмосферы под влиянием человеческой деятельности, химический состав атмосферы и океанов, эволюцию атмосферы планет и глобальный углеродный цикл. Также изучает проблемы государственной политики, возникающие из-за стремительной индустриализации развивающихся стран, таких как Китай и Индия, и альтернативные стратегии более устойчивого развития в зрелых экономических системах, таких как США. Автор более чем 250 технических статей и нескольких книг.

УИЛЬЯМ П. ОЛФОРД (Alford) – профессор права в Гарвардской школе права под патронажем Генри Л. Стимсона. Также работает заместителем декана по делам аспирантуры и международного права, директором направления восточноазиатского права и председателем проекта Гарвардской школы права по инвалидности (соучредителем которого он выступил в 2004 году).

СТИВЕН ОУЭН (Owen) – профессор университета под патронажем Джеймса Брайанта Конанта, специалист кафедры восточноазиатских языков и цивилизаций и сравнительного литературоведения Гарвардского университета. Становился стипендиатом Фулбрайта и Гуггенхайма, является членом Американской академии искусств и наук и Американского философского общества. В 2005 году получил премию Меллона за выдающиеся достижения. Автор около десятка книг о китайской литературе, недавно опубликовал полный перевод поэзии Ду Фу в шести томах. Все книги, кроме переводов с китайского, также опубликованы на китайском языке.

ДУАЙТ Х. ПЕРКИНС (Perkins) – заслуженный профессор политэкономии Гарвардского университета под патронажем Гарольда Хитчингса Бербанка. Ранее занимал в Гарварде следующие должности: член совета директоров Центра восточноазиатских исследований (ныне Центр китаистики Фэрбэнка), заведующий кафедрой экономики, директор Гарвардского института международного развития и директор Азиатского центра Гарварда. Автор, соавтор или редактор 24 книг и более чем 100 статей по экономической истории и экономическому развитию Китая и других азиатских и развивающихся стран. Его исследования и публикации о Китае продолжаются с начала 1960-х годов по настоящее время.

ЭЛИЗАБЕТ Дж. ПЕРРИ (Perry) – профессор управления Гарвардского университета под патронажем Генри Розовски, директор института Гарвард – Яньцзин. Бывший председатель Ассоциации исследований Азии и Центра китаистики Фэрбэнка при Гарвардском университете, член Американской академии искусств и наук и Британской академии. Исследования Перри фокусируются на истории революции в Китае и ее следствиях для современной китайской политики. Среди последних книг – Anyuan: Mining China’s Revolutionary Tradition (University of California Press, 2012) и What is the Best Kind of History? (Zhejiang University Press, 2015) (на китайском языке).

МАЙКЛ ПЬЮЕТТ (Puett) – профессор китайской истории кафедры восточноазиатских языков и цивилизаций под патронажем Уолтера С. Клейна, председатель Комитета по изучению религии Гарвардского университета. Автор книг The Ambivalence of Creation: Debates Concerning Innovation and Artifice in Early China (Stanford University Press, 2001) и To Become a God: Cosmology, Sacrifice, and Self Divinization in Early China (Harvard-Yenching Institute Monograph Series, 2004), а также соавтор книги Ritual and Its Consequences: An Essay on the Limits of Sincerity (Oxford University Press, 2008) наряду с Адамом Селигманом, Робертом Веллером и Беннеттом Саймоном.

МЭГ РИТМАЙР (Rithmire) – доцент и стипендиат программы Хеллмана в Гарвардской школе бизнеса. Ее книга об урбанизации и правах собственности в Китае «Land Bargains and Chinese Capitalism» была опубликована издательством «Cambridge University Press» в 2015 году.

ДЖЕЙМС РОБСОН (Robson) – профессор кафедры восточноазиатских языков и цивилизаций Гарвардского университета под патронажем Джеймса Ч. Кралика и Юньли Лу. Специализируется на истории китайского буддизма и даосизма. Автор книги Power of Place: The Religious Landscape of the Southern Sacred Peak in Medieval China (Harvard University Asia Center, 2009), редактор Norton Anthology of World Religions: Daoism (W. W. Norton, 2015), Для Lives of Great Religious Books Series издательства Princeton University Press подготовил книгу The Daodejing: A Biography.

РОБЕРТ С. РОСС (Ross) – профессор политологии в Бостонском колледже и соучредитель Центра китаистики Фэрбэнка при Гарвардском университете. С 2009 года работал доцентом в Институте оборонных исследований, Норвежском оборонном университетском колледже, был старшим советником Программы исследований безопасности в Массачусетском технологическом институте. Входит в состав Академической консультативной группы, Рабочей группы США – Китай, Конгресса США, Совета по международным отношениям и Национального комитета по отношениям США и Китая. Среди его недавних публикаций Chinese Security Policy: Structure, Power, and Politics (Routledge, 2009) и China in the Era of Xi Jinping: Domestic and Foreign Policy Challenges (Georgetown University Press, 2016).

ДЖЕННИФЕР РУДОЛЬФ (Rudolph) – доцент истории Китая и международных и глобальных исследований в Ворчестерском политехническом институте, член Центра китаистики Фэрбэнка при Гарвардском университете, бывший исполнительный директор Центра Фэрбэнка и Гарвардского фонда Китая. Среди ее публикаций – Negotiated Power in Late Imperial China: The Zongli Yamen and the Politics of Reform (Cornell University East Asia Program, 2008). Текущие исследования фокусируются на формировании политической идентичности Тайваня по обе стороны Тайваньского пролива.

ТОНИ СЕЙЧ (Saich) – профессор международных отношений под патронажем Daewoo и директор Центра демократического управления и инноваций Роя и Лилы Эш Гарвардского университета. Автор книги Governance and Politics of China (Palgrave, 2015, 4-е издание,), а также, в соавторстве с Биляном Ху, Chinese Village, Global Market (Palgrave, 2012). В настоящее время занимается моделями сельского развития в Китае и обновленной историей истоков Коммунистической партии Китая.

МАЙКЛ СУНЬИ (Szonyi) – профессор истории Китая и директор Центра китаистики Фэрбэнка при Гарвардском университете. Историк, специализирующийся на династии Мин и XX веке. Среди его книг – Practicing Kinship: Lineage and Descent in Late Imperial China (Stanford University Press, 2002), Cold War Island: Quemoy on the Front Line (Cambridge University Press, 2008) и The Art of Being Governed: Everyday Politics in Late Imperial China (Princeton University Press, 2017). Выступил также редактором книги Companion to Chinese History (Wiley Blackwell, 2017).

КАРЕН ТОРНБЕР (Thornber) – профессор кафедры восточноазиатских языков и цивилизаций и сравнительного литературоведения Гарвардского университета, где также является, под патронажем Виктора и Уильяма Фунгов, директором Азиатского центра Гарвардского университета и директором Гуманитарной экологической инициативы Глобального института Гарварда. Торнбер – автор и переводчик, лауреат международных премий, наиболее известна своей книгой Empire of Texts in Motion: Chinese, Korean, and Taiwanese Transculturations of Japanese Literature and Ecoambiguity: Environmental Crises and East Asian Literatures (Harvard University Press, 2009). Публикует работы по восточноазиатской (китайской, японской, корейской, тайваньской) литературе и истории культуры, сравнительной и мировой литературе, вопросам диаспоры, гендера, постколониализма, перевода, травматизации, а также по экологическим и медицинским гуманитарным проблемам.

СЯОФЭЙ ТЯНЬ (Xiaofei Tian) – профессор китайской литературы, руководитель программы региональных исследований Восточной Азии Гарвардского университета. Среди ее книг – Tao Yuanming and Manuscript Culture (University of Washington Press, 2005; выбрана «Лучшей научной работой» в 2006 году), Beacon Fire and Shooting Star: The Literary Culture of the Liang (502–557) (Harvard University Press, 2007), Visionary Journeys: Travel Writings from Early Medieval and Nineteenthcentury China (Harvard-Yenching Institute Monograph Series, 2011) и The Halberd at Red Cliff: Jian’an and the Three Kingdoms (Harvard-Yenching Institute Monograph Series, 2018). Ее перевод мемуаров XIX века The World of a Tiny Insect: A Memoir of the Taiping Rebellion and Its Aftermath (University of Washington Press, 2014) стал первой работой, получившей премию имени Патрика Д. Ханана от Ассоциации азиатских исследований в 2016 году.

РОВАН ФЛЭД (Flad) – профессор археологии на кафедре антропологии Гарвардского университета под патронажем Джона Э. Хадсона, обладает учеными степенями Чикагского университета и Калифорнийского университета (Лос-Анджелес). Его научная работа, преимущественно ведущаяся в Чунцине, Сычуане и Ганьсу, сосредоточена на чрезвычайных ситуациях и развитии сложной общественной структуры в позднем неолите и бронзовом веке на территории Китая. В его сферу интересов также входит диахроническое изменение процессов производства и технологии, пересечение ритуальной деятельности и производства, роль животных в древнекитайском обществе и, в целом, процессы изменений в обществе.

ЭЗРА Ф. ФОГЕЛЬ (Vogel) – заслуженный профессор социальных наук под патронажем Генри Форда II в Гарвардском университете. Работал заместителем директора Центра восточноазиатских исследований под руководством Джона Фэрбэнка, затем стал вторым директором Центра. Был сотрудником Национального управления разведки в Восточной Азии, директором Центра китаистики Фэрбэнка и директором-учредителем Азиатского центра. Он является автором работ Japan’s New Middle Class (University of California Press, 1971), Japan as Number One (Harvard University Press, 1979), Canton Under Communism (Harvard University Press, 1969), Four Little Dragons (Harvard University Press, 1991), One Step Ahead in China (Harvard University Press, 1989), Deng Xiaoping and the Transformation of China (Belknap Press of Harvard University Press, 2011), а также редактором Living with China (W. W. Norton, 1997).

ДЖОЗЕФ ФЬЮСМИТ (Fewsmith) – профессор международных отношений и политологии в Школе глобальных исследований Фредерика С. Парди Бостонского университета. Автор или редактор восьми книг, последняя из них – The Logic and Limits of Political Reform in China (Cambridge University Press, 2013). Также является автором China since Tiananmen (Cambridge University Press, второе издание, 2008) и редактором China Today, China Tomorrow (Rowman & Littlefield, 2010). С 2004 по 2015 год был одним из семи регулярных экспертов China Leadership Monitor, ежеквартального онлайн-издания о текущих событиях в Китае. Член Центра китаистики Фэрбэнка при Гарвардском университете, часто бывает в Азии.

МАРК ЭЛЛИОТТ (Elliott) – профессор истории Китая и Центральной Азии под патронажем Марка Шварца на кафедре восточноазиатских языков и цивилизаций и кафедре истории Гарвардского университета, бывший директор Центра китаистики Фэрбэнка; в настоящее время занимает пост заместителя проректора Гарварда по международным делам. Авторитетный специалист по Китаю после 1600 года и истории взаимоотношений на границе с кочевниками, известен как первопроходец «новой истории Цин» – подхода, ставящего во главу угла воздействие центральноазиатских традиций на последнюю императорскую династию Китая.

ЭНДРЮ С. ЭРИКСОН (Erickson) – профессор кафедры стратегии в Институте морских исследований Китая и его основатель при Военно-морском колледже США. Младший научный сотрудник Центра китаистики Фэрбэнка при Гарвардском университете с 2008 года. Эриксон также является экспертом проекта Wall Street Journal «Отчет о Китае в реальном времени». В 2013 году, находясь в Тихоокеанском регионе на борту флагманского авианосца «Нимиц» как аспирант Программы региональной безопасности аспирантуры ВМС США, прочел 25 часов лекций по вопросам безопасности в Китае и Азии. Эриксон получил кандидатскую степень в Принстоне. Поддерживает веб-сайт по изучению Китая www.andrewerickson.com.

Примечания

1

Выдвинутое КНР в 2013 году предложение по объединению и развитию сухопутного и морского пути из Китая в Европу (прежнее название – «Один пояс – один путь»). – Примеч. ред.

2

Ясукуни-дзиндзя – синтоистское святилище («храм мира в стране»), расположенное в Токио. Несмотря на название, в некоторых странах Азии, и главным образом КНР, ассоциируется с японским милитаризмом. – Примеч. ред.

3

Всю актуальную информацию можно найти на сайте https://fairbank.fas.harvard.edu/

4

Состоялся 18–24 октября 2017 года. – Примеч. ред.

5

Женьменьби – официальная валюта КНР, главной единицей которой является юань. Латинизированный символ – ¥. – Примеч. ред.

6

Генеральный секретарь КПК в 1989–2002 годах, Председатель КНР в 1993–2003 годах. – Примеч. ред.

7

Напомним, что книга издана в 2018 году. – Примеч. пер.

8

Приведенный здесь анализ основывается только на открытых источниках, которые можно найти на указанном в библиографии сайте Центра Фэрбэнка: http://fairbank.fas.harvard.edu/chinaquestions/. Он отражает исключительно мнение автора. Здесь не приводятся прогнозы или стратегии ВМС США или любой другой структуры правительства США. – Примеч. автора.

9

Родриго Роа Дутерте стал президентом 30 июня 2016 года, сменив Бенигно Акино III. Его преемником в 2022 году стал Фердинанд Ромуальдес Маркос. – Примеч. ред.

10

В список конфликтных ситуаций стоит добавить 20-часовой визит спикера Палаты представителей США 52-го созыва Нэнси Пелоси на Тайвань 2–3 августа 2022 года с целью подтвердить приверженность Вашингтона поддержке острова и «динамично развивающейся тайваньской демократии», что повлекло за собой объявление военных учений НОАК в районе Тайваня, морскую блокаду острова силами НОАК и ряд санкций против острова. – Примеч. ред.

11

Синдзо Абэ (1954–2022), председатель Либерально-демократической партии, возглавлял правительство в 2006–2007 и 2012–2020 годах. В настоящее время премьером является Фумио Кисида (с октября 2021 года). Сразу после вступления в должность Кисиды состоялись 30-минутные переговоры между двумя лидерами. Со стороны Японии была выражена готовность к диалогу по целому ряду вопросов, включая вопрос об островах Сенкаку. Однако когда 4 августа 2022 года Китай начал масштабные военные учения вокруг Тайваня, Кисида обвинил Пекин в разрушении стабильности в регионе и всем мире. – Примеч. ред.

12

Ли Дэнхуэй (1923–2020) был президентом Китайской Республики и председатель партии Гоминьдан с 1988 по 2000 год.

13

С 1982 года в Китае премьерство ограничивается двумя сроками по пять лет. Ли Кэцян был главой правительства в 2013–2018 годах; второй срок его полномочий (с 19 марта 2018 года) должен закончиться в 2023 году. – Примеч. ред.

14

На март 2022 года – 544,7 миллиарда долларов См.: https://1prime.ru/state_regulation/20220307/836286002.html. – Примеч. ред.

15

«Ржавый пояс» – в Америке, откуда пришел термин, – депрессивные промышленные города; в Китае это провинции Ляонин, Цзилинь и Хэйлунцзян. – Примеч. ред.

16

Вот только выборочные данные (из интернет-источников) – добыча угля в КНР в 2022 году в связи с энергетическим кризисом возросла до 4,4 миллиарда тонн (хотя намечалось снижение), также отмечен рост добычи природного газа (за первые шесть месяцев 2022 года она составила 109,6 миллиарда кубометров); при этом суммарная мощность действующих ядерных реакторов на 2022 год составляет 50,8 GW (с тенденцией к возрастанию); мощность ГЭС – 391 GW; мощность китайских ветряных систем – 330 миллионов кВт, а солнечных электростанций – 320 миллионов кВт. – Примеч. ред.

17

Китайский литератор, правозащитник. В декабре 2008 года был арестован, а в декабре 2009 года приговорен к 11 годам тюрьмы за подстрекательство к подрыву государственного строя. Лауреатом Нобелевской премии мира стал в 2010 году. Умер в заключении от рака печени в июле 2017 года. – Примеч. ред.

18

По данным The Wall Street Journal за первые шесть месяцев 2022 года гражданам Китая было выдано 31 055 образовательных виз, что вдвое меньше, чем в 2019 году (64 261). Основная причина – пандемия, но также «появление новых альтернатив как в КНР, так и в других странах». См.: https://eadaily.com/ru/news/2022/08/12/kitayskaya-molodezh-stala-otkazyvatsya-ot-ucheby-v-amerikanskih-universitetah. – Примеч. ред.

19

Здесь и далее пер. А. А. Штукина. – Примеч. пер.

20

Перевод Л. Эйдлина. – Примеч. пер.

21

Здесь и в следующей цитате перевод приведен по статье Википедии: https://ru.wikipedia.org/wiki/Алеет_Восток – Примеч. пер.

22

Цит. по изд.: Мао Цзэдун. Избранные произведения. Том 4. – М.: Издательство иностранной литературы, 1953. – Примеч. пер.

23

Четвертого мая 1919 года пекинские студенты вышли на демонстрацию протеста в ответ на решение Парижской мирной конференции по итогам Первой мировой войны, согласно которому Китаю было отказано в возвращении захваченных Японией бывших германских концессий в провинции Шаньдун. Демонстрация стала триггером для создания патриотического «Движения 4 мая» и национально-освободительной борьбы. – Примеч. ред.

24

«Спать на соломе и есть желчь». – Прим. пер.

Content

Дженнифер Рудольф, Майкл Суньи
Китайское чудо. Критический взгляд на восходящую державу

Предисловие

I. Политика

1. Легитимен ли коммунистический режим Китая?

2. Может ли борьба с коррупцией спасти партию?

3. Мао все еще что-то значит?

4. Что является причиной межэтнической напряженности в Китае?

5. Что нужно знать об общественном мнении в Китае?

6. Что значит долголетие для руководства Китая?

7. Может ли Коммунистическая партия Китая чему-то научиться у китайских императоров?

II. Международные отношения

8. Станет ли Китай лидером Азии?

9. Насколько сильны вооруженные силы Китая?

10. Что означает подъем Китая для США?

11. Подрывает ли внешнеполитические интересы Китая его исключительность?

12. Когда Тайвань объединится с материковым Китаем и объединится ли?

13. Могут ли когда-нибудь поладить Китай и Япония?

III. Экономика

14. Могут ли сохраниться высокие темпы роста Китая?

15. Грозит ли китайской экономике жесткая посадка?

16. Спасет ли урбанизация экономику Китая или разрушит ее?

17. Держит ли Китай свои торговые обещания?

18. Как китайские нувориши помогают нуждающимся?

19. Чему Китай может научить нас в области борьбы с бедностью?

IV. Окружающая среда

20. Может ли Китай бороться с загрязнением воздуха и глобальным потеплением?

21. Что с экологической сознательностью в Китае?

V. Общество

22. Почему так важен конец политики «одна семья – один ребенок»?

23. Как Китай и его средний класс решают проблемы старения и психического здоровья?

24. Насколько важна религия в Китае?

25. Будет ли новый Далай-лама?

26. Что значит в Китае закон?

27. Почему так много китайских студентов приезжают в США?

VI. История и культура

28. Что значит Конфуций для современного Китая?

29. Откуда начался Великий шелковый путь?

30. Почему интеллектуалы важны для китайской политики?

31. Почему китайские классические романы имеют для нас значение?

32. Как китайские писатели представляют себе будущее Китая?

33. Удалось ли китайской пропаганде завоевать сердца и умы?

34. Почему говорить о «культурной революции» до сих пор трудно?

35. Какое будущее у китайского прошлого?

36. Что изменилось в китаистике за последние шестьдесят лет?

Библиография

Благодарности

Авторы

Примечания