Леонид Яхнин

Герои Древней Руси

© Яхнин Л., наследники, пересказ, 2022

© Кардашова А., иллюстрации, 2022

© Издательство АСТ, 2022

* * *

Герои былинные

Тяга земная и Микула-Богатырь

Героя на Руси нарекали богатырём. И самыми главными и любимыми богатырями были трое старших – Святогор, Волх и Михайло Потык, и троица младших – Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алёша Попович.

Но сильнее всех былинных богатырей оказался простой пахарь-оратай Микула Селянинович. А узналось это впервой вот как.

Жил на высоких горах богатырь чудный, могучий Святогор. И сила его была немереной. Поехал он по Святой Руси силу свою испытать. Головой небо чертит, сам косая сажень в плечах, а конь богатырский, будто лютый зверь, пламя из ноздрей.

Едет Святогор в поле, потешается. Бросит палицу булатную выше леса стоячего, ниже облака ходячего.

Улетает палица высоко в поднебесье, а когда спускается, он легко одной рукой её подхватывает.

Скачет навстречу Святогору русский богатырь Илья Муромец. Увидал его Святогор, подхватил за жёлтые кудри да положил себе в карман вместе с конём богатырским и поехал дальше.

Едет он день до вечера, скачет тёмную ночку до утра светлого, и второй день едет до вечера, скачет тёмной ночкой до утра, а на третий день конь его стал спотыкаться.

– Ах ты, волчья сыть, травяной мешок! – рассердился Святогор. – Ты почему спотыкаешься?

Отвечает ему конь:

– Прости меня, хозяин, третьи сутки скачу без передышки, ног не останавливая. Вожу я на себе не одного, а двух богатырей, да ещё и коня богатырского впридачу.

Вспомнил тут Святогор-богатырь, что в кармане у него Илья Муромец. Поставил он Илью вместе с конём на сыру землю и спрашивает:

– Скажи, добрый молодец, какой ты земли?

Если ты – богатырь русский, то поедем в чистое поле, попробуем силу богатырскую. Покажу я тебе свою.

Поехали они широкой дорогою, путём неблизким. Сила Святогора по жилочкам переливается, но не с кем ему силушкой той померяться.

– Найти бы мне тягу, так всю землю поднял бы, – похвалялся Святогор-богатырь.

Вдруг видит, идёт впереди прохожий, лаптями пыль метёт. Подхлестнул богатырь своего доброго коня, ан никак догнать не может. Шагом ли едет, припустит ли коня рысью – прохожий знай себе шагает впереди.

– Эй, прохожий человек, приостановись! Не могу я тебя нагнать на добром коне! – громовым голосом закричал Святогор-богатырь.

Приостановился прохожий, скинул с плеча суму перемётную*, пеньковой верёвкой перетянутую.

– Что у тебя в сумочке? – спрашивает Святогор.

– А вот подыми с земли, увидишь, – спокойно отвечает прохожий в сером армячке*.

Сошёл Святогор-богатырь с коня, поддел сумочку перстом, она даже не ворохнулась. Захватил он её рукой, как прилипла к земле сумочка. Взялся за неё обеими руками богатырь, жилы у него напряглись, натянулись, лишь на волос оторвал сумочку от земли.

Удивился Святогор-богатырь:

– Много годов я по свету езживал, а такого чуда не видывал, дива такого не знавал. Маленькая сума перемётная, простой пеньковой верёвкой перетянутая, а с места не сдвинется, не поддастся, не подымется!

Упёрся ногами в землю Святогор-богатырь, изогнулся, спина у него колесом, голова котлом. Стал снова поднимать неприметную суму перемётную. Сам по колено в землю ушёл, а ничего поделать не может.

Тогда спрашивает он во второй раз:

– Что у тебя в сумочке? Силы мне не занимать, а сдвинуть её не могу.

– В сумочке у меня тяга земная, – просто промолвил прохожий.

Ещё больше удивился Святогор-богатырь:

– Да кто ж ты есть и как тебя зовут?

– Я Микула Селянинович, поле пашу, пшеницу сею, – сказал так, вскинул на плечо суму свою перемётную и дальше пошёл.

Усмехнулся Илья Муромец и ничего не сказал. А Святогор-богатырь только головою покачал, вскочил на доброго коня и поехал судьбу пытать. И силушкой своей больше не стал бахвалиться.

Сошка кленовая

И второй богатырь из старших не смог пересилить Микулу Селяниновича, скромного пахаря, хоть и славился силой и хитростью.

Сказывают, как родился Волх, закатилось красное солнышко за горы высокие, за моря широкие, рассеялись звёзды частые по небу синему. Ступил в первый раз Волх на ноги, мать сыра земля заколебалась.

Звери в лесах разбежались. Птицы по подоблачью разлетелись. Рыбы в синем море разметались. Туры да олени в горы ушли. Зайцы и лисицы по чащам затаились. Соболи и куницы на островах попрятались.

А Волх сказал своей матушке:

– Не пеленай меня в пелены тонкие, а надень латы булатные. На голову возложи шлем золотой, а в правую руку дай палицу в триста пудов*.

Вот каков был Волх Всеславьевич, чудо-богатырь.

К десяти годам постиг Волх всякие премудрости.

Научился он оборачиваться ясным соколом, рыскать серым волком, становиться гнедым туром – золотые рога. И стал великим охотником. Обернётся зверем, поскачет по тёмному лесу, ловит куниц, лисиц, чёрных соболей, белых зайчиков поскакучих да горностаев прыгучих. Обернётся соколом, полетит по поднебесью и бьёт гусей, лебедей и всякую малую пташицу. Повернётся, обернётся рыбой-щучинкой, понырнёт в синее море и собирает рыбу сёмужку да белужинку, плотичку да дорогую рыбу осетринку.

А как стукнуло Волху пятнадцать лет, собрал он дружину верную. Пришла тут весть, что салтан земли заморской замыслил поход на Русь. Обернулся Волх малой птицей-пташицей и полетел в страну заморскую. Опустился на окно палат белокаменных самого салтана заморского и слышит такие слова:

– На Руси трава растёт по-старому, цветы цветут по-прежнему, а не слышно Волха-богатыря. Знать, нету его в живых. Поеду я на Русь, возьму девять городов.

Прослышал Волх Всеславьевич речь салтана заморского, обернулся серым волком и проскочил на конюшни салтанские, коней всех загрыз. Потом оборотился малым горностаем, юркнул в тайницу ружейную, переломал тугие луки, перервал шёлковые тетивы, стрелы калёные покрошил, острые сабли зубами повыщербил, а палицы булатные в дугу согнул. Обернулся он снова птицей-пташицей и был таков. А потом пошёл со своей дружиной на салтана заморского. Превратил он дружинников в муравьёв, и они просочились в щели сквозь неприступные городские стены. Взяли всю силу салтанскую в полон* и потянулись домой, на Русь.

Едет Волх с ратного поля и силой похваляется.

Выехал он со своей дружиной в чистое поле. А там пашет, пни корчует, отбрасывает каменья из борозды на межу* мужичок в армячке.

Кобылка у него соловая*. Сошка кленовая поскрипывает, по каменьям прочёркивает. Захотел подшутить над пахарем Волх и говорит:

– Поедем-ка со мною, с моей дружиной славной на ратное дело.

Мужичок в армячке молча кобылку свою из сошки выпряг и поехал с ними. Уже поле его за лесом скрылось, тут и вспомнил мужичок:

– Вот беда, Волх-богатырь, оставил я сошку в борозде. Лихой прохожий-проезжий сошку из земли выдернет, землю из неё вытрясет и унесёт. Нечем мне будет крестьянствовать.

Послал Волх Всеславьевич трёх добрых молодцев из своей дружины сошку из земли выдернуть да за калиновый куст забросить, чтобы никто не взял.

Прошло время небольшое. Нет их и нет. Послал тогда Волх втрое больше дружинников, крепких молодцев.

И они пропали. Отправил Волх тридцать силачей.

И те не возвращаются.

Покачал головой пахарь:

– Славные у тебя Волх-богатырь, дружинники, а сошки из земли выдернуть не могут. Не храбрость у них, а одна хлипкость да хлебоядность.

Рассердился Волх Всеславьевич и сам поехал.

Подошёл к сошке кленовой. И так и сяк прикладывается. Выдернуть не может. Тут взялся за сошку сам пахарь одной рукой. Выдернул её из земли и закинул за калиновый куст. Поразился Волх-богатырь и спрашивает:

– Как же тебя кличут по имени, как величают по отчеству, богатырь неизвестный?

А пахарь отвечает:

– Ошибаешься ты, Волх Всеславьевич. Какой из меня богатырь? Я поле вспашу, рожь соберу, в скирды сложу, домой отвезу. Дома пива наварю, соседей напою. Станут мужички меня славить: «Ай да молодец, Микула Селянинович!».

Понял славный богатырь Волх Всеславьевич, что не всегда сила ратная берёт верх над пахарем-оратаем, которого мать сыра земля своим считает.

Лебедь белая – золото перо

Богатырь Михайло Потык своим удальством славился на всю Русь. Всё ему удавалось, всё в руках ладилось. Поехал он как-то в чистое поле. Скачет – только пыль столбом. Доехал до самого синего моря. Отыскал тихие заводи, чтобы настрелять гусей, белых лебедей и малых перелётных уточек.

Затаился Михайло Потык и увидел лебедь белую. Была она через перо золотая, голова увита серебряной нитью, а шея усажена скатным жемчугом*. Поднял Потык свой тугой лук, выхватил из колчана калёную стрелу, наложил её на шёлковую тетиву. Зазвенела тетива, заскрипели рога лука тугого. Услыхала лебедь белая и вдруг заговорила человечьим голосом:

– Русский богатырь Михайло Потык, не стреляй ты меня, лебедь белую.

Вышла она на крутой берег и обернулась душой – красной девицей. Михайло Потык воткнул копьё в сырую землю и привязал к нему коня. Подошёл он к лебеди – красной девице, взял её за руки и спросил:

– Как зовут тебя, лебёдушка белая?

– Кличут меня Авдотьюшкой.

– Будь мне женой, Авдотьюшка.

А она ему в ответ:

– Стану я твоей женой, если дашь клятву крепкую исполнить моё желание.

Поклялся Михайло Потык, а девица красная ему и говорит:

– Условие моё такое. Быть нам неразлучными при жизни, но не расставаться и после смерти. Кто из нас прежде умрёт, второму за ним живому во гроб идти.

Согласился богатырь Михайло Потык и поехал домой на добром коне. Авдотьюшка снова обернулась белой лебедью и следом полетела. Привёл он жену молодую к своим батюшке и матушке.

И стали они жить-поживать в любви и согласии.

Авдотьюшка не лежала, не ленилась, дом украшала.

Но немного им счастливого житья было отпущено.

Через год захворала Адотьюшка Лебедь Белая. С вечера расхворалась, к полуночи разболелась, а к утру и преставилась.

Выкопали могилу широкую и погребли Авдотьюшку. Михайло Потык, исполняя клятву, взял запас великий хлеба и воды. Велел ковать себе клещи железные, приготовил три прута, один оловянный, второй железный, третий медный. И отправился в сырую землю с конём и ратной сбруей. Опустился он в могилу, накатали сверху дубовые брёвна, засыпали жёлтым песком. Только протянули вверх верёвку к звонкогудящей колотушке.

Добыл огня Михайло Потык и шёл с полудня до полуночи. А как раз в пору полуночную собрались к нему все гады змеиные, приползла самая большая змея. Пышет она пламенем огненным, слепит дымом едучим. Но не испугался богатырь. Захватил он змею железными клещами и ну сечь прутьями. Погнулся оловянный, он берёт железный, сломался железный, он медным работает.

Взмолилась змея:

– Великий богатырь Михайло Потык, сын Дунаевич, не убивай меня, открою тебе, как оживить Авдотьюшку. Достану живой и мёртвой воды.

Не поверил ей Михайло Потык.

– Ты, – говорит, – змея лукавая. Давай мне в залог своего змеёныша. Тогда и отпущу.

Покорилась змея. Уползла, а вскоре принесла живой и мёртвой воды. Михайло Потык разрубил змеёныша на мелкие части и смочил мёртвой водой.

Сползлись, срослись разрубленные куски. Побрызгал Михайло Потык живой водой, ожил змеёныш и уполз, извиваясь. Тогда богатырь смело опрыскал мёртвой и живой водой Авдотьюшку. И один раз, и другой, и третий. Первый раз она вздрогнула. Другой – зашевелилась. А на третий раз открыла глаза и проговорила:

– Фу, фу, фу, долго же я спала!

– Кабы не я, спать бы тебе век, – откликнулся Михайло Потык, богатырь русский.

Дёрнул он за верёвку. Ударило било медное. Собрался народ. Отгребли жёлтый песок, откатили дубовые брёвна – могильный потолок. Опустили длинные лестницы и вынули Михайло Потыка с молодой женой да добрым конём. С той поры они и верно не разлучались.

Птица – разбойник

У города Мурома на холмах стояло село Карачарово. В том селе на окраине притулилась изба, а в ней тридцать лет и три года сидел сиднем на печи крестьянский сын Илья Муромец. Как-то ушли родители в поле, а у ворот остановились певцы бродячие, слепые калики перехожие*. Струны на гуслях перебирают, поют тихими голосами:

– А и на Дону, Дону, в избе на дому,

На крутых берегах, на печи, на дровах

Высока ли высота потолочная,

Глубока ли глубота подпольная,

А и широко раздолье – перед печью шесток,

Чистое поле – по подлавочью,

А и сине море – в лохани вода.

Спели песню, постояли, постучали в ворота:

– Отворяй ворота широкие! Пусти калик в дом!

А Илья Муромец в ответ:

– Не могу отворить ворот широких. Сиднем сижу тридцать лет и три года! Не владею ни руками, ни ногами.

Калики своё:

– Вставай-ка, Илья! Пускай калик в дом!

Вдруг почувствовал силу Илья в руках и ногах, встал и отворил ворота. А калики перехожие налили ему чару медвяного питья, и разгорелась в его сердце, во всём теле сила богатырская.

Калики перехожие и говорят:

– Будешь ты, Илья, великим богатырём. Купи себе жеребёночка, поставь его в сруб на три месяца, корми пшеном белояровым*. Пройдёт три месяца, тогда три ночи поводи своего жеребчика по саду, в трёх росах искупай. Потом подведи к тыну высокому. Как сумеет он перескочить через тын в ту и другую сторону, поезжай на нём, куда хочешь. Будет конь носить тебя, спина у него не провиснет, ноги не подогнутся.

С тем и ушли, как пропали. А Илья отправился в поле корчевать дубья-колодья. Всё повырубил, повыкорчевал и в глубокую реку пустил. Вот уж удивлялись отец с матерью:

– Что это за чудо такое?

Стали они Илью расспрашивать, как он выздоровел. Сын им всё и поведал. Купил себе Илья жеребёночка самого немудрого – бурого, косматого. Кормил его пшеном белояровым, поил свежей ключевой водой и всё делал, как повелели старцы-калики. А как вырос жеребёночек в коня могучего, накинул на него уздечку Илья Муромец, оседлал и попрощался с отцом-матерью.

Поскакал его конь. Бежит, как сокол летит, реки и озера в один прыжок перемахивает, хвостом поля подметает.

Ездил Илья Муромец по городам и весям, а весть о нём впереди бежала. Много подвигов он совершил во славу земли Русской и силы своей богатырской.

Подъехал к городу Чернигову и спрашивает:

– А укажите мне, добрые жители черниговские, дорожку прямоезжую.

Те ему в ответ:

– Прямоезжая дорожка деревьями завалена, заросла она, замуравела густой травой. Давно уже пеший по ней не хаживал, на добром коне никто не езживал. Там у грязи чёрной, у березы кривой, у самой речки Смородинки свил себе гнёздо на двенадцати дубах Соловей-разбойник. Свищет он по-змеиному, рычит по-звериному. От крика его трава-мурава завивается, цветы лазоревые осыпаются, тёмные леса к земле преклоняются, а люди замертво валятся.

Но есть дорога окольная. Прямоезжей – пятьсот вёрст, а окольной – тысяча.

Усмехнулся Илья Муромец и отправился дорогой прямоезжей. Добрый конь его горы перескакивает, с холма на холм перелётывает, мелкие речки и озёра одним махом берёт. Скачет выше дерева стоячего, чуть пониже облака ходячего. Под копытами его колодцы открываются, водой наливаются. Подъехал он к речке Смородинке, а Соловей-разбойник как засвищет, как зашипит по-змеиному, заревёт по-звериному! Добрый конь Ильи Муромца стал спотыкаться да пятиться.

Прикрикнул на него богатырь Илья Муромец:

– Что о корни спотыкаешься, о валежины запинаешься? Не слыхал разве посвисту змеиного, покрику звериного?

Поднял богатырь свой тугой лук, натянул шёлковую тетиву, наложил калёную стрелу и пустил её в Соловья-разбойника. Полетела стрела быстрее птицы поднебесной и попала Соловью-разбойнику в правый глаз, а вылетела в левое ухо. Рухнул с дуба, будто соломенный сноп, Соловей-разбойник.

Илья-богатырь взял его за космы жёлтые, привязал к левому стремени булатному. Левой рукой коня ведёт, правой дубы рвёт, мосты через реки мостит и приговаривает:

– Сидел ты, птица-разбойник, на гнёздышке, на двенадцати дубах, сидел ровно тридцать лет да не встречал, не видел ещё такого молодца.

Соловей искоса на Илью поглядывает, помалкивает и думает себе: «Попал я в крепкие руки, теперь не вывернуться, не уйти мне».

Подъехал Илья Муромец к усадьбе Соловья-разбойника. А у того двор на семь вёрст раскинулся, дом стоит на семи столбах. Вокруг булатный тын. Посреди гостевой двор и три златоверхих терема, крыльцо в крыльцо, конёк в конёк*. Насажены сады зелёные, цветут цветы лазоревые.

Из окошек, резными ставенками и узорчатыми косяками украшенных, выглядывают три дочери Соловья-разбойника.

Старшая кричит:

– Едет наш батюшка чистым полем да везёт мужичище-деревенщину!

Поглядела другая дочь:

– Едет наш батюшка на добром коне, а к правому стремени мужичище-деревенщина приторочен!

А третья, самая младшая, разглядела:

– Едет мужичище-деревенщина на добром коне. У булатного стремени наш батюшка прикованный!

Выскочила она на широкий двор, схватила подпорку подворотную чугунную в девяносто пудов, размахнулась, хотела ударить, да Илья Муромец увернулся увёрткой богатырской и так пнул её, что улетела дочь Соловья-разбойника под тын булатный.

Там и затихла.

Выскочили на порог её сестры, стали сулить Илье за отца казну несчётную. Обещали ему дойных коров, золотых бычков, чистого серебра и мелкого скатного жемчуга столько, сколько может он увезти на добром коне, унести на плечах богатырских. Но не отдал он им злого их батюшку Соловья-разбойника.

– Хватит ему, – говорит, – на дубу сидеть да посвистывать, да порыкивать, добрым людям загораживать дорогу прямоезжую.

Купавна и змей

Родом Добрыня Никитич был из славного города Рязани. Смолоду он пел-играл на гуслях яровчатых* и стрелу в цель посылал без промаха, хоть была бы та цель сокрыта чёрной тучей. Как взрастила его матушка до полного возраста, наставляла она сына своего:

– Не езди на гору Сорочинскую, не топчи там малых змеёнышей. А тем паче не купайся в Пучай-реке. Та река свирепая, сердитая, змеем обжитая. Из первой струйки огонь сечёт, из другой искры сыплются, из третьей дым столбом валит.

Но прослышал молодой Добрыня Никитич, что сокрыт за горами Сорочинскими полон русский. Не слушал он матушки, ездил на гору Сорочинскую, топтал малых змеёнышей. А потом и в Пучай-реке захотел искупаться. Не успел войти он в быструю воду, как издалека-издалече не гром гремит, а Змей Горыныч летит. О трёх головах, о двенадцати хвостах.

Взревел Змей Горыныч:

– Ах ты, молодой Добрыня Никитич, захочу целиком тебя проглочу, захочу хвостом замету, а захочу и в полон снесу!

– Не хвались, Змей проклятый! – отвечал богатырь. – Не в твоих ещё лапах Добрыня!

Нырнул он ко дну Пучай-реки и выплыл на другом берегу. Но нету у него ни копья острого, ни меча булатного*. На том берегу остались. А Змей сыплет на Добрыню искрами, жжёт пламенем, душит дымом. Огляделся Добрыня Никитич и увидел высокий курган*. Своротил он шапку кургана, поднял над головой ком тридцати пудов весу и ударил Змея разом по всем трём головам.

Пал Змей Горыныч на сыру землю в ковыль-траву.

Вскочил на него Добрыня, хочет свернуть все три головы. Тут Змеище и взмолился:

– Не губи, Добрыня Никитич, даю клятву великую не летать на Русь, не жечь города, не брать полону русского.

Поверил богатырь лукавому слову змеиному, отпустил Змея Горыныча. Поднялся тот вверх и скрылся за облаком. Но полетел не в нору змеиную, а к городу Рязани. Летел Змей Горыныч над городом и случилось ему увидеть молодую Купавну, невесту Добрыни Никитича. Схватил он её и унес в нору глубокую.

Возвратился Добрыня, узнал, какая беда на него свалилась, и поехал Змея искать. А матушке сказал:

– Ожидай меня три года. Если же в три года не буду, то жди ещё три. Как пройдёт шесть лет, и не вернусь я домой, почитай меня, Добрыню, убитым.

День за днём идёт, как дождь дождит. Неделя за неделей, как трава растёт. Год за годом, как река бежит. День ехал Добрыня Никитич под красным солнышком, ночь ехал под ясным месяцем. И вот выехал он в чистое поле. Посмотрел на все четыре стороны. В одной стороне леса стоят тёмные. В другой, северной, высятся горы ледяные. В третьей, позади, город его родной. А в четвёртой – норы Змея Горыныча.

Ударил Добрыня Никитич коня плёткой шёлковой, и понёсся конь богатырский по чисту полю.

Целые вёрсты перемахивает, копытом комья земли с копну выворачивает, за три полёта стрелы камешки с дороги откидывает. Подъехал к норам змеиным.

Сошёл с коня Добрыня, взял в руки саблю острую, копьё долгое, на плечо вскинул палицу булатную, а под кушак засунул топор калёный.

Видит, стоит перед норами богатырь на добром коне, но в женском платье. Что такое? Тут и разглядел Добрыня злую великаншу Поляницу. Заслонила она вход в норы змеиные, не шелохнётся. Ударил её богатырь палицей. Сидит в седле Поляница, не пошевелится.

«Знать, повыбился я из сил, Змея побивая да дорогу длинную одолевая, – подумал Добрыня. – Растерял силу прежнюю».

Наехал на дуб в обхват человеческий, ударил палицей и расщепил надвое.

«Э, нет, – думает, – сохранилась ещё во мне сила богатырская!»

Снова наехал на Поляницу и как ахнет по голове, только звон по округе пошёл, а великанша сидит на коне, не ворохнётся.

«Видно, сила у меня всё же не та, что была», – сокрушается Добрыня Никитич.

Увидел дуб в два обхвата человеческих. Ударил он дуб и расшиб в щепки. Разогнался тут он на коне богатырском, ухнул Поляницу, что есть мочи. Наконец оглянулась Поляница:

– Думала я, комарики покусывают, а то русский богатырь пощёлкивает!

Ухватила Добрыню, сдёрнула с коня, опустила в глубокий кожаный мешок и поехала прочь. Но полоснул саблей ловкий богатырь Добрыня изнутри кожаный мешок и выскользнул на землю.

Конь его – тут как тут. Вскочил на коня Добрыня и в один скок вернулся к норам змеиным. А норы затворены медными затворами, подпёрты подпорами железными. Он подпоры откинул, затворы отодвинул.

Вошёл и видит, в норах много-множество народу сидит – полон русский. Выпустил Добрыня Никитич бояр-князей да торговых людей:

– Выходите-ка из нор змеиных, ступайте по своим местам да по своим домам.

Дошёл он до глубинной норы Змея Горыныча, а там сидит Купавна.

– Вставай, Купавна, – говорит Добрыня, – за тобой я странствовал далёко-далече по чистым полям, по густым лесам, по высоким горам, ходил по норам змеиным.

Тут и Змей Горыныч приполз.

– Не отдам, – шипит, – тебе Купавну без бою, без драки-кровопролития. Потоптал ты змеёнышей малых, выпустил полон русский. А теперь и девицу хочешь увезти!

Дрались они три дня и три ночи. И не мог Добрыня Змея одолеть. Бился он ещё три часа и победил Змея проклятого. Кровь Горыныча землю затопила.

Тогда взял Добрыня копьё и ударил тупым концом о сыру землю, приговаривая:

– Расступись, мать сыра земля! На четыре расступись четверти, пропусти всю кровь змеиную!

Повторил три раза, и через три часа расступилась земля, вобрала в себя всю кровь змеиную. Сел на коня Добрыня, посадил сзади Купавну и поехал в чистое поле.

Ехали они, ехали. Притомился Добрыня Никитич.

– Лягу, – говорит, – отдохну.

Только лёг, тут же и уснул. Три дня и три ночи спал. Наехал на них лихой человек*, увидел спящего богатыря и Купавну. Перекинул её через седло и увёз.

Явился он в город Рязань и сказал матушке Добрыни, что спас Купавну от Змея, а Добрыня погиб и лежит в чистом поле. Но не поверила матушка:

– Три года прошло, три ещё подождём.

Ждут они, ждут. Опали сады. С дерев осыпались листья зелёные. Леса оголились. Лежит наверное Добрыня в чистом поле головой в ракитов куст, ясные очи вороны выклевали, сквозь белую грудь трава проросла.

День за днём спешит, как дождь дождит, неделя за неделей встаёт, как трава растёт, год за годом летит, как река бежит. Проснулся Добрыня.

Припал он к матушке сырой земле и слышит – стонет земля. Вскочил богатырь на коня, ударил его плёткой между ушей и понёсся напрямик. Реки да озёра перескакивал. Не в ворота въехал, а через городскую стену перепрыгнул.

А в городе Рязани к свадебному пиру готовятся.

Переоделся Добрыня в скоморошье платье и пришёл на пир свадебный. Стоят столы белодубовые, вёдра с зелёным вином, угощения богатые. Сунулся молодой Добрыня к столу, а ему и говорят:

– Твоё место скоморошье – на печке да на запечке!

Вскочил он на печку муравленую*, заиграл в гусельки яровчатые и запел:

– Шёл детинка по лужочку,

Он не в шубе, не в кафтане,

В белом балахоне.

Несёт гусли под полою,

Под полою правою.

Ой вы, гусли, поиграйте

Да хозяев позабавьте!

Смеются гости, а матушка глянула и узнала сына своего Добрыню Никитича. Тут и Купавна его признала. Изгнали лихого человека, а молодого богатыря Добрынюшку за стол сажали, вином угощали и великой честью чествовали.

Калика перехожий

Зародился светел месяц в небе, а на земле, в славном городе Ростове родился русский богатырь Алёша Попович. Стал он скоро ходить, как сокол летать. Громко говорить, как в трубу трубить. Копьём он играл, будто прутиком, а стрелу пускал в цель за семь вёрст. И собрался он по свету побродить, людей посмотреть, себя показать. И напутствовала его матушка такими словами:

– Не хвались, Алёша, со двора едучи, а похвались, ко двору приезжаючи.

Был у них дома конь. На сухом корму питался. Хороший конь. Вывел Алёша коня из конюшни, сел на него, тот и пал на колени.

– Этот конь не для меня, – сказал Алёша и пошёл пешим.

Долго ли, коротко ли шёл, привелось ему ночевать под дубом в лесу. Прилетел ворон, сел на дуб и закаркал.

– Что ты каркаешь, ворон? Говори по-человечьи! – приказал Алёша.

И говорит ворон:

– Найди, богатырь, на пригорке берёзу. Под той берёзой во мху дверь. Открой эту дверь, там конь тебе будет.

Утром проснулся Алёша Попович и не знает, наяву это было или во сне привиделось? Однако встал и пошёл, куда указал ему ворон. И верно, под берёзой за дверью во мху открылась тайная конюшня. Вывел коня богатырь, а он худой, рёбра на коже рисуются.

Пустил его Алёша на луг, дал воды ключевой, и стал конь гладким и крепким. Настоящий богатырский конь!

Поехал Алёша Попович в чистое поле поохотиться. Ездил-гулял по чистому полю, ничего не увидел: ни птицы перелётной, ни зверя прыскучего*. Только наехал на три широкие дороги. Между тех дорог лежит горюч-камень. На камне написано: первая дорога во Муром, другая дорога в Чернигов-град, третья в места непроезжие.

И поехал храбрый Алёша Попович по третьей дороге. Доехал до Сафат-реки. Раскинул белый шатёр.

Коня стреножил и пустил в зелёный луг. И лёг в шатёр опочивать. Прошла ночь осенняя, встал Алёша рано-ранёшенько. Утренней зарей умывается, белым туманом утирается.

Тут явился перед ним калика перехожий.

– Видел я Тугарина Змеевича, – говорит калика перехожий. – В вышину он с дуб кряжистый, в плечах косая сажень, между глаз калёная стрела уместится. Конь под ним лютый зверь, из ноздрей пламень пышет, из ушей дым столбом стоит. Ищет Тугарин Алёшу Поповича.

И сказал тогда Алёша Попович:

– Добрый человек, калика перехожий, дай мне твоё платье худое, каличье и возьми моё богатырское.

Нарядился Алёша каликою перехожим. Взял посох дорожный весом в пятьдесят пудов, сунул за пояс кинжал булатный и пошёл к Сафат-реке.

Завидел его Тугарин, заревел зычным голосом.

Дрогнула от его рёва зелёная дубрава, изогнулись, заскрипели деревья, прилегла к земле трава.

– Гой еси, калика перехожий! – вскричал Тугарин Змеевич. – Не слыхал ли, не видал ли молодого Алёшу Поповича? Я бы Алешу конём потоптал, я бы Поповича копьём заколол, я бы богатыря русского огнём спалил!

Алёша Попович руку к уху приложил и говорит старческим голосом:

– Ох, ты гой еси, Тугарин Змеевич! Подъезжай поближе ко мне, не слышу я, что молвишь.

Подъехал к нему Тугарин Змеевич, а Алёша Попович хлестнул его по голове посохом булатным. Упал Тугарин на сыру землю. Тут только и догадался:

– Не ты ли, хитрый калика перехожий, и есть Алёша Попович? Только он и мог меня осилить. Давай с тобою побратаемся.

Не поверил Алёша врагу коварному, привязал его к коню, а платье его дорогое на себя надел.

Едет он по берегу Сафат-реки, победе своей радуется.

Прослышал богатырь Илья Муромец, что Тугарин-Змей хочет расправиться с Алёшей Поповичем, и выехал ему навстречу. Увидел он Алёшу Поповича в платье змеином и решил, что едет Тугарин-Змей.

Выдернул Илья боевую палицу в тридцать пудов и бросил её со всего маху. Угодила палица в грудь Алёше Поповичу и вышибла его из седла.

Соскочил с коня Илья Муромец, хотел уже голову Змею отсечь, дак узнал в лицо Алёшу Поповича, младшего брата своего названого.

– Убил я брата любимого! – горевал он.

А Тугарин-Змей в ту пору от пут освободился, расправил крылья и взмыл в небо. Тут и очнулся Алёша. Увидел улетающего Тугарина и взмолился небу:

– Собери тучу грозную с градом, с дождём!

Налетела тёмная туча, стеной стал ливень проливной. Намокли крылья Тугарина. Грохнулся он на землю. Не стал медлить Алёша Попович, вскочил врагу на чёрную грудь и отсёк ему голову. Так и пропал злой Тугарин Змеевич.

Садко и его гусли звончатые

В славном Новеграде жил Садко. Не был он богатырём, зато слыл великим гусельщиком. Ходил Садко по честным пирам, потешал купцов да бояр. Пошёл он на Ильмень-озеро, сел на синь-горюч камень и начал играть в гусли яровчатые. Волшебные то были гусельки, всякого плясать заставляли. И от песни Садко ноги сами в пляс пускались:

– Из-под белой берёзы

Бежит речка невеличка,

Бежит речка невеличка,

Вода ключевая.

Как по этой быстрой речке,

Как по этой быстрой речке

Плывёт селезенко,

Плывёт селезенко…

Играл Садко весь день с утра до вечера. А к вечеру озеро расходилось, волна с песком смешалась. И тут вышел из озера Царь Морской. Борода зелёная, с неё вода струится. Кудри волнами на плечи ложатся. Голос гулкий. И говорит Царь Морской:

– Благодарю тебя, Садко Новгородский! Потешил меня. Был у нас в подводном царстве пир честной, развеселил ты моих любезных гостей. За то пожалую тебя благодарностью. Завтра как позовут на пир или свадебку, как станут вино пить да похваляться, ты и скажи: «Знаю я, что есть в Ильмень-озере рыба – золотое перо». Закладывай свою голову против лавки в Гостином Двору*.

Сказал и сгинул. Только круги по воде пошли.

А Садко так и сделал по слову Царя Морского. Заспорил с купцами, и заложили они лавки с дорогими товарами. Сплёл Садко невод шёлковый, закинул его в озеро и добыл рыбку – золотое перо. Нечего делать, отдали купцы проспоренное. И стал Садко богатым гостем.

Ездил теперь он торговать по разным местам, сёлам и городам. Выстроил себе палаты белокаменные, изукрасил их изразцами муравлёными. Потолок, словно синее небо: днём по нему солнышко ходит, ночью месяц светит да звёздочки мерцают. Насыпал он доверху бочки сороковые* золотом, драгоценными каменьями да крупным скатным жемчугом. Потом построил тридцать кораблей и отправился торговать за сине-море.

Вышел он в сине-море, а тут поднялся ветер. Паруса рвёт. Волна корабли захлёстывает, мачты ломает.

И вдруг посреди моря в разгар бури стали корабли на месте, будто приклеенные. Не идут, не движутся.

И тут догадался Садко, что с ними приключилось.

– Сколько по морю ни ходили, а Морскому Царю дани не плачивали, – сказал он.

Бросили они жемчуг скатный. Градом сыпался жемчуг в волны морские. Не помогло. Золото выбросили.

Проглотила волна золотые слитки. И опять не хочет смириться сине-море. Бьёт и бьёт волной. Паруса гудят, а корабли с места не двинутся. Тогда приказал Садко спустить на воду доску дубовую. Лёг он на неё и поплыл в открытое море. Никакого богатства не взял с собой, а только любимые гусли яровчатые.

Тут же море успокоилось. Уплыли корабли. Волна Садко легонько укачивает, ветерок овевает, солнышко печёт. Он и заснул. А как проснулся, видит, оказался он на самом дне Океан-моря. Перед ним палаты белокаменные. Он и вошёл. А там сидит Морской Царь и говорит такие слова:

– Здравствуй, Садко Новгородский, купец богатый. Сколько по морю ты плавал, а дани не платил. Теперь сам пришёл мне в подарочек. Помню я, ты мастер играть на гусельках. Сыграй-ка мне.

Делать нечего, положил Садко гусли на колени, тронул струны и заиграл, запел:

– Плывёт серый селезенко,

Плывёт серый селезенко

Тихою водою, тихою водою –

Пеною морскою, пеною морскою…

Заплясал царь Морской. Заколебалось сине-море, расходилась на нём волна высокая. Играл Садко день, и другой, и третий. Пляшет Царь Морской, бородой зелёной трясет. Буря на море совсем разгулялась.

Вспенились волны, с жёлтым песком смешались.

И неделю играл Садко, и другую, и третью. Ходит волна морская горами. Ревёт ветер. Стало корабли разбивать. А Садко играет. А Царь Морской всё пляшет. Притомился Садко. Мочи уж нет. Тогда решил он схитрить. Порвал струны шёлковые, повыломал шпинёчки дубовые и говорит:

– Струны у меня порвались, шпинёчки повыскакивали. Не могу играть. Отпусти домой за новыми гуслями.

Царь Морской подумал-подумал и отвечает:

– Отпущу тебя, Садко Новгородский. Но сначала женись на моей, Царя Морского и Царицы Белорыбицы дочери. Так верней будет, что вернёшься. А зовут дочь мою младшую любимую Чернавкою.

И теперь делать нечего. Согласился Садко. Сыграли свадьбу. На пиру кого только не было. И водяной на соме верхом прикатил. И русалки с зелёными волосами, струившимися по воде. И щука, рыба вещая. И кит чудесный. Задарили Садко раковинами жемчужными, водорослями шёлковыми, песком золотым. Отгуляли. Отпраздновали. И лёг спать Садко с молодой женой Чернавкой. Не успел он её коснуться, как заснул мёртвым сном.

Проснулся Садко, огляделся и удивился. Лежит он на крутом бережку речки Чернавки. А к берегу подходят его корабли. Долго дивовались корабельщики чуду. Ведь оставили они Садко посреди моря синего, а встретили здесь, у родного Нова-города.

Ничего не рассказал Садко, но уж больше в море не выходил. А ходил он иногда на берег малой речки Чернавки, трогал струны гусель своих волшебных и пел:

– Плывёт утка-селезенка,

Плывёт утка-селезенка

Тихою водою, тихою водою…

И тиха была речка Чернавка, лишь грустно плескала волной о берег песчаный. То ли спал в то время Царь Морской. То ли не до пляски было ему, когда любимая младшая дочь Чернавка печалится о муже своём Садко и слабо вздыхает, будто волна речная.

Да и Садко невесело. Наигрывает он на гусельках волшебных и поёт:

– Она много матка-Волга в себя рек побрала,

Побольше того она ручьёв выпила.

Давала плёсы она долинские,

А горы-долы сорочинские.

Устьев пустила она ровно семьдесят,

Широк перевоз да под Новым-градом…

Герои народные.

По мотивам летописи Повесть временных лет

Соколик и воевода Претич

Он был маленький, щуплый. Рубаха, оттянутая ветром, билась на спине белым крылом. Казалось, вот-вот унесёт его со стены. Но он цепко стоял, уперев босые ноги в тёплый от солнца бревенчатый настил. И глаз у него был цепкий, острый. Соколиный. Его так и прозывали – Соколиком.

Плотно обложили Киев печенеги*. Обжились у стен его, на берегу быстрой Лыбеди*. Который день уже не могут прорваться гонцы к своему князю Святославу, что стоит, ничего пока не ведая, с дружиной на Дунае. А в городе уж ни крошки хлеба, ни жбана* воды.

Соколик видит печенежский стан. Телеги, крытые вытертыми бычьими шкурами. Коптящие костры. Вот кривоногий печенег с трудом волочит по земле тушу освежёванного телёнка. Тянется за ним широкая кровавая полоса. И кожаная куртка забрызгана кровью.

Бритая голова, похожая на тыкву с усами, лоснится, блестит на солнце. Он смешно раскрывает рот, выпучивает глаза – кричит что-то, а слов не слышно. Наконец, дотащил тушу, кинул у костра. Другой печенежин коротко махнул кривой саблей, отхватил лоскут мяса.

Соколик сглотнул слюну. Но вдруг громко рассмеялся. Печенежин вместо того, чтобы сунуть мясо в угли костра, затолкал его под седло своей каурой лошадки. Бедняжка вздрогнула, заплясала. Печенежин одним махом вскочил в седло и понёсся меж телег, костров, кожаных кибиток. Он высоко подпрыгивал в седле и дико взвизгивал. Наконец, взмыленная лошадь остановилась. Печенежин выхватил из-под седла дымящееся от горячего лошадиного пота мясо и стал жадно раздирать его зубами. Потом схватил пузатую кожаную баклагу, запрокинул голову, и струя белого пенистого кумыса* ударила ему прямо в горло. Соколик даже видел, как лопались кумысные пузырьки на кончиках его повисших усов.

Не мог больше Соколик смотреть на еду. У него кружилась от голода голова, всё его тощее тело била дрожь. И он поскорей перевёл взгляд на тот, низкий берег, где в сизой дымке расплывались пятна берёзовых колков и дубовых рощиц, и заваливались за горизонт летучие купы облаков.

Но что это?.. Не берёзовый ли перелесок сдвинулся с места? Нет! Острый глаз мальчика ухватил еле заметное движение. Густая поросль пик. Серебряными лепестками вспыхивают вдали стальные шлемы.

Моховыми лоскутами опадают на шеи коней гривы.

Движется рать! Неужто князь Святослав? Заждались его в Киеве. Все глаза проглядели. А он его увидел.

Первый. И Соколик кубарем скатился со стены.

Он громко бил босыми ногами по укатанной глинистой дороге, красная пыль прыскала в стороны. Степенные старики укоризненно качали головами вслед беспечному озорнику. Из окна чьей-то избы вылетел скорбный девичий плач:

– Порастроньтесь, люди добры-ии!

С гор катитесь, ручьи вешни-ии,

Вы размойте пески жёлты-ии…

«Опять кто-то умер», – подумал Соколик.

Но он не остановился. И попривык уже за время осады к смертям, да и торопился к тому же. Надо старейшин упредить!

Однако старейшины уже знали, что это не княжеская дружина, а воевода Претич. Рать у него мала, потому он и не думает сам нападать на печенегов, а послал гонцов к Святославу. Да когда же они поспеют, коли мор в Киеве неслыханный? И некому скоро будет на стенах стоять, оборонять город. Кабы ударить на печенегов с двух сторон разом – от городских ворот да с того берега реки. Но сговориться с воеводой Претичем никак нельзя. Не пройдут вестники через лагерь печенегов, не проскользнут мимо стражей, не проползут сквозь кольцо телег и кибиток.

– А я? – вдруг неожиданно для себя вмешался Соколик. – Я смогу. Ужом проползу, лисицей проскользну. Я маленький, увёртливый.

С каждым словом он становился всё уверенней, напористей. Все молчали. Но он слышал в этом молчании недоверие, сомнение. Ну как мальца посылать на такое дело?

– Можно мне? Можно? Я и язык печенежский знаю. Вот. Слушайте! – Соколик вытянул шею и гортанно, будто птица степная, прокричал: – Тягри!

– Это что ж такое? – удивились старейшины.

– На их языке значит «бог». А вот ещё. Кок! Это небо. И етмяк – это хлеб. Ну? Пустите?

Старейшины молчали. Но теперь в их молчании было, казалось, и одобрение, и надежда.

– А и вправду послать его? Ишь, какой шустрый.

– Жаль отрока. Попадётся – живым его ироды не выпустят.

– Сдадим город – никто живым не уйдёт. Только разве в полон.

И встал самый старший, сивобородый израненный в былых ратях дружинник Пересвет.

– Иди, отрок, – промолвил он глухо. – Спасай Киев, да будет с тобою Даждьбог – бог солнца, да поможет тебе Стрибог – бог ветра, да поразит поганых громом и молнией беспощадный громовержец Перун!

На заре, когда тяжёлый туман медленно оседал в лощинах и балках, Соколик белкой скользнул со стены. Лагерь печенежский спал. Только дозорные, сидя у потухающих костров, зябко поёживались и коротко перекликались от скуки.

Тенью промелькнул Соколик, но его заметили.

Что-то крикнули вслед. Не останавливаясь, Соколик выкрикнул:

– Етмяк!

В ответ послышались гортанные клокочущие слова. Один из дозорных вынул из-за пазухи лепёшку и швырнул её в Соколика. Остальные засмеялись.

В сумеречном тумане они приняли его за своего, сорванца, выскочившего из ближней кибитки.

– Кок! – крикнул Соколик и показал рукой вверх.

Печенеги непонимающе уставились в небо. В этот момент и нырнул Соколик в прибрежный тростник. Острые стебли резанули по лицу. Тут дозорные всполошились. Окликнули. Соколик затаился. Тогда в тростник полетели стрелы. Они мышами шуршали вокруг, сламывая хрупкие тростинки. Не обращая больше на них внимания, Соколик ринулся к реке.

Утренняя вода обняла его своими прохладными струями, скрыла с головой.

Поутру к воеводе привели мокрого, дрожащего глазастого мальчишку. Белая рубаха облепила худенькое тело с проступающей клеточкой рёбер. Претич хмуро поглядел на него из-под нависших бровей.

– Откуда такой? Уж не водяной ли?

– Из Киева я. Мор у нас, глад. Не чаем, как спастись, – зачастил Соколик. – Обручь* с тобой, воевода, хотят киевляне выступить. Знак тебе будет – гуднут в турий рог со стены. Торопись, воевода, дружину поднимать. Уж солнце всходит. Спасай город, воевода. Ударь вместе с нами по поганым.

Ни слова не ответил суровый воевода Претич.

Грузно встал, насунул на плечи мелкокованную кольчугу, пристегнул тяжёлый меч.

Загудели длинные берестяные трубы. Тревожно ударили бубны. Дружина ровными рядами спускалась к реке. И тут над киевскими стенами взлетел густой, протяжный голос турьего рога.

Печенежский лагерь всколыхнулся. Заржали кони. Замычали коровы. Засуетились женщины, увязывая скарб на телегах. Из уст в уста по рядам печенегов пролетело грозное имя – Святослав! Решили они, что подоспел киевский князь Святослав со своей непобедимой дружиной. Бросились врассыпную.

Мелькают короткие конские хвосты, согнутые спины всадников. Катят телеги, громыхая колесами, повизгивая несмазанными осями. Рассыпаются по дорогам покинутые стада. Скрываются в поднятой пыли убегающие печенежские орды.

Хохочет вслед им суровый воевода Претич. Грохочут дружинники. Звонко заливается счастливый Соколик.

Кожемяка и печенежин

Двор старого Кожемяки был похож на кухню великана. Корявые бычьи кожи, сложенные пластами в углу двора, напоминали громадный слоёный пирог. Тут же на костре стоял почерневший от копоти гигантский котёл. В нём варились куски древесины, опилки, кора. Густой терпкий пар, смешанный с сизым дымом, клубился над котлом, словно ветвистое дерево.

Старый Кожемяка и его четверо сыновей, носящие то же прозвище – кожемяки* – вымачивали, дубили, мяли, теребили заскорузлые кожи могучими руками, потемневшими до локтей от густого раствора.

Отец ревниво наблюдал за работой сыновей. Вот он нахмурился и строго прикрикнул на младшего. Тот загляделся на трескучую сороку, залетевшую к ним во двор на запах лесного варева и мокрых кож. Отец схватил корягу и шуганул птицу.

– Пошто птаху гонишь? – недовольно спросил младший Кожемяка – Не со злом она прилетела.

– Поговори у меня! – насупился старик. – И тебя шугану вот этой палкой.

Братья рассмеялись. Младший молча сжал губы.

Но руки его напряглись, он с досадой рванул кусок толстой кожи, и она, будто тонкая полотняная тряпочка, с треском разорвалась. Старый Кожемяка с изумлением глядел на обрывки бычьей кожи в руках младшего сына.

– А ну, покажи, – он взял один лоскут. – Это надо же, силища! – покрутил головой старик. – Из такой кожи щиты делают. Стрела её не проткнёт. Сабля не рассечёт. А ты руками…

Он оглядел сына, будто в первый раз увидел. Нет, не богатырь. Росточку невеликого. Шея тоненькая. В плечах даже узок. Вот только ладони, что лопаты. Так ведь у них, у кожемяк, ладонь всегда от работы раздаётся.

И тут в их ворота громко постучали:

– Эй, хозяин! Отворяй! Собирайся на рать! Снова печенеги на Русь пришли. Великое множество их на Трубеже-реке стоит. Князь Владимир всех, кто биться горазд, скликает.

Старый Кожемяка собрался быстро. Не привыкать ему. Много раз на своём веку отрывался от мирной работы для ратного дела. Он и трое его сыновей, одетые в кожаные доспехи своеручной работы, уже прощались с родным домом, когда к ним робко подступил младший.

– А я? – тихо спросил он.

– Рано тебе, – сказал отец. – Молод.

И, помолчав, добавил:

– Надо же и дома кому-то остаться. Мать оберечь. Да и ремесло наше трудное. Мы головы сложим, тебе продолжать. Сынов и внуков обучишь. И не перечь родительскому слову! – вдруг резко прикрикнул он.

На Трубеже у брода стояло войско князя Владимира. Плотной стеной. Плечом к плечу. Локоть к локтю. А на том берегу темнели густой толпой печенежские орды. Молчание нарушало только редкое ржание коней. Русские не хотели начинать битву. Они лишь грозным заслоном стояли на пути непрошеных гостей. Может, опомнятся, испугаются, уйдут?

Но печенеги уходить не собирались. И реку переходить тоже не решались. Слишком уж многочисленными показались им русские дружины. На высокий холм выехал печенежский хан. Поднял над головой копьё с развевающимся бунчуком – конским коротким хвостом. Звал на переговоры.

Князь Владимир тоже вступил вперёд.

– Эй, князь! – зычно крикнул печенег. – Хочешь уговор? Выпусти своего богатыря, а я – своего. Пусть бьются один на один. Твой победит – уйдём и три года воевать не будем. Мой одолеет – разорять Русь станем три года без пощады. Дань придём брать. Думай, князь!

И хан печенежский, понукая коня, исчез в толпе своих воинов. Слышали русские дружины слова печенега. Видели, как Владимир с надеждой объезжает строй за строем. Но никто не решался вызваться на этот бой. Не за себя, не за свою жизнь боялись.

Страшно было другое. Ну как врага не одолеешь?

Откроешь тогда дорогу жестоким ордам на родную землю, будешь один виноват в тех горестях, что падут на головы жён и детей.

Вдруг подошёл к Владимиру старый Кожемяка.

Князь удивлённо глянул на него. Не собирается ли старик сразиться с печенежским богатырем?

– Послушай, князь, – сказал старик. – Вышел я на рать с тремя сыновьями. Четвёртый, младший, дома остался. Пожалел я его. Да, видно, судьба и ему постоять за Русскую землю. Вели послать за моим младшим сыном. Верю, побьёт он печенежина.

Когда явился к Владимиру младший Кожемяка, взяло князя сомнение. Уж больно невзрачным на вид оказался богатырь.

– Испытать бы тебя надо, – осторожно сказал Владимир. – Только как, не знаю.

– Можно, – степенно молвил юноша. – Найдите быка посильнее да побольше. Разъярите его да пускайте на меня. А там поглядим.

Отыскали быка, такого огромного, как каменная скала. Ткнули быка раскалённой пикой, и он, разбрызгивая пену из разъярённой пасти, выворачивая комья земли, понёсся на маленького Кожемяку.

А тот ловко отскочил в сторону и ухватил быка за бок. С рёвом пролетел бык мимо, а в руке юного богатыря Кожемяки остался клок окровавленной бычьей шкуры.

И вот настало утро поединка. Вывели печенеги своего бойца. Ну и страшен он был! Громадина, не меньше того быка. Глазки в щеках утонули. Руки густым волосом поросли. Ноги могучие, кривые. Увидел печенежин Кожемяку и захохотал. Весь от смеха сотрясается. И печенеги на том берегу завыли, заулюлюкали. Уже готовятся гнать русские дружины с позором до самого Киева.

Растопырил ручищи печенежский силач и пошёл на юного Кожемяку. Идёт, раскачивается, будто ходячая гора. Бритая голова на короткой шее сбычилась. Рот в ухмылке растянулся. Подошёл, навис над русским воином. Схватились они. Кожемяка крякнул, сомкнул руки на спине печенега, сжал его в объятиях. Ни вдохнуть не может тот, ни выдохнуть. Так и грохнулся оземь мёртвый. Даже ухмылка с лица сбежать не успела.

Победный клич пронёсся над русскими дружинами. И погнали они печенегов. А те убегали в степь без оглядки.

В честь юного Кожемяки, который отнял славу у страшного силача-печенега, князь Владимир заложил на реке Трубеже у того самого брода город Переяславль. А было это в 992 году.

И пошло тогда веселье неуёмное по городам и весям русским.

Неслось по дворам:

– Гляди, гляди! Скоморохи идут!

– Смехословцы!

– Гусельники!

– Гудельники!

– То-то потеха будет!

– Вон и бряцало у них!

– И гусли яворчатые!

– И сопели… и бубны!

Скоморохи вихрем вкатились в село.

– Я Бориско Чечётка! Кланяюсь низко вам, тётки! Бабушки да дедушки! И вам, ладушки-девушки!

– А я Плохой Труфанов! Не ношу богатых кафтанов. Да зато не скажет никто, что плохи мои шутки-прибаутки да весёлые погудки!

Загудели Борискины гусли. Подхватил песню Труфанов рожок. Хором затянули скоморохи:

– Небывалица в лицах,

Небывальщенка

Да неслыхальщенка!

Сказ наш о том,

Как в году том,

Ведомо каком

Князь Владимир – Красно Солнышко

Побил печенегов,

Оборонил Русь от набегов!

Кисельные колодцы Пересмеха

Годы миновали. И снова, в который уже раз налетели печенеги на Русскую землю. Всё на своём пути палили, рушили, убивали, грабили. Дошли до маленького городка на Киевской земле – Белгорода. Тут и стали.

Не могут одолеть дубовых стен, не под силу им своротить окованные железом ворота. Не покорить им защитников. Решили взять Белгород измором.

И день стоят вокруг города, и неделю, и месяц. Ни зверь в город не проскользнёт – на бегу изловят. Ни птица не залетит – на лету подстрелят. Дальнозорки печенеги. Всё заметят глаза их степные. «На день пути вперёд видят!» – говорят про них в народе.

Как тут из города выскользнешь воды и пищи добыть? Отчаялись совсем белгородцы. Сдавать город надумали. Скликали вече. Собрался весь народ, какой живой остался. Шум многоголосый не утихает.

Одни кричат:

– Отворяй ворота! Всё одно помрём с голоду. Пусть уж печенеги входят. Может, кто живой останется.

Другие ни в какую:

– Не бывало на Руси, чтобы сами себя в полон отдавали. Голову под саблю поганую подставляли. Выстоять надо.

А третьи и вовсе в бой рвутся:

– Коли открыть ворота, так всей силой на печенегов выйти. Биться будем. А там уж как выйдет: или прогоним их, или поляжем в поле все до единого!

Только тех, кто биться ещё в силах, совсем мало осталось. Устали белгородцы. Но тут протолкался вперёд маленький старичишко. Лапти стоптаны. Рубаха в цветных латках.

– Стойте, – толкует, – ишь, раскричались, что сороки неуёмные. Говорите гладко, да слушать гадко!

Глянули люди на старичка и узнали его. Это же Пересмех! Всё-то он балагурит, всех осмеивает, ошучивает.

– Уйди, – кричат, – Пересмех! Тут дело нешуточное. А ты, небось, снова скоморошить почнёшь. Не до смеху нам.

– А чего же не посмеяться? – гнёт своё Пере-смех. – Только посмеёмся мы над поганым печенежином.

– Это как же мы посмеёмся над ним, когда у него сила несметная, а наши ратники с голоду так ослабли, что и тетиву натянуть не смогут?

– Долой Пересмеха! – вопят.

– Нечего слушать этого смехослова!

– Дело давай решать!

– А я дело и предлагаю, – спокойно перебивает крикунов Пересмех. – Слушайте, чего делать надобно.

И говорит, говорит Пересмех. Но его уж не перебивают. Даже самые рьяные его гонители не робщут. Перешёптывание в толпе началось. Тут и там смешки раздались. Глядишь, хохочет народ, будто и нет за стенами городскими дикой печенежской орды.

И порешило вече дать Пересмеху три дня на его затею. Вот уже маленький старичок ходит по городу, распоряжается. Самых сильных отрядил рыть колодцы. Один прямо здесь, на площади. Другой – у самой стены, на окраине. Вырыли колодцы. Вкатили в них огромные деревянные кади. Землёй присыпали, чтобы краёв кадей не видно было.

Пошёл Пересмех от дома к дому. В правой руке лукошко берестяное у него, а в левой – глиняная корчага*. Идёт, в каждую дверь стучит:

– Эгей, хозяева! Есть ли горстка пшеницы? Нет? Овса или отрубей дайте.

Так по горстке, по зёрнышку целое лукошко набрал. Люди по всем сусекам*, по всем полкам скребли, ничего не жалели. В глиняную корчагу мёду ему нацедили. По капле, по ложечке, а со всего города набралось с верхом.

Теперь позвал Пересмех женщин. Самые искусные стряпухи пришли. Одна болтушку* делает из отрубей и пшеницы. Другая из мёда пресладкую сыту* готовит. Дух стоит над тем местом такой вкусный, что люди и подойти боятся: как бы ненароком не отпить глоточек сытной болтушки, не подцепить пальцем капельку мёду. Нельзя. Последнее по дворам собрали. От этого мёда и от той болтушки, может, их жизнь и воля вольная зависят. Вот уж всё и готово.

И велит Пересмех заливать болтушку в ту кадь*, что зарыта на площади. А сыту медвяную, не жалея, выплеснул в кадь у городской стены.

– Ну, – говорит, – зовите теперь печенегов.

Увидели печенеги, что вышел из города к ним посланец, обрадовались. «Эге, – думают, – наконец-то эти упрямые белгородцы смекнули, что дело их плохо. Сдавать город решили».

А посланец подошёл к самому рву и кричит:

– Эй! Кто там у вас самый мудрый и самый главный? Зовём мы его в город посмотреть, какая у нас жизнь и как мы вашу осаду перетерпливаем. Не бойтесь. Придёт, посмотрит и живым назад вернётся. Всем расскажет, что видел.

Посоветовались печенеги и послали в Белгород своих ведунов*. Входят ведуны в город. Ворота за ними захлопнулись. Они со страху поёживаются, но виду не подают.

– Показывайте, – требуют, – то, за чем звали. Мы посмотрим и скорей обратно пойдём. Некогда нам по городу расхаживать. Вот возьмём его измором, тогда и погуляем на славу.

Вышел к ведунам печенежским Пересмех. Кланяется, а сам лукаво своим подмигивает.

– А пойдёмте, – толкует вежливо, – гости дорогие, на нашу вечевую площадь. Угостить вас хотим. Такой уж у нас обычай хлебосольный.

Повёл он их на площадь, к колодцу с припрятанной кадью. Зачерпнул ковшом прямо из колодца болтушки и велит стряпухам кисель скорей сварить.

Схватили стряпухи глиняные крутоверхие сковороды-латки* и вмиг наварили пахучего киселя. Да такого, что у всех от одного запаха слюнки потекли.

Попробовали ведуны кисель и молча смотрят на Пересмеха. Ничего не понимают. А тот уже к стене их ведёт, где колодец со сладкой сытой приготовлен. Зачерпнул он им и сыты. Отпили они, крякнули. И опять молчат. Ждут, что им ещё покажут.

Пересмех оглядел народ, что вокруг толпился, приосанился, бороду ладонью разгладил и снова лукаво подмигнул своим.

– Вот, – говорит, – гости дорогие, так мы и живём. Где колодец выроем, там и кисель черпаем. Где другой выкопаем, там и сыту пьём. Земля русская нас кормит и поит. И вовек не иссякнет. Так что и не думайте нас голодом уморить.

Опешили ведуны. В колодец заглядывают, головами качают. Всему поверили.

Вернулись они поскорей в свой лагерь печенежский и всё, как есть, выложили. Что оставалось печенегам? Приступом взять город Белгород не удалось. Голодом, ясно, его тоже не возьмёшь, коли сама земля людей кормит. Пришлось им сниматься и двигаться от этого удивительного города подальше.

Так и ушли восвояси. Не солоно хлебавши. Впрочем, киселю и сыты Пересмеховой попробовали.

Книги и меч

Но не успокоились печенеги. Всё казалось им, что повоюют они Русскую землю, сожгут города, разорят сёла, превратят цветущие княжества в пустынное пепелище. Они сами кочевники, им города и дома не нужны. Будут кочевать по просторам Руси и всюду дань собирать – меха и мёд, рукоделия и золото.

И вот пришло их множество на Русскую землю. А княжил тогда, в 1036 году в Киеве Ярослав по прозвищу Мудрый. Очень он любил книги. Читал их днём и ночью. И собрал очень большую и редкую библиотеку.

Наверное, решили дикие печенеги, что с князем-книжником им справиться будет нетрудно. Он, небось, и меч как следует держать не умеет. Но жестоко ошиблись они.

Позвал Ярослав Мудрый своего сына Владимира с дружиной из Новгорода. И сам собрал рать невидимую. Смело вышел из города навстречу врагу и выстроил свои полки. Сам во главе киевлян стал на правом крыле, а новгородцев поставил на левом.

И сошлись полки русские с печенегами. Оказался князь-книжник храбрым витязем. Рубил направо и налево. Так и летели головы печенегов, будто перезрелые яблоки.

А с другой стороны навалился на врагов молодой Ярославич вместе с новгородцами. Рядом с ним бился воевода его отца, Иван Творимирич*. Оберегал юного князя. Грозно взмахивал кованой булавой – тяжёлым сверкающим шестопёром*. Печенеги и близко к нему боялись подступиться. Только он сам их настигал.

И бились так до самых сумерек. Не выдержали печенеги. Побежали. Но не знали, куда и бежать. Всюду их встречали русские воины. И в лучах вечернего солнца блистал шлем князя-книжника Ярослава и наводил ещё больший ужас на печенегов. Они бросались в реку, тонули. И ещё долго плыли по реке Сутомле их шапки-остроухи, будто перевёрнутые лодчонки.

С тех пор исчезли печенеги из Дикой степи. И не только в Русской земле их не видели, но и в других местах о них слыхом не слыхивали.

А Ярослав Мудрый на месте памятной битвы построил церковь святой Софии, перенёс туда библиотеку и продолжал до самой смерти читать, переводить и переписывать книги. И это ему нисколько не мешало защищать свою землю от врагов.

Время было тогда такое, что рядом с книгой приходилось класть острый меч.

Инок Евстратий что ушёл из плена половецкого

Дым натекал в овраг сизыми струйками. Воздух, наполненный гарью, обжигал иссушенное горло. Инок* Евстратий закрыл глаза, тяжело привалился к песчаному откосу. Саднили руки, натёртые волосяным арканом. Кровоточила спина, исполосованная бичом. В прикрытых глазах жёлтым пятном всё ещё расплывался круп вёрткого половецкого коня, за которым его связанным тащили три дня. Молодое, ещё недавно крепкое тело юноши обмякло. Евстратий забылся.

Очнулся он от чьего-то прикосновения. Вздрогнул. Хотел вырваться. Бежать.

– Не рвись, богатырь, дай раны перевязать, – услышал он мягкий женский голос и открыл глаза, огляделся.

Он лежал на моховой подстилке в низкой полутёмной землянке. Сухая сосновая лучина*, воткнутая прямо в глиняную стену, озаряла лица окружающих его людей. Женщина, не то старуха, не то молодуха в повязанном по самые брови чёрном платке. Суровый старик с розовым, едва зажившим шрамом, змеившимся под самым глазом. Русые ребятишки, похожие один на другого, как опята.

– Где я? – слабо вымолвил Евстратий.

– А слыхал такой городок Неятин? – просипел старик. – Вот он самый и есть. Две землянки да народу, что в горсти мёду. Пожгли всё, порушили, порубили проклятые. Ты-то сам откуда?

– Из полона я. Взяли нас по многим селам, по большим городам и малым. Гнали, что твой скот. Ни пить, ни есть не давали. Даже мёртвых на арканах* за конями волокли, не отвязывали. Я, может, один из всего полона и жив остался. Зубами аркан перегрыз. Конский волос, он, как железо. Все зубы стёр. Как старик теперь.

И Евстратий улыбнулся щербатым ртом.

– Ой, беда на землю нашу пришла. Беда неизбывная, – запричитала женщина. – Никак от неё не схоронишься, не спрячешься.

– Прятаться нам не пристало, – оборвал её старик. – Не хорониться по щелям надо, а всем миром на ворога навалиться. И Киеву. И Чернигову. И Владимиру. Всей землёй Русской. Кабы князья плечом к плечу вместе встали, давно бы половцы шелудивые побиты были.

Старик крепко стукнул клюкой об пол. Шрам его, бегущий ото лба под белую бороду, побагровел.

– Вот что, инок, – сказал старик, – иди в Киев. Надо народ собирать.

Евстратий послушно поднялся. Опёрся рукой о стену.

– Стой, и я с тобой пойду. Слаб ты ещё. Да и слово твоё не такое крепкое.

В Киеве на торгу* гомонило вече*. Тесно стояли здесь кузнецы и медники*, гончары и бондари*, плотники и тележники. Всякий слово хотел сказать, свою правду выкрикнуть.

– Половцев, что деревьев в лесу! Разве их одолеешь?

– Полчища несметные. Может, данью откупимся?

– А и нас немало.

– Что ж мы, смерды* да простой люд можем? На то дружина есть.

– А каждый князь свою дружину в своей земле держит.

– Все князья один на другого ходят, усобицы сеют. А нас на погибель, на полон оставляют. Вон глядите, инок от половцев утёк. Что с ним поганые сделали.

Евстратия вытолкнули вперёд. Он растерянно озирался, ссутулился. Сквозь рваную рубаху проглядывало почерневшее от побоев и запекшейся крови тело.

– Скажи, скажи, инок!

Евстратий хотел что-то сказать, но вдруг махнул рукой и затрясся в беззвучном плаче. Тогда старик, что стоял с ним, отстранил Евстратия своей тяжёлой клюкой, вступил на широкую мясницкую колоду*, стоявшую тут же, на торгу.

– Смотри, – громко прошептал кто-то, – лицо иссечено.

– Да, шрам кривой. Небось от половецкой сабли след, – откликнулся сосед.

Старик медленно оглядел вече.

– Братья, – сипло сказал он, но голос его в тишине долетел до самых дальних. – Братья киевляне, беда на землю нашу пришла. До одних докатилась уже. Над другими чёрной тучей нависла. Половцы, что саранча, в одном месте людей побьют, города пожгут, в другое налетят. Никому спасенья не будет. Всю Русь скликать надо на поганых. Коли у князей дружины недостанет, мы, смерды, встанем. С кольём и рогатиной.

Тут зашумело вече. Люди, не сговариваясь, повалили с торга. Гудящая толпа надвинулась на княжеские хоромы.

Вышел к народу Святополк, князь киевский. И услышал:

– Рассеялись половцы по нашей земле!

– Ай, не ведаешь, князь?

– Биться надо с ними, княже!

– Дай нам, князь, оружия и коней!

– Дай нам, княже!..

– Биться будем!..

Вражья ловушка и клятва Мономаха

Заря уронила в чёрную воду Стугны* кровавые блики. Святополк* со своими двоюродными братьями Владимиром Мономахом и юным Ростиславом всматривались в дальний берег реки, размытый росным туманом.

– Искать броды надо, – сказал Святополк. – Высоко поднялась вешняя вода.

Владимир Мономах повернулся к Святополку.

– А, может, мир заключим, брате, пока река нам заслоном? Перед этой грозой силы наши малы. Собрать бы под наши стяги и других князей русских. Тогда и на сечу идти.

– Биться! Биться будем! – горячо прервал его Ростислав.

За Святополком, как за старшим, последнее слово. Он и порешил – переходить реку. Выстроив дружины, двинулись. Святополк по правую руку. Владимир – по левую. В середине – Ростислав.

С воем и визгом выскочили из тумана половцы. Наткнулись на передовую дружину Святополка и, стремительно повернув коней, понеслись обратно. Рванулись за ними воины Святополка, расстроили свои ряды. И тут же с боков, с тыла налетели на них свежие силы половцев. Засада! Засвистели арканы. Сверкнули кривые сабли. Посыпались летучим роем стрелы. Всё произошло так быстро, что и не успел Святополк взмахнуть своим обоюдоострым мечом.

Смяли половцы дружину Святополка, кинулись на Владимира Мономаха. Бьются русские ратники. Один против десяти. Падают, задушенные арканами, скошенные саблями. Ринулся горячий Ростислав на помощь. Но уже попятилась дружина Владимира Мономаха. Прижали половцы русское войско к реке. Не удерживаются кони на осклизлых берегах, скатываются в воду.

Увидел Владимир Мономах, что и любимый младший брат Ростислав тонет. Прорубился к берегу. В кольчуге да в шлеме прямо из седла кинулся в тёмную воду. Но было поздно. Мелькнула русая голова Ростислава и скрылась. Только мутная струя со дна поднялась.

Стоит на Киеве плач. Голосят вдовы. Причитают старухи. Оплакивают мужей, братьев, сыновей. Из гулкого полумрака собора Святой Софии доносится плач княгини, матери юного Ростислава:

– Ой, да моё красно солнышко,

В поле скошена травонька

Да недозрелая яблонька,

Ты куда да сподобился,

Ты куда да снарядился?..

Опустил голову Владимир Мономах. Тяжко ему. Не сумел оборонить землю родную от злого нашествия. Да ещё и брата любимого не уберёг. И клянётся себе Владимир Мономах, что соберёт рать со всей Руси и отомстит ворогу за всё горе людское.

Только не один год прошёл, прежде чем смог сдержать своё слово Владимир Мономах. И не два. А все десять.

Чей лагерь хитрее

Апрельское небо в голубых оконцах. И на просёлках голубые оконца луж. Повсюду суетится весенняя птица грач. Здесь только что прошла конная дружина киевского князя Святополка. А за ней следом – дружина Владимира Мономаха Переяславского*.

Так и тянулись грачи да галки пёстрым облачком за конями до самого Долобского озера*, до урочища с одиноким дубом, под которым поставлен был шатёр. Просторный, с красным верхом. Застлан внутри дорогим ковром. Собрались в шатре на совет старшие дружинники с князьями во главе. На одном ковре сидят. Одну думу думают.

Старые воины помнят свою горькую неудачу на Стугне реке в ту давнюю весну. Страшно им ещё раз такой позор претерпеть. Ищут они отговорки, оправдания.

– Не годится теперь, весною, в поход идти.

– Погубим пашню, посев, лошадей.

Владимир Мономах резко встал. Широким плечом задел срединный столб шатровый.

– Дивлюсь я, дружина, – сказал он с напором. – Лошадей, на которых пашут, пожалели. А почему не подумаете о том, что вот начнёт пахать смерд, а набежит половчанин, стрелой его достанет. Лошадь его возьмёт. Село спалит. Детей и жену в полон уведёт, – он горько усмехнулся. – Лошади вам жаль. А самого пахаря не жаль?

Сел Владимир Мономах, и наступила тяжёлая тишина. Молчит Святополк. Молчит дружина его. Молчат и дружинники Владимира. Нелегко сказать последнее слово. Снова поднял голову Владимир Мономах.

– Вы меня знаете. Не раз наезжал я на половецкие вежи*. И бил ворога. И мир заключал. И снова бил, коли тот мир нарушали. – Он поднял перед собой руки. – Вот этими руками коней диких ловлю в пущах и на равнинах и связываю их живыми. Но ни своей удалью, ни своей силой похваляться сейчас не хочу. А силой всей Русской земли. Не одни на этот раз биться будем. С нами дружина Давыда Святославича и Давыда Всеславича, и Мстислава, внука Игорева, и Вячеслава Ярополчича, и Ярополка Владимировича. Вместе одолеем поганых раз и навсегда.

И поднялся Святополк.

– Вот я уже готов, – просто сказал он.

Над котлом поднимался пар. Серый просяной отвар булькал и пузырился. Урусоба – самый старый из половецких князей взял горсть мелко нарубленного мяса и швырнул в котёл. Отблески костра заиграли на его гладко бритой голове, делая её похожей на небольшой медный котёл, слегка помятый и бугристый.

За Урусобой, как по сигналу, бросили по очереди свою горсть мяса остальные половецкие ханы. Кчий. Арсланапа. Китанопа. Куман. Асуп. Ченегрепа. Сурьбарь. Бельдюзь.

Узкими щёлочками глаз Урусоба оглядел всех. Треугольное его лисье лицо ничего не выражало. Только твёрдые губы под скобкой усов напряглись.

– Идёт на нас Русь, – сказал он отрывисто. – Войной идёт.

– Йэх! – радостно взвизгнул молодой хан Куман.

Урусоба остановил его поднятой рукой.

– Крепко будет биться Русь с нами. Много зла причинили мы их земле. Просить надо мира у Руси.

– Йэх! – снова выдохнул Куман, но уже злоба слышалась в его голосе. – Боишься Руси, Урусоба? Ты боишься, а мы – нет!

– Верно, – поддержали его Асуп и Кчий. – Перебьём этих, не останется больше воинов на Руси.

– Пойдём тогда в ихнюю землю. Завладеем городами. Кто, скажи, защитит от нас их жён, их дома? Большой полон возьмём, хорошую добычу.

Урусоба презрительно усмехнулся.

– Не боюсь я Руси. Только хитрость нужна. Пошлём сначала крепкого мужа нашего Алтунопу. Пусть немногим отрядом разведает силу Руси. Сколько полков. Как идут. Где их можно врасплох застать.

– Йэх! – одобрительно вскрикнул Куман и низко склонился перед Урусобой.

Густая мясная пена выплеснулась из котла в костёр. Зашипели уголья. Дым взвился к небу. Ханы половецкие молча сгрудились вокруг варева, зачерпывая его серебряными ковшами.

Чья сторóжа вернее

Белые паруса ладей скользят на быстрине у Хортицы*. Вот уже и пороги. Пенится вода, закручиваются жгутами тёмные струи. Дальше ладьи не пройдут. Выходят ратники на берег. Те на коней садятся. Эти пешие.

Степью по влажным ковылям шли и шли русские дружины. День. И два. И три. Нет половцев. Затаились? Или совсем ушли? Послал Владимир Мономах вперёд от своей дружины сторóжу* – самых лучших, самых крепких богатырей. Разведать осторожно, где половцы, далеко ли? Посторожить русское войско от неожиданного набега врагов. И Святополк, и другие князья выслали во все стороны свои сторожи.

Тем временем рыскала по степи и половецкая сторожа хана Алтунопы. Немало удачных набегов совершил Алтунопа. Недаром про него сложили громкую песнь победы. Хитрый. Сильный. Быстрый. Арканом галку на лету повяжет. Саблей ветер перерубает. В густом перелеске поджидает Алтунопа дружину русскую. Появятся, и налетит он. Увлечёт за собой в степь. И перебьёт всех до единого. Потом с другой стороны налетит. Пока Русь до половецкого стана доберётся, он их пощиплет, будто сокол пичужек.

Но просчитался хитрый хан. Наткнулась на него сторожа Владимира Мономаха и тут же развернула коней вспять. Ага, трусит Русь! Разлетелись половецкие всадники – в погоню! За Русью! Йо! Йо! В пылу погони рассыпались по степи, не удержать, не собрать их Алтунопе. А со всех сторон уже налетают другие сторожи русские. Перехитрили хана. Его же хитростью взяли! Окружили. Перебили по одиночке. Последним пал непобедимый Алтунопа.

А на четвёртый день достигло русское войско размытых берегов реки Молочной. Владимир Мономах выехал вперёд. С холма увидел он, как быстро готовятся к битве половцы. Ставят в круг телеги, покрытые бычьими шкурами, будто круговой вал возводят. Внутри круга всадники. Впереди и вокруг лучники, стрелки. Встретят они нападающих тучей стрел, а потом раздвинут телеги, и вылетят на юрких конях степные вороны – половцы. А не удастся атака, быстро вернутся за сомкнутый круг телег.

Не раз и не два встречал Владимир Мономах в прежних своих походах неприступные тележные валы. Но и понимал он, что боятся половцы русских дружин, коли строят оборонительные валы. Не нападать готовятся, а защищаться.

И Владимир Мономах дал знак русским полкам. Грозной лавиной покатились русские дружины на половецкие круги. В одно мгновение их щиты превратились от воткнувшихся половецких стрел в круглых ежей. Но не остановились, не расстроились ряды русских ратников. Тогда раздвинулись телеги, и хотели было ринуться на русских половецкие всадники. Но и этого они сделать не успели. Ворвались дружинники в круг телег, рубили в тесноте половцев. Грудью могучих коней выбивали их из сёдел.

И пал хан половецкий Урусоба. И зарублен был Кчий. Затоптан конём Арсланапа. Сражён стрелой Китанопа. Убит тяжёлой палицей Асуп.

– Йэх! – успел выкрикнуть, умирая, Куман.

Ченегрепа пытался ускакать в открытую степь. Но упал со стрелой в спине. Сурьбарь, будто сухая груша, наколот был на копьё. И только Бельдюзь, льстивый и сладкий Бельдюзь остался жив. Он уполз под телегу. Там его и нашли. Привели к Святополку.

Ползал перед Святополком на коленях последний хан половецкий Бельдюзь. Молил о пощаде.

– Возьми, русский князь, выкуп за меня. Богатый выкуп получишь. Золото и серебро. Коней и скот. Невольниц и узорочья* дорогие.

Отослал Святополк Бельдюзя на суд Владимира Мономаха. Вёл русские дружины Мономах, ему и решать судьбу хана.

– Сколько раз, дав клятву, нарушал ты её, Бельдюзь? – сурово спросил Владимир Мономах. – Сколько раз шёл воевать и разорять Русскую землю? Почему ты не наставил своих сыновей и весь род свой не нарушать клятвы? Не проливать кровь невинных? Да будет кровь тобой пролитая на голове твоей!

И не помиловал князь Владимир Мономах половецкого хана Бельдюза.

А русские дружины гнали глубоко в степь остатки половецких орд. До самого Азовского моря, до Тмутаракани*. И долго с тех пор не смели кочевники ступить на Русскую землю. Прошло больше полувека, прежде чем они снова серыми волками засновали по степи.

Авдотья Рязаночка.

Древнее сказание о том, как русская девушка перехитрила заморского хана

Осаждает Рязань хан заморский Бахмет.

Ни старым, ни малым, ни жёнам слабым пощады нет.

Гибнут русские люди без счёту,

стал не мил уже белый свет,

а Бахмету всё нет укороту.

Разорил города и селения он

и увёл покорённых рязанцев в полон.

И бредут вереницы людей на чужбину.

Не увидишь лица – лишь согбенную спину.

Ждёт их злая неволя и тяжкая доля.

Слышен шорох шагов, да свистит беспощадная плеть —

беззащитных рабов не пристало жалеть.

Горе горькое скачет на чёрном коне

По сожжённой, пустой, разорённой стране.

И несётся округ обездоленных жен нескончаемый плач,

Но хохочет в ответ хан, пришелец, палач.

Что ему эти слёзы и горе?

Он с разбойной ордою гуляет на чуждом просторе.

Но Авдотья Рязаночка слёзы не льёт,

Хлеб в котомке и посох дубовый берёт.

На пути её реки в крутых берегах.

Воют волки в дремучих лесах.

Лисы следом за ней по оврагам снуют.

На пути её синие горы встают.

Злые воры разбойничьи песни поют.

Износились в дороге её башмаки.

Стёрся посох дубовый до самой руки.

В кровь разбиты опухшие ноги.

В клочья платье её изодралось.

Хлеба ни крошки уже не осталось.

Но Авдотья идёт и идёт,

и с нелёгкой дороги своей не свернёт.

То не ветер стенает, деревья к земле приклоняя,

То не плачет болотная выпь,

То не жалобно гракают стаи ворон —

Из далёкой чужбины доносится стон.

Гибнет русский полон, гибнет

в рабстве под тяжким ярмом.

Миновала Авдотья леса и поля,

И лежит перед нею чужая земля.

Степь без края-конца,

Не увидишь куста-деревца.

Только гнётся под ветром ковыль,

Выше облака стелется пыль.

Посредине степи в златоверхом шатре

На пушистом, цветастом ковре

Хан Бахмет возлежит на подушках

Весь в шелках и парче.

Чёрный ворон сидит у него на плече.

Рядом стражники, мрачные, злые,

А за поясом сабли кривые.

Перед ханом суровым Авдотья стоит,

Смело смотрит в глаза, не таясь, говорит:

– Хан, я ночи и дни проводила в пути.

Полземли довелось мне пройти.

Износились в дороге мои башмаки,

Стёрся посох до самой руки.

Сжалься, пленных домой отпусти.

Хан смеётся:

– Отдам я тебе одного.

Можешь мужа с собой увести своего.

Или малого сына себе забирай.

Ну, Авдотья, решай поскорей, выбирай!

И сказала Авдотья Рязаночка:

– Хан!

Всех отнял у меня ты, лихой басурман.

Всех отнял, кого смог.

Но, молитву услышав,

Любимого даст милосердный наш Бог.

Будет муж – и родится малютка сынок.

Но останусь навек сиротинкою я,

Если сгинет мой братец, кровинка моя.

Отпусти со мной брата, Бахмет.

Вот и весь мой ответ.

Хмыкнул хан и под нос себе буркнул:

– Прекрасно! – да кивнул своей страже согласно.

И обходит Авдотья весь русский полон,

Кажет стражникам:

– Он. И вот он. И вот он.

Все мне братья, все русские люди родня,

Все кровинки мои, все милы для меня.

Рассердился тут хан басурманский Бахмет,

Но назад ему ходу уж нет —

Слово дал, то держи и ответ.

Пленных он повелел отпустить,

Не чинить ни помехи, ни зла.

Так Авдотья рязанцев от плена спасла —

В землю отчую всех увела.

Герои сказочные

Богатырь Еруслан и царь Огненный щит.

Древнерусская сказка

За тёплыми морями, за высокими горами жил царь Огненный Щит. Скакал царь на восьминогом коне. На голове у всесильного царя была корона золотая, в одной руке у него круглый щит, испускающий, подобно солнцу, во все стороны огненные лучи, а в другой – копьё. На острие царского копья горело неугасающее пламя. Никто не мог победить и осилить царя Огненный Щит.

А в русской земле жил славный богатырь Еруслан. Случилось, что Еруслан уехал из дома на войну, а в то время на его родную землю напал враг. Разорил он города. Взял большой полон. А отца Еруслана и двенадцать его братьев ослепил и посадил в темницу. Узнал о такой беде русский богатырь Еруслан и поехал за тихие воды, за тёплые моря к царю Огненному Щиту и Пламенному Копью. Знал богатырь, что царь тот ни в огне не горит, ни в воде не тонет. Испускает он из себя пламя жаркое и пожигает всех своих врагов. На пути достал себе Еруслан славный богатырский меч-кладенец*.

Вышел он на бой с вольным царём Огненный Щит и рассёк его надвое волшебным мечом. Вынул Еруслан из развёрстой груди царя желчь и вернулся домой. Помазал богатырь этой желчью глаза отцу своему и двенадцати названым братьям. И прозрели они.

Сказка эта родилась из мифа о грозном боге-громовике. Пламенное его копьё – молния. Огненный его щит – солнце. Но свет солнца, его жёлто-золотое сияние врачует, как желчь сказочного царя. Тучи закрывали дневное светило и погружали мир во тьму, словно ослепляли его. Разбить тучи, освободить солнце, дарующее животворный свет земле, было под силу только мифическому богатырю, вооружённому волшебным мечом-кладенцом.

Сказка о славном и сильном богатыре Бове королевиче и прекрасной княжне Дружневне. Народный роман-сказка

Сказ первый. Князь Гвидон и Милиса

За горами крутыми, за лесами густыми, за морями синими в местах раздольных, средь лесов привольных в некотором царстве-государстве над рекой широкой, на берегу высоком стоял город славный – в той стране главный, и назывался он Антон. В том городе Антоне на золочёном троне сидел могучий князь Гвидон.

И вот задумал князь Гвидон Антонович жениться. А что он задумает, то и сотворит по своей воле. Призвал он к себе слугу своего Рычара Верное Сердце.

– Преданный мой слуга Рычар, – сказал князь, – прослышал я, что в тридевятом царстве, в тридесятом государстве живёт-проживает красавица красоты неописуемой и зовут её милым именем Милиса. Поезжай в это царство-государство и посватай мне Милису-красавицу. И возьми с собой сундук кованый подарков моих княжеских. Колечко золотое с камнем изумрудом такой величины, чтобы тяжелил белую ручку прекрасной Милисы. Платье парчи серебряной, шитое жемчугом. Подковки медные, а к ним сапожки сафьянные алые.

Преданный слуга Рычар Верное Сердце поклонился князю, вскочил на коня и без промедления понёсся к дальнему городу Крахмалхану, где правил отец красавицы Милисы Вездевул Вездевулович. Въехал он в ворота дубовые, проехал по мостовым каменным и остановился перед белостенным дворцом Вездевула Вездевуловича. Вошёл по ступеням каменным и поклонился хозяину низко-низко. А затем и поведал о том, с чем прибыл. Не забыл Рычар Верное Сердце поднести красавице Милисе и сундучок кованый с подарками.

Князь Вездевул Вездевулович вывел за белу ручку свою дочь Милису Вездевуловну и сказал такие слова:

– Могуч и славен князь Гвидон. Богат, умён и храбр. А уж такой красавец, что сказать немыслимо. Породниться с таким знатным женихом – большая честь для меня.

Молода ещё была красавица Милиса. Страшно ей было уехать из отчего дома. Попечалилась, покручинилась прекрасная княжна, а потом умыла своё нежное личико, утёрла его полотенчиком чистеньким и позвала своих мамушек и нянюшек, чтоб они её снарядили как следует. Пришли девушки-подружки, одевали её, златом-жемчугом украшали, песни пели подблюдные*.

А в городе Антоне князь Гвидон готовился встретить невесту. Вышел на крыльцо, вдаль вглядывается. Видит, тянется великолепный выезд. Карета Милисы вся украшена сдобными золотыми завитушками. Князь сам высадил невесту из кареты, взял ласково под руку и повёл в свои богатые палаты. А невеста-душа, ох как хороша! Маленькие ножки да аленькие сапожки. Смоляные косы, глаза раскосы. Бисер в уборе. Быстра в разговоре. Ножкой правой ступает павой*. Ножкой левой идёт королевой. Наглядеться на неё Гвидон не может. Рад-радёхонек.

А на другой день весёлым пирком и свадебку сыграли. Князь Гвидон сидел за столом рядом со своей молодой женой и потчевал её, угощал вкусными яствами. Угощал и приговаривал:

– Чай внакладку

Сладко-сладко!

Кушай-кушай, милая моя.

Чай с лимоном

В стаканчике гранёном

Кушай-кушай, милая моя.

И пирог с начинкой

Со свиной ветчинкой

Кушай-кушай, милая моя.

Похлебай окрошки

Из дубовой плошки

Расписною ложкой, милая моя.

Финики и фрукты

Кушай прямо с рук ты,

Не стесняйся, милая моя.

Вот изюм заморский.

Черпай прямо горсткой.

Кушай-кушай, милая моя.

И в меду орехи

Для еды-потехи.

Кушай-кушай, милая моя.

Свадебный пир прошёл с неслыханной пышностью. Двадцать два воеводы объелись. Тридцать три боярыни опились. А весь народ гулял ровно три недели и три дня.

И жил князь Гвидон со своей княгинею Милисою прекрасно три года, и родился у них, к общей их радости и утешению, сынок, которому дали имя Бова королевич.

Сказ второй.

Побег

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Прошло не год и не два. Бова королевич рос не по дням, а по часам и стал на удивление пригожим мальчиком. Отец учил его стрелять из лука, сидеть в седле, держать щит и копьё. Но злая судьба настигла его. Отправился охотиться на дикого вепря* князь Гвидон. Схватился с клыкастым зверем, да неудачно. Смертельно ранил его злобный вепрь. И умер князь на руках у своей неутешной жены Милисы. Остался Бова королевич сиротой. Да мал ещё был, чтобы править княжеством. Погоревала, погоревала Милиса и вышла замуж за соседнего князя Додона.

И решил коварный Додон извести Бову королевича, чтобы до скончания века самому править княжеством. Прознал об этом преданный слуга Рычар Верное Сердце. Пришёл он в покои к Бове королевичу и молвил:

– Государь мой, храбрый витязь Бова королевич, нет у тебя теперь родителя-покровителя доброго батюшки князя Гвидона. Вздумалось Додону тебя умертвить. Убежим мы с тобою в крепкий град Соломин. Придёт время, подрастёшь ты и отплатишь злодею за всё его коварство.

Тут же принялся за исполнение своего плана Рычар Верное Сердце. Выбрал двух лучших коней из всей княжеской конюшни, отобрал для обороны и охраны тридцать молодых и ловких всадников, и пустились беглецы в путь по дороге к городу Соломину. Неслись они во весь опор, опасаясь погони. И не зря. Узнавши о побеге Бовы королевича, приказал злодей Додон трубить в рог. И собралась рать великая. Разделил её Додон на отряды и послал по разным дорогам, чтобы вернее отыскать беглецов.

День, и два, и три рыскали повсюду воины злокозненного Додона. И вот один из отрядов нагнал Рычара Верное Сердце и Бову королевича. В кровавой битве погибли все всадники их. Сам Рычар еле спасся и укрылся в крепком граде Соломине. А юного Бову королевича доставили обратно и провели прямиком в светлицу князя Додона. Несчастная Милиса умолила своего безжалостного мужа сохранить жизнь Бове королевичу, её единственному сыну. И тогда Додон бросил его в темницу, решив уморить голодом. Он не велел давать ему ни есть, ни пить.

Не один день мучился жаждою и голодом юный Бова королевич. Уж и ослабел он, и смерть заглядывала ему в глаза. Мать его Милиса не выдержала такой муки любимого сына и тайком призвала к себе служанку Чернавку. Дала Милиса ей немного хлеба и кувшин воды и послала к темнице. Но проследил за Чернавкой коварный Додон. Притворно улыбнулся ей и сказал:

– Что же ты, девка Чернавка, несёшь Бове королевичу сухой хлеб и простую воду? Иди за мной, я намажу хлеб маслицем, а водицу подслащу сахаром.

Взял Додон у неё корзинку с хлебом и водой, а вынес серебряный короб, наполненный хлебом пшеничным и кувшин молока. Но хлеб тот был отравленный, а молоко настоянно на ядовитых травах. Хитрая Чернавка ничего не сказала, молча поклонилась и ушла. Но по дороге дала она кусок хлеба бродячей собаке. Та с жадностью набросилась на подачку и тут же околела. Налила она молочко бездомной кошке. Та лизнула и упала замертво. Тогда Чернавка выбросила хлеб, выплеснула молоко, а Бове королевичу отнесла то, что имела – кусок чёрствого хлеба и плошку ключевой воды. А придя в темницу, шепнула:

– Государь мой, Бова королевич, не жить тебе на белом свете, пока ты в руках у злого Додона. Беги отсюда куда глаза глядят. Я оставлю дверь темницы открытой. Бог тебе в помощь.

С тем и ушла. А Бова королевич, времени не теряя, будто радостно вылетающая из клетки птичка, вышел из темницы на свежий воздух. Никем не замеченный, он прошёл весь город и счастливо миновал городские ворота. Шёл он, шёл, близко ли, далёко ли. Солнышко его печёт, частым дождичком сечёт. День ему дорогу прокладывает. Ночь настаёт, траву-мураву под бок подкладывает. Ляжет Бова королевич на шёлкову мураву, подушкой ему – корень древесный, одеялом – туман белый, широким покрывалом – небесный свод с частыми звёздами. День идёт он, два идёт. А на третий день пришёл к морю безбрежному. Стал перед волной высокой и вдаль всматривается, где ни берега-пристанища, ни островка не видно.

Сказ третий.

Сирота-коровятник

Вдруг видит Бова королевич, плывёт по волнам корабль. Паруса распустил белые, тугие, а сам крепкий, дубовой доской одетый. Принялся Бова махать рукой, криком подзывать корабль.

А тот и пристал к берегу. То ли услышали его корабельщики, то ли воды для питья набрать хотели. Но вышли на палубу и спрашивают:

– Кто ты, парень, какая у тебя к нам надобность есть?

Бова королевич не стал называть им своего имени, а попросил:

– Господá корабельщики, люди добрые, купцы честные! Возьмите меня на корабль и свезите, куда сами плывёте. Нет у меня денег за провоз, но готов я служить вам усердно, сил своих не щадя.

Корабельщики приняли его на корабль, накормили, напоили. Приставили к делу. Быстро и ловко управился он со всем, а ещё и всё рассматривал и обо всём умно расспрашивал. Видят корабельщики, что умён он не по годам, с ухватками молодецкими. Стали они у него выпытывать:

– Ты скажи нам, молодец, кто ты, какого рода-звания, кто отец твой и мать?

А Бова им отвечает:

– Господа купцы-корабельщики, рода я простого, звания низкого. Отец мой был пастухом, а мать – прачкой. Родители мои померли, и остался я круглым сиротой без куска хлеба и без пристанища.

Посомневались корабельщики, покрутили головами, поверили – не поверили, а оставили Бову королевича на корабле. Снялись они с якоря, подняли паруса и пустились в путь. Полетел корабль, что птица-синица, по сине морю-океану за тридевять земель, в тридесятое царство, в тридевятое государство. Повезли купцы товары дорогие.

Плыли корабельщики, плыли, да и приплыли в град великий Андрон. Причалили к берегу, товары стали выгружать. А правил в том городе по чести и по совести доблестный князь Зензевей. Как прослышал Зензевей Андронович про корабль, так и послал вельмож справиться, кто пожаловал да зачем, из какого царства с какими вестями, с какими товарами.

Лишь взошли на корабль знатные вельможи, тут и попался им на глаза Бова королевич. Сроду такой дивной красоты да осанки молодецкой они не видывали, разговору такого приятного не слыхивали. Засмотрелись, заслушались, заговорились вельможи и про всё на свете забыли. Возвратились они к Зензевею Андроновичу, стал он их расспрашивать про товары да про корабль, а у них только и разговору, что о прекрасном отроке, его дивной красоте и занятной беседе.

Рассердился на них князь за нерадивость и сам решил отправиться на корабль, своими глазами глянуть на привезённые товары, а заодно и на чудесного молодца, своими ушами услышать его умные разговоры. Но стоило ему ступить на корабль, как и сам он забыл обо всём, увидевши Бову королевича. Загляделся на него, заслушался его разговоров.

– Скажи мне, – обратился князь Зензевей к Бове королевичу, – какого ты рода, какого звания и назови имя своё.

А Бова королевич и перед князем не пожелал открыться и отвечал тем же манером, что и ранее корабельщикам:

– Роду я простого, звания низкого. Отец мой был пастухом, мать – прачкой. А зовут меня Коровятником. Остался я сиротой и пошёл служить к корабельщикам. Они меня пригрели, приласкали, к работе приставили.

Стал тогда князь Зензевей Андронович просить корабельщиков, чтобы отпустили они так приглянувшегося ему молодца. Но те ни в какую.

– Он, – говорят, – очень уж нам по душе. Мы его своему ремеслу обучим, к делу приставим. А у тебя, князь, какая ему работа?

Разгневался князь Зензевей Андронович. Не привык он к супротивным речам. Топнул ногой и пригрозил корабельщикам, коли не отпустят с ним Коровятника, товары их отнять, а корабль потопить. Зато, если согласятся, то обещал он наградить их златом-серебром, а торговать позволить по всем базарам города Андрона. Прикинули корабельщики, что спорить с могущественным князем негоже, да ещё в его стольном граде, и ударили с ним по рукам.

Зензевей Андронович тотчас же приказал щедро отсыпать корабельщикам злата-серебра и позволил им торговать безданно-беспошлинно на всех площадях и базарах города. А сам, посадив на коня Бову королевича, поспешил в свои палаты. Там усадил он юношу насупротив себя, сказал ему ласково:

– Коли ты роду незнатного, то послужи у меня сначала на конюшне. Назначаю тебя главным княжеским конюхом.

Низко поклонился Бова королевич князю, сердечными словами поблагодарил его и отправился на конюшню.

Сказ четвертый.

Дружневна Зензевеевна

Скоро бабушка блины печёт, да не скоро опара поднимается. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Долго ли, мало ли служил на конюшне Бова королевич, про то не ведаем. Но известно, что работа у него ладилась. Кони всегда сыты-здоровы, подковы не сбиты, сбруя кожи новой, скрипящей, украшения серебряные блеском блестят, колокольчики мелким звоном рассыпаются, рессоры каретные* – что тебе подушки пуховые, упруги, да мягко ехать, колёса не скрипят – смазаны дёгтем. Исправлял он должность свою хорошо. За то его и князь, и конюхи на конюшне, и кони ездовые любили и привечали.

Однажды дочь Зензевея Андроновича – прекрасная Дружневна Зензевеевна выглянула из окошка своей светлицы, увидала Бову королевича и, хоть был он одет в простой казакин* да грубые сапоги, тут же и пленилась его красотой. Стала она расспрашивать нянюшек и мамушек, кто это такой. Они побежали, разузнали да и доложили ей:

– Это Коровятник, батюшки твоего конюх. Сирота безродная, низкого звания, роду незнатного. Негоже тебе с ним и знаться.

Но у княжны и норов княжеский. Пошла она к батюшке своему и просит:

– Отдай мне, государь мой батюшка, Коровятника в услужение.

А князь Зензевей ни в чём не мог отказать любимой дочери, да и приятно ему было, что по душе пришёлся ей его найдёныш. Послали немедленно за Бовою и объявили ему волю княжескую: оставить конюшню и жить с этих пор в палатах, прислуживать княжне Дружневне за столом да во всём ей угождать, чего бы ни потребовалось исполнить.

Стал служить у княжны Дружневны Бова королевич. Одели его в новое ливрейное платье*, шитое золотыми галунами*, причесали, и предстал он в таком обличье перед Дружневной.

Она поглядела на него и недоверчиво покачала головой.

– Нет, – сказала она, – птицу узнают по полёту. Не похож ты на простого Коровятника. Должно быть ты всё же происхождения знатного.

Зарделся Бова королевич, что красна девица, но ничего не ответил. Не стала княжна больше его расспрашивать, а велела прислуживать сегодня на большом пиру, куда съедутся из разных стран, царств и княжеств к ним знатные молодые люди искать её руки.

И верно, вскоре стали подъезжать ко дворцу всадники один прекраснее и богаче другого. У того перья на шлеме от хвоста райской птицы. У другого грива коня увита невиданными цветами. У третьего и подавно копьё из китайского ароматного дерева* и прочности необыкновенной. А придворных да прислужников с ними столько, что и не счесть. И всех напои, накорми, спать уложи. Сущий переполох поднялся во дворце князя Зензевея Андроновича. Все суетятся, веселятся, шныряют туда-сюда. Только княжна Дружневна печальна. Не желает она идти замуж ни за принца заморского, ни за пышного султана, ни за царя всемогущего. А мил ей прислужник её Коровятник. Но как скажешь о том отцу? Ни за что не отдаст он свою дочь за простого конюха, юношу рода незнатного, звания низкого.

А Зензевей Андронович тем временем распорядился устроить пир для званых гостей. В самой большой зале средь колонн каменных расставлены были столы обильные. Изюмы турецкие. Сыры немецкие. Квасы душистые русские. Вина искристые французские. Окорока копчёные. Яблоки мочёные. Пироги подовые*. Пряники медовые. Огурчики зелёные, а грибки солёные. Лещи, уточки да щи суточные*. А самым главным, царским блюдом был лебедь жареный, травами-укропами украшенный. И внёс его самолично Бова королевич в ливрейном своём галунами шитом камзоле.

Все разом загляделись на него, так он был хорош да пригож. Но злобно глянул на Бову один из главных женихов, князь Мракобрун из города Бурунды. Он заметил, какими глазами смотрит на простого слугу княжна Дружневна и решил поскорей добиться её руки.

Не медля ни часа, подошёл он к Зензевею Андроновичу и с поклоном посватался за прекрасную Дружневну Зензевеевну. Князь поведал дочери о просьбе Мракобруна, но та наотрез отказалась. Оскорблённый таким отказом, гордый и сильный князь Мракобрун взъярился и уехал с пира, ни с кем не попрощавшись.

Вернулся он в свой город Бурунду и стал готовиться к войне, желая отомстить князю Зензевею и взять в жёны его дочь силою.

Сказ пятый.

Сметённая рать

Четыреста тысяч войска собрал мстительный Мракобрун и подступил под самые стены города Андрона. Выехал он впереди своего войска, натянул тугую тетиву лука и пустил стрелу к самому порогу княжеского дворца. А к наконечнику той стрелы калёной было привязано грозное письмо. И гласило оно вот что:

«Достославный князь Зензевей Андронович! Честью прошу тебя отдать мне в жёны прекрасную Дружневну. А коли не исполнишь моего желания, то разорю я твой город Андрон до основания, тебя полоню, а дочь твою неволей возьму за себя замуж.

Князь Мракобрун»

Прочитал это письмо Зензевей и решил дать бой наглому Мракобруну. Вывел за стены города большое войско и сразился с неприятелем. Но Мракобрун, воин закалённый, разбил отряд князя Зензевея и вошёл в город. Пришлось Зензевею Андроновичу покориться и пообещать Мракобруну отдать дочь ему в жёны. Нетерпеливый Мракобрун тут же начал готовиться к свадьбе. В честь будущей жены он устроил в поле за стенами города весёлые потехи, скачки и состязания богатырей. Его воины чувствовали себя победителями и грубо насмехались над жителями града Андрона.

– Вы жалкие трусы! – выкрикивали они. – Никто не осмелится выйти и сразиться один на один!

Прослышал про всё это Бова королевич и пошёл к прекрасной Дружневне.

– Государыня моя, прекрасная княжна Дружневна, – сказал он. – Мракобруновы воины за городом на копьях потешаются, наших людей ратных поборяют и вдобавок над ними же насмехаются. Обидно слышать и горько видеть это. Позвольте мне взять меч и коня и ехать в поле с недругами ратовать, себя показать и их посмотреть, силами с ними помериться.

Дружневна даже руками на него замахала. Ну какой воин из Коровятника, который и меча, наверное, в руках не держал, и копьё только из окошка конюшни видел?

– Нет, нет! – вскричала она. – Я не дозволю тебе ехать в поле. Ты ещё очень молод. Рука твоя слишком слаба, да и не привыкла владеть мечом. Ну, если тебя ранят? Ну, если тебя убьют? О, это меня очень и очень опечалит!

Запретила княжна Бове королевичу уходить из дома и велела выкинуть из головы такую глупую удаль. Закручинился Бова, пошёл на конюшню. Сидит и думает: «Была не была, а я тебя, Дружневна, не послушаюсь. Выеду в поле ратное и с врагами переведаюсь».

Но где взять меч? В кладовых князя мечей и копей видимо-невидимо, да без ключа их не отомкнёшь. Побродил Бова по конюшне, пошарил по углам. Глядь-поглядь, а в углу стоит большая конюшенная метла. Не долго думал богатырь. Схватил он метлу, вскочил на коня – да и был таков!

Вот скачет Бова королевич на коне с метлой наперевес, люди отворачиваются, чтобы не прыснуть со смеху ему прямо в лицо, не обидеть молодца. Он тем временем выехал из городских ворот и направил коня прямиком на ратное поле. Там воины мракобруновы похаживают, мечами помахивают, на бой смельчаков вызывают. Только уж не осталось таких храбрецов, кто против них выступит. Тогда Бова на своём невидном коньке на середину поля выехал, пыль поднял, метлой взмахнул и крикнул:

– Эй вы, воины храбрые, богатыри сильные, выходите на меня! Силами померимся, храбростью поспорим!

Хохот поднялся среди мракобруновых воинов. Корчатся они от смеха, за животики хватаются.

– Ну, – смеются, – уморил! С метлой да против копий! Безусый да супротив закалённых воинов! Голова курчава, да очень дырява. Куда конь с копытом, туда и рак с клешнёй! Дунь на тебя, ты и рассыплешься! Ха-ха-ха!

Не вытерпел Бова королевич таких насмешек, пришпорил пятками коня, поднял метлу и понёсся сломя голову в самую гущу хохочущих воинов. Не успели они и ахнуть, как взмахнул Бова королевич метлой. Пошла метла мести. Пройдётся по рядам разок – десяток супостатов* скосит. Просвистит другой – так и двух десятков как не бывало. Хватились воины мракобруновы, да поздно. Вихрем носится по полю Бова королевич, грозой на них налетает, молнией мелькает его метла. Часу времени не прошло, а уже поле покрыто мракобруновыми воинами, что скошенной травой.

Дошёл до Мракобруна слух о том, как потешается за городом Бова королевич. Пошёл он к Зензевею Андроновичу и сказал ему:

– Государь, прикажи унять своего Коровятника, не то он всех моих воинов покалечит. Пошли ему приказ, чтобы оставил потехи воинские и немедленно вернулся домой. Не то я сам выйду против него, тогда уж несдобровать этому Коровятнику.

Услыхала такую угрозу княжна Дружневна и тоже взмолилась:

– Государь мой батюшка, не гневайся, прикажи ему вернуться.

Желание княжны было исполнено. Послал Зензевей Андронович гонца с такой грамотой:

«Повелеваю холопу моему Коровятнику покориться и поворотить коня своего головой к городу, хвостом к полю ратному. Князь андроновский Зензевей»

Не мог ослушаться такого грозного приказа Бова королевич. С досадой повернул он коня мордой к городу, а хвостом к полю ратному и поскакал домой, так и не побивши до конца рать мракобрунову. Только не пошёл он ни во дворец князя, ни в палаты княжны Дружневны. А отправился прямо в конюшню. Поставил на место метлу, завёл конька своего в стойло, а сам залёг спать. И заснул он таким богатырским сном, что целых девять дней и девять ночей не могли его разбудить, как ни трясли, ни теребили.

Сказ шестой.

Толстобрюх и Лукопёр

Беда не приходит одна. Пока спал беспробудным богатырским сном Бова королевич на соломенной подстилке на конюшне, подступил к стенам города салтан Лукопёр с несметным войском. Страшного вида был этот воин. Силы немыслимой – сто пудов одной рукой поднимал. Росту огромного, голова была с большой пивной котёл, в плечах косая сажень, а между глаз ладонь лежмя укладывалась. И прозывался он по своей силе и огромности Толстобрюхом.

Был тот Лукопёр Толстобрюх одним из женихов княжны Дружневны. Добром не получил он её руки, так решил силой завоевать. Стал он угрожать Зензевею Андроновичу город спалить, жителей его в полон увести, а самого князя вместе с укрывшимся за стенами Мракобруном заковать в кандалы. Стал князь Зензевей думать думу крепкую. Подумал, подумал, да и решился. Собрали они вместе с Мракобруном, зятем его наречённым, всё войско, какое нашлось в городе, и выступили за ворота. Но малой горсткой казалось войско Зензевея перед несметными тучами воинов лукопёровых. Да и сам Толстобрюх целого войска стоил. Не стал он выдвигать вперёд отборные свои отряды, а вышел на бой один. Смеясь над ничтожными силами своих неприятелей, салтан Лукопёр не удостоил даже сражаться с ними как следует, а обратил копьё своё тупым концом и принялся поражать целые тысячи. Не выдержали такого напора воины князей Зензевея и Мракобруна, показали грозному противнику свои спины и хвосты коней и бегством спаслись за крепкими стенами города. А самих князей Лукопёр Толстобрюх вышиб из седла, и повалились они на землю, как два снопа. Заковали их в цепи и бросили в пустой шатёр.

Стал под городом Лукопёр, решил взять его осадой. А Бова королевич всё спит сном непробудным, ни шума битвы, ни конского ржанья, ни плача жён городских не слышит. Пришла тогда на конюшню сама княжна Дружневна, ласково погладила Бову королевича по волосам, тот разом и проснулся.

– Долго ты спишь, Коровятник, – сказала ему печальная княжна, – не знаешь, какое несчастие, какая беда свалилась на нас. Под город подступил страшный богатырь Лукопёр. Побил он множество нашего войска, а батюшку моего – твоего господина князя Зензевея Андроновича в полон взял. Хочет этот противный Толстобрюх на мне жениться.

Как прослышал те последние слова княжны Бова королевич, так и вскочил на ноги. Глаза его горели гневом, брови грозой сошлись, пальцы сами в кулаки сжались.

– Государыня, прекрасная княжна Дружневна! – воскликнул он. – Дозволь мне выехать в поле ратное, побиться и померяться силами с Лукопёром. Отобью я у этого Толстобрюха охоту приходить к нам в другой раз, обижать моего благодетеля князя Зензевея Андроновича, за тебя, княжна, свататься.

Попыталась Дружневна отговорить его от безрассудного боя, пугая и силой, и несокрушимостью Лукопёра, но стоял на своем Бова королевич, мол, решился он выручить из беды её батюшку или положить за него голову свою. Нечего делать, согласилась княжна.

– В кладовых отца моего, – сказала она, – много лежит доспехов богатырских и мечей острых. И ещё есть в конюшне дивный конь. Стоит он по колена в земле, заперт за дверьми железными с запорами чугунными. Никто до сих пор не осмеливался объездить этого коня. Дожидается он руки богатырской, посвиста молодецкого. Сможешь его позвать – будет служить тебе верой и правдой. А зовут того коня Чёрный Вихорь. Есть в наших кладовых и заколдованный меч-кладенец. И зовётся он Меч-Голова-С-Плеч. И нет на белом свете меча лучше этого.

Связавши так, приказала княжна отомкнуть княжескую кладовую и принесла Бове королевичу доспехи. Двенадцать человек несли богатырские латы. Двенадцать человек несли шлем пернатый. Двенадцать дюжин человек несли меч-кладенец. Одной рукой, словно пёрышко, поднял этот меч Бова королевич, надел шлем пернатый, облёкся в богатырские латы. Потом вышел на середину двора и свистнул посвистом молодецким. Услышал тот посвист неукротимый конь Чёрный Вихорь, ударил грудью в двери железные, сломал запоры чугунные и встал перед Бовой, как лист перед травой. Бова королевич стал охорашивать коня, погладил его по спине, по крутой шее. Заржал весело Чёрный Вихорь, засверкал глазами, затряс своею волнистой гривой. Почувствовал он руку богатырскую. А Бова королевич оседлал его и уж было собрался ехать в поле ратное, да прекрасная Дружневна взяла коня за повод и остановила Бову.

– Едешь ты на дело ратное, на побоище смертное, – молвила она, – и не известно со щитом вернёшься или на щите*. Вдруг сложишь там голову, а я про тебя правды так и не узнаю. Скажи, какого ты роду, звания, как твоё имя. Не верю я, что прозываешься ты, богатырь славный, Коровятником.

– Ладно, – согласился Бова, – расскажу я тебе, княжна, всю правду-истину, но прошу тайны этой до поры до времени не открывать никому. Зовут меня Бова королевич, а роду я княжеского, отец мой славный князь Гвидон, а матушка – прекрасная Милиса Вездевуловна. И стольный град мой – Антон.

– Ах, – воскликнула княжна Дружневна, – не обманули меня мои догадки!

Потом она застыдилась, закраснелась и, потупив

очи, молвила:

– За твоё признание, милый Бова королевич, заплачу и я словами безыскусными. Не посмейся надо мной, храбрый витязь, но люблю я тебя всем моим девичьим сердцем. И не соглашусь выйти замуж ни за кого, кроме тебя. Если, конечно, ты сам того пожелаешь, – добавила она и вздохнула трепетно.

Склонил голову Бова королевич и отвечал ей почтительно:

– Красота твоя, княжна, несказанная, нельзя не любить тебя. Я не смею и мечтать о тебе. Но что будет, то и будет, а теперь я должен поспешить на помощь твоему батюшке – моему благодетелю, князю Зензевею Андроновичу.

Сказав это, Бова королевич пришпорил коня ретивого, а тот полетел с седоком своим, как стрела из лука, и, перескочив городскую стену, понёсся по полю к шатрам неприятельским.

Сказ седьмой.

Коварный Мракобрун

Выехал Бова королевич на холм высокий и крикнул:

– Эй, Лукопёр Толстобрюх, выходи на смертный бой!

Выглянул Лукопёр из шатра, увидел совсем юного витязя. Засмеялся могучий салтан и почёл за стыд с таким сразиться.

– Вот так богатырь с боку штырь, сам с вершок, а конь с горшок! – хохотал Толстобрюх. – На одну ладонь его посажу, другой прихлопну. О-хо-хо, от смеху лопну!

Отсмеялся он и выслал против Бовы королевича самого своего захудалого воина. Свистнул Бова молодецким посвистом, гаркнул богатырским покриком, и противник его с позором с коня скатился, убрался восвояси. Свёл сурово брови Лукопёр и выслал на бой своего наипервейшего богатыря. Понёсся тот прямиком на Бову королевича. Но конь Чёрный Вихорь грудью сшиб коня богатыря Лукопёрова, а Бове и копья-то не пришлось поднять.

Взъярился Лукопёр Толстобрюх.

– Как? – вскричал он. – Какой-то конёк-горбунок, какая-то сивка-бурка одолела моего самолучшего богатыря? Ну, держись, витязь Вершок!

Вскочил он на своего тяжелоногого коня и полетел во весь опор навстречу Бове королевичу. Громадное его копьё нацелилось прямо в грудь юному богатырю. Борода его вилась чёрной тучей. Съехались богатыри и разом ударились острия копий в их сверкающие латы. Брызнули искры, дрогнула земля, эхо откликнулось в дальнем лесу. Так страшен был удар Лукопёра, что копьё его разлетелось вдребезги, но не смогло пробить крепкого панциря. Копьё Бовы королевича упёрлось в грудь Толстобрюха и так потрясло его, что потемнело у него в глазах, а руки опустились. Не медля ни секунды выхватил Бова меч-кладенец и рассёк Лукопёра до самого седла.

Увидели воины своего князя разрубленным пополам и дрогнули. А Бова королевич стал побивать их десятками, сотнями, тысячами. Бил он войско вражеское пять дней и пять ночей без роздыху. Сколько он побил, столько и конь его Чёрный Вихорь потоптал копытами. Уцелевшие воины бросились врассыпную и бежали до самого берега морского, а там и дальше до своего города салтанского, княжества Рагильдяйского.

Оставили они второпях все шатры свои с провиантом и разными оружиями. Бова королевич разыскал шёлковый шатёр, в котором томились связанные по рукам и ногам Зензевей Андронович и Мракобрун. Он тотчас освободил их от пут, и они все трое, сев на коней, поскакали в стольный город Андрон. С великими почестями, с ликованием, с величальными гимнами встречены были они. А Бова королевич особенно.

Но был Бова королевич всего-навсего прислужником княжны Дружневны. Никто, кроме неё, и не ведал, что он княжеского знатного роду. А потому тишком да пешком отправился он на конюшню и поставил своего огненного коня Чёрного Вихоря в его стойло за железной дверью, чугунным запором запертой. Налил он ему в серебряное корыто родниковой чистой воды, насыпал в золотые ясли отборного зерна и сказал:

– Низкий поклон тебе, конь богатырский. Ты хвостом след устилаешь, горы промеж ног пропускаешь. Бежишь, земля под тобой дрожит, из ушей твоих полымя* пышет, из ноздрей дым столбом. Без тебя не одолеть бы мне вражьей рати. Прости, что снова замкну тебя на запоры чугунные. Но коли свистну посвистом молодецким, явись передо мной, как лист перед травой.

И конь Чёрный Вихорь ударил копытом в пол, встряхнул гривой, закивал головой. Давно он ждал настоящего седока и теперь уж никого не захочет признавать, кроме Бовы королевича.

Спокойно уснул на конюшне Бова королевич. Но не дремал коварный Мракобрун. Понял он, что надо поскорей избавиться от ненавистного Коровятника, иначе не видать ему Дружневны. Да и завидовал он тому, что не ему довелось спасти Зензевея Андроновича. Не мог Мракобрун победить Бову королевича в открытом бою, и решил извести его хитростью. А злодейство да коварство, как придут на царство, так и беду ведут на поводу.

Не думал, не гадал, ни о чём не ведал Бова королевич, а беда уж подкрадывалась к нему. Нашептал Мракобрун Зензевею Андроновичу, что, мол, не след ссориться с салтанством князя Лукопёра. Вступил там на престол сын его салтан Салат Лукопёрович и собирается мстить за отца своего, идти с несчётным войском на город Андрон.

– Пошли, государь, в далёкое салтанство нашего Коровятника. Он воевал с Лукопёром, ему и мира просить. А я самолично письмо напишу к тамошнему Салату Лукопёровичу. Коровятник-то небось и грамоте не обучен.

Согласился князь Зензевей, призвал к себе Бову королевича и вручил ему письмо, написанное Мракобруном и запечатанное золотым перстнем. Не знал князь, не догадывался Бова, что в том письме. Да и мы до поры не станем заглядывать в него.

А Бова королевич поклонился почтительно князю, взял письмо, заложил его в шапку и вышел вон. Потом оседлал доброго коня своего Чёрного Вихоря, перепоясался мечом-кладенцом и пустился в путь-дорогу.

Сказ восьмой.

Сума да тюрьма

Ехал Бова королевич пять дней и пять ночей тёмными лесами, под ходячими облаками, под частыми звёздами, под луной ночной, под красным солнышком. Приехал он наконец в пустыню необозримую, бесплодную, где лишь пески зыбучие и ни кусточка, ни деревца, ни жилья человеческого. Солнце жаркое во всё небо разрослось, всю тень на земле спалило, пески раскалило, всюду своим лучом горячим достало. Латы Бовы королевича жаром пышут, жажда его мучит, а вокруг ни ручейка, ни родника, ни лужицы дождевой.

Вдруг видит Бова, стоит посреди песков старичишка, сам с вершок, голова с горшок, бородой в песок. Стоит он и пьёт из кружки. Подъехал к нему Бова королевич и говорит:

– Бог в помощь, дедушка, как вас кличут-величают?

А старичишка в ответ:

– Никак меня не кличут-величают, а зовусь я Пилигримом. Странник я. Сегодня здесь, а завтра, глядишь, и нету меня на этом месте.

– Что же это вы пьёте, дедушка Пилигрим? – спрашивает Бова.

– Я пью воду из кружки, – отвечает Пилигрим. – И тебе дам напиться, храбрый витязь.

Достал старичишка из своей дорожной котомки кувшин медный и поднёс Бове кружку. Тот залпом выпил воду, вернул кружку и поблагодарил старичишку за одолжение. Да не знал Бова королевич, что в кувшине том медном была вода с подмешанным в неё сонным зельем. Не успев отъехать от старца и десяти шагов, Бова королевич зашатался в седле – одолела его сильная, непреодолимая дремота. Упал с коня он и заснул крепким сном. Но уж если спал Бова королевич, то не меньше, чем девять дней и девять ночей.

Проснувшись, увидал Бова, что нет при нём ни коня, ни меча-кладенца. Догадался он, что хитрый старец Пилигрим опоил его сонным зельем, украл меч-кладенец и увёл коня богатырского. Горько посетовал на судьбу Бова королевич, помянул недобрым словом злого колдуна и похитителя, да нечего делать. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Пришлось ему, пешему и безоружному, брести куда глаза глядят по бесплодной пустыне. Шёл он долго путём неведомым, дорогою неизвестною и пришёл наконец к городу великому.

Вошёл он в городские ворота и спросил у первого встречного, как прозывается этот город и кому принадлежит.

– Как? – удивился прохожий. – Ты не слышал о славном Рагиле, стольном городе салтанства Рагильдяйского, коим правит достославный салтан Салат Лукопёрович?

Обрадовался Бова королевич, что достиг цели, и, не мешкая, отправился прямиком ко дворцу салтанскому. Вручил он письмо лично Салату Лукопёровичу, не ведая, что в том письме написано. Развернул салтан письмо и прочёл:

«Податель сего письма и есть тот самый богатырь, что убил отца твоего Лукопёра и истребил его многочисленное войско!»

– Ага! – злорадно вскричал Салат Лукопёрович. – Вот ты и попался мне в руки, погубитель отца моего! Сам пришёл ко мне, но не уйдёшь отсюда живым!

Вызвал он воинов-нукеров* с кривыми саблями и приказал им:

– Берите этого неверного и казните его!

И повели Бову королевича казнить на площадь. Брёл он и думал: «Вот и отплата мне за все подвиги мои. Злодей Мракобрун послал меня на верную смерть, на погибель неизбежную. Никакой за мной вины нет, никакого преступления я за собою не ведаю. Неужто так и погибать мне смертию позорной? А коварный Мракобрун женится на Дружневне и станет жить-поживать спокойно и ненаказанно? Нет, должен я защитить себя. Побивал я тысячи, авось и с дюжиной справлюсь».

И только он это подумал, как влилась в него решимость и сила необъятная. Выхватил он саблю у одного из нукеров и пошёл работать ею направо и налево. Направо взмахнёт – ухнет, налево взмахнёт – крякнет. Глядь, все стражники лежат, как трава скошенная, под корень подрезанная.

Освободился Бова королевич и пустился бегом из города. Миновал городские ворота и уже было направил стопы свои в сторону безжизненной пустыни, где другим жизни нет, а он свою жизнь может спасти. Но не долго наслаждался он свободою.

Прослышал Салат Лукопёрович о побеге пленника, велел трубить в рога, скликать воинов. Стотысячную рать выслал в погоню за Бовой королевичем. Бился с ними, бился богатырь, пока не выбили у него из рук меч. Многих побил, но и его пленили, связали и привели обратно в город Рагиль пред грозные очи салтана.

– Ты хотел уйти от меня, – вскричал Салат Лукопёрович, – но не уйти тебе от тюрьмы. Заточу тебя в темницу и уморю голодом!

И связанного, скованного Бову королевича бросили в темницу.

Сказ девятый.

Сияющий корабль

Темница, в которую бросили Бову королевича, была когда-то кладовой оружия. Но давно уж отсырел этот подвал, а мечи, копья да булавы превратились в гору ржавого железа. А салтан ещё и распорядился завалить дверь камнями и землёй, чтобы никогда уж Бова королевич не вырвался на свободу. Осталось только маленькое затянутое паутиной оконце в потолке, через которое спускали на верёвке пленнику раз в неделю кувшин с водой да кусок хлеба.

Прошла неделя, другая, третья. Бова королевич не терял надежды. И времени не терял. Он копался в груде ржавого оружия, находил то наконечник копья не совсем заржавленный, то меч с отломанным остриём, весь покрытый ржавыми язвами. Точил он их, чистил песком, выправлял зазубрины. Из меча кинжал делал, из секиры – топорик, на древко копья насаженный, из остатков щитов латы мастерил.

Наконец вспомнил о своём пленнике Салат Лукопёрович и решил в праздничный день повеселить народ казнью богатыря. Послал он к темнице шестьдесят воинов за Бовой, а сам сел у окна и стал ждать. Воины не могли отвалить от двери громадные камни и принялись расширять отверстие в потолке. Когда дыра стала такой широкой, что в неё мог пролезть человек, опустили в темницу лестницу и стали один за другим спускаться вниз. Но на то и темница, что темно в ней, ни зги не видно*. Слабый свет сверху только чуть разогнал тьму. А Бова королевич стал под самой лестницей и каждого, кто спускался по ней, закалывал кинжалом, рубил топориком. Так всех воинов одного за другим и перебил.

Быстро поднялся он по лестнице из душной темницы, прокрался к воротам и ушёл из города Рагиля. Но теперь подался он в другую сторону, по той дороге, что привела его к морю.

Тут Салат Лукопёрович, заждавшийся своих воинов, всполошился, обнаружил побег пленника и пустился сам во главе войска в погоню. А Бова королевич увидел у берега большой корабль и попросился к корабельщикам принять его на борт. Поразмыслили корабельщики и согласились.

Но едва корабль отплыл немного от берега, явился Салат Лукопёрович со своим войском.

– Отдайте мне моего пленника! – взревел салтан. – Не то отниму все ваши товары, корабль потоплю, а вас самих казню!

Засмеялись корабельщики. Очень уж их развеселила угроза Салата Лукопёровича.

– Сначала попробуй догнать! – крикнули они.

Ветер надул паруса, корабль птицей полетел по волнам и только и видел его разъярённый салтан. Вышли они в сине море-океан и на лёгких парусах поплыли в те земли, куда влекла их торговая доля. Плыли они, плыли, как увидели наконец вдали город. Сияли в лучах солнца его златоверхие терема, гомоном гомонила просторная гавань, скрипели снасти стоящих в ней судов, гудели и звенели медные колокола на звонницах церквей.

Стал корабль на якорь против берега. Окружили его рыбацкие лодки, стали рыбаки рыбу предлагать. Гости-корабельщики накупили рыбы, а Бова королевич принялся расспрашивать рыбаков, что это за город такой, кто в нём правит?

– Город этот, – отвечали рыбаки, – зовётся Бурунда, а княжит в нём князь Мракобрун.

– Не тот ли Мракобрун, что сватался за дочь Зензевея Андроновича? – спросил Бова.

– Тот самый, – закивали рыбаки. – И женится завтра на прекрасной Дружневне, которая только вчера прибыла сюда по воле своего батюшки.

Как услышал те слова Бова королевич, так и заторопился на берег. А севши в лодку к рыбаку, стал прощаться с корабельщиками:

– Спасибо вам, братья-товарищи корабельщики, что довезли меня. Прощайте и не поминайте лихом. А я за добро ваше добром и отплачу когда-нибудь.

Налёг рыбак на вёсла, поскакала лодка по волнам, а Бова королевич всё глядел и глядел на богатый город Бурунду, стоящий на поле-поляне, на высоком кургане.

Сказ десятый.

Три зелья

Вышел на берег Бова королевич и, не мешкая, отправился прямиком в город Бурунду. Вдруг видит, по дороге впереди него тащится тот крохотный старикашка, что украл у него меч-кладенец и увёл коня. Ухватил он его за бороду, поднял над землей и потряс со всей своей силой богатырской. Взмолился старикашка:

– Отпусти меня, великодушный рыцарь! Возвращу я тебе всё украденное, а вдобавок научу всяким колдовским премудростям. А взял я у тебя меч и коня по наущению Мракобрунову. Но не принесли они ему счастья. Меч оказался тяжёл для его руки, а конь богатырский не дал себя седлать, искусал конюхов, побил их копытами. Меч твой кладенец Мракобрун велел закопать вон под тем дубом, чтобы никому он не достался. А конь стоит в конюшне его, привязанный на двенадцати цепях, за двенадцатью дверьми железными. Но стоит тебе подойти к дверям конюшни и свистнуть посвистом молодецким, гаркнуть покриком богатырским, как Чёрный Вихорь сам к тебе выбежит. А за вину мою перед тобою подарю тебе три зелья чудные.

Отпустил Бова старикашку, поставил его на землю, а тот выкопал меч-кладенец и вернул его богатырю. А ещё вынул из котомки три мешочка холстяных с тремя зельями – белым, чёрным и зелёным.

– Если всыплет человек белого зелья в воду и умоется ею, – сказал старикашка, – то станет молод и красив собою. Чёрное зелье делает человека старым. А третье зелье – зелёное – если растворить в воде да выпить, то уснёшь так крепко, что не смогут разбудить тебя девять дней и девять ночей.

Взял Бова королевич меч-кладенец, прицепил его к поясу, положил в карман три заветных мешочка с зельем и пошёл дальше. Видит, стоит у дороги нищий в рубище и просит подаяния.

– Нет у меня денег, – сказал Бова королевич, – но готов я с тобой поменяться платьем. Отдай мне своё худое, а возьми моё хорошее, цветное.

Бедняк обрадовался такой выгодной мене, снял тотчас с себя ветхую одежонку, отдал её витязю, а сам обрядился в его платье. Бове королевичу только того и нужно было. Надел он на себя чёрное рубище нищего, свернул к первому попавшемуся колодцу, там умылся водою с чёрным зельем и вдруг сделался с виду дряхлым стариком с длинною бородою. Глянул он в зеркальную воду колодца и не узнал в этом морщинистом старце себя – молодого и прекрасного юношу.

Таким нищим стариком и пришёл в город Бова королевич. Добрался он до княжеского дворца и пошёл первым делом на поварню.

– Господа повара, – сказал он, – будьте милостивы, накормите меня, старика. Два дня крошки во рту у меня не было, еле хожу от голода.

– Здесь у нас милостыни не подают, – сказал главный повар, – а ступай-ка ты на задний двор. Там княжна Дружневна оделяет вашу нищую братию деньгами по случаю своего вступления в супружество с нашим великим князем  Мракобруном.

Послушно повернулся Бова королевич и отправился на задний двор. А там народу тьма-тьмущая. Нищие толкаются, пихаются, теснятся, бранятся, желая поскорее протиснуться к Дружневне и получить свою долю подаяния. Бову королевича толпа нищих встретила ропотом и ворчанием: не по душе им пришлось появление нового собрата. Они стали его отталкивать, не давать проходу. Увидел Бова королевич, что не возьмёшь здесь ни честью, ни лаской, а только таской*. Показал он свою силу богатырскую, расшвырял обидчиков, и толпа присмирела. Дали нищие Бове дорогу, и он очутился перед княжной Дружневной.

– Государыня моя, прекрасная и добродетельная княжна Дружневна, – пропел он старческим голосом, – подай старику дряхлому милостыню щедрую, подай в память Бовы королевича, храброго и могучего богатыря, твоего бывшего прислужника.

Как услышала княжна Дружневна имя Бовы, так и застыла, вспыхнула вся. Щёчки её зарделись, глазки засияли, а ручки её белые задрожали. Чуть было не выронила она короб с милостыней. Поскорей передала его служанке и просила её раздавать нищим подаяние. А сама, взяв старика за руку, пошла с ним на заднее крыльцо, где никто не мог услышать их разговора, и спросила:

– Скажи мне, дедушка, что ты слыхал о Бове королевиче, где встречал его, откуда имя это знаешь?

И смотрит-смотрит на него во все глаза, да узнать-то не может. Какое там! Разве угадаешь в этом немощном хилом старце юного богатыря? А Бова королевич отвечает ей старческим своим дрожащим голосом:

– Государыня моя, княжна Дружневна, брошен был я в одну темницу с Бовой королевичем. А было это в городе Бурунде, в салтанстве Салата Лукопёровича, сына богатыря Лукопёра, который сватался за тебя и которого порубил Бова в честном открытом бою.

Всполошилась Дружневна, всплеснула руками.

– Где же, где же теперь Бова королевич? – воскликнула она. – Неужто так и томится в тюрьме?

– Нет, – отвечал ей старинушка, – вместе бежали с ним из темницы, долго шли одной дорогой, а потом расстались: он пошёл направо, я налево. Где он теперь, не знаю. Но не дай Бог завернуть ему сюда, в город Бурунду, здесь его наверняка Мракобрун снова заточит в тюрьму. Да и ты, государыня моя, думаю, не обрадуешься. Ведь он может помешать твоей свадьбе.

Прижала ладони к груди княжна, слёзы наполнили её светлые глаза.

– Как же ты ошибаешься, добрый старинушка, – всхлипнула она. – Если бы появился здесь Бова королевич, то я, не раздумывая, убежала бы с ним к моему родителю Зензевею Андроновичу. А если бы знать мне, где он сейчас, то побежала бы к нему хоть на край света.

Услышал эти слова Бова королевич и обратился к Дружневне с такой речью:

– Государыня моя, прекрасная княжна, коли ты так предана Бове королевичу, то я могу тебе поведать о нём больше, чем сказал. Но здесь, на заднем крыльце, где нас могут увидеть чужие глаза и услышать чьи-то уши, я не могу тебе открыться.

И Дружневна повела старичишку в свои покои.

Сказ одиннадцатый.

Волшебное превращение

Привела Дружневна нищего старика в свои покои, заперла дверь и продолжила прерванный разговор.

– Послушай, добрый старинушка, – взмолилась она, – ты ходишь-бродишь повсюду, во чистом поле, в широком раздолье, во тёмных лесах, во зелёных лугах, в малых сёлах да в городах весёлых – может, где встретишь Бову королевича, так дай ему знать обо мне. Пусть он придёт сюда и освободит меня от ненавистного Мракобруна, за которого иду я замуж поневоле.

Не стерпел тут Бова королевич и молвил:

– Коли мил всё ещё твоему сердцу Бова, то услышь от меня, милостивая княжна, добрую весть. Он уже здесь, в городе Бурунде.

Вскочила с места Дружневна, подбежала к старику и затеребила его радостно.

– Где, где он? – вопрошала она. – Поскорей веди меня к нему, добрый старинушка.

– Здесь он, здесь, перед тобой, – отвечал тот с улыбкой.

С сомнением глянула княжна на старика, на его седую бороду, на выцветшие потухшие глаза, на морщины, что прорезали его лицо, будто кору древесную, и сказала:

– Могу ли я тому поверить? Посмотри на себя, ты стар, чёрен и дурен собою, а он так молод, так пригож!

Тогда старик достал из своего рубища мешочек с белым зельем, насыпал его в кувшин с водой и стал умываться. Плеснул на лицо воды с волшебным зельем, и расправились морщины, а на щеках заиграл румянец. Смочил седую бороду и растаяла она. Вымыл голову, и покрылась она чёрными кудрями. Тут же и сгорбленный стан его выпрямился, вернулась осанка богатырская. Не успела княжна ахнуть, как стоял пред нею уже не хилый нищий старик, а сам Бова королевич.

Бросилась к нему на шею обрадованная княжна, плача и смеясь от неожиданного счастья.

– Ах, милый мой Бова королевич, – радовалась она, – наконец-то ты со мною! Освободи меня скорее от Мракобруна. Я вся твоя и никому не буду принадлежать, кроме тебя!

Потом она рассказала ему, как был опечален отец князь Зензевей Андронович, лишившись своего помощника и защитника. А когда узнал, что слуга его Коровятник высокого звания и прозывается Бова королевич, то тут же дал согласие на брак своей дочери с ним. Долго ждали его возвращения, а Мракобрун не медлил. Он делал страшные угрозы и настаивал на своём. А после и попросту увёз Дружневну к себе в город Бурунду, а уж оттуда послал гонца к Зензевею Андроновичу, требуя его согласия на свадьбу. Что же оставалось несчастному князю Зензевею? Силы бороться с грозным войском Мракобруна у него не было, а Бова не мог прийти на помощь. Вот и согласился он, скрепя сердце.

Гневом вскипел Бова королевич, потряс своим мечом-кладенцом. Но остыл и решил без пролития крови освободиться от коварного Мракобруна.

– Возьми этого зелёного зелья, – сказал он Дружневне, – смешай его с вином и дай выпить Мракобруну. Он заснёт и будет спать девять дней и девять ночей, а за это время мы убежим далеко.

– О, я сейчас же сотворю это! – вскричала княжна и пошла в покои Мракобруна.

Смешала она зелено вино с зелёным зельем и поднесла кубок своему ненавистному жениху с такими словами:

– Вот вино зелено, слаще мёда оно. Зелёного вина выпей чашу до дна. Пей за силу свою, за покорность мою.

До сих пор ещё не слыхивал Мракобрун ласкового слова из уст прекрасной Дружневны и так был обрадован её речами, что тут же и осушил до дна золотую чашу, поднесённую ему будущей женой. Но лишь только выпил он, как почувствовал над собою усыпительную силу волшебного зелья. Глаза его стали слипаться, рот искривился зевотою, руки и ноги налились тяжестью. И через минуту спал Мракобрун беспробудным сном.

А Бова королевич и Дружневна стали готовиться к побегу. Вывели из конюшни доброго иноходца* для княжны, а Бова свистнул посвистом молодецким, крикнул покриком богатырским:

– Эй, конь мой ретивый со шёлковой гривой, стань передо мной, как лист перед травой!

Послышался из конюшни сильный топот и ржание конское, слышно стало, как рвутся цепи крепкие, разбиваются двери железные, падают запоры кованые. Глядь, конь его Чёрный Вихорь бежит, земля под ним дрожит, огнём он дышет, полымем пышет.

Вскочил на коня Бова королевич, меч-кладенец к поясу прицепил. Тронул богатырь удила, и полетел стрелой конь его. Следом скакала на добром своём иноходце княжна Дружневна. Понеслись они во весь опор вон из города. Так, не слезая с коней, достигли они одного глухого селения. Там в церкви совершили обряд венчания и стали мужем и женой. Из селения двинулись они далее через топи зыбучие, через пески сыпучие, под светлым месяцем, под белыми облаками, под частыми звёздами. Миновали они реки широкие, горы высокие, леса дремучие, овраги и кручи. Ехали они целый день и утомились.

Тут заметили они на пути ручей, бегущий по полю чистому, меж деревами ветвистыми. Раскинул Бова на берегу ручья белый шатёр полотняный и ввёл туда прекрасную супругу свою, а коней пустил погулять на зелёные луга. А прошло с часа их побега девять дней и девять ночей.

Сказ двенадцатый.

Беда неминучая и чёрная туча

Спал Мракобрун ровнёшенько девять дней и девять ночей, а на десятый день открыл глаза и спросил:

– Где невеста моя княжна Дружневна и что она поделывает? Пошли её звать, да нигде не нашли. Доложили князю Мракобруну, что не могут сыскать ни княжны, ни старца нищего. От такой вести сон с него как рукой сняло. Остолбенел Мракобрун, скривился, словно гриб горький съел или корешком поперхнулся. Затрясся он весь, ногами затопал.

– Почему, – кричит, – не разбудили меня? Сыскать их немедля!

И таким он страшным, грозным голосом это закричал, что слуги его да придворные затрепетали, засуетились, бросились кто куда. И такая толкотня случилась, такая суматоха! Носятся они, лбами сталкиваются, мечутся, по углам да по задворкам шарят. И всё лишь бы князь не гневался. Сами-то они давно знали, что нету-нетушки ни Бовы королевича, ни княжны Дружневны в городе Бурунде. Давно уж они ускакали в чисто поле, за леса дремучие, за реки гремучие. О, сколько ни таи правду, она всё равно явится. Пришлось слугам да придворным идти с повинной к Мракобруну. Так, мол, и так, нету-нетушки беглецов.

– Не вели, – говорят, – князь ты наш милосердный, казнить, а позволь слово вымолвить. Будили мы твою милость всяким манером. И с боку на бок поворачивали. И пятки щекотали. И водой прыскали. И палили из пушек над самым твоим княжеским ухом. Да ты и ухом не повёл. Почивал себе, да и только.

Тут Мракобрун догадался, что опоила его Дружневна сонным зельем, а сама со стариком, который, конечно же, был никем иным, как Бовой королевичем, сбежала. Не стерпел такой обиды злобный князь и вскричал:

– Храбрые мои военачальники! Свирепые мои воины! Приказываю вам сей же час догнать беглецов и привести их ко мне живыми.

Затрубили в рога бранные. Забили в барабаны кожаные. Собралось войско несметное. Помчались всадники, только пыль следом стелется. Мракобрун дома остался ждать-поджидать да казнь лютую Бове королевичу измысливать.

А Бова тем временем, ничего не подозревая, в своём шатре посреди луга зелёного радуется радостями чистыми с любимой своей княжной Дружневной. Восходит солнце красное и приводит с собою утро ясное. Приходит тихий вечер об руку с тёмной ноченькой и уводят с собою день светлый. И опять выходит солнышко, прогоняет ноченьку, приводит зореньку румяную. А там и вечер крадётся, тени бегучие на землю нагоняет. Так пролетело девять дней и девять ночей. День за днём Бова королевич проводит с княжной, ведёт речи сладкие и не воображает, что сбирается над ним туча грозная.

И вот однажды вышел он из шатра своего и слышит гул, поле сотрясающий, топот да ржание конское, звон доспехов и оружия. Возвратился Бова в шатёр и сказал Дружневне:

– Милая моя Дружневна, слышу я топот коней, звяканье мечей. Знать, выслал Мракобрун за нами погоню.

Сказав это, взял Бова свой меч-кладенец, вскочил на коня богатырского и помчался против рати вражеской. А та была так велика, что глазом не окинешь. Воины стоят гуще травы луговой. Копья торчат чаще леса густого. Ржанье лошадиное птичий щебет заглушает. Латы железные гремят громче грома небесного. Но не устрашился грозного войска богатырь. Стремительно напал он на врагов, как сокол на добычу свою.

Загудела земля, громким эхом откликнулись леса и горы. В самую гущу неприятельского войска врезался конь богатырский Чёрный Вихорь. Молнией блистал меч-кладенец. Сколько меч порубил, столько конь потоптал копытами. Весь белый день продолжалась битва, а к вечеру дрогнули ряды мракобруновой рати. Остались от полчищ неприятельских всего десять человек. Они упали перед богатырём на колени и молили его о пощаде.

– Не стану я отнимать у вас жизни, – сказал Бова королевич. – Ступайте к вашему князю МракоВруну, и пусть он узнает, как я расправляюсь со своими недругами.

Понурые, вернулись те десять человек к своему князю в город Бурунду. Пересказали они ему всё, что случилось с его храбрым войском. А ещё не умолчали об угрозах Бовы королевича и его насмешливом прозвище князя, которого тот назвал МракоВРУНОМ.

Разъярили Мракобруна угрозы и насмешки богатыря, созвал он своих воевод и сказал:

– Соберите всё войско, какое сможете, по всему моему княжеству. Догоните беглецов и приведите ко мне. А не то прикажу вас, как трусов, расстрелять горохом.

Повесили головы воеводы. Кому же охота идти войной на Бову королевича? Думали они, гадали, что им делать. И вдруг один вспомнил:

– Пошлём Полкана-богатыря!

И они, обрадованные, толпой отправились к Мракобруну.

Сказ тринадцатый.

Чудище Полкан

Тридцать лет и три года сидел в темнице города Бурунды железными цепями скованный Полкан-богатырь. От головы до пояса это был человек, а от пояса до ног – конь. В один прыжок он пролетал семь вёрст, а в один скачок и до десяти покрывал. Силы это чудище было необыкновенной. Кому, как не ему, догнать и побороть Бову королевича?

Понравился этот совет князю Мракобруну.

– Привести сюда Полкана! – приказал он.

Бегом побежали воеводы в темницу и вывели оттуда богатыря Полкана. Был он роста огромного с человеческим передом, лошадиным задом. Глянул на него Мракобрун и сам испугался, но виду не подал.

– Полканушка, дружок мой, – ласково пропел он, – сослужи ты мне службу верную. А за то награжу я тебя и отпущу на все четыре стороны. Догони Бову королевича с невестой моей Дружневной и приведи их обоих ко мне.

Поклонился ему Полкан, стукнул правым копытом, грохнул левым копытом и полетел из покоев княжеских, как стрела летучая, как буря могучая. Не черны леса дремучие чернеются, не пыль в поле курится, не туман белый с раздолу* подымается. То Полкан-богатырь несётся по горам, по долам, через леса стоячие перемахивает, за облака ходячие задевает, воды глубокие перепрыгивает. Вот-вот настигнет беглецов.

Прилёг Бова королевич к земле, ухом приник да слышит: дрожит земля. Глянул он в даль-дальнюю, да видит: близко ли, далеко ли, низко ли, высоко ли пыль клубится, небо застилает. Удивился Бова.

– Что бы это было? – говорит он Дружневне. – Скачет кто-то, но только не рать. Словно пребольшой и пресильный конь, потому что слышу только четыре копыта звонких, а земля сотрясается, будто пригнетает её гора каменная.

– Ах, милый мой Бова королевич, – отвечает Дружневна, – догадываюсь я, что скачет за нами в погоню Полкан-богатырь, по пояс человек – по пояс конь. Слыхала я, что закованный в цепи сидит он в темнице у Мракобруна. В один прыжок он перепрыгивает до семи вёрст и скоро-скоро догонит нас.

Услыхав об этом, Бова королевич вскочил на своего коня Чёрного Вихоря, обнажил меч-кладенец и приготовился встретить грозного врага достойно, угостить его добрым ударом, уложить его на сыру землю спать вечным сном. Тут и показался из лесу Полкан. Он могучей своей рукой вырвал с корнем громадный дуб и устремился прямо на Бову королевича. Размахнулся конь-человек своей ужасной дубиной и хотел было поразить дубом Бову прямо в голову. Но увернулся королевич, и дуб просвистел мимо, воткнулся в землю и ушёл в неё наполовину.

Поднял свой меч-кладенец Бова королевич, но не стал рубить голову Полкану, а ударил его тупою стороною. И так крепко ударил, что Полкан зашатался, все четыре ноги его подогнулись, и грохнулся он оземь.

– Могучий непобедимый витязь, – взмолился он, – прости меня за мою дерзость и не лишай жизни. Стану я служить тебе верой и правдой.

Вложил Бова в ножны меч-кладенец, подал руку Полкану и сказал:

– Достойный ты воин, Полкан-богатырь. Не желал я твоей смерти, потому и ударил тупой стороною меча. Будь мне братом меньшим, а я буду тебе братом большим.

Побратались они и продолжали путь втроём. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Ехали они, ехали полями чистыми, долинами холмистыми, через леса дремучие, через реки текучие, горными отрогами, тропинками-дорогами и прибыли под стены города Костеля.

Сказ четырнадцатый.

Славный князь Ярило

Стояло раннее-раннее утро. Звёзды на небе уже померкли, но солнце ещё не взошло. Городские ворота были накрепко заперты. Стража и привратник спали сладким сном. Сколько ни стучался Бова тупым концом копья в кованые ворота, ни звука в ответ. А стены города Костеля высоки. Камень через них не перекинешь. Тогда Полкан разбежался и перемахнул через городскую стену. Разбудил, растолкал он сонного привратника и велел ему отпирать ворота. Увидел перед собой привратник странного богатыря, получеловека, полуконя. Долго тёр глаза, думая, что это ему снится. Но, получив хорошего тумака копытом, быстро разобрался и кинулся отворять ворота. А стражники тем временем помчались к своему князю Яриле.

Поначалу было разъярился князь Ярило. Но увидел прекрасную княжну Дружневну, глянул в благородное лицо Бовы королевича, подивился на странное существо Полкана и улыбнулся.

– Добро пожаловать в мой город, гости дорогие, – сказал он.

Усталых путников накормили, напоили, а как вечер опустился, спать уложили. Полкан с удовольствием прикорнул на мягкой траве-мураве перед княжеским дворцом да под открытым небом. Ночь миновала, утро пришло, новый день привело. Князь Ярило с княгинею задали славный пир для своих гостей. Были тут и студни говяжьи, и крылышки лебяжьи, и окороки пудовые, и пироги подовые, и яблоки красные, и финики разные, и свиные колбасы, и хлебные квасы, и грибочки солёные, и орешки калёные. Княгиня Ярилова подарила Дружневне тяжёлое ожерелье и полную горсть речного жемчуга. А сам князь Ярило попросил Бову королевича пожить у него, погостить, сколько тот пожелает.

Поблагодарил Бова королевич князя за то, что приветил их да с почётом принял. Решил он погостить в городе Костеле, сил поднабраться перед дальней дорогой. И наступила у них спокойная счастливая жизнь. Любовались они на быстрые бокастые кораблики под белыми парусами, считали звёздочки в небе и попивали себе крепкий чаёк в розовых покоях. Бова королевич наливал из голубого фарфорового чайника чай в рисованую красными мальвами чашку прекрасной Дружневны и приговаривал:

– Чайник новый –

Чай бордовый,

Кипячёная вода.

Лимон свежий

Сам я резал.

Кушай-кушай, милая моя.

Лимон свежий,

Сахар белый

Наколол я для тебя.

Пей внакладку —

Будет сладко.

Кушай-кушай,

Милая моя.

А Полкан тем временем бродил по окрестным лесам, дичь стрелял из тугого лука, пил воду студёную из звонких родников, полёживал на мураве шёлковой, солнцем согретой.

Забыли они все и думать о коварном Мракобруне. Зато злой князь не дремал. Собирал он рать великую, рассылал во все концы гонцов. Рыскали они по окрестным дорогам, вызнавали, вынюхивали, куда, в какую сторону скрылись беглецы. Дознался наконец Мракобрун, что нашли они пристанище в гостеприимном граде Костеле у доброго князя Ярилы. Приказал он в трубы трубить, в барабаны бить, начинать поход дальний всему своему бессчётному войску.

И вот подступил он под стены города с пушками и пищалями*. А воинов у Мракобруна было, что травы на лугу. Всё вокруг черным-черно от коней и всадников, от шлемов и знамён.

Сказ пятнадцатый.

Конец мракобруновой рати

Выехал Мракобрун впереди войска своего на холм, натянул тугой лук и пустил в город через стену стрелу калёную. А к той стреле было привязано письмо князю Яриле. Угодила стрела в покои князя. Развернул он письмо и прочёл:

«Отдай, Ярило, мне гостей твоих: прекрасную Дружневну, невесту мою, Бову Королевича, похитителя, и Полкана-богатыря, нарушителя воли моей. А не то разорю твой город и возьму их силой.

Мракобрун»

Но высоко ценил гостеприимство князь Ярило. Решил он не выдавать гостей, а выйти на бой смертный с мракобруновым войском. Собрал рать и отворил ворота. Сошлись две тучи, два войска несметных. Разгорелась битва, что костёр в сухом лесу. И треск копий, и сверк мечей, и кусты искр от ударов железа о железо. Начали биться, когда солнце над холмами всходило, а кончили, когда луна родилась. Побил Мракобрун войско Ярилы, а его самого и двух сыновей взял в плен.

– Не послушал ты меня, Ярило, сразу, – сказал Мракобрун, – не отдал гостей своих добром. Теперь придётся тебе покориться силе. Не то казню твоих сыновей, город твой разорю, а будет всё равно по-моему. Прикажи отворить ворота, пойдёшь обратно в город с моими воинами. Они схватят, свяжут пленников. Тогда я отпущу твоих сыновей и отступлю от стен Костеля.

Побеждённый Ярило покорно согласился. Ввёл он мракобруновых воинов в город, а сам отправился жене своей рассказать обо всём, что случилось с ним.

– Беда, – говорил он, – пришла в наш город, в наш дом. Больно мне выдавать гостей своих, но ещё больнее оставить в плену родных сыновей.

В этот момент Полкан оказался рядом с покоями князя. Услышал он эти горькие речи и бросился к Бове королевичу. Стал его будить среди ночи, а Бова, по своему обыкновению, спал крепко, беспробудно. И мог спать четыре дня и четыре ночи. Требовала того его натура богатырская. Ничего не поделаешь, и решился Полкан пойти да сослужить службу своему брату названому. Сошёл он на двор княжеский. А там воинов мракобруновых видимо-невидимо. Схватил Полкан огромный железный шкворень*, которым ворота запирались, и пошёл потчевать им незваных гостей. Всех до одного перебил, потом отправился к воротам и затворил их накрепко тем шкворнем железным.

Пробудился от звона и грома битвы Бова королевич. Ничего со сна понять не может. Но тут явился к нему Полкан-богатырь и сказал:

– Долгонько ты почивать изволишь, государь мой Бова королевич. Не ведаешь ничего, что тут творится. Ведь нас троих – тебя, прекрасную Дружневну и меня, брата твоего верного, хотели врагу выдать.

Расспросил его обо всём Бова королевич и велел принести меч-кладенец и привести коня богатырского Чёного Вихоря.

– Благодарен я тебе, Полкан-богатырь, за службу верную. Но теперь и сам хочу испробовать на врагах острие меча своего, испытать силу коня моего.

И выехали два богатыря из города Костеля на дело ратное. Бова с мечом-кладенцом в руке ехал по правую руку, а Полкан с огромным дубом по левую. Войско мракобруново никак не ожидало нападения. Отдыхали воины в шатрах своих. А сам Мракобрун готовился встретить пленников, наказать смертной казнию Бову королевича и Полкана, а прекрасную Дружневну увезти к себе в город Бурунду и жениться на ней. Сидел он в шёлковом шатре и улыбался себе, гордясь силой своей, умением и удачей.

Но молнией налетели Бова и Полкан, напали они на войско мракобруново с двух сторон. Рубил Бова мечом. Дубасил Полкан дубом. Направо валились посечённые мечом. Налево падали побитые дубовой дубиной. И часу не прошло, как осталась от несметного мракобрунова войска горсточка воинов. Сам Мракобрун едва спасся от смерти и побежал, только пятки сверкали. Бежал он и бормотал: «Заклятие даю, закажу другу-недругу, детям, внукам и правнукам своим за Бовою не гоняться, с ним не сражаться. Ничего с ним, силачом окаянным, не поделаешь. Всё равно, что на ладони блины печь, в шапке щи варить, решетом воду черпать, из песку канаты вить».

А Бова королевич освободил сыновей Ярилы, привёл их к нему и сказал:

– Вот, князь, дети твои. Возьми их, а нас прости за горе, тебе причинённое. Спасибо за хлеб-соль, за привет да ласку твою.

Князь Ярило с княгинею со слезами бросились обнимать сыновей, а гостей да избавителей своих благодарили от души, просили их оставаться в городе до скончания дней. Но Бова королевич с поклоном отказался от такой милости и хотел продолжать путь. Тогда князь Ярило приказал установить в самом просторном зале дворца длинный стол. Усадил он гостей за стол дубовый и повелел музыке играть да пир пировать. Пили, ели, веселились они ровно три дня и три ночи, а на четвёртый день гости собрались и, попрощавшись с добрыми хозяевами, отправились в дальнюю дорогу.

Сказ шестнадцатый.

Близнецы Личарда и Симбальда

Ехали они уже не втроём, а впятером. А дело-то в том, что в городе Костеле родила Дружневна Бове королевичу двух мальчиков – Личарду и Симбальду. Были они как две капли похожи на Бову и так хороши собой, что нельзя было ими вдоволь налюбоваться. У отца с матерью сердца таяли от счастья, как воск от огня.

Бову королевича нёс на себе его конь богатырский Чёрный Вихорь. Рядом с ним Дружневна на иноходце, к бокам которого были подвешены две удобные лозовые корзинки – люльки для близнецов. Следом за ними скакал Полкан. Послушная дорога ложилась под копыта коней. Солнце ясное светило с чистого неба. Ласковый ветерок овевал их лица. Мягкая трава-мурава так и манила свернуть с дороги и отдохнуть. Остановил коня Бова королевич и сказал:

– Вот прекрасный зелёный лужок на опушке леса. Раскинем тут шатёр и поживём три дня, сил наберёмся, Дружневне с младенцами дадим отдохнуть.

Так они и сделали. Бова и Дружневна с близнецами вошли под полог белого полотняного шатра. А Полкан, привыкший быть под открытым небом, покоился на траве шёлковой поодаль. Жили они, не тужили на приветливой полянке девять дней и девять ночей. Отдохнули на славу, грибов-ягод поели, воды свежей родниковой попили, орехов лесных пощёлкали, сил набрались. Тогда призвал к себе Бова королевич преданного своего Полкана и сказал ему:

– Пора в путь отправляться, Полканушка, поедем в гости к слуге моему честному Рычару Верное Сердце в город Соломин. Он нас примет и приютит. А там и в мой родной город, где злою волею правит отчим мой князь Додон, наведаемся. Матушку свою хочу повидать, в ножки ей поклониться, внуков показать и жену мою прекрасную Дружневну.

Так говорил Бова королевич, а Полкан вдруг насторожился, ладонь к уху приложил.

– Что это? – вопрошает он. – Будто слышится мне топот конский да говор человеческий.

Потом он прилёг к земле ухом послушать, далеко ли всадники и куда они путь держат. Минуту он слушал, другую, а вставши на ноги, сказал:

– Идёт рать великая прямо на нас. Позволь, Бова королевич, выйти ей навстречу и узнать, друзья или враги надвигаются. А коли замыслили они что-то недоброе, то и побиться с ними не на живот*, а на смерть.

– Ступай, Полкан, а я останусь здесь с Дружневной и буду тебя дожидаться, – ответил Бова королевич.

Шибче ветра буйного, вихря степного, скорее стрелы пернатой, пущенной из тугого лука, поскакал Полкан. Скрылся он из виду, а вскоре донёсся до Бовы королевича шум боя, да крики, да звон мечей. Час прошёл и два, а на третий вернулся Полкан, ведя за собой связанных воинов. Стал их Бова расспрашивать:

– Из какого царства вы, из какого государства, куда путь держите и кто вами предводительствует?

И ответствовали пленники:

– Мы не из царства-государства, а из княжества Антонского. Предводитель наш – славный могучий князь Додон. А ищем мы Бову королевича, которого хочет взять Додон и предать смерти.

Вознегодовал Бова королевич, наполнилось его сердце горечью и злобой на коварство Додона.

– Знайте же, – сказал он, – что вашему князю далеко ходить незачем, потому что Бова королевич – это я, и сейчас же поеду ему навстречу. Только взять ему меня не придётся: не таких храбрецов побивал я, не таких силачей осиливал.

Опоясался богатырь мечом-кладенцом, сел на коня своего Чёрного Вихоря и понёсся на дело ратное.

А Полкану сказал на прощание:

– Брат мой меньшой, не покидай Дружневну с детьми, береги их и защищай, меня дожидаючись.

Скрылся Бова королевич из виду и ни слуху о нём, ни духу. Проходит день. Проходит другой. Вот и три прошло. Не возвращается Бова. Плакала, горевала Дружневна. Молчал и вздыхал Полкан. Но сколько ни вздыхай, ни плачь – не испечь калач. А тут и новая беда их поджидала. Вышла Дружневна с детьми на зелёный лужок. Полкан в то время в лесу в тени дремал. Вдруг откуда ни возьмись, появились два чудища – львы крылатые. Набросились они на иноходца, мирно щипавшего травку неподалёку. Вмиг растерзали они беднягу. Закричала испуганная Дружневна. Услыхал её крик Полкан и выскочил из лесу.

Кинулся он на одного льва и так сильно хватил его дубовой дубиною, что тот бездыханным свалился на землю. Но другой зверь взревел и бросился на Полкана. Тот не успел и дубиной взмахнуть, как лев вонзил свои ужасные когти ему в грудь. Рвал он Полкана и терзал, зубы вонзал ему в шею. Изо всех сил боролся богатырь, сжимал шею чудовища своими могучими руками. Но иссякали силы его, истекал он кровью. И всё же не выпускал льва, душил его, раздирал огнедышащую пасть. Но не смог одолеть кровожадного зверя. Оба они пали на землю мёртвыми.

Осталась несчастная Дружневна одна с двумя малыми детьми в пустом месте, а вокруг неё – дремучий лес, полный опасностей. Но и уйти отсюда она не могла: а вдруг придёт Бова королевич? Долго ждала она его, но ни слуху ни духу не было о муже её. Видно, погиб он в битве, сложил буйную голову.

Собралась Дружневна в дальний и трудный путь и побрела по единственной дороге, которая вела неизвестно куда. Через много дней пути подошла она к городу. Зачерпнула Дружневна воды из ручья, смешала её с чёрным зельем и умылась. И превратилась из прекрасной молодой женщины в морщинистую старуху. Потом она вошла в город и нанялась там в служанки – кушанья стряпать, бельё стирать, пол мести. Так и жила, зарабатывая на прокорм себе и детям.

Сказ семнадцатый.

Рычар Верное Сердце

А что же случилось с Бовой королевичем? Не погиб он, не одолела его вражеская рать! Живой рукой управился он с несчётной силой Додона и обратил войско князя в бегство. Бросился он в догон за убегающими воинами и гнал их по дорогам, по лесам, по оврагам, через реки и через поля необъятные. А когда остановился, то понял, что сбился с пути. Не один день блуждал Бова королевич. Наконец, проплутав долгое время, отыскал шатёр свой. Но в нём уже не было ни Дружневны, ни детей. Неподалёку увидел Бова королевич двух убитых львов и мёртвого Полкана.

Печалью наполнилось сердце Бовы королевича, слёзы полились из глаз его.

– Ах! – вскричал он. – Неужто и мою дорогую Дружневну, и малых моих сыновей растерзали страшные звери?

Но слезами горю не поможешь. Похоронил он верного своего Полкана и поехал куда глаза глядят. Едет он путём-дорогою и видит: на горе большой город. Не знал Бова королевич, кто правит в этом городе, и на всякий случай хотел остаться неузнанным. Отпустил он коня своего Чёрного Вихоря пастись во луга вольные, а сам подошёл к ручью, протекавшему у самых городских ворот, умыл лицо водой пополам с чёрным зельем и стал тут же тёмным, морщинистым стариком. Стражники пропустили его в город, и отправился Бова искать работу, пищу и ночлег. Постучал он в один дом, в другой. Дверь третьего дома отворилась и на порог вышел хозяин. Вгляделся в него Бова королевич и обомлел. Стоял перед ним слуга его отца Рычар Верное Сердце.

– Кто ты, старинушка, и откуда идёшь? – спросил Рычар, не узнавший в немощном старике богатыря Бову.

– Странствую я по свету, – отвечал Бова, – ищу пристанища. Не знаешь ли, почтенный человек, где мне сыскать местечко?

Рычар Верное Сердце глянул на старика и молвил:

– Сам я не богат, но могу тебя, странник, приютить. Господин мой, славный Бова королевич тоже, верно, странствует по свету. Добрые люди, верю, помогают ему. Живи у меня. Недавно пришла ко мне одна женщина с двумя детьми малыми. И ей место нашлось. Проживём как-нибудь все вместе. А там, глядишь, явится Бова королевич, отвоюет у злого Додона свой стольный град Антон. И меня, старого слугу, не забудет.

Горько вздохнул Бова королевич, припомнив и родной свой город, и жену свою прекрасную Дружневну, и детей малых Личарду и Симбальду. Но делать нечего, вошёл он в дом и расположился на ночлег.

А на утро проснулся от звонких детских голосов.

Вышел он во двор, а там играют два мальчика. И так они похожи на детей его, что Бова не удержался, подошёл к ним и спросил:

– Как вас зовут, кто ваши мать и отец?

– Я Личарда, – ответил один.

– А я Симбальда, – сказал другой.

– Отец наш Бова королевич, – сказал Личарда, – но он погиб в битве со злым Додоном, и нам не велели никому сказывать об этом.

– А мать нашу зовут прекрасная Дружневна, – сказал Симбальда, – но только она совсем состарилась от горя.

– Дети мои дорогие! – вскричал Бова. – Вас ли я вижу?

Удивились мальчики, что какой-то старик называет их своими детьми. Тогда Бова зачерпнул из колодца воды, умылся белым зельем и стал так же молод и красив, как был прежде. Бросились дети ему на шею, а Дружневна выглянула на шум во двор, увидела Бову и застыдилась своего вида морщинистой нищенки. Скорее схватила она кувшин с водой, размешала в ней белого зелья, умылась и стала прежней прекрасной Дружневной.

Как они были счастливы увидеть друг друга – не рассказать. Но особенно возрадовался Рычар Верное Сердце. За доброту его и верность судьба наградила несказанной радостью.

– Ах, Бова королевич, – причитал он, – тебя ли я вижу? Да какой же ты могучий, прекрасный витязь, точь-в-точь каким был твой отец, мой господин, милостивый князь Гвидон. Как бы рада была видеть тебя княгиня Милиса, родная твоя матушка! Но опасно сейчас возвращаться в Антон-город.

Злодей Додон только и ждёт случая расправиться с тобой – законным наследником отцовского княжества.

Воспрянул духом Бова королевич, вспомнив свою мать и родной город, воспылал гневом на коварного Додона. Кликнул он покриком молодецким, свистнул он посвистом богатырским, и мигом предстал пред ним конь его Чёрный Вихорь. Поскакал Бова прямиком к городу Антону. Следом за ним в простой повозке ехали прекрасная Дружневна с сыновьями Личардой и Симбальдой и преданный слуга Рычар Верное Сердце.

Сказ восемнадцатый.

Славный князь антонский Бова

Дорога до города Антона не близкая. Через леса густые, через горы крутые, через поля чистые, через реки быстрые по мостам-мосточкам, по холмам да кочкам. День да ночь, да неделя прочь. Глядь, высятся перед ними белые стены города Антона. Башни пузатые, верхи зубчатые, ворота дубовые медью окованы, бойницы высокие, рвы глубокие. Неприступный город.

Но Бова королевич недолго раздумывал. Поднял он камень увесистый, привязал к нему письмо грозное, взмахнул пращой*, и полетел камень почтовый прямо в палаты князя Додона. А в письме том было вот что:

«Злодей Додон, беги из княжества, завещанного мне, Бове королевичу.

Если же ослушаешься, не миновать тебе кары от руки моей.»

Взошёл князь Додон на стену городскую и увидел, что приступил к городу Бова королевич один-одинёшенек всего-то со старым немощным слугой.

Захохотал он и вывел из стен городских большое войско, гремящее секирами и мечами. Жаркое завязалось дело. Никогда ещё Бова королевич не бился так отчаянно. Без устали работал богатырь своим мечом-кладенцом, рубил им сплеча, и валились додоновы воины снопами. Конь Чёрный Вихорь напирал на неприятельские толпы своею широкой и мощной грудью, давил копытами каменными валившихся ему под ноги воинов. И не выдержали додоновы полки, побежали сломя голову.

А Бова королевич вошёл в распахнутые ворота города Антона. Восторженными кликами встретили его, законного и долгожданного владетеля и князя.

Вышла на порог княжеского дворца матушка его, княгиня Милиса. Приблизился к ней Бова королевич и возгласил:

– Здравствуй, любезная матушка моя Милиса Вездевуловна! Узнала ли ты сына своего?

Залилась слезами княгиня Милиса, бросилась на шею Бове королевичу. Уж и не чаяла она свидеться с ним когда-нибудь. Много любовалась счастливая мать на сына-богатыря, слушала рассказы о приключениях, выпавших на его долю, то плакала, то смеялась. А наговорившись вдоволь, обратила свой взор на стоявшую поодаль прекрасную Дружневну и двух мальчиков. И тогда Бова королевич сказал:

– Государыня моя, любезная матушка, позволь представить тебе жену мою Дружневну и сынов моих Личарду и Симбальду. Они мне дороже жизни. Полюби их и ты.

Повела всех княгиня Милиса в свои палаты. А там вдруг обернулась, всплеснула руками и сказала сыну своему:

– Прости меня, дорогой и единственный сын, что не смогла я оградить тебя от злобы и зависти, не спасла от Додона, не решилась перечить ему.

И она хотела пасть на колени, но Бова королевич подхватил её и не допустил до такого унижения.

– Прощаю тебе всё, милая родительница моя, не хочу помнить горестного прошедшего и благодарю судьбу, что она позволила мне ещё увидеть тебя! – сказал он и добавил:

– А злодею Додону не видать более стольного града моего Антона.

И стал Бова управлять Антонским княжеством.

А в честь славной победы на радостях задал он пир всем горожанам. По всем домам, по всем дворам пили, ели, веселились. на улицах играли музыканты. Молодёжь танцевала. Детей угощали пряниками.

Рычар Верное Сердце, которого сделали управителем княжеского двора, самолично палил из пушек и устраивал фейерверк. А Бова сидел рядышком со своей женой Дружневной и потчевал её лучшими кушаньями, приговаривая:

– Блин с начинкой,

Мёд с горчинкой,

Кушай, кушай, милая моя.

Караси, колбасы,

Кисели да квасы

Кушай, кушай, милая моя!

Словарь

Аминь – в переводе с арамейского «конец», «воистину», «правда».

Аркан волосяной – верёвка из лошадиных грив и хвостов.

Армяк – верхняя длинная одежда без застёжек из грубой шерстяной ткани.

Басурман – человек иной веры, обычно мусульманской.

Белояровое пшено – кукуруза, лучший конский корм.

Болтушка – мука, замешанная с водой, пойло для скота.

Бондарь – ремесленник, занимающийся изготовлением бочек и иных деревянных ёмкостей.

Бочка сороковая – бочка, в которую входило 40 вёдер или 492 литра.

Булатный – твёрдый и упругий стальной клинок.

Ведун – разведчик.

Вежа – крытая повозка кочевников.

Вепрь – одно из названий дикого кабана.

Вече – народное собрание.

Галуны – ленты на форменной одежде, шитые золотом, серебром или цветной мишурой.

Гостиный Двор – в Древней Руси двух-трёхэтажные помещения для оптовой торговли.

Гусли яровчатые – название произошло от перестановки букв в слове «яворчатый», т. е. сделанные из древесины явора (клёна).

Долобское озеро – находилось недалеко от Киева, на Трухановом острове.

Жбан – сосуд в виде кувшина с крышкой.

Живот – по-древнерусски жизнь.

Иван Творимирич – киевский воевода в 1043 г.

Инок – древнерусское название монаха.

Иноходец – лошадь, передвигающаяся особым видом, переставляя переднюю и заднюю ноги сначала с одной стороны, а потом с другой.

Кадь – старинное слово, обозначающее кадку, ёмкость из деревянных дощечек в виде цилиндра, стянутого металлическими или деревянными обручами.

Казакин – мужское верхнее платье, короткий кафтан с застёжкой в виде крючков и со сборками сзади.

Калёная стрела – особо крепкая, обработанная калением.

Калика перехожий – старинное название для слепых путников, распевающих духовные стихи и былины.

Китайское ароматное дерево – агаровое дерево или дерево уд, самое дорогое дерево в мире.

Кожемяка – древнее название профессии кожевника.

Кокурка – сдобный белый хлеб с запечённым внутри яйцом.

Конёк – самая верхняя часть скатной крыши.

Корчага – большой глиняный горшок с ручками и широким горлом для хранения продуктов и напитков.

Кумыс – кисломолочный напиток из кобыльего молока.

Курган – земляная насыпь над погребальной ямой.

Ливрейное платье – одежда с шитьём и галунами для кучеров, швейцаров и лакеев.

Лихой человек – злой человек или преступник.

Лучина – длинная тонкая деревянная щепка для освещения помещения.

Лыбедь – река, правый приток Днепра, название получила от имени сестры легендарных основателей Киева – Кия, Щека и Хорива.

Медник – ремесленник, занимающийся обработкой металлов.

Межа – узкая полоска необработанной земли между соседними участками.

Меч-кладенец – знаменитое богатырское оружие огромного веса, может сам вести бой, попадает к владельцу из тайного источника.

Муравленный – покрытый муравой, т. е. глазурью.

Мясницкая колода – обрубок бревна для рубки мяса.

Ни зги не видно – ничего не видно, «зга» – потёмки, капля, искра.

Нукер – дружинник в личном войске тюркского князя.

Обручь с кем-то – рука об руку, вместе.

Оратай – землепашец.

Пава – женщина с горделивой осанкой и плавной походкой.

Перст – старинное название пальца, первоначально указательного.

Пироги подовые – дрожжевые пироги, испечённые на поду – в топке русской печи, после того как все дрова в ней полностью прогорят и печь раскалится докрасна.

Пищаль – длинное, тяжёлое ружье, которое заряжают со ствола.

Поганый – иноверец.

Подблюдные песни – традиционные народные песни, сопровождавшие святочные гадания.

Полон – старинное слово, означающее плен.

Половцы, кипча́ки, позднее – тата́ры, кочевой тюркский народ, проживавший в историческом регионе, известном как Половецкая степь.

Полымя – пламя.

Праща – древнее метательное верёвочное или ременное орудие, предназначенное для метания камней.

Прыскучий зверь – рыскающий, дикий.

Пуд – старинная русская мера веса, 16 кг.

Раздол – равнина между гор.

Рессоры кареты – упругий элемент подвески кареты, сначала это были кожаные ремни, потом пружины.

Скатный жемчуг – крупный круглый жемчуг, который катился по наклонной поверхности, чем дольше катился, тем был дороже.

Смерд – в Древней Руси свободный землепашец.

Соловая – лошадь песочного цвета со светлой гривой и карими глазами.

Со щитом или на щите – древнегреческое выражение, означающее «победить или доблестно погибнуть».

Сторóжа – отряды пограничной стражи.

Стугна – река, правый приток Днепра.

Сума перемётная – сумка, состоящая из двух связанных мешков, которую перекидывают через конское седло или через плечо.

Супостат – неприятель.

Сусеки – место в амбаре в виде ларя, куда насыпали зерно или муку.

Суточные щи – вчерашний суп из квашеной капусты.

Сыто медвяное – вода, подслащённая мёдом.

Таска – трёпка, выволочка.

Тмутаракань – средневековый город на нынешнем Таманском полуострове.

Торг – торговая часть древнерусского города, очень часто находящаяся у городских ворот.

Тын – деревянный сплошной забор из тесно вбитых кольев, служил для обороны города.

Узорочья – ценные вещи: ткани, драгоценности, украшения.

Хортица – крупнейший остров на реке Днепр.

Шестопёр – древнерусское оружие, дубина с шестью металлическими платинами (перьями).

Шкворень – прочный стержень.

Герои народные.

Историческая справка

Кочевые племена половцев и печенегов досаждали русским княжествам. Более 50 лет они довольно успешно опустошали южные рубежи Руси, уводили в полон людей, сжигали дома, грабили. Поход объединённых русских дружин во главе с киевским князем Святополком Изяславовичем и переяславским князем Владимиром Мономахом в 1103 году открывает период активных наступательных действий Руси против половцев. Он был организован коалицией русских князей, семерых из них в «Повести временных лет» летописец назвал поимённо.

Влади́мир Яросла́вич (1020–1052) – князь новгородский, сын великого князя Ярослава Мудрого и Ингегерды, дочери первого христианского короля Швеции Олафа Шётконунга.

Яросла́в Влади́мирович (Яросла́в Му́дрый; ок. 978[1] – 1054) – князь Киевский, сын князя Владимира Святославича (из рода Рюриковичей) и полоцкой княжны Рогнеды Рогволодовны, отец, дед и дядя многих правителей Европы.

При Ярославе Владимировиче на Руси начали строить храмы, стали развиваться культура и образованность, выросла численность населения, был составлен первый известный свод законов русского права, который вошёл в историю как «Русская правда».

Иоанн Творимирович – человек, который спас князя Владимира Ярославича, когда судно князя, в числе других, было разбито бурей во время войны русских с греками в 1043.

Влади́мир Все́володович Монома́х (1053–1125) – великий князь киевский (1113–1125), государственный деятель, военачальник, писатель, мыслитель. Владимир Мономах был сыном князя Всеволода Ярославича.

Прозван Мономахом, поскольку его мать была родственницей византийского императора Константина IX Мономаха.

Своё детство и юность провёл при дворе отца Всеволода Ярославича в Переяславле-Южном. Постоянно возглавлял отцовскую дружину, осуществлял далёкие походы, воевал против половцев.

Святопо́лк Изясла́вич (1050–1113) – князь полоцкий, новгородский, туровский, великий князь киевский. Сын великого князя киевского Изяслава Ярославича.

Давыд (или Давид) Святославич (ок. 1050–1123) – средний из пятерых сыновей великого князя киевского Святослава Ярославича. Княжил в Переяславле, затем в Муроме.

Давы́д Всесла́вич (между 1047 и 1057 – после 1129) – сын Всеслава

Брячиславича. Княжил в разные годы в Полоцке, Смоленске, Чернигове.

Изясла́в Мстисла́вич (конец 1090-х годов/начало XII века] – 13 ноября

1154) – великий князь Киевский (1146–1149, 1150, 1151–1154). Второй сын новгородского князя Мстислава Владимировича Великого. Один из первых древнерусских князей, которого летопись называет «царём». Вячеслав Ярополчич (ум. 13 декабря 1104) – князь, младший сын Ярополка Изяславича Волынского. Предположительно, имел небольшой удел в туровской земле или на Волыни.

Яропо́лк Влади́мирович (1082 – Киев) – один из 8-ми сыновей Владимира Мономаха, князь переяславский, великий князь киевский с 1132. При нём распалось единое Древнерусское государство.

Content

Леонид Яхнин
Герои Древней Руси

Герои былинные

Тяга земная и Микула-Богатырь

Сошка кленовая

Лебедь белая – золото перо

Птица – разбойник

Купавна и змей

Калика перехожий

Садко и его гусли звончатые

Герои народные. По мотивам летописи Повесть временных лет

Соколик и воевода Претич

Кожемяка и печенежин

Кисельные колодцы Пересмеха

Книги и меч

Инок Евстратий что ушёл из плена половецкого

Вражья ловушка и клятва Мономаха

Чей лагерь хитрее

Чья сторóжа вернее

Авдотья Рязаночка. Древнее сказание о том, как русская девушка перехитрила заморского хана

Герои сказочные

Богатырь Еруслан и царь Огненный щит. Древнерусская сказка

Сказка о славном и сильном богатыре Бове королевиче и прекрасной княжне Дружневне. Народный роман-сказка

Сказ первый. Князь Гвидон и Милиса

Сказ второй. Побег

Сказ третий. Сирота-коровятник

Сказ четвертый. Дружневна Зензевеевна

Сказ пятый. Сметённая рать

Сказ шестой. Толстобрюх и Лукопёр

Сказ седьмой. Коварный Мракобрун

Сказ восьмой. Сума да тюрьма

Сказ девятый. Сияющий корабль

Сказ десятый. Три зелья

Сказ одиннадцатый. Волшебное превращение

Сказ двенадцатый. Беда неминучая и чёрная туча

Сказ тринадцатый. Чудище Полкан

Сказ четырнадцатый. Славный князь Ярило

Сказ пятнадцатый. Конец мракобруновой рати

Сказ шестнадцатый. Близнецы Личарда и Симбальда

Сказ семнадцатый. Рычар Верное Сердце

Сказ восемнадцатый. Славный князь антонский Бова

Словарь

Герои народные. Историческая справка