Александр Чернов

Порт-Артур – Токио

© Александр Чернов, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Ремейк книг Г. Б. Дойникова «„Варягъ“ – победитель» и «Все по местам! Возвращение „Варяга“».

На основе оригинального таймлайна «Мир „Варяга“-победителя–2» (МВП-2).

Больше «Варягов»! Хороших и разных!

Г. Б. Дойников

Пролог

Порт-Артур, Корейский пролив.

31 декабря 1904 года

Сразу по приходе флота в Порт-Артур крейсеры «Варяг», «Богатырь» и броненосец «Князь Потемкин-Таврический» встали под угольную погрузку. С ними вместе готовился к выходу в море «Орел». На трех кораблях в авральном порядке чинили боевые повреждения, а на вернувшиеся от Шантунга принимали припасы и грузили боекомплект. Двум броненосцам требовался доковый ремонт во Владивостоке, поскольку здесь, в Артуре, к установке доставленного «Камчаткой» нового батопорта дока пока даже не приступали.

Объяснялось это одним простым фактом – адмирал Макаров прекрасно понимал, что работы эти потребуют от четырех месяцев до полугода. Нужно было забить множество свай, осушить участок перед воротами, расширить вход в док и вновь сложить там гранитную кладку. Поэтому после генерального сражения, если таковое случится, флот рисковал остаться без дока в главной базе. Даже ущербного, подходящего максимум для крейсеров. Поэтому командующий решил с этим делом повременить.

Зато сейчас вовсю кипела авральная работа по достройке нового, большого дока, способного принимать не только эскадренные броненосцы, но и вообще любые корабли и суда водоизмещением до двадцати пяти тысяч тонн, явно спроектированного «на вырост». Однако, несмотря на все прилагаемые усилия, его сооружение могло быть завершено лишь к началу лета. И это в самом лучшем случае. Если не стрясется чего-нибудь непредвиденного…

Тогда как «Князю Потемкину» требовалось «лишь» капитально заделать три подводных снарядных пробоины, на что нужно было буквально несколько дней, для того, чтобы привести «Орел» в относительную готовность к боевому походу после подрыва на мине, требовалась пара недель докового ремонта. Или кессон месяца на полтора, а то и поболее того. К сожалению, полный восстановительный ремонт броненосца, по оценке инженеров, требовал тех же полутора месяцев в том же Николаевском доке Владивостока. А туда после Шантунгского сражения выстроилась целая очередь из броненосцев и броненосных крейсеров.

Поэтому, как выразился Руднев, было принято «компромиссное от безысходности» решение: выгрузив на время перехода почти весь боезапас носовой башни главного калибра, сделать бетонировку в смежных с поврежденным отсеках, надежно подкрепив их силовой набор и переборки. После чего, усилив пластыри и дополнительно обтянув их цепями, довести увечный корабль до Владика, уповая на волю Всевышнего и благосклонность Нептуна. А там, в главной базе, оперативно подлатать броненосец до «временно боеспособного» состояния, с помощью лекальной деревянной заделки обеспечив его корпусу герметичность и восстановление внешних обводов.

Задача упрощалась тем, что взрыв мины частично пришелся на броневой пояс, который выдержал его. Пробоина же была ниже, в виде длинной, вдавленной в корпус щели, почти без «рванины» и выдранных листов. Однако до проведения полного восстановительного ремонта «Орлу» предстояло держать три носовых угольных ямы пустыми. Две со стороны левого, пробитого борта, и одну – с правого. А при необходимости часть угля принимать в батарею, в мешках…

Как только отоспались измотанные во время боя и блицпочинки, лишенные не только заслуженного победного, но даже и новогоднего празднества команды, четыре корабля выбрали якоря. На «Варяге» вновь поднял флаг контр-адмирал Руднев, которого срочно затребовал к себе главнокомандующий всеми вооруженными силами на Дальнем Востоке адмирал Алексеев, перебравшийся во Владивосток вместе со своим походным штабом, дабы «не стоять над душой» и не мешать Гриппенбергу воевать. Евгений Иванович полностью доверял этому суровому и решительному генералу, а также новому начальнику штаба Маньчжурской армии Леониду Николаевичу Соболеву. Поэтому счел неоправданным давлением сам факт своего присутствия в Мукдене…

Но на начальство и судьбу-злодейку не роптал никто. Ни в кубриках, ни в кают-компаниях. Во-первых, война еще не закончилась, и как грустно пошутил по этому поводу сам Руднев: «ничего не поделаешь, железо нужно ковать, не отходя от кассы». А во-вторых, во Владик необходимо было срочно доставить группу раненых офицеров и матросов, нуждающихся в возможностях медицины, несколько отличных от условий осажденной неприятелем крепости.

Таковыми врачи признали около семидесяти человек. Среди них оказались контр-адмиралы Небогатов и Григорович, чье состояние врачи оценивали как тяжелое, но вполне стабильное, а также метавшийся в горячечном бреду комфлот, жизнь которого находилась в большой опасности. У Макарова гноилась рана на бедре, а после второй операции на руке, когда кроме оторванных осколком снаряда трех пальцев хирургам пришлось из-за некроза и угрозы гангрены отнять половину кисти, Степан Осипович был откровенно плох. Артурские эскулапы поначалу даже признали его нетранспортабельным.

Однако в Петербурге решили иначе: первая партия изготовленного, наконец, в лаборатории Вадика антибиотика, по всем прикидкам, оказывалась во Владивостоке на несколько суток раньше, чем в Артуре. К тому же у «Буракова» – главного порт-артурского средства курьерской доставки мелкой корреспонденции – в итоге постшантунгской беготни случилось повреждение в машине. Пришлось рисковать, поскольку в гонке наперегонки со смертью даже несколько упущенных суток могли оказаться решающей форой в пользу костлявой.

* * *

В адмиральском салоне «Варяга», во главе отряда из четырех кораблей на четырнадцати узлах идущего сквозь ночь и снежные заряды проливом Крузенштерна, сидели двое. Василий с Михаилом продолжали свой нескончаемый спор о судьбах России, об армии, о прошлом и будущем. В общем, о жизни. Они уже давно перешли на «ты», если рядом не было посторонних, и сегодня «добивали» тему о психологии на войне. Вернее, сегодня был бенефис Балка, постепенно, по мере увеличения количества выпитого, переходящий в монолог.

Монолог даже не Кола, начальника охраны крупного олигарха, а капитана спецназа ГРУ Колядина, которого в Чечне уважали и свои, и чужие. Михаил давно понял, что в определенные моменты у его наставника прорывается «первая» личность, и сейчас жадно, стараясь не перебить, не спугнуть, слушал голос человека из будущего. Он далеко не всегда и не со всем бывал с ним согласен, но считал, что обязан сначала выслушать своего боевого друга до конца и только потом делать выводы, которые самому Балку иногда можно было и не озвучивать…

– Не… Не скажи, Миш, с «врожденным русским бесстрашием» ты не совсем прав… – Балк задумчиво, со смаком затянулся папироской. В тепле, чистоте и уюте слегка подрагивавшего на экономичном ходу крейсера было комфортно, и Василий полностью расслабился, наверное, в первый раз после выхода бронепоезда из Владивостока. – Абсолютно бесстрашный человек – это кандидат в психушку. Почему?.. Ну, во-первых, страх, он есть у всех. Это примитивная биология, вернее биохимия даже. Поэтому бесстрашных не бывает.

– Ну, это тривиально, – не удержался при высказывании такой банальности Михаил. Он ожидал от пришельца из будущего чего-то более оригинального.

– Тривиально, не спорю. Но необходимо для последовательности… Во-вторых, для его преодоления у нас существуют, – усмехнулся Балк, загибая пальцы, – пункт «А» – аппарат, вся иерархия начальства сверху донизу, которая осуществляет пункт «Б» – систему подавления страха. Тут вам и примеры из истории, и страх наказания. Помнишь, у Фридриха, который типа Великий: «Солдат должен бояться палки фельдфебеля больше, чем пули врага». Тут вам и раздача красивых железок – цацек в форме орденов и медалей. И, конечно, экономическое стимулирование.

– Какое экономическое стимулирование может быть на войне? – немного не понял полет мысли собеседника Михаил.

– Здесь-то как раз куча вариантов, от старого доброго «три дня на разграбление города» до современных мне «боевых», «командировочных» и прочих денежных добавок-надбавок. Хотя русский солдат, по сравнению с зарубежными коллегами, этим весьма неизбалован.

В-третьих, немаловажную роль играет степень обученности индивида. Ну и прочие сопутствующие ей факторы: вера в командира, вера в свое оружие, вера в своих товарищей. И еще, на уровне фона, вера в правоту своего дела. Пусть даже и с религиозным подтекстом, как здесь у вас практикуется. Если такое осознание присутствует на самом деле. Ведь и иначе бывает…

В паузах монолога Балк успевал подливать себе красное вино, до которого в окопах на перешейке руки не доходили с месяц.

– В-четвертых, организм наш, он и сам борется со страхом, ибо полное подчинение ему, как правило, приводит к самым печальным последствиям. Наша тушка это прекрасно интуичит, адреналин выделяется в лошадиных дозах. И вот тут, с моей точки зрения, как раз самое интересное. Ибо те индивиды, у которых этой реакции на страх не было, вымерли, еще когда наши предки скакали по деревьям. Итак, страх… Как люди его пережевывают и во что это выливается? Попробую, пожалуй, для наглядности объяснить тебе графически.

Откуда в руке бывшего спецназовца возник карандаш, Михаил опять не заметил. Эта особенность моторики Василия – делать простые вещи мгновенно и незаметно – в очередной раз ненавязчиво напомнила великому князю о том, с кем он имеет дело. Рука непроизвольно потянулась почесать шрам на правом бедре…

Балк тем временем уже увлеченно что-то черкал на подвернувшейся салфетке.

– Возьмем горизонтальную ось, определяющую поведение человека в бою. Слева пусть будут животный страх и ужас, до полного паралича и ступора. Лучше всего в литературе это состояние было описано у одного американца[1] (я его еще пацаном читал), когда молодой парнишка усрался под первым минометным обстрелом. Это его, впрочем, не спасло от осколка в череп.

Правый край – абсолютное бесстрашие. В реале такого не бывает, или это психическая патология, но допустим. Лучше всего иллюстрируется другим американским полковником в некоем фильме[2], который ты, к сожалению, посмотреть не сможешь. Тот янки, опять же под минометным обстрелом, устроил серфинг – это катание на досках по волнам. Классная, кстати, штука. Гавайцы придумали, может, слышал? Ну, будет время, покажу…

Значит, здесь, строго посредине, у нас с тобой будет точка «идеального солдата» – страх полностью уравновешен системой воздействия на него и собственным адреналином. Все остальные состояния – производные по оси в обе стороны.

Да, еще раз повторюсь, это мое собственное, доморощенное суждение… Так вот, по моей версии и по моим же многочисленным наблюдениям, до, во время и после боя среди русских солдат доля усравшихся крайне мала – не более одного-двух процентов. Она не сильно, как я заметил, зависит от того, какой это солдат и из какого он времени: срочник, «контрабас», ротный из Афгана или первой моей «пластилиновой» войнушки. Ну или тут: рядовой запаса Сибирского полка, казак или гвардеец.

Не делай круглые глаза, Миша. Название как название. Пластилин – это не только детская мягкая хрень, типа глины с воском, для лепки фигурок всяких и солдатиков. Это еще и их чеховская горная грязь, которую отмыть и отстирать – ума дашь. А еще их жвачка из местной дурман-травки, по консистенции она примерно такая же, многие там баловались… Про пластит, такую же липкую на ощупь, легко формующуюся пальчиками гексогеновую взрывчатку, которая, кстати, нам и тут очень понадобится, я скромно умалчиваю… Чехи? Да чеченцы, кто ж еще…

Так… Далее, от усравшихся вправо. Скажем так, относящихся к левой четверти оси, от полных штанов дерьма к просто трусливым. Таких у нас, как правило, не более десяти процентов, чаще меньше. Основная же часть русских солдат во все времена находится в диапазоне «осторожный – отчаянно храбрый».

И после того, как я это увидел и прочувствовал сам, и там и тут, появилось у меня твердое убеждение в непобедимости России. Это не патриотический треп, поверь мне, это твердая уверенность. Да, нас можно поколотить, и даже сильно. Но победить – нет. Или очень ненадолго, если быстро успеть припугнуть и облапошить наших вождей на мирных переговорах. Ну, это, по-моему, еще Суворов говорил. Или Фридрих?..

– Василий, а монголов ты за скобки своей философии выносишь? Они вообще-то с Руси дань триста лет собирали, – улыбнулся Михаил.

– Тогда раздробленная на княжества Русь еще не совсем Россией была. Но даже тогда, в том, клиническом случае, чем все кончилось? Сначала эти монголы не только Русь, но всю Азию как нож сквозь масло прошли да раком поставили, а затем еще и две трети Европы до кучи. И что? Следующие триста лет Русь медленно, но верно откусывала от бывшего татаро-монгольского мира по кусочку. Только и осталось от них, что сама Монголия в составе, кстати, Китая. И татары в Крыму да в Казани под властью Белого царя и вполне лояльные граждане нашей империи… Россия вообще у меня в тройке стран состоит, куда с вооруженной силой лучше не лезть никогда, никому и ни при каких обстоятельствах.

– А кто еще в эту тройку входит?

– Вьетнам и Афганистан. Там кто только зубы не пообламывал, и еще обломает. Хоть это сейчас не в тему, но на будущее: в Афгане нам нечего с англичанами делить. Пусть господа цивилизаторы сами огребают.

Теперь про себя. Ты же про личные впечатления «иновременянина» спрашивал? Когда я ехал «за ручей» в первый раз, конечно, боялся смерти, но контролировал себя. Только был еще один страх… И боялся я тогда, Миша, гораздо сильнее, чем смерти, что окажусь полным говном. То есть я боялся себя, боялся, что окажусь тем, кого сам потом уважать не смогу.

И когда я понял, выяснил, что хренушки! Все я могу, и не усираюсь под обстрелом, и адекватно реагирую на обстановку, и могу команды слышать и исполнять, да еще и сам командовать и добиваться от моих бойцов исполнения, да еще и правильного в сложившейся ситуации…

Тут, Мишаня, меня такая эйфория прошибла – просто не описать. Кстати, ее тоже надо победить, причем очень и очень быстро. Потому как именно в таком вот состоянии бешеного куража, как я понимаю, и начинается тот самый серфинг под минометами. Из-за нее, эйфории этой, погибло гораздо больше мужиков, чем усравшихся на дне окопа от случайного попадания…

Михаил привычно пропустил мимо ушей фамильярность: он прекрасно понимал, что вспоминая о том времени, Василий автоматически переходил и на тот стиль общения. Гораздо менее формальный.

– Кстати, понять, из чего у тебя яйца, как говорится в американской же поговорке, можно только таким образом, и никак иначе. Только под обстрелом. Причем не любым, не учебным, а когда знаешь, что в тебя садят всерьез, и садят с глубоким, искренним желанием попасть… Нет такого критерия в мирной жизни, вот нет, и все.

А суррогаты вроде экстримов разнообразных, мужики, лезущие на Эвересты, сигающие в море со стометровых скал или иным извращенным способом ищущие адреналина и приключений на собственную задницу, бессмысленностью риска вызывают лишь сочувствие у тех, кто прошел через настоящую войну. Поэтому ветераны, фронтовики – это такой типа клуб избранных. И именно на базе этого клуба нам с тобой, может, и удастся перестроить Россию достаточно быстро.

Эти люди знают, что боялись, хотя и редко в этом сознаются. Они знают, что этот страх превозмогли. Потом, они знают, что такое эта страшноватая в мирной жизни эйфория, и что через нее они тоже перешагнули. Может, они этого сами и не догоняют, но они – самый элитарный клуб из всех, если только не свихнутся и не сопьются. И когда они говорят, что снова хотят туда, они не врут, потому что эта эйфория, этот кураж, Миш, это такой кайф, с которым я, например, ничего не сравню. Слабоваты все остальные кайфы-драйвы по интенсивности. Даже рядом не лежали…

Вот такой мой тебе рассказ. Извини, не обошелся без банальностей и ничего, наверное, нового для тебя на этот раз не открыл. Думаю, ты и сам что-то подобное в себе уже давно заметил. Хотя как давно? С полгодика примерно… Или я неправ?

Немного помолчав, Балк вздохнул, опрокинул еще стакан, возможно, поминая всех тех, кто с войн, что он прошел, не вернулись. Потом задумчиво продолжил:

– А вот немного того, чего ни у кого не встречал или так было только у меня… Во время боевых, причем не только в деле, а и на весь период нахождения в зоне боевых действий, снижается мировосприятие.

Ну, слух-то понятно, что садится, все-таки стреляют. Но при этом снижается и цветность. Я все окружающее видел, как с серо-черным фильтром. Правда, и так ярких цветов немного, но даже огонь какой-то с серым налетом. И кровь сразу бурая, а не алая, а ведь из артерий должна бить алая. И запахи все словно прибиты. Но можно объяснить: сам воняешь потом, опять же, гарь все время, мертвечина, что по первости своим «ароматом» кого угодно выворачивает. И тактильные ощущения снижены: ну, руки и морда все время грязные, остальное тоже не очень чистое под одеждой и бронетюфяком.

– Под чем? – переспросил Михаил.

– Бронежилет. Его нам здесь тоже вводить придется, но лучше прямо перед большой войной, – поправился немного смутившийся некстати вброшенным анахронизмом рассказчик. – Аналог тех кирас, что моряки-артиллеристы уже сейчас получают, только вместо тяжелой цельной и жесткой металлической пластины там более «умная» гибкая и многослойная конструкция, вдобавок более легкая.

А вообще, если спросить, что больше всего запомнилось и что одинаковое на войне и в двухтысячном, и в тысяча девятьсот четвертом, – это грязь. Непролазная, сплошная грязища. Летом – пополам с пылью, зимой – пополам со снегом. Может, это потому, что кругом, что в Чечне, что в Маньчжурии, все ж таки Россия. Но мне думается, что просто на войне всегда так. Вот поэтому я и люблю корабли. Тут по-любому чище…

– Простите, господа… – Дверь в салон неожиданно широко распахнулась, и заглянувший в нее Кирилл Владимирович, слегка запинаясь, проговорил: – Наш Степан Осипович пришел в сознание. У него в каюте там сейчас Всеволод Федорович. Он попросил вас немедленно прийти. Пойдемте же, скорее!

* * *

– Вот так, Всеволод Федорович, дорогой… Попало мне изрядно, как видите…

– Степан Осипович, слава богу, вы очнулись!

– Да уж… Про самочувствие только не спрашивайте. Неинтересно совсем. Как закончился бой?

– Победа полная.

– Это я еще застал… Кто… кто у нас под итоговый расчет? Подбитых всех притащили?

– Наши потери из броненосцев – «Севастополь», не смогли довести. Не выдержали у него переборки в носу. Но потери в людях минимальны. Когда в передние кочегарки фильтрация пошла, Иессен принял решение снимать экипаж.

– Правильно…

– Из больших кораблей погибли «Рюрик», «Витязь», «Баян» и «Память Корейца». На первых двух очень большие потери. На «Баяне» и «Корейце» примерно двадцать пять – тридцать пять процентов.

– Плохо… Как жаль… Ваши оба трофея, значит. Люди прекрасные. Царствие Небесное…

– И еще. «Новик» после торпедирования «Микасы» затонул от полученных в этой атаке снарядов и мины. Погиб, защищая транспорты, «Штандарт». Но Балка и Колчака спасли.

– Рейн? Трусов?

– Тоже живы.

– Славно… Влетит на орехи нам и Александру Михайловичу в Питере за яхточку…

– Ну, есть тут пара идеек по поводу новой, может, и обойдется.

– Кому еще крепко досталось?

– Интернировались в Вэйхайвэе «Ослябя», «Победа» и «Сисой». Еле дошли. Они даже до немцев вряд ли бы доползли, а потащили бы к нам – просто погубили бы корабли.

– Понятно… Кто из адмиралов и командиров погиб?

– Чухнин, Бойсман и Миклуха. Ранены: вы, Небогатов, Григорович, Трусов, Яковлев, Дабич, Андреев – серьезно. Игнациус, Васильев, Щенснович, Зацаренный, Эссен, Веницкий, Успенский, Колчак, Рейн и Балк – легко.

– Вечная память героям нашим… Крепко же, крепко воевал супостат… Вам, смотрю, тоже попадало?

– Череп не пробит, так что жить буду, Степан Осипович.

– Понятно… У него что?

– Броненосцы у него утоплены все, кроме «Хацусе» и «Фусо». Но они, как и наши трое, сейчас стоят у англичан. Думаю, всем предстоит интернирование. Из броненосных крейсеров смог уйти только «Идзумо». Кроме того, достоверно потоплены четыре бронепалубных. Убит Камимура. Сам Того, по слухам, тяжело ранен.

– Так никого и не взяли?

– Нет. И «Сикисима», и «Адзума» флаги не спустили. Бились японцы до конца, некоторых их моряков потом силой с воды поднимали. «Якумо» кингстоны открыл…

– В Вэйхайвэе все без склоки обошлось?

– Слава богу, пока да, Степан Осипович, надо британцам отдать должное.

– Ну что же… Прекрасно! Вторая Чесма, Всеволод Федорович!

– Или Синоп. Это уж как господа дипломаты теперь нам устроят…

– Лихо же вы с Григоровичем Того поймали! Лихо. На загляденье просто. Не ожидал от Ивана Константиновича такого, каюсь… Что теперь делать думаете?

– Сейчас идем во Владивосток. С нами «Орел» и «Потемкин». Их в док. Алексеев назначил совет по дальнейшему.

– Понятно… Когда планируете там быть?

– Завтра к вечеру, Степан Осипович.

– Будете настаивать на той нашей идее, по поводу визита вежливости?

– Само собой.

– Ясно… Ох… Водички бы… Спасибо… Вот что, Всеволод Федорович. Прошу тебя, выслушай меня очень внимательно. Мало ли…

А-а… Заходите, господа! Заходите. Да уж! И вам всем здравствовать. Спасибо, любезные мои, спасибо… Очень вы вовремя, однако… пришли… Видать, мало я грешил… Так вот, дорогие мои… Так вот, ежели вдруг я до Владивостока не доберусь… Погодите перебивать… Слушайте же… Ох…

Вот что… Прошу, передайте Евгению Ивановичу: комфлотом необходимо ставить Руднева. Если японцы в течение месяца не сдадутся, тогда всем флотом… боеспособными кораблями… Готовиться немедленно… И десант – гвардию к Токийскому заливу!

Батареи подавите. На скорострельные системы они заменить не могли пока. Да и нет их у них… Армстронговские только на флоте. Были… Медлить нам ни в коем случае нельзя. Темп, темп и еще раз темп! Чтоб не успели опомниться самураи, а главное, просвещенные мореплаватели не успели бы вмешаться или запугать наших в Питере…

Залив вы теперь возьмете. Как и чем – знаете. Сил более чем вполне. На том и закончим с ними. Возразить по-серьезному им трудно, если Василий Александрович форты взорвет…

Ох… Еще водички… Так… Предложение о мире сами им пошлите, МИД две недели сочинять только будет…

Нет времени. Нельзя тянуть! Что надо, Алексеев все знает. А то англичане поймут… поймут… Успеть надо! Успеть… надо… Дочуркам еще… Успеть…

– Степан Осипович! Да что вы, в самом деле! Вам еще Георгия второй степени получать, а то и первой! А вы… Степан Осипович?..

– Оставьте. Он опять в забытье впал, видите же. Температура скакнула. Перенервничал с вами… Ступайте же, господа. Дальше дело наше, врачебное. Степан Осипович все, что хотел, сказал. Даст бог, душу облегчил – может быть, и на поправку пойдет. Хотя не стану лукавить, дело-то очень серьезное. И пока прогнозов давать не возьмусь. Крови адмирал в бою потерял много…

Глава 1. Не кровавое воскресенье

Санкт-Петербург. 25 декабря 1904 года

– Итак, господа, я вижу, что здесь присутствуют все выбранные народом делегаты для вручения его императорскому величеству государю императору Николаю Александровичу верноподданнического адреса от рабочих города Санкт-Петербурга? – громко прозвучал под сводами хорошо поставленный командный голос дворцового коменданта.

По рядам собравшихся у подъезда Зимнего дворца выборных пробежал согласный гул. Действительно, здесь собрались все…

Когда многотысячная нестройная колонна празднично одетого разночинного работного люда, ведомая председателем Союза фабрично-заводских рабочих столицы (а по основной профессии – служителем культа) Георгием Аполлоновичем Гапоном, с портретами батюшки-царя, триколорами, иконами, церковными хоругвями и песнопениями с Адмиралтейского проспекта вступила на Дворцовую площадь, идущие увидели впереди, у дворца, монолитный строй из нескольких каре гвардейских гренадер и пехотинцев. На их трехлинейках тускло посверкивали длинные четырехгранные иглы примкнутых штыков.

Прямо позади них, вдоль самых стен Зимнего, на высоту половины окна первого этажа возвышались восемь длинных палаток или шатров из окрашенной черно-желтыми полосами плотной материи, судя по всему, для того, чтобы служивым было где погреться.

В глубине площади, по обе стороны от Александрийского столпа были видны две развернутые восьмиорудийные батареи трехдюймовок с построенной возле них прислугой. Сами пушки были зачехлены. Позади артиллеристов, замерев в седлах с палашами наголо, как золото-стальные изваяния, возвышались кирасиры и конногвардейцы. Только облачка пара из ноздрей их изредка фыркающих могучих коней издали отличали закованных в кирасы всадников от искусно отлитых и раскрашенных оловянных кавалеристов-солдатиков – голубой мечты детства любого мальчишки. Справа, из-под арки Генштаба, звонким эхом отдавался и разносился по площади цокот копыт неспокойных коней драгунских сотен, расположившихся там и на Морской.

Ранее кордоны солдат и кавалерии встречали и сопровождали колонны демонстрантов по пути, но проходу не препятствовали, скорее выполняли роль регулировщиков движения. Главной целью кавалерийских разъездов было направлять различные колонны так, чтобы они не сталкивались и не создавали давки. Об этом было объявлено заранее, в распространенном еще пять дней назад обращении губернатора столицы генерала Фуллона и начальника департамента полиции, поэтому к присутствию казаков и драгун рабочие относились со сдержанным пониманием.

Поскольку о готовящемся народном шествии к царю было известно за полторы недели, это обращение, составленное Дурново, недвусмысленно давало понять, что непосредственно к Зимнему шествие допущено не будет, а его участникам будет отведено определенное место на Дворцовой площади, ограниченное цепями полицейских и жандармов, где господа рабочие смогут спокойно дождаться выхода из дворца их депутации. Пятьдесят ее членов им самим надлежит выбрать. И они, от общего имени, не только лично вручат государю народный верноподданнический адрес, но и будут удостоены личной беседы с ним, дабы самодержец мог прояснить себе во всей полноте вопросы, будоражащие умы и сердца рабочих столицы настолько, что для их разрешения требуется срочное вмешательство монарха в военное время.

Для того же, чтобы пришедшие к государю люди не замерзли на зимнем ветру и морозе, ожидая возвращения своих представителей, на площади будет организована лотошная торговля с ценами вдвое ниже базарного дня, разложены костры и выставлены полевые кухни для подогрева чая. Кружки участникам шествия было рекомендовано принести с собой…

* * *

Как и в нашей с вами истории, поводом для массового возмущения и демонстрации оказалось увольнение нескольких нерадивых рабочих с Путиловского. Завод забастовал 15 декабря. Его поддержали еще на ряде предприятий – спасибо чайным Гапона и глашатаям радикальных партий, – а там дело дошло и до выдвижения политических требований к власти. Но по сравнению с нашей историей, в забастовке участвовало раза в два меньше пролетариата, поскольку шокирующих новостей, подобных известиям о Ляоянской катастрофе или сдаче «неприступного» Порт-Артура, имевших место у нас, с Дальнего Востока не приходило.

Однако развившие бешеную активность Гапон с его активом и агитаторы от РСДРП и партии эсеров, беззастенчиво передергивая факты, пытались представить рабочим русскую стойкость при Ляояне как поражение армий Гриппенберга, как прелюдию к неизбежному и скорому разгрому России на суше. Как и в нашей истории, в ход пошла и явная ложь о том, что царь-батюшка сам-де понимает, что во всех бедах страны виноваты его плохие министры, генералы, дворцовая камарилья, но самочинно он от них избавиться не может. И ждет для этого помощи от русского народа. И от рабочих столицы (!) прежде всего.

Правда, к этой лжи тут была и существенная добавка в виде пассажей о том, что нынешние плохие министры, генералы и придворные сферы виноваты в уходе из правительства самых честных, умных и преданных императору людей, которых нужно срочно вернуть и дать им власть, дабы навести порядок. «Свободная» пресса тоже подбросила ряд заводных статеек к сроку. Понятно, что уши лично господина Витте, поддерживающих его деятелей из банкирско-буржуазно-помещичьего круга с масонско-семитским душком, также как и их тактических, ситуативных союзников из либерально-интеллигентствующего «Союза освобождения» хронически обиженных на царя земцев (Львова, Долгорукова, Родичева, Петрункевича, Струве и иже с ними), позади Гапона и эсеро-эсдековских боевиков из-за сцены торчали явственно.

Что вполне понятно, кстати. В этот раз у Сергея Юльевича не было номинального поста в правительстве, позволявшего ему деятельно влиять на ситуацию. Не было во власти и главных проводников его воли в нашей исторической драме – Святополка-Мирского и Лопухина. Так что пришлось кукловоду-сценаристу нашего Кровавого воскресенья рисковать, идти ва-банк. Но при этом ослепленный самолюбованием Гапон, как и в нашей истории, не уразумел, что его гордыню и тщеславие втемную использует человек, чьи гордыня, тщеславие и жажда власти возвышаются над его, гапоновскими, по-малоросски наивными и мелкими хотелками-глупостями типа «была династия Романовых – придет династия Гапонов», как факел ростральной колонны над брусчаткой Васильевского острова…

Внесенный в адрес список требований, составленный эсерами и социал-демократами «от имени бастующих», от нашего мало чем отличался. Простодушным рабочим, как в нашей истории, зачитывалась на собраниях лишь их экономическая часть. Того, что добавленные к ней политические требования превращали юридически законный верноподданнический адрес в антигосударственную, уголовно наказуемую петицию в форме жесткого ультиматума, подавляющее большинство замороченных лукавой агитацией питерских пролетариев не могло осознать.

И пусть манифестантов, в сравнении с нашей историей, полицейские насчитали втрое меньше, около пятидесяти тысяч вместо ста сорока пяти, но взбудораженный гапоновцами и подогретый лозунгами их союзников-радикалов народ к царю все-таки пошел. Невзирая на мороз за двадцать и ледяной ветер с залива. Поскольку проблемы у рабочих реально были, и, несмотря на отчаянные потуги Вадика и Ко их смягчить, ситуация в обществе кардинально поменяться за столь короткий срок просто не могла.

Зато изменилась реакция властей. Если в нашем мире Николай, по совету дядюшек Владимира, Алексея и Николаши, просто сбежал с семьей из столицы, приказав навести порядок, и даже не рассматривал возможность встречи с подателями петиции[3], то сейчас… Еще до того, как «Собрание русских фабрично-заводских рабочих» Гапона и Петербургский комитет РСДРП начали широко распространять в прокламациях известие о готовящейся манифестации, в «Ведомостях» от 17 декабря вышли сразу два царских указа.

В первом, посвященном долгожданному приходу в Порт-Артур эскадр Чухнина и Руднева и отбитию японской армии от крепости к Цзиньчжоускому перешейку Гвардейским экспедиционным корпусом и войсками гарнизона, было подробно перечислено, кто и чем награждается в связи с этими выдающимися успехами.

Во втором указе декларировалось желание царя лично принять верноподданнический адрес у депутации рабочих столицы в порядке, определенном городскими и полицейскими властями. Вышедшее позже обращение Фуллона и Дурново этот порядок конкретизировало. Были пунктуально и доходчиво расписаны задачи полиции, жандармов и гвардии на случай нарушения этого порядка, чтобы ни у кого из участников будущей манифестации не оставалось сомнений в том, что ситуация властью контролируется. Причем жестко.

И хотя в обращении градоначальника и главного полицейского страны черным по белому было написано, что царь примет депутацию во дворце, а не выйдет лично к народу, чего яростно требовал в своих речах и выступлениях Гапон, несколько групп заговорщиков, готовившихся воспользоваться благоприятным моментом и устроить главное политическое убийство России наступившего двадцатого века, а до кучи и грандиозную кровопролитную политическую провокацию, до поры до времени были довольны ходом событий. Сорок семь тысяч потенциальных жертв «кровавой тирании самодержавия» послушно шли на убой.

Если вдруг «осчастлививший» всех «сильных, думающих и ответственных державников» недееспособным наследником-гемофиликом безвольный царек не пойдет на конституцию с парламентом и ответственным перед ним правительством с гениальным Витте во главе, естественно, за это его необходимо грохнуть. А неизбежный после цареубийства массовый расстрел перед дворцом статистов-пролетариев «от имени деспотов Романовых» замутит в стране революцию. С тем же итоговым результатом, хотя путь к нему и будет более долгим и кровавым.

Эсеровские и эсдековские боевики и провокаторы, распределенные по колоннам демонстрантов небольшими группами, имели при себе все необходимое: от припрятанных красных флагов и транспарантов с приличествующими моменту лозунгами до ручных бомб, пистолетов и револьверов. На чьи деньги многое из этого оружия было приобретено, их не интересовало от слова совсем. Идейный радикализм в массе своей чужд глубоких размышлений и поиска причинно-следственных связей. Поэтому заграничные заказчики русской смуты, оставаясь в тени, могли делать ставки, не опасаясь возмездия. Пока…

* * *

Небольшая толпа нервно перетаптывающихся и настороженно зыркающих по сторонам выборных кучковалась в гардеробе Зимнего, где им, к глубочайшему изумлению, предложили сдать верхнюю одежду. На робко заданный кем-то вполголоса вопрос «А это еще зачем?» встречающим депутацию морским офицером был дан ошеломляющий ответ:

– Господа, вы что, прямо в тулупах и рукавицах с государем чаи собираетесь распивать?

– Ка… как… какой такой чай? – отчего-то заикаясь, спросил координатор ЦК партии социалистов-революционеров Петр Рутенберг[4], с дальним прицелом обхаживавший Гапона почти полтора года и потому, естественно, оказавшийся среди выборных.

В отличие от большинства делегатов, Рутенберг в ходе подготовки к покушению на царя постарался разузнать как можно больше о его привычках. Он знал, что чаепитие для Николая – почти что священнодействие, на которое кроме членов семьи обычно допускались пять-шесть избранных, особо близких к нему людей. Но потенциальный цареубийца не был в курсе того, какого красноречия и скольких испорченных нервов стоило Вадиму и Ольге убедить самодержца принять именно такой формат предстоящего мероприятия.

– Ну, не за водкой же с селедкой обсуждать судьбы России. Мы с вами не в трактире на Нарвской стороне[5], – пристально взглянув в глаза Рутенбергу, произнес давешний морской доктор, в котором тот узнал широко известного с недавних пор царского военно-морского секретаря Банщикова. – Прошу, господа, всех сдавших верхнюю одежду в гардероб по одному пройти вон под той аркой… Да-да! Под той, с иконой наверху.

– А что это за образ замечательный такой, что-то я его не припоминаю? Канон не старинный… – заинтересовался иконой, установленной над увитой цветными лентами и зеленью аркой Гапон, который был не только политическим авантюристом и нештатным полицейским осведомителем, но еще и штатным батюшкой.

– Образ этот, господа, новообретенный. Пресвятая Дева Порт-Артурская. Перед вами список с иконы, что привез с собой в крепость великий князь Михаил Александрович. В Синоде говорят, это особая икона-охранительница. Порт-Артур наш под Покровом сохранила, а сегодня, может статься, поможет от всей России-матушки отвести беду, – пришла на помощь Вадику, не владеющему вопросами иконографии, его ненаглядная, неожиданное появление которой в белом воздушном платье сразу отвлекло внимание гостей от странной арки: не каждый день простой рабочий видит рядом с собой сестру императора. – А времена нынче настали суровые, никакими предосторожностями пренебрегать нельзя.

В отличие от безбожника в прошлом (или в будущем, что вообще-то логичнее), да и в настоящем не вполне пришедшего к вере Вадика, Ольга Александровна в Бога верила. Хоть и без лишней истовости, но глубоко и всерьез. И в ее устах слова об иконе прозвучали вполне естественно.

Когда она предложила установить на арке металлодетектора чудотворный образ, Вадик поначалу было взбеленился. Но аргументация умной женщины, умеющей находить нужные слова и тон в общении со своим мужчиной, естественно, возобладала.

– Кстати, о временах… Господа, попрошу внимания! Небольшое объявление. Всякий, кто попытается пронести любое оружие на встречу с его величеством, будет убит на месте, – вернул себе контроль над ситуацией и внимание отвлеченных явлением «ангела господня» депутатов Вадик. – Уж не обессудьте, но у нас в разгаре война-с, и японские агенты-шпионы могут воспользоваться моментом для обезглавливания державы.

Так что если кто по глупости что из оружия притащил, сдайте в гардероб. Потом вам все вернут в лучшем виде. Заодно и все металлическое тяжелее нательного креста тоже туда же, а то у нас на «Варяге» был случай: два матроса повздорили, и один в другого кружкой запустил железной. Ну, казалось бы, делов-то? Так не удалось мне откачать потом беднягу, в висок попало… В итоге одному – морские похороны, другому – трибунал и штрафные роты. Поэтому крупные металлические предметы в присутствии его величества тоже не допускаются, прошу извинить, господа. Сдайте это добро, после аудиенции все заберете…

Ну, с Богом, перекрестясь, кто православный, по одному через арку скоренько марш-марш, господа. У нашего государя императора Николая Александровича довольно дел, давайте не будем его задерживать сверх необходимого. Пока вы раздеваетесь и формальности проходите, государь как раз текст вашего адреса дочитает, чтобы потом времени на это уже не терять…

Медленно, по одному проходя под аркой, депутаты направлялись в соседнюю залу. При проходе пятого выборного вдруг раздался резкий и противный зуммер, а оклад и старой иконы полыхнули отраженным от сусального золота светом. Только теперь Вадим обратил внимание, что его суженая сподобилась установить икону прямо за лампой, которая загоралась, если металлоискатель что-то чуял…

* * *

– Это что? – с испугом пробормотал здоровенный парень, испуганно крестясь в сторону «ожившего» образа.

– Так, братец, старец один сказывал, что икона предупреждает о ком-то, замыслившем недоброе по отношению к государю всея Руси, – задумчиво проговорил Вадик. – Но ты не переживай, икона новообретенная, может, и ошибается еще, кто ее знает? Отойди пока в сторонку, вон в тот уголок.

Пока неизвестно откуда материализовавшийся казак конвоя его величества вел оторопевшего мужика в дальний угол залы, некоторые из выборных провожали его тяжелыми, недобрыми взглядами. Но вскоре такая же участь постигла еще пятерых участников встречи, причем в их числе, к ужасу Рутенберга, оказался и второй из готовивших покушение эсеров, у которого за голенищем сапога был припрятан маленький дамский браунинг. Неужели эта раскрашеная доска работает, черт бы ее побрал?! Не может быть! Сам Пинхас пока был в числе последних троих, ожидающих своей очереди к арке. Решив не рисковать, он тихонько подошел к руководившему процедурой Банщикову.

– Видите ли, господин офицер, я правоверный иудей Пинхас Рутенберг. И мне никак нельзя проходить под символом чуждой для меня веры. Можно мне избежать сей процедуры по религиозным соображениям?

– Мне очень жаль, но нет. – Мягкость и обходительность доктора куда-то вмиг исчезли. – Если помните, когда русские православные князья приезжали в орду, им приходилось проходить «меж двух огней». Проходя между кострами, они, по языческим верованиям, показывали, что у них нет дурных намерений. И ничего, проходили как миленькие, не морщились. Вот и вы, любезный, в чужой монастырь со своим уставом не лезьте. Коль пришли к православному императору, так извольте пройти под иконой. Хотя из уважения к вашим верованиям я вам могу предложить один вариант: вы проходите в соседнюю комнату и в присутствии двух казаков раздеваетесь до наготы. Это же предстоит и всем тем, на кого указала Пресвятая Мария.

– Что? Обыск?! Товарищи, это же произвол! – попробовал разыграть последний козырь Рутенберг. – Мы, представители трудового народа, пришли требовать от…

По знаку Вадика стоящий рядом казак резко ударил провокатора под дых, не дав тому договорить. Еще до того, как рабочие поняли, что одного из депутатов только что цинично «оскорбили действием» (в просторечии – побили), Вадик с казаком сноровисто обыскали упавшего Пинхаса. И не успел еще под сводами Зимнего раздаться крик «Наших бьют, товарищи!» его напарника эсера, ожидающего своей очереди на досмотр, как Вадик вытряхнул из-за пазухи Рутенберга браунинг. Кричавшего моментально сбили с ног и тут же обыскали. Перед глазами собравшихся немедленно появился второй браунинг, близнец первого…

– Итак, с этими представителями «трудового» народа все ясно. Теперь вам, господа рабочие, стало понятно, зачем была устроена вся эта история с вручением царю вашей петиции лично в руки?

Неожиданно один из рабочих, старый мастеровой, явно не один год тянувший лямку на Путиловском и давно и прочно занявший свое место в рядах рабочей аристократии, рухнул на колени. Он стал истово креститься в сторону иконы. Сначала неуверенно, но потом все более искренне его примеру последовали и остальные члены депутации.

Тем временем у остальных пяти, не прошедших «святой тест», были изъяты еще один револьвер, связка ключей, кастет, два портсигара и кучка мелкого металлического хлама. Отделив агнцев от козлищ, Вадик вернулся к своим обязанностям «распорядителя бала».

– Господа! Товарищи рабочие, я вынужден перед вами извиниться. – Далее последовало несколько сбивчивое и путаное объяснение: – Обнаружение затесавшихся среди вас негодяев – заслуга не чудотворной иконы, а новейшего прибора – металлоискателя. Арка, через которую вы все вынуждены были пройти, его главная часть. А икона… Она нужна была более для отвлечения внимания злодеев. Просто объяви мы о металлоискателе, они выбросили бы пистолеты в толпе или начали бы стрелять направо и налево. Да и мы тогда, не зная, кто именно из депутации хочет убить государя, вынуждены были бы обыскивать вас всех. А если кого из вас застрелили бы эти вот гады, все потом обвиняли бы в том «кровавое самодержавие». Но государь император и сам давно хочет встретиться с истинными представителями трудового народа (святая ложь…), и ничто не сможет его остановить в его стремлении!

– Чай, поди, мы не совсем идиоты, господин дохтур, – раздался голос того самого старого мастера, – сам гальванером[6] на Путиловском и догадался о вашей машинке, как только провода разглядел, что арку обвивают. Чудотворной иконе они ни к чему, это верно. Только молод ты еще, дохтур, уж прости меня, старика, судить, в чем промысел Божий…

– Не нам, простым смертным, дано судить о промыслах Его, – пришла на помощь работяге, явно запутавшемуся в непривычных для него длинных словах, великая княгиня. – Он ведь способен действовать не только через гудящую и светящуюся икону. Он может, дабы не смущать умы чудом Божьим, просто послать гениального изобретателя именно туда и тогда, когда нужно. Чтобы тот изобрел этот металлонаходитель именно перед покушением на помазанника Божьего. Это как в притче о набожной женщине, которая при наводнении три раза отказывалась садиться в лодку, все ждала, что Бог ее спасет. Когда же утонула, душа ее пришла к Господу и спросила: «Отчего же Ты мне не помог?» И что Он ей ответил?

– А кто тебе, дура, три раза лодку посылал? – ответил тот самый путиловский мастер и сразу же поправился: – Простите, ваше императорское высочество, старика…

– Отчего же, за исключением лишнего бранного слова вы совершенно правы, – неожиданно весело ответила Ольга. – Ну а теперь пройдемте, господа, а то государь уже заждался.

– Вы хотите сказать, что после всего, что тут случилось, после раскрытой попытки покушения на его императорское величество, – запинаясь, выдавил из себя бледный как мел организатор шествия, – государь захочет встретиться с нами? И нас всех сейчас не арестуют?

– По поводу вас лично не уверен, – отрезал Вадик, которому моложавый политикан-священнослужитель был совершенно не симпатичен. – Вам я бы порекомендовал готовиться объясняться с вашим начальством в охранном отделении по поводу того, что вы, гражданин Гапон, фактически организовали шествие, под прикрытием которого к царю едва не подкрались убийцы. А что будет с вами дальше… Это не мне решать.

Раскрыв истинного «работодателя» Гапона, Вадик забил первый гвоздь в крышку гроба его карьеры «вождя народных масс». После чего со спокойной совестью передал бразды правления разворачивающегося в Зимнем невиданного доселе действа дворцовому коменданту, гофмейстеру и иже с ними. Его первый пункт в сегодняшней программе был выполнен на отлично. Разрыв шаблона у большинства рабочих депутатов, увидевших воочию браунинги эсеровских боевиков и уже примеривших на себя виртуальные нерченские кандалы соучастников едва не свершившегося цареубийства, явно читался на их лицах. Значит, пришло время для появления на подмостках главного актера…

– Господ выборных прошу следовать за нами! Его величество примет вас для беседы о ваших проблемах и во многом справедливых просьбах и пожеланиях.

* * *

Государь и самодержец всея Великия и Малыя Руси давал аудиенцию пролетарской депутации в Малом тронном зале. Царь, с непокрытой головой, в мундире капитана 1-го ранга российского флота, неподвижно, будто каменное изваяние, восседал на троне те бесконечные две-три минуты, пока господ рабочих заводили в зал и выстраивали перед императором в некое подобие ровной шеренги. При этом одни нестройно кланялись, другие суетливо крестились. Гапон, судя по всему, совершенно растерявшийся, не выказывая никакого норова, будто растворился среди остальных членов депутации. Кроме них в зал допустили нескольких журналистов и фотографа.

Наконец, после того как рабочие сами выпихнули вожака-пастыря на середину своего пестрого подобия строя, император встал. Сверкнул магний у фотографа, когда вошедшие, как один человек, без всякого сговора и понукания, склонились перед своим государем в поясном поклоне. Не стал исключением и Гапон…

– Господа выборные, итак, вы здесь. Перед нами. И ваш государь не убит «сей минут, сей секунд», как бы кому-то из присутствующих под этими сводами этого ни хотелось. – Царь говорил спокойно, негромко, словно куда-то в дальнюю даль, бесстрастно глядя перед собой, прямо сквозь потемневшего лицом, как будто уменьшившегося ростом Гапона. – Желаем и вам всем жить и здравствовать…

Николай выдержал короткую паузу, после чего в абсолютной тишине продолжил:

– Вы просили нас о встрече, дабы искать защиты и утешения в ваших бедах и горестях. Голос ваш был нами услышан. Вы даже взяли на себя труды предложить нам, как именно мы должны вам помочь, изложив сие в верноподданническом адресе. Документ оный нами прочитан со всем возможным вниманием. Мы находим многие жалобы ваши справедливыми, а помыслы и просьбы – честными. Посему, выражая вам наше монаршье благоволение, мы нашли возможным суждения и решения наши по каждой из забот, вас одолевающих, сегодня вам изложить.

Царь величественно опустился на трон, легким кивком отпуская подданных. Аудиенция была закончена – официальная. Но главное действо было впереди.

* * *

В одной из гостиных дворца непривычно булькали три двухведерных самовара. Но не успели выборные разобраться с местами у поставленных буквой «П» столов, как перед ними вновь появился государь. Во взгляде самодержца Вадику было заметно отражение яростно бурливших эмоций: Николаю только что во всех подробностях доложили о предотвращенном покушении. Согласитесь, одно дело слышать от Плеве, Дурново, Банщикова и остальных, что его кто-то настолько не любит, что намеревается убить, и совсем другое – подержать в своей руке браунинг, из которого в тебя могли десять минут назад всадить всю обойму.

Для депутатов буря чувств, промелькнувшая на лице Николая, и сменившее ее суровое, решительное выражение его глаз означали несгибаемую волю и решимость принять народную петицию, несмотря на все происки врагов народа (Вадик не удержался и ввернул это выражение еще при обыске Рутенберга). Тихий одобрительный гул, пронесшийся по рядам выборных, был услышан, укрепив уверенность царя в правильности спланированных действий: сорванное покушение добавило козырей, и проработанная совместно с Банщиковым, Дурново и Победоносцевым канва разговора вполне соответствовала моменту.

– Ну что ж, господа. Оставим формальности этикета, будем говорить свободно. Вам так будет проще, я полагаю… Еще два дня назад, как того и добивался приведший вас честный отче Георгий, я собирался встретить всех, идущих ко мне со своими бедами, внизу, перед дворцом. На площади даже помост начали строить. Однако меня отговорили, поскольку вместо трибуны он мог стать для меня эшафотом. Отговорили знающие люди, поскольку в большом стечении народа могли оказаться предатели, иуды, которые за японские «тридцать сребреников» попытались бы стрелять в русского царя, метнуть бомбу или начать палить в солдат, дабы развязать кровопролитие. И я, скрепя сердце, решил принять вас в зале, куда, к сожалению, все пришедшие вместиться не смогли.

Почему именно предатели и иуды? Потому что спровоцировать бойню и беспорядки в столице, обезглавить руководство державы в тот самый час, когда Отечество ведет тяжелую, навязанную ему войну, способны либо предатели, либо прямые агенты внешнего врага. Тем более в момент, когда дела в войне у этого врага стали идти откровенно плохо. Ох, как плохо! Хуже некуда…

Почему бойню? Неужели вы способны вообразить, что гвардейцы молча взирали бы на покушение? Погибли бы тысячи человек, еще больше осиротели бы и овдовели, ни в чем не повинных в абсолютном своем большинстве! Скажите нам всем сейчас, отче Георгий, вы этого желали?.. Говорите! Мы вас спрашиваем!

– В-ваше величество, – вскочив со своего места, прерывающимся голосом начал Гапон, руки его нервно тряслись, – Господь с вами! Ни сном ни духом… Исключительно вела меня мука душевная за бедственное положение всего работного люда. И требования наши…

– О возможных последствиях площадного цареубийства для этого самого люда, паствы вашей, вы, милостивый государь, будучи душепопечителем, не задумывались?

– Но… Нет… Этого не могло случиться, я бы не позволил… Я бы…

– Или же человек, приведший сегодня к царю десятки тысяч людей, столь… неумен, или я ничего не понимаю в людях, когда они нам лгут. А о последствиях для себя, для собственной вашей души вы хоть задумывались? Думали о том, что кровь сотен невинно убиенных падет на вас? Как бы вы стали ее отмаливать? Задумывались ли вы об этом?..

Царь взял паузу. Гапон стоял столбом. В зале воцарилась ватная, абсолютная тишина…

– Нет, любезный. Вы не задумывались… Ни об этих людях, ни о тех, кто сейчас проливает кровь на востоке, ни о стране. Вас обуревала гордыня, Григорий Аполлонович! Жажда величия и успеха. И злата. Многим вы задурили головы со своими «Собраниями»… Только никому из господ рабочих не поведали, что ближняя цель там у вас была куда прозаичнее – лавочки торговые пооткрывать для членов «Собраний» ваших. При заводах и мануфактурах, при районных отделениях, вроде рознично-торговой монополии. Чтоб ваша паства только у вас еду и мануфактуру покупала! А потом как вы думали всех этих людей использовать? Не помочь же им создать реальные профсоюзы, как хотел и предлагал вам в свое время Сергей Васильевич Зубатов?

Что вдруг смутились? А?.. Жаль, поздно я все это узнал, не писал бы вам год назад хвалебного отношения. Я ведь тоже поверил сначала, что вы искренне рабочим помогаете, не о себе, а об их интересах радеете… Вы понимаете, что, дописав в этот адрес дерзкие политические требования, уже поставили себя вне закона? Но себя ладно. Вы-то знали все. А вот на собраниях большинству из стоящих сейчас на Дворцовой ни про конституцию, ни про ответственное министерство вы ничего не говорили.

Почему так получается, что пришел народ к самодержцу чуть ли не отречения от него требовать, а сам-то народ об этом ничего и не знал? Не знали люди, что они все по закону – кандальники, если их именем такие требования покрыли. Так что кто и почему людям лгал, мы еще разбираться будем.

Общество с последними словами царя встревоженно загудело, что заставило Николая говорить громче:

– Адрес ваш я тщательно изучил. С вами, господа выборные, мы сейчас его подробно обсудим, разберем по пунктам, ибо многое, о чем там говорится, я действительно готов принять незамедлительно. Хотя, конечно, не все…

Царь жестом попросил спокойствия. Выборные настороженно затихли.

– А вы, сударь… – каким-то вдруг усталым и тихим голосом проговорил император, брезгливо взглянув на раздавленного, сдувшегося Гапона, – ступайте уже отсюда, Георгий Аполлонович. Вы падший грешник, а не пастырь Божий, милостивый государь. И обманщик. Но не меня вы обманули, а тех, кого вели сами знаете на что. А этот грех не чета мерзости, вами три года назад совершенной, еще горше… Уходите…

– Но, ваше величество! Ведь я же предводите…

– Иди, иди отседа! Ступай уже, «предводитель»! Или не слыхал: царь велел! – зашумели с разных сторон. – На убой вел! Ирод окаянный…

– Тогда мы тоже уходим…

За столами возникло движение, и несколько приверженцев из ближнего круга Гапона также поднялись со своих мест.

– Что же, господа, ежели судьба ваших предложений, которые для вас «дороже самой жизни» (так ведь в петиции сей написано) вас, оказывается, вовсе и не интересует, не намерен дольше задерживать. Пропустить их!

Гапон и его товарищи-телохранители двинулись к дверям. Перед выходом у Гапона еще хватило такта молча поклониться царю. Гвардейцы охраны расступились, и через мгновение двери с глухим стуком сомкнулись за спинами ушедших.

«Николай-то сегодня просто великолепен, вот что значит для разминки посмотреть смерти в глаза, – улыбнулся Вадик. – С карьерой политика-авантюриста в рясе кончено…»

Георгия Аполлоновича и иже с ним повязали внизу, при входе в гардеробную. Причем было сделано это столь быстро и профессионально, что никто и пискнуть не успел. Теперь в подвале дворца под надежным конвоем им пришлось дожидаться окончания мероприятия, терзаясь в мрачных догадках о своем будущем и затравленно костеря спецвыпуск газеты «Ведомости», который в количестве пятидесяти пяти тысяч экземпляров как раз в это время раздавался людям на Дворцовой. В нем кроме передовицы о победах русского оружия и скором поражении Японии на трех страницах по косточкам разбирался провокационный смысл их адреса-ультиматума и был расписан весь тайный, кровавый сценарий гапоновского шествия.

К трем часам дня у Зимнего оставалось не более двенадцати тысяч манифестантов. Но позволять Гапону начать мутить их до выхода к народу выборных Вадик не собирался, как и арестовывать мерзавца, на чем пытался настоять Плеве. Царь с Дурново рассудили, что это преждевременно: хотелось понять, к кому он побежит жалиться…

* * *

– Несмотря на то что вашим походом ко мне попытались воспользоваться мерзавцы, готовые любым образом помешать усилению нашей России, я готов, господа выборные, вполне откровенно обсудить все ваши вопросы. Откровенности и честности жду и от вас.

– Как же теперь-то, после этого всего… Неужто вы нам верите еще, ваше величество? – подал из-за стола голос пожилой, прилично одетый рабочий, явно из пролетарской аристократии, из тех, кто за свою квалификацию и опыт получали рублей сто пятьдесят – двести в месяц.

– Те, кому я не верю, нашу гостиную покинули. А негодяи-террористы в нее, слава Богу, даже не вошли… Вы думаете, господа рабочие, это они хотели в меня выстрелить? Нет, они целились не в Николая Второго, они метили в Россию. А с нею и в каждого из вас. Вместо того чтобы кропотливо, долго и упорно работать, строя и перестраивая нашу страну для будущего наших детей, они хотят все разом сломать. До основания. Зачем? Вот кому из вас, обычных русских людей, придет в голову сначала сжечь старую хату, а потом уже думать, как и где строить новую?

Нет и не может быть простых путей в обустройстве такой обширной страны, как наша. Смерть царя ничего, кроме смуты и ответной жестокости, не породила бы. Да, я понимаю, пришло время многое менять в России. Но полностью сносить дом, в котором мы все живем, не представляя толком, что именно мы попытаемся построить вместо него… Этого я понять не могу! Вряд ли такое нужно тем, кто давно живет в этом доме, по праву им владея…

– Проклятые жиды! Оне это все мутят… – полушепотом, но с явно различимой ненавистью в голосе донеслось со стороны стола, где сидели депутаты, в которых невооруженным взглядом легко узнавались приехавшие в Питер на заработки крестьяне.

– Кто это сказал? – От неожиданности Николай даже повысил голос, ведь Вадик угадал с «репликой из зала» практически дословно, и у него был заранее готов ответ. – Вы и в самом деле думаете, что если из покушавшихся один иудей, а второй – литвин, это как-то бросает тень на всех евреев в России? Или на всех инородцев и иноверцев?

Простым евреям живется ничуть не лучше, чем русским хлебопашцам и рабочим. Не надо путать банкиров, заводчиков, купцов и хлеботорговцев, которые наживают миллионы на труде простого крестьянина и рабочего, с вашими соседями – евреями бедными, которые обычно страдают при погромах, вызванных жадностью и беспринципностью евреев богатых. У них кроме веры ничего общего нет, а во время погромов, кстати, именно истинные виновные народного недовольства ничуть не затрагиваются. У них-то и охрана хорошая, и живут они зачастую вообще не в России. Ну и к тому же негодяев и нечистых на руку фабрикантов, купцов, помещиков и управляющих хватает и среди православных. Сами ли не знаете?

Собравшиеся одобрительно загудели…

– Или вы думаете, что мало сейчас поляков, финнов, жителей Прибалтики, Кавказа или наших азиатских окраин с оружием в руках в нашей армии и на флоте сражаются за Россию в далекой Маньчжурии или в Порт-Артуре? А известно ли вам, что во многом благодаря разворотливости, хватке и патриотизму купца первой гильдии Гинсбурга наш флот обязан столь стремительным и неожиданным переходом с Балтики в Тихий океан, спутавшим японцам все карты?

Пора нам понять: нет плохих народов, есть только плохие люди! А еще есть серость и необразованность, элементарная лень и тупость, которую так просто прятать под лозунгом: мы главнее, наша вера истинная, а все остальные – люди второго сорта. Хватит, господа рабочие! С этой темной отсталостью пора кончать. В ней корень многих наших бед и повод для разных спекуляций внешних врагов России.

По моему указанию сейчас лучшие умы страны завершают разработку десятилетней программы по резкому повышению уровня образования и культуры каждого жителя империи. Львиная доля затрат при этом ляжет на плечи казны. Нам нужна всеобщая грамотность, нам нужно всеобщее обучение минимум в рамках шести классов школы на первом этапе реформы образования и восьми классов впоследствии. И обучение это будет бесплатным для народа!

Нам нужны наши, российские инженеры, техники, врачи, учителя, ученые, счетоводы, агрономы. Нам нужны все лучшие, способнейшие молодые люди страны. Поэтому сословные ограничения при поступлении в высшие учебные заведения будут сняты, а самих университетов и высших училищ вскоре станет гораздо больше. Отныне только знания и талант станут критерием на вступительных экзаменах! Уже через год высшее образование станет общедоступным и для юношей, и для девушек. Последним, понятное дело, кроме военных учреждений… Хватит уж спиваться по дремучим углам и пускать в кусочки детей. Ведь, ей-богу, они, наши дети, достойны лучшего!

Именно после этих слов Николай и сорвал первую в своей жизни овацию. Не раболепно-хвалебный вой верноподданной толпы, а именно заслуженную овацию от сограждан. Собравшиеся были возбуждены настолько, что у одного из пожилых рабочих-путиловцев стало плохо с сердцем. Пришлось выводить его и сдавать на руки врачам.

Царь между тем продолжил:

– Кто конкретно вложил оружие в руки именно этих боевиков, затесавшихся среди вас, пусть разберутся следователи. Не исключено, что корень зла нужно искать за границей. Россия ведет войну. Нашей разведкой доподлинно установлено, что кубышки некоторых так называемых политических партий пополняются отнюдь не только из бандитской добычи (что они называют экспроприацией экспроприаторов), но и прямо из рук японской разведки и из рук сочувствующих японцам английских и прочих заграничных «деловых» людей. Это значит, уважаемые, что война грохочет не только где-то там, за горами, за лесами. Это значит, что ее принесли сюда, в наш с вами дом…

А раз так, значит, ответим мы по-военному. Отныне всем должно быть ясно: за попытки вооруженных провокаций против государства во время войны будет следовать наказание, определяемое судом военного трибунала. На войне как на войне. Поэтому с этого дня и до окончания боевых действий на всей территории империи вводится административное военное положение. Без комендантского часа и прочих мер стеснения, но с военно-судебной ответственностью за преступления против государства и армии.

Но если кто-то подумает, что с наступлением мира все пойдет по-прежнему… Ошибаются господа сотрясатели устоев. Все! Долготерпение наше закончилось. Я немедленно отдам распоряжения об усилении наказаний за преступления против государства, включая любые массовые беспорядки. Экономические стачки, как вполне справедливая форма борьбы работников за свои права, в эту категорию не попадут, не беспокойтесь. Но не на оборонных предприятиях в военное время. И только до тех только пор, пока проводятся мирно, без погромов и кровопролития.

За все, что лежит за этой гранью, каторга. И не только для зачинщиков, для всех участников. Никаких ссылок, высылок под надзор или поселений. С учетом предстоящих нам огромных преобразований, строительства заводов, мостов, дорог, плотин и каналов, дармовые рабочие руки России очень понадобятся.

К примеру, недавно мне доложили, что на одном заводе рабочие во время стачки требовали установить в цехах поилки с розовым шампанским, а пришедшего пристыдить их инженера бросили в чан с кислотой… Это уже не борьба за права рабочих, это опьянение своей мнимой силой, вседозволенность и как итог – преступление! В подобных мерзких случаях все виновные будут наказываться строго по уголовному уложению, без всяких поблажек на «борьбу за рабочее дело».

А для политической борьбы теперь будет Дума, выбирайте туда ваших представителей, и они законными политическими методами смогут отстаивать ваши права. Организуйте профсоюзы, чтобы вести с хозяевами цивилизованный диалог…

Среди собравшихся возникло некое хаотичное движение, послышался сдержанный гул как радостных, так и озабоченных голосов…

– Да, господа народные депутаты! Дорога должна быть с двухсторонним движением. Государство наше встает на путь громадных перемен и реформ в целях улучшения уровня жизни своих граждан, всего народа. Ваш приход сюда, ко мне, стал последней каплей в принятии нашего решения. Жить по-прежнему мы больше не можем, иначе внешние силы сомнут нас. Но государство требует возможности вести реформы в деловой и спокойной атмосфере, а не сидя на пороховой бочке.

Поэтому кроме определенного ужесточения уголовного законоуложения нами будет реформирована система органов поддержания правопорядка, включая полицию и жандармерию. В частности, будут созданы специальные территориальные дивизии и полки внутренней стражи, куда мы предложим идти служить ветеранам боевых действий. Полагаю, что бывалые воины, грудью защищавшие свою Родину против врага внешнего, не будут особо миндальничать и с врагом внутренним…

В связи с учреждением по окончании войны Государственной думы главные ваши требования по поводу политических свобод я считаю удовлетворенными, указ об этом будет обнародован через пару дней после заключения мира. Насчет же фабричного трудового законодательства: русские законы в этом вопросе и так уже самые прогрессивные в мире, можете ознакомиться, на выходе каждому будет вручена брошюра с описанием вопроса. Тем не менее и они будут дополнены рядом положений, заимствованных у наших соседей – немцев.

Но исполнение этого самого законодательства… Помните, как говорят? «Строгость российских законов компенсируется необязательностью их исполнения», и, к сожалению, это тот самый случай. Даже я, император, не в состоянии следить за каждым заводчиком и фабрикантом. Поэтому мы решили для улучшения работы в этом направлении создать особое министерство. Возглавить его предложили известному юристу, кстати, убежденному социал-демократу, лично глубоко принимающему к сердцу проблемы рабочего люда, Владимиру Ильичу Ульянову. Вы, возможно, читали его критические статьи в запрещенных изданиях: в газетах «Искра» и «Вперед», в прокламациях различных. Разве нет? Я вот читал…

Да-да, младшему брату печально известного Александра Ульянова. Мы сняли все поражения в правах с его семьи. Как говорится, брат за брата не ответчик. Если человек умен, патриотичен и готов ревностно отстаивать права и свободы трудящихся в рамках закона, ему и карты в руки: многих фабрикантов давно уже пора приструнить!

Среди рабочих прошло какое-то смутное движение, и по наступившей вдруг в зале напряженной тишине Вадик понял: опять прямое попадание!

Царь между тем продолжил:

– Но есть и те, для кого разговоры о несчастной судьбе страдающего русского народа – лишь ширма в борьбе за власть или за прямое разрушение России в интересах ее зарубежных конкурентов. Таких я прямо предупреждаю: господа, берегитесь! Спуску вам не будет! Вам нужны великие потрясения и смуты, а нам нужна великая Россия! И вам придется убраться с нашего пути. Сегодняшней попыткой воспользоваться приходом ко мне рабочих для того, чтобы вызвать кровавый хаос в стране, вы показали себя во всей красе.

Вдумайтесь только: какой лозунг подняли сегодня на щиты некоторые наши социал-демократы и так называемые эсеры? Революционное разрушение государства! Как просто все «разрушить до основания, а затем»… Но сколько же крови, страданий и бед повлечет за собой это разрушение? И что «затем»? Какого времени потребует последующее созидание из руин? Каких денег? Откуда они возьмутся? А наши соседи нам это время дадут или попросту разорвут ослабевшую страну на части? И даже если отобьемся, уцелеем, сколько лет нам опять догонять их в науке, индустрии? Европа, Америка вновь уйдут далеко вперед в этих сферах за годы нашей смуты! Вот почему наши недруги оттуда подкармливают такие партии.

Только не дождутся! Россия будет развиваться по эволюционному пути. Любые проблемы можно решить, если желать и работать для этого. Уверен, что в новом кабинете министров соберутся люди, искренне желающие нашей Родине скорых и благих перемен.

Кстати, многие действительно мерзкие факты, о которых написано в тех газетах, – правда. Горькая правда. И без последствий они не останутся. Мы готовы конструктивно сотрудничать с лидерами социал-демократических движений, мы готовы привлекать их к работе в правительстве, иных государственных учреждениях, даже видеть фракции их партий в Государственной думе. Но только в том случае, если их борьба за права и свободы трудящихся не будет приправлена условием непременного разрушения государства и терроризмом.

Любые призывы к развалу, уничтожению российской государственности не останутся без последствий. Повторюсь еще раз, но в этом плане уголовное законоуложение будет резко ужесточено. Ибо те, кто пытаются взорвать страну изнутри, являются прямыми пособниками внешних враждебных России сил. И отныне ряд военных статей, касающихся шпионажа, будет применяться к подстрекателям и участникам вооруженных выступлений и бунтов. Полагаю, что это остудит многие горячие головы и освободит их от иллюзий.

Кстати, административный контроль со стороны правительства – только полдела. Очень важно, как я уже сказал, развитие профсоюзов и воздействие на хозяев заводов через них. Любые справедливые экономические требования, которые не противоречат действующему рабочему законодательству, получат поддержку от меня и государства. Я уже повелел полиции не препятствовать любым справедливым экономическим стачкам вне сферы оборонной индустрии. А на военных заводах есть способы для разрешения конфликтов и без забастовок. Или вам не памятен пример Кронштадта?

* * *

– А теперь давайте, господа, возьмем вашу петицию и просмотрим каждый пункт. Я хочу, чтобы мы друг друга предельно ясно поняли.

Вы пишете: «Россия слишком велика, нужды ее слишком многообразны и многочисленны, чтобы одни чиновники могли управлять ею. Необходимо представительство, необходимо, чтобы сам народ помогал себе и управлял собою. Повели немедленно, сейчас же призвать представителей земли Русской от всех классов, от всех сословий, представителей и от рабочих. Пусть тут будет и капиталист, и рабочий, и чиновник, и священник, и доктор, и учитель. Пусть все, кто бы они ни были, изберут своих представителей. Пусть каждый будет равен и свободен в праве избрания, и для этого повели, чтобы выборы в Учредительное собрание происходили при условии всеобщей, тайной и равной подачи голосов. Это самая главная наша просьба». Все правильно я зачитал, господа выборные?

– Да, государь! Да… Так все… Правильно!

– Итак, вот мой вам ответ. Решение о созыве парламента, иными словами о введении народного представительства, мною принято. Впереди огромная работа по модернизации страны, государства. Естественно, что мне и правительству будет нужна всенародная поддержка. Нашим парламентом станет Государственная дума. Законодательная система страны будет перестроена. Во многом по образцу наших самых успешных соседей – немцев.

Как вы знаете из газет (а мне довелось видеть лично), и рабочие, и крестьянство живут там много лучше, чем такие же, как и они, труженики в России. Но разве мы хуже? Чем? Или глупее? Значит, дело в более эффективной системе управления. Причем в Германской империи она, судя по показателям экономического роста, пересчитанным на одну душу, на одного человека, значительно лучше и совершеннее, чем во Франции или даже Североамериканских Штатах, кичащихся своим республиканством. Поэтому с кого нам брать пример, ясно.

Но ни о какой всеобщей, тайной и равной подаче голосов в Германии и речи нет. Или вы в самом деле считаете, что вор, пьяница, проститутка или любой бездельник-лодырь лучше разберутся в том, кого выбрать в Думу разрабатывать законы, чем учительница, полковник, врач, профессор, высококлассный токарь, инженер? Так что избирательный ценз необходим. Закон о нем готовится.

Но! «Повели немедленно!» Так у вас тут написано. Это значит «немедленно повели» всей стране заниматься выборами, сколачиванием политических партий, агитацией, внутренним переустройством… И когда? Когда все наши силы напряжены в военной страде? Сами-то разберитесь, по чьему наущению и не на японские ли деньги проплачена вот эта фраза?..

Я вам гарантирую созыв Думы. Но лишь по окончании войны. Об этом я говорил рабочим в Кронштадте. Еще весной. И чем лучше сейчас мы будем трудиться здесь, тем скорее наши воины завоюют нам мир там. С этим вопросом, надеюсь, все ясно и понятно, господа выборные?

Дальше. Вы предлагаете принять «меры против невежества и бесправия русского народа». А именно:

– немедленное освобождение и возвращение всех пострадавших за политические и религиозные убеждения, за стачки и крестьянские беспорядки;

– немедленное объявление свободы и неприкосновенности личности, свободы слова, печати, свободы собраний, свободы совести в деле религии;

– общее и обязательное народное образование на государственный счет;

– ответственность министров перед народом и гарантия законности правления;

– равенство пред законом всех без исключения;

– отделение Церкви от государства.

Что ж. Готов согласиться с вами по ряду этих пунктов. Кроме первого, четвертого, в первой его части, и последнего. Люди, осужденные судом в соответствии с законами государства, отбывают наложенное на них наказание. Закон суров, но это закон. Их общая амнистия – вот подлинное бесправие всего остального русского народа. Если в результате работы Думы какие-то законы будут смягчены, тогда об этих частных случаях и можно будет говорить. Но сейчас никакой огульной амнистии политзаключенных и участников беспорядков не будет. Таково мое твердое решение.

По вопросу ответственности правительства перед Думой… Господа, вы разве хотите, чтобы наши министры вместо работы занимались бесконечными согласованиями в парламенте того, на что потратить отпущенные министерствам бюджетные средства? А потом не менее бесконечными доказательствами того, что та или иная сверхсметная трата была вызвана необходимостью реакции на неожиданно возникшие сиюминутные обстоятельства?

Говорильня нам не нужна. Нам нужно работающее правительство на этапе реформ. Лишь после их завершения придет время подумать об ответственности министров перед парламентом. Но не сегодня.

По вопросу отделения Церкви от государства… А вы у самой Церкви спросили? Господин Гапон – отнюдь не вся Церковь, не все православие. Вы мнение большинства нашего народа – крестьян – спросили? Одним словом, это вопрос очень сложный, не имеющий немедленного решения. Здесь рубить с плеча нельзя. Я обязательно посоветуюсь с церковными иерархами, выслушаю их мнение…

Конечно, с точки зрения иудея, католика или магометанина, это очень хорошая, прекрасная идея. Но ведь большинство нашего народа, подавляющее большинство – люди православные… Нужно вначале оценить риски и все возможные последствия столь серьезного шага. Если к этому идти, сперва нужно задуматься о восстановлении Патриаршего престола.

Далее. Предложенные вами «меры против нищеты народной»:

– отмена косвенных налогов и замена их прогрессивным подоходным налогом;

– отмена выкупных платежей, дешевый кредит и постепенная передача земли народу;

– исполнять заказы военного и морского ведомства должно в России, а не за границей;

– прекращение войны по воле народа.

Как вы знаете, в настоящий момент практически сформирован и приступил к работе новый состав кабинета министров. Первые два пункта целиком в его компетенции, включая земельный вопрос. Поручения министрам я уже дал, давайте дождемся правительственной программы действий. Если что-то в ней вас не устроит, то мы и Дума министров поправим.

Одно же могу обещать твердо: вопрос с выкупными платежами будет решен в ближайшее время. Но и он не может быть решен огульно. Кому-то, к примеру, осталось выплатить десять процентов выкупных, а кому-то – восемьдесят. Вы предлагаете всех уравнять. А справедлив ли такой подход? Не приведет ли он к волнениям, даже к кровопролитию? Поэтому давайте изучим предложения правительства. Я жду их в ближайшие три месяца.

Кстати, победоносное завершение войны с Японией значительно упростит нам решение этой проблемы. С одной стороны, получение контрибуции позволит нашему бюджету компенсировать потерю крестьянских выкупных платежей, с другой стороны, Маньчжурия – это прекрасные плодородные земли с мягким климатом, способные обеспечить потребности десяти-пятнадцати миллионов крестьянских хозяйств. Без какой-либо чересполосицы! Дав огромную прибавку к нашему экспорту зерна.

По третьему пункту. Тут я практически полностью с вами согласен. Но кроме двух моментов. Если вооружения требуются срочно, а мощностей своих заводов недостаточно – это раз. И если заказываются передовые образцы, существенно лучшие, чем то, что мы сами пока умеем делать. Это необходимо для получения новых идей в конструировании и производстве. За примерами далеко ходить не надо: в боях с японским флотом русские корабли, выстроенные по немецким и французским образцам, себя прекрасно показали. А самый геройский наш крейсер – «Варяг» – построен в Америке. И это два…

Но пункт четвертый, простите покорно, господа, просто невыполнимый абсурд. Вопрос объявления войны и ее завершения был, есть и будет обязанностью государства. Всегда. Народ войны хотеть не может, это противоестественно. Государство же обязано отвечать силой на силу, обрекая народ на определенные жертвы ради общего выживания. В противном случае мы будем завоеваны, расчленены, рассеяны и забыты. Как народ прекратим независимое существование, превратившись в рабов иноземных хозяев. Разве вы этого хотите? Так что еще раз задумайтесь: кто мог предложить записать такой пункт в вашу народную петицию?

И наконец, вы предлагаете принять «меры против гнета капитала над трудом»:

– отмена института фабричных инспекторов;

– учреждение при заводах и фабриках постоянных комиссий выборных рабочих, которые совместно с администрацией разбирали бы все претензии отдельных рабочих; увольнение рабочего не может состояться иначе, как с постановления этой комиссии;

– свобода потребительско-производительных и профессиональных рабочих союзов;

– восьмичасовой рабочий день и нормировка сверхурочных работ;

– свобода борьбы труда с капиталом;

– нормальная заработная плата;

– непременное участие представителей рабочих классов в выработке законопроекта о государственном страховании рабочих.

По пункту первому вынужден категорически отказать, поскольку при рассмотрении споров администрации и профсоюзов должен существовать государственный третейский орган. По всем остальным – согласен…

Таково вам мое слово, господа выборные. Как видите, в большинстве моментов мы с вами вполне сходимся. Ну а пока – самовары поспели. Очень уж горло пересохло…

Наливайте-ка чаю и давайте не торопясь поговорим о том, как нам сделать жизнь в России лучше для всех нас. Хочу теперь вас послушать. Чтобы завтра вам стало легче и выгоднее работать, а мне не приходилось проверять идущих ко мне за помощью на металлонаходителе. Нужно ведь записать и обдумать все ваши идеи и предложения.

* * *

Какое-то время депутаты переваривали речь государя, запивая вкуснейшие пирожные и печенья лучшим в России чаем от поставщика двора его императорского величества сэра Томаса Липтона. Время от времени то в одном, то в другом углу полыхали магниевые вспышки – фотокорреспонденты готовили репортажи о встрече императора с его народом. Конечно, из речи Николая выборным было понятно далеко не все. И если рабочие могли считать свои требования почти полностью удовлетворенными, то вот крестьяне…

Их и было-то в этой депутации совсем немного, все же Санкт-Петербург – столица империи, и крестьяне тут пребывали в явном меньшинстве, в отличие от остальной России. Но несколько человек сидели тесной группкой и, кажется, до сих пор не могли поверить, что распивают чаи с самим императором.

– Ваше величество, батюшка государь, – раздался робкий голос из крестьянской части депутации, – а как с землицею-то? Как наделы ни дроби, а все равно стало не прокормиться. Если хоть какой неурожай, а это, почитай, каждый третий год, то голодно. Мы-то ладно, сами-то мы вытерпим, но детки с голоду мрут…

Последняя фраза была сказана тихим, усталым голосом человека, который явно пережил подобную трагедию. И именно эта обреченная покорность судьбе и добила Николая. Дальше встреча пошла не по задуманному сценарию.

– Господи, вразуми же нас неразумных! – Из руки Николая выпала изящная чашка тончайшего китайского фарфора и разбилась об пол. – Как можно жить в самой обширной стране мира и жаловаться, что нету земли, чтобы прокормить семейство? Но как при этом в прошлый голодный год в одной из наших губерний сумели потратить на водку больше, чем потребно было на хлеб для всех голодающих и семена для следующего сева?[7]

Почему, если нет пахотной земли, не поехать всей семьей туда, где дадут ее столько, сколько эта семья сможет вспахать? Неужели проще остаться с миром, с общиной и смотреть, как с голоду мрут твои дети, чем переехать со всей семьей в Маньчжурию, в кайсакские, в сибирские степи? Тем более что государство обеспечит подъемными и посевным материалом на первый год? И, кстати, тем, кто готов на такой переезд, выкупные платежи будут списаны немедленно. Я вам это гарантирую, господа крестьяне…

Поймите, даже если я отберу у всех крупных землевладельцев в Центральной России, включая церкви и монастыри, всю их пахотную землю и поделю между всеми крестьянами, то им выйдет прибавка лишь по одной десятине! Стоит ли тогда устраивать кровавую войну внутри России ради столь незначительных наделов?

– А почему война-то будет? – не понял задавший вопрос крестьянин, оторопевший от столь бурной реакции державного властителя.

– Голубчик, если я тебе прикажу отдать всю твою землю твоему соседу, у которого больше детей, чем у тебя, тебе это понравится? – немного успокоился Николай.

– Да шиш вот ему, а не мой надел, – мгновенно ответил землепашец и густо покраснел.

– А почему, интересно, помещики себя по-другому должны вести? – уже улыбаясь, спросил император. – И ведь свободная пахотная земля в империи имеется в достатке. Сейчас Петр Аркадьевич Столыпин дорабатывает проект выделения земли всем желающим. Любая семья, желающая получить надел на востоке, сможет подать на это заявку уже в феврале.

Для этого мы приняли решение разрешить желающим свободно выходить из общины с сохранением надела. Тем же, кто в общине пожелает остаться, будет оказываться помощь специально образованными аграрными комитетами. Они помогут и советом агронома, и еще кое-чем – семенами и хлебом в неурожайные годы. Волостные суды будут заменяться для вас на общегосударственные, так что ушлые старосты и кулаки силком никого удержать в общине не смогут. Земцам тоже накажу за этим особо приглядывать. Но за все это крестьянство должно будет отплатить увеличением производства хлеба. Иначе России наши огромные преобразования просто не потянуть. Со временем из общины, я так думаю, должны вырасти добровольные объединения, скажем, коллективные хозяйства…

Услышав, что царь самолично предлагает организовать колхозы, Вадик поперхнулся чаем. Вроде он этот термин еще не упоминал, или все же как-то выскочило, но потом забылось? Николай же тем временем закончил краткое описание сути Столыпинской реформы. Она должна была начаться в мае, и ее планировалось провести без чрезмерного давления на не желающих выходить из общины крестьян.

В долгих спорах со Столыпиным Вадик убедил его для начала попробовать действовать больше пряником, чем кнутом. Первая волна переселенцев должна была состоять из тех, у кого было шило в заднице. Особая порода людей, которую Гумилев назвал пассионариями, вечна и есть у всех народов. Это люди, не способные спокойно сидеть на месте. Они осваивали Сибирь для России и Дикий Запад для Америки. Если нет свободных земель под боком, они устраивали революции или уезжали за море.

Каждый год из России при Николае уезжали десятки и сотни тысяч людей, как насовсем, так и на работу. В США ехали в основном евреи и поляки, в Канаду – украинцы и белорусы, в Аргентину – русские крестьяне. В Германию на сезонные сельхозработы ехали все подряд. Если бы удалось перенаправить на новые плодородные земли энергию хотя бы части крестьян, уезжающих за лучшей долей за океан…

Если поляки и евреи до сих пор уезжали в основном по причине несогласия с национальной политикой, проводимой Россией, то остальным-то просто надо было кормить своих детей. Что на родине получалось, увы, не всегда…

* * *

По окончании беседы, продолжавшейся более трех с половиной часов под скрип перьев секретарей, записывавших каждое слово говоривших, Николай, неторопливо промокнув платочком усы, с улыбкой произнес:

– В завершение нашего столь сердечного разговора и чаепития, господа, хочу высказать уверенность в том, что армия наша покроет свои знамена славой не меньшей, чем наш доблестный, героический флот. Русские воины вновь доказывают, что они лучшие в мире, наша военная техника, созданная вашим трудом и талантом, прекрасно показывает себя в боях. Скоро эта навязанная нам война должна завершиться, враги получат по заслугам. И дай Бог, чтобы она стала последней не только во время моего царствования…

Услышав это оптимистичное заявление, Вадик про себя хмыкнул. Похоже, что в неизбежность грядущей Мировой войны Николай еще до конца не верил. Конечно, англичане себя сами покажут, сомневаться не приходится, но… Как же уже осточертело убеждать, уговаривать, доказывать очевидное для себя, но столь неявное остальным! Надоело до чертиков! Плюс до кучи все остальное прогрессорство…

Как стахановец-многостаночник крутишься. Слава Богу, здоровье пока не подводит, и еще рядом Оленька, счастье мое…

«Сопутствующий товар»: все эти льстивые, угодливые взгляды придворных в лицо и шипение в спину. Вдовствующей императрице, конечно, давно уже донесли, что я не только танцую ее дочку, но и играю германскую карту, так что удивляться не стоит. Из великих князей – «дядьев» меня никто не замечает. Демонстративно. Но так и к лучшему, пожалуй. Из ближнего круга Николая накоротке сошелся с графом Гейденом и Ниловым, хотя общение с последним иногда заканчивается проблемами для печени. Для остальных – белая ворона…

Из кабинета министров нормальные отношения сложились только с Коковцевым, Плеве, Хилковым, Дубасовым, стариком Фридериксом и, слава Богу, со Столыпиным. Но и это уже немало. С остальными – или никак, или на ножах. Еще бы, царский любимчик, всего-то флотский докторишка, позволяющий себе наглость им подсказывать, что и как надо делать… Распутина в конце концов за это и убили, не повторить бы его незавидной судьбы. И какие идиоты добровольно лезут во власть, если, конечно, не пытаются награбить побольше и побыстрее? Или фанатики типа Гитлера, или желающие любой ценой построить жизнь страны так, как им видится правильным, работяги-бессребреники типа Сталина…

Но, похоже, сегодняшнее событие поможет нам усилить свои позиции. На создание аналога ВЧК/НКВД/КГБ государь император теперь уж точно согласится. Не сглазить бы только, не дай бог. Иначе Сергей Юльевич до меня однозначно доберется раньше, чем мы до него.

Ладно, не будем пока о грустном. Хотя то, что эта хитрая лисица поняла, куда ветер дует, никакому сомнению уже не подлежит. Но при организации сегодняшней гапоновской провокации он прокололся, и притянуть его за покушение на цареубийство для серьезных профи вполне по силам. Главное, не дать ему сыграть на опережение, пустив по моему следу травных псов господина Азефа. А также не прогадать с кандидатурой. Василий утверждает однозначно: тут нужен Зубатов. Ну что ж, посмотрим, какой это Сухов… то есть Зубатов…

– Насчет детей, кстати, я вас понимаю прекрасно. – Вадика вернул в реальный мир голос Николая, который, кажется, подвел, наконец, встречу к запланированному финалу. – У меня самого наконец-то родился сын. И сейчас я бы хотел показать вам, господа депутаты, главную драгоценность моей семьи.

Из боковой двери показалась императрица со спящим младенцем на руках. Ее сопровождал дюжий матрос, который был выбран на роль «дядьки» наследника. По рядам депутатов прошел легкий восхищенный шепоток. Дети вообще умилительны, когда спят, а знать, что ты первый вне Зимнего дворца, кому показали наследника престола…

Вся депутация в едином порыве опустилась на колени перед будущим повелителем России, уютно посапывающим на руках у матери.

– Перед вами мой сын, – полушепотом произнес Николай, несмотря на недовольный взгляд шикнувшей на него супруги. – Я уверен, что у большинства из вас дома тоже есть такие же малыши. И ради них мы должны постараться при нашей жизни сделать Россию лучшей страной для жизни из всех, что только есть на Земле. А все, кто захочет нам в этом помешать, должны будут убраться с нашего пути. Или мы их просто сметем…

А теперь, господа, ступайте с Богом. Идите и расскажите русскому народу обо всем, что тут увидели и услышали. И да не оставит Господь благодатью своей матушку Россию и чад своих в грядущую судьбоносную годину.

Глава 2. Ночь в серпентарии

Санкт-Петербург.

Декабрь 1904 – февраль 1905 года

Когда «господа выборные», получив напоследок из рук государыни императрицы и великих княгинь Ольги и Ксении иконки с ликом святого Николая Угодника и нарядно расшитые мешочки с «царским подарком» – конфетами, леденцами, пол-литровым штофом гербовой, мельхиоровым столовым прибором на две персоны, а также фарфоровым блюдцем и чашкой с росписью в виде имперского двуглавого орла и царского вензеля, нестройной гурьбой потянулись из залы на выход, наступил критический момент дня.

Да, сами члены рабочей депутации были вполне удовлетворены и неформальным общением с Николаем, и данными им обещаниями. Хотя обещано-то было далеко не все из того, что Гапон со товарищи успели понаписать в так называемом верноподданническом адресе от имени столичного пролетариата. Но спокойная, доброжелательная речь и вполне доступная общему пониманию логика императора, а также время за чаем, данное аудитории на спокойное размышление над сказанным, свое дело сделали. Плюс еще и комплекс вины из-за сорвавшегося цареубийства, ширмой которого сами выборные могли оказаться, причем со всеми вытекающими печальными для них последствиями как соучастников…

Однако все еще оставались два больших «но», отделяющих от краха как эсеровско-виттевский план госпереворота с легким темзенским душком, так и безответственные, злобненькие великокняжеско-гвардейские намерения пустить бунтовщикам кровищу, свалив потом всю грязь, позор и народную ненависть на Николая.

Во-первых, пришедшие к Зимнему рабочие не знали, что главный заводила-подстрекатель Гапон сейчас вовсе не среди их делегатов, а вместе с дружками сидит под замком в подвале дворца. И его затаенная, лишь раз как-то высказанная в узком кругу по пьяному делу мечта – «А что? Была династия Романовых – будет теперь династия Гапонов!» – уже накрылась медным тазом.

А во-вторых, несмотря на своевременную раздачу собравшимся на площади газет с подробным, доходчивым изложением позиции царя и правительства по каждой просьбе или, вернее, по каждому заявленному от их имени ультимативному требованию, толпа-то на Дворцовой поредела не шибко. Попивая дармовой царский чаек, перетаптываясь на морозе и, по-видимому, добавляя кой-чего горячительного от себя, тысяч двадцать пять народу терпеливо ожидали возвращения из Зимнего своей депутации и ее предводителя.

Многие периодически отправлялись к специально разложенным вдоль стен Генштаба кострам погреться, где о чем-то спокойно толковали с подходящими туда же и с той же целью служивыми. В руках у большинства рабочих были видны газетные листы. Очевидно, обсуждение царского ответа на петицию было главной темой всех этих толковищ и пересудов.

Да, внешне пока все смотрелось чинно и спокойно, былого утреннего напряга в воздухе уже не висело. Только как дело повернется после выхода к людям депутации, в которой не будет их вожака, пока не мог предсказать никто. Достаточно было одной искры, одного удачно брошенного в народ визгливого лозунга, и катастрофа была бы неизбежна.

Вадим знал, что при попытке толпы прорваться к Зимнему гвардейцы, не медля ни секунды, откроют огонь на поражение. А наблюдая за бесовскими искорками, скакавшими в глазах у царских дядюшек, особенно у Владимира Александровича, командовавшего гвардией, и генерал-инспектора кавалерии Николая Николаевича, не так давно получившего от финнов прозвище Бешеный Пес за успехи в деле усмирения в генерал-губернаторстве волнений, последовавших за убийством местным фанатиком столь ненавистного для поглядывавшей в сторону Стокгольма чухонской элиты генерала Бобрикова, сомневаться в том, что эти двое только и ждут момента, дабы «проучить взбунтовавшуюся чернь», не приходилось.

Осознавал все это и Николай: по тому, как деловито общались его дядья со своими генералами, как сновали из дворца на площадь и обратно их адъютанты, было понятно, что именно такого развития событий оба великих князя с нетерпением и ожидают. Причем ожидают с каким-то нездоровым, театрально кровожадным азартом, в котором больше было напускного безумия рабов зеленого сукна игорных столов императорского яхт-клуба, чем трезвой, рассудочной реакции понимающих весь риск сложившейся кризисной ситуации генералов.

Банщиков, стоя поодаль от суеты проводов депутатов в компании с флигель-адъютантами царя – графом Шереметевым, Оболенским и Свечиным, генералами Гессе и Ширинкиным – комендантом Зимнего и начальником дворцовой полиции, а также с только что подошедшими к ним Петром Николаевичем Дурново и министром двора бароном Фредериксом, мог со стороны понаблюдать за всей этой гвардейско-великокняжеской «собачьей свадьбой». Тем же, как оказалось, занимался и главный полицейский России, в сердцах, ни к кому конкретно не обращаясь, проронивший вдруг с грустной иронией:

– Эк, великие-то как клювики свои понавострили…

В ответ на его реплику умудренный немалым жизненным опытом за почти что семь десятков лет жизни, из которых более четверти века прошли в ближнем окружении царской семьи, Фредерикс печально улыбнулся и со вздохом добавил:

– Это еще ничего, любезный мой Петр Николаевич. Вряд ли они сейчас рискнут по собственному почину. Вот если бы государь не настоял третьего дни на том, чтобы Сергей Александрович сегодня оставался в Москве и смотрел за ситуацией там, одному Господу ведомо, до чего бы все тут дошло… А так, даст Бог, может, утихомирится, уладится…

«Стало быть, вы, многоуважаемый Владимир Борисович, только успешно косите под тупого, оловянного солдафона, к тому же в роли смотрящего за ”глупышом Ники” от зубров Священной дружины, если сразу и вполне правильно уяснили, что сегодня обещал самодержец рабочим депутатам. И понимаете, как отреагировал бы на это ”дядя Сергей”. Здорово, что ”дядя Володя” с ”Николашей” пока до сути не доперли. Но даю рупь за сто, через часок-другой и до них дойдет. Или разъяснят. Витте, а может, их дружбаны из посольств Лондона и Парижа. Главное, чтобы махать кулаками после драки им было бы уже поздно. Только бы Николай выдержал все это до конца!» – зажал палец в кулак на удачу Вадим.

Между тем развязка неотвратимо приближалась. Кульминационный момент, во многом определяющий, и не только для будущего «судеб российских», но и персонально для него. Припасенный к финальному акту разыгрывавшегося действа сюрприз господам сценаристам запланированной на сегодня братоубийственной бойни, подготовленный самодержцем при деятельном участии Банщикова и Лейкова-Фридлендера, явно застал тех врасплох.

И заставил-таки царских дядьев взглянуть на Вадима серьезно. Не только как на новую и, скорее всего, как это уже не раз случалось, недолговечную игрушку Николая. Или как на мимолетный каприз его младшей сестренки, несправедливо обиженной недостатком мужского тепла в собственной семье. Или даже, в конце концов, как на нежданно-негаданно болезненную занозу в дородной заднице братца генерал-адмирала: от молодого моряка, только что вернувшегося с войны, хлебнувшего там вволю флотского бардака и внезапно обласканного императором, этого вполне можно было бы ожидать.

Теперь же его увидели… И удивленные взгляды эти говорили примерно о том же, о чем говорит взгляд хомо сапиенса кусающему его сквозь носок комару… И что дальше? А дальше Вадику предстояло играть по-крупному. В этом он смог убедиться уже через несколько дней. Только вот игра такая могла стоить ему очень и очень дорого.

* * *

Был когда-то у Вадима один хороший приятель. Из той, невозвратно далекой уже, прошло-будущей жизни. Обитал он на одиннадцатом этаже в башне их институтской общаги и принадлежал к небольшой, но существовавшей всегда плеяде вечных студентов, которые академками и прочими правдами-неправдами продлевали свое существование в стенах вуза на несколько лет в сравнении с прочими недорослями-студиозиусами. Будущие карьерные минусы из-за отсутствия реального трудового стажа «по специальности» для многих из них, уже фактически взрослых дядей, давно нашедших себе в столице стабильные источники дохода, безусловно перевешивались в их понимании некими разнообразными плюсами от пребывания в перенасыщенной юными восторженно-романтичными студентками среде.

Звали его Сосо, или Иосиф. И прибыл он на учебу в Златоглавую из замечательного грузинского городка Гори. Кроме великолепных продуктов местного домашнего виноделия город этот был замечателен еще и тем, что кроме сотоварища Вадика по факультету дал миру еще одного знаменитого сына. Сосо родился в доме, стоявшем всего через пару дворов от того, где на сто с лишним лет раньше увидел свет его тезка по фамилии Джугашвили. И в честь кого, естественно, был назван и он сам.

Будучи человеком от природы общительным, по-грузински хлебосольным, Сосо не чурался общества своих младших сокурсников. На таких вот посиделках за картишками Вадик впервые познакомился со всеми достоинствами домашней семидесятиградусной чачи, она хранилась в здоровенных десятилитровых бутылях, бережно упакованных в аккуратные, по их форме сделанные корзины. А также вкусил неповторимых ароматов домашних вин прямо из бурдюков: на родину Сосо летал часто и возвращался всегда с изрядным багажом.

В столице Иосиф устроился неплохо. Перепробовав много работ и ни на одной из них подолгу не задерживаясь, денежку он имел, тем не менее, всегда, и вполне приличную. Но вот играть на деньги, это он не любил принципиально, ссылаясь на некий богатый жизненный опыт. Поэтому расписывали пулю обычно на анекдоты или житейские байки на общую потеху. Так Вадик и услышал одну занимательную историю из жизни вечного студента, к случаю вспомнившуюся ему сегодня…

Была зима. Снежная и довольно холодная даже по меркам средней полосы России. Горячий южный человек Сосо в ту пору подрабатывал ночным сторожем. В зоопарке. Зарплату там платили достойную, режимом особо не жали, да и крепкий хозяйственник градоначальник ко всяким зверюшкам вообще, а к зоосадовским в частности благоволил.

Обходя заведение, Сосо опорожнил наполовину заветную фляжку любимого коньяка «Греми» и начал подумывать, где бы устроиться покемарить, поскольку в сторожке, как на грех, его коллега решил уединиться с кем-то из запорхнувших на огонек и тепло электрокотла представительниц прекрасного пола – сегодня была его очередь. Оставшиеся варианты не сильно нравились. У кошек – воняет. У обезьян – шумно, что днем, что ночью. В любимом аквариуме – профилактика, как бы не побить там колбы-склянки всякие и прочие стекла… Так нелегкая занесла Сосо в серпентарий. К змеям. Ну а что? Тепло, тихо. Диванчик даже есть, кожаный, надежный, середины прошлого века…

Одним словом, устроился он там вполне сносно. Допил под чурчхелу вторую половину живительного напитка, свет везде притушил, только лампочки подсветки в вольерах горят, да и залег на боковую.

Сколько ему удалось поспать – история умалчивает. Но той ночью вдруг приснилась Сосо старушенция из заслуженных зоопарковских ветеранов с ее невинным рассказом о пропавшем без вести пару лет назад здоровенном щитоморднике. И испарилась сия гадючина как раз из дальнего вольера в этом зале…

Проснулся наш бедняга в холодном поту, окруженный со всех сторон шипящими эфами, гюрзами, гремучниками, кобрами и прочими смертельно ядовитыми гадами. Причем накативший страх был такой силы, что буквально парализовал его: ни рукой пошевелить, ни голову повернуть. А шипение-то и вправду доносилось со всех сторон нешуточное. Кто знает, что в эту ночь побеспокоило зубастых чешуйчатых, может быть, раскатистый храп незадачливого сторожа? Но как сам Сосо признался, такого ужаса он не испытывал никогда в жизни, не сразу и поняв, что подползающие к нему змеи – всего лишь плод его богатого воображения во сне. «До инфаркта или инсульта мнэ, наверна, минута-две оставалась…»

Сегодня, поймав на себе эти взгляды царских дядьев, Вадик внезапно по-настоящему осознал, что мог почувствовать тогда бедолага Сосо…

* * *

Едва лишь за последним из депутатов закрылись двери на лестницу, Николай, быстрым шагом пройдя через всю залу прямо к Вадиму, совершенно неожиданно для подавляющего большинства окружающих, за исключением разве что Дурново и Ширинкина, заявил:

– Ну что же, Михаил Лаврентьевич, я готов. Отец Иоанн только что прибыл. Просите же господина Лейкова включать все: мы начинаем, как и договорились.

После чего, подозвав к себе Фредерикса с Гессе, направился в Кавалерский зал.

И когда через четверть часа из подъезда Зимнего начали выходить первые представители рабочей депутации, над главными воротами дворца, взметнув облачко снежной пыли, распахнулись настежь балконные двери. Перед народом и войсками предстал государь император. Вместе с ним вышли отец Иоанн Кронштадтский и несколько молодых флигель-адъютантов. Николай был в светло-серой офицерской шинели с полковничьими погонами на плечах и легкой фуражке вместо подходящей по погоде зимней папахи.

От неожиданности толпа внизу нестройно ахнула и притихла. Этим неизбежным, но коротким моментом замешательства как самих рабочих, так и эсеровских провокаторов, находящихся среди них, необходимо было воспользоваться.

Быстро подойдя к решетке ограждения, на перилах которой были видны какие-то темные предметы, похожие на перевернутые бутылки, без всякой паузы, не дав народу времени опомниться, Николай заговорил. И над онемевшей от удивления площадью неожиданно для всех собравшихся там мощно и гулко прокатились многократно усиленные смонтированными на фасаде Зимнего дворца громкоговорителями его слова:

– Рабочие Санкт-Петербурга! Гвардейцы! Все русские люди, кто стоит сейчас здесь и слышит… К вам обращается ваш государь. Сегодня среди господ депутатов, прибывших к нам с перечнем прошений от имени рабочих столицы, подосланы были к нам двое убийц с револьверами. Они, слава богу, арестованы. А ваш государь, как видите, жив.

При этих словах со стороны огромной толпы, подобно единому вздоху, пронесся приглушенный ропот удивления и возмущения. И в ответ на него царь, немного возвысив голос, продолжил, четко рубя хлесткие фразы:

– Мы не верим, что вы, господа рабочие, верные подданные короны российской, могли замыслить сие подлое дело. Посему мы рассмотрели ваши просьбы. И не сочли эту манифестацию мятежным бунтарством во время войны. Сами разберитесь с господином Гапоном: как такое могло приключиться? Завтра, после дачи показаний следствию, он будет освобожден.

Обязательно спросите у него: что сталось бы с вами, с вашими чадами и домочадцами, приведенными им на эту площадь, ежели бы черное дело сегодня совершилось? Как бы ответили на цареубийство воины-гвардейцы? Понимаете ли, господа рабочие, что тогда ожидало бы вас? Армия обязана охранять порядок. Перед дворцом стоят пулеметы, а дальше – пушки с картечью…

С этими словами Николай указал жестом на шатры-палатки, стоящие вдоль дворцовых стен. Внизу раздалась команда: «Руби!» – и в тот же миг, почти одновременно, передние драпировки с них рухнули в снег, явив собравшимся восемь пулеметных расчетов со снаряженными «максимами» в положении «на изготовку».

Толпа качнулась, ахнула, загудела в замешательстве…

– Не беспокойтесь. Страшное уже позади. И для меня, и для вас… Но свершись цареубийство – это уже не беспорядки. Не манифестация. Немногие из вас ушли бы отсюда живыми… Или, может быть, так все и было задумано? Нам интересно: задумано кем? Ваши вожаки были заранее предупреждены, что вокруг дворца расположены войска, что провокаций допущено не будет. И теперь нам господин Гапон твердит, что он ничего не знал, не ведал… Нет этому человеку больше веры нашей! Нет. Отныне и впредь…

После этих слов император сделал многозначительную паузу. Над Дворцовой площадью повисла ватная, физически осязаемая тишина. Люди явно пребывали в шоке, не понимая, что же теперь им делать, а затесавшиеся среди них провокаторы не были готовы к такому развороту событий и не рискнули предпринять что-либо: сначала убойная своей логикой газета, а теперь неожиданная речь царя, не испугавшегося выйти к народу. Что такое огонь восьми пулеметов в упор, тоже было понятно. Их противник явно перехватил инициативу, а за безрассудную попытку прямо сейчас призвать народ к штурму дворца толпа может запросто забить, стоптать.

Убедившись, что вступление речи достигло должного эффекта и народ почти не дыша внемлет каждому слову, Николай решительно перешел к главному:

– Что до ваших прошений, господа рабочие, нам депутатами переданных… Новое рабочее уложение законов принято будет с учетом пожеланий ваших. И в самом скором времени. Создание профсоюзов будет вполне дозволено нами, дабы они помогли разные несправедливости на заводах и фабриках поскорее прекратить. Народное представительство будет созвано нами после победы нашей над Японией. И после обсуждения с народными избранниками будет дарована нами всему народу русскому конституция! И еще…

Николай легким мановением руки остановил покатившийся было над площадью гул одобрительных выкриков.

– Четверых нерадивых путиловцев, тех, из-за которых кто-то взбаламутил чуть не весь город, на работе восстановят. Но пусть они помнят всю жизнь, что часы и дни этой вашей стачки будут оплачены кровью братьев ваших – русских солдат и матросов, гибнущих сейчас на войне. Тех, кому из-за вашего простоя не хватит патронов и снарядов, чтобы отбиться от лютого врага!

Подумайте, кому желательна забастовка на лучших заводах в военную пору? Может, японцам? Подумайте, кому выгодно требовать от нас, прикрывшись вашими телами, амнистии политическим преступникам – тем, кто, получив свободу, тотчас агитировать за новые стачки и погромы станет? И это во время войны! Не японцам ли и их прихвостням?

Теперь ступайте с миром и честно трудитесь. Милостью своей мы вас не оставим. Да не оставит Господь нас всех и матушку Россию! В добрый час! Пусть благословит вас отец Иоанн на подвиг не ратный, но трудовой. Во имя скорейшей победы над неприятелями Родины нашей…

Через час, в сумерках, Дворцовая площадь была пуста. Сочетание эффекта внезапности от первого применения мощных громкоговорителей с тщательной проработкой текста речи царя и неоднократными репетициями ее произнесения свое дело сделали. Один из потенциально самых опасных кризисов в истории империи миновал, оставшись лишь рядовым из множества прочих памятных эпизодов.

Казалось бы, им можно торжествовать. Но Вадим форменно пребывал в ступоре. Случилось непоправимое: то ли перенервничав, то ли просто торопясь довести ситуацию до правильного разрешения, государь обращением к нему при всех, в том числе и при дядюшках, открыто показал истинную роль своего фаворита в произошедших событиях.

* * *

Когда Николай и Ольга с Банщиковым утром разбирали этот эпизод, расстроенный подпущенной им каплей дегтя в бочку меда их общего успеха самодержец, тяжко вздохнув, констатировал:

– Да, к сожалению, вынужден признать… Это была моя большая ошибка. Сам не понимаю: как так получилось? От дяди Владимира и Николаши теперь можно ждать разных гадостей. Сергея они тоже непременно накрутить попробуют. Но что сделано, то уже сделано. Будем «разруливать», так ведь говорят у нас на флоте, Вадим? – Он невесело рассмеялся. – Когда-нибудь они все равно бы поняли, кто есть кто. Так что теперь мы хоть знаем, какую проблему предстоит решать в самом скором времени.

«Самое скорое время» наступило через три дня. Хмурый и неразговорчивый с утра Николай, неожиданно отменив все дела в Зимнем, засобирался в Царское, пригласив Ольгу и Вадима сопровождать его. Вместо кареты им подали закрытый санный возок: судя по всему, царь не пожелал ехать поездом.

Вадим, забираясь внутрь экипажа последним, неожиданно обнаружил, что поедут они не втроем, как он предположил сначала. Рядом с Николаем сидел, укутавшись в медвежью шубу и надвинув на глаза большую меховую шапку, еще один человек. Причем, по-видимому, поджидавший их довольно долго, что было заметно по морозному румянцу на его щеках. В человеке этом он тотчас узнал Петра Николаевича Дурново.

Поздоровавшись со всеми, главный полицейский России, чему-то явно удивившись, улыбнулся про себя. Но промолчал, ожидая, что скажет государь, собравший их всех сегодня в такой компании.

Когда возок тронулся, Николай неторопливо обвел глазами всех присутствующих, после чего спросил у Дурново:

– Вы уверены, Петр Николаевич, что вас никто не видел, кроме моих офицеров?

– Вполне, государь. Хотя и не понимаю смысла всей этой конспирации, откровенно говоря.

– Прекрасно… Итак, я всех нас поздравляю. У нас крупные неприятности. А кое у кого даже очень крупные. Но мы теперь в одной лодке, вернее сказать в одних санях, так что и выкручиваться будем все вместе… Что, дорогой мой Петр Николаевич, царь-заговорщик – это что-то с чем-то? Я правильно понял ваш взгляд, да?

– Ну, не совсем так, ваше величество. Но, по правде сказать, все это действительно немного интригует, – усмехнулся Дурново.

– Все интриги между нами сегодня заканчиваются. Наступает время откровений. И начать я хочу именно с вас, Петр Николаевич. А именно – я прошу вас повторить здесь и сейчас все, что вы мне вчера вечером рассказали.

– Но… Государь, это было сказано только для вас. Чтобы вы сами…

– Я сам и принял решение. Поэтому и прошу вас. Будьте добры, причем с теми же рекомендациями, которые вы мне дали в итоге. Пожалуйста… Так надо.

– Слушаюсь, ваше величество…

По тому, как это было сказано, было понятно, насколько кардинально мнение самого Дурново не совпадает с мнением Николая. Но ничего не поделаешь. Желание императора – это больше, чем закон.

– Спасибо.

– Итак… Позавчера к обеду, было ровно двенадцать тридцать, я как раз тогда посмотрел на часы… Получаю я приглашение прибыть во дворец великого князя Владимира Александровича к ужину. Это меня крайне удивило. Но, естественно, ответить отказом я не мог.

Как оказалось, застолье готовилось в крайне узком кругу. Присутствовали вначале сам великий князь Владимир, а также великий князь Николай Николаевич и их адъютанты. Причину столь интимного и скоропалительного приглашения мне сперва никто не прояснил.

Мы устроились в малой нижней гостиной, причем все уже было накрыто. Прислуги не было вовсе. После нескольких тостов и закусок Владимир Александрович велел адъютантам удалиться, и мы остались втроем. При этом должен отметить, что если он сам был спокоен и улыбчив, то Николай Николаевич, напротив, был нервен и возбужден чем-то до звона шпор…

Но сейчас, простите, ваше величество, я вынужден сделать краткое отступление. Персонально для ее императорского высочества великой княгини Ольги Александровны и господина Михаила Лаврентьевича Банщикова, присутствующих здесь.

– Конечно, Петр Николаевич, конечно. Это вы меня простите, что подвергаю вас сейчас столь тяжкому испытанию. Но надеюсь, что уже скоро вы не будете в обиде на меня.

– Прошу меня простить, но все то, что вы сейчас услышите, предназначалось мною исключительно и всецело для слуха государя императора. И единственно верноподданнический долг заставил меня нарушить клятву держать в полном секрете услышанное за столом у великого князя Владимира Александровича. Снисхождения, как клятвопреступник, не ищу, лишь поясняю причину. Еще раз прошу прощения…

Итак, я продолжаю. Опуская все мелкие подробности и порядок беседы, суть всего высказанного мне обоими великими князьями сводится к следующему.

Во-первых, они осведомились, вполне ли понимаю я, что при введении конституции и народного представительства (далее почти их словами) бардака и непотребства будет много больше, нежели при самодержавии, и распоясавшуюся чернь загнать потом в стойло будет трудно, а начальнику департамента полиции все это разгребать. На это я кивнул утвердительно. Николай Николаевич резко уточнил про мой «прошлый либерализм» в смысле: остался ли он в прошлом? Не желая развивать эту тему, поскольку либералом-нигилистом себя никогда не считал, я также ответил утвердительно.

Во-вторых, они спросили меня, готов ли я сохранять в полной тайне то, что они намерены мне изложить, и ради чего, собственно, я был приглашен. Понимая, что речь может пойти о вопросах особенной государственной важности, которые могут и даже, скорее всего, входят в мою сферу деятельности (иначе зачем я им надобен?), я ответил согласием.

После сей прелюдии мне довольно пространно разъяснили их пропозицию, кратко сводящуюся к следующим моментам. После речей императора в Кронштадте о народном представительстве они посчитали это словами на потребу дня. Война, забастовки нужно было пресечь, желательно не доводя до репрессий.

Но когда во время приема вожаков бунтующей черни в Зимнем вместо их немедленного ареста и общего безжалостного разгона всей толпы император пообещал смутьянам не только это самое представительство, но и конституцию, они поняли, что либо император серьезно болен, либо находится под неким нездоровым влиянием. Во всяком случае, ни они, ни гвардия ничего подобного не могут допустить. Россия – самодержавная держава, так предопределено свыше.

К счастью для императора, по его поведению в тот день они остались почти уверены, что причиной этого, простите, ваше величество, «горячечного бреда» является не душевная немощь ваша, а одна «совершенно ничтожная личность», появившаяся недавно по воле императора в его ближнем кругу. Речь зашла о вас, Михаил Лаврентьевич…

Поскольку война, очевидно, идет к концу, ситуацию с заявленными реформами они намерены взять под контроль. И первый шаг им видится в вашем немедленном удалении от особы государя. Причем Николай Николаевич стоит сразу за жесткий вариант – полицейская провокация, бомба террориста, несчастный случай.

Владимир Александрович, и, судя по его репликам, не он один, желает сперва вашего ареста. Причем тайного, дабы государь ничего не знал и никого не заподозрил. Для этого в первую очередь я ему и понадобился. Это дело нужно организовать. Как и последующий допрос. Или допросы. Куда вас доставить, мне были названы варианты. Один поразительный – подвал особняка господина Витте на Каменноостровском. Он желает знать о вас всю подноготную. И главное, кто и зачем вас подослал в Зимний. Подозревают наместника Алексеева, но не вполне уверены в своей версии. Так что, сами понимаете…

– По всему у них выходит, что жить Михаилу Лаврентьевичу осталось недолго?

– Никаких сомнений… На все это я ответил, что готов для начала установить слежку и, по возможности, постараюсь организовать перлюстрацию. Я старался убедить их, что время еще есть, надо подготовить грамотный арест, поэтому не стоит так безрассудно торопиться. Поступить же сразу так, как того настоятельно требует Николай Николаевич, не вполне целесообразно.

В ответ Николай Николаевич закричал, что «его офицеры готовы порвать зубами по первому его приказу» господина Банщикова. Но Владимир Александрович его скоро успокоил, заявив, что «главное – сперва проверить то, что находится у Михаила Лаврентьевича в голове, в смысле информации, а не какого цвета у него мозги». А потом, послушав его, они решат, что нужно делать с… простите, ваше величество, с «этим двинутым Николя и его гемофиличным дохликом»…

Оба они были уже изрядно навеселе и долго смеялись над этой, с вашего позволения, шуткой. Я старался поддерживать компанию, но без излишества. В завершение мне было заявлено, что во мне, как в старом члене «Священной дружины», они не сомневались никогда. Мне было велено раз в неделю извещать кого-либо из них, как идут дела и когда вы, Михаил Лаврентьевич, будете готовы для откровенной беседы с ними… Такие вот дела…

А предложений моих было, да и есть (больше я ничего не надумал), три. Либо мы на время прячем Михаила Лаврентьевича, инсценировав его смерть, что позволит потянуть до принятия каких-то мер к господам великим князьям. Либо их сразу нужно арестовывать и начинать следствие. Либо государь может, не откладывая этого, сперва в личной беседе постараться убедить своих родственников в их неправоте. И уже по результатам этой беседы принимать дальнейшие решения.

– Да. Дела наши как сажа бела… Оленька, успокойся…

Возок, поскрипывая и покачиваясь, быстро катил по зимней дороге. Какое-то время все молчали. Затем вновь заговорил Николай:

– Так вот, любезный Петр Николаевич, откровенность за откровенность. И верность за верность. Действительность же такова, что у нас нет времени для условностей. Поэтому я решил, что Михаил Лаврентьевич сейчас расскажет вам, кто он такой, как здесь появился и кто его к нам послал. Чтобы вы не подумали, что он маг, спирит или медиум, овладевший рассудком государя. Мы с Ольгой Александровной подтвердим вам его рассказ фактами, чтобы вы вполне убедились, как все серьезно. И на что, в силу своей дремучести и злобности, готовы замахнуться мои милые дядюшки. Попытка мятежа и цареубийства – сущий пустяк в сравнении с этим, банальный и вульгарный…

Через двое суток Петр Николаевич Дурново запишет в своем дневнике: «Несомненно, события вчерашнего дня, когда до Петербурга дошли известия о грандиозной морской победе под Порт-Артуром, сделали сенсацию и потрясли многих до глубины души. Причем очевидно, что не только лишь в России. Про себя же, не кривя и не лукавя, должен отметить, что, находясь всецело под впечатлением события, приключившегося со мною накануне заслуженного торжества наших моряков, отнесся я к добрым вестям с Дальнего Востока буднично. Как к чему-то вполне естественному и должному…»

Биографы российского премьера так и не смогли выяснить, о каком именно событии, случившемся при участии Дурново за день до Шантунгской победы, шла речь.

Из воспоминаний генерал-лейтенанта генераладъютанта, председателя ИССП (1905–1921 гг.) графа С. В. Зубатова «Мои песочные часы»

МилиТерра, Москва, 1946 г., издание 2-е, дополненное биографической справкой

Итак, мои песочные часы опять перевернули. В третий раз.

Добравшись кое-как из захолустного Владимира до Первопрестольной, никуда не заходя и ни с кем не встречаясь, сразу на вокзал. Повезло, поезд уходил через сорок минут. Есть время на стакан горячего чаю и бублик с маком в вокзальном буфете.

Пока отогреваюсь у метлахского печного бока, быстро просматриваю свежую газету. Ну конечно, главная новость – определен срок восстановительных работ на Кругобайкалке. Четыре-пять месяцев. Судя по всему, туннель там рвануло основательно. Версий три: японцы, радикалы, националисты. Я бы, пожалуй, прибавил – или наше головотяпство. Но нет, «по заслуживающим вполне доверия сведениям, состав был загружен исключительно продовольствием и предметами обмундирования для нашей маньчжурской армии»… Значит, не сами.

Наконец, колокол… Гудит паровоз. Дернул. Еще раз… Поехали… Москва постепенно уходит вдаль. Дома мельчают. Тянут в небо дымки деревни. Скоро вечер. В вагоне хорошо натоплено. И от окна, слава богу, стужей не тянет. Хорошо все-таки ехать первым классом.

Билет на меня действительно был записан, так что все серьезно. Однако так и подмывает: в который раз берусь перечитывать письмо. Так коротко, без прелюдий: «Сергей Васильевич! Прошу вас прибыть в Петербург возможно скорее, вам назначена личная аудиенция. Дело крайней государственной важности. Дату прибытия либо невозможность выезда телеграфируйте». И подпись: «Личный секретарь ЕИВ по военно-морским делам Михаил Лаврентьевич Банщиков». В письме его карточка, пятьдесят рублей ассигнациями и квитанция на билет 1-го класса.

Ну, допустим, кто таков этот Банщиков, мне и в ссылке стало известно. И то, как скоро преобразился в делах император, после того как приблизил к себе прибывшего с Дальнего Востока морского доктора, участника славного дела при Чемульпо, я понимал прекрасно. И искренне радовался, что судьбе было угодно так устроить, что в тяжкий для отечества час возле Николая Александровича оказался не очередной пройдоха или проходимец, а серьезный боевой офицер. И не какой-нибудь старый интриган, не случайный мистик французского разлива вроде разных мсье Филиппов или Папюсов, а, если судить по фотографиям в газетах, бравый молодец, кровь с молоком.

Но все-таки из письма однозначно не следовало, кому я понадобился столь срочно. Автору письма-записки или все-таки самому государю, если аудиенция? Если все это не предлог, чтобы добыть меня для какой-либо мутной придворной интриги… Если так, то нет, увольте. Не мое-с… Но, как говорится, утро вечера мудренее. Выпив еще чайку и поговорив о всякой ерунде с соседом по купе, лесничим из-под Пензы, устроился спать…

Столица встретила снегопадом. Мягким, пушистым. Здесь много теплее, чем в Москве, крещенские так не трещат. Взял тут же извозчика, и покатили. Шуршат полозья, с парком покрикивает возница с облучка… Последний раз ехал Невским полтора года назад, стояла августовская жара. Тогда ехал в другую сторону, уже как «неблагонадежный». Провожали самые близкие коллеги, бесстрашные и честные. Да еще господин Гапон, чуть не подведший к государю убийц в декабре. Приходил, как я теперь понимаю, окончательно уверовать, что вся работа по созданию объединений рабочих, что шла до того под моим началом, остается выброшенной в хлам и можно кое-чем постараться воспользоваться, поживиться. Как же мне неприятно было вдруг осознать, что в свое время я серьезно ошибся в этом человеке…

Вот уже и Зимний скоро. Но к самому дворцу ехать почему-то не хочется. Прошу возницу остановить.

– Тпр-ру-у, родимая…

Стали на углу Морской, напротив арки Генштаба. Расплатился, как обычно, не мелочась. Этому «как обычно» усмехнулся в душе: по карману ли шик?

– Благодарствуйте, ваше сиятельство!

– Какое же я тебе сиятельство, голубчик…

Гнедая протяжно фыркнула на прощанье, скосив на меня большой добрый глаз.

– Это вам к удаче, барин. Она вещуха у меня! Коль сейчас не «сиятельство», так, стало быть, станете! – крикнул весело так и укатил…

Дальше пошел сам. Снег так и валит. Я налегке, со мной лишь маленький дорожный саквояжик. Захожу с черного. Карточку офицеру-гвардейцу. Козырнул и просил подождать. С карточкой споро ушли наверх. С сапог и шубы натекло немного. Неудобно, но что делать…

Банщикова узнал сразу. Стройный, подтянутый, как на газетном фото. Длинная морская шинель, фуражка, гвардейские усы, приветливый взгляд. Крепкое рукопожатие теплой, сухой руки. Доброе рукопожатие. И сразу с места неожиданно:

– Едемте! Государь нас ожидает.

Пока переварил известие, выходя за Михаилом Лаврентьевичем из дворца, даже не заметил, как подкатил закрытый санный возок. Сзади шестеро казаков личного конвоя, все при оружии…

– В Царское!

Забираемся внутрь. Уселись. Лошади взяли резво, с гиком за нами казаки… Банщиков весел и непринужден.

– В поезде поспать удалось, Сергей Васильевич?

– Конечно. Человек с чистой совестью всегда хорошо спит.

– Слава богу, значит мы с вами немного коллеги. Но я еще, бывает, громко храплю, что соседям по купе не нравится. Кстати, вы перекусили чего-нибудь или сразу с вокзала?

– Честно: сразу с вокзала.

– Значит, предчувствие меня не обмануло…

Банщиков не спеша забрался под свое сиденье и, вытащив тщательно укутанную корзинку, добыл оттуда пироги и бутылку еще горячего чая. Поблагодарив за заботу, я предался трапезе с наслаждением. Оказалось очень кстати.

Дожевав последний пирожок, спрашиваю:

– Михаил Лаврентьевич… Цель моего столь неожиданного вызова вам известна или я все узнаю непосредственно от его величества?

– Вполне известна. Пока мы катим до Александровского дворца, как раз предварительно все сможем обсудить.

– Вы действуете по указанию Николая Александровича?

– Безусловно.

– Тогда чем могу быть полезен? С моей-то «неблагонадежностью»?

– Сергей Васильевич, о чем вы… Какая неблагонадежность? Но, действительно, к делу. Если коротко: с вашим уходом Третий департамент преследуют весьма серьезные неудачи. Про инцидент с подачей петиции гапоновцев царю вы из газет, конечно, знаете. Затем диверсия на Транссибе. Слава богу, не раньше на несколько месяцев… Возникающие стачки из чисто экономических буквально по прошествии нескольких часов становятся радикальными, выбрасывают политические лозунги и требования. Итог ясен: нагайки, аресты и… Ответная реакция, вплоть до террора.

Связаны эти неудачи, по мнению государя, конечно же, со стилем работы Вячеслава Константиновича. Он убежденный государственник, весьма жесткий человек, под его чутким, неусыпным руководством полиция и жандармы неплохо пресекают и искореняют. По факту происшедшего. Но работа на опережение… С этим, увы, проблемы. И пока просвета никакого не видно. Поэтому…

Перебиваю:

– Мое отношение к методам работы господина фон Плеве, вы, конечно, знаете?

– Конечно.

– И понимаете также, надеюсь, по каким именно причинам я намерен никогда не общаться с этим… С этим господином лично, а тем более по служебным делам?

Вопрос повисает в воздухе… Банщиков внимательно смотрит на меня. Наконец отвечает, тоже вопросом:

– А если государь вас попросит, как тогда?

Так же внимательно смотрю на него.

– Михаил Лаврентьевич… Я, может быть, дерзость сейчас скажу, но если речь пойдет о моей работе с господином Плеве под одной крышей, то уж лучше высадите меня прямо здесь! А государю императору передайте, пожалуйста, мое верноподданническое глубочайшее почтение и сожаление. Но с этим человеком в одном ведомстве я не буду служить. Увольте-с!

Банщиков, чувствуя, как я распаляюсь, неожиданно улыбается, кладет мне руку на руку, которой я нервно сжимаю ручку моего саквояжика.

– Сергей Васильевич, дорогой, поставьте обратно свой саквояж, ради бога. Никто не собирается вам предлагать службу под Плеве или мирить с ним. Придет время, если захотите, сами во всем с ним разберетесь. Но тогда, полтора года назад, вы понимаете… Вас просто очень профессионально подставили. Сиречь выставили козлом отпущения за то, чего вы не совершали. И сделали это хладнокровно, обдуманно. Даже, если здесь уместен такой термин, красиво. И могу Вас обрадовать: сейчас я уже без сомнения точно знаю, кто именно был режиссером сего многоходового действа.

Молчу. Хотя вопрос так и рвется…

– Это сделал господин фон Витте.

– Но…

– Да-да. Именно он. Злейший враг Плеве. Его вполне устраивала ситуация, когда два его врага перегрызутся не на жизнь, а на смерть.

– Я?! Я враг Сергея Юльевича? Вот уж…

– Это вы себя не считали его врагом. А вот он вас считал. Причем весьма и весьма опасным. И рассчитывал сперва вашими руками, точнее руками вашей агентуры, прикончить своего конкурента на поле влияния на государя – господина Плеве, а затем, вернув себе реальную власть, разобраться с вами. Ведь вы уже слишком много знали… Да, донес на вас именно он, а вовсе не старик Мещерский.

Но не только ваша информированность страшила Витте. Это цветочки. А где ягодки? Объясню вам как дважды два. Вы, милостивый государь, своей так называемой «зубатовщиной» организовывали рабочих практически в профсоюзы. Пусть зачаточные, однобокие, ущербные в чем-то, но для фабрикантов и капиталистов не менее от того страшные. Понимаете, чем? Вы отбирали у них деньги! Для рабочих, конечно, для их детишек, впроголодь живущих, не себе любимому. Но им-то, господам предпринимателям, от этого веселее не становилось. Может быть, это были как раз те самые деньги, которые они планировали отдать эсерам или эсдекам на дело буржуазной революции!

Другое дело, если бы вы денежку «отпиливали» себе в карман. С подобными типами они умеют быстро решать вопросы. Полюбовно. Но вы – другой случай… Вы попытались изменить для них правила игры в государственном масштабе. Вы радели за интересы государства и не скрывали этого. Вы доказывали императору, что государство, власть должны стать арбитром в борьбе труда и капитала. И вы оказались вдобавок неподкупным чиновником! Форменной белой вороной! Моральным уродом в их понимании! И были просто обречены стать их врагом.

Да вы, собственно говоря, и сами, не таясь, вызывали их на бой. Ваша идея сдержек и противовесов – в данном случае «прикормка» рабочих в противовес «нахальной» буржуазии? Вы ведь в письме к Ратаеву черным по белому свои взгляды предельно четко изложили, по пунктам. Чистосердечное признание – царица доказательств, не так ли?

– Но, простите, это же частная корреспонденция! Как оно оказалось… Хотя про «царицу доказательств» – да… Сильно сказано.

– Поверьте мне на слово, эта информация ушла не через него. Но, как вы понимаете, осведомлен о вашей позиции по данному вопросу не только я… Однако закончу свою мысль. Вы же прекрасно понимаете, кто при государе Николае Александровиче всегда был агентом промышленной и банковской буржуазии? Можно сказать, первейшим выразителем их интересов? Правильно, Сергей Юльевич. Ему в вашем клинче с Плеве нравилось все. И по большому счету, ваша голова на подносе, любезный Сергей Васильевич, была нужна ему не меньше, чем голова министра. Если бы вы, посредством господина Азефа и его подручных, помогли ему разобраться с Плеве, вы тотчас угодили бы не в ссылку во Владимире, а в Шлиссельбург.

Только вот незадача, вы ему отказали! И он немедленно оклеветал вас перед патроном. Но не в отместку, а в надежде, что тот, как разъяренный носорог, вас стопчет, а вы от ярости и обиды сметете его с доски. Физически. И тут наш финансовый гений в вас ошибся: нельзя же всех мерить по себе. – Банщиков тонко усмехнулся. – Неужели вы, с вашей-то проницательностью легендарной, не догадывались о таком раскладе?

– Догадывался о чем-то подобном. Но, к сожалению, уже потом, во Владимире. В тот же момент, к своему стыду, должен признаться, эмоции взяли верх, увы. Да и доброхоты разные подсобили… Ежели начистоту, позже я понял, что наступил в столице на нечто большее, чем вся эта история с рабочими союзами. Она-то как раз на виду, как и все брожение в рабочей среде. Но есть опасность, укоренившаяся много глубже. И она куда опаснее…

Еще за пару лет до отставки очевидным для меня стал стремительно идущий процесс финансового закабаления России международными банковскими синдикатами, еврейскими в первую голову. С целью политического подчинения в будущем. И его требовалось срочно остановить, поскольку их удавки протянулись уже слишком высоко. Результат этой ползучей агрессии мне видится только один – войны за чужие интересы, расчленение и гибель империи…

Плеве же в этом вопросе просто, простите, ни черта не соображал, как не соображает до сих пор. И никогда соображать не будет. Поэтому его нужно было срочно убирать. А получилось… Получилось так, как получилось… А ведь мной были подобраны детальные досье практически на девяносто процентов наших банкиров, отработаны их связи и там и здесь! Я-то тогда полагал, что это поможет Сергею Юльевичу манипулировать ими на благо империи, а оказалось… Но, как я понимаю, ваше появление при дворе каким-то непостижимым образом помешало подрывным планам фон Витте?

– В некотором смысле… А то досье, о котором вы упомянули, оно у кого?..

– Полагаю, что подлинное уничтожено.

– Подлинное?

– Сохранилась копия. Я, хотя не имел права, переписывал для себя практически все значимые факты, чтобы дома иметь возможность спокойно проанализировать, когда никто не мешает. По ночам думается лучше…

– И что? Эти записи существуют до сих пор, Сергей Васильевич?!

– Да. Вот в этом саквояже лежит моя синяя рабочая тетрадь. Только Плеве никог…

– Господи! Да оставьте же вы его в покое, наконец, Сергей Васильевич! Давайте пока забудем о нем. Он и так до сих пор в прострации после того, как чудом избежал смерти!

– То есть?

– Готовившееся покушение на министра внутренних дел боевой организацией партии социалистов-революционеров было сорвано месяц назад. Исполнители уничтожены при попытке оказать сопротивление аресту. Все. Кроме его главного организатора, господина Евно Фишлевича Азефа…

Удивились? Понимаю… Пес решил укусить хозяина. И, скорее всего, преуспел бы, не убери вовремя государь господина Лопухина. Да-да, этот субъект обманывал не только вас. Так что не расстраивайтесь слишком сильно… Подонок пока на свободе, но вряд ли он догадывается, что его подлое двурушничество открыто. Ибо перед смертью несостоявшиеся бомбисты рассказали все…

Но вернемся к господину Витте. План бывшего премьера по водворению в кресло министра внутренних дел записного либерала Святополк-Мирского перед походом Гапона рухнул в небытие. Кроме того, появились и некие улики, изобличающие самого многоуважаемого Сергея Юльевича в косвенной причастности к этому замыслу. Как и к попытке прикончить меня… Но это длинная история. Возможно, вскоре я вам ее расскажу. Хотя это будет зависеть в первую очередь от итога вашего разговора с императором.

Скажу больше, после отставки Сергей Юльевич начал подумывать об устранении государя. Да, вы не ослышались… Не зря же он так старательно обхаживал в свое время Михаила Александровича. Про запас на самый крайний вариант, наверное… По полному секрету: господину Лопухину эту идею Витте высказывал лично. И тот об этом Плеве… не сказал ни слова! Так что назначение Дурново шефом департамента имело свои корни. А уж окончательно наш герой засветился с эсеровско-гапоновской петицией. И всем тем несостоявшимся ужасом, который вокруг нее замышлялся… Что, совсем весело стало, да? – подмигнув, спросил, сообразуясь, по-видимому, с выражением моего лица, Банщиков.

Что было ответить? Молчу… После чего он продолжил:

– Для нашего с вами понимания ситуации важно то, что с ролью цепного пса в кресле министра внутренних дел Плеве, несмотря на его определенный дубизм и склонность к шаблону, пока вполне справляется. Ну и бог с ним! Пока полицией рулит Дурново, он до взрыва страну довести не даст. Поэтому вся эта громкая активность фон Плеве…

– Для меня лично, Михаил Лаврентьевич, важно лишь то, что я не готов быть его подчиненным. Это после всего, знаете ли…

– Вот и славно. Если мешало лишь это, значит, присказка закончилась. Переходим к делу, приведшему вас сегодня сюда. Сейчас вокруг предстоящих реформ и дальнейшего политического курса страны, как внешнего, так и внутреннего, даже вокруг самого государя императора и членов его семьи, стягивается паутина из различных враждебных сил. И в своих действиях они пока идут на шаг впереди нас. Ибо их действия, где очевидно, а где втемную, контролируются из одного центра. Из какого именно, мы уже нащупали. Получается, что и вы, собирая это досье, были в шаге от разгадки…

Стоящие за всем этим силы поставили своей целью мировое господство. Первейшая их задача на пути к нему – демонтаж трех крупнейших европейских империй. Эти силы скрытны, могущественны, беспринципны, безжалостны. К своей цели они идут почти три столетия. И борьба с ними может закончиться для России трагически. Во всяком случае, борьба честная, в которой пристало действовать с открытым забралом. Если сражаться так, наши шансы мизерны и иллюзорны.

Конечно, некоторые превентивные меры государю удалось предпринять, но они далеко не достаточны. Да, и Витте, и Ламсдорф отправлены Николаем Александровичем в отставку, и кое-какие принципиальные моменты, которым они яростно пытались противостоять, уже свершились. С другой стороны, возможно, уже плетется заговор крупной банковской и промышленной буржуазии. У них в руках деньги, причем деньги колоссальные… Поэтому очень здорово, очень важно, что цела ваша синяя тетрадь…

Активизировались и явные внешние враги, кстати. Англия взбешена нашими военными успехами и развернула против нас тайную войну на всех фронтах, в том числе на информационном. Оцениваете накал безостановочных русофобских завываний лондонской прессы? Ага, она же у них «свободная»!

Англичане еще весной замкнули на японского резидента в Стокгольме полковника Акаши, ныне покойного, большинство своих рычагов влияния на наши радикальные партии и националистов всех мастей, а кроме того, тайно субсидировали его деятельность. Внешне все это выглядело как операция японской разведки по внутренней дестабилизации положения в противной державе, и Лондон как бы вовсе ни при чем…

С августа им пришлось начинать все сначала, и теперь следы тянутся в Париж… Да! К британцам готова присоединиться наша милая союзница – Франция, находящаяся пока в ступоре от возможных перспектив сближения России с германцами и, случись что, невозврата кредитов. Америка Рузвельта, официальная, не простит нам Корею, если по итогам японской кампании мы, а такое возможно, объявим над ней протекторат.

И наконец, еще один момент, самый щекотливый. Дела семейные, так сказать. А именно – определенно проявляющееся с некоторых пор стремление ряда членов августейшей фамилии убрать с трона Николая Александровича, в их понимании «недопустимо мягкого и неспособного управлять страной». Дабы заменить его кем-то более жестким и харизматичным. Упаковывается это все в заботу о великой России, которой не должен править слабый и нерешительный человек, вдобавок произведший на свет немощного, обреченного наследника-гемофилика. Что, в части обреченности, совершенно неправда, это я вам как врач ответственно заявляю.

Прежде всего речь, как вы, несомненно, уже поняли, о трех великих князьях – Владимире и Алексее Александровичах и недавно примкнувшем к ним главном кавалеристе. Началось все это с того момента, как они поняли, что период их безраздельного влияния на государя остался в прошлом. Ситуация обострилась после отставки и выезда во Францию Алексея Александровича, явившихся следствием вскрывшихся безобразий в подготовке флота к войне. Определенная информация о его встречах и высказываниях в Париже и Монте-Карло настораживает.

Но мало того, эта замечательная троица втемную использует против государя его матушку, пользуясь ее определенной… э-э-э… наивностью, давайте так скажем. Одним словом, устремлениям названных особ тоже нужно противостоять. Причем тактично и в высшей степени аккуратно, ибо любое открытое насилие здесь, в делах семьи, неуместно.

В общем же и целом ситуация по всем названным направлениям продолжает исподволь накаляться. Более того, фактически она начинает уже выходить из-под контроля. Как вы знаете, наверное, двадцать пятого декабря случилась попытка цареубийства боевиками партии эсеров, а эти-то точно уже на британском прикорме. Обоих уродов мы взяли, слава богу…

Вывод: пришло время жестко разобраться с их боевой организацией. Господин Азеф, на которого вами и вашими коллегами возлагалось столько надежд, как я вам уже сказал, по факту тройной агент, если не более того. Бизнесмен от террора, одним словом. Реально же в руководство их боевиками выбивается некий молодой человек по фамилии Савинков. Сейчас на прицеле у него, по заказу упомянутого Азефа, великий князь Сергей Александрович. Допустить этого никак нельзя… При этом сам Савинков, кстати говоря, личность уникальная. Но о нем отдельно…

Теперь по конкретике последнего времени. Из вполне надежных источников стало известно, что по наущению великого князя Владимира ряд гвардейских офицеров готовил расстрел несущих петицию царю гапоновцев в случае малейшего неповиновения их войскам или провокаций. Слава богу, но этот безумный сценарий нам также удалось предотвратить.

Через несколько дней был парализован из-за теракта Транссиб, а попытка взрыва батопорта дока во Владивостоке была сорвана благодаря бдительности охраны. Наконец, счастливо сорвалось, лишь благодаря вмешательству Провидения, не иначе, возможное покушение на жизнь императора шестого января. Так что делайте выводы…

– Простите, а шестого января… Ведь никто ничего не писал…

– Писали. Изъяты все тиражи. Теперь Дурново не знает, куда бумагу деть… Как вам известно, ежегодно в Крещение на церемонию водосвятия император с семьей выходит к иордани на лед Невы. По случаю торжеств с крепости и от биржи палят холостыми гвардейские батареи… Но в этот раз произошел выстрел из одного орудия не салютным холостым зарядом, а боевой картечью. Было пробито более десятка стекол в Зимнем дворце, часть пуль попала в Царский павильон. Три человека получили легкие ранения, в том числе был ранен в ногу барон Фредерикс, министр двора.

– Господи, боже мой! Но это же уже… Простите, Михаил Лаврентьевич, перебил…

– Да, такие вот, Сергей Васильевич, у нас дела. Случайность ли, если двадцать пятого декабря император согласился провозгласить равенство всех перед законом, а вечером тридцатого имел серьезный разговор с противящимися этому великими князьями Владимиром и Николаем?

Следствие или тайное дознание по этой картечной пальбе император проводить запретил… Он планирует в ближайшее время провести рокировку. Великий князь Владимир Александрович должен будет на выбор получить генерал-губернаторство в Киеве или Варшаве или же стать командующим войсками юга России. Нужно кому-то готовить армию к возможному походу в Персию или даже подальше того. Васильчиков и Мешетич – ему в помощь. Пусть, пока скандал не уляжется, приложат свои опыт и знания подальше от Петербурга…

Великий князь Сергей Александрович, чья лояльность государю императору сомнения не вызывает, займет место своего старшего брата во главе гвардии. Какое-то время он будет исполнять и обязанности генерал-губернатора Санкт-Петербурга. А в Москву на его место отправится пока наш финский герой – Николай Николаевич Младший. У государя теплится надежда, что Николаша может образумиться. Хотя боюсь, медицина тут почти бессильна. Случай сам по себе суровый, если не сказать клинический. Даже неясно, от кого там больше – от параноика или от маньяка.

Банщиков неожиданно рассмеялся, после чего уже серьезно продолжил:

– Однако это все меры по факту. В складывающейся обстановке идти на поводу у обстоятельств нам больше нельзя. Нужна игра на опережение. С наличными силами и средствами аппарата МВД, без коренного переустройства структуры и кадровых изменений снизу доверху, добиться этого невозможно. По крайней мере, в сжатые сроки.

Поэтому императором было принято решение учредить Имперскую службу секретного приказа. ИССП… С правами самостоятельного силового министерства. Все функции тайной войны с внутренними и внешними противниками империи поручаются ей: от разведки и контрразведки до силовых операций и политических устранений там, где таковое под давлением обстановки может потребоваться. Уровень ее компетенции и ответственности выше, чем у МВД. Что, как вы понимаете, будет закреплено соответствующими документами.

В аппарат ИССП будут переведены лучшие офицеры из структур МВД, военного и морского министерств, а также любые иные специалисты по первому требованию ее руководителя, который наравне с премьер-министром будет иметь право прямого личного доклада императору. Как будет названа сама его должность, пока не решено, ибо в этом вопросе его величество желает предоставить инициативу тому человеку, которому он сможет доверить руководство ИССП…

Стало быть, Сергей Васильевич, у вас есть еще минут сорок для размышления над этой задачкой. На мой вкус, вполне неплохо бы звучало, например, председатель… Как думаете?

– Хм… Вот так вот и сразу?

– Тянуть? На это просто времени нет. И так опаздываем. Ваш полуторагодичный отпуск слишком затянулся. Кстати, чтобы вы были в курсе: начинать действительно придется сразу. Уже сегодня. Кроме вас император пригласил также Ратаева, Герасимова и Лаврова с Батюшиным из контрразведки. Так что у вас будет на кого опереться в самые первые дни. А дальше сами разберетесь.

– Лаврова знаю, тифлисский герой. А вот Батюшин… С ним не знаком, к сожалению.

– Штабс-капитан. Пока… Только что вернулся из Польши. Им лично взята часть боевой группы некоего Пилсудского со товарищи. Взрыв тоннеля – их рук дело. Уже доказано.

– Пилсудский… Эту фамилию я знаю. Старшего братца, как я помню, упекли в Сибирь еще при мне, пару лет тому… Значит, подрос Юзеф. Самого мерзавца в Питер доставили?

– Нет, к сожалению. В перестрелке получил пулю в желудок. Однако был живуч: три дня отходил.

– Н-да-с… Не повезло, однако, в петле бы быстрее отмучился… А знаете, Михаил Лаврентьевич… Будь по-вашему! Председатель так председатель.

Глава 3. Сталь, нефть и медные трубы

Санкт-Петербург.

Ноябрь 1904 – февраль 1905 года

Очередной военный день Тихоокеанского флота и крепости Порт-Артур подходил к концу на удивление мирно. Японцы третьи сутки не тревожили флот и базу своими минными силами. В салоне стоящего в противоминном коробе «Громобоя» было тепло и уютно, чуть слышно журчала вода в трубках обогревателей, тикали большие круглые часы на переборке над входом, показывая десять минут за полночь. Корабль погружался в дремоту, заступившая вахта старалась не тревожить сон товарищей.

За полтора месяца до пришествия Гапона со товарищи к царю Вадим, приехав в своем новом экипаже, лично встречал на вокзале прибывшего с Дальнего Востока Лейкова. И первый вопрос, заданный им варяжскому экс-стармеху прямо у двери вагона, был для того вполне ожидаем:

– Так что все-таки случилось с папой? Почему здесь именно вы, а не он?

При этом доктор Банщиков впился в глаза вновь прибывшего совершенно незнакомым, холодным и настороженным взглядом. Таким, что Лейкову-Фридлендеру даже стало немного не по себе. Он решительно отказывался узнавать в стоящем перед ним подтянутом, энергичном человеке прежнего добродушного увальня-студента, которого знал почти с пеленок.

– Видишь ли… Вадюша… – Лейков настороженно оглянулся по сторонам на предмет лишних ушей. – Ты помнишь, конечно же, что мы с твоим отцом часто не совпадали в деталях теории процесса переноса матрицы сознания. Если я, как там, так и здесь, до сих пор считаю, что мы своими действиями создали новый мир, полностью независимый от нашего, то он в этом до конца не уверен…

Короче, его нынешняя теория такова: по исчерпании солярки в генераторе, питающем защитное поле, дача должна выпасть в реальность, либо исходную, то есть в точку отбытия, либо получившуюся, то есть к нам, сюда. Я же считаю, что единственный путь коммуникации для нас – перенос сознания, причем обратный требует разрешения здесь ряда технических проблем, вскрывшихся по ходу наших натурных экспериментов. В результате обсуждения ситуации каждый из нас решил действовать исходя из своих теоретических выкладок.

Насчет же твоего явного подозрения, что я его попросту бросил… Ты ошибаешься. Сам посуди, это чисто технически невозможно. Установка не может быть запущена человеком, которого она перемещает, ибо перемещаемый должен быть погружен в сон. Это основное требование – понижение активностей синапсов мозга, а наш компьютерный софт был не так хорошо отлажен, чтобы активировать перенос именно в момент наибольшей синфазности. Плюс чисто механические действия оператора: они включают в себя кроме постепенного пикового усиления модальных характеристик текущих параметров темпораль…

– Ясно. Стоп! Я понял, что он лично нажимал на клавиши и кнопки, – поспешил тормознуть собеседника Вадик. Если дядя Фрид садился на лекторского конька, остановить его можно было лишь ударом по голове, и похоже, перемещение на этой черте его характера никак не сказалось. – А мне он ничего передать не просил?

– Он просил тебя, как появится возможность, выкупить участок, где была построена та самая дача. На случай, если она выплывет в этом мире. И обязательно выкопать там котлован, так как физика процесса материализации иновременного объекта нам пока не ясна. Нужно учитывать вероятность того, что при наложении двух тел из разных пространственно-временных потоков в едином физическом пространстве мы можем столкнуться с явлением субатомарного взрыва из-за принудительного единомоментного наложения множества атомных ядер, которые…

– А теперь то же самое, но по-русски и медленно, если можно, дядя Володя, – терпеливо остановил опять увлекшегося оратора Вадик.

– Ну, если в двух словах и популярным языком, то в случае материализации фундамента особняка в почве может рвануть на пару десятков мегатонн как минимум. Так понятно? – снизошел до объяснения для чайников Лейков. – Но, на мой взгляд, или полное замещение атомарной структуры объекта будет, или реципиент и в котловане не переживет переноса. Только погибнет он не от взрыва, скорее даже теплового, чем атомного (тут твой отец погорячился, там килотонн пять будет, не больше), а от воздушной эмболии. Ведь если воздух не уйдет с места материализации объекта, то окажется внутри кровеносной системы, про пылинки в тканях головного мозга, например, я вообще молчу… Так что если будешь маяться дурью с котлованом, то озаботься и вакуумной камерой. Размером с дом. Это если четкая привязка возможна. Или с крытый стадион.

– Что значит «маяться дурью»?! Если нам грозит пара десятков мега- или килотонн и папа с эмболией и пыльным мозгом внутри… Или у вас есть иные варианты, как вытащить его?.. Кстати, прошу! Карета подана.

За разговорами они не спеша дошли до персонального средства передвижения доктора Вадика, посмотреть на которое действительно стоило. Новая карета, с учетом опыта эсеровского покушения, была обита изнутри листами стали Гатфильда, хотя снаружи выглядела вполне обычной. Тянули ее два здоровенных то ли битюга, то ли першерона: более утонченным лошадкам сил бы не хватило. Лейков оценивающе оглядел экипаж и скептически хмыкнул.

– Что делать, дядя Володя, – по привычке опять назвал друга отца старым именем Вадик, в котором внезапно на пару секунд не осталось ничего от императорского флигель-адъютанта Банщикова и который под впечатлением от встречи со старшим товарищем стал обычным московским студентом. – До нормальных машин нам тут пердячим паром несколько лет. Луцкий обещал решить проблему моей персональной моторизации, но пока важнее катера да пушки с пулеметами. Лимузины, блин, пока по остаточному принципу: война. А настырные ребята-бомбисты на англо-японском коште наглеют. Вот и выкручиваюсь, как могу…

– Вадюш, я тут – Николай Григорьевич, – менторским тоном начал Лейков. – Ну, не забывай, пожалуйста… По поводу же «иного варианта» – конечно, есть. Именно поэтому профессор и настаивал на моем скорейшем переносе. Ведь с моими практическими знаниями и навыками теоретически можно построить установку переноса здесь. Как практически – будем посмотреть. Ибо для этого всего ничего – элементную базу создать надо. Как ты помнишь, из-за ее отсутствия у нас Советский Союз загнулся…

Хотя ты не помнишь. Так что оптимистично – лет за двадцать, может, что-то у меня и получится. При условии полной господдержки и неограниченного финансирования моей лаборатории, естественно. А что до прочих машин – да, работы здесь непочатый край. Но, как я понимаю, главное, зачем ты меня прямо сейчас с флота выдернул столь срочно, это металлодетектор, так?

– Так, дя… Николай Григорьевич, – поправился доктор. – Если не считать того, что установка физиотерапии, параметры которой я вам еще три месяца назад скинул, мне может понадобиться очень скоро. Но главное сейчас – это именно металлодетектор. У нас на носу Кровавое воскресенье, а с него началась первая русская революция, как вы помните.

– Эх… Таки я рыдаю… А что, тупо не доводить до всего этого непотребства нельзя было?! Ты же при царе уже полгода! Попа Гапона в Сибирь – и всего-то делов! Вы меня сильно пугаете, молодой человек…

– Я и сам поначалу так думал. Только государь, как оказалось, чуток подальновиднее меня. Он посчитал, что, удалив катализатор бардака в лице Гапона, мы заставим господ и товарищей революционеров искать иные ходы и способы. А с ним уже известно и понятно чего ждать. Можно сыграть ту же партию, но с краплеными картами: не предотвратить беспорядки, а обратить события в нашу пользу. Для этого надо дать Николаю встретиться с рабочими, а их теневых кукловодов спровоцировать на видимые, явные ошибки.

Если информация наших историков о готовившемся покушении на царя верна, а она верна, я в этом не сомневаюсь, то надо переиграть покушающихся. И физически их определить для начала. У жандармов такая каша из двойных и тройных агентов, что ее и сам Балк за год не разгребет, хотя он кое-что и успел почитать перед переброской. Один монстрик Азеф чего стоит. Я соваться туда не хочу – не справлюсь. И Василий строго-настрого запретил. Так что нам остается тупо отсеять всех, кто понесет на встречу с царем стволы или бомбы. А это физика и электротехника. Реально ли нам успеть быстро с этим, дядя Фрид? А то сроки поджимают. Могут и раньше января народ взбаламутить.

– В принципе, как сварганить колебательный контур при имеющихся или доступных материалах, я за время путешествия набросал. В качестве отдыха от расчетов станций дальней радиосвязи и втемяшившегося тебе срочно громкоговорителя. Кстати, Вадюша, обязательно организуй мне встречу с Поповым. И чем скорее, тем лучше. По СВЧ-установке расчет тоже сделал. Но будет конкретный затык с материалами и источниками питания. Генераторов-то нормальных тоже нет.

Хорошо, ехали долго. Три недели без малого почти. Войсковые эшелоны, транспортеры под брезентом с морской охраной, литерные… Всех пропускали. Но ничего. За месяц мы с тобой успеем и собрать, и опробовать ловушку на бомбистов твоих. Только понадобится много чего. Во Владике, когда «телефункены» на меня Карпышев навьючил, я и пятой части всего, что нужно, не нашел. Кстати, Вадюш, а кого ты лечить задумал этим физиоаппаратом, если не секрет?

– Какие от вас секреты… И не я, кстати. Идею мне сам царь подбросил. Да нет, не про физиотерапию, конечно, зачем так смеяться… Просто спросил, а не имела ли наша медицина средств, чтобы помочь кайзеру Вильгельму с его рахитичной левой рукой. Ну, как вы себе это представляете? Я, врач здесь и без малого там, не додумался, что передо мной не просто грозный «император унд рекс вульгарис», а несчастный больной человек, закомплексованный из-за этого. Да еще после того моего курсовика именно по физиотерапии, ну, помните, когда вы мне еще частоты подсчитать помогали? Так он ваще мой пациент!

– Не помогал, а посчитал… Насчет дистрофичной руки… Про аппарат Илизарова не думал?

– Думал. Но как вы себе представляете императора, которого на месяцы нужно исключать из политической кухни? Да еще и гиперактивного?

– Ясно… Слушай, может, тебе надо меньше заниматься политикой?

– Ага… И как тогда отца вытаскивать прикажете? Без политики я вам карт-бланш на все, что душеньке угодно, вряд ли организую.

– Я очень надеюсь, Вадюш, что вместе мы со всеми этими проблемами обязательно справимся. Только ты должен будешь мне во всем помогать. Установку переноса всяко попроще построить, чем этот мир спасать. Неблагодарная это работа, да и время дорого…

– Вот-вот. После того как свой мы успешно угробили. Уж кто бы говорил, дядя Володя! Посему – с корабля на бал. Сиречь – за работу, товарищи! – рассмеялся Банщиков. – Установка – дело святое. Но если не мир в целом, то уж свою страну мы спасти обязаны. Так что после решения оперативных задач можете заняться этим вашим триодом, на чем Василий с Петровичем настаивают. По ходу тогда и определимся, кто из местных коллег вам в личный штат понадобится, где лабораторные площади разместить, а где – опытное и серийное производства. Пока же расположитесь у меня. Так надежнее…

– Понял. Ладно, так тому и быть. Раз уж хочешь спасать Россию и царя с помещиками до кучи. Но для начала мой тебе совет: поменьше доверяй этому Василию. Тому, который сейчас у тебя «сам Балк». Ты-то его совершенно не знаешь, я же имел удовольствие пообщаться. Имей в виду, есть три категории лиц, для которых человек, с которым они сейчас имеют дело, не стоит и не значит ровным счетом ничего. Это представительницы древнейшей женской профессии, бандиты и еще держиморды-охранники. Они перешагнут через тебя или твой труп и пойдут себе дальше не оглядываясь. Для них люди – мусор…

Зря смеешься, Вадюш, я-то в своей жизни много чего повидать успел. Просто подумай на досуге: нужны мы ему будем потом, после войны? Хотя как знать, может, уже и отвоюется этот отморозок к тому времени, если самолично в любое пекло как сумасшедший лезет. Там не наубивался еще. Все они, эти вояки профессиональные, кровавые наркоманы… Так что если он свою пулю поймает, не знаю как кто, а я уж точно плакать не буду.

* * *

Через день во дворце, выделенном Вадику, появилась еще одна лаборатория, на этот раз электромеханическая. А фирмам Германии, Франции и САСШ полетели заказы на вакуумные насосы, проволоку с очень точным допуском по толщине, серебряные пластины весьма хитрой формы, тонкие железные и медные листы, ферриты и разные прочие интересности…

С приездом Лейкова-Фридлендера в столицу Вадиму сразу стало полегче. Теперь было с кем предметно обсудить общую линию прогрессорства, легендирование внедрения технических задумок из будущего, очередность и приоритеты патентования. Да и не только, общие воспоминания о будущем-прошлом – это уже много. Но у него упорно не выходила из головы та мимолетная ухмылка желчного скепсиса, скользнувшая по физиономии дяди Фрида, когда он говорил о спасении России.

– Вот, дядя Фрид, поэтому-то у тебя и твоей лаборатории теперь такая охрана. И кое-какие мелкие ограничения, так тебе не понравившиеся. «Шарага, шарага»… Но сам посуди, при таких «доброжелателях» у нас под боком даже эсеровские бомбисты и японские наемные убийцы агнцами божьими покажутся. Мы перешли дорогу очень неприятным господам. Вдобавок привыкшим себе никогда и ни в чем не отказывать. Ну, или почти никогда.

– Перешел-то дорожку им ты в первую очередь, мой дорогой, и науськавшая тебя на это сладкая парочка, тусящая сейчас где-то на Дальнем Востоке… Что, спрашивается, разве трудно вам было обойтись без накачки в голову Николаю разных гнусных подробностей всего того, что с ним гипотетически может когда-то случиться? Тем паче, что не случится уже так. Гарантированно. Ибо коллапс нашего мира тому вернейшее доказательство.

– Наш взгляд на ситуацию ты знаешь. Если есть неплохие шансы вытащить страну из задницы и спасти кучу народа, то не использовать их просто аморально. И грешно.

– Где-то как-то я, пожалуй, с тобой и соглашусь. Но кому нужна была эта бешеная форсировка событий? Как, кстати, и допущение гапоновской толпы к дворцу. Разве я тебя не предупреждал, что эта затея рискованная до крайности?

– Но ведь все получилось! И какая еще форсировка? У нас времени до Первой мировой – кот наплакал…

– Ага. Получилось… Для Николая скорее да, чем нет. А для тебя, для нас? Ты что, в самом деле полагал, что великие князья этого всего не заметят? Если бы Николай сам тебя, пардон, не сдал с потрохами, то, поверь мне, подумав на досуге денек-другой и поговорив с участниками этих дел, все равно бы они тебя вычислили.

Кстати, про большую войну… Скажи мне: а оно нам надо вообще-то? С нашими-то познаниями и возможностями? Я так считаю: нужно или постараться ее в принципе не допустить, или, если твой венценосный шеф с камарильей не услышат нашего трезвого голоса и будут, как в известном мире, все к ней вести, то пусть тогда сами это дерьмо и расхлебывают.

Тем более, как ты говоришь, он настроился на союз с кайзером. Только, боюсь, ради этого господину помазаннику перед бошами всю свою Россию в колено-локтевую позу поставить придется. Но даже это не главное! Это ж надо было до такого додуматься, чтобы в противниках Англию и Штаты поиметь?! Да и сам ли он до такого допетрил, а, Вадюш? Тебе самому-то не смешно разве? Хоть статистику мирового производства и финансов пусть посмотрит на досуге самодержец твой. И тебе тоже не помешает, кстати…

– Не факт, что дядья Николая быстро бы все раскумекали. Потому что…

– Вадюша. Милый мой. Ты сам себя обманывай, если хочешь, конечно. А меня не надо. Воробей я стреляный, да и время дорого… Одним словом, хоть и омерзительно мне до глубины души, что наши – а в данном конкретном случае мои – знания и умения начинают работать на шпиков и жандармов, но всю приблуду для прослушки зальчика во дворце у Владимира Александровича я вчера закончил. И на работоспособность проверил.

Но извини, дорогой, это не жучок с ноготок из нашего времени, а пока что вон тот ящик, бухта проводов, здоровенный аккумулятор, слуховая трубка и еще до кучи кой-чего по мелочи. Вариант скрытой установки всего этого великолепия я проработал, как ты и просил, с использованием печных коммуникаций и указанной тобой комнаты на плане первого этажа. Ежели этот ваш печник дворцовый у полицейских свой человек, то замечательно. Но вот сидеть и записывать на бумажку все, что услышит, его помощник будет вручную.

– Спасибо, дядя Фрид! Спасибище!!

– Пожалуйста. Не обляпайся, – рассмеялся Фридлендер-Лейков, неторопливо раскуривая толстенькую ароматную гавану. – Кстати, а за сигары тебе огроменное спасибо. Хороши, хотя с непривычки даже дурманили слегка… Натаскивать тебя, как работать с этим всем, будем завтра. И никого другого не нужно. Когда все освоишь, учи сам кого захочешь. Но меня во всякие ваши полицейские штучки не впутывай, пожалуйста. Я за это дело взялся не из-за того, что согласен с тобой в том, что при Николае у России шансов больше, чем при ком-нибудь из его дядюшек. Да, оба они – фрукты те еще. И попади на трон – наворочали бы тут таких дел… Только нам эти их фортеля не пришлось бы увидеть в любом случае… Нет. Я это сделал исключительно потому, что не хочу по твоей милости закончить свое бренное земное существование где-нибудь в подвале с раздробленными костяшками и утюгом на пузе. Тебе такого тоже не желаю.

– Договорились. И извини за напряг, пожалуйста. А по поводу войны… Конечно, надо постараться ее не допустить. Но ведь ты и сам понимаешь, что ее заказчики и организаторы не в Питере сидят. Втянут нас в нее при любом раскладе.

– Нас? Ты что, не навоевался еще, Вадюш? По-моему, вы всей троицей совсем не о том думаете, если откровенно. Ну ладно этот наш Нельсон новоявленный с его дружком-мясником: первый, понятно, одержим корабельными стрелялками, а второй – такая вещица в себе, что на трезвую голову лучше и не думать о том, что ему после конца нынешней разборки с япошками в голову может втемяшиться. Кстати, если он большой войнушки реально не хочет, то может тупо Вильгельма грохнуть да сербского царька вместе с сыночком. Уберите из пробирки катализатор, и всего-то делов. Как раз и будет ему работенка по профилю…

Но скажи мне, ты-то куда полез? Зачем? Кто тебя заставляет в политику эту гребаную соваться? Пойми: ты здесь никто и звать тебя никак. Фаворитами как становятся, так из них и вылетают. На помойку. В лучшем случае… Здесь ты не князь, не граф, не барон. А без этой мантиссы перед фамилией политика – не твое. Тебя используют до поры до времени. Пока не поймут, что до конца отжали полезную инфу и идеи. А рулить все равно будет… сам знаешь кто. Это тебе не Франция или Штаты, где только то, из чего у тебя бонусы сделаны, или то, чего на самом деле стоит твое серое вещество, все определяет.

Я ведь не зря тебе третий месяц талдычу, что нужно пользоваться моментом и, пока протекция есть, отстраивать свои бизнесы. В дело наши мозги и знания нужно вкладывать. В дело! Патенты получать, и не только российские, конечно. Соломку стелить. Чтобы не держать все яйца в одной корзине в надежде на пожизненное гособеспечение.

А то, не ровен час, встанет Ники разок не с той ноги, или даже не он сам, а женушка его, чего от этой психопатки ждать в любой момент можно, и полетишь ты из дворца, как лопнувший воздушный шарик. И мы все вслед за тобой. Но это в том случае только, если пожелают благородство проявить. Могут ведь и по-сталински: нет человека – нет проблемы. Не забыв порасспросить перед этим с пристрастием. На предмет, а не запамятовали ли мы чего интересненького или, может, утаить решили…

– Родину не выбирают, дядя Фрид. И «она нам нравится, хоть и не красавица». А с царицей, кстати, не так уж плохо все. Пока вполне адекватно себя держит, без срывов. Поскольку уверена, что Алексея мы вытащим…

– Ну да. Опять двадцать пять! Родиной зовет себя государство, когда желает с тебя что-то поиметь. А государство – это машина принуждения. И по жизни оно только к сволочи доверчиво, ну а к нам, грешным, все больше «тра-ля-ля». Так, что ли, у Шевчука твоего любимого было?.. Вадик… Это все – уже игры для взрослых, понимаешь?..

Ладно, давай до завтра, пожалуй. О вреде идеализма и юношеского максимализма для здоровья и благосостояния потом поболтаем, если от дядюшек царевых отобьемся малой кровью. А я пока пошел «туда, где ждет меня страшная рожа труда». Список так называемых добрых дел имени Петровича отрабатывать за меня кто будет? Пушкин? То дальнюю связь ему подавай, то внутрикорабельную сеть на электретах…

– Не понял… Чья рожа?

– Это Бродский, Вадюш. Бродский… Ты не читал, наверное…

* * *

Добравшись к вечеру до письменного стола, Вадим долго не мог заставить себя засесть за очередной отчет для Петровича. Из головы упрямо не выходил разговор с Фридлендером. Безусловно, Василий был прав. Дядя Фрид убежденно не разделяет ни их взглядов на дальнейшую жизнь в этом мире, ни патриотического порыва поменять все к лучшему для России. Причем России имперской, о которой он никогда не слышал от ассистента отца ничего хорошего. Зато фраза, оброненная как-то за ужином, когда праздновали папин день рождения, запомнилась: «И что ты нашел хорошего в этом своем ”броненосном периоде”? Мезозойский он для России. Рудимент средневековья с беспробудно тупым, зажравшимся и хамоватым дворянством на хозяйстве. И войну эту бездарно продули потому, что и пароходы твои любимые были дерьмо, и власть, да и народишко – скотинка серая. Эх ты, романтик…»

Конечно, друг и деловой партнер его отца не был по жизни ни махровым либерастом, инстинктивно презирающим свою страну, ни примитивным бытовым эгоистом. К. т. н. Фридлендер был рафинированным интеллектуалом-эгоцентриком. Что вообще-то вполне типично и объяснимо для представителей его народа. Евреи, волею судеб лишенные родины и вынужденные выживать, рассеявшись по миру, в процессе этого самого выживания могли полагаться лишь на спорадическую помощь своих соплеменников, но в первую очередь – на самих себя. В этом первопричина их трудолюбия, упорства и учености. Интеллектуальная сила стала их ключом к самосохранению. Один лишь маленький штрих: в 1905 году среди российских евреев грамотных было около девяноста пяти процентов, а среди представителей титульной нации – чуть больше двадцати.

К сожалению, в моральном аспекте евреям пришлось заплатить за свою успешность нарождением чувства внутреннего превосходства над другими народами, ибо слаб человек. Хуже того, со временем чувство это у некоторых отдельных представителей племени Соломонова выросло в нечто уродливо-гипертрофированное, вылившееся в страстное желание достичь сперва локального, а затем и мирового господства посредством прирученного и заботливо вскормленного ими золотого тельца. Единственное, чего они не смогли рассмотреть, так это того, что их рабочая домашняя скотинка медленно, но верно превращается в плотоядного Минотавра, готового пожрать или сделать своими рабами всех, включая собственных хозяев.

Стоило ли Фрида осуждать за его «природный» эгоцентризм? Да еще после «провала» во времена черты оседлости и еврейских погромов? А смысл? Достаточно просто принять это к сведению. И решение Василия о надзоре за Лейковым признать единственно правильным. Конечно, это его обижает, но – ничего не поделаешь. Пусть лучше сразу поймет, что сбежать от нас лучше и не пытаться. Ибо сам себе он пока не принадлежит. Как и мы, кстати.

Бесспорно, если бы не связанная с появлением Фридлендера надежда на спасение отца, Вадим мог бы сразу поставить себя с ним пожестче, но… Именно поэтому обострять отношения, в политических дискуссиях настаивая на своей правоте, ему не хотелось. Проще было отмалчиваться или же прикидываться пофигистом. Только проблема была в том, что поразглагольствовать на эти темы, как и просто «за жизнь», дядя Фрид обожал, а отойти от него дуриком было невозможно.

Но на сегодня главным был результат. Через неделю максимум прослушка в тайном логове заговорщиков должна заработать. А с «ушами» в яхт-клубе, слава богу, Дурново сам все решил, там электроника не понадобилась. И если Николай не изменит вдруг своего нынешнего решительного настроя и застукает-таки дядьев во время какой-нибудь их тайной вечери с отягчающими, то так или иначе, но главная на текущий момент проблема разрешится. Или по крайней мере на время утратит свою остроту в виде угрозы физического устранения Вадика.

Конечно, не верилось в то, что самодержец сможет на раз-два упечь в крепость своих близких родственников, но в данном случае слишком серьезной была опасность как для самого Николая, так и для его семьи, чтобы он позволил им так просто отползти, включив дурака.

А проблему эту нужно было решать как можно скорее. И то сказать! Ведь больше месяца почти безвылазно или в Зимнем, или в Царском Селе. Дурново потребовал для Вадика жесточайшего режима на «угрожаемый период». Дядя Фрид в этом плане находится в таких же точно условиях. Но если тому для работы вполне хватает лаборатории и телефона, то для Вадима ограничение свободы передвижения стало серьезной помехой: достаточно упомянуть, что сорвались сразу несколько запланированных им посещений заводов и верфей. Естественно, что из-за этого по некоторым задачкам «от Петровича» пошла пробуксовка. И полетели из Владика косяком фитили…

Но ведь не только выполнение прямых указивок с Дальнего Востока по сиюминутным вопросам было целью насыщенной выездной работы Вадима. В конце августа в столице было зарегистрировано общество НРМЗ – «Новые российские машиноделательные заводы», акционерный капитал которого был расписан на подставных лиц. Фактически это было детище Банщикова и Ко: с согласия императора, Столыпина и Коковцова создавалась многопрофильная холдинговая компания, предназначенная для реализации того, что в нашем времени более привычно называют инновационными проектами или проектами особой государственной важности.

Одним из первых серьезных успехов в ее деятельности стало оформление сделки по приобретению активов Gillette Razor Company и эксклюзивного патента у К. К. Жиллетта. Конечно, поспособствовал этому успеху и авторитетный посредник – Чарльз Крамп. Сам изобретатель безопасной бритвы, оценив открывающиеся за океаном перспективы, выразил желание перебраться в Россию для создания предприятия в Одессе. Поэтому пока еще не построенный, в будущем известный во всем мире ОЗМ – Одесский завод металлоизделий, и будет вести свою историю с февраля 1905-го…

Кстати говоря, то, о чем сегодня утром затребовал отчет Петрович, некоторым образом перекликалось с темой разговора Вадима с Фридом. Похоже, что после знакомства с питерскими кораблестроителями и пары недель лихорадки по организации починок и ремонтов, явившихся следствием шантунгского Трафальгара, наш «гросс-адмирал» выкроил-таки время для предметных размышлений о перспективах подготовки России к вероятной мировой войне. Естественно, что в первую голову его интересуют корабельные артиллерия и энергетика. С цифрами. Отдельно, попозже, в первых числах марта, придется расписать ему и Василию в подробностях и все то, что мы тут успели сделать по артиллерии армейской, а также по стрелковке.

С одной стороны, это хорошо. Настрой у Петровича деловой – в окончательной победе над японцами он больше не сомневается. Это радует. С другой – опять предстоит очередная утомительная писанина. И на кой ляд, спрашивается, подавай ему это все именно сейчас, когда у него на носу выход «за угол» через Лаперуза?

Конечно, может, чтобы время в дороге скоротать? Но разве комфлоту нечем в море заняться?

А… Гадай не гадай, а делать надо… Как все-таки отвратительно жить, не имея на рабочем столе обычного ноута, не говоря уж об отсутствии элементарной шариковой авторучки! Вадим тяжко вздохнул и полез в тумбочку за чернилами и новой пачкой промокашки, мысленно восстанавливая весь ход событий, вызванных к жизни самым первым посланием Петровича к императору.

* * *

Когда Наполеон заявил однажды, что победа всегда на стороне больших батальонов, он был прав, конечно. Только вот в эпоху, когда восемь из десяти солдат на поле боя выбивают артиллерийские снаряды, как и семь из десяти кораблей в ходе морских баталий, утверждение это надо бы существенно дополнить. Именно артиллерийские орудия по праву стали теперь не последним, но, скорее, главным «аргументом королей»… Пушки решали очень и очень многое. Тем более – большие пушки.

Последним воскресным утром февраля 1904 года помощник главного инспектора морской артиллерии полковник Антон Францевич Бринк был внезапно затребован на аудиенцию к императору. Причем один. И даже без уведомления об этом скоропалительном вызове управляющего Морским министерством вице-адмирала Авелана! Удивленный и взволнованный – мало ли что могло приключиться на Дальнем Востоке по его, артиллерийской части, – он по-немецки быстро и педантично собрался и уже через десять минут после появления в его гостиной государева скорохода, будучи при полном параде, катил вместе с ним в крытом возке к Зимнему.

Долго ждать приема не пришлось, государь сам вышел к нему навстречу! После чая, уединившись с Бринком в библиотеке, он, не тратя лишнего времени на обсуждение текущих военных вопросов, неожиданно поручил полковнику произвести предварительный расчет характеристик и массогабаритных параметров для новой линейки корабельных орудий с калибрами 4, 5, 7, 12 и 14 дюймов, длиной канала ствола в 50–52 калибра, относительной мощностью 600 тм на дм^3 и глубиной нарезов 1 %. При этом от него требовалось просчитать не только баллистику и веса, но и ожидаемую живучесть таких стволов. Конструкция крупнокалиберных орудий должна была обязательно предусматривать лейнирование и применение затвора Велина с обтюратором Банжа, приобретение лицензии на который у фирмы Виккерса император считал неотложной задачей.

С учетом столь жестко заданных параметров, Николай попросил полковника также дать предложения по технологии легирования стали, потребной для выделки новых орудий, разрешив привлечь к решению этой задачи специалистов-металлургов по выбору Бринка. Причем государь даже предложил варианты возможных ее рецептур, вручив полковнику записку с процентным содержанием легирующих добавок!

Будучи серьезным ученым-артиллеристом, Бринк был до глубины души поражен как неожиданной осведомленностью царя в тонкостях его пушечного дела, так и еще больше – всеми этими свалившимися на него как гром среди ясного неба цифрами и процентами. Видя неподдельное изумление на лице гостя, император хитровато усмехнулся и доверительно поведал Антону Францевичу, что все это – и предложенные варианты химсостава стали, и общие параметры пушек, и ориентировочные массы их снарядов и зарядов, – задается на проработку Бринку, исходя из особо конфиденциальной информации, «счастливо полученной нашей агентурной разведкой, о ведущейся сейчас секретной разработке подобной линейки орудий в Североамериканских Штатах».

Кроме того, Бринку было предложено провести предварительный расчет габаритов и массы двухорудийной башенной установки для 14-дюймовых орудий и трехорудийной для 12-дюймовых. Причем для удобства проектирования кораблей желательно, чтобы эти параметры были одинаковыми или, во всяком случае, очень близкими для обеих башен. Вдобавок от Бринка требовался еще перечень оборудования, которое необходимо закупить за рубежом для изготовления таких и даже более крупнокалиберных орудий. Производственные мощности после их расширения и переоснащения должны обеспечить годовой выпуск минимум шестнадцати-двадцати, а при необходимости вдвое большего количества орудий калибра 12–14 дюймов.

После того как император зарядил на работу Бринка, артиллерийские дела начали закручиваться стремительно: буквально через день царь попросил Менделеева срочно взяться за организацию производства тротила с привлечением, если нужно, химпрома немцев, выдав тому определенную сумму для командировки в Германию. Чтобы у нашего ученого не возникло там лишних сложностей, Николай отправил пространную рекомендательную телеграмму Вильгельму, в которой недвусмысленно намекнул также на открывающиеся в России перспективы для Круппа.

Дважды упрашивать немцев не пришлось. Уже через три недели в Питер прибыли председатель наблюдательного совета концерна «Крупп» Г. Гартман и его ведущие конструкторы доктор Г. Дреггер и профессор Ф. Раушенберг, в течение трех дней согласовавшие с Бринком практически весь перечень поставленных им вопросов. В Эссен герр Гартман отбыл кавалером Владимира 4-й степени…

Еще одна просьба Петровича была выполнена в день прочтения Николаем его телеграммы: полковник Ф. А. Берсенев был назначен наблюдающим за постановкой на производство «макаровских колпачков» и исполнением графика выпуска снарядов с ними.

И наконец, 2 июня на заседании ОСДФ состоялось решение о начале разработки линейки новых корабельных орудий и боеприпасов к ним в сотрудничестве с немцами. При этом германская фирма «Крупп» своим письмом уведомила Морское министерство, что готова оказать все возможное техническое содействие при модернизации Обуховского завода и поставить необходимые для выпуска новых пушек станки и оборудование. Попытавшиеся было отчаянно протестовать профранцузы были довольно бесцеремонно прерваны и поставлены на место императором…

Основой для принятого ОСДФ исторического решения, ставшего началом конца французского засилья в нашей оборонке, были предварительные данные линейки корабельных и береговых орудий, подготовленные и представленные участникам заседания к этому моменту уже генерал-майором А. Ф. Бринком и его помощником полковником Н. Ф. Дроздовым.

На том же заседании Николай утвердил спецификацию станков и оборудования, подлежащих заказу у германской фирмы, представленную начальником Обуховского завода генерал-лейтенантом Г. А. Власьевым. По предложению Бринка и Власьева, он также принял решение закупить у концерна Виккерса лицензию на производство затворов системы Велина. И кроме того повелел, параллельно с определением облика будущих орудий, начинать разработку двухорудийной башни для 14-миллиметровых пушек (формально для береговой обороны) и трехорудийной корабельной для двенадцатидюймовок.

Остановившись на вопросе расширения и модернизации броневого производства, в участии в котором концерн Круппа также выразил живейшую заинтересованность, император повелел приступить к поэтапному переводу броневого производства с Обуховского завода на Ижорский (перечень мероприятий предоставил начальник Ижорского завода генерал-лейтенант Ф. Х. Гроос), дабы достичь полной его концентрации на одном предприятии, куда затем допустить германского инвестора. На Обуховском же сконцентрировать производство орудий и башен, поскольку Металлический завод решено было профилировать исключительно под энергетическое машиностроение.

По итогам заседания было решено, что генерал-майор Бринк с группой офицеров, инженеров и ученых (А. П. Меллер, К. Т. Дубров, А. Л. Гершун, Д. К. Чернов, Г. Ф. Рязанин, Н. Н. Беклемишев, И. Н. Воскресенский, Ф. А. Берсенев, А. Г. Дукельский и другие) срочно командируются на две недели в Эссен. Им поручено ознакомиться с производствами Круппа, согласовать перечни потребных станков и оборудования и, главное, подготовить спецификации для закупочных контрактов.

Заявление Минфина о неподъемности для военного бюджета ожидающихся на все это затрат было принято к сведению. Император лишь заметил, что он абсолютно уверен в возможности крупных заимствований на германском финансовом рынке под эту программу или даже прямых инвестиций, что в конечном итоге позволит профинансировать ее в полном объеме. Понимая, что решение царя окончательное, Коковцов тактично не стал спорить…

В сентябре Николай II в присутствии германского капитана цур зее Пауля фон Гинце, являвшегося личным офицером связи кайзера при российском императоре, приказал вице-адмиралу Дубасову подготовить дополнительный контракт с фирмой Круппа на создание 305-миллиметрового орудия в 50 калибров под германский клиновый затвор, а Бринку – подготовить спецификационные требования к контракту. Свое решение император обосновал как необходимостью подстраховки на случай неудачи отечественной разработки, так и итогами недавней встречи с кайзером у Готланда.

Этот контракт вызвал особо пристальное внимание французской и британской разведок. Поэтому позже, уже в начале 1905 года, уступив настоятельным просьбам Петровича и Балка (поначалу сделать это по каким-то своим, так и не высказанным мотивам Николай не захотел), император повелел все работы по теоретическому обоснованию боевых свойств артиллерийского, минного и иного технически сложного оружия, равно как и расчетной базы методологии его применения, вести в режиме особо охраняемых госсекретов.

Публикации в прессе научных работ, касающихся данной тематики, отныне были допустимы только с санкции ИССП. Эти решения царь принял после аудиенции, данной генерал-майорам Н. А. Забудскому, А. Ф. Бринку и полковнику Л. В. Чижевскому. Позже Забудский будет произведен в генерал-лейтенанты и возглавит Расчетно-техническую лабораторию при ГАУ (с января 1913 года – НИИАрт).

* * *

По части корабельной энергетики, если не считать активной работы с Парсонсом при деятельном посредничестве Базиля Захарофа и успехов на фронте легких и мощных катерных ДВС, дело двигалось несколько медленнее. Поэтому главные решения, предопределившие столбовую дорогу ее развития на ближайшие годы, если не десятилетия, состоялись лишь в начале 1905 года.

На заседании ОСДФ 24 января было принято решение о формировании в России двух центров энергетического машиностроения. В Петербурге концерну «НДЛ», куда войдет Металлический завод, надлежит развивать производство «линкорных» и «миноносных» турбоагрегатов, а на новом предприятии, местом постройки которого был выбран Мариуполь, «крейсерских» и «промышленных». Письмо Ч. Крампа о готовности содействовать в покупке РИ лицензии на турбины Кертиса у G. E. было принято к сведению и в итоге было решено закупить лицензию и два небольших опытных турбоагрегата, пригодных к использованию на миноносце.

По предложению Д. И. Менделеева и управляющего директора концерна «НДЛ» Луцкого, принято решение о создании специализированного Энергетического научно-практического института (ЭНПИ, с 1912 года – ЦНИИЭ им. П. Д. Кузьминского) и нескольких входящих в его структуру КБ по направлениям. А именно: КБ котлостроения (КБК), КБ турбиностроения (КБТС), КБ электромашин (КБЭМ), КБ электроаккумуляторов (КБЭА).

Институт будет вести как собственные НИОКР, так и координировать работы самостоятельных профильных лабораторий в сферах как военной, так и промышленной тепловой и электрической энергетики. В нем и его КБ под руководством И. В. Мещерского собраны выдающиеся российские ученые и инженеры-практики, в том числе Д. П. Коновалов, А. А. Радциг, А. А. Байков, М. М. Филиппов, Г. О. Графтио, А. В. Винтер. Работы ЭНПИ с начала его деятельности в апреле 1905 года велись под режимным контролем ИССП («Список № 1»).

Конкретизируя ближайшие задачи, стоящие перед ЭНПИ и КБТС, И. В. Мещерский и будущий руководитель КБТС А. А. Радциг особо выделили:

– формирование научно-теоретической школы отечественного турбостроения, и в первую очередь физико-математического аппарата расчета активных и реактивных турбин;

– помощь военным и представителям промышленности в переговорах и практической работе с иностранными разработчиками и поставщиками паровых турбин (ПТ);

– проработку на базе КБТС экспериментальной/ стендовой ПТ из совмещенных ПТ системы Кертиса (как ТВД) и системы Парсонса (как ТНД);

– перерасчет ПТ Кертиса агрегатной мощностью ~ 4000 л. с. (чертеж менее мощного агрегата был конфиденциально представлен Ч. Крампом в МТК в сентябре 1904 года);

– предварительный расчет прочности «бандажной» конструкции турбинного колеса как для ТВД, так и для ТНД;

– эскизное проектирование модульной конструкции пароввода – сопловой коробки;

– подготовку КТД для производства этой новой «совмещенной» ПТ, дабы в случае успеха испытания ее не задерживать начало серийной постройки ПТ такого типа.

В завершение дискуссии император повелел МТК, ЭНПИ и Минфину подготовить программу поэтапного перевода кораблей первой линии РИФ на нефтяное отопление в течение пяти, максимум семи лет. Минфину также поручалось выделить финансирование для НИОКР по перспективной тематике ЭНПИ и его КБ в полном объеме, успев провести их по статьям чрезвычайного военного бюджета на 1905 год.

По тому же бюджету было выделено финансирование для разработки инженерами концерна «Крупп» и Металлического завода по ТЗ МТК передающего агрегата – редуктора – для планирующихся к постройке в Германии крейсеров 2-го ранга типа «Новик-2». НДЛ и Крупп совместно несут финансовые риски по этой инновационной теме…

Одним словом, и по корабельной энергетике последствия прогрессорства гостей из будущего были, что говорится, налицо. Но в бочке меда была ложка дегтя. В ходе тяжелых и нудных переговоров, которые агенты Нобелей вели в Лондоне с Уолтером Ноксом Д’Арси прогресса достичь не удалось. Предложение российской компании «Бранобель» выкупить у Д’Арси 51 % акций в его концессии по нефтеразведке на юге Персии, похоже, так и останется лишь предложением.

И личное желание или нежелание господина Д’Арси тут было сугубо вторичным: камнем преткновения стало резко отрицательное отношение к подобной сделке с русскими со стороны британского Адмиралтейства и в первую очередь первого морского лорда адмирала Джона Фишера, вице-короля Индии лорда Керзона и, что естественно при таком раскладе, премьер-министра Бальфура…

* * *

После вечерни в день поминовения Григория Богослова Ольге неожиданно передали длинный и узкий конверт с «двухспальным лёвою» на сургуче, доставленный из британского посольства. В нем содержалось безупречно учтивое послание сэра Гардинга, приглашавшего ее и Вадима на прием и ужин 14 февраля, который устраивался в резиденции английского посла по поводу его возвращения в Петербург. Дела со здоровьем супруги сэра Чарльза пошли на поправку, и он вновь приступал к своим многотрудным обязанностям в русской столице.

Вадим инстинктивно почувствовал: что-то тут нечисто. И в этом смысле назавтра его полностью поддержали Зубатов и Дурново. Николай предложил сразу ответить вежливым отказом, сославшись на любую из тысячи возможных причин, но оба бывалых полицейских, и бывший и нынешний, пятым чувством почуявшие подготавливаемую для Вадика ловушку, попросили с этим пока повременить. Если что-то кем-то где-то задумано, то пусть пока все идет якобы по их планам. Оставалось только пристально наблюдать за потенциальными организаторами этого самого «что-то»…

Как любил поговаривать Луцкий, «хороший стук наружу выйдет». И хотя он, конечно, говорил так применительно к моторам, Вадику почему-то именно эта фраза пришла на память при виде того, как Зубатов и Дурново уговаривают Николая потянуть с ответом Гардингу от Ольги. «Похоже, что эта парочка прекрасно сработалась. Дай-то бог, чтобы и впредь так было, в конце концов, опыт советской эпохи, на который скептически намекал в своей телеграмме Василий, был несколько… специфическим, что ли…»

Капкан лязгнул утром 12 февраля. Прочтя донесения от агентов Дурново, Николай решился. А поскольку на такой вариант развития событий все определенные Зубатовым действующие лица и исполнители были предварительно проинструктированы, дальше все произошло быстро, решительно и, к счастью, без неожиданных накладок.

Накануне, получив оперативную информацию о том, что завтра к 11:30 во дворец к Владимиру Александровичу кроме Николая Николаевича и нескольких дружных с ними генералов приглашены еще и полтора десятка гвардейских офицеров чином пониже, причем почти все из их подшефных полков, Петр Николаевич Дурново условными телефонными звонками Зубатову и в Зимний повысил степень угрозы и, соответственно, готовности к активному противодействию заговорщикам до единицы.

На рассвете стало известно, что Николай Николаевич – неслыханное дело – еще затемно, в восемь с копейками, когда всем приличным великим князьям, да и вельможам пожиже, полагается мирно почивать после трапез и возлияний азартного вечера или бурной ночи, в сопровождении двух адъютантов приехал во дворец кузена. А без четверти десять царь уже прочел стенограмму первых сорока минут приватной беседы своих милых дядюшек.

И понеслось…

Заехали с Милионной. Орлы Зубатова материализовались у подъезда великокняжеского дворца практически одновременно с каретой императора и сопровождавшими ее казаками конвоя. Как и откуда они внезапно появились, словно выросши из-под земли, Вадим, как потом ни силился, так и не смог понять. Их черные шинели и необычные фуражки с высокой тульей поначалу весьма смутили некоторых из казаков, впервые увидевших перед собой представителей Имперской службы секретного приказа в новой парадной форме, но их командиры, бывшие в курсе определенных моментов предстоящего, мгновенно успокоили подчиненных.

А Николай торопился. Мановением руки пригласив за собой только Банщикова и «опричников» во главе с Батюшиным и Спиридовичем, он решительно шагнул к дверям. Конвойцы деловито занимали посты около входов, как здесь, так и на Дворцовой набережной. А дальше… «Дальше почти как в кино, – усмехнулся Вадик. – Откройте, именем короля!»

Правда, ничего такого говорить не пришлось. Охрана и прислуга, узрев перед собой государя императора, мгновенно отворив двери, с почтительными поклонами расступилась. Переполох не состоялся: попытавшихся было кинуться с докладом к хозяевам лакеев решительно и быстро остановили те, кому положено.

После чего Николай, ни к кому из дворцовых не обращаясь, не снимая фуражки и шинели, под которой по настоянию Дурново на всякий случай был надет стальной панцирь из стали Гатфильда, решительно двинулся направо по внутреннему коридору. Дворец дядюшки самодержец знал как собственные пять пальцев. Вадим и шесть офицеров Зубатова неотступно следовали за ним.

* * *

Немая сцена по мотивам бессмертного гоголевского «Ревизора», хоть и с меньшим числом участвовавших в ней лиц, произошла в шикарно отделанной дубом библиотеке князя Владимира, великолепием своего убранства, пожалуй, даже превосходящей библиотеку самого Николая в Зимнем. Да и эмоции, отразившиеся на физиономиях дядюшек, узревших в дверном проеме прямо перед собой царственного племянника, с избытком тянули на всю труппу Александринки…

– Нехорошо… – нарушил, наконец, тишину Николай, – нехорошо…

– Но, Ники! Что… Что случилось? – первым очухался хозяин. – Твое появление столь… неожиданно, что мы…

– Что вы решили составить некую азартную партию по перетасовке колод на Дворцовой набережной? Какой изящный английский покер…

– О чем ты, боже мой! И кто эти непонятные люди вместе с тобой? В присутствии мне… нам неизвестных мы разговар…

– Зато известных нам, – холодно и резко прервал Николай своего дядюшку, попытавшегося, в отличие от его до сих пор стоящего столбом кузена, хоть как-то взять ситуацию под контроль. – Но, пожалуй, ни вам, Владимир Александрович, ни вам, Николай Николаевич, ничего говорить не нужно. Сперва вам надо выслушать меня. Ибо то, что вы сегодня услышите, мы вам повторять более не намерены. Сейчас говорить буду я!

Итак. Мне известно, что и зачем вы замышляли по поводу Гапоновской авантюры. Мне известно, как и почему палила пушка по иордани. Мне известно, кто такой «гемофиличный дохлик» и кому «место в монастыре». Мне известно «как всегда следует поступать с зарвавшимся быдлом» и куда следует «запихнуть конституцию моей беспутной сестре». Мне известно, что, где и почему послезавтра должно было случиться с присутствующим здесь Михаилом Лаврентьевичем Банщиковым. Мне известно, кого, как и на что вы хотели повести за собой. Мне известно, кого «нужно вновь поставить премьером, когда партия будет сыграна». Мне известно, кому здесь так «обрыдли эти тевтоны», хотя он женат на немке и лютеранке. И мне известно, что кое-кто из здесь присутствующих счел это не стоящей внимания сущей мелочью в свете нашего закона о престолонаследовании…

Молчите, Николай Николаевич! Я еще не все сказал…

Но не надейтесь, что ваши адъютанты и господа генералы, которые завтракают в столовой этажом выше, или господа офицеры, которых вы ждете с минуты на минуту, что-то смогут изменить. Генералы сейчас общаются со своими новыми знакомыми из ИССП. А ваши офицеры даже не войдут во дворец. И их счастье, что мы пришли к вам до того, как вы смогли вовлечь их в гнусность.

Допустим, не нравится вам господин Банщиков. Так почему никто из вас не осмелился вызвать его, дворянина, на дуэль?..

Что? Я не позволю вам застрелиться, Николай Николаевич. Я не столь примитивен, как японский микадо или циньский богдыхан, чтобы разрешить вам загубить вашу бессмертную душу. И не столь кровожаден, как некоторые ваши партнеры по покеру с понятного острова. Но. Я могу сгноить вас в крепости… Я волен сделать это даже за половину того, что теперь знаю о вас. Даже за треть! И мне наплевать на позор и унижения, что падут на дом Романовых, если вами на карту поставлена судьба моей семьи. И лишь позор России заставляет меня сейчас говорить с вами…

Вот два документа. Первый – это новый закон о престолонаследовании. Образец был написан еще Петром Алексеевичем. И он вступит в силу сегодня же, если не будет подписан второй документ – ваша клятва своему императору. Клясться будете вот на этой иконе. На списке ее, освященном митрополитом. И думать, почему в тот час, когда под сенью благодати Пресвятой Богородицы наше христианнейшее воинство за свое Отечество и государя кровь проливает, одолевая коварного врага на море и на суше, у моих доблестных дядюшек совсем иные заботы роятся в головах. Кстати, один раз она мне жизнь уже спасла…

Прочтите оба этих документа очень внимательно. Но при этом имейте в виду: что так, что эдак, но ни у вас самих, ни у ваших потомков нет отныне ни единого шанса занять российский престол. Только в первом случае вы будете грызть до смерти тюремные сухари, а ваши чада и домочадцы будут лишены всех прав, титулов, состояния и изгнаны. А во втором мы сможем дать вам возможность соблюсти видимость приличий, оставив сегодняшний разговор в узком кругу.

И может статься, что со временем вы сможете искупить свою вину перед Богом. За грех гордыни, смертный грех. А мы подыщем вам подходящее поле деятельности (не в столице, конечно), где вы сможете делом постараться хоть отчасти вернуть наше и Ольги Александровны к вам расположение. И боже вас упаси, если хоть один волос упадет с головы Михаила Лаврентьевича.

Итак, ваши высочества, выбор за вами. Мы ждем…

Из реальной истории Порт-Артурской иконы Божией Матери «Торжество Пресвятой Богородицы»

В декабре 1903 года в Киево-Печерскую лавру пришел седовласый старец-матрос из Бессарабской губернии – один из последних живых участников Севастопольской обороны. На груди его сиял серебром Георгиевский крест. Воин сражался под начальством Нахимова, был ранен, чудом остался жив… И вот, во исполнение данного обета, пришел поклониться мощам угодников Печерских. Он рассказал о чудесном видении, которого удостоился.

В одну из ночей старик был разбужен необычайным шумом. Он увидел Божию Матерь, окруженную ангелами во главе с архистратигом Михаилом и архангелом Гавриилом. Богородица стояла на берегу морского залива спиною к воде. В руках – белый плат с голубой каймой, посреди которого был изображен нерукотворный лик Спасителя. Одета она была в синий хитон, покрытый одеянием коричневого цвета. На берегу залива в тумане был виден город в огне, на этот город и был обращен взор Владычицы, благословляющей его образом. Над головою ее в облаках ослепительного света ангелы держали корону, увенчанную другою короной из двух перекрещивающихся радуг. Наверху короны был крест. Выше, на престоле славы, восседал Господь Саваоф, окруженный ослепительным сиянием, по которому были видны слова: «Да будет едино стадо и един пастырь». Богородица попирала стопами расколотый обоюдоострый обнаженный меч.

Потрясенный старик испытал сильнейшее смущение. Матерь Божия, ободрив его, сказала: «России предстоит очень скоро тяжелая война на берегах далекого моря, и многие скорби ожидают ее. Изготовь образ, точно изображающий мое явление, и отправь его в Порт-Артур. Если икона моя утвердится в стенах города, то православие восторжествует над язычеством и русское воинство получит победу, помощь и покровительство». Ослепительный свет озарил комнату, и видение исчезло.

В лавре богомольцы рассказывали достаточно разных историй о «чудесах», и рассказ севастопольца вызвал настороженное отношение. Но прошло чуть более месяца, и о явлении Божией Матери заговорили по всей России. В ночь на 26 января 1904 года нападением японских миноносцев на русские корабли в Порт-Артуре началась Русско-японская война.

Вспомнив о повелении Божией Матери, в Киеве начали сбор средств. Уже в первый день число жертвователей достигло нескольких сотен, и было решено: дабы соблюсти между жертвователями равенство, в дальнейшем принимать от каждого лица ровно по пять копеек. Когда количество жертвенных пятаков достигло 10 000, сбор был прекращен. Написание образа доверили известному киевскому живописцу П. Ф. Штронде. Художник отказался от гонорара, и пожертвования были потрачены только на необходимые материалы.

Работа продолжалась около четырех недель, и почти все время возле художника пребывал ветеран-севастополец. Ночное видение он помнил на удивление точно и такой же точности требовал от иконописца. Порою, не в силах объясниться, он забирал у Штронды карандаш, и тот с изумлением видел, как натруженные, скрюченные пальцы старого матроса обретали легкость, нанося без видимых усилий тончайшие штриховые контуры.

На Страстной седмице при громадном стечении народа образ был освящен и отправлен в Санкт-Петербург, на попечение адмирала Верховского. Киевские граждане выражали надежду, что «его превосходительство употребит все возможности для скорейшего и безопасного доставления иконы в крепость Порт-Артур».

Власти заслуженного полного адмирала, члена Адмиралтейств-совета Владимира Павловича Верховского, конечно, вполне хватило бы для «скорейшего и безопасного доставления» иконы по назначению. К тому же, как утверждали знающие, он был человеком благочестивым, ценителем изящных искусств.

На Пасху образ был уже в доме адмирала. Казалось бы, дело за немногим – погрузить икону в ближайший скорый поезд или воинский эшелон, и через семнадцать-восемнадцать суток она будет на порт-артурских позициях. Но Владимир Павлович поспешности в делах не любил. Несколько дней его дом напоминал модный художественный салон: посмотреть икону заходили генералы, сенаторы, представители властей, старые коллеги по службе…

Навестил адмиральскую квартиру и митрополит Петербургский Антоний. Верховский испросил благословения выставить икону («хотя бы на недельку») в Казанском соборе, но владыка напомнил, что законное место ее в Порт-Артуре и что с исполнением Владычной воли следует поспешить. Адмирал ответил, что ради выигрыша семи-восьми дней вряд ли стоит подвергать икону дорожным случайностям. Последующие события показали, что судьбу иконы как раз и решили эти самые дни!

31 марта (в среду Светлой седмицы) под Порт-Артуром вместе с флагманским броненосцем «Петропавловск» погиб командующий флотом адмирал Степан Осипович Макаров. Его смерть во многом предопределила развитие событий на морском театре военных действий и весь ход войны. Тихоокеанцы переживали его гибель как личную катастрофу, а государь Николай Александрович оставил среди каждодневных своих записей такую: «Целый день не мог опомниться от этого ужасного несчастья… Во всем да будет воля Божия, но мы должны просить о милости Господней к нам, грешным».

Если бы Верховский воспринял эту трагедию как некий грозный знак и поторопился с отправкой иконы! Но образ «Торжество Пресвятой Богородицы» продолжал украшать адмиральскую квартиру. Верховский заказал его список, и на эту работу (ее прекрасно выполнили монахини Новодевичьего монастыря) ушло еще несколько дней.

На место погибшего Макарова заступал адмирал Николай Илларионович Скрыдлов, отозванный с поста командующего Черноморским флотом. Приказ о его назначении состоялся 1 апреля; 6-го Скрыдлов прибыл в столицу, и, пока длилась недельная череда полагавшихся по чину аудиенций, попечение над Порт-Артурской иконой приняла на себя вдовствующая императрица Мария Федоровна. Образ после краткого молебна в собственной ее величества резиденции (Аничков дворец) был доставлен в салон-вагон адмирала Скрыдлова. Николай Илларионович обещал, что лично внесет его в порт-артурский собор.

Адмиральский поезд отбыл 12-го числа. Но, к удивлению многих… снова в Севастополь! Там Скрыдлов пару дней потратил на передачу дел своему преемнику, еще день-другой устраивал по-дорожному семейство с багажом и лишь 20-го тронулся в путь. Увы, сделал он это слишком поздно! Последний эшелон с боеприпасами прорвался в крепость 26 апреля, разгоняя на стрелках вышедших к полотну японских солдат, за три дня до того высадившихся на побережье. В результате Скрыдлов вместо Порт-Артура оказался во Владивостоке…

Принято считать, что история не терпит сослагательного наклонения. Однако порой невозможно не задаться вопросом: а что, если?.. Что, если бы лаврские богомольцы не стали связывать свои надежды с Верховским, а твердо возложили упование на всеблагую и всесовершенную волю Божию? Быть может, история войны сложилась бы по-другому?..

О том, что было дальше, пишет один из современников: «Таинственная и чудесная по своему происхождению икона, известная под названием „Торжество Пресвятой Богородицы”… 2 августа 1904 года была временно помещена во Владивостокском кафедральном соборе…» Икона была выставлена на поклонение 2 августа, спустя почти девяносто дней после прибытия во Владивосток. Видимо, за множеством забот Николай Илларионович попросту забыл о ней…

Слухи о «сокрытии» командующим Порт-Артурской иконы блуждали по городу. Можно представить себе, сколь обострилось недовольство (особенно среди моряцких жен и матерей), когда 30 июля три крейсера вышли в море на неравный бой с японской эскадрой, на бой, в котором погиб «Рюрик». Тогда адмирал поспешил переложить ответственность на вдовствующую императрицу: мол, высочайших указаний не поступало… На телеграфный запрос был немедленно получен ответ Марии Федоровны, и образ перенесли из адмиральского дома в Успенский собор.

Едва ли когда соборные стены слышали столько искренних молений, сколько их возносилось перед образом «Торжества Богородицы» в те дни. «Перед иконою, – писал очевидец, – склонив колена, с глубокой верою, со слезами на глазах молились люди; морские и сухопутные чины, начиная с простого солдата и матроса и кончая адмиралом или генералом, повергались ниц пред этою иконою и в усердной молитве искали утешения, ободрения и помощи у Пресвятой Богородицы…»

6 августа, в праздник Преображения Господня, преосвященный Евсевий, епископ Владивостокский, в первый раз служил молебен «перед сею необычайною по своему происхождению иконою», предварив его такими словами: «И да не смущается сердце старца-воина, которому было видение, и всех, на средства и по усердию которых сооружена святая икона, что не попала она в Порт-Артур. Господь многомилостив и всесилен, и его Пречистая Матерь может оказать помощь артурцам и всем русским воинам, находясь своим изображением и во Владивостоке, а мы, жители Владивостока, возрадуемся и возвеселимся, имея у себя сию святыню…»

Но острое чувство неправильности происходящего испытывали практически все русские православные люди. В редакцию «Церковного вестника» каждодневно приходили десятки писем, вопрошавшие: куда делась икона? Весть о нахождении образа во Владивостоке мало утешила людей. Настроения их наглядно иллюстрирует письмо, направленное в те дни неким «православным военным» адмиралу Верховскому.

В нем говорилось: «Раз икона находится во Владивостоке и не дошла по назначению, она не может подавать благодатной помощи верующим в заступление Богоматери. В настоящие дни наших тяжких испытаний особенно благовременно искать помощи Небесной, и если эта помощь обещана нам при выполнении определенных условий, то нельзя же останавливаться на полпути к тому, что требуется от нас. Пусть бы икона вверена была рискованному способу доставки ее на место: если действительно было намерение Богоматери через нее явить свою чудесную помощь в Порт-Артуре, то ее образ дойдет до него. Если же не дойдет – подчинимся воле Богоматери, и на нашей душе не останется упрека за невнимание к тому, что через посредство простого моряка изрекается устами Царицы Небесной»…

После боя в Корейском проливе 1 августа под началом трех адмиралов оставалось два боеспособных крейсера – «Россия» и «Громобой». И Скрыдлов не отважился послать один из них на прорыв блокады. Будь он даже человеком действительно верующим, служебный долг обязывал мыслить категориями сугубо практическими – такими, как узлы хода, дюймы калибра и миллиметры брони. А именно в этих узлах и дюймах неприятель удерживал за собою подавляющее превосходство…

Глава 4. Горячий снег Ляояна

Маньчжурия.

Осень 1904 года – январь 1905 года

Во время очередного неудачного для Маньчжурской армии сражения, известного как бой у Саймацзы, когда был ранен несколькими шрапнельными пулями командир 2-го Восточно-Сибирского корпуса отважный Федор Эдуардович Келлер, Куропаткин, привычно опасавшийся флангового охвата, приказал войскам начать отход, который завершился для большей их части лишь в тридцати пяти – пятидесяти верстах от Ляояна.

Корпус Штакельберга и часть подразделений 4-го корпуса были оттеснены наседавшим противником к побережью Ляодунского залива и в основном сконцентрировались на участке Гайджоу – Дашицяо – Инкоу. Создалась реальная перспектива полной изоляции их от остальных наших войск и окружения: воспользовавшись возникшим у нас замешательством, японцы оседлали ЮМЖД у Хайчена, прервав железнодорожное сообщение между войсками Штакельберга и остальной армией.

В атмосфере штабов Маньчжурской армии и наместника витало ожидание неминуемой катастрофы, нависшей над Штакельбергом и его войсками. Готовился уже приказ об отступлении его от Инкоу за китайскую границу. Однако же дело удалось поправить. И в первую очередь благодаря двум ротам – саперной и пластунов, которые вместе с четырьмя усиленными пулеметными командами были переброшены миноносцами из Порт-Артура по инициативе великого князя Михаила. Он, несмотря на серьезную угрозу, в те дни нависшую над самой крепостью и портом Дальний, буквально именем своего венценосного брата заставил крепостное начальство пойти на этот дерзкий шаг.

Риск при этом был очень велик как для самих перебрасываемых из крепости в Инкоу войск, так и для контрминоносцев, на которых они шли, поскольку подорвавшийся на минах броненосец «Победа» совершенно заблокировал своим корпусом выход из Порт-Артура для крупных кораблей, и японский адмирал Того чувствовал себя чуть ли не хозяином в околоквантунских водах.

Но моряки больших истребителей, которые осуществили эту операцию, показали себя настоящими профессионалами и храбрецами. Выходя из крепости в темноте, они за две ночи счастливо и без потерь выполнили свою задачу, за что с легкой руки великого князя Михаила их кораблики и получили шутливое прозвище «Инкоуский экспресс». По аналогии с «Талиенванским экспрессом» – миноносцами, которые регулярно подвозили снабжение, пополнения и забирали раненых из блокированного Дальнего.

С артурцами в Инкоу прибыл подполковник-инженер Шошин, который был с великим князем со времени прорыва его в крепость с железнодорожным бронедивизионом и Владивостокским добровольческим полком. Алексей Петрович тотчас с великой энергией и рвением взялся за создание полевых оборонительных позиций под Инкоу в соответствии с принципами «Михаиловской обороны», на позиции эти и отошли потрепанные части генерала Штакельберга. С ходу сбить с них наши войска японцам уже не удалось.

* * *

Тем временем раздраженный последними решениями командующего, а более всего вполне вероятным интернированием корпуса Штакельберга генерал-майор Мищенко, начальствовавший над геройской Забайкальской казачьей бригадой, явился в Мукден, где он и поддержавшие его всецело генералы Оскар Казимирович Гриппенберг и Николай Платонович Зарубаев имели долгую приватную беседу с генералом Куропаткиным, приехавшим туда по вызову наместника, адмирала Алексеева.

Отголоски этого их чрезвычайно оживленного обмена мнениями, обрастая разными пикантными подробностями совсем не парламентского свойства, долго еще обсуждались всем армейским офицерством. На поверхности же остался тот факт, что они все трое – и Гриппенберг, и Мищенко с Зарубаевым – в тот же день телеграфом просили у императора отставку, были им немедля от командования отрешены и вызваны в Петербург, в Военное министерство, для дачи объяснений.

Куропаткин в кругу своих штабных, комментируя случившееся, заявил практически дословно: «Стратегия наша мною была согласована с государем, мы будем, доколе можно, беречь нашу силу, ибо она лишь прирастает, а японцам резервов скоро брать будет негде. Бросаться очертя голову на подмогу Артуру мы не станем. Это крепость обязана нам помогать, отвлекая на себя армию Ноги как можно дольше. Смутьянов же, горячих голов и прочих безответственных алармистов нам тут не надобно…»

Что и говорить, куражу это заявление командующего никому не добавило. Судя по всему, Куропаткин вполне был готов отступать хоть до Харбина, хоть бы и дальше, лишь бы получить как минимум двукратное превосходство в пехоте и кавалерии, ведь именно о таком численном перевесе, как необходимом для победы, командующий не раз и не два говорил вполне определенно.

Вскоре он ждал прибытия в армию нескольких новых крупных частей из западных губерний страны, пулеметных команд, артиллерийских, гаубичных и бомбометных батарей, а также полного укомплектования заявленной потребности в боеприпасах, патронах, зимнем фураже и много чего еще. Благо Кругобайкальская железная дорога должна была вот-вот начать пропускать эшелоны в режиме общего графика.

Пока же, в ожидании этого светлого будущего, подобающий чести русского флага и имени ответ на растущее день ото дня японское давление в планы Куропаткина и его штаба явно не входил. Нужно ли говорить, как это бездействие отражалось на умонастроениях большинства офицеров, на боевом духе русских войск? Поговаривали о возможном вскоре оставлении Ляояна, о том, что на такой случай якобы уже заготовлены приказы, что под Мукденом готовятся новые позиции и тому подобном.

Но случилось все иначе. И весьма неожиданно. Как для самого командующего, так и для всей остальной Маньчжурской армии. Да и не только для нее…

8 сентября в Москве, где император находился проездом в Севастополь, он принял генералов Гриппенберга, Мищенко и Зарубаева. При их разговоре присутствовал также ранее вызванный государем из Киева генерал-лейтенант Сухомлинов. В итоге произошло нечто совсем удивительное, а для понимания некоторых даже невероятное: 17 сентября они все четверо появились в ляоянской ставке вместе с наместником Алексеевым. Евгений Иванович сразу же после взаимных приветствий, не медля ни минуты, вручил генералу Куропаткину именной указ государя императора об отрешении того от командования и срочном выезде в столицу.

Гриппенберг по решению царя становился командующим Маньчжурской армией, генерал от кавалерии Бильдерлинг – начальником его штаба, Флуг – генерал-квартирмейстером. Мищенко получил звание генерал-лейтенанта и формировал 2-й кавалерийский корпус. Зарубаев стал командующим 1-й армией, а не вполне еще оправившийся от своих ран, но уже севший в седло граф Келлер – 2-й. Генерал-лейтенант Ренненкампф получил под свою команду 1-й кавалерийский корпус. В Мукдене генерал-лейтенант Сухомлинов немедленно приступил к формированию из вновь прибывающих кавчастей «ударной» Конной армии двухкорпусного состава, в нее, в частности, вошли сводная гвардейская кавдивизия и так называемая Дикая дивизия из представителей горских народов Кавказа.

На долю генерала Грулева выпала тяжкая работа по подготовке тылового расположения армии в военно-инженерном отношении и, в частности, создание Мукденского оборонительного района на принципах, изложенных в наставлении великого князя Михаила. Достаточно сказать, что за три месяца одних только временных железных дорог было проложено более четырехсот километров. Он же занимался приемом, расквартированием и запуском учебного процесса прибывающих из России пехотных и артиллерийских пополнений. Так что удивляться тому, что в декабре Гриппенберг именно ему приказал возглавить 3-ю армию, из этих частей в основном и составленную, не приходится.

Новый вождь Маньчжурской армии особое внимание уделял тому, что происходило в ее тылах. Многим запомнился самый первый приказ, который издал Гриппенберг в качестве командующего: генерал Шуваев был назначен им начальником службы тыла – главным интендантом действующей армии. Теперь ему предстояло на ходу реорганизовать систему снабжения войск всем необходимым, от печки-буржуйки, тушенки и зубного порошка до сапог, плащ-палаток и конского фуража. Такая должность вводилась в русской армии впервые, но, судя по всему, Гриппенберг знал, что ему предстоит, ибо из России в помощь Шуваеву вскоре прибыли не только интенданты-спецы из Главного штаба, но также несколько жандармских офицеров.

Кстати, бывшие жандармы и полицейские-добровольцы должны были составить до тридцати процентов личного состава пяти рот вновь созданного армейского управления полевой жандармерии, командовать которым был назначен приехавший из Киева вместе с Сухомлиновым свежеиспеченный полковник Бонч-Бруевич.

Землетрясение в головах случилось полное. Кто-то из старших офицеров, а особливо интендантов, готовился паковать чемоданы, подавляющее же большинство окопного офицерства ликовало…

Куропаткин уехал из Мукдена 20-го числа, когда до армии дошел указ о назначении его сопредседателем с российской стороны вновь созданного Постоянного консультативного комитета русского и французского военных министерств, а также нашего Главного и их Генерального штабов. Несмотря на драматические для него лично обстоятельства, Алексей Николаевич Куропаткин как мог бодрился, держался молодцом, и с кем мог, тепло и сердечно попрощался. До поезда Гриппенберг его проводил лично. Пожимая руку своему преемнику у двери вагона, Куропаткин сказал: «Удачи тебе, Оскар Казимирович. Армию нашу воевать мы научили. Даст бог, тебе теперь проще будет новую славу нашим знаменам стяжать. Знай: обид на тебя не держу, волю же императора всегда наивысшей справедливостью почитаю…»

Они обнялись, и Куропаткин вошел в вагон. Больше в Маньчжурии он не был. Никогда.

* * *

Со слов очевидцев известно, что сразу после отбытия Куропаткина британский военный агент полковник Уотерс, поздравляя Гриппенберга с вступлением в командование армией, заявил: «Теперь, генерал, у вас есть все для того, чтобы стать русским Китченером!» На что не отличавшийся особой дипломатичностью и никогда не лезущий в карман за словом Оскар Казимирович ответил англичанину известной фразой, которую потом растиражировали в прессе: «Вы и вправду думаете, что я пришел довоевывать выигранную не мной кампанию и загонять гражданских в концлагеря?»

Годы спустя роль генерал-адъютанта Куропаткина в Русско-японской войне некоторые российские и зарубежные военные историки упорно пытались сравнить с ролью Барклая де Толли в Отечественной войне 1812 года, а самого Алексея Николаевича полагали безвинно пострадавшим. Возможно, в этом были бы определенные резоны, если бы не результат Гайпин-Дашицаоского сражения, которое японцы дали Маньчжурской армии спустя всего три недели после отъезда его в Петербург. По мнению специалистов Генштаба, эта досадная неудача русских войск во многом была предопределена оставленным после себя «наследством» генерала Куропаткина: численностью и расстановкой войск, расположением их и позициями, чего Гриппенберг и его генералы просто не успели вполне изменить до начала наступления неприятеля.

Пока наша армия приводила себя в порядок, а в штабах происходила смена командования и решались различные сопутствующие этому многочисленные вопросы, японцы тоже не дремали. После высадки у Дагушаня 4-й армии Нодзу они оперативно подтянули тылы, завезли боеприпасы и пополнили части первой линии. После чего, ударив по Штакельбергу с фронта и во фланг превосходящими силами, японские 2-я и 4-я армии в ходе трехдневных упорных боев вынудили его перед лицом перспективы возможного окружения в прибрежном районе, простреливаемом с залива японским флотом, очистить позиции у Инкоу и начать отход к Ляояну.

Попытка Гриппенберга восстановить положение стремительным броском на Инкоу еще не закончившего формирование корпуса Мищенко провалилась из-за флангового давления частей Куроки и Нодзу. Конечно, ни в коем случае нельзя сказать, что усилия Павла Ивановича и его кавалеристов пропали даром, их действия существенно облегчили маневр Штакельберга, отошедшего в относительном порядке вдоль восточного берега Ляохэ и не оставившего противнику ни одного исправного орудия. Но итог все равно был не в нашу пользу: взорванный при отступлении форт и портовый город Инкоу были потеряны, всякая физическая связь Маньчжурской армии с Порт-Артуром прервалась.

Из-за начавшихся в ночь на 15 октября проливных дождей генерал Гриппенберг отказался от намерения быстро перегруппировать свои войска и немедленно нанести контрудар во фланг армии Куроки, на чем настаивали некоторые участники военного совета в Ляояне. Время показало, что он был полностью прав, поскольку десятидневное ненастье вскоре превратило в непролазную жижу не только дороги, но и тропы.

Тем временем японцы, воспользовавшись сложившейся ситуацией в Маньчжурии и проблемами у нашего флота в Порт-Артуре, смогли беспрепятственно высадить в Чемульпо с сорока двух транспортов 5-ю армию генерала Кодамы. Так, неудачно для русской армии, завершилось Гайпин-Дашицаоское сражение. В ходе его японцы в очередной раз продемонстрировали умение быстро и грамотно создавать локальное численное превосходство на выбранном ими участке наступления, а также оперативно реагировать на меняющуюся обстановку – давление Куроки на фланг Мищенко с угрозой окружения и его, и Штакельберга. Однако японцам так и не удалось достигнуть окончательной цели операции – окружения, разгрома и пленения войск Штакельберга.

Русские, со своей стороны, в очередной раз продемонстрировали свою стойкость и искусство оборонительного боя: арьергардные заслоны и пулеметчики не позволили японцам помешать организованному отходу наших войск от Инкоу. Прекрасно показала себя армейская голубиная почта: именно наши крылатые военные почтальоны доставили в штаб генерала Штакельберга приказ об отходе к Ляояну и о выдвижении на помощь к нему кавалерии Мищенко.

Хотя общие наши потери были в этом сражении относительно невелики – менее пяти тысяч человек убитыми, – японцы обосновались в Инкоу, прочно отрезали Квантун с Порт-Артуром и соединили наконец три свои маньчжурские армии генералов Оку, Нодзу и Куроки. Вскоре к ним присоединилась и армия Кодамы, высаженная недалеко от Сеула, – фактически последнего стратегического резерва островной империи. Общее командование над ними принял прибывший из Токио маршал Ояма Ивао.

Судя по всему, японское командование намеревалось в ближайшее время поставить на карту все: затяжка с генеральным сражением приводила их к неизбежному поражению в войне, поскольку уже через три-четыре месяца постоянно нарастающий численный перевес русских армий полностью парализовал бы наступательную стратегию японцев, а усиливающийся русский флот грозил перерезать линии снабжения между их метрополией и Кореей. Это, в свою очередь, повлекло бы за собой и крах любой японской оборонительной стратегии. Прокормиться в Корее их армия в четверть миллиона человек теоретически еще могла, но вот получать боеприпасы ей было бы неоткуда.

Маршал Ояма был вынужден идти ва-банк. Скорый выигрыш генерального сражения на суше – вот тот единственный шанс, который давал возможность Японии еще какое-то время успешно вести войну, а если бы он был дополнен серьезной победой на море, то и шанс на заключение выгодного для Токио мира.

Даже не имея завязших под Артуром дивизий генерала Ноги, Ояма, объединив силы четырех армий общей численностью почти в двести тысяч штыков и сабель, пока еще мог рассчитывать на успех. Тем более что моральный дух японских войск был сейчас высок как никогда: взятие Инкоу было представлено токийскими, лондонскими и вашингтонскими газетами и телеграфными агентствами как крупнейшая победа японского оружия.

В Токио с начала октября преобладали настроения ожидания скорого падения Порт-Артура. В этом случае посылка очередной эскадры подкреплений с Балтики превращалась в авантюру, и достаточно новой победы в Маньчжурии, чтобы попытаться, при дружеском посредничестве Англии, Америки и Франции, понудить Россию к подписанию выгодного для Японии мира. Причем посреднические усилия в этом случае будут готовы лично взять на себя как английский король, так и американский и французский президенты.

* * *

Однако, как это ни удивительно, в грозных событиях августа-октября и для русских был один весьма существенный плюс. Теперь основные силы русских войск в Маньчжурии были сконцентрированы в компактной группировке вокруг Ляояна, что, во-первых, благодаря устойчивому железнодорожному сообщению позволяло быстро пополнять войска живой силой, оружием и предметами снабжения; во-вторых, улучшить связь между штабами и соединениями, а главное, опереться на подготовленную и постоянно улучшающуюся систему полевых фортификаций.

Кроме того, в относительной близости находился главный тыловой район и места формирования резервов под Мукденом и Харбином, куда после пуска Кругобайкальского участка Великой Сибирской магистрали непрерывным потоком поступало снабжение и подвозились свежие войска – с октября по двадцать пять – тридцать тысяч ежемесячно.

После потери Инкоу Гриппенберг первым делом начал в еще более глубоком тылу, в Харбине, формировать так называемый территориальный корпус тылового прикрытия на основе выведенных с передовой, потрепанных в боях частей генерала Штакельберга. Формально ему надлежало готовить укрепления перед Харбином и Сучаном, а также вместе с добровольческим корпусом сибирского ополчения под командованием генерала Фока контролировать обширную тыловую территорию за спиной Маньчжурской армии.

Фактически же речь шла о подготовке резервного ударного корпуса трехдивизионного состава, в который входили свежие кадровые войска из западных округов империи, разумно разбавленные маньчжурскими ветеранами и уже повоевавшим офицерами. Штакельберг получил также мощное артиллерийское усиление, в том числе восемь батарей крупповских 120-миллиметровых гаубиц четырехорудийного состава, пулеметы Максима на новых легких станках, полевые и траншейные бомбометы. Все солдаты были обучены метанию ручных гранат, коих тоже теперь было в достатке нескольких различных типов, как российского, так и германского производства.

Русский командующий и его штаб прекрасно понимали, что для маршала Оямы предстоящее генеральное сражение будет последним шансом решительно переломить ход событий в свою пользу. Пан или пропал. Все или ничего… Только наступательная операция на окружение с последующим уничтожением или пленением существенной части русских войск оставляла японским генералам некоторую перспективу победоносного завершения войны.

Поэтому на военном совете в Мукдене было принято решение, вопреки всем ожиданиям как в армии, так и в стране, не атаковать самим, а провести завязку грядущего сражения от обороны. Здесь уместно напомнить, что в тот момент именно решительных, атакующих действий многие ожидали от Гриппенберга и его генералов. В их числе были наместник Алексеев и многие уважаемые деятели в столице. И поступая таким образом, Оскар Казимирович в некотором смысле даже терял лицо. Но приняв это непростое решение, он сделал все от него зависящее, чтобы задуманный им план сражения был выполнен от начала и до конца.

Русской армии предстояло измотать противника, заставив последовательно прорывать несколько линий полевой обороны. По мере усиления японского нажима нашим войскам надлежало постепенно отходить, подставляя противника под нарастающую мощь артогня по заранее пристреленным секторам. И только тогда, когда станет вполне ясно, что враг выдыхается, что силы атакующих иссякают, а резервы подошли к концу, фланговые контрудары корпусов Мищенко и Ренненкампфа, а также глубокий охватывающий рейд Ударной конной армии Сухомлинова по тылам противника должны будут привести к полному расстройству, потере управления, а затем и к решительному поражению японцев, возможно, с фатальным для них обвалом фронта и полным разгромом.

К моменту перехода войск маршала Оямы в наступление перед Ляояном русские успели подготовить две линии обороны, состоящие из полевых укреплений, траншей и связывающих их в единое целое ходов сообщения, а вот создание третьей было еще далеко от окончательного завершения. Перед траншеями первой и второй линий были натянуты заграждения из проволоки Лиддена, как североамериканского производства, доставленной во Владивосток на частных американских пароходах, так и российского, налаженного при участии американской же компании «Уошберн и Моэн».

Частично колючку успели натянуть и на третьей линии обороны, однако японцы начали свои атаки до полного ее оборудования.

Для гаубичных и бомбометных батарей были подготовлены закрытые позиции, не поражаемые фронтальным огнем, сделаны специальные противошрапнельные щиты и закрытия у полевых фортификаций. Большинство пулеметов Максима в армии было уже переставлено с артиллерийских станков на облегченные пехотные, производство которых было налажено в кратчайшие сроки на тульских и питерских заводах. Теперь они прекрасно помещались в специальных пулеметных блиндажах, укрытых от шрапнели деревянным перекрытием и замаскированных под окружающую местность.

Для защиты от возможной фоторазведки противником с аэростатов или воздушных шаров часть пулеметных и артиллерийских позиций была накрыта маскировочными сетями. Руководили всеми этими работами в духе «Михаиловской оборонительной тактики» непосредственно инспектор артиллерии генерал Белый и военные инженеры Величко и Шошин. Их самоотверженный труд вскоре окупился с лихвой.

* * *

По обобщенным данным нашей разведки, переход противника в решительное наступление предполагался в период с 15 по 17 декабря. Как раз к этому моменту штаб Маньчжурской армии ожидал завершения строительства последней, третьей линии обороны, непосредственно перед Ляояном. На ее полное занятие подходящими резервами из состава вновь сформированной 3-й армии Грулева требовалось еще два-три дня. Однако противник упредил наши планы, начав свои атаки ровно на неделю раньше.

7 декабря после сорокаминутной артподготовки (работали в основном гаубицы по известным противнику огневым точкам, среди которых были ложные) во фронтальные атаки на первую линию нашей обороны двинулись подразделения японских 4-й, 5-й и части 2-й армий. В историю этот день вошел как первый день Первого Ляоянского сражения. Хотя некоторые историки на Западе упорно считают его первой фазой единой кампании под Ляояном. Что неверно, так как между первым и вторым сражениями прошло около месяца относительного затишья, а то, что они проходили в одном районе и практически на одних и тех же позициях, в данном случае не является решающим обстоятельством.

Центр русской позиции обороняли войска 3-й армии с частями усиления, в основном артиллерией. В части артиллерийской поддержки армия Грулева выглядела несколько сильнее занимавших фланги позиции 1-й и 2-й армий. Зато в распоряжении Зарубаева и Келлера имелось по одному дополнительному кавалерийскому корпусу – Мищенко и Ренненкампфа.

К сожалению, к началу сражения ни Конная армия Сухомлинова, ни ударный корпус Штакельберга не были развернуты непосредственно под Ляояном, а вводить их в бой «с колес», отдельными подразделениями, что грозило потерей управления и «стачиванием» по частям, Гриппенберг и Бильдерлинг не стали. Таким образом, более сорока пяти тысяч русских солдат и офицеров так и остались в ходе этого сражения в резерве.

Вот что вспоминает о первых атаках под Ляояном японский унтер-офицер: «Перед нами как бы разверзся ад… Врага не видно, только огонь тысяч винтовок, дробный стрекот десятков пулеметов и рев вражеских орудий. Над нами то тут, то там рвутся черными облачками смертоносные шрапнели. Части быстро редеют. Целыми рядами уже лежат убитые. Стоны и крики раздаются по всему полю.

Своя артиллерия запаздывает с открытием огня, из пехотных частей посылаются настойчивые просьбы о скорейшем выезде артиллерии на позиции. Некоторые батареи сгоряча выезжают на открытые позиции на высотах, но почти немедленно мы видим, как над орудиями рвется шрапнель, а между ними черные султаны с комьями земли вздымают русские толовые гранаты. Несколько секунд – и зарядные ящики уносятся во все стороны, по полю скачут обезумевшие лошади. Лучше не думать о том, что стало с орудиями и их храбрыми артиллеристами.

Пехота прижата русским огнем, ничком, лицами к мокрой земле, люди лежат в лужах и грязи, в гнилой ботве и вырванных корневищах убранного китайцами гаоляна, никто не смеет даже приподнять голову, не говоря уже о том, чтобы стрелять… Наконец гаубицы обрушиваются на окопы и пулеметные гнезда врага. Его огонь слабеет. Наш капитан Хара с обнаженным клинком и пылающим взором поднимает всех в новую атаку. Таким он и запомнился нам. После боя его тело так и не было обнаружено…»

По замыслу маршала Оямы, в то время как большая по численности, но не лучшая по выучке часть его войск упорно штурмует в лоб русские оборонительные линии в центре Ляоянской позиции, наиболее боеспособные и закаленные в боях части – 1-я армия генерала Куроки и часть 2-й генерала Оку – готовятся нанести фланговые удары: отвлекающий на правом фланге русских и главный, силами 1-й армии, на левом. Начало их Ояма увязывал с тем моментом, когда станет ясно, что русские уже задействовали в сражении значительную часть своих оперативных резервов.

Удар 1-й армии Куроки задумывался как глубокий прорыв с целью выхода к Янтаю и пересечения линии ЮМЖД в тылу Ляоянской позиции. При этом, конечно, подразумевался и разгром превосходящими силами русских войск на их левом фланге, что было бы уже приемлемым результатом сражения. На второй Седан японский командующий и его штаб, по-видимому, всерьез не рассчитывали, с учетом того, что против ста девяноста двух тысяч их солдат и офицеров русское командование имело в своем распоряжении около двухсот сорока – двухсот пятидесяти тысяч, и из них двести – непосредственно на позициях под Ляояном и в ближайшем тылу.

Широкое применение русскими пулеметов Виккерса-Максима на станке Третьякова, десятков 120-миллиметровых крупповских гаубиц с их смертоносными тротиловыми бомбами оказалось для японцев весьма неприятным сюрпризом. «Михаиловская оборона», впервые примененная армией Гриппенберга в таких масштабах, дала свои плоды. За четверо суток японцы нигде, кроме трехкилометрового участка по фронту на левом фланге, не смогли прорвать вторую линию русских полевых фортификаций. Хотя первая на многих участках несколько раз переходила из рук в руки. В ночь на 11 декабря на район боевых действий надвинулся фронт непогоды с сильным снегом и дождем при температуре воздуха днем не выше трех градусов по Цельсию, наступила распутица…

Ожесточение первых дней боев под Ляояном превзошло все предыдущие. Русские, казалось бы, подавленные предыдущими поражениями, показали, что способны переносить безболезненно то, что не по силу многим европейским армиям. Их войска с ожесточением удерживали не только окопы, но и малейшие клочки земли, а многочисленные пулеметы и действующая с закрытых позиций артиллерия наносили атакующим серьезные потери.

Один из японских офицеров так описывал свои впечатления от третьего дня боев: «Русские шрапнели почти весь день поливали нас смертоносным дождем… Маршал Ояма в этот самый вечер собрал военный совет, на котором присутствовали все командующие армиями: Оку, Нодзу, Кодама и Куроки. Японским обозам ”второго разряда” был уже отдан приказ отойти на один переход к югу. Кодама не одобрил этого, заявив, что завтра возобновит атаки.

Оку и Нодзу заявили о невозможности продолжать наступление вследствие громадных потерь войск и недостатка в артиллерийских снарядах. Но Куроки просил их только удержаться на следующий день перед русскими позициями, так как сам намеревался переправляться на правый берег Тайдзыхе и выйти на сообщения Гриппенберга. С его наблюдательного поста на правом берегу были отчетливо видны поезда русских, регулярно приходящие и уходящие из Ляояна.

Переправа одной японской усиленной дивизии через Тайдзыхе и обход ею фланга второй позиционной линии заставили русских отвести войска на свою третью линию, где они продолжали ожесточенное сопротивление. Наступление Куроки на эти позиции вскоре практически выдохлось. Но он упорно гнал и гнал свои войска против русских, переходящих в яростные контратаки. Временами казалось, что их патронташи и снарядные ящики неисчерпаемы… Наступавшие части перемешивались. И все же к ночи полки русских отбили важнейшие участки – Нежинскую сопку и поселок Сыквантунь, однако вместо развития своего успеха неожиданно начали окапываться.

Приказ остановиться был отдан в момент, когда японские армии были расстроены и ослаблены, испытывая острую нехватку снарядов. Куроки вынужден был донести, что его передовые войска, находящиеся на правом берегу Тайдзыхе ”только и были в состоянии с большим трудом удержаться на своих позициях”. При этом штабу маршала Оямы было очевидно, что своих главных резервов, подходящих от Мукдена, русские пока в бой не ввели».

Так и не нанеся решающего удара по противнику главными силами армий Куроки и Кодамы, Ояма отошел на исходные позиции, русские не преследовали, в том числе и по причине погодных условий. Эта «кровавая ничья» стоила им восьми тысяч человек, японцам – почти вдвое больше, около четырнадцати. Но, пожалуй, самым печальным итогом этого сражения для последних стало то, что русские вполне выяснили, где и какие части японцев им сейчас противостоят. Времени на перегруппировку и пополнение своему противнику Гриппенберг не оставил…

* * *

Морозы в пять-десять градусов наступили на Маньчжурском театре боевых действий в двадцатых числах декабря. При этом снега выпало довольно мало, и земля промерзла уже к Рождеству. Второе Ляоянское (Ляоянско-Инкоуское) сражение (триста пятнадцать тысяч русских против двухсот сорока пяти японцев) началось 6 января 1905 года по приказу генерала Гриппенберга и стало первой решительной наступательной операцией войск Маньчжурской армии, приведшей к жестокому разгрому противостоящих ей японских сил. Потери врага составили свыше тридцати шести тысяч убитыми, ранеными и пленными, в свою очередь русские ранеными и убитыми потеряли меньше семи тысяч человек.

Втянутые во фронтальные бои с медленно наступавшими частями трех русских армий японские войска, после отвлекающего удара кавкорпуса Ренненкампфа на коммуникации с Кореей, были решительно опрокинуты на левом своем фланге стремительными атаками ударного корпуса Штакельберга. Полки генерала Оку начали отступать в относительном порядке, но вскоре охватывающий удар кавкорпуса Мищенко превратил этот отход в бегство. Части 2-й и 5-й японских армий смешались, отчаянно пытаясь предотвратить крушение центра своего фронта. И только героизм и стойкость солдат и офицеров 4-й армии генерала Нодзу помогли удержать наступательный порыв русских.

Понимая, что над его четырьмя армиями у Ляояна нависла угроза разгрома, маршал Ояма приказал войскам 3-й армии генерала Ноги, оставив на Квантуне лишь слабые заслоны, главными силами выдвинуться на Инкоу и далее, вдоль Ляохэ, на поддержку стремительно рушащемуся левому флангу японской позиции. Решение это было запоздалым, а последствия его – фатальными…

Пунктуально выполнив приказ командующего, генерал Ноги двинул свои войска прямо к катастрофе. Навстречу двум его пехотным дивизиям, не встречая серьезного сопротивления разрозненных, в беспорядке отступающих к югу частей генерала Оку, поддержанная Владивостокским ударным корпусом, с ходу вступившим в бой в день своего прибытия к Ляояну, на Инкоу стремительно накатывалась Конная армия генерала Сухомлинова.

Выдвигавшиеся от Квантуна походными колоннами, изнуренные форсированным зимним маршем с единственным четырехчасовым привалом ночью, японцы столкнулись с массами свежей русской кавалерии, усиленной конными пулеметными тачанками и легкими кавалерийскими артбатареями. Застигнутые на переходе врасплох, они не имели в своем распоряжении ни полевой фортификации, ни привычного летнего укрытия в виде живых стен гаоляна.

Последовавшее за этим безжалостное массовое истребление японской пехоты вошло в историю Императорской армии нового времени как самое жестокое ее поражение в однодневном бою. Русские конники и пулеметчики с тачанок уложили в кровавый снег под Инкоу и на берегах Ляохэ более семи тысяч воинов Страны восходящего солнца. Генерал Ноги и его штаб были полностью вырублены наскочившими на них горцами: кавалеристы Дикой дивизии пленных не брали. От еще больших потерь японцев спас лишь вечерний туман…

Потерявшие управление части 3-й армии были опрокинуты, обращены в паническое бегство, рассеяны и частично уничтожены. На плечах противника сводная гвардейская кавдивизия прорвалась на Квантун, где и соединилась с войсками укрепрайона, совместно с ними пленив порядка полутора тысяч солдат и офицеров противника. Порт-Артур был деблокирован. Через три дня, после жестокого артобстрела, сдались окруженные в Инкоу две с половиной тысячи японцев. Примерно столько же смогли за две ночи уйти в Китай, где были интернированы.

* * *

Итогами этого сражения стали очищение японцами равнины под Ляояном и отход на сложнорельефные позиции к югу, а также возвращение русскими Инкоу и снятие блокады Порт-Артура, как следствие глубокого рейд-удара 1-й Конной армии и ввода в бой «с колес» Владивостокского ударного корпуса. Были разбиты 2-я и 5-я японские армии, 3-я полностью разгромлена. Погиб генерал Ноги, командующий 3-й армией, весь его штаб и находившиеся при нем военные наблюдатели из нескольких европейских стран и САСШ.

Иностранные наблюдатели при штабе маршала Оямы отмечали тактическое и техническое превосходство русских войск, выразившееся, в частности, в применении массированного пулеметного и гаубичного огня (пулеметы Максима и Мадсена, гаубицы Круппа 120 и 105 мм), полевых бомбометов системы Гобято – Рдултовского с надкалиберными минами, ручных гранат нескольких типов, тротиловых бомб для трехдюймовых полевых орудий.

Прекрасно показали себя скорострельные карабины Манлихера со складным штыком для кавалерии и пластунов. Отмечено использование новой экипировки – полевой формы защитного цвета, в том числе с ватной простежкой (телогреек), зимних маскировочных накидок белого цвета, противошрапнельных шлемов-касок, штурмовых кирас, а также так называемых шапок-ушанок и плащ-палаток треугольной формы, позволяющих четверым бойцам, скрепив их, быстро и в сухости устраиваться на ночлег даже в условиях непогоды.

Замечательных успехов русские достигли и в части снабжения армии как боеприпасами, так и консервированным питанием и брикетированным фуражом. Возможно, этому поспособствовали расстрелы нескольких вороватых интендантских офицеров, осужденных военно-полевыми судами, и длительные каторжные сроки для их подельников из гражданских ведомств…

Ляоян

Из книги американского историка Б. Такман «Маньчжурские пушки»

Под воздействием постоянно возрастающей силы артиллерийского, пулеметного и винтовочного огня происходили изменения в характере боя, в котором все большую роль приобретала борьба за огневое господство, становившаяся основным средством достижения победы. Более современная военная техника, значительное усиление огня, широкое распространение окопов и заглубленных в землю полевых укреплений сделали оборону более прочной. Вместе с наступающей зимой это привело к застыванию фронта на достигнутых рубежах.

При этом возросшая численность войск и опасность обхода противником флангов приводили к увеличению ширины фронта. Но прорыв фронта хотя и был осуществим, требовал больших жертв. Поэтому ярко выявилась тенденция к обходам и охватам, вполне наметившаяся еще во время франко-прусской и Гражданской войн в САСШ. Именно глубокий охват японского левого фланга и разгром русской Конной армией слишком поздно брошенных на его предотвращение дивизий генерала Ноги предрешили печальный для маршала Ояма исход решающего сражения всей Маньчжурской кампании.

Сражение при Ляояне

Из книги мемуаров генерал-лейтенанта графа Игнатьева «Пятьдесят лет в строю». М., «Военная книга», 1955 г.

Снег, грязь.

Снег, грязь.

Маршем по Маньчжурии.

Снег, грязь.

Снег, грязь.

Топчемся в Маньчжурии…

Отпуска нет на войне…

(Слова народные; из армейского фольклора, в подражание Редьярду Киплингу)

Вся равнина к западу от насыпи железной дороги представляла собой сплошной бело-бурый мелкосопочник, изрытый траншеями, воронками и прочими следами военной деятельности. Резко выделялась высокая гора Маетунь, расположенная в пяти-шести верстах к югу от города и видная как на ладони. В этот памятный день гора была одета в белое облако шрапнельных разрывов. Все уже знали, что она в надежных руках 1-го Сибирского корпуса.

Влево от Маетуня тянулась более низкая цепь гор, прерывавшаяся к востоку долиной Тайдзыхе. Там и далее влево располагались испытанные в боях полки 3-го Сибирского корпуса и прибывший из Киева 10-й армейский корпус. Одни уже названия входивших в него старинных полков – Орловский, Брянский, Пензенский, Козловский, Тамбовский и Елецкий – воскрешали память о славных традициях русской пехоты.

Наши ляоянские укрепления были построены по новому, полностью измененному проекту, основанному на опыте боев на Квантуне. Еще весной, когда только собирались строить ляоянские укрепления, я завел о них спор с составителем проекта полковником Величко. Он считался высоким авторитетом среди военных инженеров и даже жил в поезде Куропаткина. Но Величко дал мне понять, что нам, генштабистам, не постичь мудрости инженерного искусства. Однако позднее, под давлением высокопоставленных лиц, пришлось ему очень многое переделывать и исправлять…

Не успел я вернуться к штабу командующего, как получил новое приказание – ехать на правый фланг корпуса Штакельберга, найти там начальника боевого участка полковника Леша и сообщить ему о подходе к нему – не дальше как через час – барнаульцев. Зная о геройстве 1-го Сибирского корпуса в прошлых боях и видя его в облаках шрапнельных разрывов, я был счастлив привезти ему хорошую весть. Через несколько минут я уже подскакал к подножию горы и, оставив Павлюка с лошадьми под прикрытием железнодорожной насыпи, пошел по обледенелой тропинке в южном направлении.

Слева у подножия горы виднелись наши батареи, вокруг которых вздымались черные клубы дыма японских шимоз. Совсем неподалеку от насыпи скрыто расположилась какая-то наша батарея, стрелявшая уже не в южном, а в западном направлении – против передвигавшихся там японцев. В первые минуты было трудно отличить звуки разрыва шимоз от выстрелов наших собственных орудий. Но подойдя к батарее вплотную, я должен был приоткрыть рот, чтобы защитить уши от резких, сухих выстрелов. Шимозы рвались глухо и действовали главным образом на настроение.

Вскоре я увидел шедшего навстречу дородного бодрого полковника. Я сразу почему-то понял, что это и есть наш славный герой Леш. Вся внешность Леша дышала здоровьем и спокойствием. Потный, он шел мне навстречу в распахнутой шинели с маскнакидкой поверх нее, видом своим почти не отличаясь от окружавших его рядовых. На ходу он отдавал приказания шедшим за ним двум унтер-офицерам и был так этим поглощен, что мне казалось даже неловким помешать ему. Но, выслушав мой рапорт, Леш просиял. Присев на насыпь, он попросил доложить командующему армией о тяжелом положении обойденных японцев, дожать которых мешают лишь засевшие за двумя сопками японские пушкари, которые поражали его батареи фланговым артиллерийским огнем.

– Поезжайте, поторопите, голубчик, барнаульцев! Вместе мы их быстро собьем. Пусть так вот прямо и наступают по ту сторону железной дороги, а главное, попросите у командующего хотя бы пару батарей гаубиц, заткнуть этих шрапнельщиков-негодников…

Барнаульцев подгонять не пришлось. По комьям смерзшейся грязи и кореньев гаоляна этот полк, составленный почти целиком из бывалых, обстрелянных бойцов, умудрился пройти за какие-нибудь полтора часа около девяти верст. Все в этот памятный день спешили на выручку друг другу.

Когда я подъехал к деревне Юцзя-чжуанзы – на половине расстояния между Маетунем и Ляояном, по ту сторону железной дороги, – она была уже набита до отказа барнаульцами, их передовые роты густыми цепями разворачивались в поле. За околицей слышались крики – то артиллеристы при помощи пехоты старались вытянуть свои тяжелые гаубицы, застрявшие в смерзшихся колеях от огромных колес китайских арб. Другая батарея сумела сняться с передков, и орудия уже открыли по невидимому, вероятно, противнику навесной огонь. Снарядов не жалели.

Наши войска по всей линии дрались с беззаветной храбростью. Начальник 6-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии генерал Данилов поражал всех своим безразличным отношением к японским пулям и снарядам, буквально осыпавшим его наблюдательный пункт.

– Что? Что вы говорите? – переспрашивал он, когда, обращая его внимание на свист пуль, ему советовали сойти с гребня. – Я ничего не слышу, – неизменно отвечал Данилов. Он и действительно был туговат на ухо.

Артиллерия, соперничала в мужестве с пехотой. Командир 3-й батареи 6-й Восточно-Сибирской артиллерийской бригады подполковник Покотилов хотя и заметил, что японцы скопились в лощине в четырехстах шагах от наших слабых на этом участке стрелковых цепей, но с закрытой позиции не мог отбить атаку: впереди было большое мертвое пространство. Тогда он приказал выкатить орудия на гребень. Но из-за сильного ружейного огня половина прислуги выбыла из строя, и батарею пришлось снова убрать за гребень.

Тогда Данилов приказал выкатить на гребень хоть одно орудие. Но в эту минуту Покотилов был убит. Заменивший его офицер пал вслед за ним. Последним оставшимся в батарее орудием стал командовать фейерверкер Андрей Петров, продолжавший поражать японскую пехоту в упор. Она уже не смела тронуться!

– Патронов! Давай патронов! – кричал фейерверкер Петров генералу Данилову.

Стемнело. Канонада стихла. Пошел снег…

Выехав с рассветом снова на правый фланг 1-го корпуса, я прежде всего рассчитывал найти барнаульцев на старом месте, у Юцзя-чжуанзы. Японцы, по-видимому, были очень недовольны потерей этой деревни, и еще на подъезде к ней над нами стали рваться их шрапнели. В ушах звенело от резких выстрелов двух наших батарей, тоже открывших огонь.

Стоял настоящий ад от разрывов то шимоз, то шрапнелей. На поле боя, казалось, нельзя было найти живого места. Мы укрылись за насыпью, к которой прижались и стрелки. Но через полчаса канонады японский огонь начал слабеть – наши артиллеристы нащупали, наконец, место расположения двух зловредных батарей. Закопошилась пехота, чертыхаясь и поправляя амуницию. Ясно – им сейчас вновь в штыковую.

Вижу вдалеке Леша, как и вчера, в шинели нараспашку. «Молодцы! Ну-ка! На штыки япошку!!!»

«Ур-ра-а-а!!!» И вскинулась, выплеснулась из выдолбленных в уже подмороженном красноземе саперными лопатками ячеек и окопчиков людская волна… Впереди застрочили «гочкисы», защелкали «арисаки». До окончательного разгрома японцев под Ляояном оставалось два дня…

– Ваши войска необыкновенны! – сказал мне встреченный позже на Мукденском вокзале германский военный агент полковник Лауэнштейн. – Как будто они и не дрались три недели назад! Одни русские способны так быстро восстановить порядок. По моему мнению, в этом главная причина поражения Оямы. Японцы восстановиться просто не успели…

После Ляояна я опять вернулся в разведывательное отделение. И многое в Мукдене не узнал. Принявший у Куропаткина дела Гриппенберг начал свою деятельность с наведения порядка в организации войск. Временные, импровизированные отряды расформировывались, откомандированные по различным причинам офицеры возвращались в часть. Попадались среди последних и не желающие идти на фронт, и стремящиеся отсидеться под предлогом болезни и тому подобных причин в тылу. Такие безжалостно увольнялись без пенсии.

Да, трудновато стало героям тыла при новом, решительном и настойчивом главкоме. С первых же дней центром общих сборов всей этой разношерстной публики явился вокзал. Когда мне по служебной надобности пришлось заглянуть на Мукденский вокзал, я был приятно поражен, увидев его совершенно изменившимся. Вспомнился мне его вид буквально пару месяцев назад, при отъезде из госпиталя.

Мукденский буфет прежде был похож на все русские вокзальные буфеты: был он достаточно грязен, и в середине зала возвышалась стойка с водкой и закусками, у которой с самого утра и до позднего вечера толпились офицеры всех чинов и чиновники всех рангов. Пахло спиртом и щами, все было окутано серым туманом табачного дыма. Стоял гомон трезвых и пьяных голосов, вечно споривших и что-то старавшихся друг другу доказать.

Вокзал с первых дней войны стал центром, куда стекались новости не только от прибывающих из России, но и самые свежие и достоверные вести с фронта. Главными поставщиками их в начале войны являлись офицеры военной охраны Китайско-Восточной железной дороги и тыловики. Здесь эти увешанные снаряжением, воинственно выглядевшие офицеры могли найти прекрасную аудиторию. Здесь ловилось каждое их слово, и можно было сойти если не за героя, то за видавшего виды матерого маньчжурского волка.

Теперь же в буфете было тихо, несколько компаний, сидевшие за столами, состояли из усталых, отдыхавших после фронтовой работы боевых офицеров. Не видно было ни сильно пьяных, ни шумно ораторствующих тыловиков, на входе в вокзал стоял патруль полевой жандармерии, периодически проверявший документы у подозрительных лиц…

Новый начальник разведывательного отделения, старый, опытный разведчик генерал-майор Целебровский немедленно завалил меня огромным объемом работ, что было неудивительно при ограниченном штате отделения. Благодаря нашей работе штаб получал вполне достоверные сведения об истинной численности и возможностях японских войск.

Примечание редактора. Бывший начальник Особого делопроизводства Главного управления Генерального штаба, естественно, не раскрывает подробности своей работы в разведывательном отделении. Но в японской литературе о войне часто упоминается лично завербованный им разведчик, португалец из Макао, военный корреспондент по фамилии Гидис или Гитис. Он успешно работал на русскую разведку с 1904 по 1934 год, пока не был случайно разоблачен японской контрразведкой. Тайно арестованный, Гидис был расстрелян, а по другим данным – казнен отрубанием головы мечом, в 1935 году.

Битва под Ляояном

Из книги генерала от артиллерии П. П. Грумм-Гржимайло «Записки артиллериста»

Две батареи нашего дивизиона заняли позицию за хребтом. С началом артиллерийского боя командир дивизиона увидел с наблюдательного пункта по блеску выстрелов три группы неприятельской артиллерии, которые обстреливали 4-ю батарею 3-й Восточно-Сибирской артбригады.

Командир дивизиона решил последовательно подавить огонь японской артиллерии. Сначала он выбрал первую группу из примерно двадцати четырех орудий. Быстро пристрелявшись пятью полубатарейными залпами, он начал стрельбу на поражение беглым огнем. Через двадцать минут интенсивного обстрела этой японской группы она замолчала. Оставив одну батарею для ведения беспокоящего огня по этой группе, командир дивизиона перенес огонь на вторую группу, численностью в половину первой. Вскоре огонь и этой группы был подавлен.

Управление огнем дивизиона в этом бою впервые производилось по телефону…

Основным недостатком в предвоенной подготовке артиллерии русской армии была ошибочность принятия в легкой полевой артиллерии одного вида орудия – пушки, а к ней одного снаряда – шрапнели с трубкой двойного действия, произошедшее, безусловно, не без французского влияния. Шрапнель не позволяла поражать пехоту в окопах и за укрытиями. Слабый же разрывной заряд не давал возможности разрушать укрепления, даже глинобитные стены китайских фанз служили для японцев неплохим укрытием.

Принятие на вооружение уже в ходе войны фугасной тротиловой гранаты позволило к Ляоянскому сражению кардинально усилить возможности нашей трехдюймовки. А массовое внедрение панорам Герца (особенно замечательно, что опытные заводские бригады устанавливали их на орудия прямо в Маньчжурии) и поступление в действующую армию в больших количествах германских четырех- и пятидюймовых гаубиц с еще более могущественными фугасными снарядами практически обнулило перечень целей, недостижимых на поле сражения для нашей полевой артиллерии.

С концерном Круппа первый контракт на поставку сотни полевых 120-миллиметровых гаубиц с боекомплектом (осколочные пикриновые гранаты и фугасные тротиловые бомбы) был весьма оперативно заключен еще в марте 1904 года. При этом фирма оказала содействие в организации производства боеприпасов к гаубицам на Путиловском заводе. Весной же наши крейсера «Алмаз» и «Богатырь» захватили несколько десятков таких гаубиц на японском войсковом транспорте и бельгийском пароходе-контрабандисте.

Крупп, почувствовав нашу заинтересованность и возможность потеснить г-на Шнейдера в Петербурге, вскоре предложил передать на войсковые испытания в нашу армию новейшие орудия: горное 7,5 cm GK M.04 (боевой вес 420 кг) и модернизированную 105-миллиметровую гаубицу. Предложения были приняты. Всего через подставную фирму было поставлено восемнадцать и тридцать два орудия этих систем. «Вдогонку» за Круппом фирма Эрхарда предоставила восемнадцать своих горных 75-миллиметровых пушек образца 1904 года (боевой вес 529 кг). Все они с пятью полными боекомплектами (шрапнель и гранаты) прибыли в Маньчжурию летом.

В итоге уже в сентябре с Круппом был заключен контракт на поставку двухсот пятидесяти 105-миллиметровых полевых гаубиц с пятью боекомплектами. Дальнейший выпуск боеприпасов к ним, как и к 120-миллиметровым гаубицам, был успешно освоен на российских заводах. Сотрудничество с передовой германской фирмой немало поспособствовало ускорению разработки и принятия на вооружение кавалерийского 87-миллиметрового орудия образца 1905 года. Путиловский завод перешел на выпуск этой перспективной арт-системы вместо полевых пушек образца 1902 года.

Глава 5. Не подобру, так поздорову!

Владивосток, Токио.

Январь – февраль 1905 года

Пока в штабе Соединенного флота ломали голову, как и чем теперь продолжать воевать на море, во Владивостоке в обычную портняжную лавку постучались два весьма необычных посетителя. Старик портной, пристально посмотрев на вошедшую пару, невольно вспомнил, как с полгода назад у него уже заказывали сюртуки два русских адмирала и чем все это кончилось. Он так и не определился тогда, что это было. С одной стороны, переданная им в Японию информация подтвердилась, и русские крейсера действительно были пойманы в проливе Цугару. С другой – бой был неудачен для японской стороны, а броненосец «Ослябя» проскользнул под шумок проливом Лаперуза…

Хотя Ляо и получил постфактум информацию, что контр-адмирал Вирениус на свой страх и риск изменил маршрут отряда в последний момент, а высокое начальство в Токио не предъявило никаких претензий даже намеком, старый разведчик нутром чуял, что тогда его провели. И вот опять в его портняжную мастерскую заходит адмирал Руднев, только три дня как прибывший во Владивосток.

«У него что, после разгрома, учиненного Соединенному флоту, более важных дел нет, кроме как заказать себе еще одну тужурку? Что-то не верится. Если сейчас опять начнет своему спутнику, капитану, планы рассказывать, то точно ”портной Ляо” раскрыт и пора менять личину… – Старый Ляо чуял запах провала за версту. – Нет, не так просто они заглянули. И можно не удивляться любой неожиданности. Но перед тем как свернуть здесь дела, неплохо было бы сократить список личного состава РИФ на одного адмирала и одного штаб-офицера… А капитан этот, кстати, довольно знакомый. Судя по всему, бывший мичман с ”Варяга”. Тот самый их легендарный Балк, который начал с абордажа ”Ниссина” и ”Касуги”, а теперь дорос до фаворита великого князя, брата их императора…»

Но нежданным гостям все же удалось удивить «старого китайца». Попросив чаю и дождавшись, когда в комнате с ними останется только сам владелец мастерской, капитан второго ранга, на один лишь неуловимый миг встретившись взглядом с Ляо, а затем как будто высматривая что-то чуть выше и сзади его левого плеча (профессиональный взгляд опытного бойца, отметил про себя «старый китаец»), так и не прикоснувшись к чашке с ароматным напитком, поприветствовал его по-японски. Да еще и по имени, которое он и сам уже начал забывать…

– Гомен кудасай, Хаттори-сама. Мы с адмиралом Рудневым хотели бы с вами поговорить без масок. Независимо от исхода нашего разговора, примите ли вы наше предложение или оно покажется вам неинтересным, я гарантирую, что за вами никто не будет следить или охотиться в течение трех суток. Вам, как профессионалу, вполне хватит этого времени, чтобы уйти.

– Моя не понимай, капитана, – Ляо по инерции пытался сохранить легенду, хотя и понимал, что игра уже окончена. – Что вы хотите заказать у бедного китайца?

– Если вы хотите продолжать этот маскарад, воля ваша, – вступил в беседу явно не склонный к долгим прелюдиям Руднев. – Я оставляю здесь эти документы, «совершенно случайно», конечно. В них излагаются предложения Государя Императора Всероссийского Николая Александровича своему царственному брату, Божественному Тэнно Страны восходящего солнца. Ознакомьтесь с ними, любезнейший, и обдумайте мою просьбу: как можно быстрее организовать визит в Токио нашего полномочного посланника с этими предложениями. Если вы, многоуважаемый господин «портной Ляо», найдете способ оперативно передать эту информацию в Японию, то вы, мастер кройки и шитья, окажете огромную услугу обеим нашим империям. Но вашей – в куда большей степени, полагаю…

Поразмыслите о том, милостивый государь, что лично вы сможете сократить на несколько недель или месяцев войну, которая, в силу совершенной очевидности исхода, уже не нужна ни одной из сторон, но которая каждый день уносит сотни жизней солдат и матросов, как русских, так и японских. Последних, как вам хорошо известно, несколько больше. Жду вас завтра к обеду у себя на Светланской. Приносите… ну, не знаю, хоть костюм, хоть телогрейку, если хотите. Но если вы завтра не появитесь, то через три дня вас и ваших подельников начинают искать. Честь имею!

С этими словами он встал и в сопровождении своего молодого спутника, ни на секунду не спускающего с «китайца» Ляо спокойного, цепкого взгляда, решительно двинулся к выходу.

– Подождите, пожалуйста, господин вице-адмирал. – Голос, раздавшийся за спиной направляющегося к дверям Руднева, явно не принадлежал старику, казалось, говорит другой человек. – Раз ко мне пришли лично вы, а не филеры или жандармы… Значит ваше предложение, безусловно, заслуживает внимания. Вы слишком преданы России, чтобы согласиться служить моему императору. Про меня можно сказать то же самое в отношении вашего. Вы наверняка об этом догадываетесь и не будете пытаться меня завербовать…

Господин Балк, это может привести только к никому не нужной конфронтации. Можете опустить пистолет, который вы держите под полой шинели. Я слишком заинтригован тем, что предложил ваш многоуважаемый адмирал, чтобы делать рискованные, необдуманные шаги. Я в данный момент не вполне понимаю, какие цели вы преследуете, господа, но тотчас ознакомлюсь с вашими документами. И обещаю мой ответ завтра до полудня. Кстати, господа, вы совершенно зря отказались от чая. Он поистине превосходен…

Но назавтра Ляо не пришел. Он появился у Руднева еще до заката солнца. Сказав часовому, что принес для адмирала заказанный им костюм, портной был пропущен в кабинет. Где его уже ожидали пять человек.

– Ваши императорские высочества! Господин адмирал, ваше превосходительство! Господа офицеры! – по-военному четко, отбросив акцент и ненужную больше маскировку, с коротким, упругим поклоном отчеканил приветствие кадровый японский разведчик Фуццо Хаттори. – У меня просто нет условного кодового сигнала, чтобы немедленно передать во Дворец или Министерство иностранных дел предложение о мире. Посланное обычным путем донесение будет идти до Японии минимум неделю, и еще столько же ответ. Но у меня есть кодовый сигнал, после которого телеграфное сообщение ляжет напрямую на стол одного из гэнро[8]. И если вы действительно намерены поторопиться…

– Вам немедленно предоставят неограниченный доступ к телеграфу, передавайте что хотите, любым кодом, – понял суть проблемы Балк. – Какие-то еще вопросы?

– Да, – замялся Хаттори. – Чем я смогу доказать, что вы действительно выполняете волю самого императора Николая Александровича, а не действуете по своей личной инициативе? Согласитесь, слишком странный способ заключения мирного договора. С инициативой от… от получившей определенный военный перевес стороны. И к тому же не через дипломатические каналы, без приличествующих моменту международных посредников…

– Кроме меня здесь присутствуют великий князь Михаил Александрович, брат императора, и великий князь Кирилл Владимирович. Я полагаю, этого достаточно для подтверждения моих полномочий? – поинтересовался Руднев. – Здесь же присутствует капитан 1-го ранга Русин, который уполномочен лично доставить указанный документ и вести переговоры от имени России. Что до наших дипломатов и особенно посредников… Международных… Они сделали все, чтобы эта война началась. Я думаю, наши сюзерены могут как им, так и всему остальному миру показать, что закончить ее способны без постороннего вмешательства, не так ли?

Как говорят ваши английские… партнеры? «Первый закон бизнеса – устраняй посредников»? Государь император Николай Александрович делает его величеству тэнно предложение, о котором до того, как ваш император с ним ознакомится, никому за пределами дворцов в Петербурге и Токио знать не надо. При отправке же предложений обычным способом в столицах заинтересованных держав будут знать его текст еще до того, как оно достигнет замка в Тиёда. Как вы, конечно, знаете, полковник, в подобных обстоятельствах во многом кроются и причины начала войны между нами. Или вы так не считаете?

Кроме того, есть еще некий принципиальный момент. Существует обычная практика приостановки военных действий на период официально ведущихся дипломатами переговоров. В настоящий момент, как вам, безусловно, известно, наша Маньчжурская армия наконец начала давно планировавшееся генеральное наступление. Согласитесь, полковник, что остановить ее сейчас было бы с нашей стороны как минимум непростительной глупостью.

«Старый китаец» задумчиво кивнул. Он давно уже предполагал, что Руднев не просто удачливый и храбрый адмирал. Непонятно только, как разведка в Петербурге прошляпила организацию у русских органа, подобного Императорскому тайному совету, но очевидно, сейчас перед ним сидел один из его членов, уполномоченный говорить от лица императора и принимать решения. Или даже не один…

* * *

Через три дня в ста милях от входа в пролив Цугару встретились корабли воюющих сторон. Ни «Варяг», ни «Касаги» не открыли по противнику огонь и даже не попытались сблизиться. Крейсера легли в дрейф на расстоянии в сорок кабельтовых и спустили свои паровые катера. Катера встретились на полпути между кораблями, где с одного на другой перебрались два человека. Спустя восемь дней на том же месте те же корабли должны были встретиться вновь. Будут ли они все еще принадлежать воюющим друг с другом государствам, теперь всецело зависело от японской стороны. Приняв на борт русского офицера и сопровождавшего его старого китайца, «Касаги» полным ходом устремился в Токийскую бухту…

Увидев, кто именно будет вести предварительные переговоры, Русин облегченно вздохнул. С маркизом Ито Хиробуми он не только был хорошо знаком лично, он еще и знал, что с ним можно было договариваться. Ведь Ито, в отличие от многих молодых представителей политической элиты Японии, бывших матерыми англоманами, как минимум приемлемо относился к России и понимал суть ее интересов на Дальнем Востоке. Более того, еще в 1901 году он, будучи тогда японским премьером, активно ратовал за русско-японский союз. И раз уж их император поручил это дело ему, значит, серьезность момента прочувствовал хорошо…

Сидевшего рядом с маркизом более молодого японца, заведующего отделом МИДа Кимоти Сайондзи, Русин в лицо не знал.

– Итак, после года войны, которая идет с переменным успехом, Россия вдруг тайно предлагает Японии заключить мир, причем сама, после многочисленных недвусмысленных заявлений вашего МИДа и самого государя императора Николая Александровича о том, что мир не будет заключен до тех пор, пока на материке находится хоть один японский солдат, – сразу взял быка за рога старый и опытный Ито. – Согласитесь, многоуважаемый господин Русин, что дальнейшие наши переговоры будут иметь смысл только после того, как вы соблаговолите пояснить нам причину столь резкой смены позиции вашего императора.

– Маркиз, вы, как знаток русской культуры, знаете, конечно, пословицу «Кто старое помянет, тому глаз вон»? К чему я это говорю? Если бы я действовал в отношении Японии и японцев, руководствуясь только теми картинками антироссийской истерии, что наблюдал лично, или призывами к линчеванию наших посольских и меня в том числе, что имели место быть перед нашей с бароном Розеном высылкой, меня бы сейчас здесь не было. Равно как если бы его величество, государь Николай Александрович всякую мысль о вашей стране предварял воспоминанием об ударе катаной по голове, грубом разрыве переговоров или вероломном нападении на наш флот. Или если бы он принимал наш предвоенный, составленный на случай нападения на Россию план ведения войны с Японией до подписания мира в поверженном Токио за догму.

Что касается сложившейся ситуации. Вы удивитесь, возможно, но для нас итоги битвы у Шантунга несколько… скажем так, не вписались в канву общего предвоенного планирования. Военное министерство исходило из стратегии достижения успеха прежде всего на суше. Но как вы знаете, обстоятельства поменялись. Кроме того, в нашей стране нет к Японии и японцам никакой паталогической вражды. Сейчас же, когда итог выяснения отношений ясен не только генштабистам, но и всем здравомыслящим людям, есть ли смысл нашим воинам продолжать напрасно убивать друг друга?

Япония доказала, что является серьезным игроком на мировой арене, от интересов которого невозможно так просто отмахнуться. Поэтому мы принимаем то положение, что Южная Корея может и должна быть зоной японских жизненных интересов. У России нет таковых южнее Сеула, за исключением угольной станции и пункта базирования нашего флота. Им может быть Пусан, Мозампо, даже остров Квельпарт. Словом, возможны варианты. Кроме этого, в целях гарантии нашего добрососедства Япония должна будет демилитаризовать Цусимские и Курильские острова, а также не держать военных сил и укреплений в портах Сангарского пролива. Мы именно так ставим вопрос, поскольку никаких территориальных претензий к вашей стране не имеем, принципиален лишь вопрос свободы судоходства.

Теперь о Квантуне. России нужен незамерзающий порт на Ляодунском полуострове не для того, чтобы продвигаться дальше в Центральный Китай. Если Япония видит там свои интересы, это ее дело. Мы умываем руки. Для нас порт Дальний – это возможность бесперебойного моста для свободной торговли в интересах наших восточных областей с Америкой, колониями Франции и Британии. И с Японией, естественно. Что же касается Циньской империи, мы побывали в Китае в 1901-м и не видим интереса в форсированном развитии этой страны и ее рынка за чай и фарфор.

Наш приоритет – развитие собственной Сибири и Дальнего Востока. И именно в этом ключе нужно понимать требование России о преобладании ее интересов в Маньчжурии. Она необходима нам не как плацдарм для экспансии, а как будущая житница, сельскохозяйственная база освоения огромных восточных российских территорий. Но именно поэтому никакой двойственности в отношении Маньчжурии мы не допустим. Это наша зона жизненных интересов.

Максимум, на что мы можем согласиться, это на соединение Пусана через Сеул железнодорожным путем с ЮМЖД и дать вам определенные льготы при пользовании участком этой железной дороги до Дальнего, где мы готовы позволить Японии иметь в течение оговоренного срока портовый терминал. Конечно, после того как будут решены все остальные вопросы, связанные с завершением войны, в том числе финансовые.

– Допустим, господин Русин, однако неясных моментов все равно очень много. – Детальная проработка соглашения возлагалась на Кимоти, и он безотлагательно начал прояснять некоторые не вполне ясные для него идеи русской стороны. – Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду в третьем пункте пятого параграфа и о чем будет говориться в дополнительном секретном протоколе, который упомянут как приложение? Вопрос железнодорожного строительства необходимо прояснить до конца…

– Япония получает в срочную аренду часть портовых мощностей в Дальнем сроком на пятнадцать лет, с возможной ее пролонгацией по соглашению сторон. Что тут еще непонятного, Сайондзи-сан? Дополнительный же протокол… Если в течение этого срока Россия окажет Японии содействие, как дипломатическое, так, при необходимости, и военной силой, в получении равного по удобству порта в континентальном Китае, арендный договор с Россией об использовании портовых мощностей в Дальнем прекращает свое действие, так как он ей просто перестанет быть нужным.

После пары минут ошеломленного молчания Ито осторожно задал вопрос о возможных портах, попадающих под этот пункт.

– Озвучивать название означенного порта или портов пока рано. Но как мне представляется… – Тут Русин выдержал многозначительную паузу. – Например, в одном из таковых в настоящее время могут находиться как ваши, так и наши интернированные военные корабли…

– То есть вы предлагаете Японии закончить противостояние с Россией, не достигнув целей войны, и начать вместо этого готовиться к войне с союзной нам Великобританией?! В таком случае, я думаю, командование нашей армии и флота предпочтет этому продолжение боевых действий, – скептически поджал губы Кимоти.

– Я предлагаю хладнокровно рассмотреть различные гипотетические ситуации. Что же касается желания ваших военных продолжать… Полагаю, что это не факт, господа. Во-первых, цели войны (приоритет интересов в Корее, по крайней мере южнее Сеула, и порт в Северном Китае) Россия Японии готова предоставить, как и беспрепятственное с ним железнодорожное сообщение. Во-вторых, войну с… неким государством Япония может начинать только после того, как в состоянии войны с ним окажется Россия. До этого момента наличие вашего с Англией морского соглашения нашим интересам абсолютно не мешает. К тому же Россия никогда не начнет такую войну в одиночку, без участия сильных европейских союзников.

В-третьих, опыт боевых действий уже должен был показать вашему военному и государственному истеблишменту истинные цели некоторых нынешних ваших партнеров. Если в Японии полагают, что союз с Англией приведет ее к доминированию во всем Китае, то это глубочайшее, наивное заблуждение. Пока вы являетесь полезным пушечным мясом для сковывания на Дальнем Востоке сил важнейшего мирового конкурента Англии, вы британцам нужны. Но если Страна восходящего солнца достаточно окрепнет, чтобы заинтересованно посмотреть на Китай, британская политика в вашем отношении поменяется на шестнадцать румбов!

Нас же проблемы ваших дел в Китае южнее их Великой стены практически не интересуют. Россия сегодня достигла разумных пределов в своем продвижении на восток. Конечно, остаются определенные вопросы в сфере перспектив железнодорожного строительства, инвестиций, а также гарантий не повторения безобразий 1900–1901 годов. Но, согласитесь, все эти моменты удобнее обсуждать по-соседски, не находясь в состоянии войны.

И наконец, в-четвертых, предлагаемый нами путь позволит вашей стране через какое-то время скинуть большую часть кредитной удавки, способной в итоге привести вас к голоду и революции. При этом вы должны отдавать себе отчет в том, что при отсутствии в активе разгрома России на какие-либо послабления со стороны кредиторов в этом вопросе Япония рассчитывать не сможет. И кто тогда сможет помочь вам хоть частично перекредитоваться, как мы в свое время сделали это для китайцев? Конечно, Токио предстоит возместить нашей стране связанные с войной расходы. Но полагаю, что, во-первых, эти суммы будут меньше совокупных требований вашего крупнейшего кредитора, а во-вторых, Петербург вполне может предоставить вашей стране некоторую рассрочку.

И еще. По поводу ваших генералов и адмиралов… – Русин пожал плечами. – Если уж им так хочется повоевать. Через некоторое время в Пусане высадятся тридцать тысяч наших полностью экипированных, отборных войск с тяжелым вооружением. Второй десант займет Гензан. И вскоре вся Южная Корея окажется под нашим контролем, еще до того, как завязший в Маньчжурии маршал Ояма сможет перебросить туда хоть какие-то сравнимые с армией генерала Щербачева силы. По понятным причинам флот ваш бессилен помешать великому князю Александру Михайловичу в проведении этих десантных операций.

В условиях полного господства российского флота на море все попытки ваших моряков доставить подкрепления на материк приведут лишь к бессмысленным жертвам, и огромным. Я уж не говорю о том, что через месяц-два подходы к главным портовым районам собственно Японии будут завалены нашими минами. Во время рейда к Осаке контр-адмирал Беклемишев хотел завершить операцию именно этим. Многие наши офицеры до сих пор считают, что приказ адмирала Макарова не делать этого был… не совсем оправданным, что ли[9].

Вопрос: и что при таком раскладе будут кушать воины маршала Ояма к маю? Даже не чем стрелять и во что обуваться, а именно – что они будут есть? И откуда возьмутся у Японской империи средства, чтобы платить нам впоследствии еще и за содержание нескольких сот тысяч пленных…

– Господин Русин! Но…

– Да, простите, господа, я несколько бестактно выразился. Прошу меня извинить. Но еще: неужели ваши генералы всерьез считают, что даже с подошедшими из-за океана подкреплениями ваш флот сможет разбить наш, в составе которого скоро будет тринадцать эскадренных броненосцев? Повторяю: тринадцать! Из которых восемь – новые первоклассные корабли. Против ваших двух. А из ваших семи броненосных крейсеров четыре принадлежат к итальянскому «гарибальдийскому» типу. Как они показали себя в боях, вы знаете. Испанский «Колон» бесславно погиб в бою при Сантьяго, а оба наших не пережили бой у Шантунга. И с этим ваши адмиралы попытаются противостоять флоту вице-адмирала Руднева?

Нам достаточно всего трех-четырех месяцев подготовки, чтобы затем беспрепятственно десантировать на Кюсю или Хоккайдо столько пехоты и кавалерии, сколько сочтет нужным Генштаб. Вам не защитить все свое побережье! Конечно, оккупация Кореи и ликвидация сил Оямы в Маньчжурии могут такое развитие ситуации несколько отсрочить. Но ненадолго. И как именно собираются воевать ваши генералы и адмиралы? Мобилизационные ресурсы России вам известны. Очередной, не подписанный пока указ государя о мобилизации лежит в государственной канцелярии. Это еще четыреста пятьдесят тысяч штыков и сабель…

Конечно, Императорская армия нами пока не побеждена. Но только пусть ваши генералы сами подсчитают, что и когда произойдет на материке после полного перерыва ваших морских коммуникаций и занятия нами юга Кореи. Я моряк и в расчете могу ошибиться. На месяц-другой. Но то, что вернуться на острова метрополии войска маршала Оямы смогут не иначе, как после окончания войны, это мы, русский флот, вам гарантируем, маркиз. И кто сможет помешать оккупации Хоккайдо? Крестьяне с пиками? Кстати, голоса о необходимости именно такого шага в Петербурге раздаются. Вы русские газеты просматриваете? Рекомендую…

Надеюсь, что некоторая двусмысленность позиции вашего генералитета будет этой моей аргументацией устранена… Кстати, как состояние здоровья уважаемого адмирала Того? Я имею к нему послание от Степана Осиповича Макарова и, если пока нет возможности посетить его в госпитале, прошу вас ему передать…

Метод кнута и пряника был маркизу Ито хорошо известен. Но и ждать от прожженного политика, что тот согласится на полученное предложение без торга, даже если это и предложение крайне выгодного для Японии в складывающейся обстановке мира, даже если другого приемлемого выхода просто нет, было бы смешно. Но если он сам прекрасно понимал, что за неожиданное предложение русского царя нужно немедленно хвататься как за великодушно протянутую руку помощи вместо безжалостного «удара милосердия», то…

Докладывая на Императорском совете о подробностях беседы с российским посланником, Ито высказался в том духе, что хотелось бы, конечно, большего, но необходимо реально смотреть на вещи: продолжение войны для Японии способно привести ее к катастрофическому поражению. У Страны восходящего солнца заканчиваются ресурсы, солдаты, матросы и деньги. Флот не только разгромлен, но и обезглавлен: тяжело ранен командующий, начальник штаба убит. Погибли вице-адмирал Камимура со всем штабом второй эскадры и четыре контр-адмирала, причем Дева совершил сэппуку, даже не соизволив испросить разрешения императора. Убиты восемь капитанов первого ранга. Русские же, имея господство над морем, спокойно могут пойти на затягивание войны, если посчитают контрпредложения японцев неприемлемыми… Нужно соглашаться, такой мир позволит нам хоть в какой-то мере сохранить лицо!

Собравшиеся слушали Ито молча, с непроницаемыми лицами. А когда аргументы маркиза иссякли, начальник генштаба генерал Ямагата холодно поинтересовался у него: знаком ли он с утренними газетами? После чего протянул Ито свежий номер «Нихон симбун». Первую страницу предваряли огромные иероглифы заголовка: «Взрыв Транссиба»…

* * *

Через три дня из японского министерства иностранных дел пришел ответ. Суть довольно пространного меморандума сводилась к тому, что Токио отвергает русские условия, считая их неприемлемыми по ряду принципиальных моментов, однако, со своей стороны, выказывает готовность приступить к полномасштабным мирным переговорам с привлечением международных посредников. МИД Японии уже официально запросил Великобританию, САСШ и Францию о возможности взять на себя посреднические функции; ответы держав ожидаются в ближайшие две недели. Пока же японская сторона готова рассмотреть вопрос о заключении перемирия до окончания этих переговоров…

Провожая русского посланника, маркиз Ито выглядел подавленным и смущенным одновременно. По-видимому, нервы у него находились на пределе, если уж ему, опытному политику, потомку древнего самурайского рода, вдруг изменила легендарная японская невозмутимость. Когда перед Русиным остановилась карета, Ито, не глядя тому в глаза, стал прощаться:

– Мы, безусловно, выполним наши обязательства. Пожалуйста, не беспокойтесь на этот счет. Вы будете доставлены в означенное время в указанную точку нашим боевым кораблем… – Но после финальных протокольных фраз уважения голос его неожиданно дрогнул: – И… Господин Русин, мне жаль, очень жаль, что все наши усилия, к сожалению, пока не увенчались успехом. Поверьте, мне действительно искренне жаль… Мне безусловно ясно, что даже не этот удачный для наших военных эпизод с подрывом туннеля на берегу Байкала стал камнем преткновения. Но я ведь предупреждал вас, что армия, ее генералы… Это огромная политическая сила в нашей стране. Кроме того, согласитесь, что условия Петербурга, касающиеся Курил и Цусимы, несколько… чрезмерны. Я надеюсь, встречные предложения Японии столь же быстро будут рассмотрены государем императором Николаем Александровичем. И тогда мы сможем…

– Поверьте, многоуважаемый маркиз, мне также очень жаль, что так все получилось. Конечно, не все от нас зависит… Со своей стороны могу предположить, что встречные предложения вашего МИДа, которые я непременно доставлю, скорее всего, мало заинтересуют Петербург. Вопрос свободы мореплавания – сиречь демилитаризации Цусимы, Курил и Сангара – для нас стоит достаточно остро: пробки из бутылок должны быть вынуты.

Тем более неприемлемым, полагаю, покажется предложение рассматривать Лондон в качестве посредника. Мы уже имеем некоторый интересный опыт британского посредничества, знаете ли. Сожалею, но война между нашими народами может затянуться… Но смею заметить, лично вы сделали все, что было в человеческих силах, дабы это предотвратить. Себя вам упрекнуть не в чем. Честь имею, многоуважаемый маркиз!

Дверца кареты закрылась, зацокали подковы лошадей, и замершие в поклоне фигуры Ито и Кимоти остались позади. И теперь наконец капитан первого ранга Русин смог позволить себе украдкой усмехнуться и облегченно вздохнуть. Расчет Алексеева, Макарова и Руднева на психологию самурайской армейской военщины оправдался полностью. Ах, если бы только знали эти польские мерзавцы-националисты, как же они помогли России этой своей безупречной диверсией!

Возложенная на него миссия была выполнена на все сто процентов. И даже чуть больше, чем на сто. Поскольку вариант с отклонением японцами русских предложений для Петербурга был предпочтительнее, чем их принятие, сколь бы цинично это ни звучало. Конечно, смертей и страданий будет больше, но в итоге много прочнее и выгоднее для России будет последующий мир. Большая политика – занятие для людей с пламенным умом, каменным сердцем и стальными яйцами, как выразился в 50-х годах XX века один французский политик и генерал. Теперь Русину оставалось только успеть во Владивосток до выхода флота.

Когда карета миновала ворота, сидевший слева от него японский морской лейтенант, извинившись, попросил российского посланника надеть на глаза повязку. Русин снял фуражку и, поворачивая голову, чтобы сопровождающему было удобнее завязать узелок, на краткую долю секунды встретился глазами с взглядом сопровождающего. Взглядом, наполненным ненавистью и страданием одновременно.

«Да, с каким же безумным наслаждением он сейчас снес бы мне череп мечом… Нет, пока еще не присмирели самураи. Не научились проигрывать. Еще надеются, что шансы у них есть, делая хорошую мину при проигранной игре. Ничего! Будем продолжать прививать им правильные манеры. Повторение – мать учения… Но, как выразился Руднев, ”мама, роди меня обратно” – так, голубчики, не будет! Всеволод Федорович обещал обязательно дождаться. Интересно, на каком же из кораблей наш новый комфлот поднял свой флаг?»

– Вам удобно, господин капитан 1-го ранга?

– Да, лейтенант, спасибо, все в порядке. Вы не в курсе, на какой корабль мне надлежит прибыть?

– Крейсер «Касаги», сэр. Он ждет вас в Йокосуке. Маркиз просил передать, что обедать вы будете уже у нас на борту.

* * *

– Смирно! Господа офицеры, командующий!

– Вольно. Прошу всех к столу. Присаживайтесь, пожалуйста… Итак, приказ главнокомандующего адмирала Алексеева нами получен. Вот он. – Руднев положил на стол большой серый конверт, опечатанный пятью сургучными печатями. – Часовых выставили, Кирилл Владимирович?

– Так точно, Всеволод Федорович. У световых люков, на балконе, у трапов в наш коридор, ну и на входе в салон, естественно, – доложил назначенный вместо серьезно заболевшего Юнга командиром «Орла» великий князь.

– Спасибо. Передайте семафором общий приказ по флоту: всякое сношение с берегом немедленно прекратить. Вызвать отсутствующих сигналом и пушкой. Сбором нетчиков пусть занимается комендантская рота, своих на берег – никого. Передайте фон Радену, чтобы обеспечил порядок на рейде. Если кто-нибудь съедет с кораблей без моего разрешения – не взыщите, трибунал. Если кого на льду заметят – арестовывать до выяснения.

К походу быть готовыми в восемнадцать сорок пять. Противоминные сети убрать. Проблем с этим особых не будет. Я, когда подъезжал, посмотрел – льда почти не намерзло. Но как мы вовремя с покраской закончили! И теперь мы точь-в-точь как маленькие черные тучки… Не смейтесь, это присказка из моей любимой сказочки, из детства еще. Расскажу, конечно. Потом. Если в крестные пригласите. Ну все, теперь давайте к делу.

Для затравки – новости. Если кто не знает: войска Маньчжурской армии Оскара Казимировича Гриппенберга вчера взяли Инкоу. Сухомлинов двинул конногвардейцев на перешеек. Теперь снятие блокады с Артура – дело нескольких дней. Штакельберг доложил о множестве пленных. Стало быть, дело у них в Маньчжурии идет к завершению, первые цели нашего наступления практически достигнуты. Посему нашей доблестной армии – ура, господа!

– Ура! Ура! Ура-а-а… – дружно грохнули повскакивавшие со стульев и кресел адмиралы и офицеры.

– Славно. Пошумели, да и хватит. Теперь еще приятная новость. Степан Осипович вчера первый раз вставал с постели. С костылями, конечно. Но температура выше тридцати семи с половиной уже не поднималась за сутки. Врачи говорят, что на поправку идет наш комфлот. Слава Богу. Услышал Спаситель наши молитвы.

И последняя важная новость. Несколько иного свойства. То, чего мы давно ждали, свершилось. Вчера утром в Йокосуке и Сасебо уже стояли пришедшие из Латинской Америки крейсера и броненосцы. Похоже, дошли все. Сведения абсолютно достоверные. Об источнике не спрашивайте. Помните, мы предполагали, что все пойдут в Сасебо? Но, судя по всему, их потрепало на переходе, и японцы сразу распихивают корабли по докам. Поэтому времени на миндальничание у нас не осталось. Что и подтверждает вот этот приказ Евгения Ивановича. Так-то… Ну-с, приступим…

Руднев не спеша вскрыл ножницами конверт, извлек оттуда лист бумаги, прочел написанное и, быстро окинув собравшихся по-будничному спокойным взглядом, проговорил:

– Значит, так-с… Все, друзья мои, будем заканчивать эту войну. Государь император предоставил адмиралу Алексееву карт-бланш. В связи с чем, в соответствии с полученным мною приказом главнокомандующего вооруженными силами на Дальнем Востоке (литера «С» № 05–14), Тихоокеанскому флоту поручено проведение операции «Дворцовый мост», вариант «Буки». Иными словами, для тех, кто не в курсе, сегодня в девятнадцать ноль-ноль снимаемся и выходим к проливу Лаперуза. А вот оттуда… Оттуда не абы куда, а в гости к самому микадо… Прошу потише, господа! Как там наш «Надежный»?

– Все в порядке, Всеволод Федорович. Погода третьи сутки, слава богу, без сильного ветра, так что Чихачев мог работать без помех. Канал практически не схватился даже. Подштармливать будет, скорее всего, только на подходе к Сахалину.

– Насчет ветра, это замечательно, но морозит-то хорошо. Никого обкалывать не нужно? Миноносцы не пораним?

– Нет, надеюсь, что все в порядке будет.

– Ох, смотрите у меня. Не ровен час… Хорошо, что большие корабли мы загодя вывели. Как же нужна здесь пара больших ледоколов! Ведь как ни крути, Владивостоку по-любому быть главной базой, лед-то колоть нужно, никак без этого. Ведь одно дело, если в море два-три корабля вывести, а если целую эскадру? А случись что с «Надежным»? Вот что для нас точно пострашнее транссибовского туннеля оказалось бы. Но хватит лирических отступлений…

Значит, идем Лаперузом мимо Корсакова. Там, если вдруг потребуется, подгружаем кардиф миноносцам. Или еще кому. В бухте, не в океане… Помните, мне еще кто-то вопрос задавал: зачем нам там первосортный уголь? Вот и пригодиться может. Кроме того, если встретим по пути тяжелый шторм или туман непролазный, там и переждать можно, и график скорректировать – телеграф, опять же…

А дальше держим курс прямиком на острова Хатидзе-сима, расположенные примерно в ста семидесяти милях к юго-востоку от входа в Токийский залив. Это два потухших вулкана: один большой и второй значительно меньше. Между ними расположена относительно неплохая якорная стоянка. Там есть где отстояться в случае непогоды. По информации нашей разведки, ни телеграфа, ни обсервационного поста там, скорее всего, у японцев нет. Но на всякий случай «телефункен» на флагмане будем держать наготове, если забивать придется.

Туда же, к Хатидзе-симе, показав предварительно намерение войти в Корейский пролив, пойдет и Иессен, а от Сайгона – Серебрянников. Оба они, если окажутся у острова раньше нас, на тему телеграфа, а если понадобится, то и десантной партии, предупреждены. Там и должны собраться все наши силы.

Сразу отбункеруемся с германцев, главное, догрузим БЭТСы, отпустим союзников, а по завершении этого грязного дела помоемся, почистимся… И атакуем порты Токийского залива – Йокосуку и Йокогаму. Высадим армейцев, чтобы порядок навели. А при благоприятном течении всего дела – по полной программе! Поздороваться с микадо, за ручку… Но это – по обстоятельствам. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. С учетом нашего более чем тридцатитысячного десантного корпуса, хотя какого корпуса, армии фактически…

Однако не буду забегать вперед. Как вы знаете, штабом флота легендировалась операция с занятием трех корейских портов: Чемульпо, Пусана и Гензана («Дворцовый мост», вариант «Аз»). Но с учетом всех проведенных мероприятий и снаряженных сил, вам, конечно же, теперь ясно, что не этот вариант являлся основным.

Через четверо суток из Порт-Артура должна выйти эскадра Иессена. Ее основа – отряд броненосцев: «Александр III», «Цесаревич», «Князь Суворов» и «Ретвизан». Его флаг на «Александре». Рейценштейн поведет артурский крейсерский отряд, в который вошли «Паллада», «Светлана», «Жемчуг», «Изумруд» и «Амур». У Дальнего они присоединят караван великого князя в составе «Руси» под его флагом, двенадцати крейсеров-лайнеров с десантом гвардейцев и, кстати, с 5-м Восточно-Сибирским полком. Хоть указ о его зачислении в гвардейские части еще не пришел, но это считается делом уже решенным. С ними идут также шесть БЭТС и девятнадцать истребителей. По пути «Амур» под прикрытием «камушков» вывалит «икру» на подходах к Нагасаки, чтоб японцам там жизнь малиной не казалась…

К сожалению, остальные большие корабли отремонтировать в Артуре не успели. Во всяком случае настолько, чтобы рисковать выводить их в океан. Да вы и сами знаете прекрасно, в каком состоянии были после Шантунга «Пересвет», «Россия», мой «Громобой», «Петропавловск», «Полтава» и «Святители». Чудес не бывает.

Однако и они нам помогут. Хоть с вооружением у них далеко не все в порядке, проще говоря, в среднем нет каждой четвертой пушки, и по корпусам проблемы есть, но броненосные крейсера, а также «Петропавловск» с «Полтавой» и несколькими миноносцами и минными крейсерами к Пусану заявятся и обстреляют его хорошенько. После чего уйдут во Владивосток, к доку поближе. Одним словом, объединят приятное с полезным.

С одной стороны, обстрел большими кораблями заставит японцев ждать десант там, с другой, им во Владик так и так переходить для окончательного ремонта. Учтите, что ЮМЖД еще восстанавливать: есть сведения, что японцы здорово покалечили ее перед отступлением. Так что орудия на замену выбитых к нам сюда отправляют.

По разведданным, японцы в Пусане лихорадочно готовятся к обороне: мины ставят, заграждения на пляжах, пулеметы. Страсть как жалко им этот порт нам отдавать. Там, кстати, команду наших пластунов-охотников скрутили. В штабе наместника только и разговоров… Двоим уйти удалось на шлюпке, миноносцы подобрали. Видимо, сильно ждут нас японцы туда в гости. И это хорошо…

Про отряд Серебрянникова я уже говорил, но повторюсь: «Слава» и «Бородино» с БЭТС «Свеаборг» 23-го числа прошли Сайгон. Серебрянников приказ получил и сейчас также идет к Хатидзе-симе. Конечно, это риск. Но вряд ли японцы ждут от него такой наглости после перехода в треть шарика.

Кстати, у Сайпана находятся восемь больших германских угольщиков и четыре рефрижератора с продовольствием, зафрахтованных Гинзбургом. Через десять дней они придут туда же, в наше распоряжение. Хотя нам и своего угля вполне хватит, решили подстраховаться: чем черт не шутит…

Теперь о нас, грешных. Что мы берем из Владивостока… Да все практически и выгребаем, кроме малых миноносцев. Во-первых, отряд броненосцев: «Орел», «Князь Потемкин», «Наварин» и «Николай». С ним идут шесть истребителей, что с Грамматчиковым пришли. Мой флаг на «Орле». В качестве репетичного корабля при мне «Алмаз». Петр Алексеевич поведет 1-й отряд крейсеров: «Память Азова», «Нахимов», «Аврора», «Корнилов», «Донской». Контр-адмирал Грамматчиков – 2-й отряд крейсеров: «Аскольд», «Варяг», «Богатырь», «Очаков», «Олег». В подчинении контр-адмирала Беклемишева три ББО и шестнадцать миноносцев, из которых двенадцать – «сокола». Транспортный отряд: четырнадцать пароходов с войсками и снаряжением, шесть БЭТС, шесть пароходов-брандеров – хозяйство контр-адмирала Матусевича.

И наконец, вишенка на торте. Через десять дней после нашего ухода в море выйдут все семь «рысаков» Егорьева с катерами Плотто на борту. Их цель – обстреляв по пути Пусан или Гензан (какой именно порт, пусть Егорьев сам принимает решение, исходя из обстановки), одновременно с нами в день Х атаковать «каэлками» не абы что, а главную базу японского флота в Сасебо…

Итого получается, что в этой общефлотской операции нами задействовано: эскадренных броненосцев – десять, броненосных крейсеров – три, броненосцев береговой обороны – три, бронепалубных крейсеров – двенадцать, вспомогательных крейсеров – носителей торпедных катеров – семь, крейсер-минзаг – один, миноносцев-истребителей – тридцать два. Даже если предположить, что противник выставит против нас боеготовыми все свои силы, а это три броненосца (включая «Чин-Иен»), семь броненосных и шесть бронепалубных крейсеров, итог этого противостояния один. Но по факту из действительно серьезных боеготовых судов сегодня у него только «Ивате», «Касаги» и несколько малых крейсеров. Корабли, пришедшие из-за океана, нуждаются в неизбежном ремонте, экипажи – в боевой подготовке. Раньше, чем за два-три месяца со всем этим японцам не управиться даже чисто теоретически. Вот почему мы и наносим упреждающий удар, несмотря на все шторма и туманы.

Чтобы более не отвлекать вас, господа, от предпоходных забот, сейчас попрошу каждого из начальников отрядов и командиров кораблей получить под подпись у капитана 2-го ранга Свенторжецкого секретные пакеты, где вы найдете подробности операции и стоящей конкретно перед вами задачи.

Понимаю, что многие хотят дать весточку в город, родным… Не сочтите меня злодеем, друзья мои, но… Запрещаю. Категорически! И это не обсуждается. Слишком высокой может быть цена одного случайно оброненного слова. Да вы и сами на приказе контрразведки расписывались. На этом все. До выхода осталось четыре часа, прошу всех вернуться к своим обязанностям. По готовности доложить. Транспорты сразу ставьте в две колонны, чтоб были готовы к буксировке миноносцев, как и крейсера первого отряда. Пойдем в походном ордере № 3 с Грамматчиковым впереди.

Кстати, квитанцию с Корсакова получили? Ждут, если что? Замечательно. Как у них с погодой? Два-три балла в проливе? Готовьтесь, поболтает. Бедняги армейские… Но ничего. Злее будут!.. Ну, как наш Степан Осипович говорит: с Богом, в добрый час!

Командиры кораблей и отрядов, деловито переговариваясь, покидали кают-компанию «Орла». Когда двинувшиеся было к выходу вместе со всеми капитан 2-го ранга Плотто и на днях произведенный в контр-адмиралы Егорьев уже подходили к дверям, их неожиданно настигла обращенная персонально к ним реплика командующего.

– Евгений Романович, Александр Владимирович! А вас я попрошу остаться… – усмехнувшись чему-то своему, с ехидцей протянул Руднев.

Из книги вице-адмирала РИФ А. В. фон Плотто «Торпедой – пли!»

Издательство «Наутикус», СПб, Берлин, 1917 г.

Сразу по завершении испытаний «Тарантула», головного торпедного катера типа «Крылов – Луцкий», или кратко «КЛ», встал вопрос о легендировании доставки серийных катеров на театр военных действий. Поскольку местом назначения был избран Владивосток, а способом доставки – железнодорожный, наши контрразведчики не считали возможным утаить сам факт их перевозки. Поэтому оставалось только одно – постараться представить для вражеских соглядатаев дело таким образом, чтобы японцы были уверены в ином предназначении и возможностях этих катеров, нежели было на самом деле.

После довольно жарких споров приняли в итоге идею подполковника контрразведки Батюшина. Сам он уроженец Астрахани, потому не понаслышке знал о недостатке у нас на Каспии быстроходных больших катеров для борьбы с контрабандой и незаконным рыбным ловом в период путины.

В итоге для соблюдения полной конспирации я и все мои подчиненные были переведены в морской штат пограничной стражи. Перед нами была поставлена задача прибыть на Дальний Восток с вместе с тремя десятками катеров «КЛ» для организации береговой таможенной охраны и контроля над нашими прибрежными рыбными угодьями. Теперь «КЛ» официально расшифровывалось как «катер ледоходный».

Это давало хоть и несколько притянутое за уши, но внешне вполне правдоподобное объяснение новой формы корпуса катера, тем более что носовые скулы его обшивались стальным листом. Сие нововведение, мол, должно позволить ему ломать тонкую наледь и входить в нерестовые реки даже со стороны прихваченного ледком устья, искать и уничтожать браконьерские фактории и так далее и тому подобное.

Начиная с июня месяца, в прессе уже неоднократно появлялись статьи и заметки с нападками на наше пограничное начальство: не могут, мол, никак обеспечить безопасность наших рыбных и прочих приморских промыслов на Дальнем Востоке. И ведь действительно, несмотря на войну, японские рыбаки, зверобои и прочие добытчики появлялись у наших берегов регулярно. Имели место и перестрелки. Так что мы, зная, конечно, что большинство этих статей являются частью нашей операции прикрытия, тем не менее удивлялись, как верно Батюшин попал в цель! Закончилось это все короткой оправдательной статьей Плеве в «Русском инвалиде», перепечатанной также в «Ниве», где он прямо заявил, что артиллерийские катера для пограничной стражи уже заказаны и при первой возможности будут отправлены на Сахалин и Камчатку.

Наши «каэлки» официально были расписаны по двенадцать единиц по трем отрядам морской пограничной стражи – Владивостокскому, Корсаковскому и Камчатскому. После серьезных всесторонних испытаний и опробования в районе Владивостока уже с весны 1905 года нам грозным циркуляром было предписано приступить к патрульной службе. Официально сообщалось, что катера будут вооружены пушкой Гочкиса со щитом в рубке и трехлинейным пулеметом Максима на корме. По бортам будут установлены две складные шлюпки для досмотровой партии из трех-пяти человек.

Завод Крейтона в Або, немецкие двигателисты завода «Ховальдсверке» со своими сроками справились вполне, неплохо получилась и первая серия моторов российской сборки, хотя часть деталей, в частности поршневые кольца, пришлось вначале заказывать за границей, у тех же Ховальда и Даймлера. Но директор завода «НДЛ» Луцкий так ловко и быстро все обставил, что начиная с пятидесятого двигателя в них было уже все «родное».

Первые двенадцать катеров с экипажами отбыли во Владивосток строго по графику – 1 октября 1904 года. Катера уходили на изготовленных специально для них путиловцами железнодорожных транспортерах, по шесть в эшелоне. В те же поезда включались вагоны для личного состава, предметов вооружения и ЗИП, а также две цистерны с газолином. На этом огнеопасном соседстве настоял вице-адмирал Дубасов, поскольку считал, что риск оказаться на месте без топлива вследствие каких-либо проволочек на дороге выше риска пожара. И как в воду смотрел, ибо после взрыва польскими радикалами туннеля у Байкала топливо вовремя мы могли и не получить.

* * *

Здесь, с вашего позволения, чтобы к этому уже не возвращаться, я должен сделать небольшое необходимое отступление и рассказать, как я оказался вовлечен в организацию первой флотилии торпедных катеров, а потом и удостоен чести вести ее в бой.

В феврале 1904 года я, будучи инструктором минно-торпедного дела в балтийском учебно-артиллерийском отряде, ожидал нового назначения. Как мне посредством «палубного телеграфа» стало известно, моя кандидатура всерьез рассматривалась для назначения командиром строящегося на Балтийском заводе подводного миноносца (подводной лодки). Тогда я был исполнен горячего энтузиазма по этому поводу, поскольку связывал с этим новым оружием самые наилучшие ожидания и воззрений своих не скрывал как от подчиненных, так и от начальства.

Однако в конце февраля как гром среди ясного неба последовало распоряжение срочно сдать дела и явиться в МТК для получения предписания о заграничной командировке во Францию. Мне сразу подумалось, что наше флотское начальство решилось-таки детально ознакомиться с тем, как идет строительство подводных лодок у наших союзников. Французы тогда некоторыми весьма видными персонами в нашем флотском руководстве считались законодателями мод в подводном кораблестроении, видящими единственных конкурентов только за океаном в лице господ Холланда и Лэка.

Но я ошибся в своих предположениях. Днем 7 марта, сразу по прибытии в Петербург, я, а также накануне приехавший из Владивостока лейтенант Дьячков, вместе со мной ожидавший в приемной, были одновременно приглашены в кабинет начальника МТК вице-адмирала Дубасова. Одно это поразило до глубины души. Но дальше удивляться уже не пришлось. Было просто некогда…

Федор Васильевич принял нас по-деловому. Кратко упомянув о секретности нашей миссии, он четко и лаконично объяснил нам то, что предстояло сделать, и почему выбор пал именно на нас. В отношении меня в том числе и потому, что я вполне свободно владел французским и немецким языками.

Итак, нам предстояло участвовать в модернизации «Океана» и «Саратова» на французских верфях. Причем на первом было необходимо организовать мастерскую, подготовить и оснастить помещения для приема воздухоплавательного парка, в частности разместить в его первом трюме станцию для выработки водорода. Но то были главные заботы Дьячкова.

Главное, что оба эти корабля предстояло оснастить еще и новыми шлюпбалками, рассчитанными на подъем на борт двадцатитонных миноносок, причем главные размерения этих последних были нам пока неизвестны! Более того, прямо ставилось требование предусмотреть возможность использования шлюпбалок для спуска-подъема катеров или миноносок различных типов. И естественно, оборудовать помещения и наладить все необходимое для работы с минным оружием и таким летучим огнеопасным горючим, каковым являлся газолин. Здесь главная роль отводилась лично мне. Там же, во Франции, планировалось получение миноносок. Они должны были быть перевезены из Германии по железной дороге.

Со своей частью задачи и мы, и французские корабелы справились. Однако миноносок своих корабли так и не дождались. Это случилось как по причинам внешнеполитического свойства, так и в связи с неготовностью самих катеров к сроку ухода вспомогательных крейсеров из Франции.

Что до большой политики, то именно тогда стало известно, что Франция заключила союз с англичанами и, скорее всего, катера по своей железной дороге к нам не пропустит. Кроме того, в Петербурге опасались проблем в связи с нашей длительной стоянкой в портах Третьей республики: как бы не потребовали из Парижа по наущению своих новых друзей интернирования «Океана». Поэтому оба вспомогательных крейсера получили их «газолинки» уже во Владивостоке.

Перед самым их уходом мы из Тулона телеграфировали в адмиралтейство просьбы о зачислении в состав экипажей крейсеров, отправляющихся на Дальний Восток, тем более что вакансии имелись. Однако же тогда отправиться на войну не удалось. Нас отозвали в Санкт-Петербург, где лейтенанту Дьячкову была поручена работа по подготовке корабельных воздухоплавательных парков, мне же предстояло окончательно оставить еще теплившуюся надежду на командование подводной лодкой.

Секретным предписанием начальника МТК я был назначен наблюдающим за постройкой новых серийных миноносок так называемого типа «КЛ», строительство которых должно было вскоре развернуться у Крейтона в Або. Для более детального ознакомления с новым кораблем я должен был явиться в Новую Голландию, где меня уже ждал заведующий опытовым бассейном Алексей Николаевич Крылов.

Там я впервые увидел эксперименты по протаскиванию модели будущей «каэлки». Причем Алексей Николаевич пояснил, что для ее испытаний пришлось делать на буксировочной тележке и самой модели особый плавающий шарнир, который не препятствует поднятию корпуса из воды по мере увеличения его скорости. По сторонам дорожки были установлены десять фотокамер, для того чтобы можно было визуально оценить, а потом проверить расчетом процесс выхода из воды носового образования и характер образующейся волны.

Когда мне сообщили, что скорость готовых катеров ожидается около тридцати узлов, а с особым устройством, «скобой», которую все позже стали именовать подводным крылом, аж до тридцати пяти, я был поражен и буквально заболел этим кургузым (отношение длины к ширине – в пределах четырех к одному, в отличие от существовавших в то время миноносок и гоночных катеров, где эта величина была в пределах семи-десяти к одному), скуластым, угловатым корабликом, который, будучи конгломератом ряда технических новинок, обещал в результате дать революционный скачок в боевых качествах малой миноноски.

При полном водоизмещении чуть больше восемнадцати тонн катер должен был быть оснащен двумя весьма компактными 450-сильными газолиновыми моторами, над конструкцией которых потрудились выдающиеся инженеры-двигателисты – американец Риотт, Луцкий и немцы братья Майбахи. В результате им удалось при более чем полуторном увеличении мощности, в сравнении с мотором Луцкого, установленном на ПЛ «Дельфин», получить агрегаты с почти вдвое меньшим весом! Суммарная мощность силовой установки позволяла «запрячь» на тонну веса катера в несколько раз больше «лошадей», чем на истребителях или миноносцах.

Кроме корпуса и винтов особой формы на нем было установлено чрезвычайно мощное вооружение. По бортам в двух бугельных приспособлениях типа пантографа размещались две мины Уайтхеда. Сам этот так называемый бугельный торпедный аппарат был разработан Стефаном Карловичем Джевецким. Впереди рубки управления за фальшбортом метровой высоты размещалась полуторадюймовая автоматическая пушка Максима, приобретенная у американцев через третьи руки, а на корме – особый вертлюг для «максима» трехлинейного.

Когда я поинтересовался, а как скоро по окончании испытаний модели будет начат постройкой первый катер, Крылов с улыбкой посоветовал мне завтра же посетить управляющего директора НДЛ Луцкого, посмотреть там двигательное производство, изучить сам мотор, а затем проехать с ним в Або, где, как он выразился, «вас ждет много чего интересного».

Там я попал, как говорится, с корабля на бал, поскольку первый катер был уже практически готов! По указанию государя императора строить опытный экземпляр начали, даже не ожидая окончания всех испытаний модели. Двумя днями позже, воспользовавшись ненастной погодой, скрывавшей нас от любопытных глаз, «Тарантул» был спущен на воду и своим ходом перешел в Бьерке, где и было запланировано проведение всего комплекса испытаний.

У островка Рондо, самого дальнего из Бьеркского архипелага, поросшего сосняком и березовой рощицей, у самого берега была поставлена на якорях наша плавбаза – пароход «Гагара». К ней швартовались катера, а лагерь для экипажей и техперсонала размещался на берегу. Готовили мы там машинистов, торпедистов-минеров и офицеров катеров, поскольку комендоров предполагалось получить уже во Владивостоке. Здесь же находилась пара старых посыльных миноносок, плашкоуты с газолином и прочими предметами снабжения, а мористее, практически вне видимости берега, на якорях ставились цели для наших торпедных атак – старые баржи. Три таких мы в итоге умудрились утопить не взрывающимися учебными торпедами…

* * *

К отправке на Тихий океан готовились три отряда катеров типа «КЛ», по двенадцать единиц в каждом. Примечательно, что каждый из этих отрядов имел свое, неофициальное, правда, наименование: «Иртыш», «Цетине» и «Бар». Причиной тому стало яростное желание наших моряков поквитаться с японцами за их успешное дело на Средиземном море.

В одной из бухт острова Миконос пришедшие из Англии (как полагали в ГМШ) четыре их новых дестроера в одну из ночей конца июля дерзко напали на секретную стоянку наших вспомогательных крейсеров. Внезапная атака им вполне удалась. Был подорван миной, хотя и остался на плаву, севши носом на грунт, транспорт «Иртыш» – корабль-база русского Средиземноморского крейсерского отряда. Были взорваны и затонули вспомогательные крейсера «Бар» и «Цетине». При этом погибли двадцать пять российских и тридцать восемь черногорских моряков, включая командира «Цетине» кавторанга Покровского; несколько десятков человек получили ранения и ожоги (на «Цетине» взорвались артпогреб и котлы).

В ГМШ была создана комиссия по расследованию этого прискорбного инцидента. Очевидно, что нападения японцев просто никто не ожидал. Внезапность их дерзкого налета была достигнута полная. И, пожалуй, к счастью, что большая часть команды крейсеров отдыхала на берегу после угольного аврала, иначе жертв было бы много больше. «Иртыш» был поднят и позже восстановлен на французской верфи, но итогом этой японской удачи стало практически полное прекращение наших крейсерских операций в Средиземке.

Их истребители прошли Суэцким каналом в Красное море спустя двое суток после атаки. По вполне заслуживающей доверия информации два из них имели имена «Ариаке» и «Фубуки». По поводу их появления в Средиземном море мировая пресса строила самые различные предположения, вплоть до покупки их японцами у одной из английских фирм. Британский кабинет, само собой, возмущенно отметал эти «безответственные досужие домыслы» как газетную утку или сознательно подброшенную журналистам клевету, но этим оправданиям в России мало кто верил, как и в то, что тут обошлось без британских шпионов. Нетрудно представить наши гнев и боль в связи с этим досадным поражением. Как говорится, «пепел Клааса стучал в наших сердцах», и мы готовились к боям с жаждой сторицей расплатиться с японцами той же монетой.

При отправке на Дальний Восток с наших катеров демонтировались и грузились в пломбированный вагон торпедные аппараты, рули, винты, зашивалась щитами установка автоматической пушки, а на самом транспортере катер закрывался брезентовым чехлом. Организацией конвоя и прохождения эшелонов по маршруту занималась контрразведка.

Первый отряд под командованием лейтенанта Вырубова, откомандированного к нам с должности старшего минного офицера броненосца «Князь Суворов» еще в начале июля, уже занимался под Владивостоком боевой подготовкой, когда я получил наконец высочайшее дозволение вместе со вторым отрядом выехать на театр военных действий.

Я отбыл из Петербурга с нашим четвертым эшелоном и принял командование флотилией, когда во Владивостоке были уже двадцать четыре катера типа «КЛ». Затем, через месяц с небольшим, прибыли и катера третьего отряда, командование которым было поручено лейтенанту Гаршину, отличившемуся со своими «газолинками» во время памятного Осакского дела. В Иркутске меня догнали известие о присвоении мне чина капитана 2-го ранга и секретный приказ о назначении. Теперь, как говорится, уже и положение обязывало с головой окунуться в боевую подготовку.

Глава 6. Дворцовый мост до Токио

Тихий океан, острова Хатидзе-сима, Токийский залив. Февраль 1905 года

Тихий океан угрюмо подштармливал. Конечно, не так страшно и смертоносно, как во время прохождения тайфуна или муссонного шторма, но все же… Сочетание порывистого, пронизывающего до костей ветра, тянущейся с мрачного неба мутной пелены косого холодного дождя и тяжелой, хлесткой пятибалльной волны, брызги от ударов которой иногда долетали до нижнего мостика, не располагали к разговорам. А еще эта нудная, вытягивающая душу килевая качка, способная подпортить настроение даже видавшим виды мореходам…

Стальные снасти заунывно гудели, натянутые фалы выгибались в дугу при подъеме флажных сигналов, а сами флаги, хлопая и бормоча, казалось, вот-вот оторвутся и вспорхнут в серое, беспросветное небо. Густой дым, валивший из труб, уносился ветром и дождем куда-то в сторону правой раковины, скрывая идущие за кормой флагмана корабли. Даже «Князь Потемкин», кормовой мателот, иногда полностью растворялся в этой мрачной завесе, а правящий «Светлейшему» в кильватер «Наварин» был уже почти не виден. Слева призрачно-дымчатыми силуэтами над барашками волн и сорванными с них ветром параллельными прочерками пенных дорожек проступали головные корабли второй колонны, крейсера Гвардейского экипажа – флагман Безобразова «Память Азова» и идущий за ним «Нахимов». Иногда за его кормой бесформенным темным пятном угадывалась «Аврора».

На верхнем мостике, справа от ходовой рубки «Орла», поеживаясь от стылой сырости, несколько офицеров в наглухо застегнутых дождевиках с затянутыми капюшонами, время от времени протирая линзы биноклей, безнадежно всматривались в туманную мглу, полностью затянувшую горизонт. Шедший кабельтовых в пяти впереди флагманского броненосца форзейлем периодически окутывающийся брызгами «Алмаз» был еще как-то различим в этой дождливой круговерти, но вот дальше…

– Да, Всеволод Федорович, как линзы ни крути, а видимость не больше мили, полторы от силы. Сердится на нас, наверное, великий океан. Так, не ровен час, либо проскочим этот островок, если уже не проскочили, либо еще хуже…

– Что хуже? Договаривайте уж, Евгений Евгеньевич. Думаете, мы на камни вылезем? – Руднев повернулся к нарушившему сосредоточенное молчание старшему офицеру «Орла» капитану 2-го ранга Шведе.

– Видимость ухудшается. А мы уж часа полтора как должны были быть на месте…

– Так к вечеру дело идет. Часа через три стемнеет, вот и ухудшается. Хорошо хоть ветер порывами пошел, значит волна, по идее, должна начать спадать. И кстати, по-моему, начинает уже от оста заходить, волна нам в левую скулу катит. Дай бы бог потише… А то за «сокола» наши я уже извелся. Третьи сутки болтает. Что до навигационных опасностей, острова здесь вулканические, поднимаются прямо со дна, обширных прибрежных мелей с рифами вокруг них нет. Так что пока особой опасности не вижу. «Алмаз» впереди, опять же…

А на кого океан-батюшка дуется сегодня, это мы еще поглядим. Если бы у Сахалина такую погоду встретили, обледенели бы. Хотя, конечно, и без того конфуза с пушками, что у Рейценштейна в первом выходе случился. Вы не видели, сколько тогда мне пришлось убеждать и доказывать, что парусиновые насадки – это полумера, и нужны брезентовые, да еще и с тавотной смазкой у среза ствола?[10]

Конечно, за год этот мы многому научились. До чего сами дошли, чему океан научил да Того с покойным Камимурой. А то, что видимость не до горизонта, оно и к лучшему: меньше шансов, что наш караван чужие глаза увидят. Мы мили на четыре растянулись, не меньше…

Кстати, господа, попросите горяченького чего-нибудь принести: ноги мерзнут. Что скажете, Сан Саныч? Где наш пропавший островок-то?

Флаг-штурман Коробицын опустил бинокль и громко, то ли для того, чтобы его было слышно всем на мостике, то ли просто стараясь перекричать очередной завывающий порыв ветра, изложил свое видение ситуации:

– По счислению мы должны были бы уже прийти, согласен, Всеволод Федорович. Но, во-первых, снос, встречную волну и ветер учтите, не постоянные причем. А во-вторых, при переходе в четыреста с лишком миль без обсерваций, ненастью этому благодаря, вполне возможно, что мы и прошли мимо уже. Хоть и не так он мал, остров этот, но все же могли. Ночью же идти в неизвестность нельзя. Поэтому часа через два нужно ложиться на обратный курс. Развернемся и пойдем назад на семи узлах. След в след, чтобы не вылезти никуда, не дай бог. Искать будем уж завтра.

– Плохо. Не годится так… Время теряем. Да и миноносцы измучились. Конечно, под подветренными бортами больших мальчиков им полегче, но ворочать начнем, придется лагом к волне вставать.

– Всеволод Федорович, да не волнуйтесь вы так. Не восемь баллов, в самом же деле. Выдержат.

– Ага… Да еще неизвестно, смогут ли ночь нормально по углю продержаться. Двое суток уже не за ноздрю идут, без буксира. Запросите-ка остатки на миноносцах…

– Есть!

– Внимание, господа! Все внимание! Смотрите, «Алмаз» семафорит! Ратьером…

– Нам?

– В том-то и дело, что не нам. Кому-то впереди.

– Так… Интересно, кто бы это мог…

– Да! Видно уже – вон там, впереди и правее от него морзянка. Пока не читается…

– Вижу. И правда, моргают…

– «Алмаз» стучит нам… Пишет, что встретил «Изумруд»!

– Как же вовремя, слава богу! Ну что же, друзья мои, поздравляю всех: банк мы сорвали! Это артурцы нас встречают. Стало быть, Иессен все сделал правильно и расставил на день свои крейсера в дозор. Счастье наше, что они пришли сюда первыми.

– Ну, этого и следовало ожидать, ветер-то им в спину больше полдороги был. И мы в Лаперузе из-за тумана замешкались малость. Что-то опять пишут с «Алмаза»…

– Встает в кильватер «Изумруда», поднял «следовать за мной»!

– Добро! За ним так за ним. Предварительный по эскадре – следовать за флагманом. А мы – за «Алмазом». Прикажите Чагину и Ферзену подождать нас: надо хвост подтянуть. Дистанция между мателотами – два кабельтова. Пусть все начинают готовиться к постановке на якоря.

Я же, с вашего позволения, господа, пожалуй, покину вас ненадолго. Михаил Павлович, Кирилл Владимирович, попрошу: распорядитесь-ка пока тут за меня со всем, – обратился Петрович к Моласу и великому князю. – Спущусь вниз, пора себя в порядок приводить. Промок я здесь с вами преизрядно, надо «адвокат» принять, а то сегодня у нас еще много дел будет. Всяких разных… И продрог до костей, форменно. Надо встать под душ горячий скоренько, иначе вы все пойдете в бой под командованием сопливого адмирала. А сие негоже как-то.

– Не извольте беспокоиться, Всеволод Федорович! Так в колоннах и вставать?

– Да. На ночь глядя лишних маневров нам не надобно. Но если вдруг японцев где усмотрите, то без меня не приходуйте, уважьте уж, позовите полюбопытствовать!

Спускающегося с мостика Руднева провожали стук шторок ратера, деловитая суета приказаний, сдержанный смех и шутки. Обстановка разрядилась, и общество стравливало пары, беззлобно подтрунивая друг над другом.

* * *

– Спасибо, Тихон. Будь добр, организуй всему этому постирушку. Но не сейчас, сменка есть. И мало ли что, возможно, гости у нас будут часа через два. Так что самовары в кают-компании пускай ставят… Ну, ступай, голубчик, я в ванну полез.

Когда за спиной вестового закрылась дверь адмиральской каюты, Петрович, он же вице-адмирал Всеволод Федорович Руднев, прошел в ванную, по привычке защелкнул шпингалет и, повесив махровый халат на крючок в углу, добрался наконец до горячего блаженства…

Конечно, в сравнении с шикарным кафелем, медью и хромом «Варяга» «орловское» великолепие выглядело несколько более гротескно и аляповато, особенно изразцы и уже потрескавшаяся кое-где метлахская плитка, но… Это ведь все не ходовая часть, как говорится. Ванна большая, удобная. Воды, хоть и мутноватой после опреснителя, в достатке. А что до изысканности и лоска интерьеров… Дайте срок, многоуважаемые сэры, мусью и прочие фоны-бароны, научимся и этому всему. Непременно научимся! Как там о нас, русских, в XXI веке отзывались: креативная нация? И это после стольких-то потерь в XX? Так что догоним и перегоним, дайте срок.

Горячий душ понемногу начал отогревать тело, довершая работу ста грамм шустовского с горячим чаем, принятых внутрь минут пять назад. И хотя по-человечески, до краев, налить ванну было нельзя – качка, закоченевшие от долгого стояния на продуваемом ледяным ветром мостике ноги понемногу стали отходить…

Все-таки, как ни крути, разница в двадцать лет – вещь суровая и на кондициях тела сказывается конкретно. Противно заныли, напомнив о достающей по временам «хронике», подстуженные бронхи. «Надо бы еще рюмашку, для разгону крови. А то без антибиотиков паршивенько будет, если прихватит. Блин, и почему люди не живут хотя бы до двухсот?» – неожиданно пронеслось в голове Петровича…

Тепло побеждало, и физическое состояние постепенно, но очевидно приходило в норму. Однако некий, исподволь вползший в подсознание еще днем на мостике внутренний дискомфорт, ноющее чувство неизбывной, смутной тревоги, становившейся, странное дело, даже сильнее по мере того, как отогревалась и нежилась телесная оболочка души, никак не хотел его отпускать.

– Что это вы, Всеволод Федорович? – под нос себе пробубнил Петрович. – Уж не боитесь ли, часом, двуединый вы мой? То, что за сына нашего, пардон, моего, волнуемся, это понятно. Да-с… Там у них в Сасебо хорошо если пятьдесят на пятьдесят будет. И жену вдовой оставить не хотим. Потому как, несмотря на все такое типа мадам Жужу, мы ее ценим и уважаем, однако…

А! Кажется, понятно… Блин! Это же у нас синдром последнего боя… Как там сказано-спето было? «Но каждый все-таки надеется дожить…» Надо бы Васе подкинуть шлягер. Только вот как ему «фрицев» перерифмовать? Как-как? Пусть сам и думает, в конце концов.

Хотя только ли? Нет. Вот еще кое-что… Да, любезный мой вице-адмирал. Вы теперь уже точно поведете российский флот в Токийский залив. Не крейсер, не отряд, не эскадру – весь наш флот. Артурцы пришли. Значит, Рубикон перейден. Орлы, стало быть, на плечи давят? Так вы плечики-то мочалочкой потрите получше… Потрите. Вот так! Чтоб завтра не обос…ся перед всем миром, как это вы у Шантунга однажды едва не проделали.

Петровичу вдруг необычайно ярко, опалив щеки жаром стыда, вспомнился весь тот ужас минутного бессильного отчаяния, когда адмирал Того, дерзко и умно воспользовавшись потерей управления на нашей эскадре после гибели Чухнина, одним удачным маневром чуть было не решил исход всего дела в свою пользу.

Вспомнилось и то отупляющее ощущение исподволь подкрадывающейся безысходности, которое он испытал, наблюдая в бинокль с кормового мостика «Громобоя» за тем, как медленно и неотвратимо настигали его изрядно побитый отряд японские броненосцы. Как ждали все неизбежного, рокового снаряда, который заставит концевого «Ослябю» сбавить ход, и тогда… Но тогда была надежда. Надежда, что к ним на помощь подоспеет Макаров и все исправит. Теперь же никто не придет и ничего не исправит, если что.

– Нда-с… Взялся за гуж – не говори, что не дюж. Флотоводец фигов, блин…

Приступ самокопания дал свои плоды. До Петровича наконец дошло: это настигла его и вдруг безжалостно опустилась на плечи тяжким крестом ответственность. Только сейчас он осознал, прочувствовал со всей холодной очевидностью, что азартные форумные игрища и мозговые штурмы той, беззаботной и безответственной, в сущности, жизни, бесповоротно и навсегда остались позади. Той непыльной, ненапряжной, тихой жизни, где он «не был, не замечен, не привлекался». Где всегда был кто-то, кто решал за него…

И вот сегодня, сейчас – все! Чуда не будет. Забившаяся куда-то в дальний закуток подсознания после боя у Чемульпо надежда на возвращение в XXI век «на заслуженный отдых» сдохла окончательно. И осталась война. Его война… И он здесь. Самый первый, после Бога…

– Но мы же их уже раскатали… Факт. По полной раскатали! Что они могут против нас?.. Раскатали? И самураи сдулись? Ой ли? Сам-то ты себе веришь? И почему тогда такими далекими и незначительными стали вдруг все эскадренные и прочие баталии ушедшего года? Даже величайшая морская битва новейшей истории – Шантунг…

Не потому ли, что именно здесь и сейчас российскому флоту под твоим командованием предстоит исполнить то, ради чего он, собственно, и создавался? Причем создавался всем 130-миллионным русским народом… Нет. Впереди не просто очередной бой. Впереди решительный акт международной политики. Большой политики. Когда от одного твоего верного или неверного движения, слова может зависеть, добьется или нет твоя страна необходимых ей итогов войны, которые оправдают перед потомками все ее кровавые потери и лишения, а не выигрыша одного или нескольких сражений.

Вот что сейчас так тяжко давит на плечи! Та ответственность флотоводца, которую хорошо прочувствовал гениальный британец Горацио Нельсон, отдавая приказы о повешении Караччиолы или расстреле без объявления войны флота датчан у Копенгагена. И понимания которой, увы, не хватало величайшему из наших адмиралов Федору Федоровичу Ушакову. Чего стоило одно только учреждение им независимой греческой республики на Ионических островах?.. Самому Ушакову – карьеры. А России?

Да только ли об одном Ушакове речь? Увы, со времен Петра Великого мало кто из русских адмиралов задумывался о том, что флот – это важнейший инструмент внешней политики государства. Его самая длинная и быстрая вооруженная рука. Не осознавали этого многие видные представители правящей верхушки, в уповании на нашу мнимую континентальность считавшие, как и допетровское боярство, флот «дорогим баловством». Одним лишь «бритьем бород» тут не обойдешься. Предстоящее сражение в Питере с им подобными будет куда как пострашнее Шантунга.

Но все это будет позже. Если доживем. Проблемы нужно решать по мере поступления, поэтому сейчас на повестке дня один вопрос – окончательный расчет с микадо. Или мы ставим точку в войне на наших условиях здесь и сейчас, или все наши усилия, все жертвы, все страдания, вся кровь, как песок сквозь пальцы, утекут в никуда…

И то сказать, тяжко ему! Цаца какая!

Петровичу вдруг вспомнились фраза и выражение лица незабвенной Алисы Бруновны из «Служебного романа», и он тихо рассмеялся… Обруч, сдавивший виски, ослабел и отпустил. И пришло откуда-то, из безмерно далекого далека, хриплым и усталым бессмертным баритоном:

Когда идет дождь,

Когда в глаза свет

Проходящих мимо машин, и никого нет…

На дорожных столбах венки,

Как маяки прожитых лет.

Что ты в пути?

Третью жизнь за рулем,

Три века без сна,

Заливает наши сердца серым дождем…

И кажется: все по нулям кислород и бензин,

И с кем-то она…

Но все-таки знай: ты не один!

На дороге туман – нам мерещится дым.

Ты уехал за счастьем – вернулся просто седым.

И кто знает, какой новой верой решится эта борьба?

Быть на этом пути – наша судьба…

Ты не один!

И то верно! Он ведь не один плечи свои и голову подставляет. Наместник, когда благословлял, отдавая приказ на операцию, ответственность на себя не меньшую, чай, взвалил! И чего бы проще – дело сделано. Флот неприятельский у Шантунга утоплен. Пусть ведомство Остен-Сакена все до конца доводит. Но нет. По-другому решил адмирал Алексеев. Оглушенную гадину нужно непременно добить. Покуда заступники-реаниматоры со всех сторон не набежали.

А все вокруг? Моряки, армейцы? Разве они, каждый на своем месте, не ощущают своей меры ответственности? Петровичу припомнился пожилой хмурый боцман флагманского броненосца Саем с его громогласным «Веди, отец! Не выдадим!», подхваченным всем строем команды и офицерами «Орла». А им ведь многим впервые в бой… Нет, такие не выдадут!

И вдруг спокойно и тепло стало на сердце. Значит, все правильно. Все как должно.

Только бы молодой по-дурному голову не подставлял. Выдрать бы его за то художество у Осаки нужно, а не Георгия перед строем вручать, как Беклемишев. Хотя, с другой стороны, все справедливо. Если бы они тогда на своих трех «газолинках» не бросились снимать команду с торпедированного брандера-прорывателя, много народу погибло бы на нем. Японцы-то уже пристрелялись с берега…

Эх, мичмана, мичмана, ну какая ж вы шпана! Или как там у классика: «Пусть мальчик заслужит свои шпоры». А нам, что нам остается, когда полтинник откорячился? Нам остается завидовать и спокойно делать свое дело… Эх, добраться бы как-нибудь до Вадикова папашки, что мне двадцать лет ни за что ни про что списал…

От дальнейших размышлений о судьбах мира, России, флота и себя любимого Руднева оторвал негромкий стук в дверь и настороженный голос вестового:

– Ваше высокопревосходительство, Всеволод Федорович, все ли ладно? Голос подайте хоть, с час ведь уже… С мостика передать велели: подходим, скоро на якорь становиться будут.

– Все в порядке, Тихон. Прости, пригрелся… Пропарил старые косточки. Выхожу уже. Наверх передай: буду через десять минут. Давай, скоренько!

* * *

Снаружи до ушей собравшихся доносились приглушенные шум, топот, скрип талей и блоков, выкрики, обрывки фраз из богатого бурлацко-боцманского лексикона… Угольный аврал. Ничего не поделаешь, приходится мириться со всем этим гвалтом. Времени в обрез…

В адмиральском салоне «Орла» было тесно. Если учесть, что кроме командующего флотом и его штабных офицеров здесь находились командиры всех отрядов и кораблей флота, а также командующий десантного корпуса генерал-лейтенант Щербачев с начальником его штаба великим князем Михаилом Александровичем и командирами почти всех назначенных к высадке подразделений, удивляться этому не приходилось.

Поблагодарив собравшихся за безукоризненное выполнение первой части плана операции, Руднев без паузы перешел к тому, что предстояло собравшимся у маленького вулканического островка в ста семидесяти милях от Ураги российским морским и армейским офицерам, а также их многочисленным подчиненным в ближайшем будущем:

– Представляется, господа, что расклад пока получается следующий. Японцы ждали нас у корейских портов неделю назад. Дня два-три продолжали ждать по инерции. Егорьев с Витгефтом должны поворошить муравейник у Пусана, но что и как там у них вышло – информации у нас нет. Поэтому исхожу из худшего. Сейчас, я в этом уверен почти наверняка, японцы уже успели сопоставить два очевидных факта: все наличные силы ТОФ и ГЭК в море, а атаки и высадки в Корее все нет. Следовательно, цель у русских иная. Что же? Цусима? Нет, она рядом, уже началось бы. Нагасаки? Тот же почти расклад, ну сутки-двое еще максимум…

То, что вы, Карл Петрович, этот американский пароход потопили, – Руднев с улыбкой кивнул Иессену, – правильно сделали. Контрабанда какая-никакая, во-первых, да и соглядатаи нам случайные были не нужны, во-вторых. Вы на угольном транспорте их разместили? Вот и хорошо. Потерпят пока янки, не кисейные барышни. Перед нашим уходом передайте их на немецкий рефрижератор, тот, что покрупнее: я взглянул мельком, там кают хватает. Пускай до первого нейтрального порта на своем маршруте их доставят. А вот то, что пакетбот этот, неопознанный, от балтийцев удрал, это, господа, плохо. Где, говорите, он на вас вышел, Петр Иосифович?

– Сто миль к осту от пролива Токара, Всеволод Федорович, – отозвался, встав со своего места, каперанг Серебрянников. – Были уже сумерки, поэтому гнаться смысла не было, да и по скорости он нам, похоже, не уступал. Уходить стал сразу, как разглядел нас, а мы его, соответственно. Хотя шел сначала практически контркурсом. Но не телеграфировал.

– Рейсовый пакетбот в этом районе? Вряд ли… Странное поведение… Вспомогательный крейсер супостата? Тогда он стучал бы, как дятел. Но в любом случае нам нужно считать, что в штабе Соединенного флота, хм… вернее, того, что от этого флота осталось, – Руднев, внешне не подав виду, насладился сдержанными смешками собравшихся, – дня три уже знают, что два наших «бородинца» и их транспорт-снабженец не пошли в Артур, а обходят Японию с востока. В лучшем для самураев случае это значит, что они просто побоялись миноносцев и мимо Цусимы во Владивосток не пошли. А в худшем, с учетом отсутствия в базах всего остального русского флота, идут на рандеву к своим. Куда? Зачем?..

Следовательно, вывод: нас у Токио ждут. Но, к счастью, ждут не только там. Как-никак, а информацию о планах десанта кроме Кореи еще и на Хоккайдо они получили из разных источников, причем вполне заслуживающих доверия. Да и с точки зрения аннексий и контрибуций кусок довольно жирный и ухватистый. Поэтому они сейчас лихорадочно мечутся, ищут нас.

В таких обстоятельствах каждый час промедления с атакой будет стоить нам лишних жертв, если не успеха всего дела. Шторм, кстати, помалу стихает, это дополнительный плюс к форсированию ситуации. Значит, можно будет высаживаться не внутри залива, а, как предусмотрено основным вариантом, на пляжи у рыбацкого городишка Зуши, где, по нашим сведениям, противодесантной или артиллерийской обороны нет. Именно с прицелом на такое быстрое, без раскачки, развитие событий каждый командир корабля по выходу в море получил с флагмана секретный пакет с планом операции, а командиры «Славы» и «Бородина» сразу по рандеву с эскадрой Иессена.

Надеюсь, господа, вы успели изучить и сам план в общем, и порядок участия в его реализации ваших двух броненосцев? Спасибо. Техническое состояние кораблей после перехода и усталость экипажей не помешает вам участвовать в деле? Замечательно! Честно говоря, за вас я опасался больше всего. Все-таки не каждому такое испытание выпадает: прямо с верфи в дальний поход, а в завершение его вместо базы и дока – в сражение. У нас такое только «бородинцам» вашим да «невкам» Беклемишева выпадало.

Предложение у меня такое. Поскольку все собравшиеся знают, что и как мы намерены делать, давайте не будем сейчас обсуждать план действий у Токийского залива как таковой. Он принят и до исполнителей, до нас всех то есть, доведен. Я хотел бы, чтобы вы высказали свои замечания и опасения в части выполнимости тех или иных задач, возложенных конкретно на ваши корабли и подразделения. В первую очередь это касается тех моментов, которые могут повлиять на общий ход операции.

Слово предоставим вам в следующем порядке: первым флаг-штурману полковнику Коробицыну и начальнику отряда навигационного обеспечения кавторангу Капитонову. Затем – командиру штурмовой группы спецназначения, атакующей форт, капитану Балку. За ними доложит начальник отряда обеспечения прорыва: как там наши брандеры-прорыватели. Потом – начальники броненосных эскадр, на чьи плечи ляжет главная тяжесть боя с береговыми батареями. После них вам слово, ваше императорское высочество.

И в завершение попрошу высказаться наших гвардейцев и армейцев. Не сочтите это, господа, флотской дискриминацией, просто если вдруг моряки не смогут по каким-либо причинам обеспечить должного порядка и успеха вашей высадки, то для вас поход к Токио может стать лишь морским круизом. Сухопутный план действий, насколько я понимаю, у вас также готов, в детали его нам, морякам, забираться совсем не обязательно. Но вот в части порядка организации взаимодействия, артиллерийской поддержки высадки и продвижения, снабжения, эвакуации раненых, а по завершении операции и всего десанта, мы с вами обязаны окончательно отработать совместно. Здесь и сейчас.

Однако перед этим я хочу, чтобы капитан 1-го ранга Русин напомнил нам, так сказать, систему координат наших действий, а именно: состав и особенности береговой обороны Токийского залива, вероятное наличие военно-морских сил противника и последние данные разведки, полученные перед нашим выходом из Владика. Еще важный вопрос: возможно ли врагу задействовать береговую артиллерию против нашего десанта? После чего контр-адмирал Молас напомнит наш наряд сил… Прошу вас, Александр Иванович.

– Господа, в основу плана атаки Токийского залива «Дворцовый мост», вариант «Буки», которую нам предстоит провести, положена часть предварительных расчетов и допущений неосуществленной операции флота «Осень хризантем». Она планировалась в октябре прошлого года, но с того момента прошло уже немало времени, появилась новая информация, и главное, изучены и проанализированы итоги нашей атаки на Осаку.

Позвольте вначале один вопрос: все ли присутствующие морские офицеры и адмиралы изучили рапорт контр-адмирала Беклемишева и аналитическую записку штаба флота по результатам боя в Осакской бухте?

Благодарю. Следовательно, все вы знаете, что предварительные выводы штаба флота о неэффективности существующей береговой артиллерии Японии в борьбе с маневрирующими на скоростях выше четырнадцати узлов морскими целями вполне подтвердились на практике. Попадания в броненосцы береговой обороны более чем за три часа огневого противостояния всего лишь пяти снарядов (причем крупнокалиберный, повредивший носовую башню «Апраксина», был всего лишь один) дали в итоге менее двух снарядов на корабль. «Храбрый» был поражен только с брандвахты тремя 90-миллиметровыми снарядами, на его боеспособность не повлиявшими. Причем с нашей стороны было зафиксировано резкое снижение интенсивности ответного огня уже к концу первого получаса активной перестрелки, что и нужно было ожидать в связи с использованием нами шрапнельных и фугасных снарядов для скорострельной артиллерии и фугасных для главного калибра.

Общая неэффективность японских береговых батарей обусловлена в первую очередь отсутствием на их вооружении современных скорострельных артиллерийских систем. Следующий фактор – отсутствие объемной защиты орудий, типа бронеколпаков или башен. Скальные или бетонные дворики и их брустверы не способны в полной мере защитить их прислугу от шрапнелей, осколков фугасов и вызванных их попаданиями кусков бетона и камня. Большое значение имело и то, что густой дым, возникавший в результате взрывов наших толовых снарядов, достаточно долго удерживался в местах попаданий, дополнительно затрудняя противнику ведение ответного огня.

В результате обстрела с кораблей, как мы знаем по сведениям агентурного характера, одни только безвозвратные потери прислуги батарей во время Осакского дела составили более полусотни человек. С учетом стандартной цифры превышения количества раненых над погибшими в три раза получаем, что около пятой части японских артиллеристов были выведены из строя. Но это, скорее всего, заниженная цифра.

Вполне оправдал себя беспокоящий огонь, когда между утренней и вечерней перестрелками корабли Беклемишева периодически производили огневые налеты по подавленным ранее целям, не давая этим противнику приходить в себя, приводить в порядок поврежденную технику.

Все вышеизложенное ни в коем случае не должно настраивать нас на уверенность в легком успехе. Во-первых, потому что береговая оборона Токийского залива сама по себе мощнее той, что противостояла нам у Осаки. Во-вторых, за прошедшие три месяца японцы, получив понятный опыт, могли усилить ее скорострельными орудиями, хотя пока никакой информации на эту тему у нас нет. В-третьих, кроме артиллерии вход в залив перекрыт и крепостным минным полем, о чем еще будет сказано. И наконец, в-четвертых, достоверно установлено, что в доках Ураги и Йокосуки ремонтируются японские боевые корабли, закупленные в странах Латинской Америки. Корабли эти, два броненосных и один бронепалубный крейсеры, при определенных обстоятельствах вполне могут принять участие в бою.

Что касается расположения батарей, обороняющих Токийскую бухту, бросается в глаза чрезмерная их концентрация, если не сказать скученность, в самом узком месте акватории – на входе в собственно Токийский залив из Урагского пролива, в треугольнике, образованном мысом Каннон[11], мысом Футцу и северной границей порта Йокосука. Наивысшая плотность расположения артиллерии – на мысе Каннон, где на территории размером не более двух квадратных километров расположились тринадцать батарей при семидесяти четырех орудиях. При этом на другом, восточном берегу пролива и вблизи него батарей было всего две – на мысе Футцу и на насыпном форту, расположенном на окончании полуподводной отмели-косы, которая продолжает собою мыс Футцу. Ни одной «позиции встречи» южнее этого главного и единственного оборонительного рубежа Токийского залива нет. Хотя, как мы видим на карте, места для этого имеются вполне удобные: узкости мыс Кен – мыс Миогане и мыс Сенда – мыс Миогане.

Справедливо полагая, что обеспечить надежную защиту входа в Токийский залив по причине его значительной ширины имеющимися средствами вряд ли удастся, японцы решили построить там форты на искусственных островах. Насыпной форт Дайити, или № 1, начали строить в августе 1881 года, в числе первых укреплений Токийского залива, наряду с тремя батареями на мысе Каннон, батареей на мысе Футцу и батареей на острове Сару (нам более известен, как остров Перри) близ Йокосуки. Но если «сухопутные» береговые батареи строились по большей части один-два года, то на такое трудоемкое сооружение, как искусственный остров, ушло целых девять лет, и форт был закончен постройкой только в 1890 году. На нем установили самую многочисленную (14-орудийную) батарею из 28-сантиметровых береговых гаубиц, произведенных на Осакском арсенале.

Не останавливаясь на достигнутом, японцы приступили к возведению еще двух рукотворных островов, предназначенных под форты Дайни (№ 2) и Дайсан (№ 3). Но если первый строился на мелководье с естественным скальным основанием, то его собратья – посреди акватории залива, глубины которой в этом месте достигают пятидесяти метров и более. Начатые в конце 80-х годов работы сегодня еще очень далеки от завершения, и ни один отсыпной конус грунта не доведен пока даже до поверхности воды.

Теперь пройдемся по батареям, представляющим наибольшую опасность для наших кораблей и судов, после Форта № 1. Во-первых, это батарея на мысе Футцу. Она укомплектована шестью 280-миллиметровыми гаубицами и двенадцатью пятидюймовками. Подавление этой батареи в сочетании с успешно проведенной специальной операцией по нейтрализации Форта № 1 позволит нам иметь практически безопасный правый фланг и целиком сосредоточиться на борьбе с группами батарей мыса Каннон и порта Йокосука, включая остров Перри. Дополнительным плюсом в борьбе с батареей на Футцу должно стать ее положение: она расположена открыто, на небольшой высоте от водной поверхности, порядка двадцати метров до линии осей стволов. Иными словами, представляет собой быстро пристреливаемую цель.

Наш главный противник – группа батарей мыса Каннон. Из ее тринадцати батарей действительно грозных – шесть. В состав их артиллерии входят по восемь французских 270- и 240-миллиметровок, аналогичных пушкам, установленным на французских броненосцах типа «Мажента». Несмотря на относительно невысокую скорострельность, вдвое худшую против достигнутой самими французами на кораблях этого типа (а как стало ясно после Осакского дела, она у японцев не свыше выстрела в две – две с половиной минуты), они имеют неплохую баллистику и способны нанести серьезные повреждения даже новейшим броненосцам.

Кроме того, на том же мысе расположено и по восемь осакских 280-миллиметровых гаубиц и 240-миллиметровых пушек. Боевая скорострельность этих двух систем оценивается нашими офицерами, принимавшими участие в Осакском деле, в один выстрел в четыре минуты, то есть почти вдвое ниже систем Шнейдера. Поэтому о прицельном огне из них по быстро и бессистемно маневрирующим целям говорить нельзя. Их расчеты будут вести огонь по квадратам. Орудий меньших калибров (шесть дюймов и ниже) насчитывается до сорока стволов, из них более половины – гаубицы и мортиры, о реальной боевой ценности которых в бою с современным флотом говорить затруднительно.

Понятно, что эффективно, а главное быстро, подавить артиллерию группы Каннон можно лишь сочетанием огня тяжелых орудий, призванных к непосредственному разрушению вражеских огневых позиций, с работой скорострельных орудий шрапнелями для выбивания прислуги и создания ей невыносимых условий нахождения у пушек. На первом этапе борьбы эта задача ляжет на плечи наших крейсеров с шестидюймовой артиллерией.

Принципиально важно, что расположение батарей на мысе Каннон и у Йокосуки позволяет последовательно обрушиваться всей артиллерийской мощью флота сначала на первую группу батарей, потом – на вторую, ибо мыс Каннон перекрывает директрису группы батарей Йокосука своим массивом в случае маневрирования наших отрядов на линии мыс Каннон – мыс Миогане.

Из батарей группы Йокосука самой сильной и опасной является та, что расположена на острове Перри. Там в трех группах стоят еще две шнейдеровских 270-миллиметровки и четыре французских же пушки в 240 миллиметров. Еще двенадцать осакских того же калибра поставлены на батареях, расположенных практически в границах военного порта. Кроме названных там расположены и орудия меньших калибров, числом около тридцати пяти. Но в отношении указанных батарей мы рассчитываем, что наши гвардейцы окажут нам посильную помощь. Кстати, все их тяжелые орудия технически не могут быть развернуты в сторону суши, как, впрочем, и большинство легких…

Детали маневрирования и порядок отрядной пристрелки досконально изложены в имеющемся у вас приказе на бой, господа, поэтому я на этом моменте останавливаться не буду. Кроме того, если необходимо, Андрей Константинович, – Русин кивнул в сторону флагманского артиллериста Мякишева, – лично разрешит ваши сомнения. Но если у кого возникли вопросы, будьте добры, пожалуйста, чуть позже, я уже заканчиваю…

И наконец, пассивная оборона – мины, боны. Что касается последних, то имеется лишь три боновых заграждения. Первое – в районе таможенного отстойника для торговых пароходов в бухте Курихама, расположенной несколько южнее урагской. Второе – бон между Фортом № 1 и мысом Футцу. И третье – непосредственно на входе в порт Йокосуки. Первыми двумя при боевом планировании мы решили пренебречь, для ликвидации третьего подготовлена группа минных катеров-«газолинок».

Минные заграждения. По имеющимся сведениям, крепостное минное заграждение основного фарватера выставлено в две нитки. Первая протянулась от Форта № 1 к мысу Каннон и доходит до половины ширины водного пространства между этими двумя точками. Вторая идет навстречу ему от мыса Каннон на аналогичное расстояние. Если бы они шли точно навстречу, то сомкнулись бы и даже незначительно перекрыли друг друга. Однако минные нитки располагаются параллельно, с расстоянием между линиями постановки в четыре кабельтова. Японские лоцманы знают их расположение и проводят торговые суда по образованному минами Z-образному фарватеру. Береговые ориентиры, с помощью которых можно проходить этим фарватером, нам также известны, однако только для светлого времени суток и условий хорошей видимости. В обычном режиме минное поле отключается на день.

Мины выставлены с заглублением на полтора метра от поверхности в максимум отлива. Пункты управления расположены на Форту № 1 для восточной нитки и мысе Каннон для западной. Выставление обычных, контактных минных заграждений в районе предполагаемого маневрирования нашего флота в артиллерийском бою с батареями исключено в связи с большими глубинами.

Кроме того, имеется информация о наличии крепостных минных заграждений непосредственно перед охранным боном у входа в порт Йокосуки и между южной оконечностью острова Перри и южной же границей йокосукской портовой зоны. К сожалению, более точной информации об этих заграждениях нам получить не удалось.

Учитывая серьезность минной опасности, нами подготовлены шесть брандеров-прорывателей из числа крупных пароходов, захваченных нашими крейсерами. Применение деревянных понтонов, спускаемых по бортам, и заполнение главных трюмов пустыми бочками должно обеспечить им некоторую боевую устойчивость, во всяком случае, не допустить выхода из строя при первом же подрыве. Кроме всего прочего, они отвлекут на себя часть артогня вражеских батарей от наших боевых судов, что критически важно в завязке боя. Экипажи покинут их, запалив предварительно подрывные патроны, только после потери судами управляемости.

По вступлении прорывателей на боевой курс с их кормы через каждые двести сажен, прямо в струю, будут сбрасываться буйки с якорным устройством, аналогичным минному. Закрепление на самом буйке легкого двухметрового флагштока с красным вымпелом позволит идущим за ними боевым кораблям придерживаться пройденного прорывателями фарватера.

Теперь о составе сил Соединенного флота, с которыми нам предстоит встретиться. Пятидесятимильная зона перед входом в Урагский пролив по периметру патрулируется реквизированными флотом бывшими каботажными пароходами. Базируются они в бухте острова Осима. Вооружение их чисто символическое, но каждый оснащен станцией беспроволочного телеграфирования.

На Йокосуку постоянно базируется одна флотилия миноносцев в составе двенадцати кораблей. Они же привлекаются к таможенной и дозорной службе. Почти там же, у мыса Санеда, стоит и брандвахтенный пароход. По опыту Осаки мы знаем, что он, скорее всего, вооружен пушкой противоминного калибра и минным аппаратом.

К Йокосуке был приписан и отряд канонерских лодок, назначенных в охрану минного поля и входного бона Йокосуки. В него изначально входили три канонерские лодки устаревших конструкций и аналогичное авизо. Как известно нашему штабу, две из этих канонерок японцами потеряны в боях у Цзиньчжоу и Эллиотов. По имеющейся информации, в октябре 1904 года единственным местоположением такого корабля была дежурная бочка у прохода в боне, преграждающем доступ в Йокосукский военный порт. Авизо «Яэяма» служит посыльным судном между Йокосукой и Токио. Местоположение его неизвестно.

И теперь главная новость. В Токийский залив некоторое время назад прибыли три корабля из закупленных японским правительством за границей. По агентурным сведениям, это броненосные крейсера «О’Хиггинс» и «Эсмеральда», а также бронепалубный «Бланко Энкалада». Все они введены в доки. Бронепалубник – в Урагский, а броненосные – в доки № 1 и № 2 Йокосуки. Пришли они в сопровождении крейсера «Касаги». На данный момент мы не знаем, находится ли он в Токийском заливе или покинул его.

Если у вас, господа, есть вопросы, готов в рамках моей компетенции ответить на них. В части же, касающейся сухопутной операции, я уступаю право голоса моим уважаемым армейским коллегам.

– Спасибо! Вопросы к Александру Ивановичу, пожалуйста, господа.

– Способны ли чилийские крейсера оказать нам огневое противодействие?

– Оба дока расположены так, что не просматриваются со стороны акватории залива. Можно видеть лишь верхушки мачт стоящих в них судов. Соответственно, и с них нет возможности вести огонь по нашим кораблям. Из дока Ураги возможна стрельба лишь по ограниченной акватории Урагского залива: мешает рельеф местности. Кроме того, в случае нахождения судов в осушенных доках на клетках стрельба с них вряд ли возможна в принципе. Причина ясна: не только огонь орудий главного калибра, но даже и пальба шестидюймовок способны привести к перекосу корабля на клетках, разрушению или выпадению бортовых подпор с последующим заваливанием в док-камере корабля на борт. С одной стороны, это приведет к тяжелейшим повреждениям его корпусных конструкций, с другой, скорее всего, к невозможности продолжения стрельбы.

Не исключено, что японцы примут решение о заполнении доков. В Йокосукском доке № 1 наши корабли не доковались ни разу, и время заполнения его водой мы не знаем. В меньшем доке – № 2 – чинился как-то наш «Нахимов». Если судить по его вахтенному журналу, то от момента начала заполнения дока до отрыва корабля от клеток прошло пять часов. А выведен за ворота он был еще через четыре часа. Но это был единичный опыт.

Другое дело – Урага. Там наши суда бывали не раз, чаще только в Нагасаки. Заполнение урагского дока требует семи часов. Если учесть необходимость закрытия всех забортных отверстий в корпусе корабля, нужно добавить еще минимум три-четыре часа. А в случае вскрытия сальников гребных валов – сутки, не менее. Но, в любом случае, уже с момента всплытия корабля в доке его артиллерия может вести огонь.

Вывод: ограниченно боеспособными эти корабли нужно считать через десять-двенадцать часов с момента начала нашей атаки. Через сутки – вполне боеспособными. Это обстоятельство необходимо в первую очередь учитывать нашим гвардейцам. При штурме Йокосуки, если он затянется, японские моряки вполне смогут поддержать свою пехоту огнем. Как вы понимаете, орудия двух броненосных крейсеров – это очень серьезно. Отсюда вывод: доки необходимо захватить в первую очередь.

– Еще вопросы? Ясно… Слово – штабу флота. Михаил Павлович, будьте добры.

– Спасибо. С вашего позволения, господа, – приступил к изложению контр-адмирал Молас, деловито разложивший на столе поверх карты бумаги из чрева своего бездонного портфеля, – я сперва перечислю наши соединения и их командиров в соответствии с расписанием тактических групп, перед каждой из которых ставятся специфические задачи. Итак.

Отряд навигационного обеспечения. В состав его входят вспомогательные крейсера «Обь» и «Сунгари», а также шесть огневых брандеров-целеуказателей с тактическими номерами с № 07 по № 12. Их задача – на рассвете дня Х, время Ч-2, выброситься на побережье в двух пунктах. Во-первых, под маяками на створных мысах Урагского прохода, обеспечив таким образом предельную ясность для вхождения в залив наших ударных эскадр, а во-вторых, обозначить границы выбранной штабом зоны высадки десанта. Вспомогательные крейсера обеспечивают выполнение брандерами их задачи и принимают их экипажи.

Отряд захвата Форта № 1. В его составе четыре миноносца типа «Циклон» – № 209, 210, 211, 212 – и истребитель «Восходящий». Командует отрядом капитан 2-го ранга Александр Васильевич Колчак. Группа поддержки – крейсера «Жемчуг» и «Изумруд». На вооружении миноносцев с десантом автоматические полуторадюймовые орудия Максима и пулеметы аналогичной системы. Минное оружие снято.

На борту этих кораблей две роты морского спецназа по сто человек каждая под общим командованием капитана Балка. Задача – захват форта, приведение в небоевое состояние восточной нитки крепостного минного поля, подрыв орудий и боеприпасов форта, отход к главным силам флота либо действия по обстановке по указанию флагмана. Начало непосредственного штурма форта – время Ч-1, проход узости у Ураги – Ч-2, фактически через час после наивысшей точки прилива.

Крейсера по получении телеграфного сигнала о начале штурма атакуют отстойник транспортов за мысом Санеда, уничтожают брандвахту и находящиеся при ней миноносцы, затем проходят к Ураге и обстреливают находящийся в доке корабль. В случае необходимости оказывают поддержку эвакуации спецназа с форта. Затем действуют в соответствии с распоряжениями комфлота.

Отряд обеспечения прорыва состоит из шести брандеров-прорывателей. Имен собственных, как и брандеры-целеуказатели, эти корабли не имеют, только тактические номера с № 01 по № 06. Их задача – своими корпусами проложить фарватеры в минных полях. Первый – через минное поле в проливе, затем, если кто-либо из них еще останется на плаву, – через минное поле перед Йокосукой. В составе отряда восемь миноносцев типа «Сокол». Их задача – принять экипажи брандеров после выполнения ими задачи и отразить возможную атаку миноносцев противника. Отряду приданы шесть катеров-«газолинок» 4-го броненосного отряда с минами для подрыва бона у Йокосуки.

Учитывая крайнюю опасность операции, экипажи брандеров, а это крупные пароходы водоизмещением от 4200 до 7000 тонн, укомплектованы исключительно добровольцами. Мостики и трубы штуртросов заблиндированы от осколочных повреждений, в трюмы принят балласт для обеспечения должной осадки. Время прохода группой узкости у Ураги – Ч-1.

Теперь перехожу к корабельным ударным соединениям.

Первая броненосная эскадра. В ее состав входят: 2-й отряд крейсеров контр-адмирала Бэра – «Память Азова», «Паллада» и «Аврора»; 4-й броненосный отряд из трех ББО – «Адмирал Ушаков», «Адмирал Сенявин» и «Генерал-адмирал Апраксин», а также 3-й броненосный отряд в составе броненосцев «Ретвизан», «Князь Потемкин-Таврический» и «Наварин». Командует эскадрой и 3-м броненосным отрядом, одновременно являясь младшим флагманом флота, вице-адмирал Безобразов (флаг на «Потемкине»), 4-м броненосным отрядом – контр-адмирал Беклемишев (флаг на «Ушакове»). Эскадре приданы восемь истребителей-«невок» Коломейцева и Матусевича.

Задача эскадры – артиллерийская поддержка десанта спецназа на Форт № 1, подавление батареи на мысе Футцу, затем – действия по обстановке либо против группы батарей Каннон, либо против батарей острова Перри и Йокосуки. Эскадра выдвигается в Урагский пролив непосредственно за отрядом обеспечения прорыва. Время – Ч-0,5.

Вторая броненосная эскадра. В ее состав входят: первый отряд крейсеров контр-адмирала Грамматчикова – «Аскольд», «Богатырь», «Очаков» и «Олег»; первый броненосный отряд контр-адмирала Иессена в составе броненосцев «Император Александр III» (флаг), «Орел» и «Слава»; второй броненосный отряд контр-адмирала Матусевича в составе броненосцев «Цесаревич» (флаг), «Князь Суворов» и «Бородино». Эскадре приданы восемь истребителей, по четыре германского и французского типов, под командованием Римского-Корсакова и Шельтинга.

Контр-адмирал Иессен осуществляет общее командование эскадрой. Главной задачей ее является подавление батарей на мысе Каннон. Отряды следуют ко входу в залив за первой броненосной эскадрой с отставанием в милю, маневрируют отдельно. Порядок и способ пристрелки, господа, имеются в боевом приказе. Время открытия огня – час Ч.

Отряд обеспечения высадки. В его состав входят броненосец «Император Николай I», крейсера «Адмирал Нахимов», «Адмирал Корнилов», «Дмитрий Донской» и крейсер-минзаг «Амур». После установки на нем четырех пятидюймовок, снятых с «Боярина», он из транспортов несколько… вырос. Группе приданы два истребителя типа «невок» и восемь миноносцев-«соколов» Михаила Федоровича Шульца. Командует отрядом контр-адмирал Рейценштейн. Он находится в оперативном подчинении командующему транспортно-десантной группы. Задача отряда – артиллерийская поддержка высадки ГЭК, охрана его кораблей и плавсредств.

Транспортно-десантная группа. В нее входят все вспомогательные крейсера и транспортные суда, имеющие на борту войсковые части, их вооружение, припасы и десантно-высадочные средства, буксиры, госпитальное судно и семь транспортов-снабженцев. Флаг командующего группой вице-адмирала великого князя Александра Михайловича – на крейсере 1-го ранга «Светлана». Ему же придан «Алмаз» в качестве корабля связи. Задача группы – десантирование войск ГЭК, обеспечение выгрузки предметов вооружения и обеспечения, формирование «плавучего тыла» наземной операции. Время Ч всей операции – начало высадки десанта.

Штаб флота и его командующий вице-адмирал Руднев будут находиться на крейсере 1-го ранга «Варяг».

Не вдаваясь в частные детали, отмечу: главной задачей высаживающихся армейских подразделений на первом этапе операции является захват военного порта Йокосука. На втором – полное очищение полуострова Миура или вытеснение всех уцелевших японских военных к мысу Кен, если сдаваться те не пожелают. Нам ни лишняя резня, ни их прыжки в море со скал не нужны. А такое в средневековой истории у них случалось. Более важно уничтожение всего, что сохранилось от японской береговой обороны в районе мыса Каннон. На третьем этапе – занятие города Йокогама с целью уничтожения его портовой инфраструктуры.

Как вы знаете, во Владивостоке в настоящий момент готовятся к посадке на транспорты, выделенные для второй фазы операции «Дворцовый мост», войска второго эшелона в количестве двадцати пяти тысяч человек. Поэтому после успешного десантирования ГЭК все быстроходные вспомогательные крейсеры-лайнеры под эскортом выделенных крейсеров через двое суток должны уйти за ними во Владивосток.

Высадка второго эшелона должна осуществляться непосредственно в Йокосуке или Йокогаме. После чего будет принято окончательное решение о дальнейшей цели сухопутной операции, не исключая вступление во вражескую столицу. Цель этой акции двоякая. Политический аспект, полагаю, всем очевиден. Практический же – разрушение находящихся на побережье предприятий промышленности и портовой инфраструктуры. О штурме и занятии императорского замка речь не идет. Это недопустимо по политическим соображениям высшего порядка.

Уместно напомнить всем присутствующим, что адмирал Алексеев, дав нам добро на эту операцию, особо выделил один момент: никаких напрасных притеснений мирного населения, никакого насилия или, боже упаси, бессмысленных убийств. Таково требование государя. Никто не должен сказать после войны, что Белый царь отправил орду кровожадных варваров мстить всем японцам за дерзость одного их сумасшедшего полицейского…

Теперь, господа, я кратко доложу о задачах сил нашего Тихоокеанского флота, не задействованных прямо в предстоящем нам деле. Во-первых, в целях создания у японцев уверенности в неизбежности нашей высадки на юге Кореи отряд контр-адмирала Витгефта по пути из Порт-Артура во Владивосток обстреляет Пусан силами «Громобоя», «России», «Петропавловска» и «Полтавы». В результате мы сочетаем приятное с полезным. Корабли эти идут во Владик заканчивать ремонтные работы и пополнять свое вооружение. В океан их выводить мы не рискнули, но вот на проходе обстрелять Пусан – это им вполне по силам.

Также в начале их миссии обстрел южнокорейских портов запланирован для вспомогательных крейсеров контр-адмирала Егорьева, которым затем предстоит нечто совершенно немыслимое, если бы не находящаяся у них на борту флотилия торпедных катеров типа «КЛ». Катера кавторанга фон Плотто в согласованное с нами время – для этого развернуты вспомогательные крейсеры-ретрансляторы «Кама», «Индигирка», «Тунгузка», «Вилюй» и «Колыма» – атакуют главную базу японского флота Сасебо…

Из книги вице-адмирала РИФ А. В. фон Плотто «Торпедой – пли!»

Издательство «Наутикус», СПб, Берлин, 1917 г.

Крейсера контр-адмирала Егорьева подошли на видимость нашего сигнального поста на северном мысу бухты Воевода в 14:30. Поскольку все предметы снабжения, вооружения и горючее для катеров его «рысаки» приняли во время подготовки к операции непосредственно в главной базе, нам оставалось только выйти со своей секретной стоянки и, не теряя драгоценного светлого времени суток, обеспечить подъем и закрепление наших катеров на палубах своих носителей «по-штормовому».

Все было проделано четко, без какой-либо толчеи или сутолоки. Сказался как опыт наших многочисленных учений, так и привычное уже «мореходство» командиров и экипажей крейсеров. Через два часа с минутами, по сигналу с флагманского «Океана», все девять кораблей, включая два предназначенных на заклание у Сасебо быстроходных парохода, вытянулись в колонну и, имея на правом крамболе кровавую рану холодного зимнего заката, на двенадцати узлах легли курсом на западную оконечность острова Попова. Пройдя его и оставив слева по борту остров Рейнеке, адмирал почти в темноте склонился на генеральный курс, выводящий нас к оконечности Корейского полуострова.

К утру стало понятно, что предосторожности по закреплению наших катеров были как нельзя кстати: ветер и волнение достигли силы шторма. Вскоре нас известили, что Евгений Романович принял решение вместо обстрела Пусана идти на запасную цель – Порт Лазарева. По времени это позволяло сэкономить около пяти часов и предусматривалось планом операции на случай, если погода выкинет сюрприз.

Перештормовав сутки, к гавани подошли около 10:00 следующего дня. Погода несколько наладилась. Волнение в открытом море было уже не выше трех баллов при видимости порядка пяти миль. С учетом возможного минного заграждения, впереди артиллерийских кораблей были поставлены прорыватели. Следуя за ними, три крейсера, а именно «Рион», «Днепр» и «Ангара», по высокой воде прошли островным проливом к порту и, выйдя из-за мыса Карума, около часа обстреливали причалы, оказавшиеся в порту два небольших каботажных парохода и несколько парусников-джонок. Пароходы и три парусника в итоге затонули. Еще одна шхуна сгорела на плаву, а две другие сподобились стать на мель. Добивать их не стали из-за ухудшавшейся видимости: вновь пошел дождь. На берегу были разрушены и местами горели склады.

По возвращении ударной группы мы быстро построились и, никого не встретив, удалились в сторону Японии. Затем, уже в сумерках, легли курсом на пролив Крузенштерна. Теперь ничто уже не отвлекало наш отряд от выполнения основного задания. После ужина офицеры штаба крейсерского отряда и нашей флотилии по приглашению контр-адмирала собрались у него в салоне, дабы в последний раз обсудить все пункты нашего плана, высказать все возможные сомнения и вопросы, дабы коллективно их разобрать.

Конечно, то, что предстояло одновременно с нами сделать главным силам Тихоокеанского флота у Токийского залива, было, несомненно, куда более сложным и масштабным предприятием. Однако по дерзости и риску задача, поставленная отряду контр-адмирала Егорьева, была в своем роде уникальна.

Нам предстояло атаковать главную базу вражеского флота, прикрытую береговой артиллерией, боном и минным полем. Напасть на базу, в которой находилось минимум два новейших броненосца и пять броненосных крейсеров, не считая судов меньшего размера, от бронепалубного крейсера до миноносца. Сделать это должны были двадцать восемь моторных катеров и два символически вооруженных транспорта, чьим тыловым обеспечением были семь вспомогательных крейсеров, едва ли способных устоять всем скопом против одного приличного бронепалубного крейсера.

Зная, что будет совещание у адмирала, я еще до обстрела Порта Лазарева вызвал на флагманский «Океан» командиров 2-го и 3-го дивизионов моей флотилии – лейтенантов Вырубова и Гаршина. В состав каждого из наших трех дивизионов входило по девять катеров типа «КЛ». Первый предстояло повести в бой мне. Как любят говорить военные профессионалы, «каждый солдат должен знать свой маневр». Для этого и разрабатываются оперативные планы, и важнейшим материалом к их составлению служит опыт предыдущих операций сходного назначения. Но применимо к нашему случаю об особом богатстве такого опыта говорить, увы, не приходилось.

Если вынести за скобки события американской гражданской войны и подвиги наших катеров на Черном море и Дунае в войне с турками, то остается ночной бой японских миноносцев против укрывшейся в Вэйхае китайской эскадры адмирала Тинга. История же текущей войны с Японией к этому моменту дала лишь два эпизода, несколько подобные тому, что предстояло нам. Это атака японских контрминоносцев на нашу артурскую эскадру в первые часы войны, опять же ночная, и атака на гавань Осаки отряда контр-адмирала Беклемишева. По аналогии с последней штабом флота при участии офицеров флотилии торпедных катеров и было принято решение на проведение операции «по-зрячему», при свете дня.

Причина такого решения базировалась на нескольких моментах. Во-первых, мы тривиально не знали, где именно находятся наши цели. Ведь кроме собственно базы Сасебо конфигурация залива включала в себя ряд заливов поменьше и как минимум две известных якорных стоянки. Обшаривать все это в темноте, не видя, прикрыты ли корабли сетями и бонами, рискуя выскочить на случайный камень на тридцатиузловом ходу? Да, вести по нам прицельный огонь будет несоизмеримо труднее. Но вероятность уверенного поражения целей снижалась до уровня, ставящего под сомнение сам смысл операции.

Во-вторых, попадание в наши катера, входящие в залив на высоких скоростях, снарядов с береговых батарей было возможно лишь случайное. Причина – отсутствие на их вооружении скорострельных орудий. Батареи эти располагались в двух группах. Первая – на южном мысу при входе в залив из открытого моря. В ее составе имелись по восемь 280-миллиметровых гаубиц и 240-миллиметровых пушек производства Осакского арсенала, шесть пятидюймовок французского производства с длиной ствола в 30 калибров и восемь крупповских 90-миллиметровок.

Вторая непосредственно прикрывала вход в базу Сасебо. На ее вооружении были весьма грозные для больших кораблей шесть шнейдеровских 240-миллиметровок, четыре осакские гаубицы калибром в 280 миллиметров, шесть крупповских в 150 миллиметров и двенадцать 90-миллиметровых пушек.

Конечно же, главную опасность представляли для нас скорострельные орудия боевых кораблей Соединенного флота – непосредственных целей нашей атаки. Элементарные расчеты показывали, что потери наши от их огня могут составить от одной трети до половины участвующих в деле катеров. Но холодный смысл военной целесообразности доказывал, что даже уничтожение всех наших катеров ценой потопления одного-единственного неприятельского броненосца оправдает вложенные в эту операцию силы и средства. Такова арифметика войны.

Мы же были полны энтузиазма, несмотря на безусловное понимание степени риска, на который идем. «Прогнав» еще раз предстоящее дело и удостоверившись, что нездоровых физически и душевно в экипажах катеров нет, Егорьев отпустил нас готовиться.

Миновав пролив Крузенштерна, отряд крейсеров специального назначения пошел строго на вест, встретив рассвет на подходе к Квельпарту. Это уводило нас с оживленной судоходной трассы Шанхай – Нагасаки, а находившийся севернее остров как бы прикрывал собой от судов на линиях Нагасаки – Циндао и Нагасаки – Вэйхай. Встреч, однако, избежать не удалось. Наши сигнальщики видели несколько парусников и два парохода. Конечно, с них нас могли опознать, но пока это укладывалось в рамки наших планов.

На этот случай мы весь световой день малым ходом шли в направлении Шанхая. И лишь в вечерних сумерках, когда риск внезапного обнаружения сократился, адмирал сначала перестроил наши корабли в две колонны, затем мы уменьшили интервалы и, подняв скорость до четырнадцати узлов, резко изменили курс, направляясь к южной оконечности архипелага Гото.

На всем протяжении нашего пути от пролива Крузенштерна погода вполне благоприятствовала нашему предприятию. Волнение менялось от трех до полутора баллов, облачность была переменной: то вдруг выходило ненадолго солнце, то мглистые рваные облака как бы опускались ниже, и принимался небольшой дождь, ограничивая видимость тремя-четырьмя милями. Но все же большую часть перехода к островам Гото и вокруг них, огибая с юго-запада, мы шли под сереньким неприветливым небом, милях в семи сливающимся с туманным горизонтом. Причем нам пришлось сделать изрядную петлю к югу: пришедшая от комфлота телеграмма, переданная через линейку малых вспомогательных крейсеров-ретрансляторов, отсрочивала нашу атаку на сутки…

За два часа до начала рассвета 14 февраля без каких-либо дополнительных сигналов с флагмана на кораблях была объявлена боевая тревога. Было 04:30 по местному времени. По расчетам штурманов мы находились в тридцати милях от островов Митикошима и Икушима, к юго-западу от объекта нашего предприятия – залива Сасебо. И значит, через полтора часа наши катера должны были быть спущены на воду, дабы устремиться к своей цели.

Вся подготовка и последние проверки были выполнены накануне, так что команды катеров имели возможность прекрасно выспаться. Завтракали, как у нас повелось, все вместе: и офицеры, и унтер-офицеры. Рядовых в командах «каэлок» не было. Согласно секретному приказу вице-адмирала Дубасова, все они были отобраны исключительно из охотников, или, как обычно говорят сегодня, добровольцев. Как малочисленность самих команд катеров (а в экипаже было всего девять человек, из которых трое – офицеры), так и общий характер предстоящих операций сближали людей. Кроме того, долгое время нашей жизни под личиной пограничников способствовало некоторому отходу от сложившихся флотских традиций. Командование, зная, какого характера миссии нам предстоят, к нашей бурсе относилось с пониманием и снисхождением.

Позавтракали в своем отдельном салоне, благо размеры и удобства наших крейсеров-носителей это позволяли. Затем так же вместе сходили на молитву… Сказать, что мы не нервничали, я не могу. За себя, по крайней мере, должен сказать однозначно. Но волнение, обычно присущее человеческой природе в такие моменты, у меня пересиливалось грузом ответственности за всю операцию, за действия моих торпедных катеров и их команд. В то утро я молился столь истово, как никогда до и никогда после того памятного дня. Я просил у Бога не за себя, а за всех тех, кого мне суждено было повести к Сасебо…

И вот время пришло. Команды катеров построены на спардеках лежащих в дрейфе крейсеров. Сами «каэлки» вывешены за борт. Низкое, начинающее заметно бледнеть небо. Вокруг в предутренней мгле едва угадываются темные массы островов. Почти на траверзах «Океана» – Митикошима и Икушима. Впереди – Матсушима. Там, за ним, берег Кюсю, который выведет катера прямо к горлу залива, в глубине которого наша цель – Сасебо.

Контр-адмирал Егорьев, пройдя перед нашим коротким строем, остановился… До сего дня помню я сказанные нам Евгением Робертовичем совсем не казенные слова.

– Дорогие мои… Напутствуя вас сегодня, в успехе дела уверен абсолютно! И вы, и ваша техника готовы для него вполне. Об одном жалею – что стою сейчас перед вами вместо Степана Осиповича. Как много сил и души отдал он для того, чтобы день этот пришел! Так пусть же ваша храбрость и ваша слава будут самой целебной повязкой на его тяжкие раны! Пришла пора поквитаться за позор первой военной ночи Артура! Добейте супостата в его логове! С Богом! Вперед, тихоокеанцы! В добрый час…

Короткое, мощное «Ура!». Подаю команду… И вот мы на борту нашего «Ноль седьмого». Вывалены до упора шлюпбалки. Под отдаляющееся урчание мощных лебедок приближается снизу холодное влажное дыхание моря. Мимо лица ползут вверх ряды заклепок крейсерского борта. Тускло поблескивают позади рубки гладкие тела мин Уайтхеда. Лица у всех вокруг серьезны и сосредоточены. Негромко, на холостых, рокочут прогретые моторы. Шлепок первой волны снизу. Катер ощутимо качнуло.

И вот тали отданы. Отваливаем. Сверху, перегнувшись через фальшборт и леера, высунувшись по пояс из иллюминаторов, товарищи наши машут руками, бескозырками, желают удачи… Выхлоп в воду. Скорость десять узлов…

Через несколько минут, деловито урча моторами, наши катера в трех компактных колоннах уже идут к мысу Ничисоноги. Мой «Ноль седьмой» в голове правой. От этого мыса нам предстоит идти по постепенно сужающемуся с трех до одной мили проходу, имея слева острова архипелага Митикошима, а справа – возвышенное побережье Кюсю.

Между тем рассвет уже вступает в свои права, над морем висит неплотная сырая предутренняя дымка. Видно, как сзади, дав ход, начинают разворачиваться наши «матки», егорьевские «рысаки». На приближающейся суше пока рассмотреть ничего невозможно. Не видно ни единого огонька. Слегка покачивает. Но в общем погода как по заказу. Даже невольно кажется, что мы снова у Бьерке.

Теперь самое время рассказать о том, почему в атаку были наряжены двадцать восемь катеров, а не все тридцать, что мы имели, и куда так заторопились наши крейсера. Дело в том, что на два последних катера типа «КЛ», оставшихся сейчас на борту «Риона», было возложено участие в особой миссии. По имеющимся у нас сведениям, вход в залив, имевший в ширину семь кабельтовых в узкости, именно там и был перегорожен плавучим боном, имевшим входные ворота для пропуска судов и кораблей. Подробностей его устройства и то, в какой именно его части устроены ворота, мы не знали. Проломить его было не под силу даже миноносцам, тем более катерам, поэтому для возможности наших успешных действий в заливе препятствие это должно было быть предварительно разрушено.

Именно поэтому в состав нашего отряда входили два брандера-прорывателя из числа конфискованных по решению Владивостокского призового суда пароходов-контрабандистов. Оба они имели тоннаж в пределах четырех-пяти тысяч тонн и достаточно мощную машину, позволявшую им легко поддерживать четырнадцать узлов. Для исполнения задуманного вполне должно было хватить и одного такого корабля, второй был страховкой. Сама же задумка была проста и логична: брандер должен был протаранить бон в проливе, желательно в самом слабом его месте – в воротах.

С учетом того, что их обычно охраняет брандвахта, а возможно, и один-два миноносца, на эти пароходы поставили по две автоматических полуторадюймовых пушки системы Максима, неплохо зарекомендовавших себя у Осаки. Трюмы пароходов были забиты пустыми бочками и тюками с хлопком, что должно было дать им возможность подольше продержаться на воде даже с минными пробоинами. Борта вдоль котлов и машины были блиндированы от осколков и мелких снарядов увязанными в три ряда бревнами, а командирский мостик даже котельным железом и матросскими койками.

Перед самой атакой большая часть их экипажей должна была перебраться на крейсер. На борту оставались механик, кочегары, расчеты «максимов» и три офицера на мостике – всего около двадцати человек. Все – специально вызвавшиеся для этой миссии. Роль двух приданных брандерам «каэлок» и заключалась в их спасении, поскольку шансов выйти целым из этого предприятия у парохода-брандера было немного, вернее, практически никаких.

Поэтому сейчас, пока все остальные крейсера отходили в точку рандеву, где нам предстоит собраться по окончании операции, «Рион», сопровождая брандеры, двигался, обходя с севера острова Митикошима, к горлу Сасебского залива. В четырех милях от него он примет на борт большую часть экипажей брандеров, после чего пароходы и два приданных им катера пойдут к бону самостоятельно.

Командуют этими пароходами лейтенанты Александр Иванович Тихменев с «Трех Святителей» и Михаил Павлович Саблин с «Осляби». Оба вызвались на это дело добровольно. Броненосец Тихменева стоит в ремонте в Артуре, а «Ослябя» интернирован в Вэйхае. Саблин съехал с него до этого, придя в Артур на одном из наших крейсеров. Оба отважные, молодые. Под стать им их экипажи, от рулевого кондуктора до кочегара. Какое будущее ждет их?

А что в это время происходило у японцев? Информацию об этом мы получили только после окончания боевых действий, но для понимания читателем дальнейших событий уместно привести ее здесь. Штаб Соединенного флота имел агентурную информацию как о выходе в море основных сил нашего флота и ГЭК из Артура и Владивостока, так и о последовавшим за ним уходом крейсеров Егорьева. Главными целями нашей операции они считали либо порты на юге Кореи, либо остров Хоккайдо.

В первом случае войска Оямы, сконцентрированные в районе границы Маньчжурии и Кореи, оказывались между молотом и наковальней, а кроме того лишались подвоза предметов снабжения и продовольствия. Что в условиях нашего господства на море вело к неизбежному и скорому поражению Страны восходящего солнца. Во втором, несмотря на определенную затяжку боевых действий, Россия могла бы в итоге претендовать на значительные территориальные приобретения, подкрепленные штыками ее солдат. Но быстро свершиться все это не могло.

Второй вариант – возможно, и большее зло, но с отсрочкой по времени, – был признан японским военным руководством в данный момент менее опасным, чем первый. Тем более что они уже активно работали над проблемой завершения войны внешнеполитическими средствами, полагаясь на вмешательство международных посредников. Поэтому в Токио считали необходимым любой ценой помешать нам осуществить высадку армейских сил в порту Пусан или гавани Мозампо. Гензан, или Порт Лазарева, также был под угрозой, но, учитывая состояние сухопутных коммуникаций, высадка там считалась в штабе Соединенного флота менее вероятной.

Получив информацию об обстреле Гензана нашими «рысаками», а затем на следующий день Пусана – броненосцами и большими крейсерами Витгефта, причем с тралящим караваном впереди, японцы окончательно уверовали в то, что десант в Корею неизбежен. В отряд Вильгельма Карловича входили идущие из Порт-Артура во Владивосток для окончательного ремонта «Полтава», «Петропавловск», «Громобой» и «Россия», а также сопровождающие их два минных крейсера и несколько миноносцев.

В итоге новый командующий Соединенным флотом вице-адмирал Ямада Хикохачи получил приказ вывести в море все боеспособные корабли для нанесения удара по русским транспортам с десантом, причем удара обязательно эффективного. Его кораблям было предписано атаковать наш десантный отряд, невзирая ни на какие потери, вплоть до таранов и потери всех участвующих в акции японских кораблей от огня русских сил эскорта. Главное – потопить транспорты, не дать высадиться гвардейцам.

И логику такого решения можно понять. Пришедшие в качестве подкреплений японского флота новые корабли погоды уже не делали: некого было подкреплять. Сами же эти два броненосца и несколько крейсеров были несоизмеримо слабее соединенной мощи нашего ТОФ. Их гибель ценой нескольких боевых кораблей у нас или существование за спинами береговых артиллеристов, бонами и минными полями баз для Японии ничего решительно не меняло. Но вот гибель их с разменом на наши транспорты с десантом, утопление многих тысяч наших солдат и офицеров с техникой и вооружением – совсем другое дело! Это давало выигрыш времени в надежде на активизацию международных посредников и вспышку негодования в России, а значит, на несколько лучшие условия мира.

В итоге, в дополнение к сосредоточенным на островах Цусима минным флотилиям и кораблям контр-адмирала Катаоки, вице-адмирал Ямада готовился лично вывести к северному побережью Кореи первую боевую эскадру в составе двух броненосцев, четырех броненосных и трех бронепалубных крейсеров. Еще один броненосный крейсер типа «Гарибальди» и один бронепалубник все еще находились в сасебских доках. Не успевали поучаствовать в этой самоубийственной операции и все три крейсера – два броненосных и один бронепалубный, – находившиеся в доках Йокосуки и Ураги. Выход собранных под флагом Ямады сил из Сасебо был запланирован на десять часов утра.

Однако он так и не состоялся. Так было судьбе угодно распорядиться, что в этот же самый день, но тремя часами раньше началась наша атака на главную японскую военно-морскую базу, ставшая последним драматическим актом морской войны всей дальневосточной кампании. Когда в Токийском заливе корабли адмирала Руднева штурмовали бастионы Йокосуки, японскому флоту противопоставить им было практически нечего…

Глава 7. Черные корабли. Третье пришествие

Токийский залив, Токио. Февраль 1905 года

Облачная пелена на востоке начала слегка сереть. Светает…

Шиба Като вздохнул. Он заступил на пост три с половиной часа назад. Скоро ему предстояло сменяться. Дождевик вполне сносно держал влагу, винтовку он укрыл полой, так что особо тщательно чистить не придется. Но эта вселенская сырость все-таки доставала…

Солдат империи. Сейчас – часовой. Затянув поплотнее капюшон и время от времени посматривая вокруг себя, Като неторопливо промерял шагами границы своего поста. Сто двадцать шагов вдоль бруствера в одну сторону. Поворот. Сто двадцать в другую. Поворот. Три 280-миллиметровых гаубицы под бесформенными брезентовыми чехлами впереди. Поворот. Три гаубицы позади…

Бетон потерны и бруствера. Темная, почти черная вода внизу. Плеск волн. Шум ветра. Шорох дождя…

Ползущий по часовой стрелке молочный, перечеркнутый строчками летящих капель конус прожектора ближнего обзора. Где-то там, метрах в пятистах, маленькие серебристые гребешки волн в бледном пятне. Желтые лампы по сторонам внутренней пристани. Красный фонарь на конце волнолома…

Зимой или в плохую погоду капитан Вакабэ менял караульных каждые четыре часа, дабы не вредить здоровью солдат, а главное, чтобы ощущение дискомфорта от холода и сырости не отвлекало их внимание, притупляя бдительность. Хотя, если честно говорить, эти самые внимание и бдительность притупились уже достаточно давно: их усиленная охранная рота несла караул на форту Дайити уже больше года. Их вместе с пулеметной командой перевели сюда еще в декабре 1903-го. Вначале было трудно: самим пришлось вместе с наемными рабочими строить себе казарму, поскольку жилые помещения искусственного острова были рассчитаны на размещение полного штата артиллерийской прислуги, минеров и всего лишь взвода пехоты.

Однако, слава богам, все трудности были преодолены успешно. С офицерами им повезло: что капитан Вакабэ, что оба лейтенанта, Хиро и Танигучи, были вполне спокойными людьми, лишенными излишнего снобизма или бессмысленной злобности. Избивали солдат в их роте только за серьезные провинности, а вместо обычного сержантского мордобоя офицеры ввели в практику наказание битой, как принято на флоте. Конечно, пятая точка болела после этого жестоко, но зато «портрет» и зубы при экзекуциях не страдали.

Муштрой и беготней с полной выкладкой их командиры солдат особо не доставали. А то, что регулярно заставляли практиковаться в стрельбе, знании помещений и вооружения форта, а также силуэтов военных судов, как своих, так и неприятельских, так на то и война. Одним словом, рядовой Като был вполне доволен как начальством, так и течением своей службы, размеренным и спокойным. Что не могло не радовать, особенно после того как из Маньчжурии стали приходить все более печальные вести о больших потерях в армиях маршала Оямы.

Но, несмотря ни на что, уверенность в победе над северными варварами прочно обосновалась в дружном коллективе его 2-й роты 4-го охранного полка. Артиллеристы, их соседи по форту, а фактически его полноправные хозяева, в большинстве своем также разделяли мнение пехотных, как и минеры с торпедистами. Но только до того черного дня, когда до них дошло известие о страшном разгроме японского флота.

Вначале было объявлено, что было морское сражение, в котором обе стороны имели потери. Японцы – незначительные, а русские потеряли несколько больших кораблей. Сперва все радовались. Потом…

Потом, кажется, дней через шесть или семь это было, вернулся на катере из Йокосуки артиллерийский подполковник Хонда, заместитель коменданта форта. Офицеры затворились у себя и очень долго не выходили, шумели и спорили о чем-то. С солдатами взвода Като даже не провели тогда положенное занятие по стрельбе.

Вечером же, когда офицеры довольно много выпили, стоявший на посту у бруствера над внутренней пристанью форта Като оказался свидетелем неожиданного происшествия. Расположенная неподалеку стальная дверь в цоколе потерны вдруг распахнулась, и из нее выскочил капитан-лейтенант Арима, командовавший батареей крупнокалиберных минных аппаратов. Вид у него был сумасшедший. Он кинулся к себе, где, как потом говорили, хотел сделать сэппуку офицерским мечом. Но другие офицеры успели вовремя. Его скрутили и посадили на время под арест.

С того вечера среди солдат начали ходить разные мрачные слухи, которые обрели под собой вполне конкретные основания, когда капрал Овада, вернувшись из увольнения, привез с собой переписанную статью из запрещенной газеты. Под большим секретом он показал ее и кое-кому из рядовых. Из статьи под названием «Гибель морского дракона» следовало, что Соединенный флот не просто потерпел поражение, а наголову разгромлен! Япония потеряла практически все свои лучшие корабли, командующий тяжело ранен, погибли несколько адмиралов и с ними около шести тысяч человек моряков…

Вскоре Оваду изобличили. Его жестоко избили, судили и разжаловали в рядовые. Лейтенант Хиро, зачитавший приказ и лично сорвавший лычки с формы бывшего капрала, разъяснил солдатам, что, несмотря на поражение флота, потери его будут в ближайшее время восполнены, а на боеспособности армии и неприступности береговой обороны они и вовсе никак не сказались. А за распространение паникерских настроений приказано предавать военнослужащих военно-полевому суду. И что Оваде еще зачли его былые заслуги…

Конечно, старого товарища было жаль, тем более что вскоре его списали с форта. По намекам офицеров можно было понять, что дальнейшая служба тому предстояла в Маньчжурии или Корее. Печально. Там он может погибнуть, а значит, они, возможно, больше уже никогда не увидятся. Жаль… Но к чему сожаленья, когда твоему товарищу выпадает честь отдать жизнь в бою за императора! В конце концов, это же высшее счастье для любого воина Страны восходящего солнца, а не только для офицеров-самураев.

Но кто бы и что бы ни говорил, рядовой Като был твердо убежден в том, что война закончится победой его страны. Просто достичь ее будет труднее, продлится это испытание дольше, и жизней японцам придется отдать больше, но на то воля богов. Как уверен он был и в неприступности крепости Токио, защищенной могучими береговыми артиллерийскими и торпедными батареями, а также управляемыми минными полями. Ведь на некоторых из этих батарей стояли пушки много более мощные, даже чем грозные 280-миллиметровые гаубицы их форта…

Занятый своими мыслями Като неторопливо вышагивал вдоль бетонного парапета, когда нечто неожиданное привлекло его внимание.

«Интересно… Что это там у нас наверху? Прожектористы закопошились. И куда поворачивают? Ясно, в сторону залива. В сторону столицы, стало быть. Зачем? Так… Похоже, у нас сегодня гости прямо с утра. Кого принесли морские демоны в такую рань?»

Като во все глаза смотрел, как из темноты за входным брекватером, неспешно материализуясь из бесформенной черной массы, проявился контур миноносца…

Большой миноносец. Французского типа. Вот прожектор зацепил его. Вернулся. Осветил… Да, точно, поворачивает к нам.

Прожектор скользит дальше – там еще один. Иероглифы на борту пока не разобрать: дождь смазывает картинку… Так-так-так… Сверху застучал сигнальный ратьер – это моряки запрашивают позывные. Непонятно только: неужели они и вправду к нам швартоваться собрались? Ну дела! Вместо второго миноносца семафор заморгал откуда-то из темноты, много правее первого. Значит, их даже не два…

Прожектор метнулся в темноту, нащупывая источник морзянки. И в этот момент Като увидел внизу, прямо под собой, подходящий к стенке пристани прямой, как топор, нос миноносца. Вот он уже весь тут, на виду… На его борту несколько человек в морской форме деловито возились со швартовыми концами.

– Стойте! Кто вы такие? – выкрикнул сверху Като.

– Доложи командиру, часовой, что швартуется четырнадцатый дивизион миноносцев! Мы простоим у вас до одиннадцати часов утра, а потом уйдем на сопровождение армейских транспортов в Корею. Они задержались с выходом из Токио, что-то еще догружают. Если спросит, кто командир, передай: капитан третьего ранга Сакураи. Твой командир должен меня знать! У нас для него найдется прекрасное саке, скажи, что мы его приглашаем к нам на миноносец… – На мостике кораблика раздался негромкий смех нескольких человек. – И поторопись, а то наш боцман оприходует твою задницу… битой! Он у нас большой мастер по части этой лечебной процедуры!

Като, переваривая услышанное, силился сообразить, что же ему нужно делать? Узнать у прибывших моряков, следует ли ему бежать именно к капитану Вакабэ или их предложение касается самого полковника – коменданта форта? Или же… немедленно выстрелить в воздух и заорать «Тревога!», как того требует устав и наставления при нарушении границы поста…

Наверху у прожектористов тоже возникла какая-то непонятная суета. Кто-то стремглав бежал вниз по лестнице. Луч прожектора дернулся и начал быстро опускаться вниз, прямо на швартующийся миноносец, но до него так и не дошел…

Пока Като слушал, что кричали ему снизу моряки, их корабль успел продвинуться вдоль пристани почти на корпус и притерся к кранцам бортом. Выскочившие на стенку матросы ловко опутывали кнехты швартовыми концами. А сзади, из темноты и дождя за его кормой, уже показался нос второго миноносца…

Внезапно на палубе первого, позади мостика, на котором стояли офицеры, там, где горбатились укрытые чехлами минные аппараты, возникло какое-то неуловимое движение, а затем сразу в нескольких местах вспыхнула россыпь малиновых огоньков. Раздались негромкие, похожие на отрывистый кашель хлопки. В воздухе что-то сверкнуло. Сзади сверху раздались дробные удары, звон разбитого стекла. Прожектор внезапно погас. Кто-то хрипло вскрикнул…

И в тот же момент, даже долей секунды раньше, безжалостный двойной удар в плечо и в лоб отбросил рядового Шиба от парапета…

Тело часового еще не успело грузно плюхнуться в лужу на бетоне, как из-под откинутых брезентов на палубах миноносцев выплеснулось несколько десятков фигур в черной одежде, чем-то неуловимо напоминающих небезызвестных воинов ночи – ниндзя. У тех, кто был впереди, в руках были пистолеты Браунинга, но с каким-то необычно длинным, массивным стволом. На боку у них были закреплены большие кобуры маузеров. У бойцов остальной группы были также отнюдь не привычного вида винтовки. Только взгляд профессионала смог бы мгновенно узнать автоматические ружья системы Мадсена.

Второй часовой, чей пост располагался значительно дальше от пристани, уже вскинул винтовку для предупредительного выстрела, когда пуля снайпера, выпущенная из любовно оттюнингованного карабина Маннлихера, так же как и пистолеты Браунинга, снабженного глушителем, заставила его выронить оружие и безжизненным кулем поползти вниз по парапету.

И только третий, самый дальний часовой, убедившись, что происходит нечто непонятное и зловещее, успел сделать то, ради чего, собственно, и заступал на пост. Преодолев неизбежную секундную растерянность при виде своего коллеги, только что стоявшего под фонарем, разделяющим границы их постов, а теперь безжизненно сползающего по бетону бруствера с ритмично бьющей из простреленной головы темной струей, он вскинул к плечу «арисаку» и с криком «Тревога!» нажал на курок.

Второй раз выстрелить он уже не успел. Пуля, выпущенная из карабина снайпера, вошла ему в переносицу, прямо между глаз. Между его кончиной и гибелью рядового Като Шиба прошли семь секунд. А умер он в тот самый момент, когда ловкая рука, одетая в черную перчатку, у которой почему-то отсутствовали три пальца – большой, безымянный и указательный, легла на ручку двери караулки, напрямую сообщавшейся с казармой охранной роты…

– Ох, сплоховал я, робяты. Успел шмальнуть, чертяга! – выразил вслух недовольство собой бывший сибирский охотник, затем казак, а сейчас унтер-офицер спецназа Российского императорского флота Кондрат Медведский.

– Не жури себя, Медведушка, Василий Александрович с первой ротой уже наверху. Стал-быть, все в порядке! Времени у япошек уже нет, а щас и мы подсобим! – весело крикнул другу тащивший вместе со вторым номером своего «максима» Зиновий Храмов, также бывший казачий подъесаул и кавалер двух Георгиев.

Спустя пару секунд со стороны потерны глухо заухали взрывы гранат, раздались чьи-то отчаянные вопли, визг… Заглушая крики, затрещали автоматические маузеры, ударили короткими очередями «мадсены», завел свое монотонное «ту-ду-ду-ду» станковый пулемет. Тем временем к борту первого миноносца уже швартовался еще один. Новые фигуры в странной черной одежде вспархивали по ступеням на бруствер батареи Форта № 1…

* * *

«Варяг» и «Светлана», уравняв скорости, шли метрах в двадцати друг от друга. Руднев, переговаривавшийся с великим князем Александром Михайловичем, окинул взглядом горизонт. Дождь постепенно слабел, туман рассеивался, поэтому видимость составляла порядка четырех с половиной миль. Впереди начала смутно угадываться темная полоса побережья. Со стороны суши тянул ровный, совсем не холодный ветер, подгоняя длинную, пологую волну…

Полтора балла – относительно спокойно для этого времени года. Как верно только что подметил Коробицын, «нужно ловить момент».

– С подветренного борта посадка людей и выгрузка лошадей вообще не должна вызвать вопросов. Скорее готовьтесь к постановке, Александр Михайлович, и так почти на час отстаем от графика. А мы побежим вперед, посмотрим, что у нас на берегу…

«Варяг», дав двадцатиузловой ход, быстро отдалялся от «Светланы». Слева постепенно уходили за корму громады вспомогательных крейсеров-лайнеров. Понтоны на бортах спущены почти до самой воды, якоря вытравлены из клюзов к постановке, такелаж грузовых кранов уже обтянут. Значит, первые грузы уже застроплены. Вывалены за борт шлюпбалки с плашкоутами, катерами, спущены трап-сети. На палубах в новой полевой форме цвета хаки толпятся офицеры и рядовые первой волны десанта. Все с выкладкой, при оружии. Офицеры отдают честь, солдаты машут касками…

Вот транспорты с кавалерией. Казаки сводной Донской дивизии тоже готовятся. По четыре сотни от 19, 20, 22, 24, 25 и 26-го полков, под общим командованием Телешова. С ним полковник Медведев, войсковые старшины Багаев, Пахомов, Попов. Артиллеристы 2, 3, 4-й Донских казачьих батарей. Там же три новые батареи, укомплектованные сибирскими казаками-охотниками из артиллеристов с нашими пушками Барановского.

Трюмы вскрыты, слышно ржание: лошади почуяли близость берега или им просто передалось деловитое напряжение окружающих людей. Ну да, наверное, ведь седла подвязали уже. Где-то там оглаживает, успокаивает своего гнедого молодой казак 2-й сотни 26-го полка Семен Буденный, получивший своего первого Егория в Маньчжурии… Плашкоуты для перевозки коней по воде ведут за собой на буксире. Кстати, на некоторые уже сгрузили тачанки. Интересно, когда они успели? Стало быть, одесситов не зря у Щербачева выпросил…

И все же казаки – народ особый, лихой… Руднев улыбнулся в усы, вспомнив ту обструкцию, которую ему устроили казачьи командиры сразу по прибытии во Владивосток. С фронта, видишь ли, их сорвал! Супостата рубить не даю! Так и пришлось Медведеву под страхом Божьей и царевой кары рассказать, куда идем. С той минуты порядок в обучении и погрузке на транспорты у казаков был идеальный. Посмотрим, как в деле. Не перегнули бы палку. Широкая, добродушная улыбка Попова и его заверение: «Казак с гражданскими не воюет. Ну, можь, разок нагаечкой, коль шибко непонятливые…» – врезались в память. «А кулачище у самого почти с мою голову, блин. Нагаечкой…»

На фалах под реем фок-мачты «Варяга» развеваются на ветру флаги сигнала: «Россия ждет победы! С нами Бог!»

«Почему молчит Василий? Почему молчит?.. Чьи были телеграммы полчаса назад и кто их глушил? Господи, сколько же здоровья на все это надо…» Руднев нервно измерял шагами верхний мостик. Сигнал с «Сунгари» получен уже сорок минут как. Просто три семерки, без позывных, без адресата. Никто не забил. И все, маховик операции запущен, а от Балка пока ни ответа, ни привета. Как? Что?.. Но пока там, у залива, да и в самом заливе, все как вымерло. Тишина. Никто не стреляет. Никто больше не телеграфирует. Может, уже нужно бежать туда?

– Всеволод Федорович! Посмотрите, пожалуйста… Сдается мне, что это первый наш факелок мерцает… оторвался от бинокля старший офицер крейсера кавторанг Зарубаев.

– Так, минуточку… Да. Сомнений нет. Горит хорошо. Смотрите в оба, господа. Где второй? Я не вижу пока.

– Вон! Вон он, просто «Николай» от нас его корпусом перекрывал. Смотрите туда! – Беренс биноклем указал куда-то влево, за корму броненосца.

– Ага. Вижу, Евгений Андреевич. Горит. А этот пароход справа… Ясно, «Сунгари» отгребает. Значит экипажи брандеров Капитонов уже забрал. Молодца, однако… Да, вон у него под кормой катера… Все в порядке, господа. Сигнал великому князю: «Румб к весту. Начинаем. Высадка согласно плану». Рейценштейну: «Подойти к берегу на полторы мили». Видимость не ахти. Пусть встает на прямую наводку, если кто палить оттуда сподобится. На «Сунгари» ратьер: «Помогите высадке десанта плавсредствами». Зачем шести катерам простаивать. И на «Николая»: «Ухожу к заливу, командование высадкой и огневой поддержкой принять ЕИВ Александру Михайловичу».

Все здесь пока. Понеслись к мысу Кен!

– Есть!

– Всеволод Федорович! Слышите?.. Там…

– Да… Вот теперь слышу, Вениамин Васильевич.

«Это уже из залива, однозначно. Понеслось дерьмо по трубам. Почему он не телеграфирует, бог ты мой!.. Вася, где же ты, епт… Балк! Заколебал вконец уже!»

– Держать полный…

– Телеграмма с «Изумруда»: «Атаковали стоянку транспортов. Более десяти. Канонерка. Веду бой. Ферзен».

– Так…

– Телеграмма от десантной группы спецназначения!

– Ну! Не томи же, ешкин кот!

– «Форт взял. Готовлю к взрыву. Мины обесточил. Извините задержку. В.Б.».

– Уф-ф… Слава тебе, Господи! Вот теперь все правильно. Молодец Вася! Опять записал себя в летописи, кровопивушка. Свершилось, значит… Так! А это что? Слушайте… Оп-паньки! Слышите, теперь по полной началось. Успеть бы нам…

Со стороны Токийского залива раздавался уже не гром отдельных выстрелов и взрывов, а какой-то мрачный разнотонный рев. И с каждым проносящимся за бортом гребнем волны рев этот становился все громче и отчетливей…

– Телеграмма! Три единицы от Безобразова, Всеволод Федорович! Ведут бой…

– Понял…

– Три единицы от Иессена!

– Все, господа. Начали, перекрестясь. Как сказал однажды один великий человек, наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами! Жаль, Степана Осиповича здесь нет. Хотя… Как сказать «нет»? Кабы не он, нас бы тут не было…

Дай Бог, в добрый час…

* * *

После серии мощных взрывов на Форту № 1 в дело вступила артиллерия русского флота. Меньше часа потребовалось русским броненосным эскадрам, чтобы привести к почти полному молчанию грозные береговые батареи на мысе Каннон. Первыми обрушились на них русские крейсера. Маневрируя на высокой скорости, они открыли беспокоящий огонь уже от мыса Миогане, вызвав японских артиллеристов на ответную стрельбу. Определив по залпам и падениям позиции наиболее боеспособных орудий французской системы Шнейдера – Крезо, крейсерские отряды быстро пристрелялись и засыпали их шестидюймовыми фугасами и шрапнелями, в течение пятнадцати минут практически подавив поначалу частый ответный огонь.

Японские артиллеристы вынуждены были укрыться под бетон капониров, погребов и потерн, так как находиться у пушек в открытых орудийных двориках под смертоносным градом шрапнели, осколков снарядов, бетона и камней было физически невозможно. Однако героизм и самопожертвование японцев в бою есть вещи общеизвестные. Игра не шла в одни ворота. Кроме нескольких снарядов среднего калибра, попавших в русские корабли, но не причинивших им серьезных повреждений (подбитая баковая шестидюймовка на «Памяти Азова», две умолкшие трехдюймовки и разбитый катер на «Олеге» – не в счет), в них за полчаса перестрелки угодили еще четыре 240-миллиметровых снаряда и один 270-миллиметровый. Причем три 240-миллиметровых достались опять-таки «Памяти Азова».

Крейсер под флагом контр-адмирала Бэра был первым русским большим кораблем, миновавшим «огненный» мыс Каннон. Первым он поймал и японский снаряд крупного калибра, попавший в основание грот-мачты и срезавший ее как ножом. Кроме того, через десять минут крейсер лишился одного шестидюймового орудия неподбойного борта, фатально поврежденного крупными осколками еще одного такого же снаряда. Погибли и были ранены более тридцати моряков. Третий аналогичный «гостинец» попал в бортовую броню практически под средней трубой. Пояс выдержал попадание фугаса, хотя надводный борт и был изрядно посечен.

Еще один снаряд аналогичного калибра поразил флагман Грамматчикова «Аскольд». Он взорвался, пробив наружную обшивку, прямо под первым шестидюймовым орудием левого борта. Площадь пробоины составила более четырех квадратных метров. Шестидюймовка была полностью выведена из строя, ее расчет был перебит почти весь, как и у находившейся дальше в нос трехдюймовки. К переднему 152-миллиметровому орудию пришлось организовывать подачу боеприпасов вручную. Но бронепалуба внизу, несмотря на локальные деформации, выдержала. На большом ходу вода захлестывала в пробоину, и аварийные партии делали все, что было в человеческих силах, дабы предотвратить возможные затопления.

270-миллиметровый снаряд попал в носовую надстройку «Очакова» практически на уровне палубы полубака. Было разрушено левое крыло мостика. Возникший серьезный пожар даже заставил на некоторое время эвакуироваться из боевой рубки командира и офицеров, перенеся управление кораблем в центральный пост. Однако вскоре он был потушен.

Пока русские крейсера выполняли свою рискованную работу, последовательно приводя в расстройство и временно подавив организованный огонь артиллеристов групп Каннон и Йокосука, броненосцы поотрядно занимали зоны огневого маневрирования, определенные им планом. Корабли Безобразова вышли на прямую наводку против батареи на мысе Футцу. Ее орудия и верки были прекрасно видны, поэтому борьба с ней была по силам прекрасно подготовленным для такого рода задач трем броненосцам береговой обороны, прошедшим к тому же суровую школу Осакской побудки. А уж при дружеском участии еще и трех мощных эскадренных броненосцев…

Батарее хватило получаса. За это время ее снаряды поразили лишь два русских корабля. Три шестидюймовых подарка попали во флагман Беклемишева – «Адмирал Ушаков». Корабль принял около трехсот тонн воды через полуподводную пробоину позади правого клюза и потерял верхнюю треть задней трубы. Третий снаряд срикошетил от брони кормовой башни и улетел в море без взрыва.

Вторым объектом интереса японских артиллеристов закономерно оказался «Князь Потемкин-Таврический», пораженный крупным снарядом в броневую плиту первого каземата нижней батареи на правом борту, практически на верхнем краю амбразуры. Щит орудия смялся, и почти весь форс осколков ушел в каземат. Итог – выведенная из строя шестидюймовка, семь убитых и тяжелораненых моряков. Пожара в каземате не произошло. Еще один снаряд – шестидюймовый – ударил в формарс. Это попадание стоило жизни двум дальномерщикам, сигнальному кондуктору и ранений еще четырем морякам. Офицеры штаба эскадры и корабля, находившиеся в боевой рубке броненосца, не пострадали.

Больше со стороны орудий с мыса Футцу или того, что от них осталось, неприятностей у тихоокеанцев не было. Вдобавок по ходу боя с этой батареей артиллеристы броненосцев Безобразова успевали еще и обстреливать трехдюймовками и средним калибром остров Перри, помогая своим крейсерам шрапнельными снарядами сгонять его пушкарей с верков.

Тем временем пять «бородинцев» и их французский прототип «Цесаревич», деловито распределив цели на мысу Каннон, пристрелялись и безжалостно обрушились на подавленные крейсерами, но далеко еще не выведенные до конца из строя батареи. Пока корабли Безобразова и Беклемишева, скрошив пушкарей на мысу Футцу, завершали окончательную разборку с артиллеристами острова Перри, броненосцы Иессена крутили на полную мощь свою смертоносную «рулетку».

Три с лишним часа шестерка пепельно-черных стальных гигантов методично, с точностью метронома, вгоняла в японские артиллерийские позиции на мысу Каннон 12-дюймовые фугасы, добиваясь того самого предела «насыщения снарядами площадной цели», при котором она с вероятностью, стремящейся к единице, целью быть переставала. В первые двадцать минут этого безжалостного обстрела в ответ нет-нет да и прилетали японские снаряды. В три русских броненосца были попадания, не причинившие, однако, серьезного вреда. Затем вместо термина «обстрел» уместнее было бы употребить понятие «расстрел».

Восьми сотен двенадцатидюймовых и трех тысяч шестидюймовых фугасных снарядов для японских береговых батарей группы «Каннон» оказалось достаточно, как теоретически, так и практически. Представшее после глазам очевидцев зрелище шокировало даже видавших виды. Достаточно сказать, что после взрыва арт-погребов на двух батареях некоторые из крупнокалиберных орудий были полностью погребены под щебнем, булыжниками и ломаной арматурой…

В мире Петровича название такому придумали много позже. Но здесь, в начале двадцатого века, понятие «лунный пейзаж» вошло в обиход именно в связи с мученичеством артиллеристов мыса Каннон.

* * *

«Черные корабли». Японцы назвали их так за окраску бортов и мрачный дым над трубами…

В июле 1853 года четыре военных корабля, из которых два были пароходами, под командованием коммодора флота Североамериканских Соединенных Штатов Мэтью Перри вошли в гавань Ураги. Где коммодор под угрозой своих орудий передал ультимативное требование американского правительства к сегуну с требованием «открытия» страны для САСШ, а именно – выделения портов для угольных станций, гарантии безопасности своих граждан на японской территории и заключения торгового договора. Японцы взяли полгода на «подумать».

В феврале следующего года коммодор вернулся уже с семью вымпелами. Второе пришествие «черных кораблей» было куда более грозным. Перри прошел прямо вглубь залива Эдо, встал на якоря против столицы сегуна и высадил десант в пятьсот штыков под прикрытием своих корабельных пушек. Американцы вступили на доселе запретную для них землю страны Ямато под бравурные звуки марша «Колумбия Глори». Правители Японии вынуждены были проглотить позор и уступить. Страна была окончательно «открыта» для западной цивилизации…

И вот спустя полвека «черные корабли» пришли вновь. Пришли, несмотря на то что сам император заверил своих подданных, что повторения жгучего национального стыда, ставшего отправной точкой в падении сегуната и Реставрации Мэйдзи, унижения, когда враждебный иноземный флот позволяет себе нагло войти в Токийский залив, наводя жерла стволов на столицу и издеваясь над бессилием властей страны, не случится больше никогда.

Но они пришли, несмотря на огромные затраты сил и средств, вложенных в обустройство береговой обороны и постройку собственных боевых кораблей… Они пришли. Темно-серые, почти черные. Хищные силуэты, дым из многочисленных труб, грохот сотен орудий… Они пришли, сея разрушение и смерть. Они пришли! Безжалостные, неотвратимые, как сама божественная кара. Как суровое воздаяние за дерзость и гордыню.

Черные корабли под Андреевскими флагами вошли в Токийский залив на рассвете того рокового дня, когда Совет гэнро в присутствии императора должен был обсудить смысл дальнейшего ведения войны в свете полученной всего несколько часов назад информации о трагедии, произошедшей в Сасебо, где русские быстроходные катера, вооруженные минами Уайтхеда, причинили жестокие, теперь уже окончательно невосполнимые потери Соединенному флоту. Вернее, бывшему Соединенному флоту…

Уже к трем часам пополудни собравшимся на совет во дворце было известно, что береговой обороны Токийского залива больше нет, а русская армия занимает полуостров Миура. В горящем порту Йокосуки до последнего бойца еще сражаются моряки, остатки гарнизонных частей, но против вооруженных до зубов, закаленных в сражениях царских гвардейцев, чью численность лазутчики оценивают от сорока до пятидесяти с лишним тысяч бойцов, шансов у них, конечно, никаких. Русские крейсера и миноносцы уже разгромили порт Йокогамы, а их броненосцы частью сил поддерживают продвижение своей армии, а частью…

Вот они! В приличный бинокль их сейчас легко можно увидеть даже с верхних этажей императорского замка Кюдзе. И Божественный Тэнно, потомок светлоликой Аматэрасу, не преминул сделать это лично.

Да, пока они не приближаются к Токио вплотную. Только дым и мачты на горизонте. Однако в городе уже свирепствует паника. Слухи… Слухи… Расстрел наших батарей и Йокосуки… Дым и огонь над Йокогамой… Идут, разоряя все на своем пути, страшные северные варвары, скачут на своих лохматых конях неумолимые кровожадные казаки. А еще кто-то, говорят, видел, как где-то высаживаются кровожадные дикие горцы с Кавказа, убившие барона Ноги и истребившие всех офицеров его штаба.

Люди бегут, захватив с собой лишь то, что способны унести, и детей. Толпы заполнили улицы и перекрестки. Давка, крики, плач… Бегут посольские, дипломаты, опасаясь якобы бомбардировки с моря. Последних полицейских пришлось отправить к ним, так как может статься, что разгневанные люди тоже причислят их к «северным варварам». Порядок в столице наводить почти некому. Людям заранее никто ничего не объяснял на такой случай. А если кто-то решит поджечь, уходя, свою лачугу? Чтоб врагу ничего не оставлять? Ведь так может сгореть весь город! Без единого вражеского солдата в нем и даже без единого выстрела по нему!

Охранная дивизия и сводный полицейский полк выдвигаются к Йокогаме, на подходе еще несколько подразделений. Но когда точно они прибудут в столицу? Последние гвардейцы занимают укрепления и роют окопы в пригородах, но… Что Токио может противопоставить безжалостным пушкам «черных кораблей»? Конечно, искать мира нужно было сразу после гибели флота в Желтом море. И на что после этого надеялись наши военные? А сегодня лучшее, что они смогли предложить своему императору, так это немедленно покинуть с семьей Токио. Выехать из города под охраной полуроты дворцовой стражи… Бежать! Куда? Куда подальше!

Все… Довоевались…

– Я выслушал вас всех, господа. И весьма благодарен вам… Но теперь для нас с вами, для всего народа империи, как бы ни было горько, пришло время проститься с призрачными надеждами. Иллюзии должно отбросить. Сегодня нам никто, кроме нас самих, уже не поможет. Соединенный флот в одночасье не поднимется со дна Желтого моря, не возродится из пепла, подобно сказочной птице Пын…

Янки, их банкиры ничего, кроме денег под процент, нам не обещали. Не рвутся нас защищать наши английские союзники… И союзники ли? Они ведь могли это сделать сразу. Могли, когда стала ясна мрачная перспектива нашей дальнейшей борьбы после гибели флота.

Что вместо этого мы получили? Еще несколько стальных посудин в кредит?! Никто не вернет из морской пучины наших моряков, способных превратить их в корабли. Ведь флот создается и учится воевать годами… А мы…

Мы поторопились, не доучившись, начинать эту войну. Мы поторопились, недооценив решимость и упорство нашего противника. Поторопились, недооценив волю и интеллект его военных вождей, недооценив мужество и стойкость его воинов. Это наши грубейшие ошибки. А в войне побеждает тот, кто меньше их совершает. Я почти благодарен русским за то, что они сделали в Сасебо! Они не оставили у меня последних иллюзий. Помните, что еще было написано в трактатах великого Сунь-цзы? «Если не можешь быстро выиграть войну, тебе остается лишь быстро ее проиграть».

Сегодня мы должны… нет, мы просто обязаны во имя жизни и будущего благоденствия нашего народа… вынести вместе с ним невыносимое. Сегодня мы будем просить русского царя Николая о мире… Подождите, – император властным жестом руки остановил привставших было со своих мест Ояму и начальника генштаба Ямагату. – Иного выхода я не вижу… Ваш император не видит. В противном случае мы можем окончательно погубить Японию, завалив страну трупами ее жителей. Ни потомки, ни боги нам этого не простят.

Вы были совершенно правы тогда, маркиз… Напрасно все мы к вам не прислушались. Мне жаль. Прошу вас, озаботьтесь заключением перемирия, и как можно скорее. Наделяю вас правами премьер-министра. На все формальности у нас нет времени, но лорд-хранитель печати составит вместе с вами нужный документ.

– Но, ваше величество, мы…

– Что «но»? Маршал?! У ваших воинов в Маньчжурии отрасли крылья, и они уже летят сюда? Или вы хотите, чтобы в Токио вступили вражеские войска? Войска страны, на которую мы вероломно напали? Войска, жаждущие отмщения. Вы этого желаете всем, кто не сможет покинуть город?

Или вы все еще надеетесь на Божественный Ветер, который вот-вот в мановение ока сдует с моря вражеский флот? Или полагаете, что после Йокогамского и Осакского погромов еще останутся владельцы нейтральных пароходов, готовые везти нам военное снабжение? Еще после нападения русских на Осаку котировки наших ценных бумаг упали ниже уровня, позволяющего вести войну, не говоря уже о стоимости фрахта и страхования грузов. Что произойдет сейчас? Не только армия в Корее, но и вся страна окажется на грани голода…

Все! Прекратим же бессмысленное дальнейшее обсуждение. Заканчивать нужно было, когда русские присылали посла! Решение принято.

– Ваше величество… Прошу вашего соизволения позволить мне, ввиду тяжести моей вины перед вами и страной…

– Дозволяю. Мной вы прощены, мой дорогой маршал… Возьмите, Ивао-сама… Он принадлежал самому Такэда Сингэну.

* * *

Портовый паровой катер изрядно качало. На его единственной мачте полоскался по ветру флаг. Флаг цвета смерти и отчаяния. Белый…

Хоть эта старая, немилосердно дымящая калоша и была довольно большой, маркизу Ито от этого легче не становилось. Можно сказать, что ему было совсем не по себе. Мало было этих ужасных, бросающих в холод переживаний, так еще и взбесившийся желудок периодически пытается найти выход своему содержимому через гортань. Но нужно терпеть. В конце концов, он сам настоял на том, что выйдет навстречу русским на катере, решительно отвергнув предложения адмиралов Ямамото и Кобаяма, предлагавших воспользоваться стоявшим в токийской гавани авизо.

Морякам он объяснил, что лучше при выполнении такой миссии не демонстрировать своей воинственности. Хотя в душе, признаваясь только себе, маркиз просто опасался, что русские потопят военный корабль еще до того, как поймут, что перед ними парламентер. Тем более что военные почему-то отказались договариваться о его миссии по телеграфу…

Что же. Он, как опытный и реалистичный политик, сделал все, что мог, для того чтобы этот день не наступил. Но, увы, даже когда судьба дала им неожиданный, последний шанс в лице русского посланника капитана Русина, привезшего от царя после нашей Шантунгской катастрофы предложение более чем достойного мира, господа военные посчитали это признаком российской неуверенности и слабости. А затем… Затем все произошло очень быстро. Каких-то двое суток. И от этого еще более страшно и даже как-то нереально.

Еще до этого, когда стало окончательно ясно, что в Маньчжурии японские войска разбиты и могут теперь лишь попытаться не пустить армии генерала Гриппенберга в Корею, оседлав горные перевалы, члены Тайного совета пожелали заслушать маршала Ояму. Когда положение на материке несколько стабилизировалось, император потребовал от маршала немедленного прибытия для личного доклада.

Позавчера поздно вечером он добрался наконец до Токио. А на следующий день, когда все приглашенные императором еще только съезжались, с юга, обогнав маршала буквально в воротах дворца, пришла трагическая весть о том, что русские, используя малые миноносцы или минные катера, сумели уничтожить лучшую часть наших вновь закупленных кораблей прямо на рейдах Сасебо…

Но Совет гэнро даже не успел начать обсуждать сложившуюся удручающую картину, когда разразилась окончательная катастрофа. Русский флот, пользуясь своим подавляющим преимуществом, появился у Токийского залива и…

Ито тяжело вздохнул, взглянув вперед. Там, справа, сливаясь с мрачным вечерним небом, прямо над гребешком поднимающейся из-под носа катера волны, полгоризонта было закрыто мрачной черной тучей, снизу подсвеченной трепещущими отблесками пламени пожаров. Это горели портовые сооружения, склады и корабли в Йокогаме и Йокосуке…

Наши береговые батареи не смогли остановить врага, и теперь русские моряки в заливе стали полными хозяевами. Как и русская десантная армия на суше, находящаяся сейчас от столицы менее чем в суточном переходе.

А вот и он – русский флот. Переведя взгляд влево, маркиз увидел их… Черные корабли. Они уже здесь. Почти рядом! Казалось, что они идут прямо на него с намерением раздавить, сокрушить, втоптать в воду до самого мрачного дна… Две угрюмые стальные колонны. В правой – крейсера. Слева, ближе к нему, мрачные, устрашающие громады броненосцев. Заваленные борта, высокие мостики, рассекающие волны стальные бивни таранов, броневые башни, ощетинившиеся длинными хоботами орудий.

Вот на ближайшем корабле взлетели под рей флажки какого-то сигнала, и одновременно зашевелилась передняя бортовая башня. Качнулся вниз ствол, выплюнул белый комок дыма, и тут же метрах в ста впереди катера с тугим, звонким ударом взлетел к небу столб воды. Рассыпался мириадами брызг и водяной пыли. Рухнул в клокочущий пенный гейзер…

– Стоп машина! Лечь в дрейф! Право на борт! – засуетился капитан…

– Не волнуйтесь вы так. Мы парламентеры, в нас они стрелять не будут, – успокаивая старого моряка, проговорил маркиз, обреченно вздохнув. «Как сказал император? Вынести невыносимое… Может быть, было бы лучше для меня… если бы сейчас русские моряки взяли прицел чуточку повыше…»

Впереди, откуда-то из-за стальных спин своих огромных собратьев, стремительно выскочил, накренившись в повороте, низкий, стремительный силуэт. Вокруг его носа то вздымается, то опадает взмет белой пены. Стелется над самой водой, срываясь с верхушек труб, дымная полоса… Дестроер. Идет сюда. Возле наведенных прямо на катер пушек замерли моряки. Приближается… Замедляет ход…

– Шигеру-сан, возьмите рупор. Предупредите их, пожалуйста, что мы парламентеры…

– Но, господин маркиз, матрос-сигнальщик ведь уже отсемафорил…

– Я хочу, чтобы они услышали это по-русски. Вы разбираете морской семафор?

– Нет…

– Увы, я тоже. Наши военные все, что могли сделать, уже сделали. От маршала и до матроса. – Ито скользнул ледяным взглядом по напряженным лицам сопровождавших его офицеров – полковника генерального штаба Хата и каперанга Цуномия. – Довольно уже. Хватит. Теперь вновь наступает время дипломатов. А нам лишние недоразумения совсем ни к чему. Кстати, господа офицеры, не забудьте повязать на рукав белые повязки…

Спустя десять минут премьер-министр Японии маркиз Ито Хиробуми в сопровождении трех спутников ступил на слегка подрагивающую палубу русского эсминца. Вокруг царило напряженное молчание. У матросов караула поблескивали за спиной вороненые стволы винтовок с примкнутыми штыками…

Наконец русские моряки расступились, и к прибывшим неторопливо подошел спустившийся с мостика высокий худощавый человек в длинной шинели, с погонами капитана 2-го ранга на плечах… Спокойный, бесстрастный взгляд холодных серых глаз… Короткий взлет руки к козырьку фуражки.

– Римский-Корсаков, командир истребителя «Беспощадный» императорского флота России на Тихом океане. Кто вы, господа? И какова цель вашего прибытия?

«”Беспощадный”. Как символично…» – Ито вымученно улыбнулся.

* * *

– Иными словами, вы предлагаете не входить в город, а обойти его, встретить и разбить подходящие японские войска фланговым ударом?

– Совершенно верно, Всеволод Федорович. Воспользоваться тем, что подходят они отдельными подразделениями, и ни окопов, ни люнетов за спиной у них пока нет. Самоубийцы просто… Тем более что после атаки ваших крейсеров порт Йокогамы уже горит и, по сведениям моей разведки, практически брошен. А в предместье, для минимизации наших потерь, можно было бы задействовать и ваши большие пушки. Ведь по городу стрелять флоту категорически запрещено… – Щербачев чуть заметно вздохнул и, заложив ногу за ногу, откинулся на спинку кресла.

«Вот и пойми его. Одобряем мы или осуждаем, что не велено долбать по городищу главным калибром? Но каков типаж! То ли Лановой наш его видел и ”срисовал” для своего кинообраза все это: манеры, тембр голоса, взгляд, посадку головы, разворот плеч… То ли… Нет, решительно невозможно! Это порода. Это в генах, это в традициях… Такое скопировать нереально. Но как же они похожи-то, господи ты боже мой!» – Петрович невольно любовался гвардейским генералом.

Между тем Щербачев продолжал развивать свою мысль:

– Я бы предложил вам, чтобы не терять темпа, немедля высадить там десант морских пехотинцев и моряков, прямо на пирсы, во главе с Василием Александровичем. Они быстро закончат. В Йокогаме, по правде сказать, и так не много чего палить осталось. Собственно говоря, поэтому я и попросил вас его сейчас пригласить. С корабля на бал, как говорится.

– Что скажете, господа офицеры?

– Всеволод Федорович… Извиняюсь за каламбурчик, только порт – это вам не форт. Размер имеет значение… И элементом внезапности здесь не пахнет. Разведка – это хорошо, но гарантий отсутствия теплой встречи нам никто не даст. Самураи, они, знаете ли, и в Африке самураи. Подставиться дуриком под случайные пулеметы или шрапнель при высадке? Потерять подготовленных, обстрелянных людей, когда дело решено? По-моему, риск не стоит свеч… Давайте так… Я прошу час на обдумывание плана. И прошу Михаила Александровича, от гвардейцев, мне помочь. Мы все взвесим и доложим вам испрашиваемый для этой задачи наряд сил и средств. После – решайте.

– Добро, Базиль-хан, – Щербачев чуть заметно, самыми краешками губ улыбнулся. – У вас с великим князем полчаса. Время не ждет, однако…

– Согласен. Ступайте, господа, прикиньте скоренько, что там да как… Вишь ты, подумать ему надо! Глазки-то как у самого загорелись… Иди уже, кровопивец! – Руднев рассмеялся вслед поднимающемуся со своего кресла Балку.

– А к вам, Всеволод Федорович, у меня еще интересный вопрос. Если все так пошло, давайте транспорты Александра Михайловича никуда не гонять, – продолжил Щербачев. – Моих орлов будет вполне достаточно, чтобы их столичку взять. А уходить будем прямо из Токио – основные силы корпуса. И от Ураги – оттуда части, оставшиеся смотреть за порядком на полуострове Миура… Да, кстати, вынужден огорчить вас. Тот крейсер, что стоял в Урагском доке, они таки взорвать сподобились, канальи, в отличие от больших кораблей, стоящих в Йокосуке, с которых выгрузили для переснаряжения весь боезапас. На этом не успели. Ну и…

– Поврежден сильно?

– Не то слово. И почти весь выгорел вдобавок. Так что о бронепалубнике этом забудьте. Я уже дал приказ подорвать его дополнительно, а потом и батопорт дока.

– Обидно, однако. Но не будем жадничать. Хоть с броненосными подвезло. Я ведь думал, что их они рванут в первую очередь, потому как…

– Господа! Простите, но это срочно! – С грохотом распахиваемой двери в салон «Варяга» вихрем влетел старший офицер крейсера кавторанг Зарубаев.

– Что у вас там еще стряслось, господи? Не рэволюция, надеюсь?

– Всеволод Федорович! Телеграмма Иессена! «Беспощадный» идет к нам, на борту имеет делегацию японцев с просьбой о перемирии…

– Что? Вот так сразу?! Неужто хватило…

– О-с-с-с! – не удержался от не вполне парламентского жеста Балк, еще не успевший выйти из салона.

– Что ж. Сколько веревочке ни виться… Кто у них главный?

– Лично премьер-министр маркиз Ито!

– Ито Хиробуми? Премьер-министр? Опять?! Микадо решает проблемы, когда толком припекло… Русина сюда немедленно! Со всеми его бумагами по переговорам. Так… И Гейдена, конечно. И Семенова со «Светлейшего», будет официальным переводчиком, благо сейчас от нас недалеко.

– Господа, похоже, выгорело, да? Быстрее даже, чем мы ожидали?!

– Похоже. Дай-то бог… – скрестив руки на груди, скрипнул портупеей Щербачев и весело подмигнул слегка ошалевшему Зарубаеву.

– Пусть сюда срочно прибудут Александр Михайлович, Безобразов и… Да, собственно, и все. Остальные, кто нужен, у нас на флагмане. Так… Приводим себя в порядок. Ордена и так далее… Дело-то политическое!

Экипаж по местам. Подвахте не толпиться! Все чинно и строго. Ничего еще не решено. С чем японцы к нам пожаловали, нам пока не известно. Так что никаких расслаблений, веселий или поблажек. Может, у них задача время потянуть? Чтоб его величество Божественный Тэнно с чады, домочадцы да пожитками отбыть в Киото без проблем смогли-с. Щ-щас-с!.. Иессену передайте: обстрел старых фортов в заливе Эдо пока отменяется. К столице не подходить, но держаться в виду. Ждать моих дополнительных распоряжений…

Ну-с, а пока все идет своим чередом, Василий Александрович. Зачем большие глаза? Мы через двадцать пять минут ждем ваших с Михаилом Александровичем предложений по Йокогамскому порту, не забыли?..

* * *

– Засим позвольте откланяться и пожелать вам доброго пути, многоуважаемый маркиз. Прошу вас. Капитан Римский-Корсаков доставит вас прямо к порту Токио, где, как я понимаю, не доходя до старых островов-фортов, вас встретит японское судно или катер. Подтверждение с гарантиями безопасности его корабля мы только что получили телеграфом за подписями генерала Ямагата и вице-адмирала Кобаяма. Перемирие продлится еще четырнадцать часов. В продолжение его ни наши, ни ваши сухопутные войска не двинутся с места.

– Спасибо, капитан.

– Прошу вас, поспешите, милостивый государь. И не расстраивайтесь так. Всеволод Федорович ведь сразу предупредил, что сегодня мы готовы обсуждать лишь порядок и способы исполнения наших требований. Как вы помните, два месяца назад они несколько отличались от тех, с которыми вам пришлось столкнуться сегодня. Но в одну и ту же воду не войдешь дважды, не так ли?

– Конечно, помню, мой дорогой капитан, но я ведь предупреждал вас, что не все от меня зависит. Заканчивать со всем этим нужно было даже раньше той нашей встречи. О чем еще говорить! Ваши предложения… вернее требования, понятны. Мне осталось лишь доложить их императору и членам госсовета. Надеюсь, в отсутствие грома орудий им будет проще советовать. Но, право слово, то, чего вы добиваетесь от нас сейчас… тем более это требование заключения договора без участия международных посредников… Вы понимаете, что согласиться с такими условиями – это чрезвычайно трудное решение?

– Почему? Особенно если иметь в виду возможную альтернативу? В конце концов, признайте, уважаемый маркиз, что разгром и минирование всех крупных внешнеторговых портов, не говоря уж о потере Хоккайдо, были бы для Японии куда более жестоким ударом.

А к занятию этого острова мы, как вы имели возможность убедиться, уже практически готовы. – Русин поклонился премьер-министру Японии, приглашая того жестом руки ступить на трап. – Погрузка гвардии на корабли в порту Йокосуки займет не более шести часов. Во Владивостоке готовы к выходу в море транспорты почти с тридцатью тысячами солдат. Флота у вас, простите меня великодушно, больше нет. Таким образом, занятие этого острова, как образно выразился Всеволод Федорович Руднев, просто дело техники.

Вы ведь в курсе, конечно, как тяжко живется коренному народу Хоккайдо, айнам? Газеты вы, как и члены госсовета, читаете? Берлинские и венские… Да и вашингтонские, кстати? В Петербурге их тоже внимательно читают. Так что наш император, судя по всему, готов предпринять определенные шаги и положить конец многовековой несправедливости. И я опасаюсь, что эта готовность может с часу на час перерасти в непреклонную решимость, в случае если наши предложения в замке Кюдзе вновь не будут восприняты со всей должной серьезностью.

Но, как мне представляется, уважаемый маркиз, само ваше назначение говорит о многом. Если я верно понимаю суть момента, его величество император Муцухито принял наконец прагматичное решение руководствоваться в дальнейших внешнеполитических шагах сложившимися реалиями. Поэтому и назначил на столь ответственный пост трезво смотрящего на вещи политика. Кстати говоря, именно сознавая такой поворот событий, с нашей стороны и выставлены далеко не самые жесткие условия, в частности по Корее. Или по поводу репараций или контрибуций, давайте уж называть вещи своими именами…

Я ведь уже говорил вам, что в Петербурге Японию ни в коем случае не рассматривают как своего патологического врага, и мы абсолютно не намерены влезать в ваши внутренние дела. Нам вместе нужно поскорее перевернуть эту печальную страницу совместной истории. В конце концов, одно из главных составляющих искусства внешней политики – это умение правильно выбирать друзей. Разве не так?

Ито промолчал. Да, он читал газеты. И прекрасно отдавал себе отчет в том, что описанный Рудневым членам японской делегации сценарий вполне может быть русскими осуществлен. А вся эта, безусловно инспирированная из Петербурга, газетная кампания – вполне подходящий предлог. В том же, что после русской высадки среди аборигенов найдутся те, кто с пеной у рта будут доказывать журналистам, как им плохо жилось до этого под игом жестоких японцев, сомневаться не приходилось…

Приподняв цилиндр, маркиз коротко поклонился и ступил на верхнюю ступеньку трапа. Но в этот момент Русин чуть придержал японского премьера за руку.

– Простите, пожалуйста, Хиробуми-сама, но я чуть не забыл озвучить вам один весьма конфиденциальный момент: новый премьер-министр России Петр Аркадьевич Столыпин просил меня приватно кланяться вам и пригласить на личную с ним встречу. Он в скором времени собирается прибыть на Дальний Восток. После заключения мирного договора, конечно…

– Спасибо. Полагаю, это действительно может быть весьма полезным… Спасибо!

Еще раз пожелав премьер-министру Японии доброго пути, здоровья и удачи, Русин откозырял следовавшим за ним с непроницаемыми лицами японским офицерам. После них по трапу, слегка пошатываясь, спустился мидовский чиновник, и в ту же минуту, когда он с помощью фалрепных оказался наконец на палубе «Беспощадного», истребитель дал ход, окатив волной кормовую часть подветренного борта «Варяга». Крейсер немного раскачало…

* * *

– Отвалил Римский-Корсаков?

– Так точно, ваше превосходительство!

– Хорошо. Прикажите по флоту: ночью верхние вахты – полуторные. Смотреть в оба! Сети ставить всем, кто не на ходу…

Итак, господа, теперь, как говорится, шар на их стороне. Ну и как, по вашему мнению, паршивые из нас переговорщики или завтра самураи пойдут на мировую? Какие будут мнения? Что думает штаб флота?

– Давайте сначала, с вашего позволения, мы Русина дождемся. Роль доброго следователя сейчас играл он. И наверняка переговорил с Ито о чем-то еще перед расставанием. Что же до ваших персональных способностей дипломата, Всеволод Федорович, то… Ну, я даже не знаю. Как-то уж слишком, по-моему… – Молас с задумчивым видом взял театральную паузу, глядя куда-то вверх.

– Что «даже не знаю»? Крутить изволите, милостивый государь? В «немогузнайство» играем? Что вы там, на потолке, эдакого интересного увидели? – чувствуя подвох, взвился с пол-оборота Руднев. – И что такого было слишком?!

Вопрос его так и остался висеть в воздухе. Молас, продолжая изучать матовое стекло плафона, с деланой серьезностью неторопливо собирался с мыслями для ответа. Общество безмолвствовало, но, очевидно, сдерживалось из последних сил, чем разнутряло Петровича еще больше. В конце концов, он и не выдержал первым:

– Что вам не так?! Да, я настаивал на ста пятидесяти миллионах чистоганом! А чем они круче турок, а?

Те, между прочим, без объявления войны на нас не нападали! А в Сан-Стефано быстренько подписали сто сорок. Понимали, что нам до их столицы – один переход. А эти, чем они лучше?! Да и «ройяльного нейви» за их спиной не наблюдается пока… И если бы не Русин с его инструкциями по зачетам!.. Какие, к едрене фене, зачеты?! Сахалин – наш. Курилы по-любому заберем, пусть попробуют заартачиться… Зачеты! Вот в Питере дают…

– Всеволод Федорович, ну, ведь в этом вопросе в Зимнем, наверное, все не раз взвесили. Причем с учетом наших же подробных донесений. И у турок, кстати, тоже был частичный зачет. Кроме того…

– Знаю, знаю все, что скажете. Было согласовано заранее. Но мы ведь их разложили, как в первую брачную ночь! Куда им деваться-то было? Ух как хотелось с косоглазых содрать по полной! Чтоб они на всю жизнь запомнили, как нам «побудки» устраивать!

– Все-таки, Всеволод Федорович, буква в дипломатии важна, спору нет, но форма… А для японцев – тем более. Нужно было как-то… ну, помягче, что ли. А вы, простите…

– Да! Я им трижды объяснил, сколько у меня двенадцатидюймовок… справочно-с. Чтоб в буквах и цифрах не путались! А то, может, с первого раза не дошло? И их несогласие по поводу Цусимы на полсотни лет порекомендовал в зад их мартышкин сраный засунуть только потому, что нельзя же все вокруг да около! Торжище устроить нам тут задумали господа азияты! Или я не доходчиво им втолковал: не хотите по доброму – так мы завтра поутру организуем непонятливым коллективное промывание мозгов и прогревание организмов одновременно!

– И после всего этого… Неужто вам не совестно нашего Василия Александровича, добрейшего и милейшего человека, кровопивушкой называть, Всеволод Федорович? – из последних сил пытаясь сохранить подобие бесстрастного выражения лица, негромко, с напускной укоризной проговорил Щербачев.

– Мне стыдно?! С какого, простите, рожна мне должно быть стыдно?! Да я из-за них… Блин!..

На этом самом месте самооправдательную тираду покрасневшего от возмущения Петровича-Руднева и прервал взрыв безудержного, гомерического хохота. Ржали даже вестовые за дверью. Даже часовой у кормового флага – световые люки в салоне и кают-компании были открыты…

Из книги вице-адмирала РИФ А. В. фон Плотто «Торпедой – пли!»

Издательство «Наутикус», СПб, Берлин, 1917 г.

Наши катера прошли больше половины пути до входа в Сасебский залив. Оставалось миль шесть или уже меньше. До этого кроме пары джонок под берегом и нескольких парусов вдали мы не увидели вокруг ничего подозрительного. Одна – двухмачтовая – стояла на якоре, и люди на ней не проявили к нам ни малейшего интереса. В бинокль было видно, что они заняты каким-то своим делом, возможно приготовлением завтрака. Вторая промелькнула севернее нас, между островами, явно направляясь в открытое море. Наконец нам стало уже казаться, что так мы можем подойти к проходу и вовсе не обнаруженными.

Между тем предутренняя дымка быстро редела. Живописные берега островов слева от нас, сложенные из старых, выветренных скальных пород, покрытых густой растительностью, были безлюдны и чисто внешне необитаемы. Они резко контрастировали с проплывающим справа возвышенным побережьем Кюсю, где террасы, рисовые чеки и иные проявления сельскохозяйственной деятельности были различимы без помощи бинокля. Удивительное дело: мы пришли сюда воевать, а по отрывочным фразам моряков, долетавшим до меня, я понял, что не я один, оказывается, любуюсь особой, утонченной красотой окружающей нас земли…

Идиллическое миросозерцание резко оборвалось с первыми хорошо слышными выстрелами крупнокалиберных орудий где-то впереди по курсу. Итак, началось. Судя по всему, это японские береговые батареи открыли огонь по нашим брандерам. Больше времени терять нельзя. И действительно, не успел я отдать команду на увеличение скорости движения флотилии до двадцати четырех узлов, как с возвышенности, открывшейся справа по курсу, в нашу сторону замигал ратьер. Приказав боцману Елизарову отстучать в его сторону все, что придет на ум, скомандовал поднять на нашей однодеревке флаги «24» и «Т», означающие начало атаки. Наши три отряда начали быстро расходиться в стороны, приближаясь к последней узкости перед броском к горлу Сасебского залива.

В редеющей дымке впереди бинокль уже позволяет различить его, как и дым, и яркие сполохи вспышек выстрелов бьющих с возвышенностей орудий. Да! Огонь ведется по нашим отважным пароходам. Поведя биноклем влево, вижу их. Оба прорывателя идут полным ходом в проход! На втором замечаю взрыв. Плохо, уже попадание, а до бона им еще не меньше полутора миль. Но на батареях тоже огонь и дымные фонтаны взрывов… Все ясно. Это маневрирующий мористее «Рион» миль с четырех обстреливает их фугасами и шрапнелью. Видимо, наши брандеры рано обнаружили, и командир крейсера рискнул поддержать их огнем, а кроме того, отвлечь часть усилий японских артиллеристов на себя.

«Каэлки», увеличивая ход, заметно приподнялись из воды, разводя за собой приличную волну. Моторы, переведенные на высокие обороты, надсадно гудят, ревут, но таиться дальше нам по большому счету уже совершенно бессмысленно. Переговариваться теперь можно только крича друг другу в ухо или используя рупор. Через несколько минут последний остров группы Митикошима ушел за корму слева. Отряд из девяти катеров Гаршина принял еще пару румбов к весту от курса моего отряда, прибавив скорости. Их очередь последняя, поэтому его катерам предстоит выписать перед подходом к бону изрядную петлю…

В то же время, набрав почти полный ход, быстро уходят вперед катера Вырубова. Ему первому предстоит форсировать разрушенный бон, а в случае если заграждение уцелеет после удара брандеров или, не дай бог, случится так, что они до него не дойдут, то предварительно подорвать его с помощью шестовых мин, которых на катерах третьего звена его отряда по две штуки. Взяты они вместо кормовых «максимов», их расчетов и патронов. Удар такой миной требует подхода катера к бону на малом ходу. Стоит ли лишний раз говорить, какой это риск? Но бон должен быть разрушен! В противном случае мы не прорвемся в залив, а это провал всей операции.

Вижу, как снаряды начинают с грохотом падать вокруг головных катеров Вырубова. Разброс, как и следовало ожидать, огромный. Пристреливаться японским береговым артиллеристам по нам почти невозможно. И мешает им не только плохая видимость из-за того, что рассвет не вступил еще в свои права. Просто при тех скоростях, с которыми мы движемся, только бить по квадратам с расчетом на авось и своих богов. Только вряд ли они им сегодня помогут…

Но лишь успел я подумать об этом, как метрах в десяти впереди нас, почти прямо по курсу «Ноль седьмого», с грохотом взлетел ввысь столб воды высотой метров в десять-двенадцать! Осколки прожужжали мимо нас, зато ледяной душ достался мне и моим товарищам знатный. Снаряд был калибра дюймов шесть. Одного такого попадания нам было бы вполне достаточно… Да, гордыня – смертный грех! Прости, Господи, раба Твоего…

Брандеры-прорыватели упрямо тянут к проходу. Мы приблизились достаточно, чтобы без бинокля видеть в подробностях разворачивающуюся перед нами драму. На первом пароходе заметен валящий с кормы и из-под надстройки дым. Мачта повалена на левый борт, но, судя по всему, ни скорости у корабля, ни решимости у его экипажа повреждения не убавили. Бон уже виден, брандеру до него осталось не больше пяти кабельтовых. С носа парохода бьют полуторадюймовые «максимы». Стреляют по маленькому каботажнику за боном. Судя по всему, это и есть брандвахта. Впечатление такое, что Тихменев правит прямо на него.

И я, и Вырубов делаем петлю в сторону моря: путь еще не открыт, а скорость нам под обстрелом лучше не снижать. Вижу, как яростно ведет обстрел батарей «Рион». Вокруг него также падают ответные снаряды, но попаданий пока нет. Зато второй брандер… Да, увы, дело его совсем плохо. Пароход горит в средней части, имеет солидный крен и дифферент на левую, скорость его упала узлов до шести. Однако он, с трудом удерживаясь на курсе, продолжает настырно ползти в сторону пролива. Дым пожара сносит на нос. Замечаю, как из блиндированной рубки выходит на крыло мостика командир брандера. Вот он неторопливо осматривает в бинокль поле боя. Снаряды один за другим ложатся в непосредственной близости от борта парохода. Вот еще удар в корму. Полетели обломки… Командир, мельком оглянувшись, закуривает… Какое самообладание! Но дать Саблину отменительный я не могу: бон пока цел.

Пока я смотрел за тем, что происходит со вторым брандером, в первый угодила еще пара снарядов. Когда дым снесло, стало ясно, что потеря трубы и котельных вентиляторов его уже не остановит: он уже возле самого бона!.. Есть! Вижу в бинокль, как колыхнулась вода и полетели вверх щепки… Три белых ракеты! Тихменев пробил его! Вижу, как на корме парохода моряки работают с кошками – бон нужно еще постараться развести. Но это уже дело техники. Приказываю выпустить черные ракеты.

Вырубов резко разворачивается, и его «Двадцать второй», приподнявшись на гребне белопенной волны, устремляется в пролив по кильватерному следу брандера. За ним, почти носом в корму, Дмитриев ведет все семь его остальных «каэлок». Началось!

Все. Наш черед пришел…

– Скорость тридцать! Самый полный! Следовать за мной!

Теперь вперед. Только вперед…

Пролетаем дыру в боне. Справа от нас парит прилегший на воду правым бортом пароходик. Брандвахта. С него в шлюпки спускаются японские моряки. Грозят нам кулаками…

Кто его так приложил? Неужели максимовских полуторадюймовок Тихменева хватило? Падают вокруг снаряды. Второй раз получаем свою порцию ледяного душа. Наш брандер, подцепив левую часть разбитых ворот бона, оттянул ее в сторону и…

Что это? Ну да! Тихменев отдает якорь! Видимо, протащить бон более чем на тридцать метров его пароход уже не в силах. Даю зеленую ракету – приказ катерам-спасателям срочно снять экипаж с обреченного корабля. А конец его уже близок, снаряды поражают теперь уже неподвижную мишень. Мало того, откуда-то слева к нему мимо нас бежит миноносец, даже хуже – два! Стреляют и по брандеру, и по нам. Наши «большие» «максимы» гулко тарахтят в ответ. Японский снаряд пролетает мимо рубки рядом с моей головой… И тут же удача! На втором миноносце выбросило облако пара – кто-то из наших пробил японцу котел. Славно.

Справа, из-за мыса, слышны частая орудийная пальба, грохот взрывов. Неужели на якорной стоянке № 2 у японцев кто-то оказался? Собственно, это я должен был бы понять сразу, как стало ясно, что проскочивший перед нами отряд Вырубова развернулся вправо, дав белые и красные ракеты, – «иду в атаку».

Зрелище, открывшееся нам за этим скалистым мысом, было достойно кисти Боголюбова или Айвазовского! Белоснежные дуги следов катеров Вырубова на разведенной ими волне, взметы пены от падений снарядов, дым. В двух местах на поверхности воды что-то чадно горит… Не хочется верить…

Чуть дальше тонет, садясь носом, крупный транспорт. Узнаю его! Это минзаг «Тиохаши». По нему ни в коем случае не стрелять! Кто-то из вырубовских и так чуть не устроил здесь инферно. От него отчаянно, едва не ломая весла от натуги, гребут на шлюпках моряки. А за ним… Большой броненосный крейсер типа «Гарибальди». Свежая серо-голубая краска. Густой черный дым из труб: похоже, что он уже был на ходу. Облако пара вырывается из котельного… И люди. В воду сыплются с него люди! А сам он все быстрее, прямо на наших глазах валится на правый борт, уходя носом под воду! Есть первый! Готов!

– Ура-а-а!!!

Второй такой же крейсер стреляет и по нам, и по катерам Вырубова. Он стоит к нам прямо носом. Порванная якорная цепь свисает со скобы клюза. И… да! И он тоже кренится, медленно, но кренится! Молодцы! И этому наподдали… Не успел я оценить состояние корабля и способность его продолжать бой, как в ту же секунду у его борта взлетает высоченный фонтан, а сразу следом за этим доносится глухой грохот торпедного попадания…

Нам здесь задерживаться больше не резон. Ракетами – позывной Вырубова и зеленую. Они свое дело сделали. Слава богу! Ведь окажись эти броненосные крейсера непосредственно у бона, все могло сложиться иначе. Скорострелки Армстронга – это очень серьезно. «Риону» было бы несдобровать, что уж говорить о брандерах.

Оглядываюсь. Там все пока в порядке: Гаршин со своими уже проскакивает бон. Хотя как «все в порядке»… Брандер Тихменева лежит на борту, погружаясь кормой. Возле него вижу «каэлку». Господи, хоть бы кто уцелел из этих героев…

Слева виден проход в гавань Сасебо. С холма справа от него остервенело бьют батареи. Но это не скорострелки. Дым ползет вниз, стелется над водой, снижая видимость в проходе. С одной стороны, это плохо. Я никак не могу разобрать, кто и где там стоит на рейде и возле верфи. На якорях различаю лишь два больших корабля. С сетями или без? Не разобрать. Они к нам развернуты форштевнями и пока не опознаны.

Зато с другой стороны, это очень даже хорошо! Если нам трудно разобрать в таком дыму, кто это, то из бухты, судя по всему, трудно даже увидеть, где мы и сколько нас. Этим моментом необходимо воспользоваться немедленно. Даю ракеты: мой позывной и красную. Вот наконец и он – наш выход, господа!

Только теперь передо мной вовсе не старая баржа или шаланда… Проскакиваем в дыму над безопасными для нас минами крепостного поля – и вдруг как будто кто-то резко приподнял занавес… Прямо перед нами, чуть под углом, открывается мощный, изящный корпус новейшего броненосца типа «Лондон».

– Атака! – не успев даже удивиться такой удаче, ору в рупор Альтфатеру. Василий Андреевич делает утвердительный жест рукой. Готов! Торпеды наизготовку, чеки выдернуты. Снова проносимся через фонтан разрыва. Брызги бьют в лицо, но мотоциклетные очки не дают им попасть в глаза. Славно, он стоит без сетей! Видимо, японцы готовились к выходу. Мельком замечаю, что над «моим» броненосцем поднят вице-адмиральский флаг. Ну, извините, ваше превосходительство, так получилось… Специально я не подгадывал.

Сзади, как пристяжные в тройке, катера лейтенантов Пилсудского и Головизнина. Разворачиваются веером вправо звенья Пилкина и Ломана… Атака! Атака!! Атака!!!

По ходу дела вижу дальше в бухте, у самой стенки гавани под краном крейсер типа «Ивате». Это «Идзумо», уцелевший в Шантунгской битве. Еще правее него – второй броненосец, за ним – эльсвикский бронепалубник, третий – «Гарибальдиец»… Но мне уже не до них. Цель нашего звена определена.

– На боевом! К пуску!

Секунды текут как часы. Сквозь какофонию разрывов и рев моторов улавливаю звонкие нотки полета разъяренной пчелы: запустились движки торпед… С кораблей бьют по нам из всего, что может стрелять.

– Обе! Пуск!

Сейчас главное – точно выдерживать на курсе. Но вот, наконец, нос нашего катера, облегчившегося от веса стальных рыбин, быстро приподнимается. Оглядываюсь на мгновенье – да, так и есть, пантографы аппаратов складываются. Они пусты… Скорость растет, но нужно еще пару-тройку секунд выдерживать курс, иначе при развороте можно «поймать» свою, еще не ушедшую на глубину установки гироскопа торпеду. И эти секунды тянутся вечностью. Кажется, что теперь каждый снаряд летит прямо в нас! Осколки секут по борту, но моторы ревут ровно и уверенно. Слава богу, пока ничего серьезного. Пора! В развороте проносимся менее чем в полутора кабельтовых от борта японского флагмана…

Вижу прямо перед собой стоящие борт о борт японские истребители. Один уже на ходу. В нас с них стреляют. Всего их там штук восемь… Эх, мину бы, да прямо в эту кучу!

Когда катера нашего звена легли на курс отхода, я, как мог, пытался уследить за происходящим. Однако с несущегося змейкой на тридцати с лишним узлах крохотного кораблика это совсем не просто. И психологическое состояние только что пережитого сильнейшего возбуждения сказалось.

Четко зафиксировались в памяти лишь три последовательных попадания «уайтхедами» в японский флагман и мощный взрыв на втором броненосце. И еще момент гибели двух катеров второго звена моего отряда. Первый был поражен снарядом и взорвался. Из экипажа лейтенанта Шишко спасся лишь один унтер-офицер. А вот второй катер… Причина случившегося так и осталась тайной. «Одиннадцатый» лейтенанта Кудревича на полном ходу врезался в «Идзумо». Прогрохотал мощный взрыв. По борту крейсера полыхнуло огненное зарево, полетели обломки. Судя по всему, катер так и не выпустил своих торпед…

К горлу непроизвольно подкатывает комок. И почему-то вовсе не доставляет радости агония вражеского флагмана… Нам навстречу несутся катера лейтенанта Гаршина. Вторым и третьим звеньями у него командуют Пелль и Болотников. Но в третьем звене только два катера. Кто еще? Позже выяснилось, что катер мичмана Дмитриева был подбит еще при проходе бона. Его экипаж был спасен. За время самой атаки и после нее отряд Гаршина потерял еще один катер. Но… это был катер самого Михаила Георгиевича…

Расходясь на встречных курсах, даю им белую ракету в направлении миноносных причалов. Катера звена Болотникова довернули. Отлично! Вдруг получится. В любом случае это сейчас очень опасные противники, способные серьезно осложнить наш отход. Сзади грохочут минные взрывы. Один, два. Вот ударила целая серия, как из пулемета! Жаль, но в дыму и водяных брызгах за кормой происходящее у Сасебо я уже не вижу…

В ходе боя в Сасебском заливе нам удалось потопить оба японских броненосца типа «Лондон» и два из четырех «Гарибальди». «Идзумо», получивший торпеду и серьезные разрушения вследствие тарана катера Кудревича, сел на грунт прямо у причала с креном в тридцать градусов. Однако он не опрокинулся, что дало повод японцам говорить лишь о его повреждении, но не утоплении. Еще один броненосный крейсер был поврежден торпедным попаданием, но остался на плаву. Японцы признали также гибель минного транспорта и трех контрминоносцев. Еще два были серьезно покалечены: торпеды Болотникова попали точно в зону их стоянки.

Наши потери – шесть катеров. Шестой – «Двадцать третий» лейтенанта Гаршина – выходил из атаки последним и был подбит снарядом с японского контрминоносца прямо в Сасебской бухте, в результате чего загорелся и потерял ход. Понимая, что уйти уже не удастся, экипаж взорвал свой кораблик. За дымом и маневрирующими в бухте японскими миноносцами с других катеров за этим не уследили и подобрать своих не смогли. Но нужно отдать должное японским миноносникам: они вытащили из воды всех, даже тяжело раненных и обожженных механика и моториста, которые, увы, позже скончались в береговом госпитале. Остальные наши товарищи, включая восьмерых спасенных с других погибших катеров, вернулись из плена через пять месяцев после окончания боевых действий…

Спустя сорок пять минут с момента прохода моего катера за бон все было кончено. Провожаемые нестройной пальбой береговых батарей, «каэлки» уходили от залива Сасебо на запад. Впереди был виден силуэт «Риона», а дальше – дымы остальных егорьевских «рысаков».

Второй брандер с винтом, наполовину вышедшим из воды, обессилено и безнадежно приткнулся к небольшому островку, и кто-то из вырубовских, не ожидая моей команды, уже снимал с него экипаж. Молодцы, вовремя подоспели: из залива выходят несколько японских истребителей, направляясь к обреченному подранку. Но катера наши им уже не догнать, а со скорострелками крейсеров днем они связываться не будут. Однако похоже, что подцепляться придется на ходу. Слава богу, что мы смогли в этом цирковом номере хорошо потренироваться.

Глава 8. А узелок-то будет!

Йокогама, Токийский залив,

Токио, Уссурийский залив.

Февраль – март 1905 года

– Собственно говоря, все наши железяки, что мы уже применили, и те, что нам еще предстоит создать, это так… архитектура, Михаил. Вещь вторичная. Главного мы с тобой так и не затронули, потому как на это были три причины…

– А под главным ты что понимаешь, Василий? Систему управления российскими вооруженными силами в целом или организацию обучения офицеров? Да и вообще военнослужащих?

– Удивишься, но нет, товарищ великий… Главное, на мой взгляд, это введение новых уставов и, соответственно, новой системы организации войск. И прежде всего для царицы полей – пехоты. Или ты думаешь, что задачи армейского или фронтового масштаба по плечу паре рот спецназа?

– Нет, конечно.

– Вот. О том и речь… Ведь, несмотря на все наши усилия, минометы, пушки и прочее, победил Гриппенберг Ояму все-таки Транссибом. В итоге мы тривиально задавили числом. А как могут драться наши воины с японцами при правильной организации процесса, ты сам прекрасно знаешь. По погибшим у нас был счет один к пяти. И это суммарно – как в обороне, так и в наступлении.

А три причины, почему у нас до этого не дошли руки… Они же все лежат на поверхности. Первая. Менять организацию сухопутных сил действующей армии в ходе войны можно лишь в том случае, если иное прямо и очевидно ведет к военной катастрофе или сам конфликт растянут на годы. Вторая. Проводить реформу должны подготовленные и понимающие, что и для чего они делают, офицеры. Так что насчет обучения – тут ты прав, конечно. И наконец, третье. Этим процессом нужно руководить. Ты сейчас в каких чинах? А Сахаров? А Куропаткин? А все ли из обсуждавшегося нами поддержит тот же Гриппенберг? Так что даже прямых указаний твоего августейшего брата для этого мало.

Я искренне завидую флотским. Вадим успел-таки со своим антибиотиком, и Макаров, даст бог, скоро поправится. Флотом командовать и без клешни можно. Нельсон, тот еще и без глаза управлялся. С Петровичем-Всеволодовичем они вполне спелись, хотя и характеры склочные у обоих. Да еще и Алексеев их теперь во всем практически поддерживает. Втроем они любой шпиц одолеют. Не говоря уже о том, что за них горой все флотское офицерство-товарищество. Хотя наиболее одиозных фигур оттуда, из-под шпица, уже убрали. Дубасов, как я понимаю, в правильной обойме. Так что за моряков можно не опасаться.

У нас же с тобой ситуация совсем другая. Да, Щербачев и Брусилов… Кондратенко и Белый, Смирнов, наконец. Они многое уже поняли. Но ты уверен, что «наши» гвардейцы не заткнутся в тряпочку, когда на них гавкнет твой дядюшка Владимир Александрович? А какой реальный вес имеют наши «крепостные» генералы на питерских паркетах?

– Василий, насчет Владимира Александровича, полагаю, ты уже можешь не волноваться. Но вообще, к чему ты клонишь?

– К тому, что именно эти долбаные авгиевы конюшни придется разгребать лично, персонально Михаилу Александровичу Романову!

– Но танки… Мы ведь…

– Танки, Мишенька, от тебя никуда не денутся. Сначала я их нарисую, а потом их лет пять еще создавать в обстановке глубокой секретности. Которую мне еще предстоит научиться создавать, блин! Или тебя устраивает система координат, в которой Рудневу приходилось дурить свой собственный штаб, дабы на эту дурку попались и японцы? И заводы нам надо строить. Тракторные. Прокат брони, литье… Двигатели Дизеля, а это легированные, термостойкие стали… Мама не горюй чего и сколько!

Поэтому, если не возражаешь, я постараюсь, воспользовавшись свободной минуткой, в общих чертах изложить то, к чему русской сухопутной армии надлежит прийти до Великой войны, а это до – лет десять, оптимистично, но скорее всего – семь-восемь. Дабы вы, великий князь, оценили для начала общий масштаб катастрофы.

Первое – реорганизация боевых порядков пехоты на поле боя и, как следствие, вопрос об организационной структуре этого рода войск. Понятие «плотный строй» или «колонна» на поле боя нужно раз и навсегда забыть. Основным и единственным боевым порядком пехоты под огнем противника должна быть пехотная цепь. Как ты знаешь, Михаил, ныне действующий полевой устав определяет ширину боевой полосы: для роты – двести-триста шагов, для батальона – половина версты, для полка – верста, для бригады – две версты, для дивизии – три и для корпуса – пять-шесть.

Наши роты, согласно тому же уставу, рассыпают в цепь два взвода из четырех, еще два составляют резерв. В батальоне остаются в резерве одна-две роты. Полк оставляет в резерве батальон как минимум. Бригады и дивизии либо имеют половину сил в резерве, либо остаются вовсе без резерва.

В случае если командир дивизии… хм… осторожен и имеет под стать себе командиров бригад, вполне может случиться геройская атака дивизией вражеских позиций силами только лишь четырех взводов – одной роты! Вся остальная пехота при этом выступит в роли различных частных резервов. В условиях высокой насыщенности боевых порядков противника автоматическим оружием и скорострельной артиллерией это прямой путь к гарантированной катастрофе. Форменное скармливание частей врагу «по кусочкам».

Нет, резерв, конечно, тоже имеет важное значение, однако он не может и не должен быть чрезмерным. И он не должен кучковаться, дабы не влететь под гаубицы с корректировкой какого-нить воздухоплавателя или авиатора.

Чтобы сию ситуацию переломить, необходима новая организация пехотных частей. Самым мелким подразделением должно стать пехотное отделение. Оно будет уменьшено до десяти человек и кроме винтовок получит на вооружение одно ружье-пулемет системы Мадсена. Впоследствии, если у Федорова все получится как нужно, штатным вооружением пехотинца станет его автомат со штык-ножом, а вместо Мадсена – федоровский же ручной пулемет. Ну, или браунинговский. Этого мормона неплохо бы к нам вытащить, кстати. Гений, вообще-то…

В пехотном взводе будет три отделения, и постоянно командовать взводом будет офицер. В пехотной роте нужно иметь три пехотных взвода. В батальоне станет три роты пехоты, рота станковых пулеметов типа «Максим» и батарея минометов. В пехотном полку – три батальона пехоты и дивизион новых трехдюймовок в составе трех батарей четырехпушечного состава. Бригады нужно упразднить. В дивизии – три пехотных полка и отдельный пехотный батальон резерва, артиллерийский полк трехдивизионного состава, пулеметная команда и минометная рота.

При новой организации в дивизии будет всего 3240 штыков в десяти батальонах, 72 орудия, 78 минометов, 56 пулеметов системы «Максим» и 270 ручных пулеметов. Огневая же мощь по числу выпускаемых в минуту пуль станет выше, чем у существующей дивизии, а с принятием на вооружение автоматов возрастет еще больше. И это штаты мирного времени.

При переходе на штаты военного времени, то есть произведя мобилизацию, мы получим в дивизии уже 10 500 штыков за счет перехода на четырехполковую систему, при которой к трем отделениям, взводам, ротам, батальонам и полкам добавляется по четвертому аналогичному подразделению. Численность соединений первой линии возрастет в три раза. Но при этом у нас останется еще достаточно кадрового резерва унтер-офицеров и офицеров для укомплектования такого же числа новых дивизий второй линии!

Добьемся мы этого тем, что введем систему боевой подготовки и обучения, аналогичную той, что уже фрагментарно существует у немцев, а до совершенства была доведена ими в моем мире к началу тридцатых годов этого века. Причем немцы не дураки и секрет этот тщательно прячут. Суть его в подготовке рядового солдата к исполнению обязанностей командира отделения. Комода готовят на комвзвода. И так по всей цепочке вверх. Вплоть до полковников. Да, это дорогое удовольствие, но поверь, оно того стоит.

Решительно меняется и тактика. Все войска строятся в один эшелон, в резерв предназначается отдельный батальон дивизии. Командиры батальонов могут выводить в резерв один взвод, командиры полков – одну роту. Боевые участки будут увеличены из расчета интервала между солдатами в цепи пять-шесть шагов.

Артиллерийская батарея сокращается до четырех орудий, и основным методом стрельбы является отныне стрельба с закрытых позиций по угломеру. Стрельба с открытых позиций должна производиться в исключительных случаях. В штат батарей вводятся корректировщики, или, если хочешь, артиллерийские разведчики.

Теперь о конкретном порядке реорганизации. Сейчас мы имеем в составе дивизии два бригадных и четыре полковых штаба, шестнадцать батальонов старой организации. Каждая бригада будет переформирована в дивизию нового образца, бригадные штабы преобразуются в полковые. Еще один дивизионный штаб будет сформирован заново…

– Василий, подожди, пожалуйста… Ну допустим, с пехотой у тебя все логично. И по большей части понятно. А как же кавалерия? Откуда мы строевых лошадей-то столько возьмем? Это же просто нереально…

– Тема отдельная. Пока я бы вообще ничего кардинально тут не менял. Тем более это ведомство Николая Николаевича… Ну, тачанки, это естественно. Казачки от них в полном восторге, что понятно. А вот с организацией, на мой взгляд, пока ничего делать не стоит.

– Почему? Из-за дяди?

– А сам-то не догадываешься, главный танкист?

– Хочешь сказать, что появление танков приведет к отмиранию кавалерии вообще?

– Не сразу, не единомоментно. Но по мере улучшения скоростных и маневренных характеристик танков, а главное, их автономности, это неизбежно. А уж когда у пока что пехоты появится бронетранспортер, и подавно.

– А как же казаки?

– Казаки, Михаил, это не столько род кавалерии, сколько… Епт… Миша! На пол!! Ложись!!!

Уловив далекий звук орудийного выстрела, Балк резко вскочил и, увлекая за собой великого князя, бросился в угол комнаты, где темнел лаз в подвал. И в ту же секунду первый снаряд врезался в угол дома. Грохот. Дым и кирпичная пыль заволокли комнату. Посыпались стекла… Еще два снаряда упали вблизи фундамента.

Воспользовавшись моментом, Василий одним броском достиг лаза, затащив Михаила в подвал… И вовремя. Два из трех снарядов второго залпа угодили точно в середину дома. Деревянная мансарда развалилась, как игрушечный домик, в сторону разбитой фасадной стены. Третий залп лег менее удачно: в руины дома попал только один из его снарядов, довершив превращение единственного кирпичного особняка на южной окраине Йокогамы в невысокую груду дымящихся развалин…

Канонада и грохот разрывов стихли. Вокруг превращенного в руины дома раздавались лишь крики кинувшихся разбирать завал гвардейцев и спецназовцев да ржание напуганных лошадей. Неожиданно тонким голоском запричитал Бурнос, ворочая в одиночку доски и балки рухнувших стропил. Громко стонал один из часовых, посеченный осколками. Еще двое солдат и прапорщик погибли…

Откашлявшись от пыли, Михаил приподнялся на локтях.

– Василий! Ты жив…

Рядом кто-то закопошился…

– Да блин, чего ему сделается… Он же памятник… Жив, жив. Только чем-то по балде приложило так, что до сих пор небо в алмазах… Блин, как чувствовал. Не подводит пока… Сам-то как? Цел?

– Слава богу… Плечо ушибло слегка. И… Что это было? За три часа до окончания перемирия? И что ты почувствовал?

– Что было? А это вас, ваше императорское высочество, только что замочить хотели. Конкретно и на полном серьезе.

– Но…

– Без «но». Давай выбираться отсюда подобру-поздорову. Твари… Шустовскому каюк! Однозначно… Вроде свет в том углу пробивается. Осторожнее! Руки-ноги не переломай. А чувствовал… Помнишь на рассвете тот шальной снарядик, что на пустыре рванул? Никакой он был не шальной… Я потому еще всех из дома и убрал. Не только чтоб нам пообщаться без лишних ушей.

– А почему сразу и мы не ушли?

– Ты бы не пошел. Типа не дело перед гвардейцами свой страх показывать. Хотя в нашем случае оказалось бы – не трусость, а предусмотрительность.

– Твоя правда… Бурнос! Мы тут! Здесь еще несколько бревен. Отсюда не сдвинуть… Но все-таки, Вась, как догнал до возможности этого «подарка»?

– Историю японскую поизучал, прежде чем к тебе в гости отправляться… Саша! Там в правом углу, под столом, должен был быть мой чемодан. Откопай обязательно. Если открылся, все бумажки найди и собери. Головой отвечаешь…

– И что там, в их истории?

– А в их истории: нет человека – нет проблемы. Помнишь ту пулю в Кондратенко? А по тебе разве не стреляли? А как Макарова на мину заманить хотели? У них, знаешь ли, ликвидация успешного вражеского военачальника или политика приравнивается по значению к важнейшей боевой операции. Их кланы ниндзя, кстати, этим на жизнь зарабатывали. А твой нынешний случай просто хрестоматийный. Примерно так у них грохнули главного конкурента их «великого объединителя» Оды Нобунаги – Сингена Такэду. Подробности, если захочешь, потом расскажу. Главное, что ты сейчас их генеральскому самурайству очень сильно мешаешь. Ибо твой статус позволяет подписать не перемирие, а мирный договор… Все ясно?

– Логично… Сам я до этого не додумался.

– Я тоже считал, что такое маловероятно. Но вот, как видишь… Есть, есть у них те, кто всегда предпочтет воевать до последнего японца. Только бусидо – вещь обоюдоострая, в отличие от катаны. Так… Руку давайте, Михаил Александрович. Да поаккуратнее, господа, поаккуратнее… Или хотите сами вместе с великим князем в подвал провалиться?

– Спасибо. Благодарю, Василий Александрович. – Михаил наконец смог выбраться из щели и, отряхиваясь, с улыбкой добавил: – Если не ошибаюсь, вы третий раз спасаете мне жизнь. Или уже четвертый?

– Не стоит благодарностей, ваше императорское высочество. Бог помог…

Вокруг раздавались нервные смешки и реплики офицеров. Краем глаза Василий успел заметить развернувших лаву две казачьи сотни с шашками наголо, галопом уходящих в сторону холма, за которым, судя по всему, и находилась стрелявшая японская батарея. Перемирие перемирием, но казачков сейчас ничто не остановит…

– Господа! Не толпитесь здесь, ради бога! Еще залп – и через секунду всех накроет. Мы живы и даже не поцарапаны. И раненым займитесь кто-нибудь. Ничего принципиально не изменилось. Совещаться мы еще не закончили, хоть нам и пытались помешать. Все. Расходитесь. Серж, оставьте только нам чем-нибудь горло промочить. И казачков верните. Перемирие же…

Кстати, Василий Александрович… Хоть нам и не дали договорить в нормальной обстановке, предупреждаю сразу: вам, любезнейший, увильнуть от раздачи и отсидеться за юбкой молодой жены тоже не получится. Крайнего он нашел разгребать…

Поэтому готовьтесь-ка, друг мой, к прощанию с морскими погонами. Все, переводишься в гвардию. Мы с Щербачевым представление на тебя и все, что к нему прилагается, Николаю Александровичу уже подготовили. Ага! Убери большие глаза. Возражать бессмысленно. А ты как думал?

Так, смотри-ка, Бурнос отрыл чьи-то пропавшие пожитки! И это, похоже, то, что было недавно твоим баулом! Погибла «мечта оккупанта»…

– Ваше императорс…

– Слушаем, слушаем, друг любезный! Все откопал?

– Так точно! Только, Василий Александрович… Чемоданчик-то ваш, он того… Я вот тут все, что смог, достал, прополз… Больше там бумаг нету. И не промокли, слава богу, коньячок-то в подпол через щель сразу и стек…

– Давай сюда все. Быстро. И сумку. Да не сыпь же на землю-то, господи! Руки-крюки…

– Василий Александрович, простите, конечно, но можно мне полюбопытствовать… Это тоже фото из вашего чемодана. Покойного…

– Угу, спасибо, Михаил Александрович…

– Вась… а Вась? А на Верочку твою почему сия юная особа совсем не похожа? И что-то знакомая мне очень… Кажется мне или нет? – склонившись, прошептал заговорщицким тоном великий князь на ухо сидевшему на корточках Балку.

– Да… не знаю… Вот ведь говорил же я себе: самые важные бумаги – только в кармане или планшетке. Так нет же, угораздило…

– Ва-ась… Ты мне не ответил…

– Михаил Александрович, ну помилуйте! Война! Не до этого же сейчас…

– Вася… Война кончилась. Почти… Прости мне настырность, но…

– Господи ты боже мой! Хорошо, все объясню. Но не при народе. Ладно?

– Собирай бумажки давай и пошли… Ну вот. Тут вроде никто больше не мешает. Говори…

– Короче, так… Петрович для вашего императорского еще после совета на «Орле» передал… Но про срочность разговора не было. Ему Банщиков переслал полученное от одной юной особы через Остен-Сакена послание. Для принца на белом коне, сражающего победоносным копьем орды косоглазых варваров…

– Так… Очень интересно.

– Что интересно? Получите и распишитесь. Вот ваша корреспонденция. Фото только прилагается отдельно, ибо благодаря усилиям японских артиллеристов вылетело из конверта. Кстати, письмо, естественно, не читал. Но то, что ради вашего августейшего внимания девочка начала учить русский, и так понял.

– Мне?! Вась… А как она изменилась… Мы виделись два года назад… Была просто хулиганистая, глазастая, длинноносая стрекоза… И сама написала! Но я ведь теперь не наследник престола… Почему же тогда?

– Запал?

– Что «запал»?

– Понравилась в смысле?

– При чем тут это? Малышка же еще совсем… Я так, вообще…

– Вообще не вообще… Получили свое письмецо, товарищ великий, и радуйтесь. Я, как вам известно, циник страшный, но с учетом того, что у Вильгельма дочка только одна, то, что ей пока нет и четырнадцати, вас смущать не должно. Гемофилией, слава богу, не заражена, как некоторые. Черкните пару слов в ответ. Фото вложите, что в Йокосуке Апостоли сделал. Портрет и правда хорош. Да еще на таком фоне…

А возраст… Что возраст? Дело наживное. С нашими предстоящими делами оглянуться не успеем, как три года пролетят. Так что, как завершим здесь все, съездите в фатерлянд, накрутите усы, шпоры побольше нацепите, чтоб с серебряным звоном, весь иконостас парадный… Папочка ее все эти цацки зело любит…

– Капитан Балк! Что вы себе позволяете! Ведь… Ну в конце-то концов… Это же…

– Да. Принцесса прусская Виктория-Луиза. И что? По мне, так это все условности. В конце-то концов у вас, как спасителя Отечества, теперь вся российская прекрасная половина – хоть по записи… Да и не только российская. А девочка, кстати, вполне так себе. Носик не такой уж и длинный, ладненький… глазки не дуры, а ниже ватерлинии так и вооб…

– Вася!!! Прекрати сейчас же говорить о девушке, как об английской лошади! Да и то сказать, о девушке… Девчонка же еще совсем!

– Хорошо, хорошо. Не буду, если так хочешь… Хотя и в ее пока что сопливые годы уже все задатки видны…

Делано не замечая, как слегка покрасневший ТВКМ яростно буравит взглядом его физиономию, Балк демонстративно закатил исполненные напускного сального вожделения глаза, сглотнул и меланхолично продолжил:

– При чем здесь Англия? Нам оно надо? Ежели уж говорить о прекрасной половине, Михаил Александрович, то вторгаться на их остров нам просто не имеет никакого смысла. Абсолютно… Как и сюда, кстати. К этим мелким крашеным пигалицам на деревянных ходульках… Германия… Вот это бы да, это бы я понял… Так что? Неужто наш товарищ великий и вправду зап… Опс! – Василий изящно увел пятую точку от предназначавшегося ей августейшего пинка. – Все! Молчу, молчу! Кстати, интересно, как там казачки с японскими пушкарями позабавились?

– Ох и верно же тебя Руднев кровопивушкой зовет! Ох и верно… Я у Ржевского фляжку с коньяком отнял. Давай обмоем, что ли?

– Письмо? Так от него и так парфюмом прет. Я потому в кармане и не держал. Если моя вдруг унюхает – трындец. Японцы отдыхают…

– Балбес ты, Вася, все-таки… День рожденья у нас с тобой сегодня!

– Постой… Михаил, ты это слышал? Что это так громыхнуло? И где, интересно?

– Да, что-то серьезное. На юге где-то…

* * *

В скорой и окончательной победе уже не сомневались практически все: и моряки, от адмиралов до рядовых матросов, и армейские, от генералов до солдат и казаков. Вот почему, несмотря на неоднократные предупреждения Руднева и его штаба о необходимости быть предельно бдительными, на некоторых кораблях флота слегка расслабились.

И в первую очередь это относилось к вспомогательным крейсерам великого князя Александра Михайловича и группе обеспечения высадки под командованием Рейценштейна, которым после известия об ударе катерников Егорьева по Сасебо, казалось бы, опасаться было уже нечего. Это отрядам флота, находившимся внутри Токийского залива, еще можно было ждать какой-нибудь пакости от японских недобитков. Но, как часто бывает, беда нагрянула откуда не ждали.

После высадки войск и постановки десантных транспортов-лайнеров на фертоинговы скобы Александр Михайлович приказал Рейценштейну постоянно держать в ближнем дозоре пару своих кораблей. Вечером 18 января, когда «Корнилов» и «Донской» уже шли на патрулирование, а «Николай I» и «Нахимов», вернувшись с него, становились на якоря, у носовой части эскадренного броненосца неожиданно взметнулся высоченный белопенный фонтан подводного взрыва.

И не успели еще моряки на стоящих поодаль транспортах и на находящемся совсем рядом с ним «Адмирале Нахимове» понять, что же стряслось, как из-под носовой башни «Николая» вышибло громадный столб огня и черного дыма. Фок-мачта и командирский мостик броненосца рухнули прямо в это клокочущее инферно.

Чудовищный грохот сотряс все вокруг и был прекрасно слышен даже в Йокосуке. В последующие несколько секунд раздалось несколько взрывов меньшей силы. К стремительно расползающемуся над водой облаку густого бурого дыма, в котором несколько мгновений была видна поднявшаяся из воды грузная корма корабля с медленно вращающимися бронзовыми винтами, примешивались клубы густого пара…

Когда мрачная пелена над морем слегка рассеялась, на месте броненосца были видны только мелкие плавающие обломки и несколько десятков чудом уцелевших моряков.

С «Нахимова» и транспортов лихорадочно спускали шлюпки и паровые катера. Причем Рейценштейн на одном из них лично отправился к месту катастрофы. Так как следа торпеды никто не заметил, то многие посчитали, что несчастный корабль погиб или от якорной мины необнаруженного японского заграждения, или от внутреннего взрыва. На «Светлане» подходил великий князь. Но когда спасательная операция уже разворачивалась полым ходом, его флагман неожиданно начал давать прерывистые сирены и резко увеличил ход.

– Смотрите, мина идет! На нас! Мина!!! – загомонили сигнальщики на «Нахимове».

На мостике крейсера среагировали мгновенно. Машинная команда также не оплошала, и корабль задним ходом начал постепенно отползать от изначально нацеленной в самую середину его борта пенной дорожки. Конечно, увернуться совсем махине с такой инерцией было нереально. Но, по крайней мере, попадание оказалось не смертельным. Мина ударила в борт корабля метрах в семи впереди носового барбета, и «Нахимов», медленно оседая на нос, поковылял к берегу кормой вперед. Дойдя до ближайшей отмели, он развернулся, и через час его продырявленный нос уже прочно сидел в прибрежном песке и галечнике, погрузившись форштевнем на три с лишним метра ниже ватерлинии.

Тем временем «Светлана», подняв стеньговые флаги, полным ходом прошла сначала то место, где ее глазастые сигнальщики заметили воздушный пузырь от пуска мины, а затем вдруг резко отклонилась вправо. Позже кто-то из ее команды говорил, что на крейсере почувствовали удар, как будто корабль наскочил на топляк. Но ничего подобного в его подлинном вахтенном журнале, ныне хранящемся в ЦВММ, не зафиксировано…

Так закончилась атака на корабли нашего флота японской подводной лодки I-4, подробности которой были русскими засекречены. И хотя «баковый вестник» уверенно приписывал драму «Николая I» успеху японских подводников, официальный Петербург это отрицал начисто, говоря лишь о сорванных бурным волнением минах.

Подлодка I-4, единственная из боеготовых на момент русского нападения на Токийский залив пяти японских «Холландов», вышла в море с приказом найти и атаковать вражеский десантный флот за несколько часов до падения Йокосуки. Но поскольку она пропала со всем экипажем, это дало возможность русским упрямо придерживаться версии о том, что их корабли уже после заключения перемирия подорвались на сорванных приливом минах заграждения.

* * *

Принципиальное согласие императора Японии на заключение мирного договора было получено за час до истечения срока перемирия. Командир гвардейской дивизии, к которой принадлежала нарушившая его гаубичная батарея, совершил сэппуку. Командовавший ею капитан не смог этого сделать по уважительной причине: он был «развален» от плеча до пояса ударом казачьей шашки. За что Семен Буденный получил своего второго Георгия…

Перемирие продлили на неделю. За это время из жизни добровольно ушли еще семеро высших офицеров японской армии и флота, а из Питера пришло подтверждение полномочий великого князя Михаила как подписанта мирного договора с российской стороны. После четырех дней вязкой «борьбы в партере» вокруг утрясания всех параграфов, букв и запятых Ито уехал с «Варяга» в императорский дворец, где госсовет после суточных препирательств одобрил текст. Подписантом с японской стороны был определен наследный принц Есихито. Местом подписания – русский корабль, стоящий у причала Токийского порта.

Вечером 20 февраля в залив Эдо вошел русский флот. У столичного причала № 1 не спеша, по-хозяйски ошвартовался «Память Азова» под вице-адмиральским флагом Безобразова. В самой гавани встали на бочки «Варяг» под флагом комфлота с истребителем «Беспощадный» у борта и «Светлана» под великокняжеским штандартом. На этом же крейсере вместе с Александром Михайловичем находился и Михаил Александрович с гвардейскими, армейскими и казачьими старшими офицерами.

На внешнем рейде, за островками-фортами, встали на якорь в линию девять русских броненосцев: «Цесаревич», «Император Александр III», «Князь Суворов», «Слава», «Орел», «Бородино», «Князь Потемкин-Таврический», «Ретвизан» и «Наварин». Здесь же расположились крейсера «Аскольд», «Олег», «Богатырь», «Очаков», «Жемчуг» и несколько истребителей.

На следующее утро все было подготовлено к церемонии. В порт, оцепленный японской полицией, никого не допускали. На причале находились караулы русских моряков в парадной форме и при оружии. Ровно в десять утра к трапу крейсера подъехали четыре кареты, сопровождаемые небольшим кавалерийским эскортом гвардейских драгун. В то же время с другого борта к спущенному трапу «Памяти Азова» подошли паровые катера «Варяга» под флагом командующего флотом и «Светланы» под штандартом великого князя.

В японскую делегацию кроме кронпринца входили премьер-министр Ито, генерал Ямагата, адмирал Ямамото и несколько помощников и адъютантов.

С российской стороны кроме великого князя Михаила Александровича в число подписантов входили вице-адмирал Руднев, генерал-лейтенант Щербачев и товарищ министра иностранных дел… Русин. Телеграмма о его назначении и полномочиях контрасигновать договор со стороны российского правительства пришла накануне. За подписью Петра Аркадьевича Столыпина.

Поскольку документ был предварительно полностью согласован, члены делегаций были приглашены вице-адмиралом Безобразовым в салон крейсера, где все было подготовлено для церемонии подписания. Прибывший японский фотограф установил свою аппаратуру, кавторанг Апостоли – свою. После взаимных приветствий и зачтения текста договора на четырех языках – русском, японском, французском и английском – официальные лица приступили к процедуре.

И вот наконец под шипение магниевых вспышек поставили свои подписи кронпринц Есихито и великий князь Михаил Александрович. После коротких речей в духе взаимного уважения и уверенности в дружественном и добрососедском развитии отношений между Российской и Японской империями впредь августейшие персоны пожали друг другу руки. Мир между двумя тихоокеанскими державами был восстановлен.

Местные и иностранные журналисты, приглашенные на церемонию, согласно протоколу не имели права задавать вопросов. Им была предоставлена возможность только видеть, слушать и описать в своих изданиях происходящее. Не более того.

Если кратко суммировать смысл и букву договора, главным в нем было следующее:

– Острова Цусима вместе со всеми возведенными на них недвижимыми оборонительными сооружениями передаются России в аренду сроком на пятьдесят лет;

– Япония отказывается от претензий и прав на Сахалин и Курилы на веки вечные, эти территории признаются сторонами российскими, а самым северным островом Японии взаимно признается Хоккайдо;

– Япония не против продления срока аренды Ляодуна у Китая Россией до ста лет;

– Япония не возражает против аренды Россией у Кореи порта на юге полуострова на такой же срок, который может быть использован Россией под ВМБ;

– Япония и Россия признают равные права друг друга на хозяйственную деятельность в Корее южнее линии Кэсон – Янъян (38-я параллель);

– Остальная территория Кореи признается обеими сторонами зоной исключительных российских экономических интересов;

– Россия и Япония признают Корею единым независимым государством, уважают его суверенитет и обязуются не вводить на его территорию своих воинских формирований иначе, как по взаимному согласию. Исключение составляет гарнизон арендованного Россией порта на юге полуострова, если таковая аренда состоится;

– Россия не возражает против строительства железнодорожного пути Пусан – ЮМЖД российско-японским консорциумом при долевом участии 51:49. При этом по окончании строительства участок от ЮМЖД до Кэсона будет находиться в собственности российской стороны, от Кэсона до Пусана – в японской;

– Маньчжурия признается сторонами зоной исключительных российских интересов;

– Япония обязуется в течение двадцати лет возместить России и Черногории затраты, вызванные войной, в сумме 1500 миллионов рублей, частично компенсируемой в отношении России арендой островов Цусима и отказом от притязаний на Сахалин и Курилы (что оценено сторонами в 500 миллионов рублей);

– На время этих выплат (двадцать лет) Россия обязуется всеми доступными средствами охранять побережье Японии от посягательств третьих стран;

– Япония обязуется уважать российское законодательство о территориальных водах, рыбной ловле и промысле зверя, предавая своих граждан, уличенных в его нарушении, уголовному суду;

– Военные и гражданские суда, захваченные Россией у Японии в ходе боевых действий и на основании призового права, признаются собственностью России;

– Все суда, захваченные Японией у России, подлежат немедленному и безусловному возвращению. В случае невозможности такового японское правительство обязано компенсировать российским владельцам их стоимость.

По завершении всех формальностей, отбытия японских официальных лиц и иностранных журналистов, за исключением американца Джека Лондона, пожелавшего отплыть во Владивосток вместе с великим князем, обещавшим ему пространное интервью, русские корабли немедленно покинули залив Эдо, произведя салют наций со всех кораблей, находившихся у Токио. Император Муцухито наблюдал за этим с верхней террасы своего дворца в полном молчании…

Погрузка русских войск на транспорты производилась в портах Йокогамы и Йокосуки в течение двух суток. Руднев сознательно торопил гвардейцев и казаков, стараясь избежать любых лишних эксцессов с местным населением. Тем временем пришло подтверждение Петербургом заключенного мирного договора, а взятые в качестве призов в Йокосуке броненосные крейсера, которые предполагалось назвать «Рюриком» и «Корейцем», были подготовлены к походу.

22 февраля, спустя год и без нескольких дней один месяц после начала войны с Японией, русский Тихоокеанский флот, собранный на рейде Йокосуки, начал выбирать якоря. Позади наедине со своими проблемами оставалась усмиренная, учтиво улыбающаяся, но втихую скрежещущая зубами от боли, ярости и унижения страна. Страна гордых, талантливых и трудолюбивых людей, почему-то выдвинувшая на вершины власти обуреваемых излишней гордыней лидеров. Или просто оказавшихся не в том месте и не в то время…

Российский колосс, преодолев синдром поражения Крымской войны и пустых хлопот последней турецкой кампании, вставал наконец на ноги, готовясь сделать решающий шаг на монументальный пьедестал мировой державы. И удел всех тех, кто пытался ему в этом помешать, не мог быть завидным.

Однако смешно было бы думать, что царящая на этом пьедестале в гордом одиночестве Британская держава подвинется в сторону без борьбы, как и уже зарящийся на него ее заокеанский бастард. Пройдет совсем немного времени, и великое напряжение сил, кровь, радость побед и горечь утрат отгремевшей войны покажутся лишь легкой разминкой перед тем противостоянием, которого с содроганием ждал мир. Впереди было не просто столкновение великих империй – впереди была схватка двух цивилизационных начал.

Этот раунд большой игры Владычица морей проиграла. И не потому вовсе, что была жестоко повержена Россией Япония. А потому, что наметившаяся неотвратимость русско-германского сближения не могла быть немедленно парирована союзом Британии и САСШ. Пока Америка к такому была не готова. Вернее, не готова была Америка ферм и заводов, Америка доков и пастбищ: еще не выветрилась память колониальных войн и помощи Лондона Конфедерации. Еще свежи были воспоминания о русских крейсерских эскадрах, отвративших очередную британскую попытку поставить янки на место. Русские, как и немцы, не позиционировались пока в умах рядовых американцев как противник.

Но, как это известно из истории нашего мира, Капитолийский холм сделал свой выбор еще в 1897 году. А заправилы «золотого интернационала», ведущие там главную партию, так и того раньше. И именно на Америку были сделаны их ставки, Британия же в их планах сама должна была играть не свойственную ей до сих пор роль таскателя каштанов из огня «для дядюшки»… Сэма? А вот это как посмотреть… Но подготовка нужного для вмешательства в европейские дела общественного мнения в стране, где изоляционизм подавляющим большинством населения считался одним из главных достижений в истории своей страны, требует некоторого времени.

По большому счету это было результатом консервативной политики лорда Солсбери: англичане засиделись в своей «блестящей изоляции» и оказались в роли догоняющих. Позиция же Франции при свершившемся русско-германском альянсе выглядела просто безнадежной, и, казалось бы, единственным разумным выходом для нее оставалось к этому союзу примкнуть, что превращало «сердечное согласие» в простой клочок бумаги.

Но ведь Англия – это Англия… Этот народ и эта страна удар держать умели. Как и добиваться своих целей, достижение которых всегда оправдывало любые средства…

* * *

Последний подвиг в отгремевшей на Дальнем Востоке Русско-японской войне достался на долю портового работяги «Надежного». Подвиг трудовой. Предупредив о своем выходе во Владивосток по телеграфу, Руднев потребовал от Гаупта не только обеспечить нормальную постановку флота на бочки в Золотом Роге, но и иметь пробитым судоходный канал до рейда шириной не менее трети мили. Лайнеры и транспорты с армейцами на борту были не только весьма «тонкокожими» для движения среди плавающих льдин, их маневренные характеристики при прохождении узкостей также оставляли желать лучшего, да и буксирам нужна была чистая вода для работы с ними.

Хоть зима в этом году и не выдалась по дальневосточным меркам особенно суровой, ледоколу и всем, кто на нем служил, жизнь медом не казалась. А в аврал приходилось и вовсе не сладко. Конечно, портовое начальство догадалось обеспечить командовавшего им подполковника Чихачева всем необходимым, ему даже прислали дополнительных кочегаров, однако к концу шестых суток ударной борьбы со льдом его команда выглядела неважно. Люди здорово устали. Не ахти чувствовал себя и сам младший брат «Ермака»: текли холодильники, грелся упорный подшипник и дважды уже отказывала рулевая машинка. Но зато за это время и стояночная зона, и канал к ней были подготовлены, а последний еще и обвехован.

Когда командиру ледокола разъяснили, сколько и каких кораблей предстоит ждать в Золотой Рог, он поначалу даже впал в ступор. Несложный расчет показывал, что дабы удержать от схватывания такую акваторию и подходы к ней, «Надежному» предстоит колоть лед несколько суток практически без остановок. Но выдюжили, слава богу. Ветер и течения помогли: колотый лед не успевал смерзаться, а пошедший на поправку командующий послал портовые пароходы «потолкаться» в бухте, по мере сил пособляя природным факторам и Чихачеву.

Рассвет первого дня весны Сергей Степанович вновь встретил на мостике своего «Надежного». За ночь канал со стороны Уссурийского залива местами прихватило, кое-где сбились в кучу поколотые накануне льдины. Поэтому, закончив ночной угольный аврал, Чихачев, не теряя ни минуты, вновь вывел свой корабль в Босфор Восточный. С пяти утра, при свете прожектора, он с хрустом и грохотом утюжил акваторию канала на входе в пролив. Конечно, это был уже не тот лед, аршинный, что сковывал подходы к базе с Рождества до Сретения, но даже будучи вполовину меньшей толщины, мороки он доставлял изрядной.

Было уже часов десять, когда марсовый с вороньего гнезда доложил о том, что дежурный миноносец, дав большой ход, побежал куда-то на зюйд-зюйд-вест. Щурясь от влетевшего в глаза солнечного зайчика, отразившегося от толстого стекла рубки, Чихачев по привычке протер линзы бинокля, после чего, выйдя на крыло мостика, стал всматриваться в дымку на юго-западе. Туда сейчас, виляя между редкими льдинами, на всех парах уходил «Двести пятый».

Вскоре марсовый уже смог подсказать командиру, куда точно нужно смотреть… Нет, это была не просто более мутная мгла над морем. Там, в серо-синей утренней дали, на правой раковине «Надежного» все отчетливее начинала просматриваться растущая дымная полоса… Вскоре, вздымая тучи брызг и пены, по левому борту ледокола, переваливаясь с борта на борт на разведенной им волне, прошли мимо также направляющиеся в залив миноносцы первого отделения – № 203 и № 204.

– Что там, Илья Александрович?! Идут? – окликнул Чихачев в мегафон стоявшего на мостике своего кораблика командира отделения миноносцев Виноградского.

– Да! Наши возвращаются, Сергей Степанович! Флот! Встречать бежим!

– Так рано? Ведь завтра ввечеру только их ждали…

– Раньше не позже!

– А может, и нам можно?

– Так вам разве кто-то запретил? Канал и бочки в полном порядке, новые поставлены… Спасибо вам! Буксиры уже выходят, и «Громобой» за ними! Телеграфа у вас нет, никто «Надежному» персонально не сигналил. Сами решайте!

– Спасибо!

«Так… Сколько же у меня пластинок осталось? Штук двадцать есть. Маловато, но уж чем богаты… Пусть потом фитилят, как хотят, но не снять этого я не могу. Один раз в жизни такое бывает. Или реже. Эх, Господи, благослови!» – метнулась в голове Чихачева, уже шестой год увлекающегося фотографией, шальная мысль. И немедленно переросла в уверенность.

Через пару минут на ледоколе началась возбужденная суета. Боцман добыл давно ожидавшие своего часа флаги расцвечивания, вскоре они были растянуты, как и положено, от гюйсштока до флагштока через топы стеньг. На мостике, справа от входа в ходовую рубку, занял свое нештатное, но лучшее место штатив фотоаппарата, а рядом – коробка с пластинками. Готовых стекол оказалось аж целых двадцать шесть. По поводу ободранной льдом краски на бортах и явно видимых последствиях недавнего угольного аврала командиру осталось лишь тяжко вздохнуть…

Завершив, таким образом, необходимую подготовку, маленький портовый ледокол, отчаянно задымив, прибавил ходу, круто развернулся и решительно отправился вслед за миноносниками встречать возвращающийся в базу победоносный флот. Отправился прямо в историю, потому как серия любительских фотоснимков Чихачева оказалась единственной, запечатлевшей самые яркие и пронзительные моменты этого дня со стороны, поскольку Апостоли со своей фотокамерой находился на борту флагмана Руднева…

И видит бог, и трудяга-ледокол, и его экипаж имели на это полное моральное право…

* * *

– Влезть бы нам всем в Золотой Рог до темноты с этакой-то оравой…

– Всеволод Федорович, дорогой, ну кто нас теперь куда гонит? Сами посудите. Полноте, ей-богу, себя накручивать. Не Цугару, чай! Там – согласен, понервничать пришлось, когда стало ясно, что тральный караван вот-вот против волны выгребать не сможет. Но справились же. А здесь наша дорожка уже протралена, «Надежный», судя по телеграмме Гаупта, все прошкрябал, и не один раз…

– Прошкрябал. Не сомневаюсь. А коли ночью кто борт пропорет? Он же лед поколол только, а не в крошку истолок или растопил. Днем опасную ледышку с моста увидеть – плевое дело. А ночью?

– Не войдем все за день – кто-то из пароходства и на якоре утра подождет. Война кончилась, топить нас никто пока больше не собирается. Не волнуйтесь понапрасну.

– В этом вы правы, конечно, Петр Алексеевич. Что-то действительно нервы никак в порядок не соберу. Как будто пружина в часах раскрутилась и со шпенька соскочила… Из-за Веницкого еще волнуюсь: все ли у него нормально в Вэйхае пройдет, сможет ли выковырять наших. Мне это подзатянувшееся молчание Форин-офиса не нравится. Затевают какую-то гадость бритты. Очередную! А у нас в их порту три броненосца. Я поэтому и попросил Алексеева послать «Святителей» с «Пересветом». Все-таки любую аргументацию хорошо подкреплять главным калибром! Или я сгущаю? От войны никак не отойду?

– Честно говоря, я пока тоже оглушен немножко. Так вот взять и шагнуть из войны в мир… Утром сегодня опять вскочил как ошпаренный: приснилось, что Николая Александровича с Фитингофом на их «столе-крейсере» Камимура изловил.

– Доброе утро, господа… Всю жизнь мне поминать теперь будете, Петр Алексеевич, ту нашу прогулку к Гуаму? – вдруг подал откуда-то сзади голос Беклемишев.

– Ага, гроза береговой обороны, портов и судоходства Страны восходящего солнца пожаловали… Милости просим! Присоединяйтесь-ка к нам. И с весной вас, однако… Мы тут с Всеволодом Федоровичем поднялись к корабельному начальству, поглядеть, далеко ли до дому осталось. И по пустякам не обижайтесь, я ведь тогда из-за вашей задержки полпузырька валерьяновой настойки истребил.

– Допустим, но я не за себя вовсе. Вы, Петр Алексеевич, опять «Наварин» «столом перевернутым» прилюдно обозвали. Некрасиво это, знаете ли. Да-с. Я все слышал. А ведь просил же… И вы обещали!

– «Перевернутым»! Да боже меня упаси! Напраслину возводите. У меня полмостика свидетелей здесь. Ну не обзывал я «перевернутым» ваше любимое блю… – Безобразов осекся, прикрыв рот рукой. Последний слог «до» так и остался не произнесенным…

Вокруг раздались сдавленные смешки, хихиканье, а как всегда не сумевший сдержаться Руднев закатил глаза и с делано трагической миной процедил:

– Дуплет-с, господа! – А затем, разряжая неловкую паузу, вынес вердикт: – Во-первых, пока я еще командую нашим флотом, никаких дуэлей, тем более среди адмиралов. Во-вторых, Петр Алексеевич, вам все-таки придется сейчас прилюдно каяться: мне-то ведь вы тоже обещали. Помните, когда мы у Горы стояли? Вы же знаете, у Николая Александровича это любимый пароход. А он у нас однолюб. Понимать надо такие вещи.

– Ладно. Все, господа. Виноват… Признаю. Раскаиваюсь… Вы удовлетворены, Николай Александрович? Торжественно обещаю ваш любимый «Наварин» больше не обижать. И хватит смеяться, молодежь!

– Спасибо, Петр Алексеевич. – Беклемишев, улыбаясь, подошел к Рудневу, Безобразову, а также к стоящим вместе с ними командиру «Потемкина» Васильеву и старшему офицеру Семенову. – Будем считать инцидент исчерпанным. В самом деле, зачем обижать моего «старика». По уставу ведь не положено, чтоб у корабля сразу три прозвища было…

– Три? А какое же еще третье? Что-то мы тут и не слышали на «Светлейшем». Сами-то ваши кают-компанейские как «Наварин» свой кличут?

– Ну вас! Опять смеяться будете. Не скажу.

– Э, нет! Все. Вылетело – не вернешь. Признавайтесь уж, будьте добры, любезный наш Николай Александрович!

– Как, как… «Слоник»! Вот как…

– Господи! А слоном-то за что его, бедного…

– А это к Всеволоду Федоровичу вопрос. Кто тогда на военном совете сказал, что мы на заднем дворе у микадо резвимся, аки слоны в посудной лавке?

Очередные смешки собравшихся были прерваны докладом спустившегося с фор-марса мичмана Кускова:

– Господа! Прямо по курсу дым!

– Видно уже, кто к нам навстречу бежит?

– Никак нет. Пока только дым.

– Продолжайте наблюдение, спасибо… Полагаю, господа, едет комитет по встрече. Миноносники, естественно. Стало быть, поход наш практически закончен. Мы уже дома. Передать по флоту: экипажам быть готовыми к торжественному построению. Всем – в первый срок! Флаги расцвечивания поднять… Между колоннами иметь пять кабельтовых. Скорость – восемь узлов…

* * *

Ясным морозным утром 1 марта 1905 года Тихоокеанский флот Российской империи подходил к своей главной базе. Походный ордер плавучего города из почти сотни кораблей и судов растянулся на десять с лишним миль. Изрядно задувавший ночью с запада ветер почти стих, и неторопливо поднимавшееся из-за острова Русский солнце начало пригревать сталь мачт, надстроек и башен. Удивительно, но даже на кораблях бывает слышна звонкая весенняя капель.

На палубах и мостиках толпились моряки и армейцы: все заждались встречи с родиной, с ожидающими там родными и близкими, предвкушая по праву заслуженный ими отдых после тяжких ратных трудов. Ведь, в конце концов, все войны не только кончаются миром – они ради него ведутся…

До входа в Босфор оставалось еще миль пятнадцать. Мимо бортов, играя бликами и солнечными зайчиками в темно-синей воде, проплывали редкие льдины. Вокруг кораблей кружили стаи больших приморских чаек, прилетевших с островов. Вытаскивая из воды оглушенную ударами многочисленных винтов рыбешку, они оглашали Уссурийский залив своими пронзительными, звонкими кликами. И даже вечно не могущие их терпеть боцмана улыбались, глядя на этот гвалт и суету за кормой. Конечно, ют опять обгадят, но в такой день это простительно. Первыми встречать прилетели! С победой поздравить!

– Всеволод Федорович! Телеграмма!

– Что там? И почему целой делегацией на мостик одну бумажку несете, господа?

– На «Громобое» из Владивостока выходят нас встречать генерал-адмиралы Алексеев и Макаров, Всеволод Федорович!

– Что?! Степан Осипович сам? Неужто в силах уже?

– Так точно! Самолично…

– Слава богу, коли так… Но со званиями не понял… Вы ничего не напутали?

– Никак нет! Из телеграммы следует, что, согласно указу государя императора Николая Александровича, ряд высших офицеров флота и армии в связи с победой над Японией произведены в следующие чины! Поэтому разрешите первому поздравить вас, Всеволод Федорович! Вы, так же как Петр Алексеевич и Александр Михайлович, уже два дня как адмиралы! А Николай Александрович в компании с Грамматчиковым, Рейценштейном, Иессеном, Бэром и Матусевичем – вице-адмиралы.

– Так… И это все?

– Никак нет! Там еще несколько десятков фамилий в списке!

– Ну, и кто… Эй?! Что это вы удумали? Прекратите немедленно! Что за армейщина?! Прекра…

– Качать Руднева, господа! Качать наших адмиралов! Ура!!!

Эпилог

Письмо капитана 2-ранга М. Г. Гаршина сестре

Сборник документов и фотографий из семейного архива генерал-полковника ИССП С. А. Балка. Санкт-Петербург, 1951 год. Издание Императорского архива кинофотодокументов. Том 1. С. 247–248.

04.06.1905. Япония, Хамамацу, военно-морской госпиталь

Здравствуй, дорогая моя, любимая моя сестренка!

Сразу спешу сообщить тебе, что в течение истекшей недели получил два радостных известия. Первое касается состояния моего здоровья. Уважаемые профессора Като и Нобояма после очередного осмотра заявили мне, что через неделю состоится выписка. Обе мои легкие раны вполне выполнились уже давно. Но им, понимаешь ли, внушало некое опасение состояние моего легкого. Господа эскулапы, снизойдя до почти научных объяснений, заявили, что теперь оснований для возможного рецидива кровотечений они больше не видят. А еще понавыписывали кучу всего на период в три месяца после завершения стационарного лечения. И еще посоветовали не курить вовсе и поменьше нервничать.

С одной стороны, конечно, я весьма благодарен им обоим, особенно оперировавшему меня трижды хирургу Нобояма – он действительно кудесник в своем деле.

С другой – так и подмывало напомнить докторам, что посещения меня каперангом Номото и его помощниками, по сути своей представлявшие собой не что иное, как перекрестные допросы, по их мнению, видимо, моему здоровью не мешали. И это даже несмотря на мою частичную амнезию вследствие тяжелой контузии при взрыве катера. Но не буду о грустном, ведь скоро все это будет уже позади.

Теперь про вторую добрую весть. Вчера капитан-лейтенант Каянаги сообщил, что обмен пленными и интернированными лицами между нашими империями практически закончен, поэтому в самое ближайшее время я и другие моряки экипажей наших катеров, участвовавших в Сасебском деле, будем также освобождены. Но как стало понятно из доверительного разговора с еще одним моим местным знакомым, наши гостеприимные хозяева не прочь были, чтобы мы погостили у них подольше, однако по наши грешные души имело место якобы личное послание императора Николая Александровича их Божественному тэнно! Если все это действительно так, а не какая-то очередная восточная шутка, то, конечно, все чувства нашей благодарности к его величеству трудно, скорее невозможно будет описать словами!

Главное теперь то, дорогая моя, что вскоре мы наконец-то увидимся! Кстати, должен сказать по поводу вашего с Василием Александровичем решения подождать с венчанием до моего возвращения. Дорогие мои! Конечно, мне было очень приятно прочесть это, но пожалуйста, ни в коем случае не чувствуйте себя чем-то обязанными в этом сугубо личном вопросе. Со своей стороны, искренне и преданно желаю вам счастья, любви и всего-всего самого доброго и светлого!

Безмерно рад за тебя, сестренка! Милая моя, дорогая, крепко-крепко люби и цени этого поразительного человека. Такие офицеры и мужчины, как твой Василий, встречаются из ста один, а может, и реже. Стать ему верной женой и опорой в жизни – не только счастье, но и большая ответственность. Верь своему брату, Верок, я знаю, что говорю: кое-что повидал. Ему я вручаю тебя радостно и спокойно. За ним ты будешь не как за каменной стеной, а как за стальною броней.

Соскучился по всем вам безумно, поэтому, как только буду свободен, не промедлю ни дня, ни минутки, хоть ты и не представляешь себе, как здесь сказочно красиво в эту пору. Если получится, непременно прихвачу с собой кое-что для нашего старого сада. И обязательно сакуру, здешнюю вишню, хотя и не знаю, как получится довезти. О точной дате и планируемом маршруте моего возвращения на родину надеюсь телеграфировать вам в самое ближайшее время.

Прости, но на этом заканчиваю: кисть моей правой руки еще не вполне хорошо восстановилась для долгого письма. По-видимому, для нее какое-то время это будет более тонкой наукой, чем удерживание катерного штурвала.

До встречи, моя хорошая! Целую! Обнимаю! Твой любящий брат Михаил.

П. С. Передайте, пожалуйста, привет всем нашим. Особо – А. В. П.!

Заключение

Итак, можно подвести определенные итоги: работа над первым циклом романов по тайм-лайну МВП-2 завершена. Даже не верится, что эта свалившаяся на меня как гром среди ясного неба работа позади. Десять лет – семь книг…

О том, что в итоге получилось, судить вам, уважаемые читатели. От себя остается лишь добавить, что кроме усталости и бессонных ночей эта работа принесла мне огромное удовлетворение и сознание того, что я вовсе не одинок в своих мучительных раздумьях об историческом истоке векового мученичества прекрасной и великой страны, в которой нам всем посчастливилось родиться.

Хочу сказать самые искренние и теплые слова благодарности тем, без кого цикл романов «Одиссея крейсера ”Варяг”» никогда бы не появился в том виде, в котором он сегодня предложен читателям. Персонально поблагодарить всех, прямо или опосредованно посодействовавших рождению второй версии Мира победившего «Варяга».

Во-первых, естественно, Глеба Борисовича Дойникова и тех, кто помогал ему в работе над базовой темой МВП-1, а также в создании образов главных героев.

Во-вторых, «коллег по цеху», пишущих в жанре альтернативной истории и военной фантастики, за помощь и доброжелательные советы. В первую очередь Сергея Васильевича Лысака, Владислава Олеговича Савина и Анатолия Анатольевича Логинова.

В-третьих, Алексея Борисовича Патрина и Максима Александровича Васильева за участие в проработке таймлайна МВП-2 и работе над текстом книг. Их энтузиазм, знания и логика стали поистине неоценимым подспорьем для меня.

Отдельные слова благодарности Александру Георгиевичу Шишкину, чья идея штурма Токийского залива русским флотом, детально разработанная в очерке «Дальневосточный вариант: Вторая Русско-японская война 1906 года», во многом легла в основу Осакской и Токийской операций РИФ в «Одиссее ”Варяга”».

Я благодарю за активное участие в обсуждении темы МВП-2 участников интернет-форумов. «Цусимцев» под никами UUY2 (Юрий Ошейко), Leopard (Дмитрий Белинский), Константин (Константин Власов), Варяг (Кирилл Чернов), Cobra (Кирилл Гук), AVerner (Евгений Железнев). Они составили «интеллектуальный штаб» при работе над темой.

Также я благодарю участников форума «Цусима» с никами Герхард фон Цвишен, Geomorfolog (Василий Козачук), Сахалинец, Anton, Vasiliy2, Asdik, Павел, Волонтер, Shum, Matelot, Wayu (Олег Перельман), Alkirus, Mangustlis (Александр Суслов), Адм, Евгений (Евгений Поломошинов), Bober550 (Андрей Евдокимов), VS18, Олег69, AlexDrozd, Alex.yarsk, Заинька, Санжей, Влад369, Артем, Вит81, Prinz Eugen (Максим Князев), Аскольд (Константин Купричев), NMD, Поллитра, Raven (Владимир Воронов), Invisible (Александр Вихров), Машинист, Роджер, Спадони.

Я искренне благодарю участников обсуждения на форуме «Крейсер» с никами Змей, Марк, Игорь14, Влад369, Артем, St. Gipsy, Sunduk, Арт, Ironclad, SerB, Jurdenis, Беловчанин, Snovamaster1976, KaifAt, Серега; на форуме «Самиздат» с никами Дитрих, Печальный сурикат (Дмитрий Никитин), SSkSad (Петр Кузнецов), Олег Воля, Владимир И, Charger, Corsian, Alex, Shin, Алекс. Ярск, Маслов Александр Викторович, Вит81, Читатель, Нечаев Павел, Адик, Lex, Комбат (Роджер), Max D, Сэм, Kolontaev; на форуме «В вихре времен» с никами Dobryiviewer, Sled, Dimitriy, SerBur, Старый Империалист, Wil, Gorr31, Босечка, August von Eschewald, Запасной, Пушок, ВЭК, Мамоныч, Ярослав, Маслов; на «Форуме альтернативной истории» с никами Wizard, Doktor Haider, Mukhin, CheshireCat, Урус-Хай, Рюрик-2, Кузнецов, Фрерин, Ksanf, Missiler, Fenix, ВВВ, Ostgott, Андрей Каммерер, Marlagram, Беловчанин, КотКот, SiMor, Престес, Пулеметчик, Валхв, Como, MGouchkov…

Возможно, кого-то я не упомянул в этом списке из более сотни персон, упустил по недосмотру чей-то ник или фамилию. Прошу меня простить за это. И всем вам еще раз – огромное спасибо!

Особая благодарность всем тем, кто поддержал мое «графоманство-писательство» рублем на «Самиздате», а в последние годы – на сайте «Автор Тудей». Спасибо, друзья! Ваша посильная помощь помогла мне «не сложить крылья творчества» в трудные минуты жизни.

Конечно же, я хочу искренне, от всего сердца поблагодарить моих издателей: Издательство АСТ, Издательский дом «Ленинград» и лично Александра Викторовича Сидоровича. Именно благодаря вам, благодаря труду ваших коллективов мои уважаемые читатели получили возможность читать мои произведения на бумаге, в форме настоящих книг, а не текстов на экране монитора или смартфона.

И наконец, великая благодарность и земной поклон моим дорогим домашним за поистине фантастическое, титаническое долготерпение, поддержку и любовь.

П. С. События цикла романов «Одиссея крейсера ”Варяг”» жестко привязаны к хронологии альтернативной, или фантастической (это уже как кому нравится), Русско-японской войны, произошедшей в этом удивительном, таком знакомом и одновременно таком фантастичном мире, в Мире победившего «Варяга» – 2.

Последняя точка поставлена, когда перед возвращающимся из Токийского залива победоносным Тихоокеанским флотом открылись родные берега. Каким может стать этот мир после победы над Японией? Какое будущее ожидает в нем Российскую империю? Какие жизненные пути впереди у наших главных героев? Какие грозные и могучие боевые корабли будут бороздить моря и океаны под Андреевскими флагами через пять, десять, пятнадцать лет после Шантунгского Трафальгара? Могут ли быть у России надежные союзники, кроме ее собственных армии и флота? Кто окажется истинным поджигателем и виновником мирового пожара? Понесут ли все они заслуженное наказание за содеянное? Увидит ли мир православный крест над Святой Софией Константинопольской?

Надеюсь, мы вместе с вами, уважаемые читатели, узнаем об этом в книгах следующих циклов романов по МВП-2.

Александр Борисович Чернов (Борисыч), 2022 год

Приложение

Таймлайн МВП-2

Январь – март 1905 года

(Все даты по старому стилю)

Январь

1. РИ. Порт-Артур. Прибытие от Шанхая транспортного конвоя (9 ТР с БК, продовольствием и фуражом) под эскортом крейсеров капитана 1-го ранга Засухина (флаг на ВпКр «Рион»). 01.01.05.

2. РИ. Порт-Артур. Уход во Владивосток для докового и заводского ремонта ЭБр «Орел», «Князь Потемкин-Таврический», крейсера 1-го ранга «Варяг» (флаг Руднева) и «Богатырь». На кораблях находятся тяжело раненные в Шантунгском бою, в т. ч. адмиралы Макаров, Небогатов и Григорович. 02.01.05.

3. Филиппинское море. В пятидесяти милях к юго-востоку от островов Мияко германский трамп «Самбия» 5623 БРТ Гамбургско-американской линии задержан российским вспомогательным крейсером «Днепр». В состав груза входит военная контрабанда для Японии: 86 полевых пушек Круппа и 34 горных орудия Шнейдера (были погружены при заходе в Шербур) с боекомплектами, а также 40 крупповских бронеплит, предназначенных для кораблей японского флота. Под конвоем «Днепра» и «Лены» немецкий пароход препровожден в порт Дальний на призовой суд, где его груз был немедленно конфискован. Принять участие во 2-м Ляоянском сражении на нашей стороне эти пушки не успели, но куда более важным было их отсутствие у японцев.

Так завершилась, пожалуй, наиболее удачная операция русской разведки в этой войне. На подкуп одного из ответственных специалистов концерна «Крупп» и капитана парохода «Самбия» военный агент в Германии полковник В. Н. Шебеко потратил 150 тыс. марок, что в итоге окупилось сторицей. В итоге длительного разбирательства, завершившегося только после окончания Русско-японской войны, судно конфисковано не было. Более того, Гапаг неофициально получил компенсацию за его простой и недополученную прибыль. Размер выплат неизвестен. 02.01.05.

4. Великобритания. На военных верфях Девонпорта и Чаттама заложены БрКр «Минотавр» и его систершип «Шеннон», первые в последней серии британских броненосных крейсеров. 02–03.01.05.

5. РИ. Владивосток. Вступление в строй доставленных по ЖД в разобранном виде и собранных под руководством капитана 1-го ранга В. Н. Китаева миноносцев типа «Сокол»: «Строгий», «Сметливый», «Свирепый», «Стремительный», «Сообразительный», «Твердый», «Тревожный», «Точный». 04.01.05.

6. СПб. ВК Алексей Александрович возвратился из Парижа и в тот же день был принят императором. Николай II благосклонно принимает извинения дяди за прошлую горячность, заверения в поправившемся здоровье и соглашается с тем, что в ближайшее время он приступит к исполнению обязанностей главноначальствующего над флотом и Морским ведомством. ВК АА обещает царю, что его пассия, французская балерина мадемуазель Балетта, не появится более в России. 05.01.05.

7. СПб. По итогам обращения Д. И. Менделеева, П. Ф. Лесгафта и И. И. Мечникова был подписан императорский указ об амнистии Н. А. Морозова – талантливого ученого-энциклопедиста, отбывающего в Шлиссельбурге пожизненное заключение за участие в народовольческом движении. Впоследствии Николай Александрович внес огромный вклад в дело разработки и осуществления реформы народного образования в РИ. 05.01.05.

8. Лондон. По инициативе первого морского лорда адмирала Джона Фишера создан под его председательством т. н. «Комитет в помощь Управлению кораблестроения по проектированию типов новейших кораблей» – линкоров, линейных крейсеров, эсминцев и ПЛ, фактически ставший штабом «фишеровского лобби» в Адмиралтействе и Морском министерстве на ближайшие годы.

В Комитет вошли контр-адмирал принц Л. Баттенберг (директор военно-морской разведки), инженер контр-адмирал Д. Дарстон (главный инженер флота), контр-адмирал А. Л. Уинслоу (инспектор легких сил флота), к-н Г. Б. Джексон (инспектор тяжелых кораблей), капитан Д. Р. Джеллико (инспектор морской артиллерии), капитан Ч. И. Мэдден (помощник 3-го морского лорда Г. Джексона, контролера флота), Ф. Уаттс (директор Управления кораблестроения), Д. Торникрофт (бизнесмен-кораблестроитель), А. Гарси (директор верфи в Файрфилде), Р. И. Фруд (руководитель научной части Управления кораблестроения) и др. 05.01.05.

9. СПб. Несчастный случай произошел в праздник Крещения Господня в присутствии императора Николая II, членов его семьи, духовенства и императорской свиты. Во время водосвятия на иордани, расположенной на Неве перед Зимним дворцом со стороны Васильевского острова произошел выстрел из орудия не салютным холостым зарядом, а боевой картечью. Было выбито более десятка стекол в Зимнем дворце, часть пуль попала в Царский павильон. Три человека получили легкие ранения, в том числе в ногу был ранен барон Фредерикс, министр двора. 06.01.05.

10. РИ. Владивосток. Прибытие из Порт-Артура отряда контр-адмирала В. Ф. Руднева. 06.01.05.

11. РИ. Принято решение об усилении охраны российского консульства в Урге на 50 сабель. В то же время в монастырь Гандантекчинлинг отбывают 50 бурят и калмыков – паломников. 07.01.05.

12. Китай. Маньчжурия. Второе Ляоянское (Ляоянско-Инкоуское) сражение (315 000 русских против 245 000 японцев). Решительное поражение войск Оямы. Потери японцев – свыше 37 тысяч убитыми, ранеными и пленными. Очищение ими позиций под Ляояном и отход на сложнорельефные позиции к югу. Взятие русскими Инкоу, снятие блокады Порт-Артура вследствие охватывающего удара 1-й Конной армии и ввода в бой «с колес» Владивостокского Ударного корпуса. 3-я и 5-я японские армии разгромлены. Погиб генерал-лейтенант М. Ноги, командующий 3-й армией, и почти весь его штаб.

Иностранные наблюдатели отмечают тактическое и техническое превосходство русских войск, выразившееся в частности в применении массированного пулеметного и гаубичного огня (пулеметы Максима и Мадсена, гаубицы Круппа 120 и 105 мм), полевых бомбометов системы Гобято – Рдултовского с надкалиберными минами, ручных гранат нескольких типов, тротиловых бомб для трехдюймовых полевых орудий. Прекрасно показали себя скорострельные карабины Манлихера со складным штыком для кавалерии и пластунов. Отмечено использование новой экипировки – полевой формы защитного цвета, в т. ч. с ватной простежкой (телогреек), противошрапнельных шлемов-касок, штурмовых кирас, а также т. н. шапок-ушанок и плащ-палаток треугольной формы, позволяющих четверым бойцам, скрепив их, быстро и в сухости устраиваться на ночлег даже в условиях непогоды. Замечательных успехов достигли русские в части снабжения армии как боеприпасами, так и консервированным питанием и брикетированным фуражом. Возможно, этому поспособствовали расстрелы нескольких вороватых интендантских офицеров, осужденных военно-полевыми судами, и длительные каторжные сроки для их подельников из гражданских ведомств. 08.01.05–19.01.05.

13. СПб. Указ императора Николая II о присвоении В. Ф. Рудневу звания вице-адмирала и приказ о назначении его и. д. командующего ТОФ. Приказ дан по представлению Алексеева и Макарова и вопреки мнению ВК АА, предлагавшего на эту должность вице-адмирала Н. И. Скрыдлова. 08.01.05.

14. РИ. Мукден. Приказом адмирала Е. И. Алексеева утверждены в должностях новые командиры «Пересвета», «России» и «Громобоя» – В. А. Лилье, Л. А. Брусилов и Л. Б. Кербер. 08.01.05.

15. САСШ. «Вашингтон Пост» выходит с передовицей, проплаченной банкиром Я. Шиффом. Лейтмотив этой антироссийской статьи в том, что Америка не может допустить поражения Японии, и президент Рузвельт должен от слов перейти к делу, вплоть до военного вмешательства. Кроме того, объявлено о новой подписке на японские бонды на общую сумму в 200 млн долларов. 09.01.05.

16. РИ. Владивосток. Прибытие по Транссибу третьей партии из двенадцати минных катеров типа «КЛ». 10.01.05.

17. Корея. Разведка порта Мозампо отрядом к-а Грамматчикова в составе крейсеров «Аскольд», «Олег», «Очаков» с последующим приходом во Владивосток, потопление у входа в бухту двух ПХ. 10.01.05.

18. РИ. Владивосток. Первое применение антибиотика (пенициллина) для лечения человека, благодаря чему в итоге спасены жизни адмиралов Макарова и Григоровича. 10.01.05.

19. СПб. В «Новом времени» выходит скандальная статья Дорошевича, намекающая, что 6 января произошел вовсе не несчастный случай, а попытка умышленного цареубийства подельниками японцев и их друзей в Лондоне. Статья вызвала цепную реакцию в виде нескольких случаев «народных самосудов» над агитаторами из радикальных и анархических подпольных партий. Несколько десятков человек сданы на руки полиции в довольно плачевном виде. Разобраться с фактурой статьи императором поручено министру внутренних дел Плеве под личную ответственность. Однако после создания ИССП ведение дела было передано этой структуре. 10.01.05.

20. Токио. Отложены закладки двух БрКр и двух ЭБр по программе 1903 года: мощности судпрома и финансы необходимы на ремонт поврежденных и купленных в Южной Америке кораблей. 11.01.05.

21. СПб. По указанию императора сняты все ввозные пошлины на ввоз сока каучуконосов. 11.01.05.

22. СПб. На заседании ОСДФ обсуждались вопросы развития двигателестроения для ВМФ. Также рассмотрено выполнение Виккерсом, Парсонсом, Кертиссом, Круппом и другими инофирмами графика поставок оборудования для турбинного, артиллерийского и броневого производств.

Принято решение о начале изготовления на мощностях МЗ в марте трех комплектов турбин по чертежам Парсонса для миноносцев в 240 т при техническом содействии английских специалистов, командированных в СПб. Детали и узлы для них на 90 % поставляются из Англии. Ввиду прекрасных результатов, показанных «тротиловыми» снарядами в бою у Шантунга, принято стратегическое решение по общему принятию этого взрывчатого вещества для флота и армии. Вскоре Э. Л. Нобель получит от императора карт-бланш на производство тротила риформингом нефти. В связи с большими потерями по артиллерии у Шантунга император повелел всемерно ускорить работу по созданию и производству новых 7- и 5-дюймовых орудий в 52 калибра. 12.01.05.

23. РИ. Подрыв польскими националистами Пилсудского туннеля на Кругобайкальской ЖД осложняет работу Транссиба на три месяца. Следствие установило, что «национал-диверсанты» рассчитывали взорвать поезд с тротилом и боеприпасами, но немцы сорвали график поставки на десять дней, и заранее запланированного взрывоопасного груза на этом литерном не оказалось. 13.01.05.

24. Токио. Переговоры о заключении мирного договора (Русин – Ито). Япония отвергла русские мирные предложения, настаивая на международном посредничестве 14–17.01.05.

25. Корея. Обстрел Пусана отрядом вице-адмирала Безобразова («Наварин», «Император Николай I», «Память Азова», «Адмирал Нахимов», четыре миноносца). 14.01.05.

26. Корея. Обстрел Гензана отрядом контр-адмирала Беклемишева (три ББО, «Корнилов», «Алмаз», четыре ММ). 14.01.05.

27. СПб. Указ императора о награждении адмиралов, генералов и офицеров, особо отличившихся в сражениях при Шантунге и Ляояне-Инкоу. Макаров, Руднев и Чухнин награждены ОСГ 2-й степени; Григорович, Небогатов, Рейценштейн, Рейн, Балк 2-й, Трусов, Дабич, Веницкий, Попов, Эссен, Степанов, Миклуха, Бойсман, Бэр, Бухвостов, Зацаренный, Васильев, Щенснович, Стемман, Джурабек, Келлер награждены ОСГ 3-й степени; Иессен, Грамматчиков, ВК АМ, Игнациус, Арнаутов, Колчак, Сухомлинов, Гурко – ОСВ 2-й степени; Алексеев, Гриппенберг – ОСВ 1-й степени. 15.01.05.

28. СПб. В светских салонах неоднозначно оценивают обещания, данные Николаем II членам народной рабочей депутации. В частности, ВК МП – супруга ВК ВА – высказалась в том духе, что самодержец «по-видимому, не в себе, что можно объяснить лишь ”звездной болезнью” от побед нашего воинства» и что «люди ответственные должны пресечь эти детские забавы, которые погубят державу. Это несерьезное заигрывание с чернью – фиглярская выходка в стиле Вильгельма, за которую, может статься, нам всем предстоит дорого расплачиваться», и т. д. и т. п.

Император был подробно проинформирован министром внутренних дел фон Плеве о протестных настроениях, сплетнях и брожениях в «сферах». Однако он решительно отказывается обсуждать предложенные в докладе руководства МВД превентивные меры. 16.01.05.

29. Токио. Газета «Хэймин симбун» была запрещена по соображениям политцензуры, типография закрыта с конфискацией оборудования. Одновременно запрещена деятельность Общества простого народа («Хэминсе»), а некоторые из его лидеров социал-демократов взяты под стражу. 17.01.05.

30. СПб. По Высочайшему указанию поражение в правах журналиста и писателя А. В. Амфитеатрова отменено, альманах «Россия», принадлежащий ему и В. М. Дорошевичу, восстановлен в печати. По просочившимся в прессу слухам, Амфитеатров был принят в Царском, где получил компенсацию за время запрета на занятие литературным творчеством в период 1902–1904 годов. 18.01.05.

31. РИ. Владивосток. Достижение полной готовности к бою как отряда крейсеров-носителей торпедных катеров Крылова – Луцкого под командованием контр-адмирала Егорьева, так и его катеров, отрядом которых командует кап. 2 р. А. В. Плотто. Однако вице-адмирал Руднев после инспекции отряда приказывает продолжать интенсивные тренировки еще две недели. 19.01.05.

32. Аннам. Проход ЭБр «Слава», «Бородино», ИМ «Видный», «Громящий», БЭТС «Свеаборг», ТМ «Тамбов» мимо Сайгона, получение через российского консула штабом отряда контр-адмирала Нидермиллера приказания идти к острову Хатидзе-сима. Приход БЭТС «Кронштадт» в Сайгон за углем. 19.01.05.

33. САСШ. Филадельфия. Крамп. БрКр «Колорадо» типа «Пенсильвания» вступил в строй. 19.01.05.

34. СПб. С краткосрочным рабочим визитом прибыл министр ИД Франции Т. Делькассе. Париж и Лондон настоятельно предлагают РИ посредничество на мирных переговорах с Токио. 20–23.01.05.

35. СПб. По личному указанию императора Николая II в структуре ГАУ создана секретная Лаборатория скорострельного оружия (ЛСО) под руководством В. Г. Федорова. В его распоряжение переведены Василий Алексеевич Дегтярев и Яков Устинович Рощепей. 20.01.05.

36. Китай. Маньчжурия. Харбин. Повторный визит личного посланника императрицы Цыси Лу Ченсяна в штаб Алексеева. Надежды китайцев на послевоенный вывод русских войск разбились о встречное предложение – сперва заняться уничтожением шаек хунхузов, оперирующих в тылу русской армии.

Затем Алексеев в жесткой форме потребовал согласия циньцев на неограниченное послевоенное землепользование для российских поселенцев в охранных зонах КВЖД/ЮМЖД и на всей территории Маньчжурии, охваченной ныне боевыми действиями (остающейся под суверенитетом Китая), на срок аренды Квантуна. Кроме того, он потребовал расширения зоны охраны КВЖД/ЮМЖД до 100 верст. Удрученный Лу Ченсян связывается по телеграфу с Пекином (где все находятся под впечатлением от итогов Шантунгского и Ляоянского генеральных сражений) и получает дозволение на подписание предварительного соглашения по данным вопросам. Окончательно оно будет оформлено как часть статей нового договора по Квантуну, КВЖД, ЮМЖД и МКЖД в следующем году. 20–24.01.05.

37. РИ. Баку. Жандармами и полицией арестован ряд видных социал-демократов, готовивших всеобщую стачку на нефтепромыслах и нефтеперегонных предприятиях. В их числе П. А. Джапаридзе, А. М. Стопани, И. Т. Фиолетов, В. С. Бобровский, М. М. Мамедьяров, Г. Г. Тер-Нерсесов и еще двадцать восемь человек. Все они получили длительные сроки каторжных работ, которые позже были сокращены по личному решению Николая II вдвое – до трех-пяти лет. 21–29.01.05.

38. СПб. Переговоры РИ и ФР на уровне министров иностранных дел. РИ получила заверение ФР о поддержке ее интересов при заключении мирного договора между Россией и Японией, если «требования Петербурга не будут сочтены чрезмерными в Лондое и Вашингтоне». 21–22.01.05.

39. СПб. Император Николай II утвердил предложение МТК по списанию на слом крейсера «Минин», серьезно поврежденного в ходе многократно производившихся по нему опытовых стрельб, в т. ч. снарядами с тротилом и пикриновой кислотой. Решено переоборудовать в корабль-цель устаревший броненосец ЧФ «Чесма», предусмотрев на нем устройство «испытательных отсеков» для установки и испытаний различных систем броневой и противоминной защиты, водоотливных и противопожарных систем. По готовности он войдет в строй ЧФ как опытовый корабль «Тендра». 22.01.05.

40. СПб. В связи с бегством из столицы Г. А. Гапона председателем «Петербургского собрания фабрично-заводских рабочих» избран Н. М. Варнашев. С возвращением к активной деятельности С. В. Зубатова в должности председателя ИССП он вновь возьмет «под крыло» «Собрание». На его базе начинается сбор и обсуждение предложений рабочих, которые позже будут учтены в законе «О профессиональных союзах», которым будут сознательно приданы некоторые черты германских цеховых «феррейнов». Таким образом, у цеховых объединений трудящихся появится и вторая сторона медали – кроме отстаивания законных прав своих членов перед капиталистами и администрацией еще и цеховое патриотическое и гражданское единение. 22.01.05.

41. РИ. Уфа. При аресте участников диверсии на Транссибе смертельно ранен Ю. Пилсудский. 22.01.05.

42. СПб. МИД РИ берет двухнедельный тайм-аут для ответа на франко-британское предложение по посредничеству на мирных переговорах с Японией. При этом г-ну Делькассе указано, что РИ, скорее всего, будет требовать от Японии уступки Цусимы, Курил, Хоккайдо, признания доминирующих интересов РИ в Корее, ограничения японских сухопутных и военно-морских сил, а также передачи России японских интернированных кораблей и находящегося в Чемульпо крейсера «Асама». 23.01.05.

43. РИ. Владивосток. Вступление в строй после временного ремонта ЭБр «Орел». 23.01.05.

44. СПб. На заседании ОСДФ обсуждались текущие вопросы распределения кораблей ТОФ по верфям для прохождения ремонтов и планы развития корабельного энергетического машиностроения.

Принято решение о необходимости приобретения лицензии на турбины Кертиса (САСШ) и формирования двух центров энергетического машиностроения: в СПб (Концерн «НДЛ», куда войдет МЗ, проходит процедуру госрегистрации) надлежит развивать производство «линкорных» и «миноносных» турбоагрегатов, а на новом предприятии (местом постройки выбран Мариуполь) – «крейсерских» и «промышленных». Письмо Ч. Крампа о готовности содействовать в приобретении РИ лицензии на турбины Кертиса у G. E. принято к сведению. Принято решение закупить лицензию и два опытных турбоагрегата, пригодных к использованию на миноносце.

По предложению Д. И. Менделеева и управляющего директора концерна «НДЛ» Луцкого принято решение о создании специализированного Энергетического научно-практического института (ЭНПИ, с 1912 года – ЦНИИЭ им. П. Д. Кузьминского) и нескольких входящих в его структуру КБ «по направлениям». А именно: КБ котлостроения (КБК), КБ турбиностроения (КБТС), КБ электромашин (КБЭМ), КБ электроаккумуляторов (КБЭА). Институт будет вести как собственные НИОКР, так и координировать работы самостоятельных профильных лабораторий в сфере как военной, так и промышленной тепловой и электрической энергетики. Под руководством И. В. Мещерского в нем и его КБ собраны выдающиеся российские ученые и инженеры-практики, в т. ч. Д. П. Коновалов, А. А. Радциг, А. А. Байков, М. М. Филиппов, Г. О. Графтио, А. В. Винтер. Работы ЭНПИ с начала его деятельности (апрель 1905 года) ведутся под режимным контролем ИССП («Список № 1»).

Конкретизируя ближайшие задачи, стоящие перед ЭНПИ и КБТС, И. В. Мещерский и руководитель КБТС А. А. Радциг особо выделили:

– формирование научно-теоретической школы отечественного турбостроения, и в первую очередь физико-математического аппарата расчета активных и реактивных турбин;

– оказание помощи военным и представителям промышленности в переговорах и практической работе с иностранными разработчиками и поставщиками турбин;

– проработку на базе КБТС экспериментальной/ стендовой ПТ из совмещенных ПТ системы Кертиса (как ТВД) и системы Парсонса (как ТНД);

– перерасчет ПТ Кертиса агрегатной мощностью ~ 4000 л. с. (чертеж менее мощного агрегата был конфиденциально представлен Ч. Крампом в МТК в сентябре 1904 года);

– предварительный расчет прочности «бандажной» конструкции турбинного колеса как для ТВД, так и для ТНД;

– эскизное проектирование модульной конструкции пароввода – сопловой коробки;

– подготовка КТД для производства этой новой «совмещенной» ПТ, дабы в случае успеха испытания ее не задерживать начало серийной постройки ПТ такого типа.

В завершение дискуссии император повелел Минфину закрыть финансовые потребности тематики ЭНПИ и его КБ в полном объеме, проведя по статьям чрезвычайного военного бюджета. 24.01.05.

45. СПб. Петропавловская крепость. Повешены осужденные военным судом Особого присутствия за измену в форме шпионажа в пользу иностранного государства бывшие офицеры Генштаба А. Федоров, В. Варский и бывший граф И. Зелинский. В помиловании император отказал. 25.01.05.

46. Стокгольм. Вновь назначенный российский военный агент в Швеции В. В. Вульферт с супругой прибыл для прохождения службы. 26.01.05.

47. Япония. Приход в Сасебо и Йокосуку закупленных Японией у англичан и латиноамериканцев кораблей (2 ЭБр, 6 БрКр, 3 БпКр). 27.01.05.

48. СПб. Секретным указом императора Николая II создана тайная полиция – Имперская служба Секретного приказа (ИССП). Председателем ее назначен С. В. Зубатов. С подачи В. Балка структура спецслужбы в целом подобна сталинскому МГБ образца 1952 года. Она имеет военную организацию. Звания офицеров ИССП соответствуют гвардейским званиям по Табелю о рангах. 28.01.05.

49. Германия. Гамбург. На верфи «Блом унд Фосс» заложен броненосный крейсер «Принцес Вильгельм» в 11 616 т (в нашей истории – «Шарнхорст»). 29.01.05.

50. СПб. Император Николай II повелел все работы по теоретическому обоснованию боевых свойств артиллерийского, минного и иного технически сложного оружия, равно как и расчетной базы методологии его применения, вести в режиме особо охраняемых госсекретов. Публикации в прессе научных работ, касающихся данной тематики, отныне допустимы только с санкции ИССП.

Эти решения царь принял после аудиенции, данной генерал-майору Н. А. Забудскому и полковнику Л. В. Чижевскому. Вскоре Забудский будет произведен в генерал-лейтенанты и возглавит Рассчетно-техническую лабораторию при ГАУ (с января 1913 года – НИИАрт). 30.01.05.

Февраль

51. СПб. Император одобрил предложение адмирала Алексеева и вице-адмирала Руднева по проведению Токийской операции и участие в ней гвардии. ВК ВА счел ее преждевременной, неподготовленной и до уничтожения японской армии в Корее неоправданно рискованной, а решение царя – авантюрным, о чем и высказался. В итоге он был освобожден от шефства над гвардией и в марте будет назначен Варшавским или Киевским генерал-губернатором, по его выбору. Туда же будет переведен из СПб и Преображенский полк: о настроениях его офицеров «если что, поддержать во всем ВК ВА» царю доложил Плеве. Шефство над гвардией император временно принял на себя. 01.02.05.

52. Швейцария. Женева. В газете «Вперед» В. И. Ульянов (Ленин) высмеивает конфиденциальное предложение, сделанное ему ДСС П. И. Рачковским якобы от лица Столыпина о занятии одного из министерских постов в российском правительстве. 02.02.05.

53. СПб. Д. И. Менделеев избран президентом Императорской Академии наук (предварительно император Николай II имел приватные беседы с несколькими участвовавшими в голосовании академиками). По его инициативе вводится должность директора – ученого секретаря с правами товарища президента ИАН, им становится профессор В. И. Вернадский. Заведующим технической секцией ИАН становится В. Г. Шухов. 02.02.05.

54. РИ. Владивосток. Вступление в строй после ремонта «Князя Потемкина-Таврического», «Варяга» и «Богатыря», выход из Владивостока к проливу Лаперуза, далее – к Хатидзе-симе под общим командованием и. д. командующего ТОФ вице-адмирала В. Ф. Руднева собранных там сил: 4 ЭБр, 3 ББО, 9 крейсеров 1-го ранга, 4 крейсера 2-го ранга (ВпКр), 12 ММ, 9 ТР с войсками десанта, 6 ПХ брандеров-прорывателей и 6 ПХ брандеров-целеуказателей. 03.02.05.

55. СПб. Митрополит Антоний (Вадковский) решением Св. синода стал экзархом на Кавказе, вместо него митрополитом Санкт-Петербургским и Ладожским становится Флавиан (Городецкий). 04.02.05.

56. САСШ. Нью-Йорк. Оформлена сделка по приобретению Обществом «НРМЗ» («Новые Российские машиноделательные заводы») активов Gillette Razor Company и патентов у К. К. Жиллетта. Сам он переезжает в РИ для создания завода в Одессе (ОЗМ, Одесский Завод Металлоизделий). 05.02.05.

57. СПб. Император принял лидеров патриотических организаций: «Русского собрания» генерала А. М. Золотарева, «Объединения русских монархистов» В. А. Грингмута, проходящего госрегистрацию объединения «Союз русского народа» А. И. Дубровина, М. Ф. Таубе, издателей А. В. Суворина, Д. И. Иловайского, В. П. Мещерского, генералов М. М. Бородкина, А. В. Васильева и Н. Ф. Гейдена.

В доверительной беседе с ними Николай II заявил, что его решения о введении в России законосовещательного двухпалатного парламента, наделенного определенными законотворческими функциями, принятии свода законов (конституции) и отмене дискриминации иудеев непоколебимо. При этом он обосновал свою позицию как в связи с внешнеполитической и экономической ситуациями, складывающимися для России, так и в свете грандиозных задач внутри страны, которые могут быть осуществлены только в условиях поддержания стабильного внутреннего спокойствия.

Царь поставил перед собравшимися задачу: в кратчайший срок создать мощную патриотическую политическую партию правоконсервативного толка, дабы отнять у либералов и социал-демократов максимальное количество голосов на первых думских выборах. Кроме того, им поручено провести совместно с органами МВД соответствующую подготовку к стихийной народной реакции на победу в войне (в ней император уже не сомневался) и последующий манифест «О правах и свободах», с общими положениями которого царь конфиденциально ознакомил собравшихся. 05.02.05.

58. РИ. Квантунский полуостров. Залив Талиенван. Выход из Дальнего к Хатидзе-симе Гвардейского конвоя (12 крейсеров 2-го ранга, 6 БЭТС) под эскортом «Императора Александра III», «Цесаревича», «Князя Суворова», «Ретвизана», «Паллады», «Светланы», «Изумруда», «Жемчуга», «Амура», «Руси», 12 ИМ. 05.02.05.

59. СПб. После врачебного консилиума, определившего у министра юстиции Н. В. Муравьева начальную стадию туберкулеза, император Николай II назначил его послом в Рим. И. д. министра юстиции назначен граф А. П. Игнатьев. 06.02.05.

60. СПб. На совещании у императора принят пятилетний план развития железнодорожного транспорта. Одобрено выделение сверхсметных ассигнований на изготовление опытных образцов транспортных контейнеров двух типов, двухосных колесных тележек, а также вагонов с удлиненной базой (в т. ч. для перевозки переселенцев со скарбом и скотом, для транспортировки насыпных грузов и зерна), цистерн и платформ (как бортовых, так и для перевозки транспортных контейнеров).

Царь повелел ускорить создание поезда-путеукладчика по чертежу инженера И. Н. Ливчака, а также предложенных им снегоочистителя, рельсошлифовщика и (совместно с Н. Е. Долговым) вагона-путеизмерителя. Решено создать лабораторию по изучению свойств бетона и армобетона для ЖБ-шпал, провести годичные испытания на опытном участке ЖД тяжелых рельс и таких шпал, после чего стандартизировать их типы (предложение Н. П. Петрова и Н. А. Белелюбского).

Перед Б. Г. Луцким поставлена задача организации создания в интересах МПС двигателя Дизеля, пригодного для использования в качестве локомотивного. Царь одобрил предложение Хилкова взять за основу для создания отечественного парка тяжелых локомотивов образцы фирм Burnham, Williams & Co или ALCO (САСШ) с осевой формулой 1–4-0 (или с колесной 2–8–0, за что были прозваны «десятиногами»). Эти фирмы дали лучшие, в сравнении с германскими, условия создания СП, и кроме того, личный «американский» опыт князя Хилкова свидетельствовал в пользу их продукции.

Перед министерством князя Хилкова императором поставлена задача подготовить ТЗ на быстроходный морской ЖД-паром, который можно было бы строить серийно и использовать как в условиях Балтийского и Черного морей, так и Тихого океана. При этом участие в составлении проекта специалистов МТК является обязательным, поскольку суда этого типа изначально должны строиться с двойным назначением, с каким именно – это и определят военные моряки. 07.02.05.

61. СПб. Несмотря на отрицательный отзыв В. Ф. Руднева и комиссии Гуляева, разбиравшей катастрофу «Дельфина», император Николай II уступает настойчивым, неоднократным ходатайствам ВК АМ и дозволяет постройку на Металлическом заводе ПЛ с единой силовой установкой надводного и подводного хода по проекту С. К. Джевецкого. В качестве основы ее СУ изобретатель планирует использовать бензиновые двигатели фирмы «Панар – Левассер» французского производства. 08.02.05.

62. РИ. Владивосток. Выход отряда контр-адмирала Егорьева (ВпКр «Океан», «Днепр», «Печора», «Ока», «Рион», «Ангара», «Лена» и два брандера-прорывателя) к Сасебо. На борту каждого вспомогательного крейсера по четыре торпедных катера типа «КЛ» («Крылов – Луцкий»). 09.02.05.

63. СПб. Инженер Луцкий патентует быстросъемное автомобильное колесо со штампованным диском, покрышку с радиальным кордом, колесную резину с добавлением углерода, принцип заполнения колеса губчатой резиной, вспенивающимся или иным наполнителем, делающим колесо нечувствительным к проколу (в соавторстве с А. Г. Гуссом), регулируемое зеркало заднего вида, стеклоочистители и стеклоподъемники с электрическим приводом, самосвальный кузов с гидравлическим приводом и стекло-триплекс. Вскоре он подтвердил эти патенты в Берлине. 10.02.05.

64. Париж. МИД ФР получил ответ МИД РИ на предложение франко-британского посредничества на мирных переговорах с Токио. Предложение признано приемлемым, однако с условием, что японская сторона будет согласна с озвученными ранее г-ну Делькассе российскими требованиями как основы для переговоров. На время проведения переговоров Петербург готов заключить перемирие. 10.02.05.

65. РИ. Порт-Артур. Выход во Владивосток отряда контр-адмирала Витгефта в составе ЭБр «Полтава» и «Петропавловск», БрКр «Громобой» и «Россия», МКр «Всадник» и «Гайдамак», 6 ММ. 11.02.05.

66. Корея. Обстрел отрядом вспомогательных крейсеров контр-адмирала Егорьева порта Гензан. 11.02.05.

67. Тихий океан. Сбор у Хатидзе-симы ТОФ в составе: десяти ЭБр – «Император Александр III» (флаг контр-адмирала Иессена), «Цесаревич» (флаг контр-адмирала Матусевича), «Князь Потемкин-Таврический» (флаг вице-адмирала Безобразова), «Ретвизан», «Орел» (флаг вице-адмирала Руднева, и. д. комфлота), «Князь Суворов», «Слава», «Бородино», «Наварин», «Император Николай I»; трех ББО – «Адмирал Ушаков» (флаг контр-адмирала Беклемишева), «Адмирал Сенявин», «Генерал-адмирал Апраксин»; одиннадцати крейсеров 1-го ранга – «Память Азова» (флаг контр-адмирала Бэра), «Адмирал Нахимов» (флаг контр-адмирала Рейценштейна), «Дмитрий Донской», «Аврора», «Паллада», «Светлана», «Варяг», «Богатырь», «Очаков», «Олег», «Аскольд» (флаг контр-адмирала Грамматчикова); четырех крейсеров 2-го ранга – «Жемчуг», «Изумруд», «Алмаз», «Русь» (флаг вице-адмирала ВК АМ); крейсера-минзага «Амур», двенадцати ВпКр с гвардией, девяти ТР с армейцами и казаками из Владивостока, четырнадцати ИМ, двадцати четырех ММ и ММ-тральщиков, восьми БЭТС, двенадцати ПХ-брандеров, восьми германских ПХ-угольщиков. 12.02.05.

68. Корея. Обстрел отрядом контр-адмирала В. К. Витгефта порта Пусан. 13.02.05.

69. СПб. Дворец ВК ВА. Внезапное появление императора Николая II и офицеров ИССП предотвращает попытку госпереворота, задуманного ВК ВА и ВК НН. Поняв, что взяты с поличным и сила не на их стороне, дядья каются и подписывают клятву верности. Царь не дает делу хода и огласки. 13.02.05.

70. Япония. Атака отряда ВпКр Егорьева на базу Сасебо. Потопление торпедными катерами Крылова – Луцкого под командованием капитана 2-го ранга Плотто ЭБр «Катори» и «Кашима» (бывшие английские «Куин» и «Принс оф Уэлс»), БрКр «Сойя», «Танго», МЗ «Тиохаши» и трех ЭМ. 14.02.05.

71. Корея. Занятие десантом с кораблей отряда контр-адмирала В. К. Витгефта о-вов Лианкур. 14.02.05.

72. СПб. МТК РИФ утвердил разработанные концерном «Крупп» и Метзаводом по ТЗ МТК чертежи передающего редуктора для планирующихся к постройке в ГИ крейсеров 2-го ранга типа «Новик-2». К стендовым испытаниям готовых редукторов планируется приступить в октябре. 14.02.05.

73. Япония. Приход к Токийскому заливу русского ТОФ. Ночной подрыв Форта № 1 в проливе Урага морским спецназом. Разрушение артиллерией кораблей укреплений и батарей Урагского прохода, занятие того, что от них осталось, взятие порта Йокосука, захват кораблей в базе и пунктов управления крепостным минным полем ГЭК, атаковавшим «через перешеек». 15.02.05–16.02.05.

74. Япония. Вход части ТОФ в Токийский залив (брандеры-прорыватели, 3 ББО, 9 ЭБр, 9 крейсеров, 12 ЭМ), поддержка флотом продвижения ГЭК к Йокогаме, разрушение огнем ББО и крейсеров объектов портовой инфраструктуры Йокогамы, потопление судов в порту. 15.02.05.

75. Токио. Император Японии Муцухито принимает решение просить русских о мире. 16.02.05.

76. РИ. Владивосток. Приход отряда контр-адмирала Витгефта. 16.02.05.

77. Великобритания. Девонпорт. ЭБр «Кинг Эдуард VII» вступил в строй Ройял Нэйви. 17.02.05.

78. Тихий океан, Токийский залив. Крейсер «Варяг». Заключение перемирия (Ито – Руднев). 17.02.05.

79. Тихий океан. У входа в Токийский залив. Торпедирование японской ПЛ I-4 ЭБр «Император Николай I» и БрКр «Адмирал Нахимов». Крейсер, получивший пробоину в носу, удалось удержать на плаву (отремонтирован в Йокосуке, пришел во Владивосток в июне). ЭБр взорвался после попадания торпеды. Погибло 457 человек. Японская ПЛ пропала (вероятно, протаранена крейсером 1-го ранга «Светлана»). По русской версии, корабли уже после заключения перемирия подорвались на шаровых минах. 18.02.05.

80. Япония. Йокосука. Крейсер 1-го ранга «Варяг». Переговоры о мире между РИ и Японией. 18.02.05–20.02.05.

81. СПб. Кавалерийское 87-мм орудие образца 1905 года принято на вооружение. Путиловский завод переходит на выпуск новой системы вместо полевых пушек образца 1902 года в рамках существующего контракта, цены по которому скорректированы с учетом стоимости разработки, освоения новых технологий, снарядов и поставок импортных материалов, ПКИ и ПФ. 19.02.05.

82. РИ. Владивосток. Возвращение от Сасебо отряда ВпКр контр-адмирала Егорьева. 20.02.05.

83. Япония. Токийский залив. Вступление ТОФ в бухту Эдо, постановка на якорь в виду японской столицы девяти броненосцев и семи крейсеров. 20.02.05.

84. Китай. Тяньцзинь. Продление на 25 лет русско-китайского договора 1896 года о совместной обороне против Японии. Выделение Пекином обществу КВЖД земель под строительство МКЖД (Инкоу – Ялу – Пхеньян), предусмотренное конвенцией 1898 года, с охранной зоной аналогично КВЖД. 20.02.05.

85. САСШ. Вашингтон. Правительству САСШ вручена нота правительства РИ, ставшая следствием очевидной позиции властей САСШ, поддерживающих Японию в войне с РИ, что выражается в прямой финансовой и военной американской помощи этой стране, а также с антироссийской истерией, развернутой в североамериканской прессе. В ноте указано, что РИ вынуждена в одностороннем порядке приостановить действие ряда экономических статей договора 1832 года.

Кроме того, восстанавливается уровень пошлин на ряд товаров технического свойства, сниженных в 1898–1899 годах, а на продукцию автомобилестроения, станкостроения и сельхозмашины вводятся новые пошлины (фактически – заградительные). При этом правительство РИ оставляет за собой право делать исключение для ряда американских компаний по своему усмотрению. Время действия вводимых ограничений зависит исключительно от скорости возвращения двухсторонних отношений в русло духа договора 1832 года, что зависит прежде всего от действий САСШ. 20.02.05.

86. Токио. Заключение на борту крейсера «Память Азова» мирного договора между РИ и Японией (Токийский договор). Он парафирован ВК Михаилом Александровичем и кронпринцем Есихито.

О-ва Цусима передаются России в аренду на 50 лет, Япония навечно отказывается от претензий и прав на острова Сахалин, Курилы и Лианкур, демилитаризует зону Сангарского пролива и остров Хоккайдо к северо-востоку от линии Хаборо – Кусиро. В порту Нагасаки Россия получит особые таможенные преференции. Все морские и сухопутные укрепления этого порта будут срыты. В отношении прочей взаимной торговли сторонами подтверждены принципы договора 1896 года.

Токио не возражает против продления срока аренды РИ у Китая Ляодуна до 75 лет и аренды РИ у Кореи порта (базы) на юге полуострова на такой же срок. ЯИ и РИ признают равные права друг друга на хозяйственную деятельность в Корее южнее Сеула. Остальные территории Кореи, Маньчжурии и Монголии признаются сторонами зонами исключительных российских политико-экономических интересов. При этом стороны признают Корею формально независимым государством, гарантом чего становятся российский и японский императоры. Япония обязуется в течение 15 лет возместить России затраты, вызванные войной, частично компенсируемые арендой Цусимы.

Япония обязуется ввести законозапретительные меры в отношении антироссийской агитации и пропаганды. Будут запрещены общественные организации «Общество реки Амур», «Общество противников России», их лидеры привлечены к суду, как и члены кружка «Семи профессоров», которым будет запрещено преподавание общественно-социальных дисциплин и выступления в печати. Особо оговорено, что виконт Миура Горо, организатор убийства корейской императрицы Мин, либо будет передан корейскому суду, либо сам уйдет из жизни, совершив обряд сэппуку в присутствии тайного посланника корейского двора. РИ не ставит на будущее условий по ограничению японского ВМФ и не требует передачи японских интернированных кораблей. 21.02.05.

87. СПб. Подтверждение императором Николаем II заключения мирного договора (телеграф). 22.02.05.

88. Великобритания. Пембрук. Заложен броненосный крейсер «Дифенс» типа «Минотавр». 22.02.05.

89. РИ. Всенародное ликование и празднества по поводу победы над Японией. 22–28.02.05.

90. СПб. Приняты поздравительные телеграммы в адрес царя и народа РИ (в связи с победоносным завершением войны) от венценосцев и правительств ГИ, АВИ, ОИ, Италии, Черногории, Сербии, Греции, Дании, Голландии, Швеции, Бельгии, Испании, Португалии, Китая, Персии, Сиама, от президентов и правительств ФР, Бразилии, Чили, Мексики и ряда других государств. 22–25.02.05.

91. САСШ. Подогретая антироссийским лобби пресса приравнивает российскую ноту от 20 февраля к ультиматуму. Однако Т. Рузвельт, выступив перед Конгрессом, заявляет, что в складывающейся обстановке САСШ не могут себе позволить эскалацию напряженности с Россией. При этом о письме Вильгельма II, предупредившего «своего друга» о том, на чьей стороне будет Германия, если дело дойдет до новой войны на Дальнем Востоке, президент, естественно, умолчал, как и о панической телеграмме французского министра иностранных дел. Не огласил он и конфиденциального послания Николая II: после победы РИ над Японией царь гарантировал уважение интересов САСШ в Корее, на Филиппинах и в Китае, преференции американскому капиталу на русском ДВ и в Маньчжурии, а также решение к лету «еврейского вопроса» в желательном для САСШ ключе. 22–28.02.05.

92. САСШ. Ньюпорт-Ньюс. Верфь ВМС. БрКр «Вест Вирджиния» вступил в строй флота. 23.02.05.

93. Лондон. Переговоры между агентами Нобеля и У. Нокса Д’Арси завершились безрезультатно. Предложения российской компании «Бранобель» выкупить у Д’Арси 51 % его концессии по нефтеразведке в Персии не приняты. Д’Арси к этому моменту уже получил предложение прибыть во Францию для переговоров с агентами Ротшильда, прознавшего об интересе к концессии со стороны британского Адмиралтейства. Продажа нефти Ройял Нэйви сулила огромные прибыли. 23.02.05.

94. Токио. Самоубийство группы высших офицеров, в т. ч. маршала И. Ояма, генерала Я. Оку, генерал-лейтенантов Г. Кодама и С. Игути (зам. нач. ГШ), адмирала Г. Ямамото (морского министра), вице-адмиралов К. Самедзима (команд. ВМБ Сасебо) и М. Сайто (зам. морск. министра), контр-адмиралов С. Томиока (зам. нач. МГШ) и Матсуо Тсорутаро (шеф-конструктора ВМФ), а также политиков – бывших премьер-министра Т. Кацура и министра иностранных дел Ю. Комура 23.02.05.

95. Япония. Выход российского флота и ГЭК из Токийского залива во Владивосток. 23–24.02.05.

96. СПб. По указу императора Николая II создан Уральский металлургический синдикат (акционерное общество с контрольным пакетом у казны), в который вошли металлургические предприятия Округа Лысьвенских и Койвенских заводов, Камского АО железо- и сталеделательных заводов (с Чусовским заводом), Билимбаевский, Добрянский, Павловский и Очерский заводы, ряд других предприятий.

Председателем правления УМС назначен А. И. Онуфрович, директором-распорядителем – Ф. Ф. Фосс, его заместителем – Н. С. Конюхов, главным инженером – К. Ф. Заградский. Долги предприятий С. М. Голицына, С. А. Строганова и наследников П. П. Шувалова реструктуризированы, часть их долей перешла к государству (вся реструктуризация обошлась казне в 7,5 млн рублей), которое в течение пяти лет вложит в техперевооружение и расширение мощностей заводов УМС дополнительно 11 млн рублей. Доля французского Общества Сент-Этьенских заводов сохранена, однако ее вес в общем уставном капитале серьезно снизился – до 20 %. В 1908 году к УМС будут присоединены заводы Симского горного округа с сохранением доли И. П. и Н. П. Балашовых в общем акционерном капитале (она составит 21 %, при этом французская доля пропорционально уменьшится – до 14 %). А. И. Умов станет заместителем Ф. Ф. Фосса. 24.02.05.

97. Япония. Мятеж вспыхнул в Осаке и Киото. Недовольство народа мирным договором выплеснулось на улицы. Виновными не столько в поражении, сколько в капитуляции, толпа считает правительство, гэнро и Тайный совет. Разгромлено более пятидесяти полицейских участков. Среди полиции и бунтовщиков имеются многочисленные жертвы. По информации ряда западных корреспондентов, среди прочих лозунгов восставших было и требование восстановления военного правительства – сегуната. Среди бунтовщиков якобы находится Токугава Сатотака, младший брат Токугава Иэсато, председателя Палаты пэров парламента и главы рода Токугава. 24–26.02.05.

98. СПб. ВК АА, ВК ВА, ВК МН, ВК ПН и ВК НН, поддержанные ЕИВ ГВИ МФ, требуют от Николая II не присваивать Алексееву и Макарову звание «генерал-адмирал». Царь не соглашается, сославшись на то, что дни раненого Макарова, по-видимому, сочтены, и это звание есть дань благодарного Отечества герою, а Алексеев продолжит карьеру не по Морведу. ВК АА с 26 февраля вновь Главноначальствующий над флотом и Морведом. Он, ВК НН и ВК ПН посланы инспектировать порт и крепость Гельсингфорс, которому предстоит вместо Либавы стать базой БФ. ВК ВА отправлен со срочной инспекцией КВО в Киев. После он должен принять ВВО и переехать в Варшаву. 25.02.05.

99. СПб. Бывший начальник Департамента полиции А. А. Лопухин по поручению императора Николая II возвращается с отдыха в Женеве, дабы в конце весны отбыть в САСШ, где он должен возглавить с российской стороны Российско-Американскую торговую палату (а фактически – начать создание агентурной сети в политическом и деловом истеблишменте САСШ).

Однако А. А. Лопухин в мае при невыясненных обстоятельствах пропадет в Варшаве, так и не сев в купе гамбургского экспресса, где его дожидались коллеги по будущей работе в Америке из МИДа и Минторга. Исчезновение бывшего главного полицейского РИ пресса припишет проискам эсеровских боевиков. Тогда никому не придет в голову мысль, что чиновник такого уровня может быть тайно арестован и этапирован в Петербург офицерами ИССП.

Лопухину будет вменена в вину государственная измена по двум эпизодам, что и подтвердится в ходе следствия после его признания в том, что он знал о замысле Витте убить царя еще в 1903 году, но не доложил об этом ни Плеве, ни министру двора, ни лично государю. Также он признает, что слежка в Стокгольме за японским полковником Акаши (снабжавшим деньгами экстремистов) была снята в начале июня 1904 года по его приказу, вопреки указаниям фон Плеве. Признает он и преступное свое попустительство в отношении деятельности финских радикал-националистов. По приговору военного суда Лопухин будет осужден на 15 лет в крепости, кои и отбудет «от звонка до звонка», несмотря на пять прошений о помиловании, выйдя на свободу полным инвалидом. 25.02.05.

100. СПб. С. А. Нилус приглашен для беседы к председателю ИССП Зубатову. По его предложению Нилус становится одним из сотрудников учетного (аналитического) стола ИССП. 25.02.05.

101. СПб. Манифест императора Николая II «К доблестным Героям нашим, воинам русской армии и флота!». В нем, в частности, говорится о первоочередном наделении бесплатной хуторской землей демобилизуемых военнослужащих Маньчжурской армии, ТОФ и казаков – участников боевых действий, решивших остаться жить на ДВ и в Маньчжурии и вести личное крестьянское хозяйство.

Лица крестьянского сословия и члены их семей, решившие переехать на Дальний Восток, получают госгарантию беспрепятственного выхода из своей «домашней» крестьянской общины и право на денежную компенсацию за оставляемую общине надельную землю. Раздача земель для ветеранов войны будет начата в течение трех месяцев после выхода приказов о демобилизации.

Размер бесплатного надела определен в 20 хуторских десятин как самому демобилизуемому, так и прочим членам его семьи мужеского пола, при условии их переезда на Дальний Восток для постоянного проживания (переезд семьи поездом или пароходом – за царев кошт). К каждой такой 20-десятинной доле полагаются бесплатно конь (или кобыла), винтовка-драгунка, 100 патронов к ней, тесак и новый комплект обмундирования (ушанка, ватник, стеганые брюки, рукавицы, валенки с калошами, сапоги, отрезы сукна, ситца и фланели, летние брюки, по три гимнастерки и комплекта исподнего, ремень, фляга, лопатка). Кроме того, государство возьмет на себя половину расходов по перевозу с семьей демобилизанта-хуторянина ее скарба, одной-двух голов КРС и шести голов мелкой живности и птицы (не считая кошек и собак) с дорожным кормовым фуражом.

Правительство выступит гарантом выдаваемой демобилизуемому долгосрочной низкопроцентной ссуды в Поземельном банке для строительства хуторского дома, надворных построек, приобретения сельхозинвентаря, семенного материала на первый посевной год и беспроцентных подъемных в Русско-Китайском банке на семь лет в сумме 150 рублей для поселенца-единоличника и 350 рублей для ветерана, перевезшего в Маньчжурию семью. Георгиевским кавалерам подъемные увеличиваются на 25 %, заслужившим за эту кампанию два ЗОВО и более – на 50 %. 26.02.05.

102. СПб. Указ императора Николая Александровича о присвоении ряду высших и старших офицеров внеочередных званий в связи с победой в РЯВ. В т. ч. Алексееву и Макарову звания генерал-адмирала, Гриппенбергу – генерал-фельдмаршала; Шербачеву, Сухомлинову, Зарубаеву, Селиванову, Иванову, Ф. Э. Келлеру – генерала; Рудневу, Безобразову, Дубасову, ВК АМ, Бирилеву – адмирала; Штакельбергу, Кондратенко, Брусилову, Ф. А. Келлеру, Мищенко, Флугу, Экку – генерал-лейтенанта; Григоровичу, Беклемишеву, Иессену, Рейценштейну, Небогатову, Бэру, Грамматчикову, Матусевичу – вице-адмирала; ВК КВ, Эссену, Трусову, Бухвостову, Беляеву, Щенсновичу, Стемману, Фитингофу, Веницкому, Яковлеву, Зацаренному, Попову, Дабичу, Русину – контр-адмирала; ВК МА, Деникину, Юденичу, Шверину – генерал-майора; Балку 2-му, Рейну, Колчаку, Плотто, Шульцу 1-му, Шульцу 2-му, Кроуну – капитана 1-го ранга; Балку 3-му – капитана по гвардии. 26.02.05.

103. Токио. Император Муцухито повелел опубликовать в ряде газет страны свое воззвание к японскому народу, в котором он однозначно принимает на себя решение о заключении мира с Российской империей, призывает всех японцев «сплотиться и стоически вынести непереносимое ради грядущего спокойствия и процветания нации». После этого волнения в Осаке, Киото, Химедзи и некоторых других городах идут на спад и вскоре заканчиваются. 27.02.05.

104. СПб. А. Н. Крылов патентует реданный катер и т. н. «подводное крыло». 27.02.05.

105. Лондон. Верфь «Темз айрон воркс». Заложен БрКр «Нортхэмптон», четвертый корабль типа «Минотавр» и последний английский броненосный крейсер. 28.02.05.

106. СПб. Императрица Александра Федоровна, узнав о предполагаемом манифесте императора «О правах и свободах», закатывает мужу скандал, поскольку ни о какой конституции или Думе слышать не желает. В итоге Николай в присутствии М. А. Банщикова посвящает жену в «главную тайну империи». Нервное потрясение оказалось для нее столь сильным, что императрица слегла в постель. По просьбе царя Банщиков и ВК ОА сутки находятся при ней почти неотлучно. 28.02.05.

Март

107. РИ. Владивосток. Возвращение от Токио ТОФ и ГЭК с двумя трофейными кораблями и торжественная их встреча моряками, гарнизоном крепости и всем населением города. 01.03.05.

108. Сеул. По сообщениям французских и американских корреспондентов, отходящие с севера к Пусану и Мозампо японские войска занимаются резней и грабежом местного населения. 01.03.05.

Примечания

1

Норман Мейлер «Нагие и мертвые».

2

«Апокалипсис сегодня» Френсиса Копполы.

3

С учетом того, что по Министерству внутренних дел ходили стойкие и небезосновательные версии о готовящемся при подаче петиции покушении на царя, довольно логичная реакция.

4

Полтавский еврей инженер Пинхас (Петр) Моисеевич Рутенберг на самом деле в «нашем» мире готовил покушение на Николая при передаче тому петиции. Об этом Гапон прямо заявил в эмиграции, ответив на вопрос «Что бы было с царем, выйди он к народу?» лаконичным «Убили бы его сей минут, секунд…». Рутенберг был организатором и деятельным участником убийства Гапона. Как говорится, покойный слишком много знал…

5

Именно в трактире на Нарвской стороне был окончательно принят текст петиции, которую должны были вручить царю, ибо в местном отделении «Собрания русских фабрично-заводских рабочих» для большого стечения публики не хватало места, а Гапон жаждал придать событию вид широкого общественного действа.

6

Гальванер – устаревшее название электрика.

7

Ермолов, описывая продовольственную ситуацию в неурожайном для ряда губерний, голодном 1906 г., резюмирует: «В кампанию 1906–1907 гг. было израсходовано на ссудную помощь населению в 12 губерниях 128 329 т. р. Пропито же в них за 12 мес., с 1 мая 1906 г. по 30 апреля 1907 г., вина на сумму 130 505 т. р., т. е. на 2176 т. р. более той суммы, которую население в этих губерниях получило за предохранение его от голода и на обсеменение его полей» (Ермолов, 1909, т. 1. С. 421).

Масштаб цифр будет понятнее, если вспомнить, что построенный в США «Варяг» обошелся России в 5,9 млн руб., что броненосец типа «Полтава» стоил 9,2 млн руб., а типа «Бородино» – 14 млн руб. В «Истории СССР с древнейших времен» стоимость кораблей и вооружений, потерянных в РЯВ, оценивалась почти в четверть миллиарда рублей. К. Ф. Шацилло оценивал стоимость потерянных кораблей в 230 млн руб., а с учетом флотского оборудования Порт-Артура – в 255 млн руб. (Шацилло, 1968. С. 44).

Порядок затрат понятен. Другими словами, сказанное следует понимать так, что жители лишь 12 (!) из 90 губерний и областей России всего за два года (при том что для большинства этих губерний оба были неурожайными) выпили водки на сумму, превышающую стоимость почти всех кораблей Балтийского и Тихоокеанского флотов вместе взятых, а также вооружений, уничтоженных и захваченных японцами в Порт-Артуре. Хорошо погуляли…

8

Гэнро, Совет гэнро (примерный перевод – «старейшина, государственный деятель») – название девяти японских государственных деятелей (обычно бывших премьер-министров), которые служили в качестве неофициальных советников императора. Гэнро считаются «отцами-основателями» современной Японии.

9

В те далекие годы последней рыцарской войны, перед тем как завалить минами подходы к порту противника, воюющая сторона обязана была объявить о его блокаде. Блокада считалась прорванной, если в этот порт смог пройти хоть один транспорт нейтральной стороны. Но вылавливать свои мины после этого сторона, их поставившая, была все же не обязана.

10

В первом своем боевом походе крейсеры ВОК попали в восьмибалльный шторм с обледенением. В итоге стволы не закрытых штатными пробками орудий (опасаясь встречи с японскими боевыми кораблями их держали заряженными и готовыми к немедленному открытию огня) были заполнены льдом. Извлечь его удалось лишь во Владивостоке. Принятые после этого случая в нашей истории парусиновые колпачки оказались полумерой, и к Первой мировой их заменили на брезентовые. Зная это, Петрович добился применения брезента для их изготовления сразу.

11

Если не знать того, что мыс этот назван в честь древней японской буддистской бодхисаттвы сострадания Каннон, покровительствующей мореходам и путешественникам, можно было бы подумать, что название его происходит от английского «cannon», немецкого «kanone» или французского «canon» и переводится как «Пушечный».

Content

Александр Чернов
Порт-Артур – Токио

Пролог

Глава 1. Не кровавое воскресенье

Глава 2. Ночь в серпентарии

Глава 3. Сталь, нефть и медные трубы

Глава 4. Горячий снег Ляояна

Глава 5. Не подобру, так поздорову!

Глава 6. Дворцовый мост до Токио

Глава 7. Черные корабли. Третье пришествие

Глава 8. А узелок-то будет!

Эпилог

Заключение

Приложение

Примечания