Соня Фрейм

Песнь крысолова

Copyright © Соня Фрейм, 2023

В оформлении макета использованы материалы по лицензии ©shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Часть первая. Что видела луна

Sie kommen zu euch in der Nacht

Und stehlen eure kleinen heißen Tränen

Sie warten bis der Mond erwacht

Und drücken sie in meine kalten Venen

Nun liebe Kinder gebt fein acht

Ich bin die Stimme aus dem Kissen

Ich singe bis der Tag erwacht

Ein heller Schein am Firmament

* * *

Они приходят к вам ночью

И воруют ваши маленькие, горячие слезы.

Они ждут, пока не взойдет луна,

И впрыскивают их в мои холодные вены.

Ну, дорогие детки, ушки на макушке,

Я – тот самый голос из подушки.

Пою до расцвета дня,

Вспыхивающего светом на небосводе.

Rammstein, «Mein Herz brennt»

Дама-никто

20 октября 20[…] года двадцать три пациента и персонал детской психиатрической клиники Вальденбрух земли Бранденбург бесследно пропали. Исчезновение было обнаружено службой кейтеринга клиники. Никаких следов насилия, теракта или побега не обнаружено. Все медицинские принадлежности персонала и личные вещи пациентов остались на своих местах. В коридорах обнаружены следы мокрых детских ног. Очевидцев произошедшего не найдено ввиду значительной удаленности клиники от ближайших населенных пунктов.

Массовое исчезновение в Вальденбрухе расследуется правоохранительными органами…

Из Википедии, «Исчезновение в Вальденбрухе»

Куда пропали дети вальденбруха?

Их съели волки.

Унес НЛО.

Их стерли с лица земли и больше никогда не найдут.

Подумайте, что тут смешалось: дети, психиатрическая клиника, бесследная пропажа. Исчезновение в Вальденбрухе по праву признано самым шокирующим, жутким и странным событием в Германии за последние десять лет. Ни одну тему так не обсосали. Даже на беженцев всем срать.

Люди трещат как попугайчики: куда, как, почему? Пропажа двадцати трех недомерков скопом почему-то перекрыла общую статистику похищения детей в Германии – пятнадцать тысяч случаев ежегодно.

Никто не задает другие, не менее важные вопросы: кто они, эти дети? Почему они в клинике? Почему Вальденбрух называется экспериментальным проектом?

Неужели никому не интересно?

Зря-зря.

За ответами на эти вопросы вы сможете найти и подсказки к тому, что всех так волнует.

Ушки на макушке?

То-то же.

Тогда подписывайтесь на мой канал, и я начну распутывать для вас сложную и зловещую правду о Вальденбрухе и его пациентах. Я расскажу вам то, о чем не хотят говорить остальные.

В следующем выпуске мы начнем с истории клиники. Ставьте лайки, подписывайтесь и следите за обновлениями. Они не за горами.

С вами был Джокер. Смейтесь вместе со мной. Смейтесь, чтобы не бояться…

YouTube, из видеоблога пользователя JokerIsNeverSerious

Леа словно двигалась по шаткому канату, который норовил вот-вот оборваться. Каждое движение казалось избыточным, а под ней ревела черная пропасть, готовая поглотить ее, как только она оступится.

«А ты оступишься, оступишься! Это обязательно произойдет!» – злобно шипел внутренний голос по прозвищу Шептун.

Что бы Леа ни делала, Шептун говорил, что все будет плохо.

Шептун жалил ее и заставлял бояться.

Мама говорила, что Шептуна нет…

«Вот прям сейчас! Раз – и навернешься! Сломаешь ногу! Хрясь! Напополам!» – не мог угомониться голос, и ей хотелось заткнуть уши, но тогда он стал бы только громче.

Не оступиться… Линия под ней дрожит по краям. Или это она сама дрожит…

Но останавливаться нельзя, так велено.

«Не дойдешь до дома! Линия вот-вот надорвется! Дуреха! Сейчас, вот прямо сейчас что-то случится!»

Замолчи, Шептун. Тебе лишь бы злорадствовать…

Девочка попыталась сконцентрироваться на маминых указаниях:

«Идешь прямо до светофора. Никуда не сворачивай. Я буду ждать тебя на углу, у пекарни. Поняла?»

Внезапно хрупкое равновесие нарушили: в ребра что-то больно ткнулось. Она падала, а на ухо – уже наяву – кто-то неприятно гаркнул:

– Глаза разуй, соплячка!

Леа все равно их не открывала. Пальцы ощущали шершавость тротуара, казавшегося едва реальным. Шептун уже исходил на гортанный крик, придумывая все новые и новые ругательства…

– Эй, а ну встань, – вдруг тихо раздалось прямо перед ней.

Кто-то взял ее за руку.

– Открой глаза.

– Нет, – упрямо ответила Леа.

Шептун вдруг замолк, как если бы его наконец приструнили. В ее мир стали проникать звуки, вытесненные ранее собственным страхом. Сигналы машин. Хохот. Звон бутылок.

Уха коснулось чье-то сухое теплое дыхание:

– Я говорю: открой глаза.

Почему-то она повиновалась. Сделала глубокий вдох и уставилась на того, кто с ней говорил. Перед ней на коленях сидела незнакомая женщина в длинном черном плаще. Темный взгляд выражал беспокойство, а руки слегка сжимали дрожащие плечи девочки.

– Ты упала.

Леа уставилась на кровавое пятно на светлых джинсах. Меж лохмотьев виднелась свежая рана, напоминающая красный глаз. Надо же, сначала она даже не почувствовала боли. Но теперь та проступила так отчетливо, что девочка скорчилась от неожиданных ощущений.

– Тихо, – успокаивающе произнесла женщина. – Я тебе помогу.

Она открыла сумочку и извлекла пачку широких пластырей. Без лишних слов незнакомка ловко приклеила полоску на колено, и по ореолу раны разошлось короткое жжение.

– Ты почему идешь по улице с закрытыми глазами? – внимательно спросила женщина.

Мимо шли люди, но никто не обращал на них внимания. Леа подобрала под себя ноги, испуганно глядя на ту, кто ей помогла. Она казалась одновременно молодой и старой. Молодым было лицо, старыми – глаза. Ей приятно улыбались, все еще держа за руку. Возникало странное расположение, и почему-то захотелось рассказать ей все-все-все.

– Я… боюсь ходить одна. Если очень надо, то закрываю глаза и представляю, что передо мной светлая черта. Когда я ее вижу, то могу идти.

– Это очень опасно, – покачала головой незнакомка. – Тебя только что толкнули, и ты упала. А если попала бы под машину?

– Во всем виноват Шептун, – вдруг доверительно сообщила Леа. – Он всегда сбивает меня с толку.

– Шептун? – заинтересованно спросила женщина, склоняясь к ней ближе. – И почему он виноват?

– Он шепчет всякие гадости, – обиженно протянула она. – Обзывается. Не дает мне пройти по светлой линии. Мама говорит, я все специально выдумываю, чтобы не ходить одной.

По ее щеке снисходительно провели бархатной рукой. Дама улыбалась – и даже ласково, – но улыбка словно была подернута инеем.

– Кто же такой этот Шептун?

– Злой голос.

– Милая, – ее матовые темные глаза вдруг показались очень большими, – я, кажется, знаю Шептуна. Тот еще пакостник. Постоянно сбивает с толку.

Леа облегченно кивнула. Женщина поправила ей волосы, заправив за ухо, и спросила:

– Куда ты идешь?

– К маме. Она меня ждет у булочной там, впереди. Я почти дошла.

– И почему же… – в словах незнакомки вдруг промелькнуло что-то сравнимое с отблесками света на холодном лезвии, – мама послала дочку с Шептуном в голове идти куда-то самой? Разве она не знает, что ты боишься ходить одна?

Леа не знала, что ответить, поэтому промолчала. Странная женщина, вырвавшая ее из пропасти собственных страхов, вдруг начала пугать.

– Она не успевала меня забрать, потому что еще работает. Мы должны вместе поехать домой, – почему-то сконфуженно сказала девочка.

Было необъяснимо стыдно, и хотелось вернуть расположение загадочной дамы.

– Вот что, – незнакомка хлопнула себя по коленям и поднялась. – Пошли-ка со мной. Я тебя отведу к маме. А то ты опять навернешься с закрытыми глазами…

Ее лицо вдруг размылось и превратилось в пятно. Перед девочкой осталась вытянутая ладонь. Мгновение Леа взирала на пальцы, похожие на живой мрамор, и нерешительно за них ухватилась. Рука дамы сжала ее очень крепко.

– Пошли к маме. Она тебя, верно, заждалась…

Мариус

Кольца дыма медленно растворялись под потолком. Из-за закрытых окон в комнате было уже нечем дышать. Но в тот момент Мариуса это не заботило.

– Перемотай, – велел он.

Его взгляд остановился, как у рептилии.

Лука покорно перетащил движок проигрывателя на начало.

Снова Мюллерштрассе. Люди отрывисто скользят и растворяются в углах экрана. По тротуару бредет девочка с рюкзаком больше нее самой. Лица не разобрать из-за рябящих пикселей, но по походке кажется, что она бредет вслепую. Мариус безошибочно определил эту пластику незрячего человека.

– Дай увеличение.

Лука покрутил, и лицо девочки мутно расползлось по маленькому монитору.

– Не получится улучшить качество. Пиксели лезут.

Мариус пропускает мимо ушей. Этого достаточно, чтобы понять, что девочка идет с закрытыми глазами. Походка петляет. Такими темпами из темного леса не выбраться… А именно это Леа Маттмюллер пыталась сделать. Только лес явно рос где-то в ее голове.

– Не будь она ребенком, я решил бы, что она пьяная, – поделился блестящим умозаключением Лука.

– Идет, как на ощупь…

Какой-то шкет в кепке со всего маху врезается в девочку и отшвыривает ее на обочину. Звука нет. Леа у трансформаторной будки и водит по тротуару руками.

Да что не так с этим ребенком?

«Она – абсолютно здоровая, нормальная девочка! Слышите?! Это вы все – слепые идиоты! С ней все было в порядке! Кто-то просто воспользовался тем, что она идет одна!» – стоял в ушах ор Катрин Маттмюллер, безалаберной мамаши.

«А с хрена ли ты вообще оставила своего ребенка без присмотра?» – вертелось на языке у Мариуса, но он смолчал.

Вразумлять таких вот матерей – себе дороже.

Леа некоторое время так и лежала на тротуаре. Люди равнодушно проходили мимо, пока…

…одна дама не останавливается.

Стан закован в длинный черный плащ. Женщина присаживается напротив и что-то говорит. Мариус уже выучил наизусть каждое действие.

Касание ладоней, наклон головы.

Обмен словами, которые они никогда не услышат.

Леа наконец открывает глаза. Женщина поднимается и вытягивает руку.

Кинематографичная картина, несмотря на паршивое качество записи: Леа смотрит на вытянутую ладонь, как в трансе. Ей помогают встать, и девочка идет следом, теряясь в подоле длинного плаща незнакомки, вздувающегося от сильного ветра.

Руки. Руки льнущие, руки ведущие. Девочка и женщина исчезают. Но эта прохожая – не ее мать.

Катрин Маттмюллер походила на тыкву, упакованную в ситец. Катрин упустила свою дочь, и ее увела другая женщина.

– Еще раз? – вклинился голос Луки.

– Достаточно.

Тот кивнул и откинулся на спинку стула, пока Мариус напряженно смотрел в погасший экран.

– Киднеппинг типичный, – снова раздался голос помощника. – Они потребуют выкуп.

– Две недели прошло, – сухо отозвался Мариус. – Катрин никто не звонил.

Лука только поскреб клочковатую шевелюру.

– Интересная дама, не находишь? – отстраненно спросил он у ассистента.

– Чем же?

Мариус промолчал. Сложно вербализировать это ощущение «врезания». В появлении незнакомки было что-то неестественное. Словно врезали кадр из другого фильма. Она спорхнула с ветки, как сорока, и уволокла, что блестело.

– И на других материалах ее, значит, нет.

– Только на этом видео с камер ювелирного магазина. Мы запросили все записи со станций на Зеештрассе, Амрумерштрассе и на всякий случай Вестхафен. Она не спускалась в метро и не садилась в поезд. Значит, поехала на частном транспорте.

– На метле.

– Что?

– Ничего, – Мариус сжал переносицу, в которой раскалывались гранулы мигрени. – Ищем ее. Сообщи всем участкам. Она ключ. Возможно, что это не единичный случай похищения. Надо проверить базу данных по схожим делам.

– Это понятно. И как думаете? Найдем? Это же иголка в стоге сена, – последовал глухой зевок.

– Значит, разгребем их все. Иголки легче найти, когда о них ранишься.

Санда

Мадам Шимицу обитает в кабинете из темного дерева с отличной звукоизоляцией. Когда я вступаю в ее покои, внешний мир растворяется, и остается только мерное тиканье часов над столом.

Мне нравится это ощущение погружения в другую реальность. В ней отсекается все лишнее и проступает суть вещей. Белые пятна в голове превращаются в абсолютные числа. Я лучше понимаю числа, чем слова. Их сложнее подвергнуть сомнению.

Мадам Шимицу говорит, что я пытаюсь измерить все, что мне непонятно.

Я и ее выразила бы математически. Вернее, нас.

Мы как бесконечно большая и бесконечно малая функция. Она стремится к безграничности, а я – к нулю. Все мои последовательности ведут к этой цифре.

Я хотела бы быть мадам Шимицу, потому что она не знает предела.

– Чаю? Или чего покрепче? – вкрадчиво раздается из-за тонкой ширмы, отделяющей кабинет от маленькой кухни.

Свет желтой лампады превращает ее худой силуэт в трафарет. Я бесшумно усаживаюсь в кресло и пожимаю плечами, как если бы она могла меня видеть.

– Чего покрепче.

– Пожелания?

– Ваше усмотрение.

Ее тихий смешок растворяется в перезвоне бокалов.

Кабинет мадам Шимицу всегда в полумраке. По углам мерцают золотые абажуры, и от них рассеиваются теплые полукружья света.

– Шардоне. – Она ставит вино передо мной. – Красное портит твой характер.

В этом чудится намек на иронию. Мадам Шимицу усаживается в кожаное кресло напротив, проворачивая меж пальцев свой бокал. Она выглядит, как всегда, спокойной и сосредоточенной.

– Ты в порядке?

Я вопросительно поднимаю бровь и получаю в ответ невесомую улыбку, тут же растворяющуюся в полумраке.

– Хочу быть уверена, что событие в Вальденбрухе никак на тебя не повлияло.

Название клиники ощущается как скребок по живой плоти.

– Можете быть уверены.

– Ты всегда отражаешь слова собеседника.

– Это лучший способ не сказать лишнего.

Она наклоняется ближе, и я замечаю на ее веках серебряные тени: их точно припорошили снегом.

– Если ты захочешь уделить этому время… Я имею в виду, Родике… Я дам тебе отпуск. Помогу, чем смогу.

Меня начинает брать легкая злость, и хочется прервать разговор. Это в очередной раз начинает напоминать дурной сеанс у психотерапевта.

– Мне не интересен случай в Вальденбрухе. Еще менее интересна Родика. Неужели вы думаете, что я захочу искать ее после всего, что произошло? Закон должен дать людям право на убийство собственных родственников.

– Ты сейчас словно струю яда выплюнула, – чуть ли не хихикает мадам Шимицу и томно откидывается в кресло.

Залпом опрокидываю бокал, чтобы не чувствовать, как слова множат злобу. Мадам Шимицу не любит сдерживать свое любопытство. Ей всегда интересно что-то помимо того, что она должна знать. Это особенность бесконечно большой функции: у нее нет предела.

– Тише, – покровительственно говорит она. – Твоя сестра не моя проблема. Но ты работаешь на меня. Не люблю сюрпризов. К тому же запирают не того, кого нельзя уничтожить. Запирают того, кого уничтожить не могут. Из малодушия или той же любви.

– Здесь нет двойного дна.

Мы взираем друг на друга в молчании, и я чувствую, что мадам Шимицу словно перебирает в руках связку невидимых ключиков. Мысленно тыкает в меня каждым в надежде раскрыть, как корпус неисправных часов.

– Ей было бы сейчас двадцать один.

Это вырывается само. Мадам Шимицу кивает, припоминая нашу разницу в возрасте.

– Говорят, в Вальденбрухе были только дети.

– Большинство. Но Родика оставалась там. Ее никуда не переводили. Мне каждый год слали отчеты, которые я выбрасывала.

– Странная история с этой клиникой, – произносит она, задумавшись.

– На свете много необъяснимого. Бермудский треугольник, снежный человек, или как аргентинские муравьи самостоятельно заселили три континента без изменения генетического кода. Последнее меня вообще на уши ставит. А вы тут над Вальденбрухом голову ломаете.

Ерничанье всегда спасает. Мадам Шимицу поджимает губы, и тема наконец-то закрыта.

– Ну и славно. Тогда перейдем к делу.

Она извлекает из ящика папку и легким движением отправляет ее ко мне через стол. Ловлю на полпути: внутри документы и фото. Прыщавый, как мухомор, мальчик-подросток. В глазах – нагловатое выражение, как наяву вопрошающее: «Че надо?»

– Да вы издеваетесь. – Я поднимаю на мадам Шимицу недоуменный взгляд.

Она разводит руками и качает маленькой головой, увенчанной тугим узлом волос.

– Мне это не нужно. Запрос клиента.

– Ему пятнадцать лет, – уточняю я, глядя на дату рождения. – Это вам не детки-конфетки.

– Верно. Почти взрослый человек – и с довольно сложным характером, как сообщают источники. Тем не менее… не мы выбираем. У клиента свои причины.

Молча взираю на нее исподлобья. Игра в гляделки длится еще пару минут. Знаю, что мне ее не победить. Да это и не уговоры. Мадам Шимицу всегда ставит меня перед фактом.

– Я работаю с детьми, – делаю я последнюю попытку объяснить.

– Я знаю.

– У меня нет опыта с подростками. Они… другие. К ним сложнее найти подход. Неужели у вас нет человека, который…

– Ты – единственный человек, способный справиться с этой работой, – непреклонно ответила она. – Подростки – те же дети, просто хотят большего. Ты сможешь. У тебя талант. И шоры на глазах. Любишь, чтобы все шло по одним и тем же рельсам.

Снова опускаю взгляд на прыщавое лицо на снимке. Что мне с ним делать? Мадам Шимицу это, конечно же, не заботит: она творец, а руки ее – я.

– У тебя срок до двадцатого. К этому числу ребенок должен быть у заказчика. В деле – вся нужная информация. Его ежедневный маршрут, привычки, круг общения, хобби. Используй ее с умом.

Больше обсуждать нечего. Сметаю досье в сумку, не скрывая своей досады. Мадам Шимицу все это время смотрит с непонятным прищуром. Постоянно кажется, будто она втихаря посмеивается надо мной.

Гребаная бесконечно большая функция. Вечно тебе нужно больше.

Ее кабинет – особенное место, в нем отсекается все лишнее и обнажается суть вещей. Каждый раз, когда я его покидаю, от меня убывает часть. Я приближаюсь к нулю, согласно своей функции.

* * *

Мадам Шимицу – не японка. Но это нормально, она вписывается в бал-маскарад «Туннеля». Здесь настоящая идентичность не в моде.

Я знаю о ней меньше, чем о ком-либо в моем окружении. Говорят, на самом деле она из Вьетнама. Придя к Мельхиору, взяла себе эстетический псевдоним, который нравился клиентам. Сплетники утверждали, что у нее был сын, но она никогда его не упоминала, как и что-либо другое о себе. Каждый здесь занимается монтажом прошлого: вырезает людей и события как плохие кадры из пленки.

Например, я и Родика. В своей голове я все еще орудую безобразным секатором, пытаясь вырезать ее след из своей жизни. Эта симуляция никогда не закончится, она вшита в мое подсознание. И замкнуло ее на самом интересном месте: когда посреди кровавых ошметков я спрашиваю, что еще можно уничтожить, чтобы освободить пространство внутри меня.

«Ты ее держишь», – вкрадчиво шепчет мне мадам Шимицу. «Этот уровень лежит глубже, чем твои окровавленные ножницы. То, что ты называешь уничтожением Родики, – верхушка айсберга. Но на дне ваши пальцы переплетены. Все еще. Ты не разжала их».

Ненавижу ее фокусы. Мадам Шимицу проворачивает их мимоходом, как трюкач извлекает шелковые платки – но не из рукавов, а из моей головы. Ее попытка вскрыть черный ящик и мое сопротивление не являются частью работы.

Но они стали неотделимы от наших взаимоотношений.

«Отпусти Родику, – шинкует меня ее голос. – Отпустишь ее в своей голове – она уйдет навсегда, даже если жива».

Если жива…

Я открываю новостную сводку, читая о расследовании в Вальденбрухе. Это жалко: отрицая изо всех сил, что меня интересует ее судьба, сама втайне ковыряю интернет в поисках зацепок…

«…полиция полагает, что бесследное исчезновение в клинике может быть объяснено террористическим актом. Жертвы, вероятно, были вывезены злоумышленниками с территории клиники в бессознательном состоянии. Это объясняет, почему не обнаружено следов борьбы. Одна террористическая группировка уже была вовлечена в схожее дело, и расследование ведется на федеральном уровне…»

Трагедия превращается в фарс.

Что бы ни случилось, клейми терроризм. Так легче все объяснить, и всегда найдется козел отпущения. Дело раскрыто, все набрали очков.

От этого бреда тошнит. Я закрываю глаза.

Передо мной предстает Родика – такая, какой я ее запомнила: лицо-сердечко, тонкие губы и жадные темные глаза. Обожравшийся конфет ребенок, которому все мало. Каждый раз, когда я видела этот взгляд, мне хотелось дать ей оплеуху. Просто чтобы она изменила выражение лица.

«Ты будешь меня навещать? Будешь?» – противным тонким голосом вопрошала она.

…В тот день я в бешенстве трясла ее за плечи, выдрав из рук санитаров. Ее лицо расплылось, как мокрая акварель по бумаге…

Четырнадцать лет в Вальденбрухе. Кипы отчетов доктора Крупке, находивших меня, где бы я ни была. Впервые за это время я снова обратилась к ней в мыслях:

«Ты понимаешь, что тебе уже двадцать один? Чувствуешь разницу?»

«Что для тебя изменилось сейчас?»

«Скажи, сестренка, вспоминаешь ли ты о том, что натворила? Нравишься ли себе? Ты счастлива от того, кто ты есть?»

Поезд останавливается на станции «Вестхафен». Белая настенная плитка отрезвляет и возвращает назад, в мир людей. Я поднимаюсь наверх. По ступеням эскалатора перекатываются пустые полиэтиленовые мешки, придавая полуночному метро призрачный вид.

«Помнишь, ты желала мне пропасть пропадом? – вдруг отчетливо прозвучал в ушах писклявый голос. – Ну вот, все желания, сказанные вслух, сбываются. И даже не надо кидать монетки в колодец!»

* * *

Дома в первую очередь зажигаю длинную сеть ночников, простирающихся по коридору до самой комнаты. Верхний свет я ненавижу: он дает много ненужной информации об окружающем мире. Полумрак привычнее. Я живу в нем уже много лет.

Скидываю обувь, мою руки антибактериальным мылом. Я продезинфицировала бы и свой внутренний мир, но там никакой отбеливатель не поможет.

Вода стекает меж пальцев, кажущихся в лучах неоновой подсветки зеркала чужими.

В спальне я некоторое время посвящаю досье. Новую жертву зовут Михаэль Краусхофер. Мать – бухгалтер, отец – электрик. Живут в Фридрихсхайне, сын ходит в местную гимназию.

Михаэлю пятнадцать. Для своих он – Михи. Посещает секцию карате, считается лидером в школе. Тайком от предков курит дурь – покупает ее обычно у местного дилера Осама. После школы часто играет в игровые автоматы со своим лучшим другом Кристофом. Имеет проблемы с математикой и дисциплиной. Периодически занимается буллингом. Пару раз наказывался учителями за расистские высказывания в адрес одноклассников другой национальности.

Далее шел распорядок его дня.

Откуда-то даже достали копию заключения школьного психолога.

«…прилюдное демонстрирование превосходства собственной личности над другими…»

«…экспрессивная агрессия…»

Всегда было любопытно, как агенты Шимицу умудряются добывать информацию. Похоже, у нее везде есть свой чело- век.

Открываю лэптоп и ввожу на Facebook[1] указанный в деле никнейм – Михи Сталь.

Михи Сталь на фото в профиле – в непроницаемых зеркальных очках. Правая рука поднята вверх с оттопыренным средним пальцем. В ленте – спортивные новости, собачьи бои, безвкусный рэп. Михи всегда с кем-то. В основном в окружении парней, чьи безусые лица блестят от вспышки.

Это плохо. Одиноких людей украсть проще.

Не представляю, что мне с ним делать. Детей я беру за руку и увожу прочь. Мадам Шимицу говорит, что я все упрощаю до техники, игнорируя факт, что дети парадоксально меня любят. Однако тинейджеры – другие. Их не нужно приводить к маме или к лотку с бесплатным мороженым. Они не пойдут за тобой, даже если у тебя в руке воздушный шарик.

«Но они те же дети. Просто хотят большего».

* * *

Гимназию в Фридрихсхайне видно издалека – бордовое, приземистое здание, вокруг которого осыпаются последними листьями дубы. Это была бы открытка, если бы не сцена в школьном дворе.

Некоторые зрители могут найти содержание этих кадров тревожными.

Четверо парней пятнадцати-шестнадцати лет с улюлюканьем носятся за каким-то мелким и в итоге валят его на клумбу, ткнув носом в увядшие цветы.

– Ты никто, ты жертва. Просто гондон использованный!

Что вы, детей от экрана не оторвать, они сами – главные участники.

Ученики стекаются в круг, и это все явственнее напоминает ритуал. На алтаре – щуплый подросток в мешковатой одежде. Он морщится и смотрит в одну точку невидящим взглядом. Другие ребята подзадоривают напавших и снимают на телефоны.

Его держит Михи. Вблизи мой заказ намного крупнее, чем я его представляла. Под рваной джинсовкой проступают бицепсы, по лицу бродит косая ухмылка головореза. Рыжеватые волосы уложены назад, открывая ровно выбритые виски.

Устраиваюсь поодаль на заборе, чтобы посмотреть, чем все закончится. Рядом со мной сидит мужчина, читающий газету. Похоже, чей-то родитель.

– Жертва! Жертва! – начинают скандировать ученики хором.

– Будешь еще ходить по моей территории? Будешь?! – орет Михи в ухо мелкому.

– Я просто шел в библиотеку… – доносится из клумбы.

– Ты по моему коридору ходишь, ничтожество! – надрывается Михи. – И картину всю портишь. И уборщица, думаешь, для твоих кроссовок пол мыла, а?! Отвечай, араб немытый!

Кто-то нестройно ржет. Мужчина рядом со мной неодобрительно смотрит поверх газеты, но продолжает делать вид, что читает. Я неторопливо прикуриваю и поправляю темные очки.

– Хорошо, не буду ходить там больше, только руку отпусти! – уже воет паренек, чью кисть заломил один из шайки.

Михи вдруг успокаивается и даже ласково треплет его по голове.

– Ну, вот так и надо сразу, кучеряшка, – почти дружески сообщает он. – Всё, валим уже, сейчас Дольке прибежит.

Парни отходят и идут к воротам, хлопая друг друга по ладоням. Вижу, что Михи резко успокоился: сейчас он даже показался бы симпатичным, несмотря на угревую сыпь. Ученики лениво разбредаются, и двор пустеет.

От здания запоздало отделяется какая-то девчушка и стремглав несется к мужчине с газетой. Тот наконец-то перестает симулировать чтение и устало следит за ее приближением.

– Поэтому я и встречаю свою дочь, – внезапно делится он со мной неожиданным откровением. – Не хочу, чтобы с ней произошло то же самое. Дикость какая.

Я наблюдаю, как он сворачивает газету трубочкой, чтобы было удобнее положить во внутренний карман дорогого шерстяного пиджака. Мужчина вроде бы и не ждет от меня ответа.

– Будь он немцем, вы бы за него вступились? – спрашиваю я.

Мне посылают холодную, натянутую улыбку.

– Хорошего вам дня.

Девочка добегает до отца и вцепляется в его руку. Они вместе уходят через другие ворота, ведущие к парку. Некоторое время я продолжаю сидеть, стряхивая пепел с почти дотлевшей сигареты. Увиденное требует осмысления.

Тот, кого зарыли в клумбу, выбирается из нее и потирает руку. На лице застыло плаксивое выражение абсолютной беспомощности. Он ничего не видит вокруг. Его загнали вглубь его самого.

Спрыгиваю с забора и подхожу ближе. Мой шаг настолько тихий, что он не слышит меня. Понимает, что я рядом, только когда поднимает голову. И в ужасе отпрыгивает. Это рефлекс.

– Извини… те. Я думал, это Михи вернулся.

– Ничего не сломали?

На меня взирают испуганным и непонимающим взором. Замечаю шрам у него на виске, и довольно глубокий.

– Нет… Не знаю.

Я опускаюсь на одно колено и собираю рассыпавшуюся по земле мелочь – вероятно, из его кармана. Запоздало он тоже начинает искать свои деньги. То, с каким остервенением он их подбирает, говорит, что на счету каждый грязный цент.

Периодически он морщится, делая слишком резкие движения той самой рукой.

– Почему они к тебе лезут?

– Не знаю.

– Дай отпор.

Меня награждают недетским, насмешливым взглядом.

– Как? Их пятеро, и это если не подключается Ози из двенадцатого. Тогда я вообще не жилец.

– Справедливо.

Вручаю ему собранные монетки, и они с тусклым перезвоном впадают в его ладонь.

– Но ты можешь побороть их иначе. Как тебя зовут?

– Юсуф.

Паренек по-прежнему смотрит на меня с ужасом, но при этом с внезапной открытостью. Гляжу на него поверх очков и подсказываю:

– Это же сняли на видео и сегодня выложат где-нибудь…

– …в чате класса в WhatsApp… – эхом отвечает он.

– У тебя есть доступ? – вкрадчиво спрашиваю я, склоняясь над ним с еле заметной улыбкой.

– Конечно…

– Тогда скачай видео. Наверное, это не первый фильм с твоим участием.

Юсуф качает головой, как загипнотизированный. Я киваю, подбадривая его.

– Создай аккаунт в соцсети и выложи. Укажи имена всех, включая свое. Не забудь дать ссылки на их профили или отметить каждого. И поделись этим с местным образовательным ведомством. А еще лучше с прессой. Уверяю, после им станет не до тебя.

– Да меня всей школой забьют, – шепчет он.

Я треплю его по голове, оглядывая пустынный двор.

– Школу закроют после такого. Чем больше видео выложишь, тем быстрее начнется суматоха. Наверное, они и других бьют и снимают? – Получаю кивок. – Тогда выложи с ними тоже. Они не узнают, кто из жертв сделал. Понял меня?

Парень неуверенно молчит. Вижу, что идея пробралась в голову и поползла на тонких лапках дальше. Может, не сегодня и не завтра, но однажды он это попробует. Когда ему окончательно вывихнут руку.

Внезапно Юсуф выпаливает:

– Михи это не остановит. Если он злится… ему никто не указ. – В меня впиваются огромные черные глаза, в которых дрожат блики осеннего света. – Он хочет купить себе настоящий пистолет. Чтобы таскать с собой.

Я резко выпрямляюсь. Это слово распалось на буквы и побежало по моим венам.

П и с т о л е т.

Юсуф тоже заразил меня идеей. Реальной приманкой. Достаю бумажник и засовываю ему в ладонь сто евро. Он ошарашенно смотрит то на них, то на меня.

– Вот что… мальчик. Иди купи себе новую обувь. В твоих тапочках действительно стыдно ходить. А насчет Михи… не бойся. Он тебе больше ничего не сделает.

С этими словами я быстро ухожу, на ходу извлекая телефон и набирая номер Вертекса. Сегодняшнее наблюдение было поучительным. Юсуф мне уже не интересен. Хочется надеяться, что он последует моему совету и сольет все свидетельства буллинга в соцсети.

Но лучше бы он тоже купил себе пушку.

Мальчик и пистолет

Хоп-ла! Фокус-покус, но хлопать рано.

Это опять я, Джокер-из-коробочки, и у меня для вас страшная сказка, детки.

Как и обещал, начинаю разбирать мутную историю Вальденбруха. Распутывать клубки – это мое хобби. Кручу-верчу, конец веревочки хочу.

У всего есть начало, тем более у этого места.

Начнем просто: в курсе ли вы, мои дорогие подписчики, что здание клиники раньше было одной из «больниц смерти» Третьего рейха? Душевнобольные, отсталые, сирые и убогие – все, кого клеймили недочеловеками, умерли здесь за здоровье нации. Ну, и чтобы сэкономить на пособиях по инвалидности, ибо за жестокостью редко стоят бездушные извращенцы – обычно просто хорошие экономисты.

В машине массового уничтожения в любом случае эта больница была лишь винтиком. Суд над врачами-душегубами, как вы знаете, был полной туфтой. Кто из вальденбрухских убийц не сбежал, попал в итоге под амнистию.

Неинтересный факт: до конца шестидесятых здание простаивало и ржавело, и ходили слухи, что место облюбовали джанки. Впрочем, те торчат везде, откуда не выгоняют.

Далее началась любопытная реформа, и клинику сначала включили в процесс санации и немножко навели марафет. Затем на федеральном уровне по-тихому впаяли в общий реестр клиник Бранденбурга. Говорят, тут кого-то даже лечили, но уже не эвтаназией.

И тут на сцене появляется этот человек: вот вам стильное фото чеканного профиля. Знакомьтесь, Рихард Крупке – известный швейцарский психотерапевт, доктор наук и просто фотогеничный мужик. В начале семидесятых он защищает диссертацию о новых методах коррекции психических расстройств у детей и подростков, основанных на воздействии на нейронные связи с помощью МРТ плюс каких-то специфических колес. Сие открытие не было революционным, но имелись особые практики, и их решили опробовать на специальной тестовой группе. Угадайте, где ее разместили.

Правильно, дети, в этом самом месте. По слухам, аренда была достаточно дешевой, а весь бюджет ученые вбухали в свое исследование и оборудование.

Какое-то время Вальденбрух тихо исследовал детский мозг гуманными методами, но ни в прессе, ни на устах клиника не фигурировала.

К концу девяностых клиника перестала быть государственной (умеют же быть внезапными).

Думаете, больницу расформировали? Брехня. Она стала частной, что означает смену источника финансирования. Теперь ее поддерживали некие спонсоры Крупке. Для любой больницы такая перемена означает расширение финансовых каналов. Дела у ученых явно шли хорошо. Но клиника не открыла свои двери для всех, скорее наоборот – навесила дополнительный замок. Как сообщают разные источники, попасть туда можно было, только если они сами это предложили. Связь с государственными институтами тем не менее не оборвалась – в Вальденбрух передавали особо тяжелые случаи: когда суд предписывал несовершеннолетним медикаментозный поиск совести на основе диагноза психотерапевта.

Вот так мы исподтишка и ответили на первый вопрос о том, кто эти бедные пропавшие детки.

Преступники с мозгами набекрень.

Что они совершили? Хрен знает, пока не докопался.

Вышел ли кто-то из Вальденбруха обновленный, как iPhone? Тоже хрен знает.

Но вся эта дивная тусовка, состоящая из мозговитых ученых во главе со стариком Крупке, медсестричек и порченых деток пропала, не оставив следов. Возможно, их унесли феи за зеленые холмы. Возможно, фей не было и это совсем другая история.

В следующем выпуске я копну глубже и расскажу вам о спонсорах клиники, которые как ни прятались, но хвостики не подобрали. Мы тяпнем их за жопу и попытаемся понять, зачем так сорить деньгами.

Оставайтесь со мной, пальчики вверх под видео, с вами был Джокер, который ржет, когда другие плачут.

Но ржать над горем не вредно.

Врать хуже.

Увидимся?

YouTube, из видеоблога пользователя JokerIsNeverSerious

Санда

Вертекс знает всех в «Туннеле». Даже мадам Шимицу не осведомлена в таком масштабе про наш сброд. Может, просто так положено барменам.

«Туннель» – это паутина, и в каждой ячейке барахтаются свои мошки. Структура простирается и дальше этих стен. Люди знают других людей, запросы превращаются во вспыхивающие окна мессенджеров и звонки с неопределившимися номерами. Границ у этой паутины нет.

– Нужен дилер с оружием, – лаконично сформулировала я свою просьбу по телефону.

– Тебе постоянно что-то от меня нужно. Но ты никогда не спросишь, как дела, – томно вздохнула трубка.

– Как у тебя дела?

– Пока не родила. Ладно, подваливай. Сейчас убираемся после вчерашнего. Обсудим твои особые нужды.

Я сажусь на поезд до Варшавской и еду в «Туннель» посреди белого дня. Это нонсенс.

Слушая грохот метро, почему-то думаю о жизни под землей. Всегда казалось странным, что люди стремятся попасть туда, где их изначально не было. В земле километровые дыры, по которым ползут механические черви, и в каждом – люди, напирающие друг на друга. Смотрят в черные окна, дышат друг другу в затылки, ждут своей остановки.

И я вместе с ними.

Как описать «Туннель»? Как передать его суть?

Это больше, чем место. Оно начинается везде, хотя его границы четко определены. Клуб расположен в бывшем бункере – просто wow-локация для андерграунда. Здесь мы утерли нос даже «Бергхайну»[2].

«Туннель» можно назвать закрытой дискотекой для тех, кто уже совсем.

Кажется, что это просто очередное фриковое место, каких в Берлине не счесть. Ты встретишь здесь людей всех ориентаций и полов (а полов в «Туннеле» больше, чем два). Не таких как все, вечных «анти», нонконформистов, нигилистов, фетишистов. Аутсайдеров, пустышек, королей вечеринок. В этих стенах всегда найдешь себе подобных, ибо каждой твари по паре.

А захочешь – можно и тройничок.

Дети «Туннеля» живут во тьме: свет их ранит.

Фейсконтроля нет. Есть приглашения.

Сюда приводят только свои. В первый раз попасть легко, но чтобы получить личный пароль, надо постараться понравиться хоть кому-то из местных. Нет критериев пригодности – есть определение «туннельности». Ее невозможно сформулировать словами: «туннельность» понятна завсегдатаям на подсознательном уровне.

Возможно, среди нас только люди с дырами внутри.

Несколько раз клуб пытались прикрыть из-за скандальных случаев передозировки, а однажды и поножовщины. Мельхиор всегда выводит свое детище сухим из воды. Говорят, у него друзья в криминальном управлении.

Однако музыка, выпивка и игра в приглашения – просто маскарад для любопытствующих и случайных. Настоящий «Туннель» – люди вроде мадам Шимицу и другие дилеры. Они составляют истинный костяк, потому что здесь место для заключения сделок. Спектр услуг широк и всё – вне закона. Через «Туннель» проходит весь теневой бизнес Берлина. Вертекс не раз говорил, что Мельхиора, по сути, невозможно привлечь к ответственности. Люди просто приходят и веселятся. Если в закрытых кабинетах кто-то обстряпал темное дельце, клуб тут ни при чем.

Конечно, Мельхиор сам создал эту сеть людей, лично нашел каждого из дилеров. Он хорошо прячет их от белого света. Как правило, дилеры – люди без прошлого и настоящих имен. Их сложно разыскать и невозможно обвинить, так как они прячутся за вереницей посредников.

Мадам Шимицу – тень на стене, ориентальный трафарет хрупкой женщины в кимоно.

Но у нее есть я и многие другие. Если начнется охота, она растворится за нами, как разведенная краска.

Я держу это в уме каждый раз, когда получаю заказ. Но «Туннель» – единственное, что у меня есть, и бежать некуда. Говорят, вступив в него раз, не можешь выбраться. Тебя затягивает. Как мошку в паутину.

И когда мне скучно, я возвращаюсь к любимой загадке: кто плетет паутину? Паук или мы сами – тем, что не можем оставить это место?..

Ненавижу Восточный Берлин: то ли стройка, то ли свалка. При свете дня его уродство очевиднее, чем когда-либо.

Металлическая дверь в стене без опознавательных знаков – так выглядит вход в сени ада. На стене поблекшие граффити трилистника в круге – символ радиационной опасности, а для ищущих – знак, указывающий на «Туннель».

Тычу в звонок и одновременно снимаю очки, глядя в камеру.

– Имя? – шелестит динамик.

– Санда.

– Личный пароль?

– Улей.

– Входи.

Дверь отходит, и я переступаю порог. На посту очередной мальчик в кожаных скинни и с потекшим мейкапом. Для меня они все на одно лицо, но каждый откуда-то знает меня.

– Я к Вертексу.

– У бара.

Иду вниз по лестнице и открываю очередную металлическую дверь, за которой начинается вход в бункер. Холодные толстые стены мгновенно поглощают внешние звуки, и я слышу только свои шаги. Путь освещают тусклые лампы на потолке, но впереди ширится яркий свет. Днем в главном лаунже всегда максимальное освещение, потому что окон нет.

Уборщики сметают в кучи оставшийся после вчерашнего мусор: пластиковые стаканы, разбитые бутылки, конфетти и еще бог знает что. В динамиках бухтит какое-то мшистое старье – и держу пари, это выбор Вертекса.

Out of the dark! – Hörst du die Stimme, die dir sagt?

Into the light! – I give up and close my eyes![3]

Без прыгающей неоновой подсветки и дыма – это просто обшарпанное подземелье. Вертекс разгружает ящики с пустыми пивными бутылками. Меня быстро замечают.

– Ну, здравствуй, – капризно протягивает он. – Где мои обнимашки?

Я с улыбкой обвиваю его рукой, и он клюет меня в щеку липкими от блеска губами.

Вертекс – псевдоним, выцапанный откуда-то из астрологии, которой он страдал в хронической форме. Имена в «Туннеле» не жалуют, и здесь я тоже пролетела мимо тренда.

«Что значит Санда? – недоумевает он. – Незамысловато как-то. Здесь ты можешь быть кем угодно, зачем тебе твое имя?»

Мы были знакомы уже несколько лет, но он пришел в клуб позже меня. Я до сих пор не знаю, какого он пола. Вертекс может сойти за любой, но говорит о себе в мужском роде. Однако это ничего не значит, особенно здесь. Всегда любуюсь им, как елочной игрушкой: он высок, субтилен, а запястья – такие хрупкие, что остается загадкой, как он умудряется разгружать эти ящики и прочую тяжесть, которую приходится гонять барменам. Вертекс постоянно меняет стиль, и бывают дни, когда его сложно узнать, если бы не неизменный хамоватый голос.

Сегодня он одет в балахон в серебряных пайетках. На глаза спадает неоновая челка, которую ему постоянно приходится раздраженно сдувать.

– Что за драма? – скептически спрашиваю я про музыку.

В меня игриво стреляют глазками.

– Днем – моя дискотека, играю что хочу. Зря ты так пренебрежительно. Чистая минималистичная меланхолия девяностых.

Я хмыкаю и выдаю первое пришедшее в голову сравнение:

– Когда слышу такое, представляю, что я – томная сорокалетняя женщина, сидящая в кресле в кружевном пеньюаре, пока Falco занимается любовью с моим ухом.

Вертекс награждает меня укоряющим взглядом и, как шарик ртути, перетекает напротив.

– Скажи на милость, на кой черт тебе дилер пушками?

– Не мне. – Я устраиваюсь на стуле и извлекаю дело Михи. – Нужно предложить ствол. Дилеру не придется его продавать, нужно только одолжить мне.

Вертекс облокачивается о стойку и смотрит на фотографию.

– И кому в итоге нужен пистолет? Этому цветочку?

– Да, это будет приманка. Потому что цветочек необходимо доставить мадам Шимицу.

– Тогда ее гербарий – говно, – чуть брезгливо комментирует он.

Моего шефа он недолюбливает, впрочем, как и всех дилеров. Считает их неоправданно высокомерными. Странно ждать от них иного поведения, но Вертекс полагает, что все вокруг должны давать ему «пять».

Я закуриваю, и он отработанным движением пододвигает мне пепельницу. Затем снова переводит взгляд на досье.

– Противный… Вырастет мужлан. Мальчики такого сложения бывают симпатичны максимум пару лет после пубертата, а потом кабанеют.

– Мне надо его заманить в один заброшенный дом.

– То есть ты выступаешь в роли подставного дилера оружия, ловишь его на крючок и потом передаешь кому надо?

– Его заберет один из громил мадам Шимицу и доставит клиенту.

Вертекс сводит тонкие брови, недоверчиво размышляя над этим бесхитростным планом, и задает здравый вопрос:

– А какая ему нужна пушка?

– Не знаю. Не думаю, что он в них разбирается. – Я раздраженно выпускаю в сторону струю дыма. – Предложу любую. Что он назовет, то и притащу. Поможешь?

Вертекс выдерживает театральную паузу, драматично опустив переливающиеся веки.

– Так и быть, – отвечает он, словно делая одолжение, но я знаю, что он был согласен с самого начала. – Знаю одного парнишу, передам контакты и твой… особый запрос. Не знаю, согласится ли он дать тебе пушку просто подержать, так сказать.

– Я внесу залог за нее. И скажи, кто за мной стоит.

Уборщики – они же официанты и бармены – курсируют туда-сюда, изредка бросая косые взгляды на бездельничающего Вертекса. Falco уже сменился черт знает чем, но уходить не хочется. Я люблю «Туннель» больной, противоречивой любовью. При всем отвращении к этому месту в такие моменты мне было уютно. И Вертекс – мой друг, возможно, единственный во всем мире.

Он размышляет над чем-то, машинально поправляя ряд бокалов в нише, и чуть позже вопрошает:

– Почему мадам Шимицу сама не может снабдить тебя приманками? Уверен, что она раздобыла бы хоть танк, если бы от этого зависел заказ.

– Дилеры дают чернорабочим деньги, а не ресурсы, – делюсь я с ним правдой о структуре бизнеса. – Мы должны организовать все. Мадам Шимицу никогда не будет искать мелкого торговца оружием, чтобы подсобить мне.

– Ты осуждаешь ее. Я чувствую это в твоем тоне.

Я не сказала ни слова порицания, но Вертекс каким-то образом уловил невесомое неодобрение.

– Мне грех на нее жаловаться. Она… довольно заботливая.

– Как и положено киднепперу. Без заботы дитятко не стащишь.

Пожимаю плечами. Критиковать нечего. Вертекс интимно склоняется ко мне и берет свой любимый сплетнический тон:

– Между нами, девочками: как бы она вообще выполняла все эти заказы без тебя, а?

Ответа на этот вопрос я не знаю. Уверена, она придумала бы что-то. Но Вертекса уже не остановить, он любит ковырять муравейники чужих сомнений.

– Ты ее единственный постоянный слуга. И только ты можешь уволочь ребенка вместе с сандаликами, чтобы тот не пискнул. Меня твой талант, если честно, пугает, но да бог с ним. А что может она?

– К чему ты ведешь? – обрываю его я.

Вертекс изгибает губы в лукавой улыбке.

– Ты должна быть главным дилером в этом деле. Потому что… ты незаменима, а на ее место может встать любой.

Он ничего не понимает, но его наивность и поддержка мне приятны.

– Тебе надо поговорить с Мельхиором, – уже шепчет он мне на ухо. – Скажи ему, что хочешь повышения. Ты знаешь куда больше о детях и этом бизнесе, чем мадам Икебана.

– Вертекс, в этом и смысл, – так же еле слышно объясняю ему я. – Кроме меня никто не делает эту работу. Если я стану дилером, то не смогу выполнять заказы. Разделение труда справедливо. Мадам Шимицу хранит конфиденциальность клиентов, разрабатывает схемы заметания следов, создает целые сценарии, которые начинают крутиться после того, как я выполняю свою часть. Подкуплены все: полиция, продавцы, таксисты. Они создадут для ищущих такую сеть из ложных фактов, что никто не узнает, куда делся ребенок. Моя работа – чистая механика.

Вертекс замолкает, узнав такую правду. Затем без лишних слов наливает нам обоим виски. Видимо, информация не может быть воспринята без алкоголя. Мы молча чокаемся и опрокидываем наши бокалы.

– Блин, ну и дерьмовая у тебя жизнь, – выдает он наконец. – Кстати, куда деваются все эти цветочки? Хотя не хотел бы я знать правду…

– Я тоже.

Детей я ненавижу: они для меня все как Родика. Иногда думаю, что выбрала самый чудовищный способ искоренить ее призрак, идущий за мной по пятам.

* * *

Жила-была девочка, которая очень хотела маленькую сестричку. И вот однажды родители смогли ей ее подарить. Девочка смотрела на спящего младенца в своих руках и не могла скрыть радости.

Но одновременно и страха. Кто этот новый, маленький человек в их доме? О ней никто ничего не знает. Она родилась из черноты. Что несет в себе ее образ?

– Смотри, какая она сладкая, – шепчут с двух сторон мама с папой, как два заговорщика. – Ты же так ее ждала. Ты рада, Санда?

Девочка кивает, неотрывно глядя на маленькое сморщенное личико. Существо крепко спит, проделав тяжелый путь в этот мир.

– Знаешь, как мы с папой хотим ее назвать? Аннабель. Красиво, правда?

Санда снова кивает.

– Эй… Аннабель…

Звезды, погремушки, спящие пони. Мир малыша кружится и завихряется…

– Аннабель… солнышко…

Младенец морщится, но не открывает голых, припухших век.

Папа с мамой неловко топчутся вокруг и, как заклинание, повторяют это нелепое имя.

Колокольчики и бубенчики, мишки и неваляшки. Мир новорожденной Аннабель похож на заводную карусель, но она по-прежнему не размыкает глаз. Ей не хочется его увидеть.

Это не сон. Это упрямство.

– Аннабе-е-ель…

Санда поднимает глаза на родителей и заявляет:

– Ей не нравится это имя.

– Что ты такое говоришь, милая… Эй, Аннабель.

– Это не ее имя, – повторяет Санда. – Она не будет на него отзываться.

Папа с мамой лукаво переглядываются.

– Тогда, может, ты придумаешь ей имя? Если она откроет глазки на твое, так и назовем.

Санда медлит, вглядываясь в спящее существо на ее руках. Кажется, она может прочитать каждую складку, каждое пятнышко. Сквозь них вырисовывается облик, а в нем – настоящее имя.

– Родика, – решительно нарекает ее Санда.

Внезапно, к удивлению родителей, младенец резко открывает глаза. Мама с папой радостно смеются и что-то ласково приговаривают.

Санда и ее новорожденная сестра не смотрят на них. Их взгляды сцепились, как два магнита. Одна не любит говорить, другая еще не умеет, но слова слишком просты для выражения их связи. Они видят друг в друге нечто большее.

– Аннабель…

Младенец морщится и разражается громогласным плачем. Ее забирают из рук Санды, баюкают, но слезы не прекращаются. Тогда девочка поднимается на цыпочки, и, дотягиваясь до локтя матери, произносит:

– Тихо, Родика. Тише. Тише…

Мама с папой растеряно переглядываются в воцарившимся молчании.

– Может, и впрямь не так назвали, – нервно хихикает папа.

– Значит, назовем, как хочет Санда… – растерянно произносит мама.

Родика медленно сучит ножками и больше не плачет. Смотрит на всех с прежней серьезностью, и только Санда видит брезжущее в кромке радужки недетское довольство.

Жила-была девочка, которая очень хотела маленькую сестричку, и вот она появилась. Но все, что произошло в этой семье после, Санда никогда не загадывала.

Возможно, того пожелала Родика.

* * *

Просыпаюсь в десять от того, что сквозь штору пробивается свет и режет глаза. Стоило бы заколотить окна насовсем.

Я вернулась около трех ночи. Вертекс свел меня с пушечным дилером. Они все прибывают в клуб после полуночи. Чтобы не выбираться наружу, торчала в закрытом кабинете, в сотый раз читая дело Михи и прокручивая в голове сцену в школьном дворе.

Я кромсала ее на кадры, как дурной кинофильм, пытаясь понять, в каком из них мера гнусности достигла наивысшей отметки. Михи-выродок. Улюлюкающая толпа. Запись видео с издевательствами. Благообразный герр, ждущий своего ребенка и равнодушный к жестокости над чужим.

На эмоциональном уровне меня это мало задело. Я не испытывала глубокого сострадания к Юсуфу, потому что он лучше меня знает законы своих джунглей. Скорее пыталась сопоставить эти уродливые картины друг с другом, чтобы понять, откуда берется конгломерат насилия и высоких технологий.

Это невольно отматывало меня назад – уже к своему кинофильму.

«Думаешь, раз тебя удочерили немцы, ты сама как мы?»

Поведение Юсуфа было мне понятно. Когда травят со всех сторон, перестаешь сопротивляться. Погружаешь истинное «я» в заморозку и обещаешь, что откроешь его позже, когда мир будет добрее.

Но из года в год он только злее. Говорят, надо просто вторую щеку подставить – но однажды бить уже будет нечего.

Я укусила Биргит, которой не давало покоя мое происхождение. Очень сильно. В район ключицы. У нее на всю жизнь остался шрам от моих зубов. А у меня – справка от психиатра, но кому она нужна в «Туннеле». Я сама тут всем справки выдала бы…

К полуночи, устав от собственных мыслей и бесконечных флешбэков, я вернулась в главный зал. Неоновый свет и техно-бит вокруг растворяли личность и воспоминания. На высоких децибелах ты свободен от самого себя. Вертекс огребал комплименты у бара, мешая дикие коктейли и козыряя гендерными шуточками.

Дилер подошел сначала к нему, затем мы ушли в кабинет и около часа обсуждали потенциальное дело. Это был помятый парень с клочковатой щетиной: его так и хотелось побрить полностью. Не люблю непроработанные детали. Но говорили мы об оружии.

– Что популярно? Интересуют короткоствольные.

– «Кольт». «Глок». «Смит-вессон». «Браунинг». «Вальтер». Что нужно конкретно?

– Пока не знаю. Мне важны условия. Это не покупка.

– Вертекс сказал. Но в долг оружие не даю, даже под залог. Либо ты берешь пушку, либо расходимся.

Я торговалась с ним еще полчаса. Имя мадам Шимицу его насторожило, но он работал на своего дилера, и у них свои правила. Сошлись на том, что я куплю у него пушку, которую закажу. Если что, он может выкупить ее обратно за полцены.

Мы обменялись контактами. Я вернулась и отключилась. Снился хнычущий Юсуф и ржущий Михи с водяным пистолетом в руках, который стрелял блестками… Под утро из полутьмы вынырнуло лицо Вертекса и раздался его отчетливый шепот:

«У тебя собачья жизнь. Стань уже человеком…»

«Философ гребаный…» – хотела сказать я, но проснулась.

И вот утро, которое я обычно пропускаю.

Задергиваю шторы плотнее, сна уже ни в одном глазу, и отправляюсь на кухню приготовить кофе. В руках тут же оказывается телефон. Раз встала, надо работать.

Михи предложит сделку Осам, торговец дурью. Я не собираюсь безвкусно подсаживаться к этому шкету в метро и распахивать пальто, в котором сверкает целый арсенал, как предписывают стереотипы. Он не увидит меня вообще, хотя с детьми я все делала сама. Но тут особый случай.

На Осама, как и любого мелкого дилера, выйти легко, если узнать, кто контролирует район. Большинство их наркоторговцев подотчетны кому-то в «Туннеле». Разумеется, не все схвачено, и, если это независимая от нас группировка, надо будет найти коммуникатора.

Пишу главному «грибнику» «Туннеля» по прозвищу Король Пик. Очередное долбанутое имечко: иногда кажется, я в какой-то постготической пьесе, вдохновленной вырождающимися субкультурами.

Короля Пик легче всего достать через WhatsApp.

«Это Санда, – отбиваю слегка онемевшими пальцами: отлежала во время сна. – Нужна справка о районе».

«Какой район?»

«Фридрихсхайн».

«А конкретнее?»

«Кто контролирует Варшавскую улицу?»

«Там несколько групп. Есть и наша. Кого-то ищешь?»

«Осам. Фамилию не знаю».

«Осам не наш. Он работает с ливанцами».

«Найдешь человека, который передаст через него информацию для потенциального заказчика?»

«Могу попросить. Это Шимицу надо?»

«Угадал».

«Пиши, что спросить».

«У него есть клиент, подросток. Зовут Михи Краусхофер. Или Михи Сталь. Берет у Осама траву пару раз в месяц. Нужно предложить ему купить пистолет».

«Предложить? То есть он еще не хочет?»

«Он хочет. Но не знает, как и где. Для него есть оружие, любое из популярных короткоствольных на выбор. Пусть Осам сообщит, что ствол можно купить почти за бесценок – сто евро. Можно даже еще поторговаться. На все вопросы отвечать – сбыть надо срочно».

«Дичь какая. Шестьсот евро за ствол – минимум».

«Я в курсе цен. У нас есть определенные договоренности с нужным дилером».

«Понял. Мои люди передадут Осаму. Если рыбка клюнет, я тебе напишу».

Экран гаснет, кофе стынет. Взгляд невольно падает на корзину для бумаг в углу. Я не выносила ее три месяца. Там лежит гора рекламных буклетов, какие-то невскрытые уведомления… и отчеты Крупке.

Пальцы стучат по крышке стола, такая нервная мелодия…

«Ты хочешь это сделать».

Да, черт возьми.

Рывком встаю и иду к корзине. Бандероль Крупке нащупываю почти сразу, точно та ждала меня. Включаю свет над столом и рву коричневую бумагу.

Уважаемая фрау Эдлер,

Представляем Вашему вниманию квартальный отчет о лечении Вашей сестры Родики Эдлер. В приложении к письму Вы найдете сводку о ее психическом и физическом состоянии. От своего имени хотел бы суммировать, что она чувствует себя прекрасно и наша седативная терапия положительно сказывается на ее настроении, которое, как Вы знаете, склонно к флюктуации. Мы достигли замечательных результатов.

Если у Вас есть вопросы, смело обращайтесь ко мне, постараюсь ответить на них в ближайшее время.

С уважением,

Рихард

Следом идут листы с анализами крови, какие-то снимки мозга и много медицинской дребедени мелким шрифтом. Это все не имеет смысла, я не врач. Мне достаточно его письма и своего здравого смысла. У нее была тяжелая форма шизофрении, диагноз поставлен, лечение – лишь присыпка формальдегидом. Под тоннами отчетов Крупке – поломанная психика, которая никогда не станет чем-то целым.

Впервые я по-настоящему задумалась над тем, что происходило с Родикой все эти годы. Когда ее забирали, мне сказали, что Вальденбрух – клиника с колоссальным, революционным потенциалом. Они близки к прорыву в медицине. Случай Родики им крайне важен. Ввиду каких-то инновационных практик они не передавали своих пациентов в другие учреждения. Когда я еще регулярно читала его письма, Крупке радостно сообщал, что состояние Родики постепенно улучшается. Но их прогресс – для тех, кто хочет получить своих детей назад.

Я же поклялась себе, что, если Родику когда-либо отпустят, я не оставлю ее в живых.

Прошло четырнадцать лет, но в моей памяти они длились намного дольше. Несмотря на оптимизм врача, я не верила, что они когда-либо ее вылечат и выпишут. Тем лучше для нее.

Но теперь они все вдруг взяли и исчезли. И неожиданно эта новость ранит, а не радует. Запоздало глядя на последний привет Крупке, я понимаю, что в этой бумаге нет правды. Передо мной мишура, а истину о том, что творится в ее черепной коробке, мне ни в отчете не напишут, ни в глаза не скажут.

Внезапно от порыва ветра занавески на кухне поднялись колоколом. В меня ударил свет, но в этот раз я не зажмурилась.

«Господи, если с тобой что-то случится, я сама перестану существовать. Слышишь? Родика, не вздумай больше убегать так далеко…» – эти слова кто-то шептал в маленькое детское ушко, обрамленное кольцами светлых волос…

От таких обещаний теперь больно. Я словно сама себя обманывала в тот момент. Или сейчас, когда сижу и смотрю на свет злыми, красными глазами, не зная, что делать. Понимая, что мне не все равно. Ненависть к ней никогда не закончится, но она не единственное, что осталось.

«Уж не дошла ли ты до того, что готова ее простить?» – спрашивает тихий, бесполый голос в моей голове.

На это пока нет ответа, но мне, правда, страшно, ведь я не знаю, что с ней сейчас. До этого были отчеты Крупке, а в сердце я носила невидимый ключ от ее темницы. Но от ее исчезновения стало только хуже.

Словно наяву голос Шимицу коварно подсказывает:

«Там, на дне, ты все еще ее держишь. Ты не разжала пальцы».

Мариус

Перед ним была карта, утыканная красными булавками, и в каждой из них – шифр.

Целендорф, Марцан, Райниккендорф.

Фридрихсхайн, Кройцберг, Нойкёльн.

Веддинг, Митте, Далем.

Больше нет районов, есть сжатое поле.

Последние пять лет в Берлине слишком часто пропадают дети. Одних находят живыми и здоровыми. Они заигрались и просто потеряли тропинку до родного дома. Некоторых обнаруживают в оврагах и кустах. Целых или их части.

Но большинство вообще не находят.

«Где же тот пряничный домик, куда вы все попадаете?» – размышлял Мариус.

Проведя прямые линии меж точками пропаж, даже пентаграмму не нарисуешь. Исчезновения никак не удавалось систематизировать и выявить закономерности.

Коллеги считали, что исчезновения могут быть не связанными. Действуют несколько разных группировок плюс несчастные случаи, дезинформация и прочие искажения реальности.

Пропажи детей были необъяснимыми. Не оставалось свидетелей. Никто ничего не помнил, а кто помнил, несли чушь. Но именно это отсутствие каких-либо следов зажигало внутри его сознания инфракрасную тревогу.

Только с дочерью Маттмюллеров чудом получилось увидеть, как увели ребенка.

Мариус редко делился вслух неподтвержденными выводами. Внутри скулила и скреблась стая псов, чующих один и тот же след, но цепи не давали им сорваться в погоню.

Он оторвал взгляд от карты и уставился на список с датами исчезновений за последние пять лет. Они не несли в себе никакой информации. Цифры превращались в размытые пятна.

– …У меня волосы сразу отрастают после стрижки. Это моя форма политического протеста против нынешней коалиции бундестага, – гнусил кто-то.

– Дурак, – парировал тонкий голос. – Нужно стричься на новолуние. Тогда волосы будут расти медленно. Все твои стрижки были на полную луну. Смотри, я проверяю по датам…

– Да бре-е-е-д. Еще скажи, что луна влияет на перебои со светом.

– Она влияет на приливы и отливы. Это научный факт! – гневно раздалось сквозь пелену.

– А при чем тут волосы?.. – огрызался другой голос.

Мариус резко выпрямился и перевел взгляд на переругивающихся коллег. Лука и Бианка, как всегда, вели спор разума с мракобесием вместо того, чтобы проверять заявления. Они заметили его движение и невольно повернули к нему любопытные лица.

– Бианка… – задумчиво начал Мариус, – а не составит тебе труда посмотреть кое-какие даты в лунном календаре?

Та захлопала ресницами, а Лука уставился на них с глумливой ухмылкой.

– Да, Мариус… Конечно…

По крайней мере, одну бездельницу он занял. Следователь вернулся к делам о детях. Конечно, отдельные пропажи интересуют прессу меньше, чем массовое исчезновение в Вальденбрухе. Но Мариуса раздражали любые загадки. Они блокировали видимость, как дождевая вода на лобовом стекле автомобиля.

Через час кто-то робко постучал его по плечу. Он поднял голову и увидел, что рядом застыла Бианка, неловко ковыряя носком туфли выбоину в полу.

– Ну, что там?

– Я не знаю, как вы относитесь к лунному календарю, но… большинство похищений происходили за два или три дня до полнолуния. Возможно, это совпадение…

– Сколько именно?

– Девять из пятнадцати случаев за восемь месяцев. И это я еще не проверяла прошлые года.

Лука невольно прислушался к ним, наблюдая издалека.

Мариус с интересом покрутил в руках мяч-антистресс. На нем была изображена подмигивающая рожица с высунутым языком. Он стиснул его покрепче, так что хрустнули костяшки.

– А давай все проверим по этой твоей луне. Она, похоже, наш единственный свидетель.

Санда

Михи дал понять, что у него большие запросы.

«Он хочет сначала увидеть все, что есть у твоего дилера», – отбил мне Король Пик.

Некоторое время смотрю на сообщение, думая, каким должен быть мой следующий шаг.

«Он что, думает, это магазин игрушек? Пришел, выбрал – плюс бесплатный пакетик?»

Король Пик вместо ответа присылает эмоджи улыбающегося дерьма. То, что изначально выглядело как шаткий план, начинает скатываться в полнейший фарс.

Внутри шипит змея, чьи слова адресованы боссу:

«А-я-вас-предупреждала-что-подростка-своровать-не-так-просто».

Но мадам Шимицу это не волнует. Никогда не волновало.

На календаре уже шестнадцатое число. Мне всегда ставят один и тот же дедлайн – за день до полнолуния. Если не успею к этому времени, заказ отменяют. Так было всего один раз, и мадам Шимицу – обычно уравновешенная и рациональная – вышла из себя и отвесила мне косую пощечину. Помню, как ее ногти даже слегка меня оцарапали. Денег, конечно, мы тоже не получили.

«Санда, у тебя больше нет шанса на ошибку. Наши заказчики – серьезные люди. Их нельзя подводить. В этот раз я тебя вытащу. Но подставишь снова – мне придется с тобой попрощаться».

В тот момент я испытала незнакомый мне страх, ведь «Туннель» являлся единственным моим приютом во внешнем мире.

Потом Шимицу остыла и прилепила на оцарапанную скулу пластырь. Лучше бы она меня оштрафовала. Никогда я не чувствовала себя настолько униженной…

«Мои люди сейчас с Осамом и клиентом, – ожил Король Пик. – Михи твой говорит, что согласен, только если он сможет посмотреть все пушки сам, причем сегодня. Потом он куда-то уезжает с предками. Твой ответ? Или я отпускаю парней, дальше сама».

Пальцы начинают судорожно набирать.

«Он получит свой магазин пушек. Пусть приходит в девять вечера в арку перед “Туннелем”. Его проведут».

«Понял. Но лучше тебе найти другое место для сделки».

Несовершеннолетних приводить нельзя – это правило, установленное Мельхиором. Слово владельца клуба – больше, чем закон. Но нет другой возможности украсть эту детину. С маленькими никогда не требовалась физическая сила, они шли сами. В этом трюк, в этом мой дар. Только когда мы достигали места, установленного заказчиком, я прижимала к их лицу тряпку с хлороформом, и они проваливались в волшебный сон. Это происходило в салонах автомобилей, предоставленных Шимицу, изредка в подворотнях. Босс против бэкапа в виде костоломов, они привлекают слишком много внимания.

Все я делала одна. Ловкость рук, и никакого мошенничества.

Можно попросить мадам Шимицу прислать одного костолома в клуб, это безопасно. Но на детях запрещено оставлять следы физического насилия.

«Они должны быть безупречными. Как несорванные цветы. Любой синяк… любая царапина… может испортить дело. Слышишь, Санда? Ты имеешь право только усыпить их, как бабочек».

Но Михи уезжал, а срок выходил. Или сегодня, или я получу очередную пощечину, след от которой, боюсь, уже не смою.

Начиналась грубая импровизация.

И новая череда сообщений.

Пушечный дилер отказался сразу.

«С хрена ли мне тащить несколько стволов? Ты представляешь, какой это риск? Если заказчик сам не знает, чего хочет, – мы ему ничего не продадим. Такой долбанутый клиент может подставить всех».

Я ожидала этот ответ, он был разумен в нашем бизнесе.

Сложно подкрасться к здоровяку с хлороформовой тряпкой. Если учесть, что его не будет отвлекать дилер пушками, то я и за торговца, и за себя.

* * *

Вертекс предоставил один из худших даркрумов[4] – без доступа к вентиляционной системе всего клуба. Из-за духоты это наименее популярная комната, а мы все-таки расположены в бункере. Впрочем, тем, кто ищет уединения, на такое плевать.

– Не пускай сюда никого, – велю я, осматривая решетку на дверном окне.

– Да никого и не будет, – нервно хихикает он. – Мы сегодня закрыты. Только в кабинетах встретится пара дилеров, но это в другом конце клуба.

Больше он ничего не спрашивает, то ли из деликатности, то ли из страха. Я готовлю комнату для Михи. Лишь бы он не сорвался в последний момент. Было ощущение, что он на самом деле трусоват, а еще у этих подростков семь пятниц на неделе.

Мои действия машинальные, но за ними крошатся нервы. План дерьмовый и рискованный. Михи может прийти не один. Он может сказать кому-то, куда идет, хотя Осам пригрозил, что если будет трепаться, то ему крышка. Но если верить тому однокласснику, этому выродку никто не указ. Правило мадам Шимицу – никаких хлебных крошек. Ничто не должно вести по следам тех, кого мы забираем.

Я сразу предупредила ее, что у меня нет выбора и я жду Михи в «Туннеле».

«Перед Мельхиором, если что-то случится, будешь сама отчитываться. Я сообщу моим людям, чтобы они проверили все после того, как Михи придет. Мы продумаем свидетельские схемы. Не заводи его через главный вход. Никто не должен видеть причастность “Туннеля”».

Меня уже тошнит от этих сообщений. Можно подумать, что я только и делаю, что переписываюсь, но так плетется паутина. В ее начале было слово.

Я показала фото жертвы очередному дежурному мальчику и велела впустить, как только появится.

Вертекс ушел после семи, помахав издалека рукой. В очередной раз обвожу глазами длинный коридор, ведущий от танцпола в сторону даркрума. У меня сейчас вообще нет уверенности в себе.

В девять подает признаки жизни телефон. Дежурный сообщает, что Михи прибыл. Один. Как и договаривались.

«Впусти через задний. Буду ждать у входа».

Стремительно иду в сторону бывших тюремных камер, где обычно встречались фетишисты. Тут было так называемое подполье для нестандартных утех. Это еще темнее, чем даркрум. От собственной ненужной иронии сводит скулы. Или это от нервов…

Выхожу во внутренний двор, забитый мусорными баками и контейнерами с пустыми бутылками. Над головой висит луна – пока не полная, но стремящаяся замкнуть круг. От теней отделяются двое и подходят ближе. Дежурный коротко кивает мне и уходит.

Мы с Михи впервые смотрим друг другу в глаза. Он одет в худи и рваную джинсовку, выглядит даже каким-то заспанным. Но в глубине глаз подрагивает любопытный огонек.

– Ты, что ли… дилер? – чуть ли не со смешком спрашивает он, не скрывая легкого пренебрежения.

– А кого ожидал? – я неторопливо прикуриваю, чтобы слегка развеять вибрирующее между нами напряжение.

Михи достает свои сигареты и, картинно вывернув мощный подбородок, подносит себе зажигалку.

– Не телку. Неужели с тебя так срался Осам?

– Может, я страшнее, чем кажусь.

Он начинает посмеиваться, и в его интонациях брезжит мальчишеская звонкость:

– Такой, блин, бал-маскарад устроили. Звонки, передачки через Осама… Что, слабо подойти напрямую и спросить?

Его улыбка обрывается, когда он натыкается на мой взгляд.

– Мы не спрашиваем. Это ты задаешь вопросы, когда нас ищешь. Осам капнул, что ты уже давно хочешь пушку. Можем предложить.

– И что… – Михи по-прежнему звучал недоверчиво. – Прямо реальный арсенал у вас? Меня не только мелкие интересуют. Плюс примочки. Глушитель, например.

– Сам увидишь, – отвечаю я и швыряю окурок на землю. – Идешь?

Он кивает, неторопливо делая последнюю затяжку. Я вызываю лифт, и мы спускаемся на нижний уровень. Отголоски наших шагов пускают далекое эхо, намекая на длину коридора.

– Хрена себе… глубоко вы зарылись.

Проходим мимо камер, и я слышу, как дыхание Михи учащается. Но пока он не дает деру.

– Это что за место?

– Бывший бункер.

– А тюрьма тут почему? Блин, еще и какие-то садо-мазо примочки…

Мы выходим в бар, и Михи заметно расслабляется; это место выглядит привычным и не пугает.

– А-а-а, понял, у вас тут клуб типа «Бергхайна». Да я слышал, что есть такая тусовая точка в бункере.

– Хочешь пить?

В его глазах зажигается интерес, и он жадным взглядом проводит по бутылкам на полках.

– Вискарь есть?

Я знала, что он выберет алкоголь. Что еще может захотеть оголтелый тинейджер, имея такую возможность. Но в глубине души все же надеялась, что он из скромности попросит воды. Барбитураты[5] и алкоголь – комбинация для убоя. О том, что со мной сделают, если он помрет, даже думать не хочется.

Но я спокойно вынимаю бутылку Jack Daniel's и делаю вид, что беру бокалы, которые специально поставила подальше, чтобы незаметно влить снотворное. С трудом удалось найти препарат в жидкой форме: капсулы с моих рук он точно не стал бы глотать.

Краем глаза слежу за ним, но он ничего и не подозревает, с интересом оглядывая локацию.

– Готово.

Михи исподлобья буравит меня и что-то прикидывает. Я влила чуть больше, чем нужно. Пятнадцать минут. Это время, которое нужно выиграть.

– И что… часто ты тут бываешь?

– Заглядываю.

– Говорят, в этом клубе кого-то пришили.

– Не слежу за слухами.

– Странная ты какая-то, – замечает он. – Почему ты на меня вышла? Осам никогда раньше не говорил, что с тобой водится.

– А мы с ним и не знакомы, – сообщаю абсолютную правду. – Но у нас много друзей. Видишь ли… дружба – это полезно.

Он неловко ставит стакан на стойку, звук слишком громкий. В глазах появляется осоловелое выражение.

– Идем. Посмотришь товар.

Михи двигается на первый взгляд как обычно, но это дается ему все труднее. Я маню за собой и завожу в даркрум. С каждой минутой он выглядит все более потерянным и медлит с тем, чтобы отойти от порога.

– Сейчас принесем все, что есть, – говорю я и слегка его подталкиваю.

На меня поднимают отяжелевший взгляд, реакции заторможены. Я захлопываю железную дверь и некоторое время смотрю на Михи.

– Эй… а это зачем? – заплетающимся языком вопрошает он.

– Мне так тебя лучше видно.

Пальцы слабо дергают решетку, и в его глазах дрожит удивительное соцветие смыслов: понимание истинной сути вещей и гаснущее сопротивление. Транквилизаторы с алкоголем бьют в два раза быстрее.

Он оседает на пол, еще какое-то время держится ладонью за сиденье дивана и наконец замирает. Через пару минут я захожу в камеру и прижимаю пальцы к его шее. Пульс есть, но слабый. Если эта детина такая же выносливая, какой выглядит, то дотянет.

В коридоре уже приготовлено инвалидное кресло, и с трудом удается погрузить его туда в одиночку, но я закрепляю его и качу назад по тому туннелю, откуда мы пришли. Грузовой лифт со скрипом довозит нас до выхода, где уже ждет автомобиль с открытым кузовом и пандусом, как я и велела. Дежурный предусмотрительно ушел.

Михи погружен, руки на всякий случай закованы в наручники. Пишу мадам Шимицу, чтобы организовала прием заказа.

* * *

Завершив работу, я никогда не испытываю эмоции. Меня не мучают кошмары, не грызет совесть. Я едва могу вспомнить после их лица. В этом мире столько всего пропадает пропадом. Не только люди. Звезды однажды исчезают с небосклона, погаснув навсегда. Светила больше, старше и сложнее одной зазнавшейся формы жизни с маленькой планеты. Пропажа человека просто капля во вселенском потоке событий.

В самооправдании нужды нет. Я делаю это не из-за отсутствия выбора, а потому что умею.

И с Михи сумела. Но осталось предчувствие, что Шимицу будет просить больше, и каждое новое задание будет даваться мне сложнее.

Я возвращаюсь домой на рассвете, ощущая ломоту в теле и желание напиться. На автомате забираю почту, которую не проверяла неделю. Уснуть сейчас не удастся из-за нервов, поэтому я сажусь за стол и машинально перебираю конверты. Среди счетов находится выдранный из тетради лист.

Сначала кажется, что он попал сюда по ошибке. Но перевернув его, ощущаю, как внутри все стягивается в узел.

«Я ЖДУ ТЕБЯ. ПРИХОДИ СКОРЕЕ. Я ВСЕ ЕЩЕ ЗДЕСЬ».

Недвижно смотрю на эти неровные печатные буквы с наклоном влево. Почерк ребенка, учащегося держать ручку. Сам лист будто выцвел. Похоже, ему много лет.

Я охотно поверила бы в чью-то шутку, но знаю почерк Родики. Я учила ее писать. Знаю наклон и начертание букв.

«Где это здесь? – испуганно шипит внутренний голос. – В Вальденбрухе? Нигде?»

Пациенты клиники пропали, писать некому. Но тот, кто это придумал, знает обо мне очень много.

«Или это… она?»

В горле образовался ком, и я смотрю на лист, как если бы он виноват во всем, что произошло много лет назад.

Чувство долга, игнорируемое годами, начинает ворошиться, как разбуженный зверь, и я боюсь его. Природа этого долга ощущалась очень смутно, но связана была с Родикой.

«Закончи это».

* * *

– Это была грязная работа.

Скользит где-то за моей спиной. Я не вижу ее.

В кабинете – привычный полумрак и горят золотые абажуры. Пахнет тяжелым парфюмом, повисшим в воздухе, как новый слой атмосферы. Женщины, предпочитающие такой крепкий oud[6], либо стары, либо опасны.

Тень мадам Шимицу на стене пропадает, и она материализуется передо мной во плоти. Маленькое, кукольное личико выглядит строгим, мистическая дымка в глазах исчезла. Вместо нее – незнакомое внимание, точно она открыла меня для себя вновь.

Я не знаю, чего ожидать. Михи передан клиенту, но про его состояние лучше промолчать.

– У него была сильная интоксикация. Ты знаешь, что алкоголь усиливает действие барбитуратов.

– Времени не было. Зато без единой царапины, как вы и просили.

Тени в ее взгляде углубляются, и нужно готовиться ко всему.

Воцаряется пауза, во время которой она вылавливает из чая узорчатое ситечко. Затем аккуратно кладет его на блюдце и обвивает чашку длинными, ломкими пальцами.

– Ты всегда такая точная, предвосхищаешь каждое действие… Не твой стиль это был в последний раз.

– А что мой стиль? – отрешенно спрашиваю, глядя в одну точку.

Очень хочется, чтобы этот разговор закончился. Но мы только начали.

– Ходить по воде, – на полном серьезе сообщает мне мадам Шимицу. – Меня всегда поражало умение быть тенью и обращать других в свое подобие. Твои дети становились невидимыми, как только ты вступала с ними в контакт. И сама ты точно мимикрируешь под мир.

Поднимаю на нее тяжелый взгляд и повторяю:

– Он – не ребенок. Я не могу работать с ним так, как с детьми.

– Время – твое единственное извинение, а не это, – отрезает она. – Михи и вправду должен был уехать с родителями в Ганновер на следующий день, к родственникам. Я в курсе. В таких условиях спасает только импровизация.

По-прежнему не понимаю, к чему этот допрос, если она уже знает обстоятельства. Сидим и молчим, глядя в разные стороны. Я точно отбываю какой-то срок в этом кресле.

– Я перевела твою долю на счет.

Мертвецам не платят. Поднимаю на нее глаза и понимаю, что на этот раз меня пронесло. Мимика мадам Шимицу почти неуловима, и остается только вслушиваться в ее интонации. Но она больше не злится.

– Тем не менее избегай такого впредь.

Шимицу – один из лучших дилеров Мельхиора. Это она ходит по воде. Поэтому ее услуги стоят дорого, бешено дорого. И она дорожит своей репутацией, которая складывается из мелочей. Несовершенство всегда очевиднее в деталях. Неровный штрих, фальшивая нота, неверная запятая, дрогнувшее па. Что уж говорить про подростка в сонной коме, которому потом делали промывание желудка.

– Мне кажется, ты недовольна этим делом и хочешь что-то мне сказать. Что тебя тревожит?

В ее голосе появляется новое измерение – проступает узкий, гладкий туннель, в который так и хочется доверчиво проскользнуть. Но какую правду она хочет?

– Я не могу на вас злиться. Но прошу, чтобы вы осознавали мои пределы.

Шимицу перепархивает за мою спину, и ее ладони невесомо ложатся на плечи.

– Расслабься, Санда. Я реалистично оцениваю потенциал моих людей. Я никогда не дам тебе непосильную задачу.

Мне привычнее ощущать ее спиной. Потому что она всегда позади: контролирует, прикрывает, прячется. Ее лицо склоняется к моему уху, и вкрадчивым шепотом она вдруг вопрошает:

– Что ты хочешь изменить в своей работе? Скажи мне.

Вопрос вспыхивает ударом молнии. Как если бы она подслушала наш с Вертексом недавний разговор. А может, кто-то прочирикал ей. Надо отреагировать сдержанно.

– А что, есть варианты?

Тихий смех серебристо струится меж прядей моих волос и ползет по ушному каналу в мозг. В меня будто по микроскопическим шарикам впадает ртуть.

– Ты загадываешь желание, не я.

Я заглядываю ей прямо в глаза: уяснить, что она не шутит. Мадам Шимицу смотрит приветливо и с затаенным интересом. Она ждет, что я чего-то попрошу. Обдумав за эти дни все за и против, я пришла к решению, которого от себя не ждала. И вдруг она сама дала мне шанс его озвучить.

– Если вы можете что-то изменить, то дайте мне выйти.

Ответ ее заметно разочаровывает. Не этого мадам Шимицу ждала.

– Ты уверена?

– Да.

– У тебя были проблемы без нас.

– Прошло пять лет. Я хочу уехать из Германии…

– …и стать кем-то другим.

Звучит как тонкая насмешка.

– Я всегда буду собой. Только если у вас нет торговца душами.

– Так далеко мы пока не зашли, – с усмешкой отвечает она, вернувшись в свое кресло. – Хотя это была бы топовая сделка. Я тебя не держу, но ты права. Твое увольнение не зависит от твоего решения. Мне надо поговорить с Мельхиором. Ты знаешь, что очень редко кто-то просто уходит… сам.

Еще бы не знать. Они либо убивают, потому что человек крупно облажался, либо выкупают его до конца жизни, но оставляют в бизнесе, если он ценен и набит информацией, которую нельзя выпустить из сети. Люди ведь уходят вместе со знаниями и именами.

– Попросите его, пожалуйста, – отвечаю я. – Помогите мне просто исчезнуть. Я же хорошо вам служила.

Мадам Шимицу глядит на меня, как на современное искусство – то есть не может понять, как это оценить.

– Посмотрим, – туманно сообщает она. – Твой уход будет большой потерей. И я думала, «Туннель» был твоим домом.

Никак это не комментирую. Дом – слишком морально отягощенная концепция. Даже такой, как «Туннель».

Изображение зла

Мариус

Один мальчик ушел из дома и не вернулся. У родителей истерика. Конец сказки.

А Мариус получил очередное дело, похожее на плохо пропеченный пирог. Михаэль Краусхофер, пятнадцать лет. Последним его видел домоправитель, подметающий подъезд. По его словам, Михи спокойно вышел на улицу, предварительно из необъяснимого вандализма царапнув ключом пару почтовых ящиков. Его дальнейшие следы размыл мелкий дождь.

Видеозаписи из метро, вокзалов и аэропортов ничего не дали. Свидетелей, кроме деда-уборщика, не было. Только луна вот-вот обещала налиться полнотой, что походило на очередной изнаночный стежок.

Кто-то шьет это полотно под покровом ночи. Перед ними узор, который проступает на другой стороне.

– Может, я поеду тогда в его школу, потолкую… – мямлит Лука.

Лука и Бианка напоминали два глухих телефона. В их головах царила каша из лунных фаз и газетной пропаганды. Из-за мании контроля Мариусу хотелось все делать самому. Казалось, что так он быстрее нагонит свою тайну.

Но в старшую школу в Кройцберге отправились все же втроем. Их уже ждала классная руководительница Марина Дольке – дама с тугим пучком, заодно натянувшим и кожу на скулах. Мариус выслушал ее скупую речь, скорее характеризующую Михаэля как конченого засранца. В какие-то моменты она, опомнившись, нервно добавляла, что сочувствует родителям.

– С кем он дружил? Мне нужно побеседовать с этими учениками один на один.

Так он познакомился с бандой бритовисочных парней, не вяжущих и двух слов.

– Ну, Михи это… наверное, тусануть решил.

– С кем тусануть?

– Может, с кексами какими-то. Мы не в курсе.

– Знаете его круг общения? Других друзей вне школы?

– Ну, э-э-э… может, из спортивной секции. Хотя он говорил, что там какие-то педики.

– Или с района поцики. С теми, у которых он… э-э-э-э… ну, там свои дела.

Конкретных имен Мариус так и не добился. Он велел Бианке съездить в секцию карате, а Лука тем временем опрашивал других учителей и персонал школы. Следователь стал по очереди вызывать в пустой кабинет учеников из его класса. Они заходили одинаково: протискиваясь боком и говоря взглядом: «Моя хата с краю».

Мариус задавал им одни и те же вопросы в разных формулировках. Про себя же поражался, как мало знает про современную молодежь. Каждый из них был для него инопланетянином.

В кабинет ввалился очередной пришелец и сел напротив. Руки скрещены в замок, на губах – щербатая ухмылка, правая часть лица усыпана мелкими родинками. Из-под спутанных прядей взирали упрямые светло-карие глаза, похожие на леденцы.

– Чего надо?

Если бы не басок, он решил бы, что перед ним неухоженная девочка. Но это был мальчик-подросток.

– Привет, Жан-Паскаль.

– Джей Пи, – лениво оборвал он Мариуса.

– Хорошо… Джей Пи. Мне нужно спросить тебя о твоем однокласснике Михаэле. Как ты, наверное, знаешь, он пропал недавно. Это всех тревожит.

В ответ ему послали очередную ухмылку. В Жан-Паскале было что-то загадочное. Это читалось в напряженной линии скул и приценивающемся прищуре. Под веками рассеивалась тень какого-то знания, только черт разберет какого.

– Когда ты его в последний раз видел?

– Дня четыре назад во дворе. Когда он мутузил Юсуфа.

«До Юсуфа еще дойдет очередь…» – мельком отметил про себя Мариус.

– Вы с ним часто общаетесь?

– Если обмен посланиями на хер считается общением, то да. У нас регулярная коммуникация, – хихикнул Джей Пи.

– Вы не ладили.

– С ним никто не ладил. Даже он сам. – Медленно этот инопланетянин перевалился через стол, внимательно разглядывая следователя. – В курсе, что он пушку хотел себе купить?

Мариус тоже склонился к нему, с любопытством всматриваясь в это чистое, даже изысканное лицо. Впервые ему начали сообщать о Михаэле что-то конкретное.

– И что… купил? – вкрадчиво последовал встречный вопрос.

– Не знаю. Но он просто болел оружием. И все искал, у кого бы раздобыть дуло за свои деньги на пирожок из столовой.

Сказав это, Джей Пи отвалился назад и снова сложил руки на груди.

– Знаешь его круг общения за пределами школы?

– Я ему что, нянька? – автоматом огрызнулся подросток. – Но все в курсе, что он тусил с наркодилерами здесь, в Кройцберге, и в Фридрихсхайне. Пробейте Осама. Он у него регулярно стафф брал. Еще в школе перепродавал.

Информация была полезной. Где дурь, там и другой товар. Эти схемы Мариус знал отлично.

– А что у него было с этим Юсуфом?

– Тест на яйцевость.

– Прости?

– Ну вы тупите, – закатил глаза Джей Пи. – Кто отметелит тюфяка Юсуфа, тот считается у нас реальным парнем.

– А отметелить Михи не логичнее? Всеобщую жертву-то побить просто, – невольно вырвалось у Мариуса.

От услышанного уже вяли уши. Мелкие школьные разборки только уводили прочь от следов, ведущих к дилерам. Михаэля явно взяли в оборот серьезные ребята, возможно, за отсутствие средств для расплаты за оружие.

– Может быть, – развел руками Джей Пи. – Теперь трон главного террориста школы свободен. Ну, я пойду?

– Иди, – не стал задерживать Мариус.

Джей Пи встал и поплелся к выходу. С его куртки на следователя уставилось знакомое лицо. Джокер из «Бэтмена» в исполнении Хита Леджера.

«Why so serious?» – горели красным потертые буквы на спине.

«И впрямь, че так серьезно?»

Мариус поразмышлял и вызвал вне очереди Юсуфа Эль-Катеба. Через пять минут, шаркая рваными кроссовками, вошел щуплый подросток в круглых очках. Одного взгляда на него хватило, чтобы понять: ему в этой школе не очень комфортно.

– Садись, Юсуф, – приветливо сказал Мариус. – Мне надо задать тебе пару вопросов о пропаже Михаэля.

– Я ни при чем, – тут же быстро выпалил он.

– Спокойно, я ни в чем тебя обвиняю. Мне просто нужно составить картину. Понимаешь?

Мариус говорил тихим, доверительным тоном, и Юсуф невольно разжимался, как пружина.

– Когда ты его в последний раз видел?

– Ну… в прошлую среду.

– Вы повздорили, говорят.

– Да я его вообще не трогал, он меня просто выволок из здания и засунул лицом в клумбу! – вдруг взорвался Юсуф, чуть ли не срываясь на крик.

Успокоить его снова не получилось. Он только разошелся больше, и похоже, что его нервы держались на расшатанных болтах.

– Что я ему сделаю, а?! Он выше меня в два раза и лупит дважды в неделю от скуки. Как я мог его похитить или убить?! Если он меня доставал, это не значит, что я виноват! Хотя я уже привык, что всегда виноват. Даже просто что дышу!

Мариус рывком вжал его в стул и тихо сказал:

– А ну уймись. Тебя никто не обвиняет. Я просто беседую со всеми учениками.

Юсуф молчал, глядя сквозь него невидящим взглядом.

Что-то странное творится в стенах этой школы. Ученики ищут оружие и отводят друг на друге душу; одни пропадают, а другие молчат. Молчат обо всем, что происходит. Только странноватый Джей Пи пошел на контакт да Юсуф, у которого уже истерика от травли.

– Мне пообещали, что он больше меня не тронет, – побелевшими губами сообщил Юсуф, слегка подрагивая в его руках. – Женщина. Она пришла после. Когда меня опять избили.

Мариус присел напротив него на колени, и теперь их глаза были на одном уровне.

– Что за женщина? Расскажи мне.

– Она подошла… потом. Собрала мои рассыпавшиеся монеты, – как в бреду начал выдавать Юсуф. – Спросила, почему я не покажу всем видео, где меня бьют… Потом дала денег на обувь и сказала, что Михи ко мне больше не полезет. Я не понял ее тогда. Деньги спрятал. Хотите… отдам. Только не забирайте в тюрьму. Я ничего не делал.

– Как она выглядела? – эхом спросил Мариус, вживаясь в каждое его слово.

Юсуф прикрыл веки, словно так ему было легче вспоминать.

– Ей ближе к тридцати. Темные волосы. Глаз не видел. На ней были темные очки. Круглые, как два дула пистолета. Она смотрела за нами… Когда меня били. От нее… хорошо пахло. Я помню этот запах до сих пор. Но не могу описать.

Медленно его веки открылись. Мариус всматривался в него жадно и с плохо сдерживаемым довольством. След. Изнаночный шов. Женщина. Опять женщина.

– И Джей Пи ее видел, – неожиданно добавил он. – Он вечно за всеми подсматривает. Я заметил его у крыльца, когда собирал свои деньги. Только он вам из вредности ничего не скажет.

– Ну, это мы посмотрим.

Мариус поднялся и похлопал Юсуфа по плечу. Хотелось как-то приободрить эту развинченную психику, но он не знал как. Только добавил:

– Ты молодец. Все запомнил.

* * *

Джей Пи пришлось вызвать снова. Тот ломался, но в итоге подтвердил слова Юсуфа. Была некая женщина в черном. Очки-дула, бледное лицо. Она говорила с мальчиком, потом ушла.

– Хотите, нарисую? – лениво поинтересовался он, дыша ментоловой жвачкой.

Мариус с подошедшим Лукой переглянулись, одновременно испытывая возбуждение. Еще бы они не хотели.

Джей Пи выудил из канцелярского прибора карандаш и начал штриховать предложенный лист бумаги. В общей сложности у него ушло семь минут, чтобы воссоздать портрет зла.

Скетч был талантливым, но не исключено, что слегка приукрашенным. Парень хорошо управлялся с карандашом: явно мог стать иллюстратором. Узкое лицо в темных очках с длинным каре сильно напоминало пиксельный отпечаток с Мюллерштрассе. Дама-сорока, уведшая девочку Маттмюллер, и добрая самаритянка, помогающая битым мальчикам. Кажется, это один и тот же человек.

«Нельзя ходить по земле, не оставляя следов, если ты человек», – только подумал Мариус.

Лавка чудес

Это дорожка из желтого кирпича, а впереди – Изумрудный город.

Мы продолжаем наше шествие по стране Оз, и я рад, что вы снова со мной. Или я с вами. Как посмотреть.

Спасибо, что ставите пальчики вверх, а счетчик YouTube либо сошел с ума, либо… у меня уже сто тысяч просмотров.

Так, вытаскиваем бананы из ушей, сегодня у нас важная тема.

КТО СТОИТ ЗА ВАЛЬДЕНБРУХОМ?

Давайте заглянем в скучный мир цифр и бумаг.

И начнем мы с этой змейки в хипстерском треугольнике.

Логотип, вероятно, многим знаком: «МИО-фарма», одна из крупных фармацевтических компаний страны.

Мио, мой Мио[7], ты вырос, и твое сказочное королевство теперь работает на производство седативных препаратов!

Пардон, отвлекся. «МИО-фарму» сложно упрекнуть в пятнах на репутации. Она стерильна – под стать продукции компании. Долгов, судов и скандалов нет. Инновации. Рабочие места. Наука.

Вероятно, из того же исследовательского интереса «МИО- фарма» снабжала Вальденбрух медицинскими препаратами. Перейдем к грубым доказательствам: вот вам фото.

Группа школьников отправилась в поход по лесам Бранденбурга и решила сделать привал неподалеку от Вальденбруха. На снимке, помимо детишек, вы можете увидеть грузовик, выезжающий из главных ворот клиники, на которых… змейка «МИО-фармы».

«НУ И ЧТО?» – спросите вы меня.

Логично, что в клинику доставляют лекарства. Если у них есть договоренность с Вальденбрухом, в этом нет ничего ненормального.

Но откроем интервью с главой компании Сарой Клуге, вышедшее в том же году, когда гимназисты устроили поход:

«”МИО-фарма” не сотрудничает с клиниками напрямую и работает через контрагентов. Нам выгоден такой формат: он позволяет оптимально реализовать осуществление заказов для медицинских учреждений».

Кстати, «МИО-фарма» и по сей день работает только через подрядчиков – ничего не изменилось.

Так что же они тогда завозили в Вальденбрух на своем фургоне?

Перейдем к другому предприятию – банк «Этерна». С начала семидесятых существовал как небольшое финансовое учреждение, предоставляющее услуги частным и юридическим лицам. Зарекомендовал себя в качестве «медицинского» банка, ибо его кредиты брали сплошь частные клиники. Так у него невольно сложилась специализация, и в начале девяностых он презентовал себя как узкопрофильный кредитный институт. С частными лицами больше не работает.

А вот и фоточка из «Шпигеля»[8] с благотворительного вечера «МИО-фармы», где в обнимку запечатлены Сара Клуге, директор «Этерны» Сонке Браунс и Рихард Крупке, уже известный вам главный врач нашей клиники.

Мы живем в свободные времена: дозволено фотаться с кем угодно. Но что вы скажете на слова Клуге в другом интервью, о том, что «МИО-фарма» и «Этерна» финансируют частные научные проекты? Вопросик вам: вы хоть одного спонсора клиники знаете? Нет? А откуда у них деньги? То-то же.

И последняя любопытная завязочка связана с адвокатским бюро «Хорн и Геббельс», расположенным в Берлине. Почему-то… если вы поищете почтовый адрес Вальденбруха – выпадает корреспондентский адрес этой юридической конторы. То есть почту клиника получает через них.

Все чудесатее и чудесатее, как говорила Алиса.

У нас есть фармацевтическая компания, банк и адвокат – троица для отмоления самых разных грехов. Почему они собрались вокруг никому не известной и зачуханной клиники? Что покрывают? Зачем им поддерживать Вальденбрух, который всем на фиг сдался?

Ответ кроется в интересах самой крупной фигуры в этом раскладе – «МИО-фармы». Исследования Крупке были им очень важны. Вот так, взяв вместе эти ниточки, мы сплели фенечку. Прикольно.

Да, вы можете обвинять меня в том, что у меня почти нет доказательств. Что белых пятен в моей картине больше, чем фактов. И что все я тяну за уши.

Я вас не упрекаю. Суждения – выражения потревоженного мозга.

Я даю пищу для размышлений. Жрите ее, дети мои, и задавайте вопросы – да не мне, а миру. Я-то на все отвечу.

Это был Джокер-не-играй-со-мной-в-покер. До скорого. Я покажу вам в следующий раз кое-что о самих детях-потеряшках.

YouTube, из видеоблога пользователя JokerIsNeverSerious

Санда

Обещания мадам Шимицу похожи на разлетающиеся лепестки. Она преподносит их красиво, в них веришь. Я надеюсь, что за этим потоком увижу выход, а не останусь с ощипанной ромашкой в руках. Отпустит – не отпустит – плюнет – приголубит – убьет.

Собственная наглость отзывается чуть ли не сердечным приступом.

«Ты сдурела, Санда. У тебя крыша поехала. О таком не просят. Ни на Новый год, ни на день рождения, ни на день трудящихся. Никто не уходил из этого бизнеса. Ты не особенная. Ты никто. Любого можно заменить, люди – запчасти. Что за муха тебя укусила? Почему ты просто не поблагодарила и не пошла домой? Ты сделала заявление, которое перечеркнет тебя. Мадам Шимицу никогда не скажет тебе “нет” прямым текстом. С чего это решение уйти? Тебя где-то ждут? Хочешь начать жить с нуля? Осечка: ты и так ноль. Мечтаешь о тихом домике на краю света, где ты будешь молчать в унисон с природой и ждать, когда сдохнешь своей смертью? А может, хочешь новую работу, не криминальную, приличную, за которую не стыдно? Что ты умеешь, кроме того, как воровать чужих детей? Станешь пекарем, лекарем, сапожником? Начнешь появляться при свете дня, здороваться с соседями? Или… пойдешь искать Родику, поверив тетрадному листку без обратного адреса? Куда ты собралась, Санда? Ты просто сдурела, Санда. У тебя крыша поехала».

Следующую неделю я провела в состоянии кокона. Выходила из дома ночью, а днем сидела в комнате с опущенными жалюзи и слушала свои мысли. Они походили на заклинание, которое я не могла снять с себя.

Телефон молчал.

Все замкнулось на Родике и Вальденбрухе. В этом круговороте, похоже, сошлись все круги ада – даже те, о которых Данте не писал.

Родика была плохим и злым ребенком. Не из-за болезни.

(А может, и не было у нее никакой шизофрении.)

Есть дети, которые с возрастом укрощают свою агрессию и ненависть. Жестокие выходки малолеток – проявление невинного любопытства. Они просто добрались до яблока познания и хотят сгрызть его с черенком. Однако Родика из злого ребенка выросла бы в злого взрослого, с испорченным, гнилым характером.

Я прочитала это в ее глазах, когда впервые взяла на руки.

С каждым днем поедающее меня чувство постепенно становилось понятнее. Я все еще ощущала ответственность за нее.

Что, если записка не ложь… и я найду ее? Что, если она стала лучше? Хоть чуть-чуть? Вдруг они и людей научились чинить за эти годы.

Будет ли мне с тобой легче? Смогу ли я тебя принять?

Просьба об уходе из «Туннеля» не была решением момента. Некоторые мысли просто накапливаются и ждут некоего знака. Не думала, что тот придет в виде записки от пропавшей сестры. Но клуб дал мне все, что мог, и я тоже взяла по максимуму. Выжила, собрала денег. То, что я делала все эти годы, должно закончиться. Если останусь в деле чуть дольше, окончательно завязну.

Хотелось оставить и этот город, который никогда меня не принимал и получалось жить только в его тени. Я просто стала паразитом-гематофагом, сосущим кровь его детей.

Однако за самовольный побег меня могут убить раньше, чем я выеду за пределы Берлина. Даже я не знаю, где пролегают нити паутины «Туннеля». Поэтому я осмелилась попросить Шимицу о такой неслыханной вещи и теперь просто тряслась в ожидании ее звонка. Ее милости.

Господи, как наивно хотеть все поменять, когда точка отсчета всегда одна… Чтобы развернуть свою жизнь на сто восемьдесят градусов и начать собирать по осколкам старый мир, проще сдохнуть.

Из «Туннеля» не уходят за новой жизнью, но и старая не дает мне покоя в последнее время. Давние занозы растут только вглубь. Мне казалось, что мы все-таки разделили друг друга под шепот мадам Шимицу, проводящей мне сеансы своей бесцеремонной психотерапии. Что-то все же осталось, раз она говорила про сжатые руки. Я не могу отделаться от ощущения, что эта мелкая жива, где-то затаилась и ждет. Ждет меня.

* * *

Звонок раздался спустя две с лишним недели. Очередной неопределившийся номер. Когда я поднимала трубку, уже знала, что услышу мелодичное вибрирование голоса мадам Шимицу. Только она изъясняется на частотах чужих душ.

– Санда… Здравствуй. Как поживаешь?

– Хорошо. Вы?

– И я хорошо. Мы обсудили с Мельхиором твою просьбу. Он разрешил. Мы посмотрели твои дела… поведение… и пришли к выводу, что ты можешь идти. Бизнес в будущем будет реструктурироваться. В твоих услугах будет меньше нужды. Хотя, если передумала и решила остаться… просто скажи. Мы не хотим терять хорошие кадры.

На языке вертелось: «С чего вы такие добрые? Где подвох?»

– Здесь нет подвоха, – привычно прочла она мои мысли. – Ты правда можешь идти. Тебя никто не тронет. Но информация о «Туннеле» и о том, чем ты тут занималась, никуда не должна просочиться. О последствиях тебе известно. Придумай себе любую биографию. Также… мы не будем помогать тебе с документами. Например, что ты работала у нас барменом или вообще хоть где-то работала. Это теперь твоя ответственность – строить жизнь с нуля.

– Я… я благодарна, – едва слышно отозвалась я.

Внезапно понимаю, что сижу на полу, глядя в одну точку. Все, что я делала во время разговора, осталось в памяти белым пятном. Тонкий смешок: она словно меня видит.

– Я должна что-то еще?

– Больше ничего. Наши деловые отношения завершены. Спасибо, Санда. Я тебя ценила. Желаю удачи.

– Спасибо.

Гудки. Лаконичное прощание. Никто не будет скучать.

Негнущимися пальцами набираю номер единственного человека, с которым должна попрощаться сама. На улице день, Вертекс спит. Но я разбужу. Потому что, вероятно, мы больше никогда не увидимся.

– Где твое чувство приличия? – сонно спрашивает меня трубка.

– Вертекс, слушай… я ухожу.

Молчание становится другим. В нем появляется странная глубина.

– Вообще? – наконец уточняет он.

– Я попросила меня отпустить. И Мельхиор согласился. Меня на самом деле отправляют на все четыре стороны. Это дикость. Хочу сказать вслух, чтобы самой поверить.

– И мадам Рамен даже не стала препятствовать?

Невольно хихикаю и мотаю головой, как если бы он мог меня видеть.

– Не стала. Мне сложно объяснить, почему я ухожу. Это, как говорится, долгая история. Но так надо. Да и не умею я рассказывать. Надеюсь, мы однажды увидимся снова. Будь все такой же звездочкой, Вертекс.

– Э не, дорогуша, от меня так быстро не отделаешься. С подрядчиками своими по телефону прощайся. Я устрою в честь тебя пир на весь мир. В «Туннеле». Завтра. Там и так очередная пляска смерти, но мы добавим.

– Это лишнее.

– Звучишь как бабка.

– Я и есть бабка.

– Прекрасно, справим тебя на пенсию. Завтра в десять. Поняла меня?

С ним бесполезно спорить. Невольно усмехаюсь и думаю: почему бы и нет? В моей жизни было не так много поводов что-то праздновать.

– Хорошо, обещаю. Земля от нас содрогнется.

– Другое дело, – проворковал Вертекс и отключился.

Мариус

Купюру Юсуфа изъяли для экспертизы. Мариус помнил несчастное выражение лица мальчика, у которого в очередной раз что-то отбирали. Но он так к этому привык, что отдавал кротко и безоговорочно.

– Извини, – только и сказал Мариус, хотя в этом не было необходимости. Они ведь делали свою работу.

– Нельзя потерять то, что никогда не было твоим, – криво усмехнулся Юсуф.

Логика здесь определенно присутствовала. Бианка и Лука были страшно оживлены: еще бы, столько нарыли. И портрет зла им нарисовали, да еще и улику выудили. Их стажировка определенно началась хорошо.

– Думаете, фальшивая? – поинтересовался Юсуф.

Мариус перевел на него взгляд и дружелюбно ответил:

– Все может быть. Вероятность маленькая, но на ней могли остаться отпечатки пальцев. Но это очень редкий случай. Отпечатки так долго не сохраняются. Кстати… ты сказал… запах. От нее чем-то конкретным пахло?

Юсуф сумрачно кивнул, но не спешил делиться подробностями.

– Ты говорил, что не можешь описать запах.

– Нет.

– Ну, а ассоциативно… Духи?

– Нет. От нее не пахло ничем… искусственным.

Губы Мариуса тронула любопытствующая усмешка. Все интереснее.

– А что тебе напомнил этот запах?

Юсуф задумался и поскреб спутанную гриву, похоже, испытывая затруднения. Лоб наморщился, а губы беззвучно произносили что-то, точно перебирая названия. Мариус слегка наклонил голову, внимательно следя за ним.

– Ну… это как… не знаю… Что-то родное, – поделился он странноватой формулировкой. – Как дом. Ваш дом. Или мама. Когда я вернулся из лагеря летом, то взял мамино полотенце… потому что все остальные были грязные. Оно пахло… мамой. Как-то… так.

Юсуф поднял на него глаза и почему-то густо покраснел.

– То есть… она пахла… мамой?

– Да. Не моей. Но чем-то… близким.

Бианка с Лукой уже откровенно скучали и шугали детвору. Пора было забирать этих оболтусов.

– Вы точно меня не посадите? – пугливо спросил Юсуф, заглядывая следователю в лицо.

– Ты ни в чем не виноват. Выбрось все из головы и иди домой.

Юсуф кивнул и побрел прочь, сгорбив спину. Из дверей школы выносились ученики. Бритовисочные парни даже не взглянули на него, уходя куда-то под биты рэпа из портативных колонок. Мелькнуло нахальное лицо Джей Пи, который стрельнул в его сторону очередным глумливым взглядом и тоже исчез вместе со всеми.

«Дурная какая-то школа», – досадливо подумал Мариус и отправился к своим ассистентам.

* * *

Экспертиза купюры ничего не дала. Отпечатков на ней, ясное дело, не сохранилось. Только из серийного номера извлекли код страны выпуска – Германия. Эта информация была бесполезной.

Мариус снова прошелся по имеющимся данным. Пропажи детей незадолго до полнолуния. Дважды отметилась некая дама без ярко выраженных признаков – кроме пристрастия к черному цвету. Юсуф считает, что она пахнет мамочкой. Имеются сто евро, которые она ему всучила, когда тот безотчетно устроил ей наводку на Михи.

Нужно совершить прогулку по Варшавской. Там торчало несколько дилеров, можно было бы попробовать аккуратно их опросить. Однако его опередили. Бианка с ехидным лицом сообщила, что Лука уже умчался туда вместе с двумя патрульными. Это, по мнению Мариуса, был провальный способ опрашивать наркоторговцев: безопаснее было бы прикинуться покупателем.

– Сказал, что надо идти по горячим следам. Я его предупредила, что это закончится, скорее всего, его увольнением.

Принять решение Мариус не успел. Лука сам позвонил и деловито сообщил:

– Мы взяли Осама Демиреля, который, по словам того шкета, регулярно продавал наркоту Михаэлю. Я его слегка прижал… он рассказал кое-что любопытное. Сейчас привезу.

– И как понимать эту самоволку?

– Просто скажите мне спасибо.

О наглости как втором счастье они еще поговорят. Зная характер Луки, Мариус боялся, что тот напорет горячки. Через полчаса он объявился и засунул этого Осама в комнату для допросов. Мариус присмотрелся к нему сквозь дверное окошко – лысая башка, на виске вытатуирована маленькая молния. Глаза нервно бегали туда-сюда, и чувствовалось, что он не на шутку обозлен.

– Это по каким правилам вы меня сюда притащили? – рявкнул он, как только следователь вошел. – Даже не обыскивая? На, смотри: вот карманы, кошелек, в трусы мне залезьте, гомики… Нету у меня ничего. Вы не имеете права меня задерживать. И Михи я вообще не видел уже черт знает сколько, – продолжал бушевать он. – С чего вы приперлись в мой магазин, а?

Выяснилось, что у дилера неплохое прикрытие. Просто небольшой «шпэти»[9]: можно купить пива, чипсов и лотерейный билет. Официальный владелец – его брат Мехмет. Мариусу эти сказки можно было не рассказывать. На Варшавской дилеры не только стенки подпирали, но и маскировались под продавцов, донерщиков, а один раз там даже задержали торговца кокаином в униформе почтальона. Лука просто пришел к Осаму и спросил в лоб, знает ли он Михи. Тот сначала отнекивался, однако после оказания давления проболтался, что они якобы кореша. В такую дружбу верилось с трудом, но условно эта версия могла пройти.

– Я не знаю, где Михи. Пропал он. Заходил, а теперь нет. Да, о нем спрашивали одни серьезные ребята, – отчаянно потея, тарахтел Осам на бешеной скорости. – Мы просто держим магазинчик, ничего криминального. Захочешь – обыщи меня. Но Варшавская, сами знаете, что за место. Всякие бывают. Спрашивали его какие-то отмороженные. Говорят, они торгуют стаффом ближе к переулкам. Их мало, всего трое. По слухам, связаны с «Туннелем». Больше ничего не знаю. Зачем, кто, почему – без понятия.

– Откуда информация про «Туннель»? – уточнил Мариус.

Он прекрасно видел, что Осам врет, причем плетет на ходу. Его глаза уже перестали бегать и глядели на следователя в упор, а выражение лица стало напуганным и притворно честным. Мариус ему не верил, но задерживать пока не собирался. Устраивать самовольную облаву на Варшавскую улицу тем более не шло ни в какие ворота. Осам это тоже понимал, чуя, что наркота их интересует во вторую очередь.

– Ну, я же живу там, что уж, в слухах разбираюсь. Сразу просеку, если ливанцы или африканцы… Они и не шифруются перед нами… заходят в магаз, берут что надо, причем не всегда платят. Мы тут сами хотели уже полицию звать. Знаете, сколько убытков от этих наркош? А «туннельные» – другие. Они всегда в тени, выходят только по ночам. Как змеюки пялятся издалека. А сами в черном, чисто вороны. Вот эти вампиры к нам и зашли, спросили, мол, есть у тебя такой кореш – Михаэль Краусхофер? Я такой, типа, ну заходит, пивка берет. Общаемся. Они узнали это и ушли. Все. Больше ничего не знаю. Сгребли его, стопудово. Я Михи часто говорил, не бери ты эту наркоту. Еще небось в долги влез, у него с деньгами-то напряг… Эх, что с ним теперь? Есть инфа?..

Это был уже перебор. Похоже, Осам и сам понял, что переигрывает, и заткнулся. Мариус внимательно слушал его, мысленно добавляя в картину новые элементы.

«Туннель». Всуе не поминают.

– Узнаешь этих людей, если пройдемся с тобой по району? – задумчиво спросил он.

– Не-не-не, – замотал круглой башкой врун, – у меня память на лица плохая. Да и «туннельные» каркуши для меня все – Эдварды Каллены.

Лука смотрел на Осама с вызывающим прищуром, всем своим видом демонстрируя, что не верит.

– Выпроводите его, – велел Мариус. – Допрос закончен.

– Серьезно?! – отвалилась челюсть у ассистента.

Осам засиял как медный тазик.

– Мамой клянусь, я не дилер! Магазин мой проверьте, дом! Это все брехня, меня кто-то подставить пытался. Это сраные юго. Проверьте лучше их магазин, вот прямо напротив дома моего.

Лука быстро догнал Мариуса, который почти вышел.

– И все? Так и отпустите?

– А за что его задерживать? – устало поинтересовался следователь.

– Для начала нужно официально обыскать его нарколавку. Руку даю на отсечение…

– Когда ты его уводил под фанфары полицейской сирены, все, особенно другие дилеры, были в курсе, что надо прятать товар, – отчеканил следователь. – Спасибо, что просигналил. Наркотиками занимается другой отдел, не вали все в кучу. Я услышал от него все. Если что, он будет торчать в своем «шпэти». Отпускай.

– И что теперь? – разочарованно донеслось в спину.

Мариус быстро шел к своему кабинету. Придется нанести на днях один визит. Хорошие методы у него кончились. Там, где начинался «Туннель», мог помочь только человек оттуда.

* * *

Из отдела по борьбе с наркотиками c запозданием пришла дополнительная справка. Осама Демиреля знали давно и уже задерживали дважды. Имелась одна отсидка за торговлю экстази, амфетаминами и другими веществами. Второй раз он вышел сухим из воды – ничего не нашли. Согласно их данным, он работал на ливанцев, которых так отчаянно клял в своей речи.

Но клубок проблемы уже укатился в другую сторону – к «Туннелю».

Средоточие всевозможных пороков. Если грешить по всем пунктам сразу, то в одном месте. Мариус уже не раз сталкивался с клубом в упоминаниях нераскрытых дел, но знал его структуру лишь по слухам, домыслам и крупицам просочившейся информации.

Бутафорный «Туннель» походил на оптическую иллюзию. Фрики и техно-биты призваны были отвлекать внимание от копошащихся в его недрах змей.

Считалось, что централизованной мафии здесь не было, хотя все приписывали «туннельным» какую-то мутную идентичность. Клуб работал через дилеров, а клиентура шла к ним сама. В неоновых лучах проходила передача нужных контактов. Дилеров отследить было почти невозможно, а в закрытых кабинетах мог сидеть кто угодно – от банальных парочек до наркош. Как рассказывали Мариусу, доказательств, достаточных для ареста или закрытия, не имелось, потому что дилеры есть везде. И на Котти[10], и в люксовых лаунжах, и в подворотнях Нойкёльна[11]. В библиотеках университетов, туалетах клубов и вагоне метро. Они выбирают места, и те становятся их маркой. Так вышло и с «Туннелем».

Дилеры этого клуба походили на фокусников, обещавших гладко провернуть трюк. Шито-крыто, никто и не догадается. Все они были чем-то похожи. Не раз им приписывали любовь к черному цвету, хороший вкус и образованность. «Туннельные» любили эстетику, они в ней разбирались. Это отличало их от безвкусной шушеры того же Котти.

В этом Мариус убедился сам, когда вышел на одного из дельцов.

Вернее, это была она.

Вивьен не имела возраста, но ей было много лет. Имя Вивьен ей не шло, но это было и не ее имя. Вивьен следовало бы стать главным редактором глянцевого журнала, сидеть в первом ряду на Неделе моды в Париже и ловить заискивающие улыбки дизайнеров.

Но она выбрала теневой бизнес.

Обычно дилеров нельзя увидеть, настолько хорошо они умеют прятаться. Про «туннельных» шутили, что те проявлялись только в зеркальных отражениях, а не в реальном мире.

Мариусу удалось напасть на дилера, когда он отслеживал подозреваемого в одном давнем деле – уважаемого предпринимателя, чья жена погибла при загадочных обстоятельствах. У него имелось безупречное алиби, но Мариус ему не верил. Он следил за ним какое-то время и однажды стал свидетелем встречи с некой женщиной. Место было необычное – серпентарий. В окружении аквариумов со скользящими чешуйчатыми телами те вели еле слышную беседу. Из обрывков становилось ясно, что речь идет об отравлении супруги.

Когда они разошлись, Мариус пошел за ней, а не за подозреваемым. Тогда он сильно напоминал себе вспыльчивого Луку, который действовал на свое усмотрение, потому что чувство собственной правоты было сильнее установленных правил. Женщина почти сразу заметила, что за ней следят, и, к его удивлению, даже не пряталась, а предложила поговорить.

Она нашептала, как найти улики в доме подозреваемого. Взамен ничего не попросила и вежливо попрощалась. На ее запястье он заметил странное выжженное клеймо, напоминающее трилистник. Где-то этот символ уже упоминался коллегами.

Сконфуженный ее дружелюбием и откровенностью, он так и не остановил ее. Зато нашел обещанные улики и упрятал того человека за решетку. А позже узнал, что трилистники вокруг круга – символ клуба «Туннель» и метки его дилеров. Так он осознал, что ему фактически подсобила та, кого, по-хорошему говоря, тоже надо было засадить.

Он стал ходить в серпентарий каждые выходные. Бродил меж аквариумов, наблюдал за ленивым шевелением экзотических змей, пока однажды не увидел ее снова. Она сидела напротив аквариума с черной мамбой и умиротворенно следила за ней сквозь непроницаемые стекла темных очков.

«Вы похожи», – заметил Мариус, садясь рядом.

«Приму это как комплимент. Долго меня ждал?»

В этой проницательности было что-то пугающее.

«Не боишься, что я тебя арестую?» – поинтересовался он.

Они уставились друг на друга, как два цивилизованных хищника.

«За что же?»

«Я в курсе, на кого ты работаешь».

«Боюсь, это недоразумение. Я занимаюсь необычными вещами, но они не против закона. Знаешь, что я делаю? Слушаю чужие секреты. Я их храню. Вот это мой труд».

Мариус недоверчиво смотрел на нее, вновь будучи обескураженным ее открытостью. Вивьен продолжила наблюдение за черной мамбой, которая решила сделать показательный круг у самой кромки стекла.

«Я знаю, что у тебя в голове. Ты хочешь меня наказать. Ибо ты молод и веришь, что можешь творить справедливость. Я в твоей системе деструктивный элемент».

«Ты выдала своего клиента. Если ты психолог, то неэтично как-то вышло».

«Я не психолог, – покачала она головой. – Я шкатулка, куда ты кладешь бумажки со своими тайнами. Тебе нужно для них место. Секреты бередят души, а с годами наливаются тяжестью. Однажды ты понимаешь, что таскать в себе эти камни больше нет сил, и начинаешь искать для них место. В чужих душах, выкопанных ямах, еще не исписанных страницах. Но вот… ты находишь меня. Я предлагаю тебе извлечь камни, запираю их на замок и оставляю в сохранности. В твоих руках – ключи, и ты можешь в любой момент открыть дверь, за которой твои секреты. Посидеть с ними в молчании. Послушать их тишину. Между тайной и ее носителем со временем образуется интимная связь, которую не получается разорвать. Ты тяготишься ею, но при этом хочешь ощутить тайну вновь, где-то под своим сердцем. Побыть с ней наедине. Прочувствовать этот болезненный рубцеватый контур, по которому она врезалась в твое существование. Я всегда помогаю тебе в этом. Если ты умен, то поймешь, о чем я».

Мариус умел читать меж строк. Вивьен только что рассказала ему о том, что является дилером. К ней приходят с постыдными, тяжелыми поручениями, и она помогает их выполнить. Он продолжил бы ее аллегории, добавив, что она – не просто хранительница чужих камней. Она та, кто их умножает.

«Почему же ты сболтнула мне про своего нерадивого клиента?» – тихо спросил он, вглядываясь в непроницаемые черные стекла.

Тонкие губы изогнулись в непонятной усмешке.

«Потому что поняла, что таким образом получу нового. Более выгодного».

«И кто же этот клиент?»

«Ты».

С тех пор он сам превратил Вивьен в камень, который хранил под замком. Он приходил к ней, когда больше идти было не к кому. Дорога к Вивьен начиналась с телефонного номера, и следовало оставить голосовое сообщение. Трубку никогда не брали. Однажды он решил проверить, что скрывается за этим, но это был виртуальный номер с переадресацией на скрытого абонента.

Вивьен перезванивала ему сама. Единственный неопределившийся контакт на дисплее его телефона. Она выбирала место и время – обычно поздно вечером, в темных залах просторных лаунжей, где свет всегда красный, а люди – лишь тени.

Мариуса порядком раздражала эта мистификация, но он понимал, что дилеры иначе не работают. Он мог придумать тысячу поводов ее арестовать, отследить, откопать ее подноготную, но никогда этого не делал. В тот день в логове черной мамбы Вивьен ясно намекнула, что может быть полезна. Оплаты за свои услуги она у него не просила.

Ее расчет со временем оказался понятным, Мариус стал ее прикрытием и сам извлекал выгоду из их сотрудничества. Вивьен превратилась в его уникального информатора, когда все шло из рук вон плохо. А он не любил проигрывать. У него почти не было нераскрытых дел. С годами это сотрудничество угрожало скомпрометировать и его самого. Так он научился у нее главному: общие тайны нужно хранить вместе. Когда проболтается один, на дно пойдет и второй. Вивьен легко пренебрегла конфиденциальностью того клиента, но с Мариусом это стало взаимной зависимостью. Оба могли друг друга уничтожить.

В глубине души ему было противно пользоваться ее услугами, но что-то влекло. Точно он заглядывал за запретную черту без риска для себя…

«…и все, чтобы увидеть узор, который ткется на обратной стороне полотна…»

Это была его излюбленная метафора любой тайной деятельности.

Вивьен назначила встречу в очередном неприлично дорогом месте тем же вечером. С их последнего разговора прошел год. Мариус и раньше задумывался о том, чтобы попросить ее помощи с исчезновениями детей, но зацепок не было. Разброс данных мог быть огромным. Теперь у него имелось многое. Луна-свидетельница, странная женщина и слухи, ведущие к «Туннелю».

Она была пунктуальна, это Мариус опоздал из-за пробок. Еще издалека он приметил в дальнем углу хрупкую фигуру с высоким узлом волос.

– Добрый вечер, – поприветствовал он свой секрет.

Вивьен подняла на него глаза в мерцающем макияже и улыбнулась с нескрываемым снисхождением.

– Здравствуй.

Она уже пила что-то из выпуклого бокала. Ободок прокручивался под ее пальцами, и казалось, что перед ним просто расслабленная женщина, вознаграждающая себя дорогим алкоголем после долгого дня.

Но в глазах не было и намека на хмель.

– Помнишь старинную сказку? – спросила она. – Рыбак поймал золотую рыбку, и она пообещала исполнять его желания. И каждый раз, когда он ее звал, она приплывала.

– Уж не себя ли ты считаешь золотой рыбкой? – иронично поинтересовался он и заказал самое дешевое вино.

Официант, походящий на безликую тень, с учтивым кивком принял заказ и испарился.

– Я производитель золотых рыбок. Сейчас все индустрия. Даже сказки.

Мариус смотрел на нее в свете красноватого абажура над столом, придававшего их лицам полыхающий оттенок. Вивьен не менялась. Прошло почти десять лет, а она все та же. Впрочем, азиатки всегда молодо выглядят.

– Нужна помощь, – перешел он к делу.

Она только опустила веки, демонстрируя всем видом, что готова выслушать его желание.

– Мне нужно найти одну женщину. Она… из ваших. Скорее всего.

Вивьен ничего не сказала, но он почувствовал, как атмосфера вокруг стягивается, как кольца змеи.

– У меня почти нет данных о ней.

– Начнем по порядку. Откуда взялась эта она? – спокойно спросила она.

– Подозреваемая в киднеппинге. Ряд преступлений… – понизил голос Мариус, – совершался в течение… нескольких лет… всегда незадолго до полнолуния. Недавно пропал еще один мальчик, и мы опросили свидетелей. Один из них видел ее у школы жертвы, она интересовалась им мимоходом. Есть портрет, нарисованный по памяти другого свидетеля, и одна плохая видеозапись. Первый свидетель сообщил, что ее характеризовал… запах. По его словам, какой-то особенный, материнский запах. Еще она передала мальчику деньги, но отпечатков на них нет.

– То есть мне надо найти кого-то по запаху и скетчу? – со смешком перебила его Вивьен.

Мариус изможденно потер переносицу, но твердо сказал:

– Я знаю, что ты многое умеешь.

Откуда-то подсунули вино. Вивьен нахмурила тонкие брови и, не переставая усмехаться, выдала:

– Запах… Мой дорогой, это самая деликатная, сложная и при этом уникальная характеристика. Запах существует, пока есть человек, пока его поры выделяют кожное сало и оно окисляется под действием воздуха и разлагается микроорганизмами. В вашем случае мне нужна хотя бы вещь… но – вот незадача – вещь тоже не абсолютный носитель запаха. Боюсь, что купюры этой дамы не хранят уже ничего.

– Тогда могу предложить только скетч, – отрезал Мариус. – Но я уверен, что тебе будет достаточно этого. Если она из «Туннеля», вы, может, и знакомы.

– Не переоценивай это заведение, половина из нас друг друга в глаза не видели, – покачала головой Вивьен. – Давай скетч, я подумаю, как решить твою проблему.

Он молча протянул ей папку. Тонкими, чуткими пальцами она стянула резинку и посмотрела на единственный документ внутри – рисунок Джей Пи. Ее лицо ничего не отразило.

– Есть вещи пропавших детей? Последнего? – скупо поинтересовалась она.

– Да, но не с собой.

– Принесешь завтра куда скажу. Курьер заберет. Напиши также запиской, где он живет и учится.

Мариус заглянул в ее отстраненное лицо и поинтересовался:

– Ты дашь мне… его?

– Я не дам его тебе, – с тонким смешком отозвалась Вивьен. – Зверь пойдет по следам мальчика. А там посмотрим.

– Мне нужно получить ее живой, – уточнил Мариус. – Зверь не должен убивать.

– Не держи меня за дуру.

– Я предупреждаю. Потому что знаю его.

На него подняли властный взгляд, и Вивьен отчетливо произнесла прямо ему в лицо:

– Зверь делает то, что я скажу. И ты его не знаешь. Никто его не знает, кроме меня.

Мариус выдержал ее взор, а про себя улыбнулся. Она вела себя как ревнивая мать.

– Тогда жду твоих неопределившихся звоночков, – произнес он и залпом опрокинул бокал.

Вивьен разглядывала его с темным пониманием, и в ее глазах плавился красный свет. В тот момент она показалась ему полуреальной. Он спятил. Выдумал себе женщину, собирающую чужие камни…

– Смотрю на тебя и думаю: какой же ты упертый… Ну, скажи мне… это же не ради пропавших детей. Тебе и вправду их жалко? Каждое дело ты доводишь до конца ради себя. Своей тщательности. Чувства собственной полезности. Такой… любопытный комплекс. Ты просто не прощаешь себе незавершенности. Ради этого даже идешь ко мне. У каждого успеха есть своя тайная лазейка.

Ему было неприятно это слушать, но все, что он мог, – думать про себя: «Однажды я засажу тебя. Найду способ и упрячу за решетку. Где тебе и место».

Дилеры ничего не делают сами, у них тысяча чужих рук. Но это хуже всего. Это зло разумное, аккуратное. Гигиеничное.

– Еще скажи, что за каждым великим мужчиной стоит великая женщина.

– Оу, а вот это сексизм. Да бог с тобой. Пока. Я позвоню.

Она оставила деньги на столе и удалилась, обдав его тяжеловатым древесным парфюмом. Мариус сравнивал эти встречи с использованием черной магии. Результат никогда не заставлял долго ждать.

«Знать бы еще, как ты выдрессировала свой бестиарий… и в первую очередь Зверя…»

Зверь

Санда

Я никогда ничего не праздную: у меня нет поводов.

Вертекс, скорее, нашел повод себе.

У бара царит пир во время чумы: давка, хитросплетения конечностей, мелькающие стаканы с коктейлями кислотных цветов. Над нами рассеивается дым, а в колонках что-то сладко и болезненно ноет.

– Обожаю шведов. Все лучшее делают шведы, – с туманным блеском в глазах вещает Вертекс, почти наполовину перевалившись через стойку бара. – Посуди сама: шмотки Acne, Spotify и даже гребаная IKEA. И музыка. Шведский синт-поп играют на небесах.

There’s something ominous,

There’s something ominous about you![12] –

дробяще идет из колонок.

Я уже потеряла ориентацию в пространстве. Не помню начала, не вижу конца. Но это хороший момент. Боже, и правда: благослови шведский синт-поп.

– Видишь того блондинчика? Лео Флодман, – Вертекс почти прилипает губами к моему уху. – Я душу продал бы, чтобы пожать его пальчики. Недавно переехал к нам из Гетеборга. И он главное произведение искусства этой нации.

– Подкати, – советую я. – Кто тебе скажет «нет»?

Он скромно опускает реснички, и блестки на его веках складываются в начало млечного пути. Ласково глажу его по щеке, потому что знаю, что, несмотря на свои пошлые шутки и нахальство, Вертекс стеснителен и хрупок.

– Я просто люблю красоту, – смотрит он с обезоруживающей улыбкой. – Не хочу ничем обладать. Пусть солнышко светит всем. Шведское солнышко.

Почему-то смеемся, как идиоты, и чокаемся. Не понимаю, как он умудряется работать, напиваться и вести светскую беседу. Я поворачиваюсь к танцполу: там сейчас девятый круг ада. Профили, приоткрытые рты, тянущиеся друг к другу руки… Безымянные тела, желающие стать чем-то единым. Только музыка напоминает нам, что мы были когда-то целыми. Она возвращает инерцию в ритмах, люди движутся в приливах и отливах…

А над нами луна.

«Дискотечный шар, дурья твоя башка», – шепчет вредный голос рационализма.

Но я впервые игнорирую его. Мне удается.

Тело непривычно расслаблено, взгляд устремлен вперед, но никого не высматривает. Редкий спокойный день в моей жизни. Я никому ничего не должна.

There’s something dangerous,

There’s something dangerous in you![13]

Кто-то подходит к бару и подтаскивает его божественного шведа. С улыбкой наблюдаю, как мой друг кокетливо подталкивает к нему напиток за счет заведения. Швед тоже улыбается во все зубы. Хоть бы у этих двоих все было хорошо. Да у всех здесь: девочек с угольными веками, мальчиков, которые хотят стать девочками… У королей вечеринок, шутов и пьяных рыцарей с татуировками ласточек и роз.

Кто-то стучит по плечу и доливает в бокал. Вертекс уже разговорил шведа, подозвал заодно еще каких-то друзей. Некоторых я знаю.

– Сегодня особенный день, – подмигивает он. – Санда уходит от нас. Но ее ждет что-то классное.

– Санда, не-е-ет, – пьяно стонет один из сидящих рядом. – Куда? Ты не найдешь места лучше, чем «Туннель».

– Но и хуже не найду, – честно отвечаю я.

Надо пить больше, чтобы говорить позитивные вещи, а не это.

– Кто тебя увел, кто этот нахал? Или это она? – спрашивает докучливый пухлик, чье имя я постоянно забываю.

Вертекс со смехом машет руками и отвечает с непосредственностью невыносимой всезнайки:

– Она не по этой части.

– Да ну? – меня награждают удивленными взглядами. – А по какой тогда?

– Ни по какой, она – асексуал, – продолжает отвечать за меня Вертекс.

Тема вызывает неподдельное сочувствие, хотя я не вижу ничего печального.

– Неужели не хочется физического тепла? – томно прикрывает глаза пухлик. – Без этого никак. Мы состоим из одиноких частиц чего-то большего.

Опрокидываю стакан и чувствую, что язык внезапно развязывается:

– Я тебе расскажу о своей детской мечте. Вот ты наверняка мечтал о прекрасном принце. И ты. И ты.

Мальчики хихикают и даже что-то возражают, но меня уже несет.

– А знаешь, чего хотела я, будучи ребенком?

– Ну? – заинтересованные лица подвигаются ближе.

– Большую, страшную собаку. Чтобы натравить ее на всех, кого ненавижу. Вот мое видение идеальных отношений.

Пьяно хохочу, и Вертекс мне вторит. Пухлик приподнимает напомаженные бровки и, кажется, считает, что я совсем ужралась.

Тело наливается странной электризацией от звуков.

– Мне кажется или песню заело? – спрашиваю у Вертекса.

There’s something ominous,

There’s something ominous about you! –

выдыхают колонки.

– Я на повтор попросил поставить, диджей мне должен, – поясняет он. – Обожаю эту песню. Она словно предчувствие конца света. Ощущение, как ни странно, похоже на сексуальное возбуждение…

Danger! Danger! Danger![14]

Внезапно становится неуютно. Из моей короткой эйфории может вывести любая мелочь, и вот я снова балансирую на натянутых нервах.

«Ничего не боюсь. Бояться нечего».

Но почему так страшно?

– Слушай… Попроси другую песню. Не хочу конец света.

Тот кивает и убегает к диджею, который крутит свои пластинки неподалеку от бара на подиуме. Слежу за ним тревожным взглядом, опасаясь, что он почему-то не вернется.

Его длинная шея и ирокез видны издалека. Он склоняется к диджею в фетиш-маске, и в мелодию плавно вклинивается новый ритм. Я начинаю дышать ровнее.

Плазмы над танцполом транслируют странные изображения: фигуры людей, фазы луны и волчью пасть. Новая причуда Мельхиора… Вертекс идет сквозь людей, когда я его вижу, мне спокойнее.

Внезапно кажется, что за ним мелькнуло чье-то белое, страшное лицо, смотрящее прямо на меня. Но движение век – и оно исчезло.

– Тебя надо накачать еще сильнее, – проницательно замечает он, перепрыгивая через стойку на свою сторону. – Сделаю свое фирменное пойло.

Он возится под баром, что-то мешает, подмигивает. Швед улыбается ему, как акула: уже запал. Виртуозным движением руки Вертекс выставляет перед нами шесть дымящихся шотов с чем-то токсично-зеленым. Мы разбираем их и выжидающе смотрим друг на друга.

– На счет «три»! – говорит пухлик.

– Раз, два… – считает шведский бог. – ТРИ!

– Увидимся на другой стороне, – с улыбкой говорит мне Вертекс.

Мы опрокидываем шоты позже других. Растворяемся в фазах луны.

* * *

«Что-то зловещее. В тебе есть что-то зловещее».

Что?

Вспышки света, походящие на разряды молний, высвечивают мир лишь на короткие доли секунды. Надо мной чудовище с белым лицом, и его нос скользит по моей шее.

Красные глаза похожи на кровавые пятна и отливают неоном. Кто-то заглядывает мне в душу, хотя это взор слепого. Веки не мигают, фокуса нет.

«Что ты, черт возьми, такое?» – проносится в голове, и буквы точно оставляют след внутри черепной коробки.

Мне страшно. Мне никогда не было так жутко. Чувство идет откуда-то из желудка. Ноги пропали. Уйти бы…

Почему я ничего не слышу? Ни музыки, ни смеха… Вокруг вакуум, где есть только я и эта жуткая белая тварь. Ее руки упираются в стену, в которую я вжалась, и я не могу сделать шага в сторону. Смотрю, как кролик на удава.

Тварь медленно обнюхивает мои волосы, затем отстраняется – даже деликатно и кротко. В те моменты, когда я ее вижу, кажется, что сейчас она начнет меня есть.

Внезапно возвращается ощущение ног, они точно оттаяли. Плашмя падаю на пол, потом ползу. Вижу всюду опрокинутые стулья, а в ладони впиваются осколки. Пир закончился, осталась только чума.

Меня хватают за ногу и держат. Оборачиваюсь, и прожектор над головой услужливо выстреливает неоновым лучом в большую белую тварь.

«Нет. Это человек», – внезапно пронзает страшная догадка.

У него есть руки, ноги и даже какая-то одежда, но в лице застыло звериное выражение. Он стискивает мою ногу, и я беззвучно кричу. Почему-то боль ощущается слишком явственно, как будто я только из нее и состою.

Немигающе глядя на меня, оно начинает медленными рывками подтаскивать к себе. Ладони оставляют на полу влажный след.

По дороге я ухватываю полуразбитую бутылку, и, как только оказываюсь рядом с существом, втыкаю ее куда-то под грудь. Оно отскакивает, и его рот искривляется, обозначив острые клыки.

Больно. Тебе тоже больно.

Хватка слабеет, а я бегу прочь из этого немого фильма. Но почему-то знаю, что оно найдет меня. Куда бы я ни пошла.

Оно узнало мой запах.

* * *

Холодно. Как же ломит кости.

В глаза бьет свет, от которого я отвыкла, но сейчас он свидетельство того, что я жива. С трудом поднимаюсь на локтях и смотрю на внутренний двор. Снег? Давно я его не видела…

Позже понимаю, что это рваная в клочья бумага из опрокинутого бумажного контейнера, которую ветер гоняет по всему двору.

Вся одежда в пыли, на черном это заметнее всего. Я точно каталась всю ночь по земле. Осматриваю ладони в мелких ранах. Осколки застряли меж пальцами, и я проклинаю себя за то, что вообще решила ими пошевелить. Но куда больше меня пугает правая рука. Она залита кровью, и явно не моей – на ней нет увечий. Высохшие струи убегают под изодранный рукав блузки.

Что произошло? Почему я очнулась на заднем дворе?

Память подает прерывистые сигналы. Последним четким воспоминанием было лицо Вертекса сквозь зеленый дым и наше обещание.

«Увидимся на другой стороне».

Это утро после. Когда заканчивается вечеринка, спадают все маски, и ты понимаешь, что вокруг не неоновый свет, а грязь, блевотина и мусор.

Внезапно вижу, что из фургона ближайшего автомобиля с логотипом пива выглядывает чье-то испуганное лицо. Кажется, это божественный швед. Сейчас он похож на испуганного мальчишку с потекшим макияжем. Надеюсь, он хотя бы совершеннолетний.

Машу ему, и парень неловко вылезает наружу.

– В чем дело? – нервно спрашивает меня швед на английском. – Я не помню, что произошло!

– Я тоже… – растерянно отвечаю я.

Надо вернуться вниз. Даю ему знак следовать и направляюсь к грузовому лифту. Мы со шведом едем вниз, и уже сквозь решетку я вижу, что кто-то стоит на другой стороне.

– Вертекс!

Он крепко стискивает меня, выглядя потерянным и каким-то обескровленным.

– Ты не ранен?

– Нет… Лео?

Тот испуганно смотрит на него и мотает растрепанной головой.

– Почему мы оказались там? Неужели так напились? – недоверчиво спрашиваю я.

Вертекс почему-то молчит, словно язык проглотил. Не похоже на него.

– Что произошло? – резко вопрошаю я.

В памяти разряжаются запоздалые вспышки неона. На счет раз я вижу танцпол. На счет два – белое чудовище, двигающееся ко мне сквозь людей. На счет три – вокруг разруха, прожектор посылает сигналы ни для кого. На счет четыре оно уже надо мной, зарывается лицом в шею, а затем молчаливо изучает с плотоядностью хищника.

«Нет, это не сон», – с ужасом доходит до меня.

Я всегда различаю вымысел и реальность.

– Там… тебе лучше не ходить, – омертвело произносит Вертекс.

Отталкиваю его и иду вперед. Что бы там ни было, меня этим вряд ли напугаешь.

В главном зале погром. Столы опрокинуты, стулья поломаны. Вижу тела, с ходу насчитала человек пять. Под баром сидит знакомая фигура, уронив голову на колени. Поднимаю его за плечи: пухлик мертв. Шея сломана.

Подхожу к другому человеку на полу – один из дежурных мальчиков. У него окровавлено горло. Беру салфетку и промокаю кровь. Мне нужно видеть.

Это не выстрел. Не ножевая рана. Артерии разодраны. На уцелевшей части кожи вижу отпечатки, похожие на следы зубов. Человеческих.

Углубления на уровне третьих зубов слишком глубокие.

Клыки.

– Ты что, не трогай! – всполошенно кричит Вертекс, подбегая ко мне. – Это улика для полиции.

– Мельхиор уберет их всех раньше, чем кто-либо приедет сюда, – машинально отвечаю я. – Он должен быть в курсе. Нужно найти видеозаписи с камер у дежурных. Только они знают, что произошло.

У шведа, пришедшего следом, начинается истерика. Он что-то говорит нам в гневе, но мы ни черта не понимаем. Только растерянно таращимся друг на друга и почему-то медлим.

– Что ты нам подмешал? Что за наркотики?! – наконец-то переходит он на английский.

– Это не наркотики! Только если ты сам не закинулся… – возмущается Вертекс. – Я сделал нам коктейль на основе абсента, долил еще сверху джина…

– Я хочу уйти, покажите мне выход! Это все ночной кошмар какой-то… – почти плачет швед.

Вертекс бросает на меня напряженный взгляд.

– Я выведу его.

– Буду у дежурных. Мне нужна видеозапись.

Киваем друг другу и расходимся.

Быстро поднимаюсь ко входу. На посту пусто, и это неслыханное дело в «Туннеле». Сажусь на место секьюрити и ищу запись этой ночи в системе наблюдения. Требуется почти полчаса, чтобы понять, где они сохраняются. Левая рука кровоточит, и лучше ею вообще не двигать. Вытащить бы осколки, но рядом нет аптечки. Только почему-то бутылка водки. Выливаю ее на ладонь и стараюсь не взвыть в голос.

Запись найдена. Вывожу ее на отдельный экран и перематываю ближе к полуночи, когда мы начали переход на другую сторону. Бар едва можно увидеть, я выбрала запись с какой-то угловой камеры у танцпола. Видимость паршивая, но можно различить людей, диджея и черный вход, ведущий в даркрумы. Вот оттуда оно и выходит. Фигура с белым лицом выделяется даже в мелькании лучей. Делаю увеличение.

Это мужчина, рост под два метра. Комплекция невероятно массивная, но для своего сложения он двигается неожиданно легко и грациозно. Плавно лавирует меж людьми. Наши мутные фигуры отходят от бара и двигаются к танцполу. Я отделяюсь и иду в сторону туалетов. Внезапно белый меняет траекторию и следует за мной. Дальше я могу только гадать, что происходит.

Проходит десять минут.

Внезапно из туалета выбегают несколько людей. Творится столпотворение. Затем врассыпную несутся все. Я замечаю себя выходящей в уже полупустой зал. Походка – шаткая, я явно не в себе. Оно почти сразу выходит следом.

Подтягивается кто-то из секьюрити и пытается остановить существо.

Дальше творится что-то ненормальное.

Белый бросается на него и валит на пол. Я не могу понять, что он с ним делает на полу. Остаток людей разбегается кто куда. Моя фигура у бара почти неразличима. Существо встает с тела, и оно больше не двигается. Он отшвыривает от себя еще кого-то. Я никогда не видела такой чудовищной физической силы.

Бросается на другого охранника.

Насчитываю четыре атаки.

Последним был пухлик, явно пьяный и неспособный к сопротивлению. Он пытается встать и даже чем-то машет перед носом этой твари. Белый просто отрывает его от пола и почему-то… обнюхивает. Затем убивает быстрым движением огромных ладоней.

Остаюсь только я у стены.

Уже не смотрю на экран, потому что вспомнила все, что было утоплено в абсенте. Его странное изучение меня, почти трепетное и любопытное… Я попыталась убежать. Поднимаю глаза на видеозапись, когда уже раню белого и умудряюсь унести ноги.

Он сгибается пополам и неожиданно спешно уходит через главный вход.

Картина сошлась в целое.

Что бы этой твари ни было нужно, но шла она по моему следу. Его траектория говорила об этом. Другие люди просто попались под руку.

На лестнице слышатся шаги, и из бункера с нервным лицом выбегает Вертекс. Под мышкой у него аптечка. Удивительное чутье на нужды других людей.

– Спровадил Лео. Сказал, что мы разберемся. По-моему, он побежал в полицию. А может, все-таки домой. Никогда у меня не было более поганого свидания, – нервно усмехается он. – Дай лапу, посмотрю.

Вертекс плюхается во второе кресло и осматривает мою левую руку.

– Я сейчас вытащу осколки и обработаю. Будет больно.

– Да давай уже, – морщусь я.

– Что там?

Понимаю, что он имеет в виду видео. Пересказываю все в сжатом виде. На стоп-кадре как раз лицо этой твари.

– Блин, выключи, – выдыхает он, берясь за пинцет.

Вертекс возится с моей рукой час, затем перевязывает. Вроде все осколки извлечены. Он еще говорит сходить в травмпункт, но я боюсь. Я вообще не осмелюсь сделать шаг наружу.

– Тяпни на всякий случай антибиотик, вдруг какая-то зараза, – мне подсовывают таблетку и бутылку воды.

– Оно пришло за мной, понимаешь? – повторяю я.

– Уверена, что у тебя нет мании величия? – не удерживается он от колкости. – Но на фига ты ему? Хотя стоп.

Он поднимает на меня остановившийся взгляд. Я напряженно смотрю в ответ, не понимая, чем его осенило.

– Мадам Шимицу.

– Что?

– Она отпустила тебя, а потом решила пришить. Потому что никто не уходит из «Туннеля».

– Это не ее стиль, – качаю головой, едва веря. – Такую мокруху она не стала бы организовывать. Если бы меня решила убрать Шимицу, то я бы даже не поняла, что меня убили. И уж точно не было бы этого светопреставления.

– Ну да. – Он потер кончик носа. – Тогда не знаю. Кому ты могла так насолить?

На этот вопрос даже не требуется ответа. Да кому угодно. До прихода в «Туннель» меня чуть не угробила цыганская мафия. А еще прокляли десятки родителей, даже не зная моего имени.

– Он придет снова. – Я лихорадочно вцепляюсь в его ладонь, и меня начинает бить дрожь от одной только мысли.

– Как он тебя найдет?

– Не знаю… Я ранила его. Не уверена, что насмерть. Но он появится. Я чувствую. Потому что он меня… обнюхал. Как животное.

Вертекс только таращится на меня, моргая ресницами. Одна из них отклеилась.

– Бери билет и улетай. У тебя же есть какой-то фальшивый паспорт. Или машину. Ни один человек тебя не догонит. Если эта тварь, конечно, не проберется на самолет или сама не умеет рулить вдобавок к тонкому обонянию.

– Он слепой, – выдаю я то, что интуитивно чувствовала все время. – Я смотрела в его глаза. Они не видели.

– Тогда тем более.

Мы молчим. Я понимаю, что Вертекс прав. Сейчас оставалось только бежать, но я не могла. Из-за Родики и этого чертового Вальденбруха. Я должна была отправиться туда искать ее следы. Больше некому было писать эту записку. Можно раскопать всю мою подноготную, но не подделать ее почерк.

– Тебе опасно возвращаться домой, – здраво замечает Вертекс. – Хочешь, прячься у меня. Но если, как ты говоришь, дело в запахе…

– Обоняние можно сбить, – бормочу я. – Он был как собака. Или хищный зверь. Но и их обманывают. Специи. Бензин. Мазут.

– Да бери машину и катись к чертям! – вдруг злится он. – Живо! Пока Мельхиор не устроил разборки, что да почему. Уверен, они и меня допросят, и твою Шимицу, а после такой видеозаписи ты точно персона нон гранта. Из-за тебя ранили и убили несколько человек, там еще один надкусанный труп в туалете! Никто тебя беречь не будет.

– У меня дело в Германии, – нехотя говорю я. – Пока не могу уйти.

– Вот что, – теряет он терпение. – Езжай ко мне, помойся, а потом вали. Я загляну в твою квартиру, заберу нужные вещи. Вечером встречаемся у стоянки напротив моего дома, прикачу тебе тачку.

Он почти пинком выставляет меня наружу. Я знаю, что ему придется сейчас разгребать весь этот кошмар внизу.

Утренний ветер пронизывает до костей, плащ потерялся, и уже бесполезно пытаться его найти. Бреду к метро, чувствуя себя так, будто с меня ободрали кожу. В голове беспрестанно воет сирена.

К Вертексу я решила не ехать, чтобы не навлекать проблем еще и на него. Мне казалось, что при свете дня оно не должно появиться. Что-то подсказывало, что этот альбинос был ночным животным.

* * *

Я доехала до Веддинга в состоянии кокона. Внешне отлично вписывалась в плеяду берлинских ненормальных, которые катались в метро двадцать четыре часа в сутки. Только механический голос в динамиках оживлял во мне рефлексы. На какой станции выйти, куда повернуть, в какой поезд сесть.

Первое, что бросается в глаза у двери моей квартиры, – сломанный замок. И я еще иронизировала насчет заметности. Вокруг валялись щепки, а под дверной ручкой зияла дыра. Его просто выбили чем-то тяжелым.

В общем, ключи не понадобятся. Ну и отлично. Все равно их нет. Лежат, небось, в «Туннеле».

В квартире на первый взгляд все по-прежнему, но на полу следы грязных ботинок не меньше чем сорок второго размера. Это животное ходило по моим комнатам, обнюхивало каждый угол. Я физически ощущала, что он тут был. Воздух стал иным, все еще храня память о чужаке в этих стенах.

В спальне на полу валялась подушка. Впрочем, что еще лучше хранит запах человека?

Вижу перевернутую корзину с грязным бельем. Мне становится мерзко. Но твари тут больше нет.

Я принимаю душ, одеваюсь в чистую одежду и беру с собой только необходимое: документы, зарядку для телефона, наличность и кредитные карты на подставные имена. Это все помещается в сумку, а в оставшееся место докладываю пару теплых вещей. Теперь пора уходить, потому что оно сюда еще вернется.

В голове не перестает мелькать образ этой ночи: неон – кровавые глаза – белое лицо с торчащими клыками.

Что это? Или кто? Если бы не его пасть, я решила бы, что это здоровый, уродливый альбинос. Но люди так себя не ведут. У него были ненаигранные повадки хищного зверя. При этом присутствовал определенный уровень разумного самоконтроля. Он не стал бросаться на всех сразу, мог двигаться меж людьми как человек: кого-то пропускал, лавировал в толпе. Еще одежда… Короткие волосы, явно постриженные. Чья-то заботливая рука вырастила и вскормила этого выродка. Только после того, как он приблизлся ко мне в туалете, ему снесло крышу. Что же там произошло?

Я не знаю, куда идти и что делать. Мне хотелось поговорить с Вертексом, но связываться с ним самой – опасно. В «Туннеле» сейчас начнутся разборки, и он – в числе тех, кто может попасть под горячую руку.

Отбиваю на всякий случай сообщение:

«Не надо приходить ко мне, он здесь был. Я уже взяла, что нужно».

Захожу в ближайшую турецкую забегаловку в самом людном месте на Мюллерштрассе. Боюсь оставаться в одиночестве. Заказываю что-то на автомате и решаю дать себе короткий передых. Тело ломит, а в глаза будто спички вставили. Сейчас нужен сон, но спать нельзя.

Значит, надо подумать, что делать с Вальденбрухом. Мой самый идиотский план – он же единственный – заключался в том, чтобы самой отправиться на место пропажи. Зайти в ее палату. Обследовать кабинет Крупке. В конце концов, имея дело с теневой стороной жизни, поймешь больше, чем те, кто привык видеть мир при свете дня.

Открываю Google и вбиваю: «Вальденбрух исчезновение». Нужно собрать максимальное количество информации. Сначала смотрю официальные новости. Нахожу даже статью в «Википедии», которую поместили в категорию «Аномальные зоны», потому что на территории клиники перестают работать часы и наблюдаются погодные аномалии. За то время, что я игнорировала новости, Вальденбрух превратился в место высадки инопланетян.

Поверх новостей постоянно вылезала ссылка на какое-то дилетантское расследование на YouTube. Читать уже было нечего, и я запустила видео. В уши полился гнусавый, глумливый голос:

«Куда пропали дети Вальденбруха?

Их съели волки.

Унес НЛО.

Их стерли с лица земли и больше никогда не найдут…»

Джокер

Любите ли вы сказки так же, как я? Я вот просто без ума от них.

«Джек и бобовый стебель».

«Три поросенка».

«Волк и Красная Шапочка».

А теперь представьте, что все в ваших любимых сказках вдруг стало шиворот-навыворот.

Белое оказывается черным.

Мораль имеет двойное дно до самого ада.

Главные герои вдруг становятся главными ублюдками.

И тут я вам дам подсказку: если такое происходит, то это уже не сказка, а быль.

С вами снова Джокер-мастер-демагогий. И это последний выпуск моего расследования о пропаже детей в Вальденбрухе. Подтягиваем штаны, садимся поудобнее, я начинаю для вас очередную трансляцию с темной стороны луны.

В прошлых выпусках мы говорили об истории многострадального Вальденбруха, а также о его таинственных спонсорах. Мы знаем, что за больницей стояли большие дяди с научными интересами, а сами дети… да, вот вопрос: кто сами дети?

Когда говоришь «дети», все сразу представляют милых ребятишек с щечками-яблочками. Заведомо невинных, заранее за все прощенных. Дети не бывают плохими. К ним относятся как к отдельному биологическому виду, почему-то часто игнорируя тот факт, что они вырастают. Гитлер тоже был ребенком. И Сталин. И Чарльз Мэнсон.

Обычно в сказках дети – добрые, несчастные, и с первых страниц вам дают понять, что им суждено побороть зло, восстановить порядок и быть счастливыми очень-очень долго.

Но быть ли им вечно детьми, сказки умалчивают. Может, они вырастают и становятся теми, кто строит пряничные домики, заражают яблоки вирусом вечного сна и проклинают все прялки в королевстве. А кем когда-то были злые ведьмы, вредные королевы и страшные мачехи? Теми же детьми.

В нашей сказке все наоборот: дети Вальденбруха с самого начала были плохими, очень плохими. Согласно данным, что мы нарыли, клиника являлась заведением для малолетних преступников с психическими отклонениями.

Если поднять архивы прессы за последние десять лет, вы, как и я, найдете упоминания Вальденбруха в криминальной хронике.

История первая: Каин и Авель

Библия – моя любимая книга сказок. Там вообще столько чудес творится!

В 20… году в семье Инзельманн произошла страшная трагедия. Одиннадцатилетний Франц убил своего младшего брата, семилетнего Буркхарда за то, что родители повесили его рисунок в гостиной, а рисунок Франца не удостоили даже похвалой. Буркхард купался в ванне, когда Франц опустил его голову под воду. И держал, пока признанный художник не перестал дергаться. Можно было списать на детские игры, которые случайно зашли слишком далеко, если бы Франци сам не назвал причину, а рисунок брата порвал на части.

Итог: Франци забрали в Вальденбрух. Обратно он не выходил, и, вероятно, пропал вместе со всеми остальными детьми.

Оффтоп: я вот часто себя спрашиваю, что стоило боженьке принять и дары Каина? Не будь он таким избирательным, никто никого бы не убил. Что стоило родителям этих братьев удержаться от фаворитизма в отношении одного из детей? Как бы то ни было, факт остается фактом, божьи дети бывают завистливы. Францу не простили. Сказка полетела в тартарары.

История вторая: Белоснежка

В 20… году пятнадцатилетняя Марианна Кох убила свою мачеху Розетту Кох осколком разбитого зеркала. Причина – шизофрения девочки, которой чудилось, что мачеха за ней следит. В том числе из злосчастного зеркала. Марианну забрали в Вальденбрух, а СМИ прозвали ее Белоснежкой.

Не всегда мачехи травят своих падчериц.

Делает ли девочку безгрешной ее болезнь? Спасет ли шизофрения от публичного осуждения? Скорее всего – да, диагноз объясняет подобные деяния как иррациональные. Следовательно, Белоснежка невиновна, бес попутал. Да только в сказках дети не нападают первыми даже на злых мачех. Так что и эту историю жизнь тоже запорола.

История третья: Девочка со спичками

На самом деле оригинал Андерсена и без этой истории имел трагичный конец. Как вы помните, девочка, продававшая спички, просто замерзла насмерть на Рождество.

Но эта история закончилась совсем скверно, особенно для тех, кто остался в живых. Семилетняя Родика Эдлер сожгла собственную семью, причем подошла к совершению преступления с нетипичным для ребенка хладнокровием. Она облила бензином плинтусы в спальне родителей. Бросила спичку. Эффект, как понимаете, был мгновенным. Более того, действия ребенка засняла камера безопасности в холле дома Эдлеров. Свой поступок она никому не объясняла. Даже оставшейся в живых старшей сестре, которая не пострадала, потому что пришла домой позже. Родику никто не жалел, как другую девочку со спичками, что замерзла, грезя о золотом гусе. Нашу же девочку упекли в Вальденбрух.

Вот такие мои страшные сказки для вас, дорогие подписчики. Захотите – проверьте. Эти случаи фигурировали в криминальной хронике тех лет и не на шутку шокировали общественность.

Ну как же, это дети!

Зла в них нет. Не должно быть. Ведь преступления творятся взрослыми из рациональных интересов, моральной нечистоплотности или долгих лет несчастий, толкнувших на отчаянные поступки. Были ли такие мотивы у этих детей, которые еще не знали жизни, искушений и не имели опыта?

Говорят, зло приходит извне. Его подцепляешь, потому что слаб иммунитет, мало молишься богу, смотришь на плохих, учишься не у тех…

Но что, если зло изначально в нас? Мы с ним родились?

Вальденбрух изучал зло. Он пытался понять причины и узнать, как его излечить.

Я брошу вам еще одну кость, церберы: за последние десять лет клиника не приняла ни одного пациента. В Вальденбрух перестали передавать тяжелые случаи, хотя их по-прежнему очень много, но криминальных подростков распределяют по другим учреждениям. В базах данных лечебниц страны заведение числится как закрытое. Но пациенты там по-прежнему оставались. Я бы сказал, что Вальденбрух в поиске больных был всегда избирателен. Их не интересовали все плохие детки, только некоторые. Что в них особенного? Здесь заканчиваются факты и начинается ваше воображение.

Вероятно, пропажа малолетних преступников означает, что эксперимент с треском провалился. И тех, кого не вернуть в нормальную жизнь, проще стереть с лица земли.

Но вы можете выбрать и версию с НЛО.

Больше выпусков не будет. Моя задача выпустить наружу бесов, а загонять назад вы их будете сами. Если захотите.

Пока. Это был Джокер, и моя карта уже разыграна.

Санда

Я вытаскиваю наушники и понимаю, что все еще на Мюллерштрассе. За окном гоняют велосипедисты, семенят собачники, мамаши с колясками и школота. Идет мелкий дождь.

Смотрю на черный экран телефона.

Что это сейчас было?

Скверная шутка?

Экран вспыхивает снова. Вертекс.

«Ты, блин, где?»

«За гранью добра и зла».

«Смешно. Уже ушла из дома?»

«Я в забегаловке на Мюллерштрассе».

«Сейчас приеду».

«Нет».

«Где именно?»

Понимаю, что его не остановить.

«У турков, на углу Амстердамской улицы».

«Скоро буду».

«Я же воняю чем-то. Тебя тварь эта найдет».

«Мне облиться бензином? А спичка у тебя найдется? Сожжем твой след!»

Шутки про спички мне никогда не кажутся смешными, но откуда Вертексу знать.

«Будь осторожен», – пишу я, понимая, что это никак ему не поможет, если беда пойдет следом.

Время до его прихода я не чувствую. Беру себе еще один чай и снова пересматриваю все видео, перескакивая на интересующие меня части.

Откуда этот Джокер знает столько про Вальденбрух? Половина из того, что он наговорил, походило на бред сумасшедшего. Другая часть, подтвержденная ссылками из прессы, тревожила.

Злой голос внутри шипел, что он влез не в свое дело, это не его гребаные сказки, а чужие жизни, которые разнесли на осколки.

Еще хуже было от комментариев. Троллинг и хайп напоминали прорвавшуюся трубу канализации. Видео набрали дикую популярность: огребли как и пальцы вверх, так и пальцы вниз.

«Чувак жжет!!! Отмочил так отмочил!»

«Ты дно. И видео твои дно. Лучше бы мэйкап туториал сделал, лузер!»

«Если бы его видео были правдой, СМИ об этом давно написали бы!»

«Ты веришь СМИ? Может, еще в Пасхального Кролика?»

«Масонский заговор!!!»

«Ну и правильно, что этих ублюдков спекли. Это не дети, а живущие выкидыши!»

«Жаль, что так вышло с Вальденбрухом. Наверняка их можно было вылечить…»

«А кто сказал, что их вообще лечили?»

«Джокер сказал, видос пересмотри, склерозник!»

«Джокер – просто сплетник!»

«Джокера в президенты!»

«Я кирпичей наложил от последнего выпуска. А еще будет?»

«Про-о-о-оду!!![15]»

Почему-то слезятся глаза. Ищу капли – безуспешно, я забыла их дома.

Так проходит сорок минут, а потом объявляется Вертекс. На голове у него взрыв, видимо, даже не было времени привести себя в порядок. Но хоть ресницы отклеил.

Он пулей подсаживается рядом и выдыхает. С его куртки капает вода. Некоторое время в молчании смотрим друг на друга, как всегда немного читая мысли.

– Совсем херово, да?

– Нужен твой совет, – честно говорю я.

– Давай, обожаю советовать.

– Но сначала расскажи, что в «Туннеле».

Вертекс залпом опрокидывает мой остывший чай, к которому я не притронулась, и начинает выкладывать, что было после. Мельхиору сообщили поздно, клуб не успели зачистить. Через два часа пришла полиция, и опросили всех, в том числе и Вертекса. Пригнал ли полицию швед или еще кто – неизвестно. Смысла разбираться все равно не было. Столько свидетелей осталось после той ночи. Мельхиор даже не стал изымать видео, и это оказалось стратегически верно. Теперь все ищут белую тварь с наклонностями каннибала, которая пришла и распугала фриков (вот же ирония!).

Обо мне спрашивали. Вертекс успел перемолвиться и с Шимицу. Она пришла после меня и, судя по всему, уже видела записи. Видно, кто-то из наших просто отправил ей по электронной почте.

– Мадам Харакири спросила, где ты. Я сказал, что убежала. Скорее всего, из страны. Не уверен, что она мне поверила, – закончил он и почему-то виновато уставился на меня исподлобья.

– А полиция обо мне спрашивала? – вскользь интересуюсь я.

– Да вроде нет… – жмет он плечами. – По крайней мере, не при мне. Конечно, дилеры в чем-то тебя подозревают.

Мы уныло смотрим в окно, как будто мир за ним – наша рекламная пауза. Спустя пару минут Вертекс интересуется:

– Ну, расскажи мне, какой план? И что за совет?

Я начинаю незнакомым неуверенным голосом:

– Знаешь… у меня была сестра. Вернее, есть. Мне кажется, она еще есть. Когда ей было семь лет, она… устроила намеренный поджог в доме. И так умерли наши родители. Ее признали невменяемой, якобы шизофрения, и забрали в специальную клинику для таких детей с отклонениями. Это место называется Вальденбрух.

– Гонишь, – отваливается у него челюсть.

Все его реакции – естественные, при этом какие-то комичные. Сейчас я произносила вслух то, о чем никому не рассказывала. Только Шимицу. Но та вынудила это сделать, и подозреваю – не из сочувствия или профессионального интереса. Это было ее личное любопытство – поглубже засовывать пальцы в незаживающие раны. Как ни странно, по-своему мне это тогда помогло. Я рассказывала ей дольше, чем Вертексу, и тут же начинала себя за это ненавидеть, но, слушая, она умела извлекать что-то из людей. После того, как из меня выливались реки ненависти и боли от того, что было, становилось спокойно. Я начала вычеркивать прошлое по кусочкам, будто закрашивая черным лист бумаги с плохим рисунком. Краски сливались, злоба растворялась. Сейчас я пересказывала все сухо и коротко. Меня больше не было в этой истории.

– Они обещали, что ее можно вылечить, и, так как я оставалась ее единственным родственником, постоянно слали отчеты о лечении и даже каком-то прогрессе. Никогда не предлагали навестить. Я же никогда не отвечала на эти письма. Теперь, как ты знаешь, дети Вальденбруха пропали.

– Но она не ребенок уже, – осторожно вклинился Вертекс. – Ей должно быть двадцать с чем-то.

– Двадцать один.

– Разве таких держат в детской клинике?

– Она им была нужна. На ней начали цикл лечения, и она проходила через какие-то долгие фазы. Отчеты продолжали приходить. Я не видела ее с тех пор. Только ее мозги. И всякие анализы. Моя сестра превратилась для меня в набор гормонов и магнитно-резонансные сигналы. Так ее стало легче переносить.

Вертекс уже молчит, добавить нечего, как и мне, – но все равно надо продолжать.

– А недавно мне пришло письмо. Даже не письмо, записка на тетрадном листке. Почерк был ее, и она ждет меня где-то. Полагаю, что в больнице, хотя я знаю, что там никого нет и все опечатано. Считай, что я просто хочу проверить гипотезу. Она все еще там, просто спряталась. Я намереваюсь поехать в Вальденбрух, чтобы искать ее. Для этого я решила уйти из «Туннеля». Ты знаешь, что я не могла покинуть Берлин, работая на него.

Натыкаюсь на его внимательный, полупрозрачный взгляд. Впервые Вертекс не паясничает, а выглядит странно серьезным. Мне кажется, он уже давно хочет мне что-то сказать, но прикусил язык.

– Все пошло не так, как видишь. Сейчас я искала в интернете, что писали о пропаже детей, и нашла это.

Подвигаю к нему смартфон. Вертекс вставляет наушники, а я нажимаю для него на play и оставляю наедине с этой ересью. Мне нужно, чтобы он дал этому оценку. Впервые в жизни мне хочется услышать чужое мнение, потому что я не знаю, что делать.

Так проходит еще сорок минут. Зал наполняется, похоже, весь рабочий люд с Мюллерштрассе тут обедает. Тем лучше. Впервые окружающий мир кажется мне безопасным. Слежу краем глаза за Вертексом: он весь ушел в экран. Периодически хихикает и потирает нос.

Мне хочется поставить все на ускоренную перемотку. Но он наконец заканчивает и поднимает на меня остановившийся взор.

– Кто этот чувак?

– Вот это мне и надо выяснить, – заявляю я, напряженно постукивая ладонью по краю стола. – Он владеет информацией, которую не так просто получить из СМИ. Да, можно поднять все архивы прессы, но надо знать, что искать. Откуда информация про спонсоров?

– Ну, выпуск про спонсоров больше всех притянут за уши. Кроме факта, что клиника получает корреспонденцию через адвокатов. Это единственные подтвержденные данные в его расследовании. По крайней мере, на первый взгляд, – здраво замечает Вертекс. – Все остальное – дикость, хоть и веселая.

– Веселая?! – мгновенно злюсь я. – Он лезет не в свое дело. То, как он обходится с чужими трагедиями… Сказки, черт побери! Для него это просто концепция для видео. – Глаза непроизвольно суживаются, и я цежу слова, как яд: – Он на их месте не был. И на моем тоже. Выставил на посмешище, навертел все подряд… Я просто хочу найти его и выдавить из него правду.

Вертекс кажется снисходительным, но в его глазах пролегает глубокая тень сочувствия.

– Ну, давай найдем, – не очень уверенно предлагает он. – Это не должно быть сложно. Тот, кто есть в интернете, всегда оставляет и другие следы. Сейчас…

Мы таращимся в телефон, у которого уже садится батарейка. Вертекс открывает профиль Джокера на YouTube. Там нет других видео, кроме расследования о Вальденбрухе. Он переключает на информацию о пользователе. Есть одна ссылка: на Instagram. Не очень умно для конспиратора. Запоздало осознаю, что не знаю даже, как этот умник выглядит. Был только его бубнеж в нос, в котором скакали лучики иронии, помноженные на плоховатую дикцию. По тембру я могла бы сказать, что это подросток, у которого недавно начал ломаться голос.

Instagram этого пересмешника почти пуст. Имелось два снимка: глаза с полопавшимися сосудами и куска изгороди. Под вторым фото он оставил подпись: «Отсидел весь зад, ожидая своего часа, но тот так и не настал!» Но забор кажется мне знакомым: из темного кирпича и не очень высокий. За ним виднеются дубы.

– Н-да. Не очень информативно. Поищу-ка по нику.

Я морщусь, пытаясь понять, что не так с этой изгородью. Вертекс увлеченно тыкает в кнопки телефона и делает зачем-то скриншоты.

– Возьми картошки. Жрать охота.

Пока он мучает телефон, я приношу еду.

– Я ищу в Google, где еще могли использоваться эти снимки, – объясняет Вертекс. – И его ник. Люди склонны повторять в других соцсетях ники, которые им нравятся. Тебе не понять, конечно, ты так и таскаешь везде свое имя.

– Да куда уж мне.

Но он прав. интернет позволяет создать новую идентичность, а дальше можно бесконечно воспроизводить ее, пока не поверишь, что это и впрямь ты.

– Блин, Джокеров в интернете как говна… – разочарованно произносит он. – Стоп! Поисковик нашел кое-что по фото забора из Instagram. Похожее место на сайте какой-то гимназии.

– В Фридрихсхайне, – заканчиваю я, глядя на открывшуюся страницу уже знакомого заведения.

Тут же вспомнила, что я сидела на том самом месте и следила за Михи и Юсуфом. Как неожиданно.

– Что-то знакомое?

Я пересказываю ему сцену первой встречи с Михи. Вертекс кивает и жует картошку. Она его явно увлекает больше, но мне больше не нужно его подтверждение. Я вижу в паршивых пикселях тот самый день, когда Юсуфа засунули в клумбу. Теперь хотя бы ясно, где искать этого Джокера.

– Санда… – вдруг неуверенно начинает Вертекс. – Вопрос.

– Да?

– Ты сказала, что хочешь ее найти. Зачем?

Снова смотрим друг на друга так, будто кто-то из нас что-то скрывает. Это единственное, о чем я не хочу ему рассказывать. Вернее, не знаю как. Его вопрос – самый сложный из всех, на которые мне приходилось искать ответ.

– Потому что… так надо.

– Почему? Я понимаю, что вы – родня, но она семью вашу порешила.

– Я была приемным ребенком.

– То есть?

– Меня удочерили в возрасте четырех лет, забрали из приюта в Поприкани. Это в Румынии. Эдлеры не могли иметь детей. Они так думали. Спустя три года мама внезапно забеременела. И так появилась она. Родика никогда не была менее любима. Скорее наоборот. Ее так ждали… Я ее никогда не заменила бы, но и не претендовала на это. Все мы делали ради нее.

– Твоя Родика больна. Зачем она тебе сейчас? А если она и тебя убьет?

С губ слетает само:

– Это единственное, что она не довела до конца. Лучше бы я в ту ночь была дома. Либо остановила бы ее, либо сгорела бы вместе с Эдлерами. Но не осталась жить с тем, что она после себя оставила.

– Не говори так.

Вертекс сжимает мою стиснутую в кулак ладонь. Я ощущаю его прикосновение, но рука будто не моя.

– Может… не надо ее искать? Так лучше. Ты сможешь заботиться о ней и при этом не ненавидеть? Ты… никогда не перестанешь ненавидеть. Это форма твоего существования.

Молчу. Он прав, но не понимает другого.

«Ты все еще держишь ее. Ты не разжала пальцы…»

Может, я хочу найти ее, чтобы расцепить наши руки окончательно?

Нареченная мною, но чужая сестра, о которой я мечтала, а потом прокляла ее. Джокер говорил, что нет права осуждать кого-то за болезнь. В детях, может, и есть зло, но не в сумасшедших. Они безгрешны.

«Санда, мне так страшно…» – вдруг разносится, как наяву, и воскрешаются давние воспоминания.

Она никогда не приходила к ним, когда ей снились кошмары. Родика забиралась в мою постель, вцеплялась своими маленькими ручками, и так мы спали. Пока все чудовища из платяных шкафов не разбегались от разочарования, что ее нельзя съесть, ведь она со мной…

«Но ты, паршивка, не сумасшедшая. Я знаю это. Глядя в твои глаза, я всегда видела рассудок, выбирающий странные пути. Я просто не знаю, кто ты. Что ты. Из какой тьмы пришла и почему привела ее за собой…»

– У нее никого больше нет, – наконец изрекаю я. – Я желала ей смерти, но если ей умирать, то от моих рук.

– Значит, ты будешь искать, чтобы ее убить? Или ты ее простила? – спрашивает Вертекс вкрадчиво.

Просто молчу, не желая пояснять дальше. И ненавижу слово «простить». Не хочу это ощущать и по отношению к ней.

– Слушай… не мое это все дело. Я просто помогу. Чем смогу. Пошли в эту гимназию. Найдем этого Шерлока-недомерка.

Меж нами точно перебросили переключатель, и мы вернулись в нормальный режим. Реальность болезненных осознаний поблекла.

– Прижмем школоту? – риторически интересуюсь я, собираясь.

– Ну, а то она оборзела, – подмигивает Вертекс.

* * *

Гимназия в Фридрихсхайне выглядит так же уныло. Деревья вокруг облетели, и асфальт во дворе блестит от недавнего дождя. Мы стоим у забора, нервно курим и смотрим на пустое крыльцо.

– Как мы его узнаем? – напряженно спрашивает Вертекс.

– Хороший вопрос. Предлагаю поспрашивать старших школьников о чуваке, который любит Джокера или использует такой ник. У меня тут есть один знакомый мальчик.

Я имею в виду Юсуфа. Уверена, он знает многих. Школа – маленький мир, информация циркулирует по замкнутым каналам. В моей ученики мгновенно оказались в курсе того, что сделала Родика. Просто кто-то сказал, и началась цепная реакция. О моем существовании внезапно узнали многие.

У нас нет расписания Юсуфа. Остается надеяться, что он заканчивает в ближайшие два часа, если вообще сегодня на занятиях. Мы торчим еще минут сорок у того самого забора. За это время успеваем сравнить его с исходником в Instagram. Положение деревьев за ним совпадало.

К пяти начинают высыпать школьники. Сразу заметила несколько знакомых буллеров. Вразвалку те направляются к воротам, на ходу крутя свои самокрутки и не особо заботясь о том, что могут наткнуться на учителей.

Наконец, замечаю среди других учеников Юсуфа. Он все такой же, только натянул до самых глаз бесформенную длинную шапку. Даю Вертексу знак ждать, а сама быстро иду к нему. Он даже не замечает меня, шаркая по тротуару в старых страшных кроссовках. Новую обувь он себе все-таки не купил.

– Юсуф, – негромко зову я, и он настороженно оборачивается.

Наступает короткая пауза, и в его погасших глазах различаю узнавание. Но держится парень спокойно, даже буднично.

– Вас искала полиция, – тихо говорит он.

Ненавязчиво киваю в сторону забора, где мерзнет Вертекс.

– Поговорим? Нужна помощь.

– Мне не нужны неприятности, – качает он головой. – Вы что-то сделали с Михи. Я же не дурак. Когда полиция приперлась, сразу все понял.

Для такого маленького, худого лица у него непропорционально большие нос и глаза, и от этого он похож на грустного верблюжонка.

– Я заплачу тебе, – завожу я обычно удачную волынку.

– Ваши деньги изъяли, – холодно отвечает он. – Мне они не нужны. Вы похитили Михи. Только вот его семья почти нищая. Ничего вы с них не получите.

Его манера делать выводы за собеседника могла бы быть выигрышной, но сейчас даже не о Михи речь.

– Я ищу ученика, который может помочь. Эта история не совсем такая, какой кажется. У вас учится кто-то, кто любит Джокера из «Бэтмена»? Может, ведет видеоблог? Он знает кое-что. Мне просто нужно с ним поговорить.

Юсуф мрачно улыбается, и я понимаю, что он мне больше не доверяет. Странно, что вообще продолжает вести этот разговор.

– Я скажу, а потом и он исчезнет, – саркастически замечает Юсуф. – Михи был уродом, но вы за ним следили. И меня использовали. Не хочу быть причастным. Уходите, а то я позвоню следователю, который ведет это дело.

По привычке гляжу на него свысока, хотя хочется сократить дистанцию. Присесть на одно колено, заглянуть в глаза. С детьми срабатывает, когда вы ставите себя с ними наравне и пытаетесь смотреть на мир с одного угла зрения.

Но Юсуф не ребенок. Он взрослеет с каждым мгновением, и в подростковом возрасте одного дня достаточно, чтобы переключатель перебросило, а вместе с ним и вас.

– Моя сестра в беде. Этот ваш Джокер знает важные, запретные вещи, – неожиданно прорывает меня, хотя это излишне. – И ты, судя по всему, понимаешь, о ком речь.

Взгляд Юсуфа отражает некое внутреннее сопротивление, и с промедлением он сообщает:

– Просто посмотрите хорошо вокруг.

С этими словами он быстро уходит в сторону перекрестка. Но в этом чудится намек. Оборачиваюсь и гляжу на расходящихся учеников. Вертекс недоуменно поднимает брови: мол, что застряла.

И внезапно я вижу, как к парку удаляется подросток в огромной джинсовой куртке. На спине нарисовано лицо Джокера в ярких разводах и подпись: «Why so serious?»

Юсуф все-таки помог мне на свой лад.

Стремглав кидаюсь следом и тычу пальцем в сторону парка. Вертекс быстро смекает что к чему и бежит следом. Он нагоняет паренька быстрее меня. Наплевав на осторожность, мы хватаем этого типа за ворот его красноречивой куртки и утаскиваем за ближайшее дерево.

– Э! Потише! Что за дела?! – гнусаво раздается из-под копны спутанных вьющихся волос, закрывающих пол-лица.

Мы поймали школьника лет пятнадцати. Обросший, слегка неопрятный, он неплохо смотрелся бы на обложке альбома малоизвестной инди-группы. Туда часто помещают странных мятых людей в шмотках не своего размера.

У Джокера неожиданно оказывается утонченное лицо, а слегка сколотый передний зуб придает щербатый шарм. Если бы не голос, я могла бы решить, что это девушка.

– Че надо? – вылупляется он на нас.

– Ты Джокер с YouTube? – в лоб спрашивает Вертекс.

– А ты кто, Джеффри Стар[16], что ли? – машинально огрызается подросток.

Вижу, как бровь Вертекса дергается с легким возмущением, и беру инициативу в свои руки:

– Голос его. Слушай, ты сделал видео о Вальденбрухе с очень сомнительным содержанием и упомянул в нем некоторых людей, тем самым нарушив границы приватности. Я сестра девочки со спичками, и мне ты должен кое-что пояснить.

На меня уставились прозрачные ореховые глаза, в которых отражается холодный, проницательный ум. По его губам беспрестанно гуляет странная ухмылка, будто она существует отдельно от человека. Почему-то в этот момент понимаю, что только такой тип мог сделать эти видео. Он и внешне под стать своим чудаковатым репортажам: с виду черт знает что, но быстро улавливает суть.

Меня он тоже просканировал от и до, и еще неизвестно, какие сделал выводы.

– Почему я должен? – чуть успокоившись, спрашивает Джокер. – Нарушением приватности было бы упомянуть твое имя, но я этого не делал, потому что не о тебе видео. И, кстати, я даже не в курсе, как тебя зовут. О твоей сестре и так все газеты писали. А еще я видел, как ты пасла Михи и Юсуфа. Тебя полиция ищет.

Последнее уже не так волнует. Меня гложет злость за репортаж, просто потому что для него это информационные поводы, а я эти камни в себе до сих пор таскаю. Вцепляю пальцы в его шевелюру и вглядываюсь в наглую физиономию.

Джокер пытается заорать, но Вертекс предусмотрительно перекрывает ему рот ладонью с агрессивным красным маникюром. Происходящее становится абсурднее с каждой минутой.

– Откуда у тебя информация про спонсоров? Что еще ты знаешь о клинике? – вопрошаю я. – Ты скажешь как миленький, или я тебя пристрелю, даже до дома добежать не успеешь.

Это было уже блефом, оружия я никогда не носила.

Но Джокер ведет себя странно. Он расслабляется в руках Вертекса и посылает мне приглашающий, насмешливый взгляд. Кажется, хочет что-то сказать. Вертекс осторожно отводит руку, брезгливо вглядываясь в лицо этого чуда-юда.

– Ну, стреляй, – миролюбиво предлагает Джокер. – Жизнь, оплаченную ценой жизни другого человека, не слишком хочется проживать.

– Что ты имеешь в виду? – холодно осведомляюсь я.

Джокер снисходительно закатывает глаза и сообщает странные новости:

– Михи был вместо меня. Мы родились в один день – третьего июня.

– Вместо тебя где? – уточняю я, чувствуя, как в висках что-то пугливо забилось.

– У матери, – изрекает он, и внезапно все его маски сползают, как плохая краска.

Появление его истинного лица стало неожиданностью. Остается только испуганное, психопатичное выражение, а глаза проваливаются в глазницы. Глядя на это, я внезапно понимаю Джокера. Как он до жути, до чертиков боится чего-то, и его страх сделан из того же вещества, что и мой.

– У вас одна мать? – вклинивается Вертекс. – Биологическая?

– Нет, это ничья мать. Но ей очень нужны дети, – добавляет Джокер, глядя на меня в упор. – И раз все так совпало… Вальденбрух, твоя сестра, пропажа Михи… Кажется, Родика тоже в числе ее детей.

О монстрах и зверях

Мариус

Черт знает, как пронюхала пресса, но в считаные секунды это стало главной темой. Журналисты изощрялись, как могли:

«Нападение на подпольный клуб: убиты шестеро, ранены трое!»

«Неформалов искусали прямо на вечеринке!»

«Извращения “Туннеля”: пати каннибалов закончилась трагично».

«Наркоманы начали кусать друг друга после огромной дозы героина! Прямой репортаж из подземелий “Туннеля”».

– Это искусство, – завороженно произнес Лука, таращась в экран смартфона. – Какие перлы!

– Я такие коллекционирую, – заметила Бианка. – У меня даже тетрадка есть, куда я вклеиваю заголовки из эзотерических газет типа: «Швабский оборотень украл садового гнома и совокупился с ним на глазах у сельчан!»

Мариус слушал вполуха: эти двое были в своем репертуаре. Иногда на полном серьезе казалось, что его ассистенты засланы из очень плохого ситкома или же не могут выйти из каких-то ролей. Он таскал их с собой, поручая разную мелочевку, но в итоге уже привык, что за ним присутствует странноватый фон в лице двух чудил. Периодически они изрекали фразы, за которые он невольно цеплялся и приходил к неожиданным выводам. Может, поэтому они еще стажировались у него.

На заголовки было плевать. Никого не сожрали, убиты четверо, а не шестеро, остальные с ранениями различной тяжести отправлены в больницу. Друг друга эти фрики точно не ели, настолько Берлин еще не поехал.

Зачем это пытался сделать Зверь – вот в чем вопрос.

Мариус почти любовно изучал его на видеозаписи. Бесшумную хищническую грацию, точность действий, вопреки слепоте… Но потом все пошло не так. Зверь будто подхватил бешенство. Что его спровоцировало?

Нужно поговорить с Вивьен. Они виделись утром, ее представили как заместителя этого Мельхиора Каца, неуловимого владельца клуба, которого никто в глаза не видел. Эта встреча стала самой нелепой в череде их деловых свиданий. Вивьен вела себя как фрустрированный менеджер. Да и Мариус не подавал виду, что они знакомы. Нужно было увидеться иначе. Зверь натворил дел, и это могло обернуться против них всех.

Но теперь он по крайней мере знал в лицо ту, что была замешана в похищениях. Видео с Мюллерштрассе, рисунок Джей Пи и запись из «Туннеля» сходились в одно. Темноволосая, бледная женщина с блеклыми чертами лица, среднего роста, около тридцати лет. Ей хорошо подходило слово «никто». Черты лица обладали странной пластичностью, из этой вороны можно сделать кого угодно. Она просвечивала. Ее образ не мог замкнуться.

Вивьен звонить не спешила, хотя он оставил ей несколько звонков на тот самый номер, по которому никто не отвечал.

Они завершили осмотр места преступления и отправились в управление. Поручив своим незатыкающимся ассистентам бумажную работу, Мариус отправился на улицу в очередной раз названивать этой лгунье.

Наконец-то ему перезвонили. Номера на экране, как всегда, не было.

– Хватит обрывать телефон, я и так вижу, – раздался ее голос, в котором заиграли отблески стали. – Отвечаю, когда могу. В чем дело?

– Ты не хочешь объяснить, что там произошло? – прямо вопросил он, чувствуя, как мороз щекочет голую шею: шарф остался в бюро.

– Что ты хочешь от меня услышать?

– Что со Зверем? В первый раз вижу его… таким. Его задача – взять след, а не рвать людей на части.

– Думаешь, я себе это вопрос не задаю? – уже с явным раздражением прошипела она. – Я разберусь с ним. Ты получил, что хотел.

– Э, нет, – притормозил ее Мариус. – Не об этом мы договаривались. Кто она? Эта женщина?

– Я должна знать в лицо всех «туннельных» наркоманов?

– Да брось свои игры, вы ведь на самом деле всех знаете. Как бы то ни было, Зверь запоминает запах. Он из-под земли человека достанет, если однажды его почуял. Дай мне с ним поговорить.

Послышался тонкий смешок, точно стекло разбилось. Мариус кусал губы, вслушиваясь в реальность телефонной связи, в которой дрожали их нервные, искаженные помехами голоса.

– Зверь не твоя ищейка.

– Верно – твоя. Но я заказывал у тебя информацию. Где вы находитесь?

– Не думаю, что он сейчас в хорошем состоянии, – холодно отрезала Вивьен.

– Ты хочешь, чтобы я устроил облаву в твоем «Туннеле»? – прямо спросил Мариус. – Я сейчас вообще что угодно могу сделать с вашей помойкой. Например, задержать всех: от уборщиков до дилеров. У вас произошло несколько убийств. И ты можешь попробовать сдать меня в отместку, но после такого громкого происшествия это будет бесполезно. Вместо меня придет другой человек, который твой зад прикрывать не будет. Дай мне то, о чем договаривались.

Она помолчала, понимая, что пока крыть нечем. Мариус молчал, считая секунды, по которым крошилось его терпение. В тот момент он мог поклясться, что слышит, как у Вивьен скрипят мозги.

– Хорошо, – нехотя вымолвила она. – Приезжай на улицу Дяди Тома через два часа. Тебя заберут у метро. Набери, когда будешь там.

С этими словами она отключилась, а Мариус почувствовал, что сломал ее в этот раз. Это было приятно. Оба только и ждали возможности добить друг друга. Но до наступления решающего момента могли позволить себе рискованное, грязное партнерство. Ничто так не занимало Мариуса, как изучение своего врага в такой опасной близи.

Он так и не взял шарф, сразу поехал в Далем. У станции «Хижина дяди Тома» никого не было. Но после короткого ожидания материализовался пожилой мужчина, похожий на сотрудника похоронного бюро. Это было в духе Вивьен. Ему коротко кивнули и повели куда-то меж частными домами.

«Интересно, она на самом деле живет тут или это очередное прикрытие?» – мимоходом думал он.

Очень хотелось выявить ее точные координаты, чтобы знать, где она пустила корни. Какое место зовет домом. Где чувствует себя в безопасности. Если такие понятия вообще есть в ее жизни.

Его завели в один из непримечательных частных домов, и дилер поприветствовала его, не вставая с места. Похоже, он прибыл в офис. На жилье не очень-то походило.

– Садись, – отрывисто велела она.

Мариус занял кресло напротив, внимательно вглядываясь в ее стянутые черты. Как она злилась. Воздух уже был высоковольтным в этой комнате.

– Я отведу тебя к Зверю, – продолжила она, что-то быстро печатая на компьютере. – Но он невменяемый. Если с тобой что-то сотворит, я просто подотру за ним. Спасать тебя никто не будет.

– Ну, я всегда находил с ним общий язык, – заметил он.

Вивьен стрельнула в него колючими глазами.

– Он для тебя просто натасканная овчарка. Ты с ним, как я, не возишься. Но поверь… сейчас он вышел из-под контроля.

– Ты столько лет его дрессировала. Сохранила половину человека, а другую часть превратила в животное. Фактически расщепила личность на две. Я поражался его сути, но, справедливости ради, ты всегда имела дело с черным ящиком. Контроль – твоя большая иллюзия, Вивьен. Ничем ты не управляешь.

– Это твои слова, не мои, – отрешенно заметила она, снова погрузившись в монитор. – Я никогда не утверждала, что контролирую его. Я просто смогла развить его лучшие качества. И я не монстр, друг мой. Зверю же я стала матерью.

– Но любишь ли ты его как ребенка? – хмыкнул Мариус.

– Я люблю все, что создаю. У меня трепетное отношение к собственному труду. Хватит болтовни. Идешь?

Вместо ответа он встал и выжидающе уставился на нее. Вивьен захлопнула крышку лэптопа и отправилась вниз по лестнице. Мариус не отставал, и эхо их шагов гулко отдавалось по каменным ступеням, ведущим в тускло освещенный туннель.

Они оказались в просторном подвальном помещении, посреди которого стояла огромная клетка с толстыми железными прутьями. В ее дальнем углу замерла фигура Зверя. Он свернулся клубком, уткнувшись лбом в колени, и дрожал.

Вивьен включила дополнительные лампы.

– Его ранили. Меж ребер воткнули разбитую бутылку. Ничего смертельного, но пришлось извлекать осколки и зашивать. После наркоза он чуть меня не убил. Ты понимаешь, что он и пальцем не мог ко мне прикоснуться раньше? – вопросила она с нескрываемой досадой. – Я еле успела применить шокер.

Похоже, Зверь и правда в некотором роде сошел с ума, раз кидается на свою же кормилицу.

– Я зайду.

Вивьен посмотрела на него непонятным взглядом и с некоторым промедлением сунула в руки электрическую дубинку. Подготовилась, что сказать.

– Но не делай больно без надобности, – предупредила она.

«Откуда такая гуманность?» – хотелось съязвить, но он промолчал.

Она дрессировала его, как собаку Павлова, но, похоже, из них двоих мучить его позволялось только ей.

Мариус отодвинул засов и осторожно зашел в клетку. Дверь за ним предусмотрительно захлопнулась. Она осталась на той стороне, превратившись в тень под тусклыми лампами. А они были в этой реальности железных прутьев. За решеткой держат хомячков и опасных преступников. Велика ли разница в таком случае…

Зверь слышал его. Он перестал дрожать и чутко повернул голову с красными глазами навыкате. Мариус знал, что тот почти слеп. Острота зрения была снижена, как у многих альбиносов.

Осторожно он опустился на одно колено, сравнявшись с ним. Коснулся ладонью грязного каменного пола.

– Эй… – тихо позвал он. – Привет. Это я, Мариус. Помнишь меня?

Его голос звучал мягко и вкрадчиво. Почти ласково. Так разговаривают с детьми. Но ему всегда казалось, что Зверь немногим от них отличался.

Тяжело Зверь перевернулся, и на груди стала заметна перевязка. Его ноздри расширились, он вбирал в себя знакомый запах.

– Как ты?

В ответ – тишина. Только тяжелое, сиплое дыхание. Мариус смотрел в его глаза и был уверен, что он видит, но иначе. Слепые познают мир другими способами, и кто знает, какие образы складываются сейчас в его голове.

– Давно не виделись, да, дружище?

Молчание.

Он подвинулся чуть ближе, и вдруг Зверь ощетинился. В эту секунду Мариус почувствовал, что тот может убить его.

– Поговори со мной. Ты же узнал меня. Ну…

Зверю требовалось время, чтобы вспомнить. Через минуту ожесточенная гримаса слегка разгладилась, и проступило человеческое выражение, но чуждое, как у пришельца из другого мира.

– Уходи… – шипяще разнеслось по подвалу.

– Расскажи мне, что с тобой произошло, – тихо, но настойчиво повторил Мариус, не отводя от него напряженных глаз. – Ты был близок к цели.

Спиной он ощущал, как Вивьен превратилась в сплошные уши. Зверь повел шеей и заторможенно произнес:

– Зверь не справился.

– О нет, – живо отреагировал Мариус. – Ты всегда справляешься. Зверь находит, что ищет.

Тот только покачал головой.

– Зверь не смог.

– Да… Так иногда бывает. Но ты запомнил… запах?

Опять ноль реакции. Мариус вспомнил, что обращение во втором лице плохо с ним работало. Он оживлялся только на безличное «Зверь», и о себе говорил в третьем лице. Деперсонализация. Десубъективация. У животных нет «я». Они инстинкт, а не воля.

– Почему Зверь разозлился и напал на других? Разве они цель? – чуть укоризненно произнес он.

Вдруг гримаса стала жалкой и беспомощной. Третье лицо стало методом унижения его самосознания. Мариусу было противно вести разговор в таком ключе, но он не мог остановиться, когда видел, что что-то работает.

– Зверь повел себя плохо. Но я знаю, он не специально. Его что-то вывело из себя. Да же?

Кивок. Ох, это многого стоило.

– Что тебя разозлило?

– Не так. Зверя напугали.

Медленно следователь подался вперед, идеально скопировав его позу: теперь оба сидели на четвереньках, вытянув навстречу друг другу напряженные шеи.

– Кто так напугал Зверя?

– Она.

Дама-Никто.

Вдруг ему слабо улыбнулись, и это так странно вязалось с животной гримасой.

– Зверь шел по запаху, который был… хорошим. От нее пахло как надо. Зверь шел следом за ее запахом. Там были другие. Они кричали на Зверя, но он дальше шел за ней. Запах стал так близко… Я взял ее руку, но услышал… страх. И чужие крики. В ней – одни крики детей. Даже… мои. Я услышал в ней себя.

Мариус взирал на него расширившимся глазами. Он не мог не заметить поразительное возвращение к его «я» в конце этого короткого рассказа.

– Тогда ты тоже испугался, – угадал Мариус.

– Зверь побежал прочь. Он не помнит, что было. Но на зубах осталась кровь… – его лицо стало совсем жалобным, почти скорбным. – Зверь просто… хотел стать ее частью. Ему так нравился ее запах…

Это уже звучало совсем нелепо. Он пошел за ней, как за течной сукой. Мариус даже не знал, что еще можно спросить. Внезапно Зверь сам подался к нему навстречу, и их лица сблизились. От него пахло лекарствами и землей. На фарфоровой коже проступали мириады вен и сосудов. Эта гора мышц, больше его в два раза, чего-то до жути испугалась. Он тяжело дышал, незряче вглядываясь в душу Мариуса расширенными глазами, и неожиданно показал мягкую, почти мечтательную улыбку. В ней все еще брезжил человек, которым он когда-то был.

– Когда страх прошел, я просто хотел быть ближе… Я нюхал ее всю. Она пахла хорошо. Очень хорошо. А потом она сделала мне больно. Но когда она ушла, запах остался. Я знаю, где она. Всегда буду знать.

– Понятно, – очень тихо ответил Мариус. – Ты все сделал правильно. Ты… хороший мальчик. Не зверь. Ты… просто дитя.

Ладонь непроизвольно провела по его коротким, жестким волосам, и Зверь вдруг отошел от него и свернулся клубком в своем углу. Он плакал. Его плечи тяжело вздрагивали, и Мариус гладил его по голове, пока тот не затих. К шокеру даже не притронулся. Хотелось включить его на полную мощность и засунуть в глотку Вивьен. За все, что она сотворила с его психикой.

Потом он встал и подошел к двери. Она молча выпустила его, глядя странным взором. В нем читалась помесь уважения и затаенного опасения. Лязгнул засов, и они оставили бедное создание на полу его обиталища. Наверх поднимались в полном молчании. Обоим требовалось осмыслить услышанное.

Мариус исподтишка отслеживал изменения в ее мимике. Они проступали в микроскопических дозах, но Вивьен задел рассказ Зверя, а также собственный провал в попытке найти к нему подход.

– Ты можешь дать мне его, когда он восстановится?

Она резко обернулась и впечатала в него истончившимися от ярости губами:

– Ты уже получил достаточно. У тебя есть видеозапись, ищи своих преступников сам.

– Я найду эту женщину в два счета, если Зверь пойдет по ее запаху. Уверен, что он легко возьмет его от клуба.

– Мои подачки тебе завершены, – жестко отрезала Вивьен. – Он ранен. Я опасаюсь и за его психическое состояние. Зверь остается здесь, и я буду его восстанавливать. Еще одной встречи с твоей преступницей он не переживет.

Они замерли у входной двери, и она буквально наступала на носки его ботинок, вытесняя за пределы дома.

– А как насчет того, что я могу начать дальнейшее расследование в клубе? – тихо осведомился он, заглядывая в ее кукольное личико.

В такой близи стали заметны хорошо замаскированные следы возраста. Вивьен была не молода. Он дал бы ей за пятьдесят.

– Делай свою работу, – покачала она головой. – Я буду делать свою. И, пожалуйста, милый… без шантажа. Все телефонные разговоры записываются. У меня есть каждая твоя беседа, все заказы, а также фото с наших встреч. И из нас двоих, когда мы пойдем на дно, легче будет спастись мне. Я хожу по этому горящему канату всю жизнь, а тебя подведет самоуверенность. Больше не проси меня о помощи такого рода. Я не саботирую дела «Туннеля».

С этими словами она распахнула дверь. Солнечный свет упал на ее лицо, в котором глубокая усталость чередовалась с безжалостностью. Каждое слово звучало как ультиматум. Мариус просто кивнул ей напоследок и отправился к метро.

Придется дальше действовать без Зверя.

Но он ясно понял, что Вивьен что-то скрывает. Не только о «Туннеле». Ему показалось, что и женщина-никто ей знакома. И она очень не хочет выдавать о ней какую-либо информацию.

* * *

Казалось, что дальше все пойдет как обычно. Результатов не будет, Мариуса переклинит, и он опять начнет наматывать замкнутые круги. Это раздражало уже сейчас. Дело еле двигалось.

«Столько лет пытаться по частям собрать этот пазл, и каждый раз тормозить на самом важном моменте…»

Но как получить Зверя без разрешения этой грымзы? Мариусу казалось, что он смог бы с ним договориться. Собаку лучше гладить, а не бить. Вивьен и ее методы он знал хорошо, сам присутствовал при дрессировке Зверя. Она швыряла ему шматы сырого мяса, говорила с ним, как с настоящим псом, а когда он не повиновался и вспоминал человека в себе (что с каждым разом случалось все реже), применяла шокер. Вдобавок держала его в электронном ошейнике, что позволяло дрессировать его даже на расстоянии.

Она сделала из человека собаку. Это была дикость и плевок в лицо эволюции.

Мариус хорошо понимал, зачем ей нужно было уничтожить его личность. Чтобы управлять даром.

Кем Зверь был когда-то? Мальчиком без имени, потерявшим рассудок? Отбросом общества? Или же у него была семья, которая его любила и заботилась о нем? Кто знает. Эту историю Вивьен никогда не рассказывала. Ее интересовали только его способности. С виду – урод, калека, извечный прокаженный. Но в него заложили странный механизм, который не характеризовал даже животных. Его чутье было шире осознания физического мира.

Он разбирал не только запахи. Эмоции. Мотивы. Все, что шло от человека.

А от дамы-никто он услышал крики. Детские крики.

Вивьен объясняла это слепотой. Его зрение было почти на нуле.

«Природа находит изобретательные решения, – вспоминал Мариус ее давние слова. – Например, глубоководные рыбы. Они тоже почти не видят, но у них чувствительные щупальца, особое строение зубов, и плотность тела регулируется за счет липидов. А у крыс, допустим, отличное восприятие высокочастотных звуков. Зверь – своего рода пример ультимативного выживания. Он познает мир иначе. Сверхслух, сверхобоняние и что-то, с чем наука пока не знакома. Он понимает комплексы смыслов в человеке. Чудо природы, а не генетическая ошибка».

Зверь доставал Мариусу людей, о которых полиция думала, что они стерты с лица земли. Живых и мертвых. Так раскрывались некоторые дела.

Часто Мариус думал о том, чтобы выкрасть его и… забрать себе. Этот дар мог помогать. О том, для чего его использовала Вивьен, даже думать не хотелось. Потому что ничего хорошего в ее клиентах и личных намерениях никогда не было.

Мысли плавно переключились на даму-никто. Ее влияние на Зверя пока с трудом поддавалось объяснению. Причины его поведения могли быть связаны только с тем, что они о нем не знали. Его привлек запах. Господи, как невинно. Он просто хотел быть ближе и забыл о задании. При этом что-то в ней его сильно напугало.

Кто эта женщина, ворующая чужих детей?

Не только Зверь вел себя необъяснимо.

Тот школьник, Юсуф, сболтнул, что она хорошо пахла. Прямо как его мамочка.

Мариус на мгновение прикрыл глаза, пытаясь вспомнить запах своей матери. Он должен входить в кровь ребенка с момента рождения. Этот запах нельзя разложить на составляющие, выявить ведущие ноты. Он просто данность.

Его мать умерла, когда ему было десять. Перепила и попала под машину.

Чем от нее пахло?

Алкоголем, сигаретами, дешевым дезодорантом. Но все равно чем-то ее.

Давным-давно он любил эту часть ее запаха. Когда еще не различал добро и зло. Для ребенка в утробе все едино. Мариус открыл глаза, глядя на черные окна метро. Казалось, что за окном живая тьма.

«Метро – чрево».

Мысли расползались, как испуганные тараканы.

Дама-никто ворует детей. Дама-никто явно их не очень любит. Но дети к ней расположены. Они говорят, что от нее пахнет их матерью. Может ли мать быть злой? Может ли она причинить вред?

Следом в тишине родилась и другая мысль.

А если она не забирает их силой? Дети сами идут за ней. Как за гамельнским крысоловом?

«Виттенбергплац», – объявил механический голос в динамиках.

Мариус вышел, запустив вечно мерзнущие руки в карманы пальто. Станция, как всегда, была переполнена туристами, увешанными пакетами из KaDeWe. Он лавировал меж всеми тенью, чувствуя новую волну любопытства по отношению к даме-никто.

Теперь ему самому хотелось понюхать ее.

* * *

Прорыв инферно случился на следующий день.

Зверь сбежал.

Об этом Мариус узнал даже не от Вивьен, а из газет. Белый голый мужчина два метра ростом напугал стайку подростков в Веддинге. Похожую информацию сообщили и пара очевидцев в Далеме. После злосчастной дискотеки в «Туннеле» кусачий альбинос превратился в новую фишку Берлина.

Не город, а цирк уродов.

Мариус понял, что это Зверь, по описанию его внешнего вида и мутному снимку, сделанному на телефон одного из малолетних свидетелей. Вивьен никогда не отпустила бы его в таком виде. Она любовно возвращала ему человеческий облик перед каждым выходом в свет. Мыла, стригла, одевала…

Зверь сбежал.

С каждым разом эта фраза обретала новый смысл.

Мариус немедленно отправился в Веддинг, но Зверь уже смылся черт его знает куда. Рассказывали про его красные глаза, пасть и габариты… И заведомо нарекли оборотнем, осталось только пришпилить над его образом полную луну.

Его путь должен был служить подсказкой.

Без всяких сомнений: Зверь пошел за ней. Он тянул нити ее запаха из каждого грязного угла, и тот вел его сквозь пустые улицы, туннели и арки города.

Значит, она где-то в Веддинге.

Осталось только найти его самого, и так они поймают и преступницу.

Весь день Мариус следил за прессой.

«Лишь бы Вивьен не перехватила его раньше…»

Ее «туннельные» вороны тоже вряд ли зевали и должны были рыскать по всему городу в поисках сородича: с той лишь разницей, что их никогда не было видно. Чтобы не давать им преимущества после окончания рабочего дня, Мариус решил ближе к ночи патрулировать Веддинг сам. В венах забилось чутье, что нужно держаться за эти крошечные следы, быть к ним близко, и тогда он поймает и тех, кто их оставил.

«Ты почти рядом…»

В венах бурлило странное возбуждение, ведущее к цели с неумолимостью танка. Он никогда не отступал, раскрывал каждое дело, дожимал всех, кто хоть чем-то был полезен. В этот раз не должно быть иначе.

Двигаясь по улицам ночного Веддинга и слушая по рации отчеты о происшествиях, Мариус невольно думал и о другом. Давние слова Вивьен опутывали его дымчатыми кольцами.

«Добра в тебе – сколько в пустыне воды. Все ты делаешь ради себя. Твоя справедливость – казенный дом, чин и закон. Да и писал его не ты, но судишь по нему уверенно и безжалостно. Ты слепое, сильное и упрямое орудие. Ты страшен, Мариус».

Ее техники он видел насквозь. Она предпочитала психологические игры и любила проводить пальцами по струнам чужих слабостей. Ее методы рождались скорее интуитивно, потрясающе точной рационализацией вспышек солнечного сплетения. Переводом безмолвного в область осознанного.

Мариус не давал этим словам проникнуть внутрь. Но думал о них.

Для себя он определял свою работу как единственное занятие, которое делал хорошо. В этом можно было искать и психологические мотивы: дилемму добра и зла, а также его примитивное понимание справедливости в рамках правового инструментария (чем еще там Вивьен козыряла, чтобы задеть его?). Собственное двойное дно ему было малоинтересно. Это просто дело. Его ведет он. И нужно довести его до конца.

Кто на чьей стороне – уже ее личные условности.

– Всем постам дирекции три, Митте, участок тридцать пять. Веддинг. Зальцведерштрассе. Нападение в жилом доме. Преступник опознан, совпадает с предыдущими показаниями в Далеме и Веддинге: крупный нагой мужчина, предположительно альбинос.

Мариус резко развернулся и перестроился на другую сторону улицы, чтобы выехать в сторону станции «Вестхафен».

За пару минут он доехал до места и помахал при выходе из машины паре знакомых полицейских.

– Он здесь?

Ему кивнули.

– Сообщили соседи. Мы оцепили квартиру. Пострадавших нет. Ждем подкрепление.

Быстрым шагом он направился к подъезду.

– Эй, а ну стоять! – донеслось в спину.

– Спокойно, это Ионеску, из отдела по борьбе с организованной преступностью…

– Все в порядке. Не идти следом, – бросил полицейским Мариус.

Кто-то сказал, что он псих…

Взгляд мельком пробежался по табличке с именем над звонком.

«Юрген Шмит».

Дверь в квартиру была приоткрыта. Замок просто вырван с мясом, и петли еле держались. Ступая по щепкам, он двинулся в глубь квартиры. Здесь горела вереница красивых, причудливых ночников, освещавших путь, как светлячки. Они же подсвечивали следы мокрых ног на полу.

На столешнице лежали письма, и Мариус рефлекторно просканировал глазами имя адресата: «Санда Эдлер, c/o[17] Юрген Шмит». Любопытно.

Зверь был в спальне, лежал на кровати и дрожал.

– Эй…

Мгновенно он вскочил и бесшумно подпрыгнул к Мариусу. Холодные руки впечатали его в стену, и в лицо свирепо уставились слезящиеся, злые глаза. Зрачки были расширены, а зубы находились в опасной близи у его горла.

– Это я… – еле вымолвил Мариус. – Тише… Тише… Зверь должен вспомнить меня. Мы друзья со Зверем. Давние, хорошие друзья…

Прошло несколько пугающих минут. Голоса снаружи нарастали. Выла сирена: приехало подкрепление.

– Дом окружен! – донеслось из подъезда.

Зверь постепенно разжимал алебастровые руки, выглядя затравленным и измученным. В глазах забрезжило отдаленное понимание. Мариус почувствовал, что снова дышит. Медленно он прижал палец к губам, доверительно смотря на него снизу, надеясь, что тот видит это внутренним зрением, и затем громко и отчетливо произнес, надеясь, что коллеги его слышат:

– Не входить! Все в порядке. Я контролирую ситуацию.

На лице Зверя отразилось человеческое недоверие, и нужно было как можно быстрее вернуть к себе его расположение.

– Пока Зверь со мной, его никто не тронет, – тихо произнес он. – Но Зверю нужно идти.

– Зверь останется. Ему нужно дождаться ее. Зверь нашел.

Мариус успокаивающе поднял руки.

– И мы найдем. Вместе мы найдем ее быстрее, чем ты хочешь. Санда. Ее зовут Санда. Это ее дом.

Кивок. Мариус осторожно протянул руку и продолжил:

– Зверь должен довериться Мариусу. Я не дам его в обиду. Я лучше матери Зверя. Я никогда не делал ему больно.

Его ладонь приближалась к запястью Зверя и почти ее коснулась. Когда он поверил, что может увести его за руку, как послушное дитя, то получил скользящий удар острых когтей по лицу.

Послышался звон разбитого стекла.

Он выпрыгнул в окно.

– Заходим! Заходим! – раздался ор подмоги снаружи, и квартира в одно мгновение наполнилась топотом.

Кто-то подбежал к Мариусу и помог встать на ноги. Он стремглав бросился к окну, но внизу виднелись только перевернутые мусорные баки и бестолково разъезжающиеся полицейские машины, наполнившие ночь мигающими огнями.

Грудь тяжело вздымалась, на окровавленную щеку было откровенно плевать. За спиной зазвучали голоса:

– Не успели. Быстрая тварь. Надо было стрелять сразу.

– Кто же знал, что он решит сигануть со второго этажа? Каскадер хренов… Один грабитель пытался так сбежать, сразу увезли с переломами, метра не прополз.

Его тронули за локоть. Он обернулся и увидел Чема, знакомого полицейского из их управления.

– Ты ранен. Надо обработать.

Мариус кивнул. Глаза тем временем обводили помещение. Маленькая квартира с опущенными жалюзи и минимальным количеством мебели. Пока несли аптечку, он живо прошелся туда-сюда, открыл шкаф с вещами, мимоходом перебирая скользящие темные ткани. По одной цветовой палитре гардероба уже можно было сделать вывод, что она из «Туннеля».

– Мы отправили за ним несколько машин. Будем патрулировать весь Веддинг. Вряд ли он ушел далеко.

Но Зверь уже отошел на второй план. Мариус получил, что хотел. Он был в квартире дамы-никто. Которую, кстати, звали Санда.

Девочка решила уйти

Санда

Мы волочём этого недомерка, хотя он особо не сопротивляется. Решено отправиться к Вертексу, больше некуда. Он сам решил за нас двоих, и я никогда не смогу выразить свою благодарность. По крайней мере за то, что он первый человек, не ставший слушать мои возражения о разделении своих и чужих бед. Машина тоже его. Надеюсь, что никому не было до нас дела. Похоже, я и так примелькалась во дворе этой школы.

Вертекс живет на отшибе Марцана, в подвале – идеальное место для того, чтобы держать непослушных подростков.

Меня настораживает, что Джокер просто следует за нами, точно знает свою роль. На его лице – откровенное наплевательство и даже снисхождение к нам двоим.

Почти всю дорогу мы молчим. Джокер расслабленно валяется на заднем сиденье и таращится в потолок. Слежу за ним через зеркало заднего вида. Вертекс включает Ladytron.

They only want you when you're seventeen,

When you're twenty-one, you're no fun.

They take a Polaroid and let you go,

Say they'll let you know, so come on.[18]

– Педофилы, – не выдерживает Джокер. – Воруете малолетку, да еще и под эту песню.

– Цыц! – бросает Вертекс.

– Тебе не интересно, что с тобой будет? – вскользь спрашиваю я, слегка заинтригованная его поведением.

– Я знаю, что со мной будет. Когда знаешь, уже не боишься.

– Даже мы не знаем, что с тобой сделаем в итоге, – решил слегка поблефовать Вертекс.

– А я не про вас. Вы-то точно ни хера не знаете, – отстраненно говорит Джокер. – Я о вещах более глобальных.

– Вот ты нам и расскажешь, – обрываю его я. – Как приедем. И если будешь умничкой, пойдешь домой целым и невредимым.

– Умеете вы, ребята, мотивировать.

На каждое слово у него – десять, поэтому лучше не продолжать. Мой друг и так намеревался выпнуть это чучело из машины за критику его музыкальных предпочтений.

Вертекс живет в жутком бараке, исписанном граффити, вероятно, завуалированно рассказывающими историю жителей этого района.

«Не учи немецкий, Иисус и так тебя любит!» – с ошибками распылено розовым поперек двери в подвал.

Вталкиваем Джокера внутрь, и Вертекс запирает тяжелую железную дверь. Одна за другой на потолке зажигаются голые лампы. Похоже, он поселился в помещении бывшего склада. Комната приведена в относительный порядок, но сильно контрастирует с обшарпанной необлицованной кухней. По потолку гуляет плесень.

Я даю знак садиться, и Джокер покорно плюхается на одинокий стул, словно специально поставленный для допроса посреди кухни. Усаживаюсь на табурет напротив и внимательно разглядываю этот феномен. Он тоже откровенно пялится в ответ: уже нет и следа недавнего страха. Что-то с этим мальчиком явно не то.

– Расскажешь все сам или задавать тебе вопросы?

– Спрашивай. Умение формулировать вопрос скажет мне многое о твоем интеллекте, – равнодушно отвечает он.

– Какое ты имеешь отношение к Вальденбруху? Я не хочу тебя мучить, но могу.

– Ой, брось… Мне не в лом сказать, я уже, считай, всему свету подноготную выложил. Но ты крупно облажалась. Сначала узнавала о Михи, потом он пропал. Юсуф всем растрындел, а мне вообще пришлось рисовать полиции твой портрет по памяти. Потом ты снова приходишь к нам и без палева уволакиваешь меня. Ты думала, чем это чревато?

Конечно, думала. В том, что меня уже ищут, я не сомневалась. Слишком грязный получался след везде, где я бывала в последнее время.

Джокер жует губу, затем добавляет:

– Ну, по этой жар-птице сразу понятно, что он из «Туннеля». – Он имеет в виду Вертекса, и посуда громыхает в этот момент особенно громко. – Но и о тебе можно догадаться, если знать, куда смотреть. Я видел твое запястье, когда ты мне шею пыталась свернуть. Ты из тех самых. Про кого много судачат, но ничего не могут доказать. Дилер.

На руке действительно имеется клеймо в виде логотипа клуба, сделанное раскаленным железом. Это метка защиты и проклятия одновременно.

– Ты очень много знаешь. Сам как-то связан с дилерами?

Джокер склоняется ко мне, уронив длинную челку на правую сторону лица. Лампа тускло подсвечивает косой срез обнажившейся скулы в мелких родинках.

– Все еще интереснее. Я – то, что «Туннель» добыл клиенту. Вижу, до тебя долго доходит, хотя ты вроде не дура. По крайней мере, не совсем.

– Он прекратит нас оскорблять или нет? – интересуется Вертекс, передавая мне кружку с чаем.

Джокер ведет себя как человек, которому нечего терять. Несмотря на юный возраст, обладает недетской расчетливостью. Мгновенно делает выводы. Имеет свои интересы. Это объясняет почти все его поступки. Дело не только в подростковой дури (хотя этого добра в нем хватает). У него есть цели, которых он пытался достичь через свои провокационные видео.

– Каков был заказ, раз мы подарили клиенту тебя?

– Как два пальца. Дитя.

Вертекс хмурится и мало что понимает. Я тоже, но разрозненные кусочки сами тянутся друг к другу. Михи родился с ним в один день, и, как сказал Джокер, «встал на его место». Следовательно, они оба – часть дела, которым занималась я.

– Знаешь имя дилера, выполнявшего заказ?

Кивок.

– Так скажи.

– Вивьен Шимицу.

– Обалдеть, – комментирует Вертекс и закидывает ногу на ногу.

– Каким образом она дарила детей? И кому? – продолжаю я. – Вероятно, очень важным людям?

– Взяла и сама ответила. Молоток, – кивнул Джокер. – Мой отец – один из держателей пакета акций «МИО-фармы».

Теперь понятно, откуда в видео взялась информация об участии компании в делах клиники.

– Твое настоящее имя?

– Жан-Паскаль Мейербах. Но предпочитаю, чтобы меня звали Джей Пи.

– Если твоя мать тебя не рожала, тогда откуда ты взялся? Что за чертовщина с подменой детей, родившихся в один день?

Джокер откидывается и тускло наблюдает за нами из-под полуприкрытых век. За ними – что-то темное, запретное. Меня слегка подташнивает, и я не знаю от чего. Так бывает, когда приближается что-то неотвратимое.

– Моя Мать – за вашими представлениями. Она дает, она берет. Ее чрево не может быть пустым. В нем сейчас Михи: вместо меня. И если я правильно догадался, то организовывала это ты. По моим источникам, поставкой детей занимались профессионалы, которых нанял совет клиники. То есть… «Тун- нель».

Суть все еще не прояснилась, но я вижу механизм. Одних детей даруют, но взамен пропадают другие. Я не могу расфокусироваться и гляжу в одну точку под лампой, где луч света расщепляется на радужные линии.

Это делали я и Шимицу. Она никогда не говорила мне, кто на другой стороне заказа. Что это за клиент, жаждущий детей до полнолуния. Задавать вопросы было запрещено, но мне и не было интересно. А стоило бы поинтересоваться.

Джокер сочувственно улыбается, что-то поняв.

– Хочешь сказать, ты не знала, для чего заказали Михи? Как и всех других детей, кого воровали? И при чем тут клиника? Про свою сестру тогда ты вообще ничего не знаешь.

Выхожу из комнаты: надо обдумать услышанное наедине.

* * *

Я никогда не ощущала себя первой в семье Эдлеров. Еще до Родики, в мире, где существовали только мы втроем, я была тем, кто заменяет что-то важное.

Вечный эффект плацебо.

Я никогда не претендовала на первенство. Что этот статус? Цифра, после которой начинается бесконечность. А если рассматривать и отрицательные числа, то у этого ряда нет ни начала, ни конца. Мне не нужно первенство. Я просто рада быть полезной. Чтобы Сюзанна не плакала по ночам, ощущая жуткую, сосущую пустоту. Эту дыру не заполнит любовь мужа, ее не заполнить красивыми вещами и концепциями феминизма, дающими женщине свободу выбора во всем, что предписывает ее биологический пол.

Сюзанна была матерью, а я какое-то время – ее ребенком. Нильс просто хотел, чтобы она стала наконец-то счастливой. Ее чувство неполноценности делало несчастным и его, потому что он очень любил свою жену.

Эдлеры были хорошими людьми. С такими не должны случаться несчастья. Они платили налоги, ходили в церковь, держали слово. Помогали бескорыстно, верили в лучшее в людях. Священник объяснял ее бесплодие промыслом Божьим. Нильс, будучи в глубине души менее религиозным, злился и в сердцах говорил, что если Творцу удалось непорочное зачатие, то в чем сложность наградить другую дочь Евы дитем естественным способом?

«Богу даже делать ничего не надо, я все сделаю!» – кощунствовал он, а Сюзанна шикала на него и качала головой.

Дело было и не в Нильсе.

Это ее чрево – мертвое.

Там не приживется ни одно семя, на ее земле не будет цветущего сада. Она родилась с этим изъяном, с ним и умрет. И если это наказание, в чем его смысл, если она не знает за что?

Эдлеры были несчастными людьми. Ничто их не радовало. Их особняк состоял из сплошного эха. Рыбы в аквариуме молчали. За окном менялись сезоны, и время Сюзанны уходило. В их мире существовали только они, но пустота оказалась больше их двоих.

Они не сразу решились на усыновление. В нем им, людям добрым и непредвзятым, все же чудилось что-то противоестественное. Но с каждым годом оно казалось единственным возможным решением.

Эдлеры рассуждали здраво: даже если они не смогут ощутить в чужом ребенке своего, по крайней мере дадут одному обделенному человеку шанс на жизнь, которой заслуживают все.

«Он никогда не будет нелюбим. Он никогда не почувствует себя чужим в нашей семье», – договорились они и отправились в другую страну, где несчастье было нормой.

В некотором роде они подошли к усыновлению с позиции благотворительности. Вместо зажиточной Германии решили искать дитя в стране, где годами запрещали делать аборты, ибо «плод принадлежит обществу»[19].

Я родилась, когда режим пал. Тогда в прессу других стран стала просачиваться правда о жизни румынских сирот. Что мы там же, где душевнобольные и инвалиды. За чертой институционального пренебрежения, в домах изгнания.

Своих родителей я не знаю. Никогда не хотела их найти или судить за их поступок. Они жили в скверные времена. У женщины, родившей меня, не было выбора. Оказывается, аборт – важный элемент экономического контроля. Запретите его, и все рухнет от перенаселения, голода и нищеты.

Поэтому благородные Эдлеры попали куда надо. Они много путешествовали по Румынии, смотрели, как живут люди, посещали приюты и холодели от ужаса. Когда они приехали в Поприкань, то уже знали, чего хотели. Аттракцион ужасов для благообразной западной пары затянулся, и его нужно было прекратить, взяв с собой хотя бы одного ребенка.

Так мы и повстречались.

Все советовали Эдлерам брать младенца, чтобы адаптация прошла для обеих сторон максимально безболезненно. Мудрый совет, которому они не последовали.

Когда я стала старше, Сюзанна рассказала, что впервые увидела меня в углу комнаты: я сидела одна и сосала пустую грязную ложку. В тот момент она поняла, что я без нее не справлюсь.

«Ты смотрела сквозь меня, стены, вообще сквозь все… Я так хотела, чтобы ты увидела, что вокруг тебя есть много хорошего…»

Мне решили подарить зрение. А с ним и целый мир.

Но я все равно их не видела, хотя оба глаза были в норме. Четырехлетняя девочка, которую они удочерили в спешном порядке, страдала аутизмом.

Меня привезли в Германию и стали хорошо кормить. Я отъелась, но по-прежнему не говорила и не реагировала на людей. Врачи разводили руками и утверждали, что аутизм – феномен малоизученный. Его наличие у меня объясняли защитной реакцией, следствием раннего сиротства.

«Ребенку нужен эмоциональный контакт в так называемый сензитивный период, первые два года жизни… У нее этого не было. Но чем раньше такие дети попадают в благоприятную эмоциональную среду, тем больше шансов компенсировать нанесенный урон…»

Где я была? Между какими звездами витала? Или же я никуда не уходила из приюта в Поприкани? Часть меня все еще сидит там в темном углу, с пустой ложкой во рту. Я погрузила осознаваемую часть себя в особенное место, тропа возникла внутри меня. И когда я поняла, что уже ничего не чувствую, расслабилась и предпочла забыть путь назад.

Сюзанна не сдавалась. Она испробовала все. Ночью она уходила от Нильса ко мне, и мы спали в обнимку. Год спустя что-то сдвинулось. Я хорошо помню этот момент. Пробуждение посреди ночи в кольце теплых рук. За окном барабанит дождь, но кто-то держит меня очень крепко.

Мое возвращение было для Эдлеров праздником. Они завалили меня ненужными игрушками и постоянно заглядывали в мои глаза с радостными лицами. Им нравилась моя реакция. Настороженное движение зрачка. Выражение осмысленности. Мимика. Это был контакт с внеземной цивилизацией для нас всех.

Врачи, обследовавшие меня, на этот раз не нашли никаких отклонений в развитии. Я быстро училась взаимодействовать с людьми вокруг.

Но я по-прежнему не говорила. Несмотря на это, к шести годам уже прекрасно понимала немецкий и продолжала реагировать, если ко мне обращались по-румынски. Могла читать. Но предпочитала молчать.

Сюзанну радовало все. Она носилась со мной как наседка, и я ее любила больше, чем Нильса. Нильс вел себя как добрый дядюшка, которому важно, чтобы я подавала признаки жизни и улыбалась. Я никогда не упрекала его в этом. Возможно, он хотел ребенка из-за Сюзанны.

Но спустя год отмерзла и эта часть меня. Я начала говорить. Мало и сухо, отмеряя слова с необъяснимой жадностью, точно беднея в тот момент, когда они слетали с губ. Но и это был прогресс. Меня записали в нормальные и отдали в школу.

Темноволосая девочка с явной печатью восточноевропейских генов плохо сочеталась с бледными Эдлерами. Они не скрывали, что удочерили меня, и произносили это без стыда. Но среди других родителей пошла молва, а что на языке у старших, то и у младших. Только они говорят все в лицо, не заботясь о правилах приличия. Для детей ведь все короли – голые.

«Правда, что тебя на помойке нашли?» – спрашивала Биргит, главная заводила.

Я предпочитала молчать и даже не смотреть на нее. Она была новым существом в моем мире.

Другая девочка.

С рождения живущая в любящей семье. Не знавшая иной жизни. И от этого более совершенная в моих глазах. Она была оригиналом, а я жалкой копией, сделанной в стране с дешевой рабочей силой. В некотором роде так оно и было: бюджетное массовое производство не только на товары потребления распространяется.

«Скучаешь по настоящему дому?»

Я хранила тишину.

«В нашей мусорке примерно так же. Можешь садиться в нее в любое время!»

Джокер спрашивал, откуда в детях зло. Приносит ли его ветер или же оно изначально в нас? Что, если не бывает безгрешных детей? Но есть самоконтроль, воспитание, социальная среда. Вот настоящие регуляторы зла.

Биргит, наверное, не была злой. Просто глупой, а ее родители – расистами, принадлежащими к прослойке консервативных бюргеров. Она постоянно подходила ко мне с такими вопросами под хохот подружек на заднем плане, наблюдавших за нашим взаимодействием.

Она спрашивала и сама отвечала. Но однажды сказала непростительную вещь.

«Знаешь, почему ты тут, Санда? Потому что твоя семья тебя пожалела. Жалеют тех, у кого ни фига нет. У твоей матери никогда не будет своих детей, ее жалеют другие. Он взяла тебя, чтобы быть как все!»

Удивительно, сколько точных, недетских мыслей высказала одна безмозглая девочка. До них она не могла сама додуматься.

Но Сюзанну оскорблять было нельзя. Я могла позволить Биргит измываться над собой сколько ей влезет, но не над человеком, который вложил в меня столько сил и надежд. У моего удочерения мог быть миллион подтекстов, и мне не хотелось их читать. Моя приемная мать была заранее за все прощена. Я старалась быть хорошим плацебо для нее, потому что многое понимала через ее молчание, чрезмерную заботу и выражение глаз.

Я укусила Биргит в район плеча. Это был бросок без переходов. Просто вцепилась в нее, а челюсть сомкнулась сама. Очень быстро рот наполнился кровью, затем вкусом плоти, от которой начало тошнить, но зубы разжимать было нельзя. Ни в коем случае.

Нас растаскивали двое учителей, причем оба мужчины. Биргит ревела и брыкалась, а я могла вывихнуть себе челюсть, если бы не отцепилась. Наконец нас растащили. Мой подбородок был залит ее кровью, и я еще долго отплевывалась. Биргит отправили к врачу.

Меня чуть позже тоже, но к другому. К детскому психиатру.

Этот случай разбил Эдлерам сердце. В глубине души они всегда боялись, что из меня полезут чудовища.

Сюзанна никогда не узнала, из-за чего я напала на Биргит. Пара девочек неохотно подтвердили, что дело было в травле. Но слова Биргит никогда не дошли до Эдлеров, и я была рада этому. Меня перевели в другой класс и приписали посттравматическую агрессию. Психиатр жарко объяснял моим приемным родителям, что я воспроизвожу удачные схемы защиты.

«В приютах, к сожалению, часто наблюдается подобное поведение, так как дети не знают, как иначе себя защитить. У них нет сил, оружия, авторитета, и они используют, что есть. Ногти, зубы, кулаки. Сработал рефлекс».

Время в Поприкани почти не сохранилось в моей памяти. Но знаю откуда-то, что там я никого не кусала. Я просто отсутствовала. Возможно, это меня кусали. И били. И еще бог знает, что там творилось. Лучше не помнить.

После этого случая я участвовала еще в нескольких девчачьих драках с выдиранием волос. Зубы больше не пускала в ход. Мне это запретили. Но я хотела себя защищать. Настолько, что иногда нападала первой.

Психиатр и Эдлеры твердили, что я должна контролировать свою агрессию. Уверена, что по-своему я выучила этот урок: контроль превратился в мою идею бога.

Настоящей защитой стало отшельничество. Только так получилось не вредить другим. Но ощущение невидимой угрозы никуда не ушло. Мне кажется, я родилась с ним. Моя жизнь проходила в предчувствии великого, неотвратимого несчастья. В день, когда оно наконец-то свершится, я стану счастливой. Мне больше нечего будет бояться.

Были и другие выводы. Например, изучив простейшие арифметические операции в школе, я поняла, что чем больше имеешь, тем больше можешь терять. Все данное мне ощущалось взятым взаймы, но я невольно сживалась с каждой частью нового мира. Эдлерами, их домом, даже гадкой школой. Ощущением мокрой земли под ногами, шорохом чистой постели. Парком, небом, соседской собакой. Всем, что мой глаз мог объять без страха. Когда начнется уменьшение, что останется от меня, ведь я уже во всем, что вокруг?

Разгадка дилеммы оказалась простой и гениальной: ноль уменьшить нельзя. Ноль – это абсолют. С ним уже ничего не сделаешь.

Но я еще не была готова стать нулем. Я нашла другой способ справиться со страхом. Стала кусать себя до крови. Мне хотелось отдать что-то своему страху, только тогда он меня оставит. Это был почти ритуал.

В тот же год атмосфера в доме начала меняться. Сюзанна слегка от меня отдалилась, и они постоянно что-то обсуждали с Нильсом, выглядя взбудораженными и опасливыми. Я внимала их голосам и понимала: что-то грядет. Почему-то ночью в тишине комнат я слышала биение еще одного сердца. Крошечного, скрытого во тьме. Нас было четверо. В этом доме появился кто-то еще.

И он слышал меня тоже.

Сюзанна сообщила мне о своей беременности на четвертом месяце. Я и так заметила увеличение ее живота. А когда она приходила полежать со мной перед сном, присутствие нового существа ощущалось в невероятной близи всеми волосками на коже.

Мы были очень счастливы. Нильс, Сюзанна, я. Я была рада за них, видя, что они ждали этого события годами. Невероятным стало обычное зачатие, вот чудеса. Они проживали каждый день беременности как праздник. Обо мне всё так же заботились, однако я чувствовала, что плацебо свою роль выполнило. Меня начинает вытеснять что-то настоящее.

Но я уже говорила. Первенство – условность. Точка отсчета – относительное мерило. Пускай Родика приходит. Ее так ждут. Это самый желанный гость в доме Эдлеров.

Незадолго до родов я испытывала странное чувство: как будто наш дом становится темнее. В моих глазах отражался свет ламп, но вокруг смыкалось кольцо черноты. По ночам, на грани сна и яви, слышался легкий топот детских ног. В тенях чудился образ без лица, но с живыми, пытливыми глазами. Они жадно глядели на наш мир откуда-то с другой стороны. Иногда я ощущала этот взгляд на себе.

Она родилась в начале ноября. Эдлеры хотели назвать ее Аннабель, но Родика не дала им этого сделать. Она плакала как заведенная, когда они терзали ее этим именем, и затихала только в моих руках. Стоило назвать ее Родикой – разливалась тишина. Эдлеры ничего не понимали. В итоге решили назвать ее так, как нравилось ей.

Немцы окрестили родную дочь румынским именем. Неслыханное дело. Соседи даже телевизор перестали смотреть: мы стали их любимым шоу. Для Берлина и бурлящего в нем хаоса наша семья могла показаться даже заурядной. Но в нашем зажиточном районе все еще царила старая добрая Германия, со всем ее ханжеством и культурным шоком.

Следовало быть благодарной этой стране, но жизнь здесь ощущалась как подачка. И я до сих пор не понимаю, откуда у нуля такие претензии на равное обращение и чувство собственного достоинства. Значит, еще есть что уменьшать.

Родика плохо спала, плохо ела. Часто болела и капризничала. Сюзанна и Нильс сломали себе голову в попытках ее успокоить. Мне удавалось найти подход. Я подменяла Эдлеров, когда они уже сбивались с ног. Не спала за них, слушая дыхание новорожденной сестры, которая просыпалась от каждого стука.

Ко мне она относилась иначе. Я сразу заметила в ее глазах много недетского понимания. Ей не хватало лишь слов, чтобы начать называть вещи своими именами. Родика могла часами разглядывать меня. Мы провели много ночей в молчании, уставившись друг на друга с необъяснимым любопытством.

«Ты другая, – говорил ее взор. – Ты не Эдлеры».

«Ты права. Я не они. Но я люблю тебя не меньше».

«Ты всегда будешь со мной?»

«Всегда».

«Ты сделаешь ради меня все?»

«Все».

И ее глаза наполнялись темным удовлетворением. Мы говорили без слов. Мы знали друг друга лучше, чем наши родители.

Это существо не могло быть дочерью Эдлеров, но Нильс своими глазами видел, откуда она вылезла. Я не понимала, как у таких людей (без подвоха, прямо говоря) мог родиться этот ребенок. У нее тоже была другая суть. Парадоксально ощущалось, что я и она – куда большие кровные родственники, чем ее настоящие родители.

Сначала Сюзанна радовалась моей помощи и послушанию Родики. Это была короткая идиллия, после которой пришла ревность.

Она стала неохотнее давать мне ее на руки – только когда Родика требовала этого ором. Следила слишком пристально, делала ненужные замечания, больше похожие на придирки.

«Ты перегрела молоко. Она обожжется», – хотя молоко было едва теплым.

«У нее свисает край одеяла. Она простудится!»

«Не качай ее так, у нее будет сотрясение!»

Я молча выполняла все ее советы, понимая причину. Этот долгожданный ребенок не хотел ее. Он предпочитал меня. Я была бы рада перевести стрелки этого взаимопонимания с сестрой. Пусть Родика орала была на моих руках, а не ее.

Сюзанна тоже понимала, что несправедлива, и импульсивно обнимала меня, целовала, но в ее глазах оставалась еле уловимая тень досады. Тяжело любить чужого ребенка, когда уже есть свой.

Первым словом Родики было «Санда», а не «мама».

Первый шаг она сделала ко мне, а не к Сюзанне.

Пару лет спустя, когда я сознательно уходила в свою комнату, чтобы дать им побыть вместе, Родика приползала ко мне сама. Сидела на полу и таращилась, как я учу уроки. Я поднимала ее и сажала на кровать. Вечером мы лежали в обнимку и слушали извечный немецкий дождь. Я проводила пальцами по ее светлым волосам, ловила ее дыхание, и мне казалось, что мы должны были встретиться рано или поздно. Нас сделали из одного камня, а потом раскололи на две части.

В эти мгновения, когда я засыпала, мне снился один и тот же странный сон. Что мы лежим в большой круглой яме и нас никто не найдет. Мы вдали от всего света. Нас закопали. Над головой смыкается последний луч света, а вокруг земля. Теплая, удушающая, склизкая. Однако я могу видеть сквозь нее. И рядом со мной лежит большая белая личинка, которая дышит и наливается силой.

Я просыпалась в холодном поту. Родики рядом не было, ее забирала Сюзанна и уносила в ее комнату.

Когда Родика стала старше, я заметила за ней интерес к насилию. С огромным любопытством она смотрела жестокие сцены в боевиках или новостях, не испытывая страха или отвращения. Один раз Нильс забыл выключить телевизор во время какого-то дешевого мясного ужастика, и Родика буквально прилипла к экрану. Она сидела к нему вплотную, удивленно открыв рот, а в глазах горел необоснованный, жуткий восторг. Помню, как молча подошла и выключила телевизор.

«Нет!» – воскликнула она.

Это было ее любимым словом. Им она объясняла все, что ей не нравилось.

«Это плохое кино».

«Это правда».

Ее короткая манера изъясняться всегда таила в себе много смыслов.

Я не стала тогда ничего комментировать и объяснять.

Однажды в ее садике случилась драка, и один мальчик разбил лоб о бордюр. Когда его увезли, Родика рассказала мне, что макнула палец в «красное». Так она называла кровь. Затем попробовала.

«Зачем ты это сделала?» – недоуменно спросила я.

«Красное – красивое», – последовал очередной странный ответ.

Эдлеры никогда не видели этих сцен. С ними Родика была другой. Капризной принцессой, которой нужно все и сразу: она ломалась, ревела или же была сладенькой и улыбчивой, когда получала что хотела.

«Балуем», – кряхтел Нильс.

«Пусть!» – отрезала Сюзанна.

Долгожданных детей награждают сверх меры конфетами, пони, короной. А после этот венец с их головы не снять, он врастает в череп. Но я знала другую Родику: тихую, вкрадчивую и до жути любопытную по отношению к не очень хорошим вещам.

Она считала, что со мной можно быть честной. Это был ценный и страшный дар.

«Хочу котенка», – как-то заявила она.

«И я. Но у Сюзанны аллергия. У нас есть рыбки».

«Хочу котенка, чтобы посмотреть, что у него внутри», – непосредственно сообщила она и наткнулась на мой остановившийся взгляд.

«Внутри него то же, что и у тебя», – осторожно ответила я, слегка напуганная ее ответом, но вида не подала.

«Тогда хочу знать, что у меня».

Я решила показать ей анатомический атлас и рассказать о строении скелета и внутренних органов. О различиях между насекомыми, животными людьми. Родика внимательно слушала и под конец спросила:

«То есть… мне надо порезать себя, чтобы увидеть, что внутри?»

«Ты уже увидела. В книжке».

«Это не так выглядит».

«Нет, так».

Родика насупилась, а затем спросила:

«Будет больно, если я так сделаю?»

«Да. Очень».

«А другим? Котенку?»

«И ему тоже будет очень больно, – уже жестко сказала я. – Не смей так делать».

«Но, если больно ему, а не мне, тогда можно?» – продолжала она с неумолимым упорством.

Я не выдержала и подняла к себе ее голову.

«Не смей причинять боль другим. У тебя нет права».

«Ты думаешь, что можно причинять боль только себе. Поэтому и кусаешь себя. Я маме скажу».

После этого я не разговаривала с ней неделю. И молилась, чтобы ей не попалась ни одна кошка или собака. Мне не нравился ее интерес, вопросы и формулировки.

Потом у нас пропали все рыбки. Их нашли распотрошенными на заднем дворе. Сюзанна пытала меня, и я выдала Родику, потому что надеялась, что, если вся семья ополчится на ее жестокость, она одумается. Вместо этого мы купили еще один выводок гуппи. А Родика смотрела на меня с торжеством.

С этими рыбами, к счастью, ничего не произошло.

«Потому что они скучные», – все, чего мне удалось от нее добиться.

Когда ей было шесть, я сознательно стала проводить с ней меньше времени. Я любила ее, но перестала понимать. И меньше всего хотела видеть в человеке, который был мне близок, что-то злое. Зло любить не получается. Наверное, я хотела сохранить свою любовь к ней.

Родика это заметила и стала искать моего внимания как заведенная. Она ходила за мной хвостиком, провоцировала, кидаясь едой или пряча мои вещи. Приходила в мою комнату и переворачивала все вверх дном. Тогда я стала запираться на ключ по вечерам. Мне уже было тринадцать, но я по-прежнему ни с кем не общалась в школе. Моя жизнь напоминала тихое существование в себе и своих маленьких увлечениях. Для Эдлеров я стала кем-то вроде милой племянницы: так ко мне стали относиться. Иногда я грустила о моих первых годах в этом доме и мечтала снова стать плацебо для Сюзанны. Мне нравилось, что раньше я была полезнее.

Но центром стала Родика.

А ее центром – я.

Чем меньше я уделяла ей времени, тем отчаяннее она пыталась вернуть мое расположение. То была хорошей и милой, но я знала ее как облупленную. Или, наоборот, старалась насолить, но я не реагировала, и это расстраивало Сюзанну.

Однажды Родика поймала меня в саду и показала то, что нашла.

Это был синий человеческий палец. Я похолодела. Книга выпала из моих рук.

«Откуда?» – только и удалось выдавить.

«Нашла», – загадочно улыбнулась она.

«Где?»

«В парке у дома. Там вообще целый человек лежит. Мертвый. Я взяла палец. Пойдем посмотрим!»

«Нужно вызвать полицию, глупая!» – прошипела я.

На негнущихся ногах я пошла за ней, чтобы увидеть полуразложившийся труп бродяги. Как только я представила, что она копалась в этом, меня начало рвать.

Родика заливалась смехом, а я не знала, как перестать выплевывать себя по частям. Вонь и без того стояла кошмарная.

«Он уже давно тут… И весь мой. Можно получить себе человека, если убить его», – деловито сообщила она.

Я утерла рот и прислонилась к дереву. Рвать уже было нечем. К глазам подступили слезы, и я не знала от чего. Сильных мышечных сокращений или того, что Родика… такая.

«Ты больна, – наконец вырвалось у меня. – Господи, да как же объяснить Сюзанне!»

«Мама меня любит. И папа. И учителя. Все, кроме тебя», – вдруг зло отчеканила она, глядя исподлобья с новой, еще не знакомой мне обидой.

«Мы уходим, – сухо сказала я, неожиданно придя в себя. Контроль, которому меня учили, заработал, как смазанные винтики. – Ты выкинешь палец. И мы вызовем полицию. А вечером я все расскажу маме и папе. С тобой что-то не так, черт возьми».

Теперь Родика начала плакать. Мелкими злыми слезами, которые сбегали по ее щекам круглыми каплями. Симпатичное лицо-сердечко сморщилось и стало уродливым.

«Ты меня ненавидишь!» – крикнула она.

«Как мне вообще тебя любить, если ты ведешь себя так», – чужим голосом сказал кто-то вместо меня.

«Я всегда была для тебя хорошей! А ты меня не любишь!» – у нее начиналась истерика, но самое ужасное, что мы были здесь одни. Мы и этот мертвый мужчина без имени.

Без лишних слов я отвесила ей оплеуху, и она вдруг замолчала. Мы смотрели друг на друга так же, как в день ее рождения, только в этот раз без взаимного очарования.

«Идем домой», – жестко сказала я.

«Когда-нибудь ты станешь такой же, как он, – ответила мне Родика, дрожа как осиновый лист. – И я сделаю с тобой что захочу».

В этом звучала нешуточная угроза. Но слова уже кончились. Я резко дернула ее за руку и потащила за собой.

Часто я мысленно возвращаюсь в тот день и спрашиваю себя, что могла бы сделать иначе? Хотела ли Родика быть понятой и принятой… мною?

Да. Больше всего на свете.

Смогла ли я принять эту сторону своей сестры, которую любила, но боялась?

Я пытаюсь ответить на этот вопрос до сих пор. Может, я хочу найти ее и заботиться, чтобы сделать то, что должна была?

Только любовь безоговорочная – настоящая. Если ты не принимаешь человека, любишь ли ты его? Достойны ли мы любви, понимания, прощения, если нас не считают хорошими? Исправит ли любовь все изъяны и несовершенства души? Или же поощрит и даст им пустить корни еще глубже, в то время как вы будете поливать дерево зла?

Вот какие вопросы должен был задать Джокер-дурак вместо своей демагогии о природе зла. Зло там же, где все остальное. А выборкой занимаемся мы. Судим, разделяем мух и котлеты, грехи и добродетели.

Я сотворила столько ужасных вещей, что не уверена, что заслуживаю прощения.

Но мне кажется, что первый непростительный поступок я совершила, оставив близкого человека в беде, когда он во мне нуждался. Эта беда была в ней, и я побоялась понять больше.

Мне было четырнадцать, а ей семь, когда она устроила пожар. Девочка взяла не только спички. Она взяла и бензин. Когда я приехала и обо всем узнала, у меня пропала земля под ногами. Сидела на месте и слушала, слушала, не понимая ни слова.

Стоило Родике с довольной улыбкой предстать перед моими глазами, у меня сорвало все предохранители. Я трясла ее, и никто не мог меня остановить. Я ей плечо вывихнула. Меня оттаскивали санитары.

Родика все вытерпела. Последнее, что она сказала, показало, что во всем на самом деле была виновата я:

«Теперь, когда их нет, тебе больше некого любить, кроме меня. Тебе придется меня любить».

* * *

Я не знаю, сколько отсутствовала. Понимаю, что уже давно стою у маленького мутного окна, а в руке – догоревшая сигарета. Вижу на той стороне землю и мертвую траву. До неба еще выше, чем обычно.

Но жизнь в подвале для тех, кому это небо сдалось.

Возвращаться назад не хочется, потому что теперь я действительно перестаю понимать, что хочу сделать и зачем. Слова Родики больно жгут сознание. Я очень много лет их не вспоминала. Удавалось до недавнего времени неплохо: у меня есть режим автопилота.

«Тебе придется меня любить».

– Эй, Санда.

Ко мне, к моему большому удивлению, подходит Джей Пи. Он выглядит спокойным и даже заинтригованным. Вьющиеся волосы откинуты назад, и в который раз поражаюсь его симпатичной щербатой мордахе. Хорошенькой он был бы девочкой.

– Я ведь не закончил. Что ты вскочила?

– Чтобы не сидеть под светом.

– Давай тогда тут перетрем.

– Где Вертекс?

– Принимает душ. Под Мадонну.

Об этом можно и догадаться по смеси звуков из ванной. Хоть кто-то умеет расслабляться в любой обстановке.

Я ненадолго забыла, что Джей Пи – наш пленник. Мы будто уже сообщники. Домой он, похоже, не сильно хочет.

– Сейчас кое-что покажу.

Джей Пи лениво роется в снимках, а я отстраненно слежу за ним. Наконец, он разворачивает ко мне телефон. На экране странная, причудливая картина в бледных тонах. Изображение не знакомо, но образы – четкие, округлые – вызывают дежавю.

Слева стоит девочка, играющая на горне, и она так увлечена своим инструментом, что отвернулась от происходящего за ее спиной. А там творится что-то очень странное. Младенец с криками исчезает в распахнутом окне – его уволакивают маленькие фигуры в черном. В люльке позади девочки сидит странное существо синего цвета в детском чепчике. Оно осоловело смотрит на зрителя и словно видит в нем невольного свидетеля этой страшной сцены.

Картина тревожит. Я почти слышу музыку горна, слышу, как девочка играет, отвернувшись от всего света. Она играет с такой отдачей, словно хочет забыть, что мир за ней вообще существует. За нитью ее музыки реальность рвется напополам, и что-то важное уносят из ее дома.

– Симпатично, не правда ли? – картаво интересуется Джокер с лукавой улыбкой. – Это иллюстрация из книги Мориса Сендака[20], название примерно можно перевести как «Где-то снаружи». Книжка о том, как девочку Иду оставили сидеть с младшей сестричкой, но она заигралась на горне и не заметила, как малышку уволокли гоблины, а вместо нее подсунули черт знает что. Вот этого синего подменыша изо льда. И когда Ида это обнаруживает, она надевает желтую накидку матери и стремглав несется за похитителями. Но вылезает из окна задом наперед и попадает в странную страну «где-то снаружи», в которой потеряны все следы. И блуждать бы ей там вечно, если бы не голос отца, помогающий выбраться из заколдованной реальности. В итоге она догоняет гоблинов, отвлекает их музыкой горна, забирает свою сестричку, и они возвращаются домой. Конец. Никто не умер.

Экран не выдерживает и гаснет. Джей Пи играючи оживляет подсветку и передает телефон в мои руки.

– Сюрреалистично. Изображение похоже на загадку, – наконец, выдаю я.

– Символичный сюр – его фишка. Все рисунки имеют завершенность образа, но не действия! Почти в каждой иллюстрации присутствует захват процесса. Вот сестренку вытаскивают из окна, вот гоблины плывут по речке, вот Ида летит над городом. Везде ощущение настоящего времени. Сендак знал, как взорвать людям мозг. Меня это дико прет. Хотя смысл не в этом. – Джей Пи заглядывает в мое лицо с неким дружелюбным снисхождением. – Смысл заключен в одной-единственной картине, которую я тебе показал. Похищение и появление подменыша.

Перевожу взгляд на синее существо в чепчике, которое он окрестил «черт знает что». Оно смотрит осоловелым, тупым взором, но точно видит тебя.

– Ты уже начала догадываться о взаимосвязи твоей работы и клиники. Детей похищают на замену. Михи был вместо меня. Это значит… я вот это синее чучело изо льда. Понимаешь? – тихо вопрошает Джей Пи.

Он выглядит живым и настоящим. От него пахнет мятной жвачкой и немного потом. В глазах пробегает тысяча смыслов. Если это подменыш-пустышка, то он искусно сделан. Почти как человек.

– Значит, я – гоблин, ворующий настоящих детей?

– Да, – без тени смущения кивает он. – Только… о своей сестре ты тоже многого не знаешь. Она не та, кто ты думаешь.

Мы обе не Эдлеры.

Я прислоняюсь к стене, закуриваю снова. Джей Пи нервно поводит носом: ему тоже хочется. Но сигареты заканчиваются, и делиться я не хочу.

– Зачем подменяют детей? – спрашиваю я. – Куда уходят настоящие дети?

– Их подменяют, потому что это часть цикла. Мои родители – успешные люди, но мать бесплодна. Они очень хотели ребенка. Они принадлежат к той узкой прослойке человечества, которая может отдать за свое желание почти любые деньги. Через клуб нашелся источник исполнения желаний такого рода. У вас… был дилер, который мог почти все. Изначально кроме главного врача Вальденбруха, Крупке, за делом стоял еще один человек, которого ты, возможно, знаешь. Анджей Новак. Позже Шимицу взяла в свои руки этот бизнес по добыче детей для бездетных пар. Но не она все придумала.

Имя действительно знакомо. В «Туннеле» Новак – тот, о ком говорить боятся. Известен как некто очень близкий Мельхиору. Но у него есть и другая репутация. Учредитель подпольного клуба мазохистов, разработавший целую терапию болью, наркодилер и просто сволочь. Из-за него в «Туннеле» устраивали облавы, потому что он постоянно впутывался в темные истории. Последний раз, когда о нем слышали, был связан с его клиенткой. Ее замучили до такой степени (по ее же заказу), что она умерла прямо в подвале клуба. Мельхиор еле вышел сухим из воды. После этого, говорят, их дружбе пришел конец. По крайней мере, Новака больше никто не видел, хотя другие утверждали, что он все еще бывает в клубе. Присутствует, как тень на стене.

– Новак больше остальных приложил руку. Он… не просто дилер, – увлеченно продолжил Джей Пи. – А специалист по оккультным практикам. Хочешь верь, хочешь нет. И благодаря его дару… бесплодные женщины беременели. Или от бесплодия излечивались их мужья. Случалось чудо, рождались дети. Так появилась твоя Родика. Так родился и я.

Мы смотрим друг на друга с новым пониманием. Теперь мне становилось ясно, почему я все время ощущала в Джей Пи некую странность, чужеродность. Такую мне близкую и непостижимую.

– Но ничто не берется из ниоткуда, – продолжил он. – В этом принцип разработанного Новаком ритуала. Нужно отдать взамен что-то равноценное. Другое дитя. Очень похожее на твое собственное. Иначе… иначе подмена вскроется.

Я провела по его щеке ладонью и приподняла каждое веко. Оттянула губы, проверила зубы. Послушала пульс.

Подменыш.

А Михи, значит, настоящий.

– Да хоть препарируй, я – человек, – хмыкнул он.

– Потрясающая работа. Подмена не вскрылась.

– Нет. Ты украла Михи и передала его нужным людям до полнолуния. Теперь я выкуплен.

Все, что я слышала, должно было пугать и внушать отвращение. Но я испытывала только замешательство от того, что была частью такой огромной и сложной схемы.

– У каждого подменыша есть свои циклы. Это переломные моменты, когда ребенок начинает сходить с ума, – с веселой искрой в леденцовых глазах сообщает он. – С ним происходит что-то не то. Он каким-то образом… портится. Об этом родители уведомлены заранее. Они должны следить и принять меры. Это знак, что необходимо заложить в подменыша основу. Суть. Иначе он растает, как болванка гоблинов. А если серьезно, то принесет родителям много-много бед. И тогда бездетные люди, готовые на все ради рождения ребенка, дают обет: что, когда придет день и час, они найдут того, кто встанет на место их ребенка, и закроют ритуал.

– Одинаковый возраст и дата рождения, – вспоминаю я недавний намек о Михи.

– Именно. Это произойдет до восемнадцати лет. У кого-то в два года, у кого-то в семь, у меня началось совсем поздно. Родители знают об этом. Они ждут. Крупке, как врач, объяснял разнящиеся циклы индивидуальным генетическим набором каждого ребенка. Цикл задавался биоматериалом родителей. А у Шимицу была теория мертвых детей. Она считала, что ребенок-подменыш остается нормальным до того возраста, до которого мог бы быть жизнеспособным, родись он на свет без их помощи.

– Родика стала вести себя странно в пять-шесть лет… – припоминаю я, ощущая, что руки начинают трястись, а выводы уже опережают ломкие, неуклюжие слова.

– А я поехал в четырнадцать, – кивает Джокер. – Видел всюду глаза в стене, слышал крики и не мог спать. Походило на шизофрению, но у меня ее нет. Мои предки сразу встали на уши и начали названивать Шимицу. Та подобрала ребенка на замену и впрягла тебя.

Я впиваюсь в него воспаленными от дыма глазами и произношу:

– Значит, Родика требовала свой дубликат, а Эдлеры… игнорировали все симптомы. Или же не хотели искать замену. Они старались не верить до последнего.

По его губам пробегает короткая, сочувствующая усмешка:

– Ты лучше знаешь своих родителей.

Они никогда не смогли бы отправить на убой другого ребенка.

В голове сами собой возникают образы. Бедная Сюзанна, желавшая непременно родить, не смогла насытиться мной. Хреновое вышло плацебо. Она узнала, что есть способ родить самой, и согласилась на все. Нильс же соглашался, потому что любил ее больше жизни. Шимицу или Новак протягивают им контракт, ткется колдовство, и появляется Родика.

Я всегда думала, что они не замечали ее сдвигов. Все, что я им сообщала про фильмы, которые она смотрит, наших несчастных рыбок, ее злые выходки, не проходило мимо. Запоздало в памяти возникло мрачное лицо моей приемной матери после очередного такого разговора. Тень необъяснимых сомнений и страхов под глазами означали для меня, что она просто не хочет слышать плохое о дочери. Потому что не может в это поверить.

Но, кажется, в глубине души она все понимала. Просто пустила на самотек. Из любви, слабости и слепоты, но другого рода. Она верила, что все обойдется. Ее самое глубокое заблуждение.

Ничего не обошлось.

– Они не выполнили условие и умерли, – отчеканил Джей Пи. – А Родику забрали в клинику, как и некоторых других детей. Крупке всегда подтирал следы. Он забирал проблемных подменышей, и на самом деле их было больше. Не только Каин, Белоснежка и Девочка со спичками. Просто об этих пронюхала пресса, и это создало о Вальденбрухе неверное впечатление. Пришлось продумывать легенду клиники. Свои люди помогали определить подменышей именно к Крупке. И на самом деле никому это зачуханное место не было интересно до недавнего времени.

Вдруг вцепляюсь в него обеими руками и напряженно спрашиваю:

– Так что с Родикой? Они же все пропали недавно. Чьих это рук дело?

В ответ Джей Пи только разводит руками. В тишине мы слушаем тихое завывание ветра меж рамами. Где-то слышатся шлепки мокрых ног – Вертекс вышел из душа. А мы всё таращимся друг на друга. Гоблин и подменыш.

– Я не уверен, что они оставляют в живых этих детей. Они бракованный продукт. Знаю, что в клинике и впрямь кого-то держали, там была основа культа. А может, еще и крематорий. И я сам хочу понять, куда они все пропали. Может, «Туннель» прикрыл бизнес и я был последним. Спроси это лучше у своей Шимицу.

Руки сами разжимаются, и я отпускаю Джей Пи. Ноги не слушаются. Я оседаю и утыкаюсь лбом в колени. Не такая это история, неправильно Сендак все нарисовал. Девочка Ида не играла на горне, а на полном серьезе нянчилась с синим чучелом. Вместо желтой накидки матери она выбрала черную и однажды стала сама воровать детей, влезая к ним в окна из реальности «где-то там снаружи».

И мы все еще здесь. В мире за чужими окнами.

Мариус

С а н д а.

Набор звуков превращается в имя.

Санда живет одна. В ее квартире нет домашних животных. В стакане в ванной одна зубная щетка. На стенах и полках отсутствуют фотографии. Это дом человека, у которого нет прошлого.

Санда носит черное: практично. Она аллергик. Все средства гигиены без отдушек, нет парфюмерии и косметики.

В шкафу стандартный набор от IKEA, чашки и тарелки выстроены по идеальной линии.

В доме Санды нет пыли, нет жизни. Она и не жила здесь.

Пряталась.

Все жалюзи опущены, сверху занавешены плотными шторами. Выломанный дверной замок имеет цилиндровый запирающий механизм с двухсторонней боковой перфорацией, отмычку подобрать сложно. Да и дверь очень мощная, видно, что ее ставили специально, так как она отличалась от типовых на площадке.

Встроенная подсобка была хранилищем странных предметов. Банки с хлороформом, транквилизаторы и веревки. Некоторые препараты не достать просто так.

Еще имелись книги, их оказалось на удивление много. Документалистика и научно-популярная литература. Порядком книг и по математическому анализу, методологии науки и биологии. Из наиболее легкого чтения были мифы Древней Греции.

Он мог сказать, что человек, живущий в этом доме, очень старается объяснить себе окружающий мир. О складе характера или мотивах говорят вкусовые предпочтения. Люди читают книги, чтобы найти в них то, чего нет в их реальной жизни. Грезы, мечты, фантазии. Сублимация.

Человек, поглощающий такое количество специализированной литературы, хочет что-то понять о мире. И чем больше книг он читает, тем меньше ему ясно то, что его окружает.

Мариус тщательно изучил каждый миллиметр квартиры. Другим до Санды и дела не было. Шоу перетянул на себя Зверь, который вломился в чужой дом.

Почти трепетно Мариус перебрал письма в корзине для бумаг. Все отправлялось на корреспондентское имя Юргена Шмита, того, кто значился на табличке над дверным звонком. Однако главным адресатом была Санда, просто ее вроде как и не было в этом доме. Большинство писем были рекламой или счетами за доставку разных товаров хозяйственного назначения. Похоже, она не любила ходить по магазинам.

Но были и другие письма, которые мгновенно его насторожили.

Он едва верил своим глазам.

Вальденбрухская клиника для детей с психическими отклонениями, подпись врача – бесследно пропавшего вместе со своими пациентами Рихарда Крупке. Исходный адрес – адвокатское бюро «Хорн и Геббельс», опять корреспондентский ящик. А когда Мариус прочитал содержание писем, в голове что-то тревожно замкнулось.

Ее сестра Родика лечилась в этой клинике и пропала без вести вместе с остальными. При этом Санда – главная подозреваемая в многочисленных похищениях детей. Что-то здесь говорило само за себя, но Мариус не мог понять что. Просто уколы интуиции, вертящейся волчком в солнечном сплетении.

Виновата ли она в массовой пропаже?

Что вообще произошло в Вальденбрухе?

Он задумался, уставившись сквозь прорези в жалюзи на светлеющий Веддинг. Рассвет подкрадывался незаметно, полицейские машины уже разъехались. Все бросились дальше на поиски чудовища, а квартиру опечатали.

Вальденбрухом занимался другой следственный отдел, и дело почему-то считалось засекреченным. Мариус надеялся повыяснять в бюро, но чувствовал, что пока связь Санды с Вальденбрухом и похищениями лучше держать в секрете.

В первую очередь он намеревался пробить ее саму во всех базах данных. А также квартиру Юргена Шмита.

Оставаться здесь дальше было незачем. Мариус сделал последний обход, слушая скрип своих ботинок, и напоследок зашел в разгромленную спальню. При свете дня она выглядела совсем нежилой. Распахнутый настежь шкаф грустно смотрел на него своим черным содержимым.

Они все говорили, что от нее дивно пахло. Но она даже не пользуется духами.

Недолго думая, Мариус выудил один из длинных свитеров и ткнулся носом в колючую шерсть, пытаясь уловить то, что характеризовало эту дамочку.

Он не хотел, чтобы его кто-либо видел в этот момент.

Некоторое время он втягивал носом воздух, но чувствовал только аромат хорошей шерсти. На этикетке стояло: «100 % альпака».

Его даже взяла легкая досада: он не может постигнуть то, что так ярко чуяли Зверь и тот мальчик-подросток.

Мариус повесил свитер обратно и ушел из квартиры, не забыв забрать с собой все письма из Вальденбруха.

* * *

Удалось поспать всего пять часов, затем он помчался в бюро, потому что не мог оставаться в спокойном режиме, когда дело начинало принимать такой масштаб. Мариус явно нащупал ниточку, ведущую к очень запутанному клубку.

Каким образом могли быть связаны дети Вальденбруха и другие исчезновения? Ребенка похищают часто с целью выкупа. Дети, содержащиеся в клинике, уже были всеми отвергнуты. Когда отдают в такие заведения, это обычно навсегда. Но другие, здоровые дети из благополучных семей также исчезали с концами – только не все сразу. Ни одна семья не получала анонимных звонков, намеков, угроз. Их детей и не собирались возвращать. За них ничего не хотели.

Если деньги не конечная цель, то, выходит, сам ребенок.

В обоих случаях это могла быть продажа на органы.

Сексуальное рабство.

Эксперименты?

Ритуальное жертвоприношение?

Цепочка мыслей, начатая в шутку, вдруг начала казаться пугающе серьезной.

Луна все видела.

Похищения детей накануне полнолуния придавали истории оккультный ореол. Что общего между теми и этими детьми?

– Опаньки, – поприветствовали его нестройным хором Бианка и Лука.

Он даже не стал отвечать, усаживаясь за компьютер в лихорадочном состоянии.

– Он на батарейках или тяжелой наркоте? – скептически спросила Бианка свистящим шепотом. – Только ночью шнырял с патрулем за этим альбиносом, и нате вам, доброе утро.

– Я все слышу, – бросил Мариус через плечо.

Обнаглевшие ассистенты только похихикали.

– Что по сегодняшнему протоколу из Веддинга? Зверя отследили? – поинтересовался он, загружая базу данных.

– Это же не кино, – хмыкнул Лука. – Полицейские посветили фонариками в мусорках и разъехались по постам. Следов нет. Если оно еще живо… я мутанта имею в виду, то сидит где-нибудь в темноте с парой переломов. Сигануть с такой высоты – заявка на суицид.

Мариус на автомате проверил отчеты по делу. Что взять с копов: они не станут без особой причины шерстить по берлинским лабиринтам.

Он попытался получить доступ к делу Вальденбруха, но было отказано. Запрашивать разрешение означало, что у него есть причина, но ничем из найденного он пока не был готов делиться с руководством.

Тогда подождет.

Черед Санды.

– Запросите информацию по взломанной альбиносом квартире, – велел Мариус.

Оболтусы нехотя начали копаться в деле, а он занялся загадочной дамой.

И, оказывается, она не являлась никем.

* * *

За именем Санды Эдлер была история.

Жила девочка, которую удочерила из приюта в Поприкани пара обеспеченных немцев. Позже у нее родилась сестра, но что-то пошло не так. Родика Эдлер решила сжечь свою семью, и спящие отец с матерью задохнулись дымом раньше, чем сгорели. Их обугленные тела были найдены в спальне в идиллической позе. Голова к голове, руки сложены на груди.

Смышленая Родика заперла дверь их комнаты. Стояла какое-то время снаружи и слушала их крики. Затем покинула наполняющийся дымом и огнем дом и смотрела на пожар с улицы.

Такое стечение обстоятельств не могло быть случайностью, неосмотрительностью или детской глупостью. Малышка с конфетными глазами тщательно спланировала убийство и никогда не объясняла, почему совершила такой чудовищный поступок. У нее диагностировали тяжелую шизофрению.

Что же происходило с другой девочкой, которая тоже жила в этом доме?

Другая девочка пришла после полуночи. Она сидела допоздна в библиотеке, потом, по ее словам, несколько раз пропустила поезд метро, зачитавшись. Мариус смотрел на снимок, прикрепленный к давнему делу, и понимал, что этот мрачный подросток с матовыми, темными глазами, возможно, вообще не хотел возвращаться домой, и книжки тут ни при чем.

Что с ней стало бы, приди она за минуту до?

Санда отказалась от комментариев. Она перестала говорить с кем-либо: врачами, службой опеки, соседями.

Так разошлись дорожки. Плохая сестра решением суда была определена в Вальденбрух. Хорошая сестра должна была отправиться в приют. Но когда временный опекун из местных органов попечения пришел забрать ее, дом был пуст. Санда ушла раньше. Ее не смогли найти. Она числится в розыске до сих пор.

Мариус почувствовал, как пыль забирается куда-то глубоко в нос, и, не удержавшись, чихнул. Пребывание в архиве забивало ему все легкие. Его взгляд снова упал на снимок Санды Эдлер, взятый из семейного альбома. Этот сиротский голод и настороженность в глазах не излечит никакая приемная семья. Санда была воспитанным волчонком. Когда стая разрушилась, она и поступила как волк: ушла до того, как ее снова посадят в клетку.

В деле оставалась последняя страница. Девочку искали в течение нескольких лет. Два года спустя после пропажи кто-то из опеки случайно заметил ее на Александерплац вместе с цыганами, высматривающими туристов. Один из попрошаек по имени Дануша подтвердил ее имя.

Значит, волчок побежал к своим. Ее дальнейший путь оставался неизвестным. Спустя несколько безвестных лет она всплывает на видеозаписи в «Туннеле», но от местных и слова правды не услышишь – фрики только качали разноцветными головами. Шимицу тоже ясно дала понять, что Мариус доставил ей множество проблем, и видеть его более она не желает.

Странно, что только Рихард Крупке знал, где она. Его письма о Родике находили ее даже под чужим именем.

Так где Санда была все это время? Жила под чужим именем, драпировала окна, ходила в черном и воровала детей. Почему предпочла этот путь, ведь у нее был выбор?

* * *

– Юрген Шмит – просто обычный дед, – в своей обобщающей манере заявил Лука. – Позвонил ему, а в ответ – часовой спич о том, что он не сдает кому попало, и с арендатора он спрашивал все документы, включая шуфу. А раз шуфа[21] есть, то он сдает квартиру.

– И какие еще документы она предоставляла?

– Мариэль Пежич, съемщица? Ну, он говорит, что все. Копий он не делал. Сказал, что в состоянии отличить подделку и что она оставила ему залог за квартиру: две тысячи евро. Теперь он собирается потратить эти деньги на ремонт.

– Прекрасно. Особенно учитывая, что прописана она там не была.

– Думаете, имя липовое? – сощурился Лука, заискивающе заглядывая в лицо Мариуса.

– Скорее всего. Дамочка же пока не объявлялась в своем доме, – сквозь зубы пробормотал следователь.

– Ну, может, в отпуске.

– Ну, что… ждите ее тогда.

Прозвучало издевательски, но Лука, удовлетворенный этой версией, вернулся к бумагам. Мариус оставил офис и отправился на Александерплац. В глазах двоилось от кофе и недосыпа, и ощущение было подобно блужданию на грани сна и яви.

Но он не мог поехать домой, не проверив последнюю ниточку.

Попрошайки и карманники в Берлине всюду. Встречались среди них и одиночки, но в основном это группировки или кланы. Мариус знал, что цыгане часто обитают в палатках в районе Панков. Это слам[22] -Берлин. Подпольный город из спальных мешков, тентов и одеял. Они селились на отшибах, в полуразрушенных домах, исписанных провокационными граффити. И такой мини-городок можно разгонять десятки раз, но он соберется снова. Однажды слам пожрет весь Берлин.

Хитростей по общению с попрошайками не было: просто отсыпь деньжат, и они тебе все выложат. В том числе историю своей жизни.

«Алекса», как всегда, полнилась туристами и праздными подростками, околачивающимися у магазинов. Побирушек бродило несколько.

Маленькие чумазые ребятишки подбегали с жалостливыми лицами к туристам и женщинам в надежде вызвать у последних материнский инстинкт. У метро сидел калека с оттопыренной культей руки.

– Герр, пожалуйста, на маленький кусочек хлеба… – прогундосил кто-то под боком.

Мариус уронил взгляд на щуплого подростка, взирающего на него слезящимися глазами.

– Vă rog[23], – прошептали растрескавшиеся губы.

Мгновение они смотрели друг на друга в упор, понимая, что говорят на одном языке. Мариус молча достал кошелек из внутреннего кармана пальто и дал мелкому пять евро. Тот открыл рот, намереваясь рассыпаться в благодарностях, но Мариус его опередил, негромко спросив на румынском:

– Давно тут?

Паренек шмыгнул носом.

– Год.

– Знаешь кого-то из стариков? Может, кто курирует место около десяти лет?

– Я ничего не знаю, – замотал головой попрошайка, неуверенно отступая. – Спасибо за помощь, герр. Благослови вас Бог!

Мариус ловко поймал его за руку и сообщил:

– Я дам тебе еще двадцать, если скажешь. Только не ври. Сразу увижу.

Разлилось молчание, и мальчишка смотрел в сторону непонимающим взглядом. Но его губы разомкнулись и сказали:

– Деньги сразу давай.

Мариус подавил циничную ухмылку и сунул ему десятку.

– Получишь еще десять, когда приведешь к старшему. Знаешь кого-нибудь по имени Дануша?

– Этих Дануш тут завались, – огрызнулся «Оливер Твист». – Под станцией видишь закусочную? Мужик там жрет в кожанке. Он нас пасет. К нему и топай, чудила, и деньги мои гони.

– Пойдешь со мной? – спросил он.

– На фиг иди!

Мариус внимательно посмотрел на обедающего мужчину, по-прежнему крепко держа за руку попрошайку. Тот спокойно ел, периодически глядя в телефон. Но присмотревшись к округе внимательнее, можно было заметить, что на скамье торчит мрачный тип в спортивном костюме и смотрит прямо на них.

– Ты же соврал мне, – тихо сказал Мариус. – Мужик в кожанке вообще ни при чем. А вон тот, что на нас смотрит, и есть твой хозяин.

– Отпусти, – взмолился вдруг подросток. – Он же меня взгреет потом. И деньги твои отберет.

– Ладно, вали.

Мариус разжал руку и двинулся к типу в кепке. Самый простой способ найти главного – устроить ловлю на живца. Они всегда рядом со своими ребятишками, и пока те работают на них с жалостливыми лицами, тюремщики следят из-под козырьков своих кепок и ждут.

– А где вторая десятка? – разочарованно проворчали ему в спину, но настаивать не стали.

Мужчина явно занервничал, поняв траекторию движений Мариуса. Они оказались друг против друга, и следователь без переходов показал удостоверение.

– Есть вопрос. Ответишь, будешь работать тут дальше, – тихо сказал он по-немецки, садясь рядом.

На него посмотрели с плохо скрываемой ненавистью и непониманием. Для надзирателя такой ход оказался неожиданным.

– Я еще издалека понял, что ты легавый. Прямо ходишь, землю роешь, – неприветливо хмыкнул он.

Акцент смахивал на албанский.

Мариус достал снимок четырнадцатилетней Санды.

– Глянь на фото. Она здесь работала, как твой мелкий, – негромко сообщил он, отвлеченно смотря на фигуру часов мирового времени на Александерплац, но продолжая говорить со спокойной уверенностью: – Примерно десять с лишним лет назад.

– Ты думаешь, я тут столько торчу? – цыкнул надзиратель золотым зубом.

– Знаешь какого-нибудь Данушу из давних? – вопросил Мариус.

– Ну, допустим.

– Сможешь найти?

Тип откинулся на скамью, запрокинув подбородок в щетине.

– А что искать, Дануша в метро работает.

Он встал и повел Мариуса за собой, периодически оглядываясь туда-сюда. Они спустились на станцию, и албанец свистнул мятого парня с бегающими глазами.

– Вот твой Дануша. И не докапывайся до нас, уроем, – дружелюбно сообщил ему он. – Ты тут один, а нас до фига.

На эту угрозу Мариус даже не среагировал. Сотрудничество с Шимицу научило его некоторым тонкостям. Хочешь узнать что-то от таких, как они, делай уступки. Дай им понять, что умеешь иногда закрывать глаза.

– Ионеску, старший следователь, – прочитал по слогам этот Дануша и испуганно уставился на него. – Что за подстава? Тебя зачем Павли привел?

Прежде чем тот дернул от него на всех парах, Мариус показал фото, и внезапно Дануша замер. Хороший знак.

– Я ищу ее. Санду. Говорят, она была с вами какое-то время.

Дануша искривил пластилиновые губы в мутной ухмылке, и в глазах даже появилась ностальгия.

– Санда… Конечно, помню. Хоть это почти тринадцать лет назад было.

– Вот и рассказывай.

Мужчина потер нос пальцем и пару раз оглянулся на попрошайку в розовом одеяле у лестницы. Видно, пас ее.

– Санда… она это… пришла и ушла. Не прижилась. Я ее на станции нашел. Сидела с вещами в сумке, хорошие вещи были, дорогие. Вижу, что одета как немка, но душа другая. Я сам из Бухареста сюда попал. Заговорил с ней. Румынский еще помнила. Сказала, что ушла из дома. Я ее к нам привел. К Даде. Тогда Дада всем заправлял, – сбивчиво бормотал он. – И он нас пристроил втроем работать. Я, Лиллак и Санда.

После этого воцарилась пауза, и Дануша точно спохватился.

– Ты же… – неуверенно продолжил он, – …не рома, но румын, по ходу. Я ж вижу.

– Важно, что я – следователь, – оборвал его Мариус, ненавидящий любую фамильярность. – Нам нужна Санда. Вас пока никто не тронет. Говори все, что о ней знаешь. Я в курсе, что вы тут не хлеб сеете. Чем вы конкретно занимались? Попрошайничали?

– Ну, понемногу, – застопорился Дануша.

– Общипывали?

– Не-е-е-т.

– Ладно врать-то, – не выдержал Мариус. – Почему Санда ушла?

– Да черт ее разберет, – заныл Дануша, переминаясь с ноги на ногу, будто хотел отлить. – Взяла и ушла. Знаю только, что Даду чем-то разозлила. Украла у него чего. Или как-то еще насолила. Он ее с собаками искал, но не нашел. Как под землю провалилась. Бог ей в помощь, хоть она неверующая… Отзывчивая была. И молчала всегда.

Мариус еще мгновение разглядывал Данушу в упор, а затем развернулся и пошел прочь. Нужно поспать хотя бы до восьми вечера. Где бы она сейчас ни была, он уверен: Зверь выйдет на охоту этой ночью.

«Да, Санда, от всех ты ушла. Из Поприкани, из дома Эдлеров. От мамы, от папы, от бога. И даже от мафии. Куда же ты идешь сейчас? К каким новым бедам?»

Безгрешные твари

Санда

Я не знаю, сколько проходит времени. Спать нельзя, но я отключаюсь, сидя в грязном темном углу. Передо мной, как лунное видение, проскальзывает Вертекс с прижатым к губам указательным пальцем.

Две пары рук уводят меня, и я остаюсь в тревожной черноте собственного подсознания. Напряжение расходится точно круги по воде. Упрямый внутренний голос шепчет: «Нельзя», но что именно? Спать? Переставать чувствовать себя? Разве сон – это не прекрасно? Теряя чувство принадлежности себе, перестаешь испытывать смятение. Нет тебя – нет проблем. Планка «Ноль» достигнута. Смерть во сне была бы высшей наградой.

«Но ты не умрешь», – произносит знакомый голосок, и я вижу ее.

Глаза, полные темного внимания, даже легкого ехидства. Родика. Как же давно ты не являлась. Как мало поводов тебе было дано.

«Ты будешь жить дальше», – произносит она.

Мы в кромешной тьме. Из нее мы обе вышли, в нее и уйдем, когда все закончится. Тьма – это мать. Ее любовь слепа, в ней все равны. И маленький, и большой. Глупый и умный. И мы, две сестрицы: одна без любви, другая без души. Такие ли мы разные?

Родика стоит передо мной, и мне кажется – я могу ее коснуться. Но рук будто нет. Я лишь сознание без воли.

«Ты меня бросила».

«Бросила» расходится эхом, и внутри меня образуется коридор. Это слово будет звучать в нем вечно.

«Ты меня бросила, а теперь плачешь внутри себя. Любила ли ты их, раз слезы твои обо мне?»

«Я любила», – хочется сказать, но и голоса нет.

Родика вглядывается в меня и вопрошает дальше, неумолимо и безжалостно:

«Признавала ли ты их как свою семью или просто грелась, прикидывалась, потому что идти было некуда? Плакала ли ты об их сожженных телах или о себе, лишившейся точек опоры?»

У меня нет голоса, я не могу возразить. Это нечестный суд. Родика улыбается тонкими блестящими губами, и брови сходятся к переносице:

«Ты за мной идешь, Санда, не простишь себя, пока не вернешь меня. И жизни тебе не будет. Не я предрекла это, ты сама себя приговорила. Просто не хотела об этом думать. Бежала по инерции, искала место внутри себя, как тогда, в Поприкани, когда ты молчала и не хотела видеть мир. Но далеко не ушла и вернулась к тому, с чего начала. Ко мне».

Как же хочется прекратить поток этих слов… Она не права и звучит так же, как раньше. Эгоистичный, злой ребенок, алчущий любви столь сильно, что ее потребность превращается в вампиризм.

«Если бы ты меня любила, ты не разрушила бы мой мир», – мои слова звучат как со дна моря.

Но вдруг она их слышит. Наклоняет голову, хмурится. Что нового для нее я сказала?

«Ты не успокоишься, пока не найдешь меня. И тогда мы будем квиты», – произносит она.

Ее лицо странно сдувается, бледнеет, и я вижу перед собой белую личинку, которая отчаянно бьет хвостом из стороны в сторону, а затем лопается. Вокруг меня только ночные мотыльки. Темнота наполняется хлопаньем невидимых крыльев.

Я возвращаюсь к себе и снова обретаю чувство, что я еще не ноль, поэтому уязвима.

Меня тормошит чья-то рука, и я вскакиваю.

В лицо утыкается два фонарных луча, за которыми кто-то отчаянно переругивается.

– Хватит ноги мне топтать, – шипит знакомый голос Вертекса. – Что, стоять уже негде? Может, на голову сядешь?

– Сдались мне твои ласты, придурок, – картавит в ответ ломающийся басок.

Кажется, Вертекс и Джей Пи по-прежнему не ладят. Жалко. А я-то думала, мы команда по спасению мира.

– Сколько прошло времени? – панически вопрошаю я.

– Ну, мы все проспали почти день. Теперь опять ночь! – радостно сообщил картавый голос.

Меня прошибает пот. Надо валить как можно скорее, но не уверена, что сейчас верное время суток.

Кто-то подвигается ближе, это Вертекс. В темноте при свете фонаря его лицо кажется вытянутым и белым.

– Мы все устали. Поэтому и вырубились. А сейчас еще и свет отключили. Или щиток перегорел. Хочу проверить. Но решил сначала дернуть тебя.

– Щиток снаружи? – деловито спрашивает Джей Пи.

– Что он тут делает? – наконец возвращается ко мне здравый смысл. – Почему не пошел домой?

– Я сам не знаю, как от него избавиться, – брюзгливо замечает Вертекс.

– А я не хочу домой. Я с вами поеду, – нахально заявляет Джей Пи. – Вертекс мне рассказал, что ты хочешь в Вальденбрух. Мне тоже туда надо. Вот сам все и проверю.

Начинает напоминать дурную комедию про автостоп, в которой подбираешь случайных людей и вы вместе катитесь к веселым приключениям.

– Пойду-ка я проверю, что там со светом. – лицо Вертекса, бывшее так близко, исчезает во тьме.

Я вцепляюсь в него наугад и держу мертвой хваткой.

– Он там.

– Что?

– Белобрысый монстр там, – с непонятной убежденностью говорю я.

Темнота лишает ориентиров. Я чувствую ауру тревоги, словно тогда, в клубе. Вертекс же не понимает. У него память как у золотой рыбки.

Воцаряется минута молчания. Квартира находится в подвале, и здесь тяжелая железная дверь. Пока мы за ней – мы в безопасности. Надо дождаться утра и уезжать. И, кажется, меня наконец-то понимают.

– Ну-у-у… да. Тогда посидим так. В эротическом мраке.

Писклявый смешок Джей Пи.

– Я уйду с рассветом, – напряженно говорю я. – Ты, Джей Пи. Идешь домой. Сразу. Мне такой балласт не нужен. И выключите фонари.

Оба луча одновременно гаснут. В тишине слышится капание воды из крана.

– Санда, я тебе пригожусь, – заявляет наш пленник.

– У тебя что, стокгольмский синдром? – не выдерживаю я.

– Нет, это вы тут двинутые. Но мне нужно в Вальденбрух. Я сам должен увидеть, что там произошло. И найти источник культа. Мать.

– Я уже в курсе ваших извращений, – подает голос Вертекс. – Но, пожалуйста, не втягивайте меня в такое дерьмо.

– Так почему бы нам всем не разойтись по своим дорожкам? – злюсь я. – Я не хочу никого подставлять. То, что происходит, касается только меня и моей сестры.

– Это не твоя сестра.

– Вот именно, – снова встревает Вертекс, – Санда, слушай меня: «Туннель» заварил какую-то жуткую кашу. Да, ты работала на Шимицу, поставляла ей чужих деток, чтобы подменыши бездетных семей могли жить и здравствовать, но это не твоя вина! Ты вообще пострадала от «Туннеля» еще до того, как о нем узнала. Это они убили твою семью, а не Родика. Родики вообще нет. И никогда не было…

Зажмуриваюсь. Эти слова должны отрезвлять, но они только ранят. Я ее чувствую. Она в моей коже, в моем сне. Мне нужно найти ее и что-то завершить. Пока не знаю, что именно.

– Мы все связаны, – загадочно заявляет Джокер. – Послушайте, культ нужно уничтожить. Значит, найти, где находится Мать, которую создал Новак. Я не знаю, как он это сделал, но источник есть. Я слышал об этом.

– Ну да, это по твоей части – подслушивать и делать выводы, – не могу удержаться от ехидного замечания.

Джей Пи нисколько не обижается:

– Но пока я единственный, кто смог увязать всю историю в единое целое. Шимицу часто обсуждала это с моими родителями. Когда я был маленький, то мало что понимал, но запоминал. Они все ходили в какое-то место. Давали клятву. Я думаю, что это нечто… было в клинике. Только обыскав ее, мы сможем понять. Вряд ли она охраняется. Просто опечатана небось.

Я хотела найти сестру, а не уничтожить то, что ее создало. Но Джей Пи намерен убить дракона, хотя этот дракон его породил. В чем его интерес, мне понять сложно. Судя по всему, он не очень-то благодарен этому источнику за свое существование.

– Что будет с тобой? – тускло интересуюсь я.

– Не знаю. Может, исчезну, – в голосе слышится тень насмешки. – Но меня ведь и не должно быть. Или удастся… вызволить всех тех, кого принесли в жертву. Они и не умерли, я думаю. Мать принимает их как детей. Разве ты не хотела бы искупить свои преступления, Санда?

Ох, как я люблю эти проповеди.

– То есть мы здесь искуплением занимаемся? – снова едко вопрошаю я. – Это твоя цель, Джей Пи. Что бы я ни делала, я делала это в здравом уме и по своей воле. И это не квест и не история с моралью. Если хочешь восстанавливать справедливость, уходи отсюда прямо сейчас.

– Э! Я тебя вообще ни о чем не прошу, – возражает он. – Разберись со своим чувством вины перед несуществующей сестрой лучше. А я разберусь с культом.

– Умолкли оба, – недовольно обрывает нас Вертекс. – Ты, Джокер, с чего вообще взял, что сможешь уничтожить культ?

Этот вопрос, повисший в темноте, является самым верным. Пока мы ругаемся из-за фантомов, суть ускользает. Джей Пи не дурак, но амбициозен, как ребенок, заигравшийся с пластиковым мечом.

Вертекс, воспользовавшись воцарившейся паузой, продолжил:

– Если я правильно понял, эту жуткую схему придумал Новак. Я его видел пару раз в клубе, хотя Мельхиор выпнул его в шею за бардак, который тот устроил. Ну, та история… с трупом в закрытом даркруме. Тот все равно каким-то макаром проскальзывает через фейсконтроль… не суть. Я немного о нем знаю, но по одному его виду понимаю, что он не совсем от мира сего. И если слухи о нем правда… что он и мертвого вернет, то тебе, прыщавый, уничтожить его культ просто нереально. Нужно знать, что делать. Поэтому предлагаю компромиссный вариант. Если вам обоим позарез нужно в Вальденбрух, то ради бога. Но сначала хотя бы знайте, с чем вам придется иметь дело. Полиция вообще там ничего не нашла. Они всю клинику вверх дном поставили из-за этих детей. Если ваш источник где-то там, он либо спрятан от человеческих глаз, либо не там вообще. Вам нужен Новак.

Звучит действительно разумно. Наши с Джей Пи цели разные, но ответы, похоже, может дать только один человек. Сама я Новака никогда не видела. О нем ходила вереница самых разных слухов: от абсурдных до по-настоящему пугающих.

– Я… попробую вам помочь. Хотя вы оба бесите уже, – продолжил Вертекс. – Меня пока ни в чем в «Туннеле» не подозревают. Я просто бармен. Я попытаюсь завтра узнать, как выйти на Новака. И если мы хотим разойтись, то вы идите за ним, а я занимаюсь своими делами.

Без него о Новаке действительно узнать будет невозможно. Меня уже никто не впустит в клуб, я официально вычеркнута, Джей Пи – просто школота. А вот Вертекс все еще часть этой паутины.

– Чувак, да ты бесценен, – прогундосил пленничек.

– Попрошу без подхалимажа.

В темноте смотрю на то место, где находится мой друг. Мне хочется остановить его, но при этом получить информацию. И он это понимает.

– Эй, Санда. Ну, не паникуй, – говорит он с мягким смешком. – С утра валите отсюда оба. Я пойду в клуб, все проверю. Потом сообщу. Если хочешь и дальше шифроваться, организуем голубиную почту.

– Просто не рискуй без надобности, – наконец говорю я.

– Не буду. Я не идиот.

На этой ноте мы слышим тяжелый удар в дверь. Все трое инстинктивно замираем. Наши влажные от страха ладони впиваются друг в друга клешнями.

Чудовище пришло.

Я его чувствую. Нас отделяет слой металла, но на коже поселяется то самое ощущение близости чего-то… страшного. И неотделимого от тебя самого. Страх ведь всегда в нас. Даже если принимает облик монстра снаружи.

– Есть здесь второй выход? – свистящим шепотом спрашивает Джей Пи.

– Нет.

Мы чего-то ждем. Может, что оно развернется и уйдет.

– Слышал что-нибудь о здоровом кусачем альбиносе? – спрашивает Вертекс Джей Пи. – Он как-то связан с вашей детской психушкой?

– Я вообще о нем от тебя узнал…

– Ну, мало ли…

Я пытаюсь понять, как оно может сюда войти. Металлическую дверь даже такая туша не пробьет. Мы в относительной безопасности. Замок на двери кодовый плюс два засова.

Есть окна. Узкие прямоугольники под потолком. Через них он не пролезет. Но может разбить. Чем это чревато? Ничем. Только если он разроет землю и вытащит кирпичи. Эта работа займет у него часы.

– Может, позвоним в полицию? – неуверенно спрашивает Джей Пи.

– Только попробуй! – шипит Вертекс.

Я знала, что у него проблемы с правоохранительными органами, но он никогда о них не говорил. Да и у меня они есть.

Дверь оставляют в покое. Разливается тишина, но ненадолго.

До нас доносится звон стекла на кухне, и Джей Пи с Вертексом чуть ли не хором взвизгивают. Снаружи доносится надрывное, хриплое сопение. Я на ощупь подбираюсь ближе к проходу и бросаю осторожный взгляд за косяк. У кухонного окна что-то происходит. Периодически одинокий уличный фонарь высвечивает шевеление. В оконном проеме елозит чья-то огромная рука, затем с силой выламывает его.

Следующий удар – по кладке. И когда я слышу, как падают куски стены, то понимаю, что склад сделан чуть ли не из картона. Он добьет его до рассвета.

Внезапно оно замирает. Чувствует меня. Пока я гадаю, спровоцирует ли это новую волну агрессии, слышится что-то странное:

– Санда…

Оно говорит.

Произносит мое имя.

– Санда… – в этом слышится ярость и одновременно просьба.

– Эй… – еле слышно окликает меня Вертекс.

Я пячусь, как рак, и оно чувствует, что я отдаляюсь. Слышится рев, и, судя по звукам, сыпется земля.

– Господи, да он же снесет все к чертям! – чуть ли не вопит Вертекс.

– Я выйду к нему.

– С дуба рухнула?!

C трудом удается отвести взгляд от слабых очертаний белой руки во тьме, которая тянется, растопырив пальцы.

– Тебя чуть не сожрали, – напоминает Вертекс.

Он включает фонарь и направляет луч в мое лицо: видимо, чтобы убедиться в моих намерениях.

– Сидите здесь. Мне кажется… ему что-то нужно, – неуверенно произношу я.

Оно предпочитает насильственные методы, но тварь не глупа и может думать и вести себя, как человек. Если мы будем прятаться, он разрушит чужой дом и навредит невиновным людям. Один из них – мой друг.

Вертекс смотрит круглыми глазами и понимает, что меня уже не разубедить. Тогда он вкладывает что-то в мою руку.

– Шокер. Пусть хоть так.

Я иду к двери в полнейшей тьме. По наитию снимаю все запоры и выхожу на промозглое крыльцо. Шаг за шагом поднимаюсь выше и обхожу здание вокруг. Его видно издалека. Оно застыло у кухонного окна и судорожно роет землю. Тусклый свет фонаря очерчивает нагой силуэт. Это человек. Без рогов и копыт. Но сейчас он похож на сдуревшее животное.

Внезапно оно прекращает копать и замирает, чувствуя меня на углу.

– Я – Санда. Это я.

Оно встает во весь рост и медленно идет ко мне. Его пошатывает, и оно слегка подволакивает ногу.

«От него не избавиться. Оно пойдет за мной всюду», – возникает из ниоткуда абсурдная мысль.

Но я делаю шаг навстречу, потому что… хочу понять.

Что во мне и что в нем.

– Санда… – звучит тихо, почти моляще.

Когда оно окончательно ко мне приближается, я понимаю, что мне не причинят вреда. Оно напугано не меньше моего. Его сильное, израненное тело дрожит, а рука кровоточит из-за осколков. Глаза слепца видят меня другим, тайным зрением.

Медленно ко мне склоняются, с шумом втягивая воздух меж нами. Я меньше этого существа в два раза, мне почти нечего ему противопоставить. Его рука стискивает мое запястье до боли, и нос уже знакомо проводит по волосам и шее.

Внезапно с необъяснимым прозрением до меня доходит, что я обладаю над ним колоссальной властью.

– Санда…

Осторожно провожу по холодному, мокрому плечу и слегка поглаживаю, чтобы успокоить. Оно ластится ко мне, как домашний зверек. Это ему требовалось? Ради чего он ранил столько людей? Я вглядываюсь в его лицо, вижу неестественно заточенные клыки. У него и так уродливый прикус, но кто-то специально поработал над формой и симметрией, люди такими не рождаются.

Челюсть мелко дрожит. Да он весь… Ему холодно.

Когда его хватка слабеет, я все же втыкаю в плечо шокер, еще будучи не до конца уверенной в своей силе над ним. Он взвывает и отскакивает от меня, как собака. Конечно, ему неприятно. Но он мог бы мне шею свернуть, а вместо этого бежит. Я надвигаюсь на него, и он отскакивает еще дальше, испуганно скуля.

Оно боится электричества.

Оно его знает.

Каждое движение моей руки с шокером ощущается им так, словно это врожденный инстинкт. Не видя меня, он знает, что я могу причинить ему боль, а главное, понимает как. Так ведет себя тот, кого этим шокером воспитывали.

Любопытно.

– Зверь не сделал ничего плохого, – рычит он. – Зверь не хочет.

Зверь? Он говорит о себе в третьем лице?

Я почти очарована.

Медленно опускаюсь на корточки и прячу шокер в карман. Накрапывает мелкий дождь, и здесь, на пустыре, мы наконец-то знакомимся по-настоящему.

– Значит, ты – Зверь.

– Я – Зверь, – покорно отвечает он, таращась красными глазищами сквозь меня.

– Очень приятно. Я больше не буду так. Не бойся.

Он застывает. Делает неуверенный шаг вперед, припадая к земле. Затем шаг назад. Кто же так его воспитал? Кто научил бояться?

– Иди сюда, – подзываю я. – Я не сделаю больно, если ты не сделаешь больно мне.

Наконец почти ползком он приближается вплотную. Мы замираем друг против друга. Он тянется шеей, но сдерживает себя. Еще помнит боль.

– Что ты за мной ходишь, Зверь? Что тебе нужно от Санды? – спрашиваю я.

– Так… надо.

– Кто тебя послал?

Молчание. Может, вопрос слишком сложный для него.

– Кто сказал Зверю прийти сюда?

– Зверь сам пришел, – охотно отозвался он, при этом опустив голову.

Поза вины, поза ничтожества. Хорошо с ним поработали. Научили подчиняться, отзываться на эту кличку… Научили не быть человеком. Но это человек.

– И тогда… раньше… Зверь тоже сам пришел? – вкрадчиво спрашиваю я.

Если он не ответит, можно было бы снова воткнуть в него разряд. Но я понимаю, что это ненужная жестокость. Он все скажет сам. Надо быть ласковее.

Вытягиваю руку и провожу по мокрым, слипшимся волосам и щеке. Зверь млеет. Ему хочется большего. Похоже, ласки он вообще не знал.

– Кто сказал Зверю найти Санду? – тихо шепчу я, наклоняясь к его уху.

– Ма. Ма.

– Ма? Мама?

Кивок. Он прижимает мою ладонь к плечу наклоном шеи и тянется носом к запястью. Плавно обвиваю его и чувствую, как эта громада дрожит в моих руках.

– Что еще сказала Ма?

– Убить Санду.

Глажу его по голове. Хороший мальчик. Но Ма он не послушал.

– Что же не убьешь? – заглядываю в его лицо с любопытством.

Смотреть на слепого всегда странно. Спрашиваешь себя, ощущает он это или нет.

– Потому что Санда не виновата.

Сложный ответ. Но одно мне ясно: я его не боюсь больше, а он пойдет за мной на край света. Кажется, кино про автостоп не закончилось. Иногда собственные плоские шуточки кажутся мне дико смешными.

– Тогда иди за Сандой, раз она не виновата. Я больше не сделаю тебе больно. Но ты должен меня слушаться.

* * *

Я привела Зверя с собой. Реакцию Вертекса и Джей Пи я не смогу забыть, даже если мне сотрут память. После получаса визгов, обвинений и разбирательств удалось их успокоить.

Правда, по их глазам я вижу, что не до конца. Вертекс сморит на меня как на предателя, и мне стыдно, жгуче стыдно, но иначе никак.

– Он наша защита, – еле слышно говорю я, сжимая ладонями его лицо. – Я говорила с ним. Он не сделает никому плохо. Потому что я его контролирую.

– Он твоя защита, – отбивает Вертекс и раздраженно скидывает с себя мои руки. – Это тебя он не тронет. По крайней мере, ты так думаешь.

– Мы уйдем с рассветом, – прерываю я. – Его нужно одеть, чтобы не бросался в глаза. Я заберу его с собой, и мы больше не будем подставлять тебя. И за разбитое окно я заплачу. Но сейчас жизненно важно спрятаться и дождаться утра. Мне нужно время, чтобы его допросить. Его же не просто так послали за мной.

– Ага, на тебя натравили эту собачку, а она в тебя, по ходу, влюбилась, – ехидно продолжил он, стреляя глазами в Зверя, который сидел на кухонном полу и слышал нас. – Только вдруг он тебя сожрет? Увлечется запахом настолько, что решит сделать его частью себя? Говорят, каннибализм – форма познания другого.

– Вот ты больной, – радостно раздается голос Джей Пи, который, как всегда, подслушивал. – Даже я до такого не додумался.

– Меня никто не сожрет, – сквозь зубы отвечаю я, уже уставая от наших склок. – Бери свой шокер. Он боится электричества. И, пожалуйста, дай мне время только до утра.

Он хмуро забирает шокер и уходит в свою комнату.

– Я спать! – слышится из-за закрытой двери.

Остаемся мы с Джокером, который, похоже, не знает, куда себя деть.

– Иди погуляй, – на автомате бросаю я.

– Куда я пойду? Три часа ночи на дворе, – недоуменно спрашивает он.

Мы смотрим на закрытую дверь спальни Вертекса. Тот красноречиво дал понять, что не собирается забирать Джей Пи с собой.

– Тогда оставайся на кухне.

Подхожу к Зверю и беру его за руку. Она холодная и мокрая. Он все еще не обсох.

– Идем, – мягко говорю я. – Тебе нужно полотенце, иначе простудишься.

Он берет меня за ладонь, но не двигается. Тяну его за собой – идет. Джей Пи провожает нас до ванной любопытствующим взглядом, но обходится без своих тупых шуточек. Мне бы сейчас тоже не помешало побыть в одиночестве, но это уже стало роскошью.

Включаю свет и закрываю дверь. Зверь неловко стоит на пушистом розовом ковре в виде сердца. Везде, где есть Вертекс, складывается какой-то фарс.

– Садись.

Он покорно опускается на край ванной.

– Понимаешь меня?

Кивок.

– Почему не всегда отвечаешь?

Беру одно из чистых полотенец и смачиваю в теплой воде. Зверь смотрит в ту сторону, где нахожусь я. Его голова точно передвигается вслед за мной, он чувствует каждое движение. Но взгляд остается бессмысленным и пустым.

– Ну же… Не молчи. Говори со мной.

Касаюсь его лица полотенцем, смывая ошметки грязи. От Зверя исходит странная атмосфера покорности и мертвецкой тишины. В таком молчании я очищаю его, и меня поражает его беспомощность. Он явно не может сам о себе позаботиться, но знает, что нужно поднять руку, наклониться…

– Похоже, ты привык, что тебя моют другие.

– Зверь не виноват.

– Эй. А ну, посмотри на меня. Хотя глупо звучит, давай я на тебя лучше посмотрю, – склоняюсь на уровень его лица, вглядываясь в красноватые глаза.

Вблизи понимаю, что это лишь отсвет близко расположенных сосудов, а на самом деле они почти прозрачные, подернутые водянистой голубизной. Глаза совершают самопроизвольные мелкие движения, отсутствует фокус. Большинство альбиносов страдают патологией зрительного нерва. Этот порок придает его облику беззащитность, которую сложно распознать сразу.

– Ты ни в чем не виноват.

– Зверь не может об этом судить.

– Но Зверь уже судит, – подхватываю его манеру речи я. – Он судит о мире, о людях, о Санде. И даже о Ма. Почему ты называешь себя Зверь?

– Ма дала имя, – следует тихий ответ.

Удивительно наблюдать, как рассеялась его агрессия. Сейчас передо мной сидит большой, беспомощный ребенок. Я с трудом сопоставляла это с тем, что напало на меня в клубе.

– Это не твое имя. Это кличка, которая тебя унижает, – чуть ли не по слогам вдавливаю в него эти слова я. – Прекрати говорить о себе как о Звере.

– Мне нравится быть Зверем, – слышится еще более странный ответ, но я замечаю перемену.

Он возвращается к первому лицу. Пусть так. Пусть будет Зверем, но он сам себя так назвал сейчас, а не Ма.

Кстати, о Ма.

– Кто она? Твоя воспитательница? Мать?

– Ма… была почти всегда, – следует уклончивый ответ.

Такое измерение времени комично, но это его память. Значит, Ма в его воспоминаниях неотделима от его осознания себя.

Неторопливо ополаскиваю полотенце и в последний раз обмываю его плечи и руки. Затем накрываю сверху другим сухим полотенцем.

– Расскажи мне о Ма, – ласково говорю я, усаживаясь рядом с ним. – Какая она?

Он отрешенно смотрит вперед, но уже не дрожит. Спустя мгновение Зверь начинает подбирать слова.

– Ма… пришла за мной в большой дом. Там были другие дети. Но не как Зверь. Зверь был… не таким.

– Ты был не таким, как все, – утвердительно повторяю я.

– Я был не таким. Они говорили, я – неправильный. Говорили, что я – белый и страшный. Я не знаю, что такое белый. Ма говорила, что это могут понять те, кто видит. Но это не так важно, говорила Ма. Они видят белый, я чувствую белый. Это делает меня… совершеннее. Однажды Ма пришла, взяла меня за руку и увела из большого дома.

Вероятно, он говорил о приюте.

– Ма сказала, я очень важен, потому что знаю то, что не знают другие. Я могу слышать… ощущать… то, о чем молчат. Зверь часто…

– Ты часто, – перебиваю я.

– Я… часто знаю, что люди думают. Почему делают разные вещи. Я знал все про каждого ребенка в большом доме. Ма сказала, что сделает меня лучше и сильнее. Она сказала, что я Зверь. Зверь – это я. Могу почувствовать… любого. Запах. След мыслей. Только Зверь понимает эти вещи.

– Как Ма помогла тебе стать лучше?

– Она учила брать след, – последовал незамедлительный ответ. – Учила концентрироваться… Искать… Если я не мог, появлялось жало. Как сегодня. Зверь не любит жало. Жало сводит его с ума.

Электрошок. Лучшая стимуляция – это боль. О, Ма. Ты нашла необычного ребенка и решила уничтожить его личность. Детство. Воспоминания. Создала новую идентичность и впрыснула ее в нервную систему электрошоком.

– Часто она ранила тебя?

– Всегда.

Мне жаль его. Я редко кому сочувствую, но Зверь производит впечатление жертвы, и, похоже, сам многого не осознает. В каком же возрасте его начали превращать в это?

– Почему Ма велела убить меня?

– Ма не говорила.

– Ты часто… убивал по ее просьбе?

Его плечи напрягаются.

– Да.

– Как ты нашел меня?

– Ма дала твои вещи. Я пошел по следам…

Начинаю понимать, кто эта Ма и почему у нее есть мои вещи.

– Почему ты ее не послушался? – перебиваю я, возвращаясь к его странному поведению.

Зверь мотает головой и молчит. Он назвал мне причину еще на улице – я невиновна. Существо, которому запрещено иметь свои суждения, сделало вывод, перечеркнувший годы дрессировки. Но что он знает о вине и уж тем более обо мне?

Это, безусловно, продукт ее работы. Ма Шимицу любит копаться в головах у людей, затягивать винтики, подкручивать шатающиеся крепления. Ее бесцеремонность – чистый научный интерес. Лучший способ получить контроль над странным даром Зверя – сделать из него собаку на поводке. Как искусно и мерзко.

– Ма тебя не любила, – говорю я.

– Ма любит меня, – неожиданно кротко возразил Зверь. – Но Ма делает это по-своему.

– Ты знаешь, как на самом деле должна любить мать? – резковато спрашиваю я.

– Твоя мать тебя не любила, – вдруг говорит он, и я осекаюсь.

Зверь продолжает глядеть сквозь стену своим непостижимым взглядом. Я почему-то чувствую себя уязвленной.

– Тебя любила другая женщина. Но не как мать.

Внезапно я понимаю, что он говорит о той, кто меня родила… и о Сюзанне. Спустя столько лет мне больно от одной мысли, что я была лишь плацебо в доме Эдлеров. В этом я почти никогда не признаюсь себе. Что я хотела быть кем-то бо´льшим, но убеждала, что надо свести себя к нулю. Лучше бы Зверь молчал.

– Откуда ты знаешь? – тускло вопрошаю я.

– Это в тебе, – незамедлительно следует ответ. – Когда ты рядом, я чувствую, чего не хватает. В тебе нет твоей матери. Ты живешь без корней. За тобой пустота.

Я не хочу этого слышать, но что-то во мне одновременно жалостливо просит: «Скажи больше. Скажи мне, приду ли я куда-то наконец в этой пустоте?» Почему ответы на эти вопросы должен знать он, существо с сознанием хищника и телом человека?

– Но ты можешь любить, как должна любить мать. Это в тебе вместе с пустотой.

Я не выдерживаю и разворачиваю к себе его лицо, потому что привыкла смотреть на людей во время разговора. Его отрешенные, рубленые фразы растревожили что-то внутри, и меня настигает знакомое чувство страха.

– Что ты такое? – тихо вопрошаю я. – Как ты понимаешь это?

Лицо Зверя на первый взгляд остается бесстрастным, но в его мимике я замечаю проблески чего-то человеческого.

– Зверь не знает. Я… не знаю, – говорит он.

Он сползает на пол и обвивает руками мои колени. В этом жесте столько искренней привязанности, что я не знаю, стоит ли мне его оттолкнуть или оставить как есть. Ему необходим тактильный контакт со мной. Лбом он утыкается в мои колени и замирает в такой позе. Похоже, больше ему ничего и не надо.

Осторожно я провожу ладонью по его жестким волосам, чувствуя себя потерянно. Хочется найти для него хорошие слова, но я долго не могу их подобрать.

Наконец они созревают.

– Ты… просто ребенок. Не Зверь. А в детях, как и в животных, зла нет. Так говорят…

* * *

Когда я ушла из лагеря Дады, то знала, что в Берлине больше жизни не будет. Надо было бежать, но дороги не было. Они нашли бы меня в любом городе Германии.

Я его ограбила. Вынула из тайника десять тысяч, которые он получил с каких-то своих мелких торговцев дурью, и ушла. Нагло, глупо и необъяснимо.

Я должна была быть благодарной.

Но благодарность не качество и не моральный долг. Это комплекс вины, который очень легко облечь в императив.

Дада требовал благодарности как дани. Я стала частью его лагеря попрошаек от отчаяния. Казалось, что идти больше некуда.

Я ушла из дома, чтобы меня не определили в приют. Я боялась вернуться к тому, с чего началась моя жизнь. Помнила мало, знала еще меньше, но что-то внутри отчаянно шептало, что если меня определят в дом позора, то снова случится то самое. Исчезновение. Девочка решит уйти и скроется где-то на задворках своего сознания. Терять себя казалось страшным. Хотя в глубине души я всегда знала, что это последнее, что отделяет меня от нуля – моей идеи абсолютной защиты.

Возможно, тогда, в Поприкани, я по-своему была счастливее, не зная другого мира. Собственное тело едва мне принадлежало. Я спрятала себя хорошо: настолько, что переставала осознавать. Но когда Сюзанна меня вернула, часть меня закрепилась снаружи. Вопреки желанию стать уже наконец ничем я никогда не могла пересечь эту последнюю черту – собственную личность.

Решение нарисовалось мгновенно. Собрать вещи и бежать, бежать из пустого обгоревшего дома, где я была счастлива, но все закончилось. Глаза глядели в сторону метро, оно всегда меня гипнотизировало. Поезда-гусеницы шуршали по тоннелям, освещенным одинокими голубыми и желтыми огнями. Жизнь – это то, что происходит меж станциями. Я чувствовала себя в своей тарелке в метро.

Так меня нашел Дануша и привел к Даде.

Даду можно описать многими словами, но ни одно из них не будет правдой. Потому что Дада – призма, существующая во многих измерениях.

Для попрошаек он был покровителем. Для местных криминальных авторитетов – коллегой, братом, плечом. Для полицейских ищеек – информатором, стороной, с которой они против воли считались. Для женщин и детей – отцом и защитником.

Или жуликом, вором, рабовладельцем.

Стоило увидеть Даду, как я поняла, что он будет просить с меня больше, чем выручку с попрошайничества.

В первый раз, когда он меня изнасиловал, я была настолько беспомощной, что не знала, как реагировать. Я говорила себе, что другого не дано. Если назад, то в приют. Если одной, то выживать только за счет Дады.

Было больно, и казалось, что часть моего тела становится мертвой. С каждым его проникновением я хотела покинуть эту оболочку полностью. Окружающий мир казался насильственной симуляцией, из которой не получается выйти.

Потребовалось меньше недели в лагере Дады, чтобы понять, что я выбрала дорогу, ведущую в никуда. Но от одной мысли, что придется вернуться в обугленный дом, где они умерли, а потом – в приют, мне становилось плохо. Настолько, что опять начинало рвать. Это стало реакцией на все, что я не могла перенести.

В третье изнасилование меня вырвало на Даду, и он избил меня до потери сознания. Я провела две недели в постели, и меня отхаживали его жены – многочисленные женщины без имени и личности, которые жили в этих слам-районах и были за это благодарны.

Благодарность. Единственное, что я должна была испытывать к Даде, но это чувство все не охватывало меня с головой, как других. Каждый раз, глядя на его массивное тело, мне хотелось блевануть, потому что я не желала контакта с ним. Я хотела, чтобы меня никто не трогал. Мне требовалось время, и я была готова попрошайничать вместе с ребятами по Алексе, Котти и другим вшивым местам, где мы получали наживу.

Так и было днем. Мы околачивались в «горячих» точках и клянчили деньги. Меня быстро научили, на кого смотреть. В первую очередь туристы: они таскают с собой много ценностей, их внимание максимально рассеянно. Особенно хорошо мы наживались на приезжих азиатах, которые обычно имели при себе много наличности: это делало их самой лакомой добычей.

Женщины с детьми. Иной раз я отвлекала детей игрушкой или сладостью. Они всегда ко мне тянулись. Родители хватались их и неслись следом, забыв про все. В это время Дануша и Лилак срезали им ремешки сумок, а то просто хватали все, что те впопыхах оставляли на скамьях.

Потом мы возвращались с добычей и сдавали все Даде. Нас обыскивали с головы до ног, чтобы не дай боже ничего не прикарманили. Дануша советовал мне прятать снаружи. Найти тайник где-нибудь и потихоньку складывать. Но такое планирование давалось мне с трудом. Я думала только о том, как не попасться полиции и унести с собой хоть что-то. Если ты приходил с пустыми карманами, это расстраивало Даду. Доставалось тогда всем.

Но мой главный кошмар начинался по возвращении в лагерь. Вечером за мной приходила одна из его жен и вела в тент Дады. Я научилась сдерживать рвотный рефлекс, потому что знала: потом буду месяц ходить с расквашенным лицом.

Боль – хорошая стимуляция. Она учит всему быстро.

Спустя два года я поняла, что не могу больше. Меня опять настигло парадоксальное чувство: Санда никто, но при этом она все еще имеет претензии. Ей хочется прекратить делать то, от чего ее рвет.

Все произошло быстро. Дада привык к моей покорности, и когда я воткнула в него заточку, он потерял почву под ногами. Я не остановилась. Я воткнула ее еще несколько раз, всюду, куда только можно.

«Ты сдохнешь, и никто не будет о тебе плакать, – шептали губы, но я едва ощущала, что это мои слова. – Все только и ждут, когда ты сдохнешь. Я им всем помогу. И тебе помогу. Сволочь».

Я оставила его истекать кровью. Затем ограбила и побежала прочь, в никуда, чувствуя, что снесла все свои шаткие координаты опоры. Пару ночей провела в вонючих ночлежках для бездомных. Таращилась из окон на пустую улицу, зная, что эта тварь не сдохла и надо было полоснуть по горлу.

То, что Дада ищет меня, я поняла, стоило только выйти на улицу. Случайные прохожие, продавцы в магазинах, безымянные люди на станции – угроза затаилась везде. Особенно это было очевидно в попрошайках, которые высматривали кого-то в толпе, перешептывались и ждали. Один раз меня заметили и пустились вслед. Спас поезд метро, вовремя отчаливший от станции и увезший меня в Шёнеберг. Я сошла на Ноллендорфплац, не зная, куда податься. Вокруг расстилались огни, мелькали машины. Что дальше? Останавливаться в дешевых отелях, пока не кончатся деньги? А после?

Куда я иду?

Никто не мог ответить на этот вопрос.

Я слепо шагала по тротуару, пока меня не поймала какая-то женщина. В трансе я перевела на нее пустой взгляд и увидела любопытные раскосые глаза, в которых читался интерес и некое понимание.

«Как тебя зовут?»

«С-санда», – еле слышно вымолвила я.

Золотые веки и хитрая улыбка гипнотизировали. Она была существом из другого мира. Некто между светом и тенью. На людей Дады не походила и в помине (слишком очевиден вкус и интеллект). Одета в черные одежды отменного качества, на сумке поблескивает логотип Chanel. Кем она была? Видением? Ангелом-хранителем?

«Сколько ты хочешь?» – тихий вопрос, который завис в вечернем полумраке как странное приглашение.

«Сто», – еле слышно произношу я наугад.

Кивок.

Я не верю в происходящее, но иду следом.

Женщина манит за собой, и мы меняем станции и поезда. Я бреду как одурманенная, а мне бросают загадочные улыбки через плечо. Сейчас я понимаю, что последовала за ней, потому что от нее исходила атмосфера защиты. Я знала, что она меня спрячет. Не только от Дады: от всего мира. Это было следование инстинкту.

Наконец мы доезжаем до Варшавской. Она заводит меня в странное здание, на двери которого изображен знак радиационной опасности. Я прохожу сквозь длинный узкий туннель и оказываюсь в мерцании неоновых огней. Люди вокруг кажутся мне футуристическими слепками.

Лицо женщины – передо мной, пальцы манят, и мы оказываемся в темном кабинете с мерцающими витражами на стенах.

«Лучше она, чем Дада», – мелькает мысль на заднем плане.

«Что… что я должна делать?» – спрашиваю я по привычке.

«Душить», – следует странный ответ.

Мой вопросительный взгляд встречается с ее насмешливыми глазами.

«Что?»

«Руки на мое горло», – отдает она приказ, прислонившись к стене, и я с испугом вытягиваю вперед ладони.

Передо мной зависает ее уверенная усмешка, словно существующая отдельно от лица.

«Души меня».

Я сжимаю руки вокруг тонкой шеи – и разносится первый удовлетворенный вздох.

Так мы познакомились с мадам Шимицу. Она сняла меня. На улице, в самом гейском квартале Берлина. Она привела меня в «Туннель», безустанно маня за собой, как лукавый черт. И попросила удовлетворить ее самым странным способом. Глядя на то, как она задыхается под моими руками, я осознала, что сейчас могу сделать все. Сжать сильнее – и она умрет. Разжать пальцы – и ее закатившиеся зрачки вернутся в нормальное положение.

Я могу все.

Но внезапно она резко перехватывает мое запястье, и, как по команде, я опускаю ладони.

«Хватит. Молодец, Санда. Мне понравилось».

Я тяжело дышу, глядя на ее растрепанные волосы и эйфорическую улыбку. Мне тоже понравилось душить. Я поняла, что могу пережать ее жизнь в любой момент. Дивное ощущение.

«Кто ты?» – с любопытством спрашивает она.

Не хочу говорить, но слова вытекают сами. Неукротимая рвота, ее новое проявление. Чем больше я рассказываю, тем острее становятся ее черты, а улыбка обретает хищнический оттенок. Я выложила все про Поприкань, Эдлеров, Родику, Даду.

Женщина с золотыми веками наклоняется и тихо говорит:

«Больше не бойся. Никто тебя не найдет. Я спрячу».

Кивок и молчание. Что еще добавить?

Шимицу нашла мне жилье, позаботилась о безопасности, сделала своей правой рукой. И даже устроила так, чтобы Крупке знал, куда отправлять свои бесполезные отчеты о Родике, хотя об этом я ее никогда не просила.

Я выполняла все, что она скажет, не задавая вопросов о том, хорошо это или плохо. После пожара эти понятия перестали существовать для меня. Наконец перестала бояться улиц, хотя по привычке занавешивала окна. Со временем она выявила мой специфический талант – находить общий язык с детьми.

Дада был тараканом по сравнению с ней. Она прижучила его и всех его попрошаек. Рядом с «Туннелем» другие преступные группировки превращались в детские песочницы.

В этом мире, скрытом от глаз обычных людей, я получила иммунитет, а со временем даже некоторую власть.

Мы больше никогда не делали того, с чего началось наше знакомство. Потому что в тот момент я имела над ней полный контроль. В глубине души я знала, где ее слабое место.

Мадам Шимицу оказалась намного лучше Дады и никогда не обращалась со мной плохо. Я ухватилась за нее как за спасительную соломинку, но в своих снах почему-то видела только одно: как сжимаю пальцы на ее горле и держу. Держу, пока она не перестанет двигаться. Только так я могу избавиться от ее присутствия в моей голове.

Я понимала, что на самом деле она была такой же, как Дада, просто действовала умнее. Зло распознать легко, если сам уже давно являешься его частью.

Мариус

Патрулирование ничего не дало. Ночь выдалась тихой. Берлин, как обычно, перемигивался огнями, дурманил туристов и новоприбывших. Их легко удавалось вычислить по походке и взгляду, они еще не умели сопротивляться этому ритму внутри них и путали его со своим участившимся пульсом.

Мариус объездил весь Веддинг с парой патрульных, но никого не нашел. Оборотень снова превратился в мирного крестьянина. Луна больше не давала ответов.

Он остановился у станции «Зоосад», взяв себе в круглосуточном фастфуде кофе и клейкий бургер. Воспаленные глаза напряженно глядели сквозь прохожих, которые мялись по остановкам или сливали остатки алкогольной рвоты в ближайшие урны.

«Где же ты… где же вы оба…» – думал Мариус, не вполне осознавая, спит или бодрствует.

В четыре часа он поехал домой, но поставил будильник на восемь утра. Крупицы сна ощущались как украденные. В эти несколько часов ему снилась румынская девочка с матовыми, темными глазами, и он почти слышал ее перепархивающий, осторожный шаг. Санда ходила по кромке его сознания, а вдоль ее облика обозначился тонкий разлом. Одна часть личности – взрослая, хладнокровная, бездушная; другая – все еще ребенок с глазами напуганного волчонка.

«Если найдешь меня, узнаешь ответы на все свои вопросы. Я тебя к ним приведу. Я ключ», – безмолвно говорил ее взгляд.

Ему казалось, она его о чем-то просит. Но просьбу ее разгадать пока не удавалось.

Трель будильника вернула его назад в реальность, а мир сновидений дрогнул и распался.

С тяжелой головой он поехал в бюро и довольно легко отыскал Даду. Сутенер и наркоторговец: по крайней мере, по этим статьям его посадили в Тегель[24] еще три года назад. По происхождению черт знает кто, но раз цыгане считают его своим, это многое объясняет. Говорит на десяти языках.

Мариус сделал пару коротких звонков и пробил пропуск на свидание с заключенным. Благодаря знакомым удалось организовать без лишней бюрократии. Пока это не был официальный допрос. Все, что Мариус узнал, он пока продолжал таскать в себе.

Их оставили в отдельном кабинете, на заднем плане болтались два охранника. Дада был невысокого роста, но крепкого телосложения. Пальцы увивали узоры татуировок, часть их выглядывала из ворота рубашки. На голове образовалась проплешина. В глазах подобно волчку крутился живой интерес.

– Ионеску, – сухо представился Мариус, – прошу вас сесть.

Диктофон уже был включен.

– Такая честь принимать вас в гостях, – с тонкой, но внятно уловимой насмешкой произнес Дада, беспрестанно ухмыляясь. Было заметно, что эта складка в правом уголке губ уже не разглаживается. – Чем могу быть полезен?

Мариус быстро извлек из папки фото Санды и положил между ними на стол.

– Мне нужна информация о ней. Эта девочка была в вашем лагере.

Медленно Дада взял фото в руки и изучал его некоторое время в молчании. Мариус следил за его глазами. В них за пару секунд пронеслась некая история, но вслух тот сказал только одно:

– Санда.

– Верно. Что между вами произошло и куда она ушла?

Дада поднял на него свои странные глаза, похожие на капли бензина. Мариус хранил нейтральное выражение лица и спокойно отражал взгляд.

Не переставая ухмыляться, Дада пробормотал что-то на смеси румынского и цыганского.

– Прошу вас говорить на немецком. Вы владеете этим языком, – сухо заявил Мариус, не отводя от него давящего взора.

На Даду это не произвело впечатления. Похоже, тот уже все перевидал. Он устало повел толстой шеей и снова уставился на Мариуса.

– Служишь одним господам, а за помощью – к другим. Всю мою жизнь так. Корни вы быстро пилите, а чуть что… сразу Дада.

– Почему Санда ушла? – прервал его демагогию Мариус. – Мне нужна информация.

– А если не скажу? – загадочно ухмыльнулся этот жук. – Мне терять нечего, я тут надолго. Вдруг решу дать обет молчания?

– Тогда это будет расценено как противодействие следствию, – снова оборвал его Мариус. – Если мы докажем вашу причастность, срок увеличится, а отсутствие показаний с вашей стороны только усугубит ситуацию.

Дада фыркнул и произнес с небольшим промедлением:

– Я не знаю, почему Санда ушла. Я ей больно не делал. Своих детей не обижаю. Я давал им кров и защиту. Заботился о них как мог. Она просто сбежала и украла у меня все мои накопления. Черная неблагодарность.

На эту дешевую мелодраму даже возражать ничего не хотелось. Мариус прекрасно видел, что Дада врет и недоговаривает. Нужно было выжать из него правду иначе.

– Что вы знаете о Санде? Она рассказывала о себе?

– Конечно, – очередной странный взгляд, преломленный непонятным радужным светом. – Мама, папа умерли. Бедняжка ушла, чтобы не попасть в приют. Ее нашел мой Дануша и привел ко мне. Я выслушал ее историю и пообещал, что со мной она будет в безопасности. Захочет… уйдет. Я бы и так ее отпустил… она никогда не просила. Санда предпочитала молчать. Если бы она говорила, я мог бы ей… помочь.

– Куда она могла пойти? Вы видели ее после? – тихо вопросил Мариус, желая взять щипцы и начать вытягивать правду. Он читал дело Дады, знал об изнасилованиях, грабежах и фактическом рабстве у него в клане.

– Мы видели ее, но она больше нам не принадлежала, – неожиданно проклюнулся интересный ответ. – Это всегда в ней было. Санда – двуличная. Притворялась своей, но жизнь наша ей претила. Ее воспитали немцы, и она уже требовала от мира, как они. Немцам все вокруг должны. Санда… как ты, Ионеску. Корни свои помнит, но стыдливо прячет.

– Что значит: вы ее видели? Где? – вопросил Мариус, проигнорировав его неглубокий аналитический выпад.

Дада внезапно наклонился чуть ближе, не переставая усмехаться краешком губ. В его взгляде мелькнуло что-то странное.

– Она сменила круг общения, как вы любите говорить. И выбрала себе подходящую компанию. Ее забрал дилер «Туннеля».

Вот оно. Круг замкнулся. Он начал поиски с «Туннеля», где все отрицали, что знают ее, хотя она явно была завсегдатаем. Им это дело и заканчивается.

– Что за дилер? Знаешь его?

– Ее? О, ее все знают, – качнул головой Дада. – Она змея вокруг Берлина. Стоит за всем тенью, имени у нее нет, но каждый из нашего мира узнает эту женщину. Санде везет на покровителей.

– Опиши мне этого дилера. У нее есть… прозвище?

– Она называет себя разными именами. Наши зовут ее Гейша. Если ты хоть что-то знаешь о настоящем Берлине, то знаешь и ее.

Мариус задумчиво уставился на Даду, поняв, о ком речь. Ох, Вивьен. Ну и паутину же ты сплела. И как только сама в ней не подыхаешь…

Дада осклабился глубже, заметив в Мариусе перемену.

– Мы искали Санду, но она как сквозь землю провалилась, – неторопливо продолжил он. – А потом ко мне пришла Гейша со своими людьми и вернула мои деньги. Все десять тысяч. Сказала, это откуп за нее. И добавила так мимоходом: «Тронешь ее, весь ваш лагерь перебьем. Нечего строить будет». А если это говорит она, то так и будет. Одно меня только интересовало… чем же Санда так им приглянулась? Как ты думаешь, Ионеску? Я Гейшу знаю больше двадцати лет. Если она берет кого-то под свое крыло, то это очень полезный человек. Можно сказать, что она… коллекционер необычных сподручных. У нее их целый зверинец.

На этом Дада, судя по всему, закончил. Он опустил взгляд, изучая фото Санды. Пальцы провели по ее лицу и задержались на губах. В этом движении скользила какая-то сальность. Мариус, безмолвно наблюдавший за ним все это время, не выдержал и спросил:

– Ты и ее насиловал, скотина?

Дада точно встрепенулся и поднял на него свой мутный, пенящийся взгляд.

– Я своих детей могу только любить. Не обвиняй меня в том, что не можешь доказать, Ионеску.

Мариус встал, для него разговор был закончен. Фото вернулось в папку. Но напоследок он все же выплюнул сквозь зубы:

– Ей было четырнадцать, когда она к тебе пришла. И твою педофилию мы еще докажем.

В ответ ему вдруг раздался звонкий смех, совершенно не вяжущийся с сиплым голосом. Мариус обернулся, пытаясь понять, что вызвало такое веселье. Дада облокотился на стол и трясся, как китайский болванчик.

– Ты никак прикипел к ней, Ионеску! Тогда дам тебе совет: увидишь Санду, сразу ей пулю в лоб. Иначе она и тебя с носом оставит. Это ее реакция на людскую доброту.

* * *

Когда он вернулся в бюро, Лука тут же сообщил, что его вызвал Оксенкнехт. Ничего хорошего это не означало. Была и другая новость, которая упала как снег на голову:

– Жан-Паскаль Мейербах, тот самый чудик из школы Михаэля Краусхофера, пропал. Родители заявили сегодня днем. Получается, второй ребенок в этой школе из того же класса.

В голове всплыла шкотная физиономия Джей Пи. Тот подмигнул ему и растворился.

– Я посмотрю, как только вернусь.

Мариус спешно направился в кабинет к Оксенкнехту и с порога наткнулся на его подозрительный взгляд.

– Ионеску, вы должны объясниться о ваших самовольных выездах в Тегель. А также об отлучках. Что происходит?

Врать было бессмысленно, и Мариус, поразмышляв мгновение, сообщил:

– Пропажи детей, которые веду я, связаны с Вальденбрухом. Здесь также замешан «Туннель».

Ему пришлось рассказать почти обо всем, кроме своих интриг с Вивьен. Пока выглядело так, словно несколько на первый взгляд не связанных дел внезапно наложились друг на друга. К пропаже последних двух детей была причастна некая дама. Согласно лунным циклам напрашивался вывод, что она может быть ответственна и за другие схожие похищения. Далее нападение в «Туннеле», где видеозапись зафиксировала похожую женщину, за которой следовал этот огромный альбинос. Альбинос всплыл снова в Веддинге, в квартире, принадлежащей некой фрау Пежич, но живущей под именем Юргена Шмита. По общим показаниям соседей, женщина проживала там довольно долгое время, и в доме имелась корреспонденция из Вальденбруха, касающаяся ее сестры – Родики Эдлер. Имя Мариэль Пежич оказалось вымышленным, женщину звали Санда Эдлер, и она числилась пропавшей без вести более десяти лет. Зацепки и показания других людей указывали на то, что она стала дилером «Туннеля».

– Допустим, за похищениями детей, которыми занимаетесь вы, стоит «Туннель», – кивнул слегка заинтригованный Оксенкнехт. – Но случай клиники может не иметь никакого отношения к тому, чем занималась эта дама.

– Слишком много детей пропадало. Там… здесь… – нервно отрезал Мариус. – Мне только что сообщили, что исчез еще один мальчик из той школы, Жан-Паскаль Мейербах, он – одноклассник другого пропавшего ребенка. Когда есть хотя бы один человек, связанный с обоими случаями, это не совпадение. Нужно снова опросить людей в «Туннеле». И мне нужен доступ к делу Вальденбруха.

– Этим занимается другой департамент, – отрезал Оксенкнехт. – Я не могу санкционировать ваш доступ. Составьте необходимые бумаги и передайте мне. Я проинформирую их следователей, в том числе передам и случаи пропаж детей вне клиники, включая последнего мальчика, Мейербаха. Если есть взаимосвязь, пусть проверяют. А вы занимайтесь другими делами. По-моему, у вашего отдела сейчас и так завал.

Мариусу точно отвесили пощечину. Он немигающе смотрел на то, как Оксенкнехт буднично перебирает бумаги, на автомате проставляя штампы. Внутри оборвался гневный крик, но он знал начальника слишком хорошо. «Нет» означало только «нет».

– То есть я отстранен? – сухо уточнил Мариус.

Оксенкнехт поднял на него скучающий взгляд и миролюбиво сказал:

– Нет, мы передаем это дело в вышестоящие инстанции. Не волнуйтесь, они поймают вашу Санду и всех причастных лиц. Идите работать, Ионеску. И больше никакой самоволки.

Мариус коротко кивнул и вылетел из кабинета, плохо скрывая ярость. Его ассистенты даже побоялись отмочить очередную шутку. Он быстро изложил им инструкции и сел за отчет.

– Ну… охренеть. Мы сделали грязную работу, и какой-то чиновник получит это в свои жирные лапы… И присвоит все лавры, – проворчал Лука.

– Какие лавры? – скривилась Бианка. – Ничего не раскрыто, одни домыслы. Ну и слава богу, меня от всего этого уже тошнит.

– Никто не будет заниматься этим делом, – бросил Мариус через плечо.

– В смысле?

– Когда говорят, что передают дело выше, это означает, что мы нарыли то, что не должны знать. И больше свой нос совать не должны.

За его спиной воцарилась гробовая тишина. Мариус редко бывал откровенен, и уж тем более в такой едкой манере. Лука испуганно заглянул в его лицо и спросил:

– И мы это так оставим?

Мастер неточных наук

Санда

– Господи, да это же годзилла. Хочешь его спрятать, надень паранджу, – безостановочно шипит Вертекс.

Я раздобыла Зверю одежду. Нашлись огромные перелатанные брюки и толстовка размера XXXL c капюшоном. Для этого пришлось на пару с Джокером вскрыть контейнер с пожертвованными вещами на перекрестке[25]. Ему это доставило колоссальное удовольствие. Из нас всех, похоже, только он один воспринимал происходящее как бодрящий экшен-фильм.

– Теперь он выглядит как бомжующий рэпер. Прямо жду, когда зачитает, – и тут находит по чему проехаться Вертекс. – А обувь такого размера где возьмешь?

– Хороший вопрос.

Без обуви нельзя. Он поранит ноги. Весь район усыпан осколками разбитых бутылок.

– А кто живет напротив? – мимоходом интересуется Джокер. – Я бы их проверил. Я мелкий, меня сложно заметить.

– Правильно, ломайте мне окна, грабьте моих соседей. Мало еще поводов меня выселить, – цедит Вертекс сквозь зубы.

– Тащи все, что найдешь. Даже если обувь разная, – предлагаю я Джей Пи, раз он такой услужливый.

На самом деле хотелось его временно спровадить и поговорить нормально с Вертексом.

Джей Пи охотно кивает и убегает. Мы наконец-то одни, но царит тишина. Вертекс складывает руки на груди и смотрит на меня в упор.

– Так, слушай…

– Ваш цирк меня бесит, – прямо говорит он.

– А я думала, тебе весело. То-то ты не хлопаешь.

– Я готов помочь, но ты привела ЭТО сюда… Я хочу вообще сдать вас всех к чертям собачьим.

Мгновение мы молчим, буравя друг друга глазами. Я понимаю, что он злится. Но Вертекс – верный друг и никогда не подставит. Сейчас он просто дико раздражен и хочет отвести душу. И, в принципе, он прав.

– Я почти закончила, – мягко говорю я. – Мы уходим. Дальше это на мне. Деньги за окно и моральный ущерб я тебе отдала. Просто узнай про Новака. Это моя последняя просьба.

– Что ты будешь делать с ними обоими? – прерывает Вертекс, стреляя глазами в Зверя, сидящего на кухне. – Ладно, собачку ты, типа, приручила, но этого шута надо гнать в шею к маме. Ему выкупили жизнь, и немного неловко, что это была ты, да и вообще обстоятельства знакомства – не очень. Но он тебе больше не нужен. Джей Пи не может за себя постоять, зато много трындит. К тому же его отец в составе «МИО-фармы». Держу пари, они уже хватились сыночка, и вас всех найдут на раз-два.

– Об этом я уже подумала, – неохотно киваю. – Проблема в том, что, если мы сбежим от него, он сам поедет в клинику. И мы все равно там встретимся.

«Мы все там встретимся, – тревожно екает сердце. – Живые, мертвые, враги, друзья. Все».

– То есть его проще взять с собой? – скептично поднимает бровь Вертекс.

– Именно. Он будет моей второй защитой.

Натыкаюсь на вопрос в его взгляде, и приходится пояснить свой план:

– Если за мной побежит полиция, я скажу, что он – мой заложник. Сын влиятельного человека, как ни крути. Его папа пошел на черную магию и киднеппинг, чтобы жил его собственный ребенок… Да он все сделает, чтобы получить сына живым. А я, возможно, выиграю время. Он и будет моей Джокер-картой.

– Расчетливая же ты сука. Вся в свою мадам Мисо-Суп.

Невольно начинаем смеяться, хотя это не повод для веселья.

– Смотри, чтобы Джокер не раскусил.

– Люди редко вживаются в логику того, что им чуждо. Я его пока не поняла толком. Но почему-то есть ощущение, что если и просечет, то не будет против. Его порядком что-то задолбало в семье. Иначе бы он не саботажничал.

Вертекс только закатывает глаза в обрамлении черной подводки.

– Забываю, что ты эксперт по трудным подросткам.

Мы видим в окне Джей Пи, и так наступает конец нашему короткому разговору. Тот идет напролом через кусты, таща в руках пару армейских ботинок.

– А еще говоришь, зачем он нам нужен, – хмыкаю я.

– Ты будешь гореть в аду, – тихо вставляет Вертекс.

Через мгновение разносится металлический хлопок двери, и вот он уже на кухне.

– Твой сосед был в отрубе, – отрапортовал Джей Пи, швыряя мне оба ботинка.

Ловлю их на ходу и смотрю размер. Нехило. Зверю должно подойти.

– Какой-то торчковый у вас район, – жалуется подросток, ежась в своей разрисованной куртке. – В каждом окне обдолбанный.

– А ты не заглядывай в чужие окна, – буркает ему Вертекс.

Я иду обувать Зверя. Днем он выглядит еще более чуднó. Сквозь него точно проходит свет, настолько белая и прозрачная у него кожа. После нашего разговора в ванной Зверь просто сполз на пол и затих. Я сидела рядом и гладила по голове, слушая его изможденное дыхание. Его отношение ко мне было по-прежнему непонятным, и я не знала, что мне делать с этим подарком.

Ботинки более-менее подошли.

– Пока ходи так. Надеюсь, не натрет.

Хотя кожа на его ступнях настолько ороговевшая, что он, вероятно, и не заметит дискомфорта.

Слепые глаза смотрят сквозь меня, но видят. Только не мой внешний облик, а некую суть.

– Мне бы твое чутье… – бормочу я, поправляя его капюшон. – Но за это тебя лишили другого зрения. Наверное, это плата за познание истинной сути вещей.

Зверь молчит. Провожу по его щеке ладонью, он отзывчиво прижимается.

– Тебе нужно быть все время в машине. Выходишь только когда я скажу. Ты слишком приметный.

Я не слышу, как Джей Пи прокрадывается на кухню и устраивается на подоконнике. Он уже не боится Зверя и разглядывает его, как любопытную находку.

– Скажи-ка… – буднично начинаю я, складывая грязную посуду в раковину, чтобы Вертексу было меньше работы. – А тебя не хватятся?

– Меня это не волнует, – поводит он плечом.

Чувствую, что ему охота поболтать. Однако задавать слишком много вопросов сразу не мой стиль. Но Джей Пи не выдерживает и начинает говорить сам.

– Конечно, хватятся. В полицию капнут. Ну и пусть. Я назад не пойду. Когда узнал, что мои предки сделали, то вообще думал вскрыться.

Выключаю воду и с любопытством смотрю на эту мордашку. Похоже, за шутками-прибаутками начинает проступать правда. Джей Пи отстраненно смотрит в разбитое окно. Выглянувшее солнце золотит его щеку с детским пушком.

– Они скрывали, но я подслушивал обрывки. Во время очередного приступа припер их к стенке, и мама раскололась. У нее нервы не выдержали. Она рассказала, что провела ритуал, и сейчас, мол, самый важный переломный момент… чтобы все их труды не канули в Лету, – внезапно Джокер резко повернул ко мне переменившееся лицо и чуть ли не по слогам прошипел:

– Труды. Старания. Ты понимаешь, надеюсь, что меня здесь коробит?

– Понимаю, – киваю я. – Но они тебя любят. Иначе бы не пошли на это.

– Блин, а меня кто-нибудь спрашивал? – яростно выплюнул он. – Нормальная заявка: «Сынок, ты у нас не настоящий, но не переживай. Мы грохнем другого мальчика вместо тебя, и ты снова будешь нормальным. Глазки в стене закроются».

Кто бы спорил, с таким знанием жить дальше – сложно.

– Что еще ты видел… в приступах?

– Ее, – с невыносимым омерзением в голосе сообщает он. – Мать. То, что меня породило.

Во мне зажигается любопытство.

– Это… существо?

– У него… нет формы. Это чрево. Измерение. Я не знаю, как это описать. Я был в ней во снах, как… как зародыш, не знаю. Со мной были и другие нерожденные. Они все ждут своего часа, как паразиты. Найдем Новака, пусть объяснит, что за хрень придумал. Но ощущать, что я туда возвращаюсь, было вообще жутко. Я не мог спать ночами, слушая ее зов. Он похож на… ультразвук. Особые частоты, не знаю, как объяснить. И мне просто было страшно оттого, что если предки не смогут, то я вернусь туда… А если смогут, то надо дальше жить, зная, что туда ушел Михи. Михи, конечно, сволочь и дегенерат, но такого я даже ему не пожелаю. О том, что это будет он, я узнал задолго до тебя. Шимицу приходила к родителям, и я подслушал их разговор… После того, как узнал про эту выходку, расставил жучки по всему дому. Задолбало жить в их вранье, – сбивчиво закончил он.

– Но ты же понимаешь, что если найдешь способ уничтожить Мать, то это может обернуться против тебя? – возвращаюсь я к вопросу, который мы уже пробовали обсудить. – Мы ничего не знаем про обратные эффекты ритуала.

– По барабану, – огрызается он.

Ох уж эти подростки.

– И ты решил мстить. Начал с YouTube.

– Смейся, смейся. Это прогоняет страх.

Я действительно отпускаю смешок, не потому что хочу поиздеваться над ним, просто наконец понимаю эту маску. Джокер-пересмешник – его единственная защита. Так он отпугивает тьму, которая его окружает.

– Ну что, пошли, ребятки.

Оба встают и идут за мной. С ними все ясно. У каждого своя странная мотивация.

А у меня-то что?

Что я хочу найти в этой клинике?

Это крестовый поход за правдой или призраками?

В чем прок от того и от другого?

До сих пор ищу ответы на эти вопросы. Кажется, что я завершаю какой-то свой собственный ритуал, цепь необратимостей, свитую много лет назад. Она все еще волочит меня куда-то.

«Закончи все. Это то, что ты ей должна. Только это. Ничего больше».

* * *

Мы заклеили окна машины газетами, чтобы Зверя не было видно. Он втиснулся на сиденье лежа, поджав ноги. На пол впихнули Джей Пи, а на переднем сиденье разместилась я в капюшоне, скрывавшем пол-лица. И только Вертекс сидел на всеобщем обозрении в неоновом макияже, затмевающем небесные светила. В таком виде мы доехали до Варшавской, и эта часть пути прошла без происшествий.

Берлин не реагировал. И без нас тут каждый день фрик-шоу.

Вместо клубной стоянки Вертекс припарковался в переулке и отправился в «Туннель» готовить зал для посетителей. Клуб открывался к девяти. Нам следовало ждать, а после отправляться куда глаза глядят. Я планировала задержаться в заброшенном здании на окраине города, которое знала еще по временам попрошайничества.

Вертекс обещал сообщить нам до полуночи.

– Зависит от того, насколько будет развязан язык у верных людей, – лениво сообщил он до ухода.

– Так развяжи своим коктейлем. Он же мертвого поднимет, – проворчала я, припоминая его последнее пойло.

– Не учи. И угробите мою машину – сам сдам вас Шимицу.

На этой теплой ноте мы распрощались.

Уже десять вечера, и от него все еще нет сигнала. Телефон глядит на меня пустым экраном. Ожидание привычно, но в этой ситуации выматывает. Джей Пи раз десять выбегал отлить, один раз курнул стыренные у Вертекса сигареты. Зверь будто умер. Его присутствие за моей спиной ощущается как что-то неживое.

– Удобно с ним, – подмигивает мне Джей Пи.

Не понимаю, от чего его постоянно пробивает на веселье.

– А на чем мы поедем в Вальденбрух?

– На машине.

– На этой?

– Нет.

– А на какой?

– Положись на меня. Я знаю, где достать тачку.

– И кто тебя научил таким пакостям?

– Ты сам вызвался с нами ехать.

– А я рад. Просто любопытно. Логистика важна. А ты умеешь заводить машину без ключа?

– Умею.

– А писать стоя?

– Ты заткнешься или нет?

– Шучу. Вдруг ты все умеешь?

За окном слышится отдаленный гул Варшавской, и в конце переулка мелькают огни машин, оставляющих в воздухе желтый свет фар.

– А что ты сделаешь с Родикой, если найдешь?

Вопрос ощущается как удар чем-то тяжелым по голове. Не выдерживаю и поворачиваю к нему свирепое лицо.

– Ты можешь помолчать?

Он, как всегда, ухмыляется, будто задумал гадость. В отблеске его глаз мне чудится след чего-то иного.

– Могу. Но на этот вопрос тебе все равно придется ответить. Только уже самой себе.

Прежде чем я отвесила бы ему настоящую оплеуху, оживает телефон. На дисплее короткое сообщение от Вертекса:

«Он здесь».

«Лично?» – лихорадочно отбиваю я.

«Да».

«Ты что-нибудь узнал?»

«Спроси его сама. Я проведу тебя через задний. Джей Пи можешь взять, а зверину нет».

– А что там у нас такое? Тиндер? – Нахальная физиономия Джокера перевешивается через переднее сиденье. – Ого! Новак сам в клубе!

– Вылезай, – сквозь зубы говорю я, и он охотно выкатывается из машины.

Я склоняюсь к Зверю. Тот дышит, но пребывает в трансе.

– Эй… спишь?

Веки раскрываются, и на меня смотрят два безжизненных глаза.

– Нам надо уйти ненадолго. Я вернусь. Подожди тут, хорошо?

– Я приду за тобой, – глухо доносится от него.

Звучит почему-то как пророчество.

– Будь здесь.

В ответ молчание. Я выхожу, запираю машину и ставлю на сигнализацию. Ни за кем ты не пойдешь. Хотя кого я обманываю, он бы разнес машину в два счета.

Мы с Джей Пи двигаемся в сторону клуба, оба в капюшонах. Огибаю до боли знакомые баки на заднем дворе и подхожу к лифту, который заперт. Теперь я здесь чужая. Странно, что это ощущается как изгнание, а не как освобождение.

Неужели это все-таки был мой дом?

Отправляю Вертексу сигнальное сообщение, и минут через пять лифт оживает. Вскоре сквозь прутья проступает знакомое лицо, удобренное хайлайтерами всех оттенков.

– Живее.

– Я тут в первый раз, – непонятно к чему сообщает Джей Пи.

– Не сомневаюсь, – закатывает глаза Вертекс. – И скажу тебе честно, вряд ли попадешь сюда снова.

Мы проходим сквозь подвальные помещения и наконец по очереди выходим на танцпол. Здесь царит знакомая атмосфера саморазрушения и экстаза под вспышки неона.

– Он в закрытом кабинете номер девять. Один, – тихо сообщает Вертекс, делая вид, что собирает со столов грязные стаканы.

– Ждет кого-то?

– Не знаю, комната не забронирована. Он просто вошел в свободную с какими-то типами, теперь кукует сам на сам. Удачи, подруга.

Вокруг нас – сплошное мельтешение лиц с расширенными зрачками. Мы с Джей Пи прорываемся сквозь толпу танцующих и наконец доходим до девятого кабинета в самом конце коридора.

– План? – деловито спрашивает Джей Пи. – Можем начать издалека и прикинуться свидетелями Иеговы.

– Не надо пытаться обманывать дилеров, даже бывших. У них нюх на ложь.

В ответ на стук – тишина. Тогда я приоткрываю створку, с тайным волнением глядя на того, кто за ней.

Столько слухов и домыслов об этом человеке…

За столом сидит худощавый мужчина в белой рубашке, с впалыми скулами и короткими светлыми волосами. С виду похож на изможденного офисного клерка. Это и есть легенда «Туннеля»?

На нас фокусируются светло-голубые глаза, и почему-то кажется, что в комнате разряжается кислород. Он не просто уставился, а проглядел нас с потрохами. И наградил молчанием.

– Добрый вечер, – осторожно произношу я. – Анджей… Новак?

Кивок, и в уголках тонких губ наметилось странное углубление. Походит на усмешку.

– Прошу прощения за беспокойство. Нужно поговорить.

Нас внимательно изучают пару мгновений, особенно Джей Пи.

– Кому из нас? – наконец раздается вопрос.

– Всем.

– А по-моему, только вам двоим.

Присаживаюсь напротив него и снимаю капюшон. Мне кажется, он что-то понимает о нас.

– Но охрану вы звать не будете, – утвердительно говорю я. – Вы тут сами – незваный гость.

Он выглядит насмешенным, но молчит, что уже хороший знак.

– Меня зовут Санда. Вы меня вряд ли знаете, но…

– Да отчего же… – вдруг возражает Новак, покручивая меж пальцами стакан, в котором звенят кубики льда. – Я знаю всех пташек Шимицу. Тем более Санду-крысолова.

– Как? – недоуменно вырывается у меня.

– Крысолов, – спокойно поясняет Новак. – Так вас прозвали дилеры. За заслуженный талант. Вы играете на дудочке, а за вами идут дети. И вы аккуратно доводите их до реки.

Это обсуждать некогда, хотя и любопытно. Я перехожу прямиком к делу:

– Мы в курсе Вальденбруха и… вашего ритуала. Нам нужна помощь, и если не вы, то никто не знает больше о том, что там творилось.

Новак подпер подбородок жилистой рукой, глядя на нас с непонятной улыбкой. В этот момент я не к месту стала гадать, сколько же ему лет. Моложавое телосложение не вязалось с усталыми глазами в окружении проступающих морщин.

– Это да. Даже твоя Шимицу не так осведомлена, как я, – неожиданно отбрасывает он формальности. – Да что там, она просто подражала. Кстати, пусть мальчик сядет. Ноги устанут.

Джей Пи охотно плюхается на пуф рядом с нами и таращится на Новака во все глаза.

– Послушай, Санда… Я не в курсе твоих дел, но знаю, что ты больше не часть бизнеса, – деловито продолжил он и перевел взгляд на Джей Пи. – И что тебе нужно… выкупленный подменыш, не понимаю? Тебе нельзя в Вальденбрух. Все, кто обернулся на полпути, плохо кончили. Орфей, Гильгамеш, жена Лота. Запрет оборачиваться – важный мифологический сценарий и часть любого ритуального цикла. Ты не из мира живых. За тобой – омут. Но тебя из него вытащили, отмолили, отплакали, заплатили за тебя цену… Даже крысолова наняли, чтоб ты жил, – со звенящей в голосе насмешкой продолжил Новак. – А ты хочешь все разрушить. Не смотри назад.

Воцаряется неприятная тишина, в которой отчетливо ощущается стук сердца Джей Пи. Он такой громкий и лихорадочный, что мы с Новаком кажемся по сравнению с ним мертвецами. Боязливо подросток обводит глазами помещение и растеряно заявляет:

– Мне не надо такой жизни. Я хочу все обратно сделать. И Михи верните. Это неправильно.

Новак с любопытством заглядывает в его лицо, и в его чертах проявляется что-то птичье.

– Мальчик, тебя выкупили, понимаешь? – чуть ли не по слогам интересуется он. – Ты имеешь право здесь находиться. Жизнь… это не то, что либо дано с самого начала, либо нет. Это то, что можно приобрести, и такие сделки – честные. Поверь мне, я знаю все законы по ту и эту сторону. А правильно или нет – условности твоей личной морали, но не объективной реальности.

Внезапно на Джей Пи накатывает необъяснимый психоз, чьи грани проступали, стоило только завести эту волынку про его право жить. Он резко приподнимается на пуфе и бьет ладонью по столу, сотрясая одинокий стакан. Новак с прежним спокойным интересом взирает на него уже снизу вверх и кажется заинтригованным.

– Заткнись! – орет в ярости Джей Пи. – Ты на моем месте не был и не проходил весь этот ад до откупа! Нужно быть конченым дебилом с памятью бабочки, чтобы забыть эти ощущения и поверить в собственное право жить после… после… зова Матери.

Он тяжело дышит в ярости, и возникает подозрение, что эта встреча не о прояснении положения дел, а о мести. Джей Пи явно очень долго искал виноватого, но своих родителей до конца обвинить не получалось. Теперь перед ним был тот, кто запустил эту цепь.

– А ты забудь, – почти ласково сообщил ему Анджей. – Сделай усилие над собой. Ты вернешься назад, и колдовство обратится вспять. Принц станет жабой. Спящая красавица провалится в кому прямо на свадьбе. А ведьма отодвинет заслонку печи и утащит за собой Гензеля с Гретель. Такие дела с этими сказками.

Джей Пи водружается на место, буравя оккультиста ненавистническим взглядом. Конечно, Новак издевается, но за этим проступает механизм этого странного дела.

– Расскажите нам, – вклиниваюсь я. – Что представляет из себя ритуал? Вы знаете, куда деваются подменыши, которых забрали в клинику? У нас есть… личные причины этим интересоваться.

Новак лениво поворачивает ко мне голову и замечает:

– Ты годами поставляла в клинику биоматериал и не задавала себе вопросов. Что сейчас – совесть взыграла? Впрочем, вижу, вы уже все для себя решили.

В этом он прав, нас с Джей Пи не остановить, и тут мы неожиданно спелись.

– Но мне не сложно рассказать, – неожиданно доверительно добавляет Новак. – Я в этом деле – уже третий лишний и никакой ответственности не несу.

Вблизи заметно, что под водянистыми глазами у него мешки, и он быстро теряет свою обманчивую юность. Этому человеку достаточно лет, и от своих знаний он перегорел внутри.

– Я расскажу вам о принципе ритуала, – тихо заводит он. – В основе всего рабочая формула, которая выводится из понимания структуры людских желаний. У формулы есть определенное материальное воплощение, и еще нужен тот, кто верно ее составит. Ты загадываешь желание, а я нахожу в структуре дверь, отперев которую ты получишь, что хочешь. Дверей много. Все сущее – это сквозные входы и выходы, хлопающие створки, замки и ключи. Какие-то двери существуют издревле, к некоторым утеряны ключи, и ты подбираешь отмычки, а другие двери возникают каждый день сами. Я ищу двери и могу их отпирать. Чик, – он наглядно проворачивает в воздухе оттопыренным мизинцем, – и все, процесс пошел, а дальше несет ответственность тот, кто загадал желание. Это он имеет дело с тем, что за дверью. Мало ведь зажечь свечку на торте, надо ее задуть. Я объясняю, на каких условиях открывается их дверь. Затем создаю символический вход, и начинается перевод желаемого в материальное. Люди зовут это магией, чудом или, наоборот, абсолютным злом… Но правда в том, что вокруг нас сотни дверей, только не все могут их видеть. Нужно иметь… врожденный дар. Впервые я сделал это, чтобы Рихард Крупке осуществил свою мечту по излечению бесплодия жены. Медицина тут не очень преуспела. У его супруги были повреждены маточные трубы. Он сразу сказал, что готов на все. – Новак тонко усмехнулся с еле уловимым злорадством. – А раз так, я подобрал ему самую подходящую дверь. То, что за ней, зовет себя Матерью. У нее нет облика, она абсолютная суть. Я объяснил ему принцип взаимодействия с Матерью: ритуал инициации вернет его жене фертильность, у них появится ребенок. Это пока не их дитя, хотя она выносит его, услышит первый крик и найдет в его чертах свои. Но это болванка, которой нужно дать суть. Когда наступит цикл возврата, их ребенок начнет подавать знаки. Задача родителей – найти замену того же пола, дня и часа рождения и привести к порталу. Мать сама его заберет. Таков выкуп. После – ребенок их до конца жизни. Если выкупа не происходит, дитя убивает родителей и может навредить еще многим. Супруги Крупке сделали все, как я сказал. Мы создали дверь в их клинике, Вальденбрух. – Новак заговорщицки подмигивает нам. – Родилась дочь Агнесса. В возрасте семи лет ее начали изводить кошмары, после которых она ела сырое мясо, а однажды искусала до крови горничную. На ее место подобрали душевнобольную пациентку Вальденбруха, родившуюся в один день и час с дочерью главного врача. Мать не делает разницы. Ребенок есть ребенок. Она принимает всех. Ну, а Агнесса жива и здравствует по сей день за океаном. У нее уже есть свои дети.

Мы слушаем, одинаково вытянув головы. В глазах Джей Пи горит нешуточное напряжение, и он сопоставляет его рассказ с тем, что нарыл и подслушал сам. Пока выходит довольно точно.

– Санда, хочешь знать, как ты получала заказы? – вкрадчиво интересуется бывший дилер. – Шимицу имеет доступ к картотеке всех родильных домов. Она подбирает жертву по дате и времени рождения, пол тоже учитывается. Выбирает из целевой группы тех, кого легче всего украсть, учитывая их проживание и фактор среды. Затем отдает тебе.

– Как это вообще возможно организовать… что это за «магия»? – с плохо сдерживаемым скепсисом вопрошаю я.

– Скажем так, это не точные науки, но от них есть прок, – хмыкает Новак с туманным видом.

– Крупке решил сделать из этого бизнес.

– Не только он. Это и интерес «Туннеля». Я был его дилером. Клиника действительно занималась лечением детей до начала девяностых, но после первого волшебства Крупке решил перепрофилироваться, а «Туннель» помог ему в нахождении спонсоров, у которых были свои медицинские интересы.

– То есть это вы сказали, что можно поставить ритуал на конвейер? – звенящим голосом интересуется Джей Пи.

– Мельхиор, – не очень охотно делится Анджей. – Бизнесом занимается он, а меня больше интересовала практика. Крупке решил подсобить и резко сменил профиль клиники. Ее выкупили частные спонсоры, дольщики в бизнесе Мельхиора. Знаете ли вы, что раньше львиную долю дохода этого заведения составляли оккультные сделки? Не наркота, не оружие, не заказные убийства… То, сколько за это дерут, – цветочки по сравнению с суммами за ритуальные услуги. Так было. Пока я не ушел.

И Новак непонятно почему хохотнул.

– То есть… кроме вас никто не умеет отпирать двери.

– Пока никто. Хотя Шимицу жаждет научиться. Но у нее нет дара. Она не более чем великолепная интриганка.

– После вашего изгнания клуб должен был уйти в минус, – предполагаю я.

– Изгнания? – чуть ли не по слогам интересуется Новак, склонив голову. – Это так тут презентуется?

Похоже, теперь моя очередь делиться с ним общественным мнением.

– Вы подставили Мельхиора, так говорят.

Анджей издает неоднозначный смешок и только раздраженно поводит длинным, птичьим носом.

– Я ушел сам. Но это неважно. Ты права, Санда. «Туннель» потерял очень много клиентов. У нас с Мельхиором… возникли непримиримые разногласия, после которых он решил почти полностью отказаться от оккультных сделок. Но некоторые двери вроде Вальденбруха остались открытыми. Я наладил механизм, дальше он работал сам… И пока эта корова не сдохнет, «Туннель» свое слупит.

– Но Вальденбрух накрылся, – сощурился Джей Пи.

Новак отрицательно покачал головой и, воспользовавшись короткой паузой, прикурил.

– Пропал главврач и пациенты. То есть неудачные подкидыши, которых Крупке изучал ради своего научного интереса. Он не убивал подменышей, хотя следовало бы.

Мое сердце замирает. Это то, что я пытаюсь узнать.

– Портал все еще существует и ждет новых желаний. И поверь мне, Санда, – Анджей склоняется, врастая в меня исподлобья глазами. – Ни Мельхиор, ни твоя Шимицу, которая курирует клинику после меня, не откажутся от этого портала. Что бы ни произошло с Крупке… они все еще контролируют это место и извлекают выгоду. Да и ты продолжала ловить крысят даже после пропажи персонала. Если останется спрос, все пойдет дальше. Одни дети будут рождаться. Другие пропадать.

Новак говорит страшные вещи с ласковой улыбкой. Он пугает меня до чертиков, хотя в нем на первый взгляд нет ничего необычного.

– Говорят, у тебя там сестра, так? – спрашивает он, проницательно вглядываясь в мое лицо.

– Она может быть жива? – сухо интересуюсь я.

– Может, – разводит он руками и зашвыривает окурок в бокал. – Я не слежу за ними. Разбирайтесь сами.

– Как убить Мать? – всполошенно спрашивает Джей Пи. – Это получится сделать без вас?

– Я могу сказать вам только одно, – насмешливо он обводит нас водянистым взглядом и произносит с жутковатой вкрадчивостью: – В конце этой истории не будет воссоединившихся влюбленных или храбрых детей, поборовших зло. В конце этой истории останутся только заклятые враги. – С этими словами он поднимается и берет висящее на спинке стула пальто. – Прошу извинить, но мне пора. А то сейчас понабегут… Дальше вы сами. Желаю удачи…

Его слова отдают необратимостью. Говорят, Новак мог видеть будущее.

– Э, стоять, – возмущается Джей Пи. – Что за предсказание из китайской печеньки? А с культом как?!

– Сами узнаете, – бросает Новак через плечо. – Ну, пока… искатели приключений.

С этими словами он выходит, пряча усмешку под длинный, тонкий нос, и мы чувствуем себя одураченными. Минута проходит в тишине, затем Джей Пи раздосадовано заявляет:

– Какой-то он мутный… И на гуся похож.

Я тоже пребываю в сомнениях. Новак аккуратно разложил по полочкам всю историю, но на вопросы так и не ответил. Его спешный уход наводит на мысль, что и нам пора.

Внезапно дверь кабинета открывается, и к нам забегает взмыленный Вертекс.

– У меня перерыв, могу вас вывести. Как поговорили?

– Мы поняли, что нам ничего не ясно, – ворчит Джей Пи. – Новак только намекнул, что ритуал надо закрыть как-то… символически. Понять бы еще, как работают все эти двери и ключи. Это и есть механизм.

Вертекс тревожно переводит взгляд с меня на него.

– И… каков план?

– Мы переждем ночь в Адлерсхофе, там есть один заброшенный дом, – машинально отвечаю я. – Надо забрать Зверя. Хорошо бы поймать Новака снова, но у нас нет времени.

– Скажу тебе по секрету, он тоже к нам не каждый день забредает, – хмыкает Вертекс. – Вам повезло сегодня. Странно, что он так шустро слился. Обычно сидит тут с какими-то темными типами до часу ночи.

Внутри меня начинает завывать знакомая сирена. Мои локаторы страха безупречные и оглушительно громкие, хотя звучат только внутри меня. Но из-за них я не могу воспринимать окружающий мир.

Я слышу, что кто-то идет сюда, прямо к нам. Ощущение возникает раньше, чем дверь открылась.

Мы оборачиваемся и видим незнакомых мужчин. Один из них постарше, с живыми темными глазами и вьющимися волосами с проседью, другой – молодой блондин с наглой физиономией.

– Все в сборе, молодцы, – довольно крякает первый. – Лука, закрой дверь.

Он извлекает удостоверение, и мы замираем как пришпиленные.

– Ионеску, отдел по борьбе с организованной преступностью, – приятным ровным голосом сообщает мужчина. – И мы как раз вас всех ищем. Джей Пи, твоя мать оборвала телефон в нашем управлении. Вы, молодой человек, подозреваю, являетесь барменом, а также коммуникатором между дилерами. Если наши данные верны, вас зовут Александр Полетаев, и вы находитесь в этой стране нелегально. И еще есть одна давно пропавшая дама, – его насмешливые черные глаза утыкаются в мое лицо. – Добрый вечер, Санда.

Мариус

Теперь перед ним карты с перевернутыми рубашками.

Блудный Джей Пи, недоуменно сдувающий волнистую прядь со своей нежной мордахи.

Разукрашенный как на Пасху русский нелегал, скрывающийся в «Туннеле» от миграционной службы.

И Санда Эдлер, урожденная Андронеску. Вживую она выглядела, конечно, намного старше, чем на детском фото. Длинное темное каре, заостренные скулы и вдовьи вещи. В глазах горел знакомый по снимкам неутихающий голод, какой бывает у людей с дырой в душе. Мариус испытал странное ощущение, что рад ее видеть. Как будто повстречал давнюю знакомую.

– Вы не против, если я позову менеджера? – елейным голосом осведомился Александр. – Не уверен, что он в курсе.

– Нам нужны только вы, – сухо отрезал Мариус.

– Я отказываюсь говорить без Мельхиора! – крикнул русский. – По какому праву вы вообще нас задерживаете?!

Мариус обменялся коротким взглядом с Лукой, и тот внаглую прислонился к двери и извлек пистолет. Это не походило на официальный визит полиции, но они решили действовать по-своему. Мариус обдумал положение и на свой страх и риск продолжил. Только доказательства отправятся не к Оксенкнехту, а прямиком в федеральное ведомство уголовной полиции в Висбаден. Это была рулетка. Если в Висбадене действительно в курсе, то Мариусу в лучшем случае грозило увольнение.

Но он решился на самовольный мини-рейд в этот гадюшник, потому что не доверял Оксенкнехту. Лука тут же предложил помощь, и они навели справки у парочки «туннельцев» прямо на Варшавской. Под угрозой привлечения к ответственности те сообщили имя – Александр Полетаев, известный как Вертекс. Местный бармен.

«Он знает всех дилеров. Считайте, что он – их телефон».

На всякий случай Мариус пробил его по базе и получил информацию, правда, из данных миграционной службы. Мальчик прибыл из Новосибирска и успешно отучился два года менеджменту, пока его не выкинули за постоянные прогулы. Продление визы без разрешения университета он не получил, и миграционная приобрела ему билет в один конец. Но он растворился с концами в день депортации. И неудивительно, что обрел свое место в этом мирке.

По его следам нашли в итоге всех: валета червей, джокера и даму пик.

Лука взглянул на Полетаева с ехидной улыбкой и поинтересовался:

– У вас есть документы, подтверждающие вашу личность?

– Конечно, – яростно воскликнул Александр. – Выпустите меня, и я принесу! Куда я их, по-вашему, положу, а? – и он развел руками вокруг голого торса: на нем одни латексные брюки.

– Никто отсюда не выйдет, – отрезал Мариус. – Нам нужно поговорить. О пропажах детей, а также… о Вальденбрухе. Знакомая тема, Санда?

Он медленно сел рядом, внимательно вглядываясь в ее бледное, невыразительное лицо – на нем жили только большие черные глаза. Она настороженно следила за ним и пока хранила молчание.

Во взгляде читалось понимание, но не страх. Из этого короткого контакта Мариус уяснил, что, если встанет вопрос, убивать его или нет, Санда не будет думать долго. Он часто ощущал это сжатое спокойствие у пойманных преступников. Их взвинченность была сравнима с заточенным ножом, и они могли поступиться абсолютно всем ради своей цели. Вывести их из этого состояния было уже почти невозможно.

– Не понимаю, в чем дело, – наконец холодно произнесла она.

– Мы нашли тебя по хлебным крошкам, – тихо сообщил Мариус. – Ты попалась на видео, когда увела девочку. Дальше клубок завертелся, и вот мы здесь. Еще у меня твои письма из Вальденбруха.

– Почему думаешь, что это я?

– Потому что ты взяла дочь Маттмюллеров за руку и увела. Она до сих пор не вернулась, – впечатал Мариус. – Тебя видел Юсуф, одноклассник Михи, и нарисовал по памяти вот этот молодой человек, которого ты держишь в заложниках.

– Алле, дядя, – вдруг неожиданно встрял Джей Пи, и Мариус недоуменно замолчал. – Она меня не воровала. Я сам с ней пошел. У нас дела. Личные. Маме можете передать привет. Позвоню потом.

– Во сколько закрывается клуб? – сощурился Мариус, взглянув на Лука.

– В три ночи.

– У вас есть два с лишним часа, чтобы рассказать все самим, – развел следователь руками. – Кто первый?

Ответом послужило молчание. Джей Пи смотрел на него с искренним раздражением, не походя на пленника. Более того, стрелял в Санду вопросительными взглядами и все подавал какие-то знаки бровями. Она игнорировала его, скучающе глядя сквозь Мариуса. Полетаев выругался по-русски и закурил, поняв, что это надолго.

– Мы можем отвезти вас двоих в изолятор и допросить по всем правилам, – заявил Лука.

– Основания мне покажи, – процедил Александр.

– Ты – нелегал, – развел руками Мариус. – Санда – пропавшая без вести, которая имеет доказанную связь с кланом криминального авторитета Дады, и, по его показаниям, ее забрали дилеры «Туннеля». Вы оба – вне закона. За вас никто не вступится. Ваш менеджер, может, и сам по локоть в этом дерьме, но на рожон при очевидных доказательствах лезть не будет. Даже в этом месте вы – те, кого можно заменить.

Внезапно Санда подалась к Мариусу и произнесла:

– Посмотрите, какой храбрый следователь. Ваше правосудие действует так же, как и беззаконие. Если человек – никто, не сковывай себя ничем, ровняй их и дальше с землей ради своих целей. Но если мы – нули, то и отнять у нас больше, чем это уже сделали другие, ты не сможешь. Так почему мы должны соглашаться с твоими условиями?

Мариус уважительно кивнул, признавая ее логику, но возразил:

– Будь вы нулями, не оказывали бы сопротивления. – Затем указал на Полетаева, который обливался тройным потом. – Ему, кажется, есть что терять. Не хочет он назад в Россию. Да и ты от чего-то бежишь.

Неожиданно она молниеносным движением подтянула к себе сидящего рядом Джей Пи, и у его шеи сверкнуло острое лезвие складного ножа. Медленно Санда двинулась в дальний угол, имея в поле зрения обоих: следователя и его сподручного.

– Порежу его, если нажмешь на курок, – тихо сказала она Луке. – Убьешь меня, убьешь его. И его родители вас засудят.

– Положила нож! – крикнул Лука, целясь ей в голову. – У тебя вообще нет шансов выйти!

Джей Пи водил туда-сюда выкатившимися глазами и пока не очень понимал, что происходит.

Мариус заинтригованно дал ассистенту знак не стрелять.

– Давай договоримся, Санда. Хочешь… я дам тебе фору? Расскажешь мне все, а потом уходите, и я обещаю не искать час. У тебя будет целый час.

– Отпускай его, – она кивнула на Полетаева, в ступоре следящего за этой сценой. – Он выходит отсюда.

Воцарилось молчание, в котором, казалось, растворились даже биты клуба. Лука переводил взгляд с Мариуса на Санду, а она смотрела на них немигающим взглядом, прижимая нож к горлу Джей Пи.

Мариус коротко кивнул Александру, и тот пулей вылетел из кабинета. Теперь они остались вчетвером.

– И что дальше? – вопросил он.

– Я тебе расскажу кое-что, попробуй поверить, – вкрадчиво начала она, не отрывая от него страшных, черных глаз. – Ты, конечно, из-под земли меня отроешь. Но это как лечить симптомы, а не болячку. Зараза здесь, в этом месте. Детей похищают для ритуала. Организатор киднеппинга – местный дилер Вивьен Шимицу, которую покрывает владелец клуба Мельхиор Кац. Докажешь их причастность – вырвешь все цветы зла на корню. А хочешь… гоняйся за мной. Но после меня ничего не закончится. Подумай об этом, Ионеску.

Джей Пи хотел было что-то сказать, но боялся, что случайное движение приведет к вскрытию сонной артерии.

– Твоя сестра пропала вместе с другими пациентами в Вальденбрухе. Как это связано с твоими похищениями детей?

Она молчит. Мариус вопросительно поднимает брови и повторяет свое предложение:

– Час форы. Я серьезен. Я дам тебе время, чтобы уйти. Но ты должна отвечать на мои вопросы.

– Я не знаю, – наконец отрывисто произносит она. – Может, ты мне сообщишь, когда разузнаешь?

– Хорошо. Тогда скажи, скольких ты похитила для этого ритуала.

– Около сорока детей в течение последних пяти лет.

– Почему полнолуние, Санда?

Половина ее скрыта за Джей Пи, и она походит на странную ожившую тень.

– Так велела Шимицу. Это часть ритуала. Почитай Мориса Сендака. «Где-то снаружи». Ты поймешь… Отходите от двери в дальний угол. Оба.

Лука не сдвинулся с места, а Мариус слегка отступил.

– Что за ритуал?

– Я не знаю. Мы пытаемся это понять.

– В чем его суть?

– Почитай Сендака, черт возьми. Отходите, или я начну его резать.

Мариус дал Луке знак, и они начали отступать в угол, в то время как Санда бесшумно перемещалась к двери, по-прежнему держа их в поле зрения.

– Можешь предоставить доказательства причастности Шимицу и Каца к этому делу?

– Могла бы, если бы отдала тебе свой телефон, но он мне пока нужен. Обещаю, Ионеску, я тебе его сама вышлю с пин-кодом, если выберусь живой и решу все свои дела.

Она почти дошла до двери, и, прежде чем исчезла бы, Мариус задал последний вопрос:

– Зачем ты стала это делать, Санда? У тебя был выбор.

В уголках ее губ обозначились жесткие складки. Она стояла спиной к полуоткрытой двери, и их время выходило.

– У тебя тоже. Но ты стал тем, кем ты стал.

С этими словами они с Джей Пи выскользнули в коридор.

Лука был готов ринуться за ними, но Мариус перехватил его на полпути.

– Вы серьезно с форой? – охренел Лука.

Мариус тяжело моргнул. Ему действительно хотелось помочь Санде? Абсурд…

– Вы спятили!

С этими словами Лука бросился следом, и спустя мгновение к следователю вернулось чувство, что надо действовать. Санда гипнотизировала своей паучьей пластикой и матовостью зрачков. Возможно, поэтому и брели за ней все эти дети.

«Дурак старый!» – досадливо сказал он себе, несясь по неоновым коридорам клуба.

Перед ним столпились существа непонятного пола, которые дымили, как черти, что усугубляло и без того плохую видимость. Кто-то засмеялся вслед сюрреалистичным, дробящимся смехом, и он словно сам раздвоился в этих сумасшедших коридорах.

Лука бежал впереди. В разряженных вспышках света виднелись чужие лица.

– Полетаев! – заорал он и сломя голову бросился в сторону бара.

Где-то в конце зала мелькнула куртка с ухмыляющимся Джокером.

– Нет, туда! – крикнул Мариус.

Похоже, тот его и не расслышал.

Невольно им пришлось разделиться.

Мариус ринулся в сторону второго хода, расталкивая локтями мокрые латексные тела. Они напоминали ему копошащихся насекомых.

Путь лежал по темному коридору, освещенному слабыми красноватыми лампами. Мимо мелькали пустые камеры. Джей Пи и Санда неслись впереди, взявшись за руки, и Мариус нагонял их с каждым шагом.

К его неожиданности, решетчатая дверь, за которой они скрылись, вела в кабину лифта. Он добежал, когда тот с тяжелым лязгом стал отъезжать наверх.

Здесь должна быть лестница…

Она нашлась в конце тупика, и на его счастье дверь была открыта. У входа смолили траву очередные разноцветные мальчики, и при виде Мариуса они отскочили как ошпаренные, но он их едва заметил. Санда с Джей Пи бежали по внутреннему двору вдоль пустых ящиков из-под пива. Когда они задержались перед воротами, он их настиг.

Теперь никаких преимуществ.

Мариус резко перехватил сзади ее правую руку и прижал пистолет к виску.

– Не двигаться, – прошипел он.

– Ты сказал, что дашь нам час! – завопил Джей Пи.

Иногда он и впрямь был еще ребенком.

– Значит, я наврал. Санда, тебе придется отправиться со мной.

– А ты со мной не хочешь? Прямиком на хер? Я как раз туда собиралась, – огрызнулась она, напряженно следя за ним краем глаза.

– Джей Пи, в твоих интересах следовать за нами.

– Да пошли вы… – он начал нерешительно пятиться, а Мариус толкнул створку ворот носком ботинка.

Сейчас не до Мейербахов и их шального дитятки. Выбирая между ними двумя, он предпочел тащить за собой Санду. Она ключ к большим и страшным делам.

Они вышли в темный проулок. Машина была неподалеку.

– Ты придурок! – орал ему вслед Джей Пи. – Какие права на арест? Что ты за коп такой, мать вашу?!

Санда молчала, двигаясь с ним в унисон. Хорошо умеет приспосабливаться. Вывернутая правая рука лишала ее подвижности, а под угрозой пистолета она не смела дать отпор.

Джей Пи кричал им вслед что-то еще.

Внезапно его настиг тяжелый удар, и руки разжались. Пистолет с глухим лязгом упал на землю. Мир полетел вниз под скошенным углом, и затуманенным взглядом он увидел чьи-то огромные ноги в армейских ботинках, через него переступившие. Кто-то другой легко перепорхнул к нему и поднял с земли пистолет.

– Ионеску, ты упрямый, упрямый мерзавец, – тлеющим голосом произнесла Санда на ухо, и его настиг новый удар, уже от нее.

– Надо уходить. Оставь следопыта… – раздался новый, глухой голос, который был знаком ему.

– Он еще не потерял сознание.

Невесомые руки обыскали его карманы и извлекли что-то.

– За ним придет другой. Уходим.

Паучья тень над ним пугливо вспорхнула, и послышался звук удаляющихся шагов под дикий хохот Джей Пи.

«Ха-xа-xа», – так смеялся Джокер в комиксах.

«Зверь… Как я мог не учесть…» – последней вспышкой пронеслось в голове Мариуса.

Глаза залило чернилами.

Часть вторая. Мистерия зла

Did you get the letter, the one I never sent ya

I'm all alone on my own misadventure, seeking something

That I don't want to find, 'cause if I do there's no rewind.

Spraying our names on the trains in silver and black

Then I make my way back across the tracks

I can always find you wherever you are

There's fire in your eyes in the miracle park

I'm on the very last train to wherever, reckon that

I'll see you sometime like never, not even in

My wildest did I think that it would go like this,

Moving through the air, crazy kinda poet kid

I owe you this I say to myself

I owe you this and nothing else

* * *

Ты получила письмо, которое я никогда не отправлял?

Я совсем один в своих злоключениях, в поисках того,

Что не хочу искать, потому что, если найду, назад пути не будет.

Разбрызгиваю наши имена черным и серебром на поездах,

Чтобы по рельсам вернуться назад.

Я всегда смогу найти тебя, где бы ты ни была.

Огни в твоих глазах как парк аттракционов.

Я взял последний поезд куда угодно, считай,

Что мы увидимся как-нибудь никогда,

Даже в самых диких снах не думал, что все пойдет так:

В воздушном потоке я сошедший с ума поэт.

Я должен тебе это, говорю я себе,

Я должен тебе это и ничего больше.

Télépopmusik, Last Train To Wherever

Охота на крысолова

Санда

Мы бежим по улицам без оглядки. Я не знаю, что мы ищем. Спасительную подворотню? Дверь в стене в волшебное никуда? Джокера дважды чуть не переехала машина, он движется медленнее всех. Зверь мог бы обогнать нас меньше чем за минуту, но держится моего темпа.

Наконец вижу вход в неосвещенный тупик меж домами. Там мы и останавливаемся, еле дыша. Руки упираются в колени, и я чувствую, как с меня градом льет пот.

– Что дальше? – севшим голосом интересуется Джей Пи.

Вдруг Зверь делает странное заявление:

– Следопыт знает Ма. Он просил найти тебя. Тогда Ма отправила Зверя.

Я припоминаю наш последний разговор в ванной у Вертекса.

– Так кто велел меня убить? Он или Ма?

– Ему ты нужна живой. Он пойдет за тобой, чтобы найти всех детей. Но Ма велела Зверю убить Санду.

Напряженно думаю о расстановке фигур. Против меня двое: мой бывший босс и это лицо закона и порядка. У них разные интересы, но все связаны со мной.

– Получается… этот Ионеску… просил дилера «Туннеля» о помощи? – уточняю я, едва веря в такое.

Следует отстраненный кивок, Зверь недвижно смотрит сквозь меня, походя на жуткое привидение. Его глаза и кожа точно испускают излучение.

Цель следователя – найти детей и наказать злодея. Цель Ма – убрать соскочившего дилера, который где-то наследил. Получив заказ на меня от Ионеску, она начала двойную игру. Босс ожидала, что Зверь уберет меня, но он сорвался с цепи, устроил беспорядок и привел по своим следам Ионеску. Сама она затаилась и ждет, чтобы вмешаться в выигрышный для нее момент.

Если что-то понимаю я, это понимает и Шимицу. Мы с ней всегда находились в странной корреляции выводов, к которым приходили поодиночке.

– Так что за план? – начинает действовать на нервы Джокер.

Ему никто не отвечает. Надо понять, как поступить, чтобы не потащить за собой всю полицейскую свору. И еще Вертекс… Господи, хоть бы он сбежал к чертям. Я невольно задумываюсь о том, что услышала от следователя. Надо признать, что мы никогда не рассказывали друг другу правду о себе до недавнего времени. Я не знала, что он из России и живет здесь нелегально. У него, видно, тоже были причины не возвращаться домой. «Туннель» выбирают, когда идти совсем некуда.

– А вообще прикольно вышло. Ионеску этот не дурак, но… странный, не находите? Нормальный следователь разве будет вести торги с преступником?

– Какой нормальный следователь вообще пойдет к нашему дилеру, чтобы найти преступника? – перебиваю его я. – Он сам, судя по всему, повязан с нами по рукам и ногам. Зверь… что ты знаешь об этом Ионеску? Откуда он в курсе про твою Ма?

Зверь возвращается из транса.

– Они давно знакомы. Зверь… я… мы помогали Следопыту. Он просил находить то, что потеряно. И Ма отпускала Зверя по его подсказкам. – Он вдруг едва заметно улыбается, что не вяжется с его рассказом. – Следопыт не любит причинять боль, он не как Ма. Но готов на все ради цели. Следопыт… много говорил с Ма, и они часто спорили. На самом деле… он ненавидит Ма. Я чувствую это. Но раньше она была ему нужна. Когда Следопыт рядом… – Зверь вдруг понижает голос, – я слышу его мысли. Он думал о тебе, Санда. Ему жаль тебя. Ваши пути сойдутся снова. Это как… замыкающийся круг. Я вижу это. Сейчас. Там, где ты стоишь.

– Он видит… что? – недоверчиво блеет Джокер, пугливо вглядываясь в его лицо. – У него же нет зрения…

Вся история напоминает закручивающуюся спираль, и мы уже отсюда поодиночке не выберемся.

За грубой физиологией Зверя размещен какой-то очень тонкий механизм. Его слова идут резьбой по воздуху вокруг нас и повисают, как нечто материальное. Он чувствует то, что между людьми. Их мысли. Причинно-следственные связи. Это больше, чем нюх.

– Санде надо бояться Следопыта, – тихо произносит Зверь. – Он ищет иначе, чем я. Он не чувствует, но знает. И сам не понимает, что хочет с тобой сделать. Но ты для него – ключ.

Непроизвольно провожу ладонью по его скулам, мне хочется как-то его отблагодарить, но я не умею быть благодарной. Каждое мое действие ощущается как ненужная взятка.

– Ты сказал, что придешь за мной.

Кивок. И это значит, что машина Вертекса должна быть всмятку.

– Ты… предчувствовал, что нас перехватит Ионеску?

– Зверь знал.

– Ты знал.

– Я знал, – покорно повторяет за мной он.

В эти моменты он напоминает слабоумного. Внезапно меня накрывает отчаяние, такое неуместное во всей ситуации, о том, что ему никогда не вернуть целостность личности и рассудка. Он просто… заточенный кристалл, ловящий сигналы из людских душ. Все остальное стерто, чтобы обнажилось это прекрасное, чувствительное нечто. Меня берет очередной приступ ненависти к Шимицу.

Так хочется повторить с ней трюк «руки на горло». Только в этот раз не отпускать до конца.

– Ребят, я прерву ваше интимное молчание, но мы по-прежнему торчим в зассанном тупике, и это не клиника.

– Ты слышал, что сказал Новак? – поворачиваюсь я к Джей Пи. – Ты умрешь там.

– Не умру, – поводит он костлявым плечом. – С собой я как-нибудь разберусь. И ты мне не мать. Так что заткнись и вези меня в Вальденбрух.

Проглатываю это, потому что Джей Пи абсолютно прав. Я ему не мать. Его предупредили, и, если он так хочет поехать, никто не должен его останавливать.

– Тем более я тебе пригожусь. Классно ты придумала с заложником, я аж офигел сначала, а потом подумал – гениально! Меня же все ищут, и пока я с вами – не тронут, – он хлопает меня по плечу с дурацким смехом. – Ты, блин, так серьезно с этим ножом давила, я реально купился, будто ты меня порежешь, если они нас не выпустят.

Он натыкается на мой угрюмый взгляд, и, похоже, до него доходит, что тогда в клубе я вообще-то не шутила. Но это ему лучше обдумать наедине с собой. Раз он идет с нами, я при необходимости повторю все снова. Правда, не знаю, как далеко придется зайти.

– Мы поспим где-нибудь на полпути в клинику. В Берлине оставаться нельзя, – наконец решаю я. – Идем за машиной. Мне нужно будет забрать ее кое у кого.

Осторожно выбираемся и движемся по неосвещенной стороне улицы в сторону парковки на Курт-Шумахер-Дамм. Один из автодилеров держит здесь краденые машины с подложными номерами. Спрашивать его, правда, я не собиралась. Когда они хватятся, мы будем уже далеко.

Мариус

Полетаев сидел перед ними, зарыв маникюр в растрепавшийся ирокез. Косметика растеклась по лицу, и он был чумазым, но мерцающим. Сейчас Александр глядел в пол и молчал. Лука поймал его, когда тот удирал через главный вход, и приковал к себе наручниками. Затем он нашел Мариуса на тротуаре и привел в чувство.

Санда его обокрала. Забрала пистолет, патроны и бумажник.

Теперь они со своим остаточным уловом сидели в кабинете Мариуса, но Полетаев словно зашился.

Под затылком зрела здоровая гематома, к которой Мариус прикладывал пакет со льдом. В переносице давило, и иногда черепная коробка казалась ему слишком тесной.

– Так и будем молчать? Ты понимаешь, что только хуже себе делаешь? – вопросил Мариус. – Если нет показаний, мне просто останется передать тебя на депортацию. Чем дольше ты будешь говорить, тем дольше будешь здесь.

В ответ тишина.

Лука, сидящий у двери, хмыкнул. Он не особо жаловал мигрантов. Положение Полетаева пробуждало в нем скрытый садизм.

Мариус вздохнул и встал со стула. Он прижал нелегала к спинке и насильно поднял голову.

– Смотри на меня и отвечай на вопросы.

В ответ уставились голубые глаза, в которых, как осколки, застыли злые слезы.

– Ты слышишь меня. Понимаешь. Не усугубляй свое положение. Ну… что ты упрямишься? Это принципы? Честь? Ты понимаешь, кого ты покрываешь? Тебе рассказать, в чем Санда подозревается?

– Да знаю я, сукин ты сын, – наконец отвечает Полетаев.

– И что? – Мариус непроизвольно тряхнул его за челюсть. – Ты гордишься этим? Считаешь нормой, что она воровала детей для какого-то непонятного ритуала? Ее не останавливали ни закон, ни страх, ни их возраст.

Русский снова начал играть в молчанку. Но лед тронулся. Мариус ощутил сквозь этот контакт, что надо давить. Миллиметр за миллиметром проходиться по его статусу, чувству собственного достоинства, страхам…

Лука с любопытством следил за ними, понимая суть происходящего.

Мариус отпустил Полетаева и переставил свой стул прямо напротив него.

– Смотри на меня. Голову поднял, я сказал. Иначе я заставлю тебя, – отчеканил он, и с внутренним сопротивлением на него снова уставились глаза-льдинки. – Если ты поможешь найти Санду, это будет расценено как помощь следствию. Если нет, я не просто тебя отсюда вышвырну. Я сделаю так, чтобы расследование продолжилось и в твоей стране. За такого, как ты, никто не вступится. Для «Туннеля» ты расходный материал. Для этой страны – никто, без права на жительство. А если ты бежал, то и на родине тебя не ждут. Не будешь помогать, так и останешься на своих нулях.

– Вам же сказали, – тлеющим от ненависти голосом произнес Вертекс. – Ищите не ее, а Шимицу и хозяина клуба Мельхиора Каца. А заодно Анджея Новака, сраного оккультиста, который вообще все это затеял. Это они втроем начали.

– Ими мы тоже займемся, не переживай, – ободрил его Мариус. – Но у твоей дорогой подруги в заложниках ребенок семьи Мейербах. Он ей доверяет, судя по всему, но она с ним сделает то же, что и с другими…

Внезапно Александр начал смеяться. Хрипло, истерически, судорожно сводя плечи. Картина была дикая. Казалось, что он сходит с ума. Иногда Полетаев поднимал голову, чтобы взглянуть на Мариуса, и его начинало разбирать еще больше. Конца этому не наблюдалось.

– Дайте я, – не выдержал Лука.

Он встал с места и отвесил Александру звонкую оплеуху. Его смех захлебнулся, и подозреваемый сплюнул на пол тонкую струю крови.

– Лука, сядь, – рявкнул Мариус.

– А что? – возмутился тот. – Он же контуженый какой-то, этот русский.

Полетаев снова рассмеялся, уже незнакомым, низким голосом.

– И вот это… закон, – с придыханием вымолвил он. Кажется, у него садились голосовые связки. – Молоденький расист, который устанавливает порядок ударом по морде. И большая взрослая сволочь-морализатор.

На них взглянули исподлобья отравленным взглядом, и Мариус чувствовал, что сейчас Полетаев сорвется. Слова уже подбегали к его горлу. Они его спровоцировали.

– Я скажу, зачем тебе Санда. А твой подпевала поймет наконец-то суть вашего правого дела, – дрожащим от ненависти голосом продолжал пленник. – Потому что нужен козел отпущения. Нужен виноватый. Тот, на кого можно показать пальцем, и чтобы он не мог себя защитить. Общество растревожено. Люди боятся. Дети пропадают. Что-то плохое творится в городе, а полиция не защищает! На кой черт нам эти органы правопорядка? Они бесполезны! И вот тут Ионеску находит того, кто творил злые дела. Но он не хочет разрушить преступную сеть, уже бог знает сколько лет существующую в клубе. Ему нужна одна-единственная Санда, ну и можно приплести ее дружка-нелегала. Он найдет их, поймает, выставит на всеобщий суд. Пресса разнесет, что злодеи пойманы. Злодеи – еще и не немцы, а понаехавшие! (И никто не заикнется, что сам Ионеску – черт знает кто.) Что нужно сделать? Собирать камни. Забивать сволочей до последнего, и не только их. Других чужаков тоже. Вдруг они все детей воруют? Спятившие русские, нищие румыны, арабы-террористы… Ионеску даст им врага, которого общество желало. Санду посадят за дело. Меня выпрут из Европы по статье закона. А Шимицу, Кац и Новак будут на свободе. И на место Санды придет другой человек. Снова начнут пропадать дети. Но это уже другая история, и бить в ней будут не нас. Мы к тому времени уже будем мертвые.

Воцарилась чудовищная тишина. Лука выкатил глаза, глядя на скорчившееся на стуле существо. Похоже, эта речь взорвалась в его голове как бомба. Полетаева прорвало, но на другую тему.

Мариус внимательно смотрел на него, ощущая бесполезную, мимолетную жалость. Все эти люди, за которыми они гоняются, нули. Они достигли самой нижней планки: что Санда, что Александр. Они не боятся падать, вся их жизнь – свободный полет вниз. С них нечего взять, их можно только унизить еще больше. Внезапно он вспомнил слова своей спившейся матери: «Когда мир к тебе зол, ты не сможешь думать о правильном и хорошем. И на закон тебе будет наплевать. Он-то тебя от беды не защитил». Так же и с ними. Для них преступления – норма жизни. Они даже вины не ощущают.

– Санда права, – спокойно ответил Мариус. – Вы только цветы зла, а под вами его корни. И ты прав, общество – дерьмо, у него коллективный инстинкт. Ему нужно обратить свой страх во что-то видимое. Так с ним легче бороться. Когда страх… в твоей голове, он непобедим. У него нет формы. Но если придать ему лик Санды, то можно попробовать засадить страх за решетку. Мы ведь не ее сажаем. А наше беспокойство. Только… не умаляет ведь это того факта, что детей все-таки похищала она? Значит, по закону все равно она виновна. Но, – он заговорщицки приподнял указательный палец, – «Туннель» можно аккуратно взять через его же людей. Если ты и Санда скажете нам всю правду… и дадите доказательства, то мы передадим это на федеральный уровень в Висбаден. Сейчас исход этого дела зависит от тебя. Станешь молчать, правду никто не узнает, все так и будут видеть пару злобных нелегалов. Мы и дальше будем забивать козлов.

И он приятно усмехнулся, давая понять, что настроен на сотрудничество.

Александр дрожал и молчал, но думал о его словах.

«Доверяй мне, – говорил Мариус всем своим видом. – Доверяй, ибо никто тебе не поможет больше».

Он умел настраиваться на вибрации другого. Это как поймать волну в воздухе между вами и плавно на ней покачиваться, врастая в ритм чужих тревог. Вот он уже в них – спокойный и устойчивый элемент. Если выдержать этот момент, то другой спроецирует на него все. Слова. Главное – слова.

– Мне нужна Санда, потому что с ней все их тайны. Я не обещаю тебе, что Санда избежит наказания. Может, она и не зло. Но она была его руками долгие годы. А ты… ты другое дело. Сильнее тебя самого в этой комнате тебя никто и не обвиняет на самом деле, – вкрадчиво струилась речь следователя навстречу обнаженному и израненному взгляду Александра. – Да, ты нелегальный мигрант. Ты знаешь многое о дилерах и даже дружишь с Сандой. Но ты ничего не делал. Формально похищениям не содействовал. Если не усугублять, выйдешь из воды сухим. Ну? Что скажешь?

Полетаев наконец что-то обдумал и вопросил сухим, ломким голосом:

– Где гарантии?

Мариус пожал плечами и возвел глаза к потолку.

– Не могу их дать. Пока. Но если ты просто знал о том, что она делает… это меньше, чем преступление.

– Лапшу мне не вешайте.

– И не думаю. Но хочу, чтобы ты осознал свое место в этой истории.

Лука словно растворился. Да и комната перестала существовать. Они сидели с Александром под светом тусклой лампы где-то вне всего сущего. И это пространство нигде держалось до тех пор, пока они говорили.

– Что с тобой произошло, что ты пришел в «Туннель»? – с легким сочувствием спросил Мариус, цедя интонацию с безупречной расчетливостью.

– Хотите знать?

– Хочу. Потому что не понимаю, что могло толкнуть студента-отличника на такой путь.

Александр искривил окровавленные губы в страшноватой улыбке. Но даже в таком виде мальчик оставался по-андрогинному смазливым.

– Пусть этот урод выйдет. Тогда скажу вам.

Он имел в виду Луку. Тот возмущенно раскрыл рот, но Мариус кивком указал ему на дверь. С большим неудовольствием ассистент вышел, и теперь они остались вдвоем. Мариус понимал, что выходка Луки была мерзкая, но трюк со злым и добрым полицейским сработал.

Атмосфера в комнате изменилась. Слова полились.

– Мой парень сел на кокаин. Я пахал на двух работах, чтобы его вытащить и оплатить долги. Мне не до учебы было. А когда меня турнули из университета и у меня были проблемы с визой, он послал меня. Хотя фирма его сестры могла пробить мне рабочую визу, и он даже мне это обещал когда-то. Такие дела, – издевательским тоном завершил он. – Я расплатился с его дилерами. Определил его в клинику. А он сказал мне, что моя виза – это мои проблемы.

Сейчас не нужно было ничего комментировать. Просто смотреть на него в молчании, без осуждения и гнева. Откровения этого парня походили на раскрытие цветка с окровавленными листьями.

– Когда я напивался в «Туннеле» и готовился к депортации, то разговорился с тогдашним барменом, Конрадом. Он сказал, что все мои беды можно решить, если я готов стать его помощником в делах клуба. Меня привели к Мельхиору… Да, к самому Кацу, он существует, хоть и мало кто его видел. Конрад сказал, что возьмет меня под свою опеку. Мельхиор согласился. Но я должен был исчезнуть для всего мира. Это мне удалось легче, чем запомниться кому-либо. Все было хорошо, пока вы не пришли.

– Почему ты не вернулся домой? – полюбопытствовал Мариус.

– Куда? – брезгливо скривился Полетаев. – У меня нет дома. Мне там житья не давали из-за моей ориентации. Знаешь, что с такими, как я, у нас делают? Выдавливают из общества, с работы, отовсюду. Бьют и насилуют. Со мной уже это было. И вот что я тебе скажу, Ионеску, мне нравятся мужчины, но не нравится, когда они из-за своих гомофобских комплексов увечат меня и занимаются надругательством над моим телом. Что еще ты хочешь знать? Вот тебе жалобная история, поплачь и отпускай меня. Я тебе не нужен. У меня ни хрена нет.

– У тебя есть информация о том, что происходит. Что ты скажешь про ритуал? Санда дала мне много намеков. Если бы она не хотела, чтобы я знал, то не сделала бы этого. Она не похожа на болтливого человека.

С промедлением Александр начал новый, уже совсем другой рассказ, от которого кровь стыла в жилах. Это был калейдоскоп зловещих образов. Санда и Родика. Шимицу и Зверь. Джокер-перевертыш. Подменыши. Тайный бизнес «Туннеля». Пособничество Рихарда Крупке. Культ матери. Анджей Новак. И Вальденбрух, где сходились все пути. Александр говорил без пауз, судорожно набирая воздух посреди недосказанных слов, и комната наполнялась чужими тайнами.

Мариус поднял руку, давая понять, чтобы Полетаев замолчал. Ему пришла идея.

– Приведи меня к Санде, раз ты ее друг. Я пойду следом. – Мариус склонился к его уху и прошептал: – А потом беги со всех ног. Если попадешься на глаза снова после, придется тебя забрать. Извини. Но кажется, ты умеешь растворяться. Сам сказал.

И он с улыбкой заглянул в его глаза. Они вернулись в обычный мир. Кристаллы пыли, горы папок вокруг. Четыре утра. Небо над Берлином рассветало тусклыми полосами, походящими на грязные разводы. Никто не произнес ни слова, но сделка была заключена.

Пряничный домик

Санда

Ночные дороги кажутся бесконечными. Земля едва отличима от неба. Впереди пара таких же одиноких машин, они кажутся привидениями на автобане. Я не понимаю, откуда у меня еще силы. Когда включается этот режим тревоги, я не могу спать и есть. Только двигаться дальше, напоминая самой себе тикающую бомбу, которую уже запустили, и осталось вести обратный отсчет.

Джокер рядом со мной в отключке. Зверь – позади, тоже не издает ни звука. В зеркале заднего вида я ловлю его лицо с опущенными веками.

Пальцы вцепились в руль как спаянные, а в голове – обрывки всех сказанных слов.

«Санда-крысолов… Заслуженный талант… Вокруг двери… Закрой дверь ритуала… Почему ты стала это делать, Санда?.. Что сделаешь с Родикой, когда найдешь?.. Тебе придется… Придется… ответить на этот вопрос…»

«Тебе придется меня любить».

Я захотела, чтобы снова что-то случилось, только так получалось отвлечься от мыслей о ней.

Но Джокер прав. Мне придется ответить на этот вопрос себе.

Что-то было сделано лишь наполовину.

Все это время я пыталась понять, на кой она мне сдалась спустя четырнадцать лет и после ее преступления. Но верный вопрос был другим.

Что нужно закончить?

Родика знала ответ. Я ощущала ее присутствие во мне и это тайное знание.

Так скажи же мне, черт возьми.

Скажи, чего ты хочешь.

* * *

Кто-то трясет меня за плечо, и я открываю глаза. Вокруг светло и морозно. Вспоминаю, что недалеко от клиники я съехала в лес, чтобы немного поспать.

На меня смотрит знакомая веснушчатая мордаха.

– Салютики! Твой первый день экотуризма начался! Из жратвы только старые шишки и мох.

– Нам надо сходить на стоянку. Это в сорока минутах отсюда пешком, судя по навигации, – припоминаю я, с трудом принимая сидячее положение. Тело еле гнется, меня будто набили иголками. – Где Зверь?

– Ушел куда-то с рассветом.

Я выбираюсь из машины и тревожно оглядываюсь. Вокруг голый лес, но вдалеке виднеется дорога, с которой я съехала. Пока нигде не наблюдается ни Шимицу, ни Ионеску.

– Я нашел в бардачке пакет орешков, но съел их до твоего пробуждения. Да и вообще там был один изюм столетней давности, – бубнит Джокер. – Рискнем на стоянку? В такой глуши вряд ли будут проблемы. Хотя, может, мое лицо уже на всех пакетах с молоком, ха-ха…

Я оставляю его ненадолго и наугад бреду по небольшой тропинке вглубь, пытаясь понять, куда мог отправиться Зверь. Без него почему-то не по себе. Наручные часы показывают девять утра.

В свежей грязи довольно быстро замечаю следы огромных тракторных подошв. И нахожу его под большим камнем. Зверь лежит, прижавшись всем телом к земле, и что-то слушает.

– Эй?

Он не реагирует на меня. Только когда подхожу ближе, произносит:

– Тише.

Любопытство даже перекрывает сосущий голод. Я присаживаюсь на камень, наблюдая за ним. Спустя мгновение Зверь произносит:

– Здесь что-то есть. В самой земле. Не живое. Но и не мертвое. Оно там, дальше… и слышит нас тоже.

Смотрю вслед за его ладонью. В том направлении должна быть клиника. Что же он почувствовал? Детей? Мать? Еще кого-то?

– Мы пойдем туда чуть позже. Сейчас надо раздобыть еды. Побудешь тут?

В ответ снова странное молчание. Зверь выглядел завороженным, и в этот момент в его грубых чертах проявилось что-то детское.

– Сюда идут и другие, – внезапно сообщает он и медленно поднимается. – Они придут много позже. Но следы их уже здесь.

Я подхожу к нему и отряхиваю от иголок и сухих листьев. Мне хочется заботиться об этом создании. Не знаю, как определить мою симпатию. Оценивать его как собаку или все-таки как человека?

– И кто придет? – осведомляюсь я, пытаясь оттереть рукавом толстовки с его лица влажные отпечатки земли. – Ма? Следопыт?

– Все. Не только они.

Усмехаюсь. К его странной, неполной манере изъясняться неожиданно быстро привыкаешь. Внезапно Зверь в своей необъяснимой порывистости утыкается лицом в мое плечо.

– Эй, ну чего ты? – я неуклюже треплю его по голове, и мне кажется, он чем-то расстроен.

– Санда… – тихо и неожиданно по-человечески звучит его обычно отстраненный голос. – Зверю будет плохо без тебя. Он хотел бы всегда быть рядом.

Ситуация настолько неловкая, что я даже не знаю, как реагировать. Раньше я гладила и обнимала его, держа в уме, что эту тварь нужно привязать как можно сильнее, хотя она и так ни на шаг не отходит. Но после того, что произошло в клубе и он спас меня, хочется сделать большее.

Ответить ему тем же.

Дать настоящее имя.

– Ты жил без меня столько лет, – отрешенно произношу я. – Проживешь еще больше. Только верни себя. Ты не можешь быть Зверем. У тебя есть имя. Вспомни его, и я буду звать тебя так.

Повисла новая тишина, в которой я почти слышала, как напряженно он пытается принять мою просьбу.

– Обещай, что вспомнишь.

– Я… – с трудом начинает он. – вспомню.

– Молодец, – глажу его по затылку и отстраняюсь с неестественной для меня улыбкой. – Так и сделай. А сейчас спрячься. Мы вернемся с Джей Пи через пару часов. Будь здесь. В этот раз, надеюсь, с нами ничего не будет.

Он кивает и остается стоять на месте. Отхожу от него со странной медлительностью. Мне кажется, стоит мне отвернуться окончательно, и он пропадет. Что-то в нем уже почти перегорело.

* * *

Поход на стоянку прошел без приключений. Парень на кассе не обратил на нас внимания, отпустив запечатанные бутерброды и пару бутылок воды. Затем мы по очереди привели себя в порядок в туалете и пошли никем не замеченные назад.

Тревога все равно не смыкает глаз. Я по-прежнему ощущаю в воздухе вибрации угрозы. Мир вокруг кажется разваливающейся на ходу симуляцией, а за ней – точки пересечения долгов, вины и некоего безымянного ужаса. Кажется, то великое несчастье, которое я предчувствовала с детства, ждала все эти годы, уже близко. Теперь нас отделяют только часы.

Зверь никуда не делся. Нахожу его у того камня, и картина вокруг безмятежна. Но тишина леса ощущается как молчание живого существа. Мы завтракаем, затем бредем в сторону клиники. Машина остается за кустами у обочины, надеюсь, ее никто не найдет.

– Почему «МИО-фарма» так заинтересована в клинике? – интересуюсь я вскользь у Джокера. – Твой отец – держатель акций и состоит в совете партнеров клиники, но не он принимает решения о спонсорстве.

– Какие-то медицинские интересы? – пожимает плечами он. – Или зачем, по-твоему, Крупке собирал здесь подменышей и изучал? Для таких компаний, как «МИО-фарма», чужой недуг – это коммерческий повод.

Впереди проступает высокий кирпичный забор, за которым вырисовывается большое серое здание.

– Там может кто-то быть? – шмыгает носом Джей Пи, пытаясь прыгнуть выше ограды.

– Полиция должна была просто опечатать, – припоминаю я. – Но здесь могут быть люди из той же «МИО-фармы» или частная охрана.

– Дальше нет людей, – вдруг подает голос Зверь.

Он смотрит в стену слегка осоловелым взглядом, и его ноздри трепещут, с шумом втягивая воздух. Голова настороженно поворачивается из стороны в сторону. Будто он слышит отовсюду то, что нам недоступно.

– Раз никого нет, то полезли! – нетерпеливо переминается с ноги на ногу Джей Пи.

Я оглядываю забор в поисках камер. Не может быть, чтобы клиника не наблюдалась. Но пока ничего не замечаю. И ограждение слишком высокое, чтобы через него перелезть.

– Надо ниже. Есть путь ниже, – вкрадчиво сообщает Зверь. – Идем. Надо быть, как земля…

Мы следуем за ним вдоль забора. Почему-то треск веток под нашими с Джокером ногами слышится вовсю, а Зверь будто едва касается земли ступнями – настолько легок его шаг.

– Сюда…

Мы доходим до небольшого арыка под забором. Застоявшаяся вода стала черной. Нагнувшись, можно заметить полукруглый проем, ведущий во двор клиники.

Он опускается первым и вскоре исчезает. Мы неохотно лезем следом в противную холодную воду. Арык неглубокий, и фактически приходится ползти среди жидкой грязи через дыру на ту сторону.

– Вот скажи мне, почему у него с такими талантами разжиженная воля и мозги? – привычно ворчит Джей Пи. – Тут вам и акробатические трюки, и какие-то мутные прозрения, а спросишь, как его зовут, сразу мычит, как корова…

– Его сломали, – отрешенно замечаю я, разгребая путь.

– Чтобы так отутюжить личность, надо с самого начала вместо человека иметь кусок пластилина.

– Может, он и не был личностью никогда. Если Зверь и вправду из приюта, то мог быть травмирован с детства. Шимицу не создает ничего на пустом месте. Она шлифует то, что ей надо.

– Ну, тебе лучше знать.

Я ведь тоже не была крысоловом. Им пришлось стать.

– Не делай лишних движений. Мимикрируй под ребенка. Прими его суть. Доверять можно лишь тому, что неотчуждаемо от тебя самого. Стань их частью. Глядя на тебя, они не должны чувствовать разницу между вами. Вы – одно целое. Вы следуете вместе.

Эти тренировки походили на монологи. Шимицу говорила и заговаривала.

Но это правда. Дети всегда меня любили. Не ровесники. Младшие. Они стремились быть ближе, и я не знала, как на это реагировать. Моя реакция была обратно пропорциональной. Чем сильнее они ко мне тянулись, тем более отчужденной я себя чувствовала.

Мне пришлось этим воспользоваться, работая на Даду.

Лиллак и Дануша подначивали меня отвлечь чьего-то ребенка, потому что я была девушкой. Чумазые мальчишки-попрошайки вызвали бы больше подозрения. Я научилась устанавливать короткий контакт, показывать игрушку, заманивать ближе к себе, а затем всполошенно спрашивать, чей это ребенок, где же родители; создавая панику, пока эти двое обхаживали всех подряд, вынимая кошельки и телефоны.

Шимицу разглядела во мне что-то в ту ночь и все пыталась понять суть. Для чего меня можно использовать. Почти год я была на побегушках, организуя коммуникацию с нужными ей дилерами, передавая и получая посылки и письма. Наконец методом случайных наблюдений она заметила мои взаимоотношения с детьми.

Как маленький мальчик в ресторане смотрел на меня через перегородку очарованным, бессмысленным взглядом, пока родители не усадили его на место. Девочка в супермаркете, вцепившаяся в подол моей юбки. Еще одна малышка, завороженно побежавшая за мной через дорогу на красный свет, стоило мне по привычке улыбнуться ей.

– Они точно мотыльки, – заинтересованно бормотала Шимицу. – Как далеко они готовы пойти за тобой? Проверяла?

Любой талант, даже самый странный, нужно оттачивать, – это было ее кредо. Шимицу стала учить меня гипнозу – от психотропогенного до цыганского. Медицина и набор дешевых трюков. Ничем она не гнушалась.

– Надо заострить это странное обаяние до такой степени, чтобы оно уподобилось лезвию ножа. Тогда им можно будет резать.

Первым экспериментом стал ребенок случайной пары в Галерее Лафайет. Нужно было увести девочку и где-нибудь оставить. Я поймала взгляд наивных, любопытных глаз и притворилась, что я – секрет, который живет под ее кожей. Что понимаю все о ней и ее мире. Сложно облечь это состояние контакта в слова. Это просто настрой одного мгновения. И вот девочка уже топает ко мне на шатких, пухлых ножках, пока ее родители заняты изучением селективной парфюмерии.

Она ко мне – я от нее.

Никто не уводил эту малышку, она сама пошла. А уже у дверей я просто беру ее за руку. Она молчит и идет рядом.

Так я довела ее до метро «Фридрихсштрассе» и оставила у кофейни. Мадам Шимицу запретила звонить в полицию.

– Ты не должна о ней дальше заботиться. Мне важно, чтобы ты могла не только легко увести ребенка, но и также легко его бросить.

Я знаю, что ее успешно вернули. Продавщица, заметившая девочку, тут же заявила куда надо. Вероятно, родители до сих пор не могут объяснить, почему их ребенок оказался так далеко от них.

– Вокруг тебя магнитное поле, – угасающе шептал голос Шимицу. – Но ты можешь включать и выключать его. Оно активируется, когда ты того хочешь. Оно в твоей голове. Нащупывай этот переключатель. Фиксируй состояние, в котором они к тебе идут. Научившись его контролировать, ты сможешь толпы за собой вести. Толпы розовощеких, красивых детей.

То, что мы, попрошайки, делали по наитию, заговаривая зубы, имело свои названия. Усыпление волевого центра. Резонанс сознания. Фазы торможения. Речевые приемы, косвенное внушение, невербальное воздействие. Шимицу работала над моей речью, пластикой, взглядом. Учила пользоваться тем, что у меня есть, не спонтанно, а избирательно. Точечно. Мы вместе изучали эти темные структуры разума.

Со временем я стала делать это безотчетно, пробираясь в подкорку сознания и ползя по нему, как паук. Спустя два года я перестала замечать переход между нормальным состоянием и внедрением. Мне кажется, я уже всегда на этой грани.

Все это недоброе ученичество отпечаталось в моей памяти эхом бесконечно длящихся слов. Я впустила Шимицу в себя, и она заняла внутри меня пространство, которое не получается освободить.

Но иногда, когда она замолкает в моей голове, мне начинает казаться, что ни одно внедрение не бывает односторонним. Я тоже внутри нее.

В эти моменты я ощущаю ее страх – быть уничтоженной тем, что она создала.

Клиника похожа на изъеденный ржавчиной куб, ее стены в непонятных рыжих подтеках. Сквозь ветки голых деревьев здание выглядит непритворно жутко. Сверху на нас падают хлопья чего-то странного. Это не снег. Перетираю их пальцами, и они становятся серыми. С неба падает пепел? Объяснения явлению нет.

Следующую странность обнаруживаем на деревьях вокруг клиники. На некоторых висят красные ленты, отчетливо бросающиеся в глаза на фоне голых веток.

Вслед за порывом ветра раздается странный звон.

– Что за…

Мы подходим к одному из деревьев, и оказывается, что к лентам привязаны колокольчики. Они издают одинокий перезвон – самый неестественный звук в этом месте.

– А, вспомнил, – хлопает ладонью по лбу Джокер. – Это флешмоб тут был. Какие-то сопереживающие подростки пролезли на территорию клиники в самом начале и развесили, докуда дошли, колокольчики. Типа, символ возвращения. Чтобы пропавшие нашли дорогу назад. Подростков быстро поймали и вытурили, но дребедень эту не сняли. Прикольно, – и он дернул за ленту.

– Не видела ничего более нелепого, – ворчу я. – Вот уж помощь в поиске, развесить ленточки с колокольчиками.

– Ну, это типа как во время стихийных бедствий постить в интернете картинки «Помолимся», – хихикает он.

На самом деле колокольчики в этом месте производят жуткое впечатление. Я невольно прикасаюсь к ленте, и снова раздается призрачный звон. Ночью можно было бы в штаны наложить.

Наконец мы втроем замираем перед главным входом. Мокрая одежда отвердела от холода. Зверь смотрит на здание, как на живое существо. В его слепом взгляде брезжит странный свет.

Я приближаюсь к двери, но на ней висит замок с цепями и обтрепанная полицейская наклейка. После недолгих раздумий мы разбиваем одно из окон кухни, так как только на них нет решеток.

Клиника ужасов выглядит внутри соответствующим образом. Все покрылось толстым слоем пыли, а по потолку пошла ветвистая плесень. Здание отсырело, и, судя по запаху, где-то прохудилась канализация. Но настораживало даже не это.

Стены были обшарпаны настолько, что проглядывала кирпичная кладка. Здесь не было ремонта годами. Кафельные плиты отколоты, а половицы проваливаются под ногами.

Картина не меняется и в одиночных палатах на первом этаже. Железные койки с продавленными матрасами. В стене штыри, от которых волочатся цепи с кандалами.

– Н-да… – цедит Джей Пи. – Стремные условия для содержания детей. Даже подкидышей.

Стены палаты покрыты чем-то странным. Темные следы ладоней. И запах неважный.

– Мне кажется или это сделано экскрементами?

Под кроватью обнаруживается три переполненных горшка с засохшими фекалиями. Я зажимаю рот ладонью и отступаю. В голове зарождается новое понимание.

Так держали Родику.

С чего бы давать им перину и плюшевых мишек? Подменыши – даже не люди. Но даже так условия содержания казались чудовищными.

Мы следуем из палаты в палату. На каждой двери наклейка с номером, у детей, живущих здесь, не было имен. Пульс в висках стучит слишком громко. Я не понимаю почему, но меня охватывает тихая ярость. Глупое, парадоксальное состояние, от которого начинается удушье. Я опираюсь ладонью о стену, тяжело дыша и глядя на носки своих сапог.

Состояние слепого бешенства раскалывается в переносице, и на мгновение я перестаю видеть что-либо вокруг.

Здесь ничего нет. Пусто. Мне нужно взять себя в руки и двигаться дальше.

По плану главный врач сидел на третьем этаже. Вокруг нас пустые палаты с распахнутыми железными дверьми. В каких-то стоят инвалидные коляски и капельницы. Во всех – кандалы. И везде чертовы следы ладоней, как в дешевом фильме ужасов. Место напоминает ожившее кинематографическое клише.

Если полиция действительно обыскивала здание, они не могли закрыть глаза на условия содержания. Это означает, что пресса полнится очередной брехней. Никого не допускали сюда. Клинику защищают не только «туннельные» и «МИО-фарма», но и законники.

У паутины зла нет конца.

Вокруг стоит дробящийся звон капель: крыша прохудилась. На третьем этаже нет палат, только лаборатории и операционные. Джей Пи заметно оживился. Он водит туда-сюда курносым носом, напоминая один большой локатор.

Кабинет Крупке находится в самом конце коридора. В его святилище царит странный хаос. Сначала кажется, будто здесь прошел снег. Монитор компьютера валяется экраном в пол. Кабинет заполнен обрывками бумаг из шредера.

Мы в молчании созерцаем эту картину, затем, не сговариваясь, начинаем обыск шкафов. Зверь рассеянно бродит по кабинету, вытягивая шею и вынюхивая что-то в воздухе.

Но результаты удручающие. Никакой документации не сохранилось. Кто-то вывез или уничтожил все: полки и картотеки пустовали. Улик не оставлено. Выдвигаю по очереди ящики стола, но в них – один канцелярский хлам. Только в последнем, в самом дальнем углу, вдруг нащупываю что-то. Это блокнот, где вручную записаны странные номера, как на дверях палат, а напротив – имена. Одни вычеркнуты, рядом с другими приписаны римские цифры.

Видимо, Крупке заносил сюда что-то для себя, и когда подчищали его кабинет, эту узкую записную книжку не заметили.

Пролистываю страницы и вижу: «Родика Эдлер – 6 ноября, 7:45, Берлин. Палата 325899–23. Цикл не закрыт».

Это дата и время ее рождения. Я проглядываю другие записи, и от фамилий берет легкая дрожь. Здесь были дети очень известных людей. Не только из Германии. Значит, и крысоловов много. Кто-то регулярно делал эту работу в Дании, Чехии и Голландии. Некоторые циклы не закрыты.

– Нам нужно в эту палату… Мы проходили мимо нее.

– Но там нет твоей сестры. Как вообще кого-либо.

– Я должна увидеть, где она жила.

Джей Пи забирает у меня блокнот, недоверчиво листая страницы. Прежде чем мы выходим, я замечаю что-то необычное под стружками бумаги на полу. Разворошив их носком сапога, вижу следы грязных детских ног.

– А ну-ка…

Мы с Джокером как одержимые начинаем расчищать пол. Здесь было по крайней мере десять детей. Отпечатки засохли, размылись, но это не меняет факта их присутствия. Следы ведут к креслу. Затем выходят в коридор. Запоздало мы видим нечеткую цепь, незаметно волочащуюся и по темно-серому полу снаружи.

– В общем… тут ходят дети, – изрек неумело сформулированную мысль Джей Пи, но в ней отражена суть.

Дети из камер вышли наружу. Пришли к главному врачу. И ушли. Куда – неизвестно. Возможно, следует обыскать все вокруг здания.

– Зверь… ты… что-то можешь понять? Куда пропал врач? Почему дети здесь были? – взволнованно спрашиваю я.

Он, конечно, не видит следов, но уже полчаса к чему-то напряженно принюхивается.

– Они все еще здесь, – следует странный ответ.

– Дети?! – чуть ли не хором спрашиваем мы с Джей Пи.

Неуверенный кивок. Зверь к тому же добавляет:

– Они никуда и не уходили.

– Но ты говорил, что живых тут нет?!

– Они не живые.

Почему-то тишина кажется особенно громкой. Мы смотрим на тусклые лучи солнца, проходящего сквозь пыльное окно, осознавая, что сейчас еще день. Я протягиваю Зверю блокнот.

– А владелец этой вещи… ты можешь его почувствовать? Он… здесь?

Зверь деликатно берет в руки блокнот, склоняет к нему голову и мелко вздрагивает. Затем снова кивает.

– Снаружи.

Атмосфера запустения вокруг вдруг становится слишком засасывающей. Здание точно замыкает нас в заколдованный круг.

* * *

Наши шаги снова эхом наполняют пустые коридоры. В голове несутся обрывки панических мыслей.

Они все здесь. Все еще.

Они и не пропадали.

Почему же мы их не видим?

Ее палата мало чем отличается от других. Привинченная к полу кровать, цепи, неопорожненные горшки. Судя по отметинам на матрасе, она и не росла. Здесь спала семилетняя девочка. Четырнадцать лет подряд.

Пальцы безотчетно касаются всего, что ей принадлежало. Стены. Железный стол. Миска…

Родика? Ты меня слышишь?

Я пришла.

Не понимая зачем, я начинаю обыскивать каждый миллиметр гадкой палаты. Здесь должно быть что-то. Что-то… для меня.

Это убеждение ничем не обосновано.

– Санда, ты чего? Что ты ищешь?

Я не отвечаю и прощупываю плитку на полу. Она стоит плотно. Затем переключаюсь на кровать и переворачиваю матрас. Внезапно вижу меж пружин свернутую в трубку тетрадь, и из нее выпадает огрызок карандаша. Я прислоняюсь к стене и открываю первую страницу:

Дневник Родики Эдлер

Это я

На первой странице рисунок девочки в белом платье, напоминающем больничную ночнушку. Я узнаю ее почерк. Ее манеру рисования. Эти вытянутые линии и прыгающую штриховку. У девочки огромные, закрашенные черным глаза. Она всегда рисовала людей как гуманоидов. Достаю из кармана смятую анонимную записку, неизвестно как оказавшуюся в моем почтовом ящике, и прикладываю к тетради. Разлиновка и желтоватый окрас совпадают один в один.

Затем я начинаю читать.

Мне семь лет. Доктор сказал, что мне всегда будет столько.

Я не знаю почему.

Перелистываю и вижу новый рисунок. У девочки на ногах кандалы. Кучерявая цепь бежит к оскаленному чудовищу в белой шапке, на которой нарисован крест.

Я живу одна. Доктор приходит, чтобы взять у меня красное.

Здесь не дают сладкое.

Вообще здесь ничего нет.

Хочу домой.

На другой странице что-то непонятное и черное, но в нем прорисовано множество пар глаз.

Кого не видно.

Далее нарисована большая девочка-гуманоид с черными волосами и грустным ртом.

«Санда», – выведено корявыми буквами.

Санда сказала, что ненавидит меня. Но я знаю, что она придет.

Санда заберет меня. Нужно ждать.

Опять изрисованная чернотой страница. Ничего на написано. На соседнем листе – очередной маленький абзац:

Если доктор будет мертв, он не придет сюда больше.

Крис сказала, что надо его съесть.

Мы были на осмотре. Он брал красное у меня, а сестра у Крис.

У Крис получилось начать есть.

Все было красное.

Доктор разозлился и удалил ей зубы.

Он сказал, что это ждет нас всех.

Мне тоже выдрали два зуба как предупреждение.

Мне так больно.

На странице бурые капли, и меня начинает трясти. Я не знаю, как это прекратить.

Начинаю забывать.

Не помню лица мамы и папы.

Хотя они только притворялись моими мамой и папой.

Еще я забыла номер нашего дома.

Я спросила доктора, почему я здесь.

Он сказал, потому что у меня никого нет, и я должна служить клинике.

Мне кажется, он врет. Я помню Санду.

Она уже близко.

Когда она придет, доктора не станет.

И мы пойдем домой.

Это последняя страница. Дальше тетрадь была пустой.

Похоже, она вела этот дневник только первое время. Потом… либо карандаш затупился, либо она все забыла.

Я поднимаю голову и вижу, что Джей Пи все это время стоял рядом, читая страницу за страницей.

– Санда… пожалуйста, не ведись. Ты знаешь, кто она.

Я кивнула, но внутри все покрылось инеем. Она не считала их родителями и никогда, судя по всему, не чувствовала вины за содеянное. Эти строки стали коротким и печальным откровением о том, как она ощущала мир. Подменыш – меньше, чем человек. Но все, что произошло, кажется мне несправедливым не только по отношению к Эдлерам.

К ней тоже.

Джей Пи выглядит растревоженным и почему-то нервно крутит головой.

– Пошли отсюда. Поищем Крупке. И остались еще подвальные помещения. Мне здесь уже нехорошо.

– Ты вспотел, – замечаю я.

Он нервно усмехнулся и двинулся прочь. Зверь, стоящий все это время в проходе, так и не пересек порог комнаты.

– Эй, – я касаюсь его локтя. – Ты чувствуешь… того, кто здесь был? Родику? Она… в клинике?

В ответ получаю кивок.

– И… где она?

– Зверь не знает, – с промедлением говорит он. – След во всем здании. То, что здесь жило, сейчас где-то снаружи.

– То есть на улице?

– Нет. Вне того, что тут. Но вокруг нас.

– Полная морис-сендаковщина, – комментирует из коридора Джокер.

В здании остается последнее неисследованное нами помещение – подвал. Спуск проходит в полумраке, не все лампочки работают. Потолок и стены покрыты сетью странных красных прожилок. Ржавчина или особый вид плесени… Но кажется, что мы идем по чьим-то внутренностям и что здание живое.

Внизу имеется тяжелая железная дверь, которая, к счастью, открыта. Иначе мы тут долго возились бы, если вообще умудрились бы попасть внутрь.

– Ну-ка… – выглядит заинтересованным Джокер, просовывая в расщелину любопытную физиономию.

Зверь ведет себя так же, как и в палате Родики. Стоит на пороге и не смеет пересечь его. Я осторожно ступаю первой и нашариваю на стене выключатель. На потолке загорается тусклый ряд ламп.

Кафельные стены тоже покрыты бурыми прожилками, они разрослись повсюду. Из-за этого в плохом освещении зал кажется красным. Посреди расположен небольшой Т-образный бассейн. Он пуст. На дне лишь знакомая плесень. Больше ничего в этой комнате нет.

– И для чего эта ванночка? – скептически вопрошает Джей Пи, встав рядом со мной над бассейном. – Никогда таких не видел.

– Процедурная? – предполагаю я. – Ее, похоже, сто лет не использовали.

Зверь все так же на пороге. Мне кажется, он испуган. Понимаю, что он и шагу к нам не сделает.

– А здесь что чувствуешь? – задаю ему тот же вопрос.

– Это плохое место.

Я снова оглядываю инфернальное помещение. Если отмыть стены, будет обычный зал. Джокер позади спрыгнул в бассейн и ковыряет его половицы.

– Что здесь происходило? Кто-то умер? – вскользь интересуюсь я, в глубине душе проклиная его загадочную манеру отвечать.

– Зверь не хочет подходить ближе. Отсюда надо уйти.

Он отступает первым и скрывается на лестнице, Джей Пи вскоре тоже. Я еще некоторое время стою, оглядывая пустой зал. У меня странные ощущения. Несмотря на окружающую пустоту, вокруг витает что-то зловещее. Что, если настоящих детей убивали здесь? Так давно и так часто, что стены окрасились красным…

Мы вылезаем на улицу, и Зверь ведет нас к Крупке. Он двигается, как собака-ищейка, почти припадая к земле. Наблюдая за ним, я понимаю, что, имитируя повадки животного, он задействует нужные каналы восприятия. Шимицу привязала активацию его необъяснимого сверхчутья к рефлексам, чтобы Зверь мог ими управлять. Вероятно, он не мог это контролировать, и она разработала для него символическую вработку. Я видела на нем те же методы, что были опробованы и на мне.

С неба по-прежнему тихо падает пепел. Источник этих осадков необъясним. Вдалеке беспрерывно звенят колокольчики, будто там бродит кто-то живой. Звук вселяет еще большую тревогу.

Зверь приводит нас к большой пристройке – то ли склад, то ли амбар. Ветхие деревянные створки качаются под усиливающимся ветром. Вблизи нас обдает запахом удушливой гнили. Внутри видим ржавые баки с водой, какие-то хозяйственные инструменты и строительные принадлежности.

– Человек там, – с этими словами Зверь замирает.

– Я боюсь, – пищит Джей Пи.

Кто бы там ни был, он должен быть мертв, судя по запаху. На всякий случай я извлекаю пистолет Ионеску и продвигаюсь вглубь. Свет идет из широко распахнутых створок, но не достигает конца помещения.

Запах становится невыносимым.

Я включаю маленький ручной фонарь и поднимаю его выше.

В амбаре пусто. С потолка свисают мясные крюки, слегка позванивающие от сквозняка. Здесь никого нет. Только запах сбивает с толку.

Я осматриваю каждый угол, отодвигаю баки, чтобы быть уверенной, что ничего не пропустила. Пол залит цементом, причем уже давно.

Джей Пи не осмеливается переступить порог, но видит то, что вылавливает мой фонарь.

– Где же твой человек? – недоуменно вопрошает он у Зверя, но тот молчит.

Рвотные рефлексы сдавливают горло, едва удается сдержатся. На улице я делаю глубокий вдох.

Внезапно у меня звонит телефон. Это Вертекс.

– Господи… – первое, что говорю в трубку, едва сдерживая радость и облегчение от того, что он жив.

– Меня так еще никто не называл, – раздается нервный смешок.

– Как ты? – вопрошаю я. – Сбежал?

– Ну… типа того. Машину мою вы убили, сволочи.

– Прости.

– С этим лучше к богу, ты как раз с него разговор начала, – привычно ерничает он. – Слушай… я на пути к вам. Вы же… там? В этой клинике зла?

– Да, – с промедлением отвечаю я. – Тут… мы кое-что нашли. Но тебе это не нужно. Лучше уезжай из города.

Слышится тяжелый вздох, и кажется, Вертекс измотан не меньше меня.

– Нет, я к вам. Закончим уж все вместе. Назад мне точно пока ходу нет. Я уже в пределах Бранденбурга. Увидимся?

– Если ты действительно этого хочешь.

– У меня нет выбора. До скорого.

Слушаю гудки, глядя вперед остановившимся взглядом. Мне кажется, он хотел сказать что-то еще.

Мать монстров

Санда

Джей Пи относится к новости со своей обычной глумливостью.

– Чувак втянулся, – хмыкнул он. – Я сразу заметил, что он участливый, хотя делает козью морду почем зря.

– Он звучал скорее встревоженным, чем втянувшимся… – на автомате отвечаю я.

Телефонный звонок оставляет меня в смятении. Я рада, но что-то внутри не соглашается с услышанным. Перевожу взгляд на амбар и вижу странную картину: Зверь нервно расхаживает перед входом, нетерпеливо поводя шеей. Его губы беззвучно шевелятся, и создается впечатление, что он с кем-то говорит.

– Что сделала девочка Ида? – пытаюсь вспомнить я. – Вылезла из окна задом наперед?

Джей Пи чешет нос и кивает.

– Ну да. Она типа ошиблась и попала в мир-морок.

– А как она оттуда вышла?

– Голос отца велел развернуться под дождем, и она сразу нашла гоблинов с сестренкой.

Примечательная история о семейных ценностях. Зверь явно одной ногой в «где-то снаружи», с ними всеми – врачами и пациентами.

– Думаешь, надо зайти в амбар задом наперед? – догадывается о ходе моих мыслей Джей Пи.

Пожимаю плечами, и мы, не сговариваясь, делаем это, чувствуя себя полными идиотами. Но ничего не происходит. Мир вокруг тот же.

– Тогда надо попытаться снова разговорить наш стеклянный шар, – зевает Джокер. – По ходу, только он понимает, как туда попасть. А я пока почитаю, что Крупке еще писал в свою тетрадь смерти…

Я бреду к Зверю, который по-прежнему не находит себе места, рыская вокруг амбара. Мое прикосновение словно возвращает его в реальность. Он успокаивается и замирает, будто выжидая приказа.

– Как нам их увидеть? Они же все здесь, вокруг? – доверительно вопрошаю я.

Он кивает, но не произносит ни слова.

– Ты единственный, кто хоть что-то здесь понимает и знает пути. Попытайся объяснить. Я знаю… тебе сложно. Но нам без подсказок никак.

Его обветренные губы ломко усмехаются, и в этом чудится ненужная просьба о прощении.

– Этому нет слов.

– Но как мне увидеть их тоже? – чуть ли не по слогам вопрошаю я. – Я хочу их увидеть.

– Надо отдать себя вспять потоку. Течение начинает обратный ход между днем и ночью. Так они шепчут. Зверь не знает дня и ночи. Он чувствует их всегда. Для Санды разница есть. Ночью здесь будет опасно. Потому что ты найдешь то, что ищешь.

– Как? – почти беззвучно вопрошаю я. – Как, скажи мне, перейти в ту реальность?

– Другой реальности нет, – отрывисто произносит он. – Есть другая ты.

В этот момент со мной что-то происходит. Его слова помогли мне понять то, что вокруг. В этом мире подменышей и гоблинов можно действовать, только деля все на два. Мне и себя придется рассечь ради того, чтобы найти ее.

Небо постепенно начинает гаснуть.

* * *

Мы провели два с лишним часа, блуждая по клинике и копаясь в ее мусоре. Точное время неизвестно, все наши часы остановились. «Википедия» не врала. Больница словно существует вне мира, тут своя погода – более промозглая и сырая, с неба падает пепел, а очищенная у амбара земля непонятного кирпичного цвета… Странно, что телефоны все-таки ловят.

…и бесконечная трель колокольчиков, зовущая назад потерянных детей.

Вибрация телефона тоже ощущается как нечто потустороннее.

– Ты уже здесь?

Переход между небом и верхушками деревьев теперь едва заметен. Все вокруг накрывается куполом ночи.

– Если ваше здесь – посреди леса, то да. Помоги мне, – привычно ворчит трубка.

– Видишь здание?

– Да. Я у главных ворот. Отопрешь нечисти дверку?

– Тебе надо пролезть через арык. Обойди здание.

Слышится приглушенная ругань.

– От ворот на восток до рва под забором. Слышишь?

– Не отключай трубку, мне страшно, – капризно сказал он.

Я торопливо иду в сторону того места, откуда мы пришли. Немного боязно оставлять Джей Пи и Зверя, гложет дурацкое беспокойство, что без меня с ними что-то случится. Это либо паранойя, либо мания величия.

Под ногами слышится хруст веток. Видимость совсем паршивая.

Наконец я добредаю до тайного входа. Спустя несколько минут с другой стороны доносятся шаги. Кто-то идет, цепляясь за все подряд и спотыкаясь.

– Гребаный лес. Чувствую себя Красной Шапочкой.

– Бабушка тут, – подаю голос.

– Ой, всё! – изможденно слышится за забором.

Со стоном он погружается в воду и двигается ко мне. Я направляю луч фонаря, чтобы Вертексу было легче. Его явление из грязи не на шутку могло бы напугать неподготовленного человека.

– Фу… Просто фу… – он вылезает и начинает неловко отжимать рукава джемпера.

– Ты сбежал от них? – вопрошаю я. – Что произошло после?

– Не спрашивай.

Свет фонаря выхватывает его осунувшееся, нервное лицо. Непривычно видеть его без косметики. Наши взгляды коротко пересекаются, и я ловлю в них отблеск какой-то лихорадки. И интуитивно делаю шаг назад.

– Ты… один? – почему-то спрашиваю я.

Глупый вопрос. Вертекс ломко улыбается обескровленными губами. Читаю в его глазах ответ, и в круглом блике фонаря он сужается до одного слова: «Беги». Я запоздало слышу плеск воды во рве.

Но Вертекс срывается первым. Он фактически сшибает меня с ног, двигаясь как затравленная лань. В черной воде снова что-то движется. Кто-то идет ко мне с другой стороны, и я устремляюсь прочь.

Не верю, что он привел их за собой. Я просто бегу и думаю, что надо исчезнуть по-настоящему. Впустите меня уже в вашу реальность, дети Вальденбруха. Откройте же чертову дверь.

Мариус

Александр был покорен, как человек, который достиг своей абсолютной точки падения. Для него теперь оставался только один путь – вести его к Санде. Лука уже вошел в слепой азарт. Это было знакомо, Мариус тоже испытывал схожее ощущение в молодости. Тогда он напоминал себе гончую, которую пустили по следу, и дальше либо поймать, либо захлебнуться в текущей слюне.

«А чем ты для себя сейчас оправдываешь эти действия?»

Он ведь уже не молодая, резвая гончая, которую только спусти с поводка.

Вивьен всегда задавала ему этот вопрос в попытках поутюжить его своим психоанализом. Но впервые зайдя так далеко и наплевав на начальство, Мариус позволил ее словам достичь истинного слуха.

«Ради чего?»

Детей?

Справедливости?

Победы?

«Ты не получаешь личной выгоды, но тебя удовлетворяет конечность результата. Твоя внутренняя структура – это замкнутая система, и все вокруг надо уподобить ей. Пристроить каждый свободный элемент, как шуруп, и закрутить. Хаос тебя нервирует. Хаос тебя пугает. Ты ищешь спасения в своем боге, и имя ему – порядок. Ты считаешь себя всесильным и способным поставить поломанный, разваливающийся мир на верные рельсы. Более того, ты выдумал себе, что ты должен. Ты меряешь каждую ситуацию по закону, потому что в нем твоя уверенность. Отбери его у тебя – ты будешь ничтожен, дезинтегрирован, обнулен. Ты не хочешь быть хаосом. Ты пытаешься быть похожим на своего бога…»

Как же глубоко она копала… Каждый раз, когда Шимицу говорила, она точно запускала свою руку прямо в голову, и этому тяжело было сопротивляться. Сейчас она могла бы ликовать. То, что так назойливо вливалось ему в уши все эти годы, вдруг пробило дыру в крепости.

Но если он не докопается до истины, то не простит себя.

Мариус не чувствовал усталости, понимая, что взвинтил себя до крайней степени. Они дали Александру привести себя в порядок и выехали в клинику. Его телефон был у них и должен был служить приманкой.

Полетаев сделал, что ему велели. Позвонил Санде и привел их двоих к лазейке на территории клиники.

Глядя, как он исчезает в дыре, Мариус мысленно пожелал парню удачи. Не ему отлавливать незаконных мигрантов, отрекшихся от родного дома в поисках лучшей жизни.

«Просто не попадись мне опять. Иначе я должен. Очень должен».

Лука выглядел злым и тяжело дышал, готовясь ринуться следом первым.

– Не действуй сгоряча, – еле слышно сказал Мариус. – Нельзя их спугнуть.

– Им некуда бежать. Клиника закрыта. Как только поймаем их всех, я вызываю патруль.

Если здесь действительно располагался этот культ и он охранялся, Лука прав. Одним им не справиться.

– Но я не позволю вам говорить с ней.

– Что, прости? – Мариусу показалось, что он ослышался.

– Я видел, что с вами было. Она как-то действует на мозг. Вы дали ей уйти дважды. Я вынужден дальше полагаться на собственное суждение.

– Ее нужно привести живой. Она не только преступник, но и свидетель. За ней куда более серьезные преступные схемы.

– После всего, что я увидел и услышал, считаю, что наша задача их сдать, – на него уставились широко расставленные голубые глаза. – Дальше пусть сами разбираются. Хоть в Висбадене, хоть здесь. Мы начали это и знаем, что надо идти по следам, пока они горячие. Оксенкнехт убьет все своей бюрократией. Но разбираться дальше должен другой отдел. Извините.

С этими словами стажер опустился в ров и двинулся вслед за Александром.

Мариус начал понимать, что они с самого начала смотрели на это дело по-разному. Своеволие Луки могло все испортить. Вместо чутья у него было много тупой решимости. Возможно, взять его с собой – одна из худших идей, но остаться без подмоги тоже не улыбалось. Никто не знал, что их ждет за этими стенами. И чем дальше он шел, тем меньше у него оставалось уверенности, что он знает, против кого борется. Главную ошибку Мариус сделал, неверно оценив силы противника и его суть, если уж на то пошло.

Будучи во рве под забором, он уже догадался по звукам, что произошло.

– Она здесь! Я ее видел! – взволнованно сообщил Лука.

– Не ори, – прошипел Мариус, выбравшись на землю. – Тут могут быть другие дилеры «Туннеля».

Лука раздраженно повел шеей и молча указал в сторону деревьев.

– Полетаев сбежал.

– Он – не цель.

Они двинулись в сторону здания, уже почти слившегося с темнотой. Местность постепенно заволакивало разряженным, белым туманом, ухудшающим видимость еще сильнее. Деревья напоминали лабиринт, и картина вокруг не менялась. Постепенно увязал и их шаг. Здесь что-то было не так.

– Я не вижу больницу. Но мы шли по прямой. Чертовщина… – выдохнул Лука клубок пара.

Мариус нервно оглядывался. Все вокруг казалось живым, мыслящим.

Мир вокруг говорил с ними на непонятном им языке, но в нем угадывался смысл. Точнее, предупреждение.

Лучи фонарей выписывали хаотичные линии, натыкались пока только на кривые голые ветки. Вскоре они стали замечать на них странные предметы.

– Колокольчики?!

Они висели всюду и едва заметно позванивали, стоило ветру слегка подняться. Это было последнее, что они ожидали тут встретить. Но от их звона почему-то кишки скручивало.

Внезапно в него вплелся новый звук – серебрящийся детский смех.

– Ты слышал? – воззрился на Луку Мариус.

– Да… – не очень уверенно протянул он. – Это… пропавшие дети?

Снова переливы голосов. Звук вокруг них смыкался, однако его источника не наблюдалось. Но тот, кто смеялся, явно делал это от души.

– Мы не знаем, пропали они или нет.

– Но их же не нашли… Клинику и лес обыскивали.

Бляшки фонарей скакали вверх-вниз. Они стояли спина к спине, пытаясь понять, кто затеял эту дурацкую игру.

– Ау! – крикнул Лука. – Есть кто живой?

Впервые в жизни Мариус чувствовал себя скованно, и сердце шептало не делать лишних движений. Ибо они на чужой территории, и закон здесь совсем другой.

Вдруг меж стволов что-то мелькнуло. Чья-то юркая фигурка перемещалась от дерева к дереву, и фонарь то и дело выхватывал белую ночнушку и развевающиеся волосы.

Мариус перевел луч на пустующую поляну, выжидая. С ними играли, дразнили, но свет провоцировал показать себя на долю секунды.

«Три, два…» – начал он про себя безмолвный отсчет.

И оно выскочило прямо на направленный луч. Мелькнули огромные глаза и окровавленный подбородок, растянутый в страшной, изувеченной улыбке. Лука заорал и выставил пистолет, но хватило ума не выстрелить.

Девочка. Перед ними была истощенная, маленькая девочка.

Она стояла в скрещенных лучах, нисколько их не боясь.

– Мы не причиним тебе вреда, – осторожно произнес Мариус, вглядываясь в ее черты. – Как тебя зовут?

Она издала нечленораздельный звук. Кровавые пузыри лопались в уголках губ, но они оба были готовы поклясться, что она назвала свое имя.

– Что? – тихо переспросил Лука, опуская оружие.

Мариус неотрывно смотрел на нее, и внутри росло пугающее узнавание. Это было лицо со снимков в деле о смерти Эдлеров.

– Родика, – произнес он вместо нее, и ему послали жуткую улыбку, полную одобрения.

Родика Эдлер. Сестра Санды.

«Но это невозможно», – произнес голос разума.

Ей не может быть семь лет.

Неожиданно они увидели и других. Дети Вальденбруха выступали из-за деревьев несмелым, мелким шагом и сгружались теснее.

В горле застряли несказанные слова: «Так вы никуда и не пропадали».

Они глядели на них странным, голодным взглядом и молчали. Не все из них улыбались. Некоторые были мрачны и отстранены. Но как бы они ни выглядели, их не получалось назвать детьми. Эти существа выбрались из-под кромки земной коры и прикинулись людьми. В их облике сквозила некая фальшь.

Люди никогда так не смотрят.

– Надо уходить, – еле слышно произнес Мариус.

– Куда? – одними губами вопросил Лука. – Они везде.

Их взяли в кольцо.

– Попробуем прорваться? Они же мелкие.

Мариус покачал головой, не отводя от них напряженных глаз. Молчание затягивалось. Родика смотрела на него, как голодная собака на кость.

Лука не выдержал и рванул вперед. Они не среагировали, позволив ему отдалиться, и вдруг, как по команде, развернулись и набросились сзади. Дети действовали подобно слаженному механизму. Мариус со стынущей в жилах кровью смотрел, как стажер исчезает под грудой мелких, подвижных тел.

Его крики захлебнулись почти сразу, и на смену пришел треск рвущейся плоти.

Следователь не мог пошевелиться от ужаса. Родика оставалась на своем месте, не отводя от него конфетных глаз. Он сделал медленный шаг назад, а она вперед.

Груда живой, копошащейся плоти за ней расфокусировалась и стала пятном.

Мариус понял, что нужно бежать.

Пока большинство занято.

Их голод – это их слабость.

Страх подгонял его. Очень хотелось моргнуть и тряхнуть головой, потому что происходящее не могло быть реальным. Их околдовали, сбили с пути…

Один раз он обернулся и с удивлением обнаружил, что Родика никуда не бежит. Она осталась на месте, глядя ему вслед с безмолвным обещанием в глазах.

Санда

Я бегу так, что у меня ломит ребра. Хочу просто дойти до Зверя и Джей Пи, которые за смешной промежуток времени стали моим тылом. Позади бурлит черная вода, из которой лезут Ионеску и его сподручный, и это последнее, что я хочу видеть.

А Вертекс – последний, на кого я хочу держать злость.

Ноги на автомате перескакивают через кочки, и здание клиники уже близко.

«Что нам делать?» – с ужасом проносится в голове.

Мы можем спрятаться. В здании клиники это вполне реально. Но это не может быть решением всех проблем.

Чертов Ионеску, да почему же ты так в нас вцепился? Так далеко заходят только когда это что-то личное.

Внезапно меня резко хватают поперек туловища и тащат в сторону обветшалых построек хозяйственного назначения. Чья-то сильная рука вдобавок зажала мне рот.

– Тихо, тихо… Просто отойдем за уголок…

Краем глаза успеваю увидеть, как мы скрываемся в проходе ближайшего здания. Это очередной пустой амбар. Похоже, что ни для чего его не использовали и он гнил здесь годами. Клешни разжимаются, и я отскакиваю как ошпаренная, выставляя трясущимися руками пистолет.

Едва верится, но это Новак.

На оккультисте черное пальто нараспашку и проглядывает знакомая белая рубашка. Водянистые навыкате глаза изучают меня с внимательным прищуром.

– Что вы тут…

– За тобой идут, – прерывает он.

– Я знаю, – огрызаюсь я, опуская оружие. – У меня на хвосте полиция.

Он скорее похож на союзника. И, по сути, мы не договорили в прошлый раз.

– Нет, за тобой враг куда более опасный.

– Что вы тут делаете? – не выдерживаю я.

Новак отпускает короткую усмешку, которая разряжается в студеном воздухе клубком пара.

– Меня прислал отец Жан-Паскаля. Мальчика нужно забрать.

– Хотите сказать, что это заказ? – даже не знаю, откуда в голосе столько ехидства и к чему оно.

Новак коротко кивает.

– Я сам ему позвонил, когда ушел из клуба, и предложил вернуть сына за достойное вознаграждение. Я ведь знал, куда вы пойдете, – звучит очередная насмешка, уже над нами. – Жан-Паскаль… или, как вы его зовете, Джей Пи, в опасности. Ему нельзя дальше. Иначе его втянет в воронку, из которой его с таким трудом выдрали. И раз уж я тут… хочу немного помочь.

Я недоверчиво смотрю на хитреца, начавшего этот кошмар. Вся его репутация в «Туннеле» была построена на том, как он уходил в последний момент от того, что ему причиталось. Помощь от него ощущалась как подвох.

– Хорошо… Скажите, как попасть на другую сторону. Я знаю, что дети вокруг нас. Они каким-то образом подменили реальность. И Джей Пи хотел найти Мать…

– Мать здесь, в земной тверди, – с веселым смешком прерывает меня Анджей. – Вы найдете ее сами, мои подсказки тут не нужны. Но я помогу тебе с другим, Санда. Речь не о культе, а о том, кто за ним.

Снаружи доносится еле уловимый хруст. Кто-то ступает по этой мертвой земле и становится ближе к нам с каждой минутой. Новак коротко устремляет взор в сторону аллеи и будто видит сквозь стены. В его глазах мелькают отражения нескольких реальностей сразу. Затем он склоняет ко мне свой птичий нос и произносит торопливым шепотом:

– Я проведу тебя на другую сторону. Ты не сможешь сама, слишком силен твой страх и здравый смысл. Хотя другой мир рядом, вас всего лишь разделяет полоска твоей кожи. Ты будешь на двух сторонах одновременно. – Его ладонь невесомо проводит по моим векам, и на меня вдруг опускается странная тяжесть. Время вокруг замедляет свой ход. – Санда, ты и вполовину не осознаешь своей силы. Ты могла быть истинным черным дилером, не Шимицу. Таким, как я. Сейчас за тобой – армия. Их силы превосходят силы твоих врагов во много раз. Помнишь… сказку о крысолове? Он пришел в славный город Гамельн, – слова вдруг убыстряются и скользят вокруг меня, обволакивая в дурманящий сон. – И избавил жителей от назойливых крыс. Но золота ему не дали, а изгнали с позором. Однажды вернулся он назад и заиграл. Ну же… вспомни сказку. «Из всех дверей выбегают дети. Бросив игру, бросив прялку, на бегу подтягивая чулок, дети бегут за крысоловом, жадно ловя звуки дудки». Эта песнь в тебе. А они – вокруг. Ты можешь заиграть в любой момент, и, как только начнешь, они сделают все, что ты скажешь. Тебе решать, о чем играет крысолов. Теперь ты на обеих сторонах. Прощай.

Его узловатые пальцы отстраняются от моих глаз, и остается странное ощущение, похожее на вдох озона после дождя. Мир вокруг углубился. Он что-то сделал со мной, но благодаря этому я наконец-то вижу изнанку клиники Вальденбрух.

Отовсюду на меня смотрят сотни внимательных глаз.

Мир распался на два. На Санду снаружи и Санду внутри. Мы наконец ощутили друг друга, прикоснувшись ладонями с двух противоположных сторон реальности. Я узнавала потерянного ребенка, который все это время щетинился, как взрослый волк… и ту… другую.

Она передо мной, и в волосах ее красное петушиное перо[26].

Другая улыбается мне и прикладывает к губам дудку.

В этот миг из обычной реальности прорывается другой звук.

На пороге застыла маленькая фигура, укутанная в длинное кашемировое пальто. Веки припорошены пыльным золотом, а на губах – усмешка, от которой сворачиваются кишки.

Мадам Шимицу. Мой ментор, учитель, защитник. Мать, породившая чудовище по имени Крысолов. Меж нами меньше метра, а в моих руках еще и пистолет. Но на курок нажать не хватает смелости.

Ее глаза смеются с пониманием, и она неторопливо шагает мне навстречу.

В первом мире царит полумрак и туман, а во втором все подернуто ржавым, красным отсветом. Суть вещей страшна, когда видишь ее в такой близости. За ее спиной – нечеловеческая тень. Это гигантский спрут, чьи щупальца простерлись бесконечно далеко. Я знаю их прикосновение так хорошо, как будто сама являюсь их продолжением…

– Добрый вечер, Санда.

– Для кого добрый?

Шимицу иронично изгибает брови и неслышно прогуливается вдоль стен, запустив руки в карманы. Она не собирается нападать, не строит ловушек. С ней ты соглашаешься на все сам. Таков ее единственный талант – навязать тебе чужие желания.

– Далеко забралась. Молодец.

– Сами решили убить? – не выдерживаю я.

Это не вопрос, а упрек. Она, похоже, это понимает, потому что смотрит в ответ с почти искренним сочувствием, а я превращаюсь в ребенка, бросающего обвинение матери за то, что она поставила его в угол. Как если бы она меньше его любила.

– Я служила вам всей своей жизнью.

– О, я знаю. – Она поднимает вверх узкую ладонь, давая мне знак замолчать.

Уголки ее губ странно углубляются. Мне кажется или ей хочется заплакать? Я пребываю в странном оцепенении. Надо выстрелить. Но руки все так же не слушаются. Накатывает знакомый паралич, сковывающий меня при каждой встрече с ней.

– Я все понимаю, Санда. Мне ли не знать суть служения? Твоего? Зверя? Забавно, что два моих любимых детища, особенных творения, которые я шлифовала, как море камни, объединились против… меня?

– Вы велели ему меня убить! – непроизвольно срываюсь я на крик. – Почему? Вы могли все сделать сами. Вогнать мне под кожу смертельную дозу снотворного при последней встрече. Или задушить собственноручно, это же ваш любимый способ… Я знаю все, что вы любите. Я вам служила, но это не был контракт. Вы отпустили меня и затем натравили собак – Ионеску и Зверя. Они оба – псы. И зачем… – дрожу ли я от холода или гнева? – …зачем была нужна эта глупая, странная схема, когда вы могли сделать все сами?

Шимицу смотрит на меня с погасшей улыбкой, и в ее глазах – сострадание, но не то, какое испытывают люди. Так сумасшедший ученый смотрит на вышедший из-под контроля эксперимент.

Меня же рвут на части обвинения, которые я, оказывается, вынашивала все это время, даже втайне от самой себя.

С ужасом понимаю, что она была мне матерью – страшной, злой, но дававшей защиту, когда я в этом нуждалась. Я делала все это ради нее. Она исцелила меня от Родики на годы, помогла найти способ жить дальше. Спасла от Дады. Ты понимаешь суть зла, но, если оно ласково к тебе, перестаешь отдавать себе в этом отчет.

– Вы оба меня подвели, – незнакомым, ломким голосом произносит она. – Ну, что ты так злишься, девочка моя… Я совершила ошибку, и моя милость к тебе оказалась преждевременной. Когда Ионеску на тебя вышел, я уже не могла позволить тебе уйти. Для поиска он просил Зверя. Помнишь наше правило? Мы – руки, но не творец. Единственное, где я внесла коррективы, – это приказ Зверю. Ионеску не должен получить тебя живой. Мне тоже было больно от этого решения. Может, боль моя непонятна, ведь и любовь моя к вам кажется уродством. Когда я получила весть о том, что ты наследила, я спросила себя, кто из моих детей будет сильнее? Безжалостное чудовище или человек с невероятным инстинктом выживания? Он или ты? Я решила посмотреть на это и поставила на Зверя. Если бы я только знала, как он тобой увлечется… Ты, мое самое бессердечное и жестокое творение, станешь для кого-то прообразом истинной матери. Чем-то… большим, чем я.

Она подходит почти вплотную, и ее облик расщеплен напополам неведомым алым светом. Тени щупалец за ее спиной заполняют весь амбар. Наши глаза сцепились, и мы обе сейчас проникли друг другу под кожу, пытаясь понять, кто искуснее в том, чтобы подавлять чужую волю.

– Ты… воровавшая чужих детей без жалости и угрызения совести, потому что таким образом надеялась искоренить в себе привязанность к сестре-подменышу… Санда, я не знаю человека, ненавидящего детей больше. Но они тебя любят. Даже Зверь. Хотя это я его взрастила, не ты.

– Вы его искалечили! – говорю я чужим, хриплым голосом, чувствуя ярость.

В ответ меня царапает косая пощечина. Ее ногти, как и в первый раз, оставляют на моих скулах унизительную, воспаленную полосу. Щупальца спрута смыкаются вокруг, лишая остатков сопротивления.

– А что ты так за него переживаешь? – следует настоящий удар в лицо, который я безвольно принимаю. – Ты никто, Санда. Ты всегда была нулем, но парадоксально отрицала это. Сила лишь в целостности. То, что распадается на части… как ты… – удар за ударом, – …нельзя сшить вместе снова. Я тебя собрала по частям с определенной целью – служить. Ты решила выйти из очерченного для тебя круга. Думаешь, из-за Родики ты попросила отставку? Из-за нее ты тут? Это часть старой тебя. Ты себя по кускам тянешь, но все равно разваливаешься. Хватит. Твой потенциал исчерпан.

Падаю на землю, и ее руки мгновенно сжимаются вокруг моего горла.

Щупальца. Тентакли. Они заполняют вторую реальность, но еще раньше они прошли через мое сознание.

Все, что началось в моей жизни, было с ее слова и согласия. Почему я не поняла, что Шимицу никогда меня не отпустит? Слишком далеко простерлась ее хватка.

– Ты понимаешь, что твое дело – просто черная работа во имя чего-то большего? Клиника получила из культа максимум. Он больше не нужен. Слишком опасно и затратно… Теперь в их руках сыворотка начала нового рождения. Новак искал двери для исполнения желания, а мы – ключи. Кто пришел к финишу первым? Никому не нужны его фокусы. Михи был последней жертвой. Больше не требуется. Значит, и тебе пора на покой. Господи, как же я дорожила тобой… Твоей болью, – вокруг становится темнее, и ее слова доносятся как из-под толщи воды. – Источником почти бесконечной силы, которую ты аккумулировала из ненависти. Но вот та съела тебя почти до дна, и теперь пора нам попрощаться…

Шимицу не может прекратить говорить. Это особенность человека, знающего истинные имена всего сущего.

Но вокруг меня по-прежнему мир, полный открытых глаз. Родика рисовала это. Кого не видно.

Подменыши, не сумевшие вырваться из ритуала.

«Вели играть…» – шипит откуда-то голос Новака.

Санда с петушиным пером в волосах стоит за спиной Шимицу и ждет приказа.

«Так сыграй…» – звучит на задворках слабеющего рассудка, и вдруг разносится мелодия.

Я не могу сложить ее в ноты, ибо таких нет в природе.

Не могу и описать словами, ибо это то, что вне меня.

Но крысолов заиграл, и дети выглянули из тайного укрытия. Они ловко взбираются по распростершимся щупальцам и окружают Шимицу. Маленькие ладони вцепляются в нее, хотя она пока не понимает, что они уже вокруг.

Дети Вальденбруха, отринутые, брошенные, никем не подмененные, жаждут справедливости. Они нанизываются на мелодию крысолова как на нить.

Медленно я сажусь, все еще ощущая пальцы Шимицу на моем горле.

Дети Вальденбруха тянут ее к земле. Она мечется в ярости, и ее глаза широко раскрыты. Теперь она их видит. Я утянула ее на другую сторону, и ей страшно от правды.

– Что… что это… как это произошло? – она отбивается от них, но я вижу, как слабеет тень гигантского спрута на стене. В какой-то момент она вскидывает веки и кричит мне: – Останови их! Ты же можешь!

Ее дикий крик захлебывается под их серыми ладонями. Она исчезает под ними полностью. Это помещение становится месивом копошащихся детских тел. Я стою над морем рук, чувствуя странную уверенность и незнакомое ощущение абсолютной власти.

Внезапно взор фокусируется на высокой фигуре в проходе, и я ловлю холодный взгляд любопытных глаз. С неподдельным интересом Новак наблюдает за тем, как Шимицу раздирают сотни мертвых подменышей, живущих на обратной стороне Вальденбруха. Вдруг мне кажется, что он ждал этого много лет.

Я упускаю момент, когда он уходит. Колыхание детских тел прекращается, и они отходят по углам, сливаясь с тьмой. В воздухе стоит непередаваемая атмосфера их насыщения. На останки Шимицу не стоит смотреть.

Санда-крысолов отводит от губ дудку и кланяется мне. Мы завершили то, что начали.

И стали единым целым.

Mysterium Iniquitatis[27]

Мариус

Колкий, морозный воздух ранил легкие. Мариус не знал, сколько прошло времени, но вопреки боли в грудной клетке не мог остановиться. Ему казалось, что он еще не оторвался. Лес не заканчивался. Хотя это должна быть всего лишь небольшая роща на территории больницы.

Реальность преломилась в тот момент, как они пролезли сквозь эту дыру, точно та была не под забором, а меж мирами. Или же это просто проклятое время суток…

Вокруг должен быть другой мир, и пересечь границы этого морока можно было, только выпрыгнув каким-то немыслимым образом из себя. В какой-то момент он решил просто закрыть глаза и бежать, не видя пути.

В ушах колыхалось собственное сбивчивое дыхание.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

«Хватит дурить меня, – разозленно подумал он. – Реальность может быть только одна…»

Но окружающий мир с ним не соглашался. Этому не было конца.

Подмогу тоже уже не вызвать. Впопыхах он уронил телефон, и по экрану расползлись радужные полосы.

Внезапно из тумана резко проступило очередное дерево – голый ветвистый дуб. Оказавшись рядом, Мариус потерял ощущение земли под ногами.

Он едва не ткнулся носом в чью-то развороченную брюшную полость. Ноги человека слабо подрагивали, сигнализируя, что тот еще жив. В немом ужасе Мариус поднял голову.

Это был Александр. Его руки терялись в тумане, но их что-то крепило к дереву. По запястьям сбегали тонкие темные струи. Он смотрел на него сверху, все еще живой, слезящимися глазами, которые о чем-то молили.

В этой чертовой мгле обитали только одни существа, способные на такое. И это тоже сделали дети. Мариус ощущал паралич. Они были здесь совсем одни, и тишина казалась чудовищной.

– Н-н-н-у, пожалуйста, – выдавил Полетаев. – Не оставляй.

Господи, как же он цеплялся за жизнь, даже с вывернутыми наружу кишками… Решившись на эту авантюру, Мариус обрек и Луку, и этого несчастного.

– Прости.

Он закрыл глаза и отступил. Сквозь нахлынувший туман послышался вой или плач. Но у Полетаева не было шансов. В глубине души хотелось выстрелить в его голову и прекратить эту пытку. Но он мог только уйти.

«Это ты тоже должен? А кому?»

Медленно Мариус побрел дальше, пребывая в вакууме. Вокруг него тянулось призрачное эхо колокольчиков – единственного звука в этом лабиринте безумия. Ладонь уперлась в одно из деревьев, чья кора обрела очертания недоброй гримасы.

«Чем черт не шутит…»

Эта вещь на красной ленте была из другого мира и повешена кем-то живым. Для живых.

Замерзшие пальцы онемело провели по ней, и колокольчик издал приглушенный перезвон. Ничего не произошло. Стоило ему развернуться, как он споткнулся обо что-то и упал в кучу сырой листвы и иголок.

Из груди вырвался вздох облегчения.

Перед ним возвышался ветхий амбар, а за ним вырисовывался угрюмый корпус клиники. Мариус перевернулся на спину, все еще тяжело дыша. Звезд над головой не было, в небе просто выключили свет.

Слух привлекли звуки приглушенной речи. С трудом он оторвался от земли и похромал вдоль стен амбара. Неподалеку от него на полене торчал живой и невредимый Джей Пи. При виде него отлегло от сердца.

«Слава богу, она с ним ничего не сделала…»

Хотя не покидало противоречивое чувство, что во всей этой истории в наибольшей опасности находится сама Санда.

Джей Пи между тем был не один.

Рядом с ним на одно колено присел незнакомый мужчина в длинном пальто. Он выглядел заурядно и напоминал банковского клерка, но смотрелся странно. Словно ему здесь было не место.

Меж ним и Джей Пи что-то происходило. Подросток уставился в землю, лицо закрывали спутанные курчавые волосы. На виду остался только упрямый острый подбородок со спаянными губами.

Мужчина ласково смотрел на него и почти увещевал. Мариус не слышал, но казалось, что его слова проникают в Джей Пи против его воли. Тот выглядел упрямым и сломленным одновременно.

Осторожно Мариус подобрался ближе и наконец уловил отголоски слов, ему не предназначавшихся:

– …а что скажет твоя мама, ты подумал? Убегая от них, обвиняя… ты никогда не спрашивал, зачем они сделали то, что ты порицаешь? В основе таких поступков зла нет. Это любовь. Абсолютная, всепоглощающая любовь к еще не рожденному существу. Если ее некому отдать, она высушит. Почему же любовь должна быть преступлением? Твои родители не виновны. Возможно… виновны мы. Дилеры. И «МИО-фарма», как безликая структура. Обвини Крупке, если хочешь. Но твои родители нашли решение, чтобы дать жизнь.

– И почему моя жизнь ценнее жизни Михи? – тускло спросил Джокер. – Или других детей, которых забирала Санда?

– Спрашивая себя о справедливости, ты никогда не найдешь ответ, – мягко поправил его странный мужчина. – В жизни нет правильных или неправильных поступков. Как нет и ценных жизней. Есть двери. Твои родители нашли дверь. Все остальное тебя не должно волновать.

Послышался тусклый смешок, и Джей Пи вскинул кудлатую голову. В его глазах застыло безмолвное упрямство, но он уже был сломан. И произошло это, вероятно, до того, как Мариус пришел.

– Ты знаешь, для чего Крупке изучал подменышей? – вкрадчиво спросил мужчина, терпеливо вглядываясь в лицо подростка. – Уверен, ты был близок к правде. Ты ведь очень умный, Жан-Паскаль. Культу уже пришел конец. Крупке достиг революции в исследовании бесплодия. На основе ДНК подменышей и биомассы Матери они создали уникальный регенератор. Он действует по принципу настройки организма на репродуктивность, решая любые причины бесплодия: патологии, травмы, хронические болезни, иммунитет, отклонения в строении хромосом. Я слежу за деятельностью клиники, моя работа – быть в курсе, хотя я уже давно не у дел. «МИО-фарма» скоро начнет массовый запуск регенератора на фармацевтические рынки. Он прошел все клинические тесты. Побочных эффектов нет, препарат безупречен. Больше не потребуется людских жертв. Не нужны будут все эти крысоловы, дилеры и прочий сброд, работающий на культ. Излечение от бесплодия перестанет быть эксклюзивной роскошью для богатых, как, например, твои родители и другие клиенты «Туннеля». Разве остальные люди не заслуживают этого лекарства? И в этом, к сожалению, теневая правда любого добра. Его выводят на основе противоречивых, аморальных поступков. Научный поиск всегда имел серьезные столкновения с этикой. Эксперименты на животных служат во благо людей. Сифилис изучали на чернокожем населении Америки. И если ты, мальчик, любящий задавать вопросы, спросишь себя, какими средствами было достигнуто любое человеческое благо, то усомнишься в сути этого блага. То, что люди называют из страха злом, испокон веков служит добру. Здесь испытываешь боль только от собственных заблуждений.

– Поэтому «МИО-фарма» убила Крупке и детей? – глухо спросил Джей Пи. – Потому что они знали правду о цене их панацеи?

– О нет, – покачал головой его собеседник. – «МИО-фарма» планировала избавиться только от подменышей. Но кое-что пошло не так. Пациенты каким-то образом вырвались из камер. Они устроили Крупке свой суд. Дети, лишенные любви, всегда голодны. Может… тебя это даже обрадует. Но это уже не твоя забота. Нам пора идти, Жан-Паскаль. Из всех живых, кто сейчас остался в этой клинике, ждут дома только тебя.

Мужчина поднялся с колена и протянул Джей Пи руку. Тот не пошевелился, глядя в сторону.

– Идем.

– Что будет со Зверем и Сандой? – наконец неохотно вопросил Джей Пи. – Я не знаю, где они. Все убежали. Сначала она, за ней Зверь…

Ему послали неоднозначную усмешку, в которой точно надломились свет и тень, или это было причудливое искажение полумрака.

– Все, что здесь осталось сделать, – для Санды. И поверь мне, она справится.

– Я… я должен помочь, – помотал головой Джей Пи, по-прежнему глядя в сторону. – Они не смогут сами. Я читал записи Крупке в блокноте… Портал к Матери все еще открыт. Пока его не закроют, здесь будут происходить чертовы аномалии… В пространстве дыра в другой мир. И дети все еще на свободе где-то между. Это нужно закончить.

И он вдруг поднял к мужчине умоляющий взгляд.

– Пожалуйста. Вы же знаете это все. Нельзя это так оставлять.

Незнакомец склонился над Джей Пи и повторил:

– Это не твоя забота. Жан-Паскаль, прошу. Я не хочу тебя принуждать.

– Ой, как страшно, – привычно нахамил подросток, но вдруг посмотрел на него с каким-то новым пониманием.

Мариус не был уверен, стоит ему выйти из укрытия сейчас или нет. С подвернутой ногой он был в уязвимом положении, и еще неизвестно, есть ли у этого типа оружие. Вспомнился рассказ Полетаева о том, как они говорили в клубе с инициатором культа, неким Новаком. По всем признакам это был он. Бывший дилер «Туннеля».

Внезапно Новак повернул в его сторону острый профиль, и Мариусу показалось, что он его увидел во тьме.

«Что ты будешь делать здесь один, дебил? – вопрошал он себя. – Вокруг творится какая-то паранормальная чертовщина».

Новак, точно подгоняемый чем-то, стремительно ухватил Джей Пи за руку и заглянул в лицо странным взором. Джей Пи вдруг повел себя как кукла на шарнирах: аккуратно переставил ноги и нехотя встал. Новак приобнял его за плечи, и оба двинулись прочь. Видимо, этот тип знал еще какую-то лазейку на территорию, и явно посуше той, из которой вылез следователь.

Мариус помнил упрямство Джей Пи и его вредность. Не верилось, что этому носатому удалось так легко его убедить одними словами. С этим мелким что-то сделали, и после всего, что он узнал и увидел, Мариус испытывал только замешательство и такую незнакомую, пугающую неуверенность. Хотелось надеяться, что Джей Пи действительно увели домой…

Морщась от боли в ноге, следователь дошел до полена и поднял забытый блокнот. Если то, что он услышал, – правда, то «МИО-фарма» была второй руководящей дланью процесса. «Туннель» решал нужды клиентов, а корпорация работала на основе культа над этой проклятой панацеей.

В записях было мало конкретного. Имена детей-подменышей. Даты циклов.

На последних страницах внезапно нашлись связанные абзацы, наспех внесенные нечитаемым почерком.

«…количество незакрытых циклов аккумулирует антиэнергию Матери. Пациентов необходимо начать утилизировать исключительно посредством ритуальной рекурсии. Реальность Матери все чаще перемежается с нашей. Трое из персонала пропали. Скажи Шимицу, что нам нужен Новак. Мы не можем завести их обратно, Мать их не принимает…»

Похоже, что это незаконченная записка… Судя по скачущим буквам, Крупке был в лихорадке. Другие записи не отличались аккуратностью, но эту точно писали с ручкой в зубах.

Это было не все. В конце блокнота имелся бумажный кармашек, и в нем лежал свернутый листок. Судя по текстуре бумаги и обтрепанным краям, ему было много лет. Чернила почти выцвели, но почерк явно отличался.

Дорогой Рихард,

Прошу Вас еще раз все тщательно обдумать, потому что назад пути не будет. Я буду счастлив исполнить Ваше желание, но не несу никакой ответственности, если Вы нарушите условия сделки или случится что-то непредвиденное.

Прежде чем Вы дадите мне окончательное согласие или же, наоборот, оставите это письмо без ответа, позвольте рассказать одну древнюю легенду. Она даст Вам подсказки на те вопросы, на которые я не успел ответить при личной встрече.

Жила-была в давние времена одна несчастная женщина. Несчастная, ибо она не могла иметь детей, но очень хотела. Однажды набрела она на странную расщелину в земле, откуда доносился некий голос. Голос спросил ее, чего она желает, и она сказала, что ребенка.

Тогда голос предложил спуститься ниже и взять его. Женщина услышала детский плач и ощутила, что так может плакать только ее дитя. Стала она спускаться в ров, но поскользнулась и упала. Кровь из ее головы окропила ту землю, и так возникла великая Мать. Дух женщины объединился с колдовской почвой, и с тех пор место прозвали святым. Если спуститься в тот ров и попросить дитя, Мать даст вам ребенка. Но взамен просящий должен принести чужое дитя ей.

Вы понимаете, что нужно для начала этого ритуала. Бесплодная женщина, желающая иметь ребенка. Она станет чревом и родит Вам столько детей, сколько захотите. Вы должны будете окропить ее кровью землю. Так создастся портал.

Вы спрашивали, что, если захотите избавиться от портала. Своими руками это сделать у Вас не получится. Закрыть может только истинная мать, пришедшая туда за своим ребенком. Также закрыть портал сможет безгрешное дитя, которое заполнит пустоту чрева Матери навсегда. Как вы понимаете, это на самом деле сложная игра смыслов, но она должна быть подвязана к чужой плоти. Еще раз обдумайте.

Если решитесь, напишите Ваш ответ и оставьте по указанному абонентскому ящику через два дня. Курьер заберет. Это письмо лучше уничтожить.

С уважением,

Анджей

Если сказку сделали былью, то сюжет оказался прескверный. Мариусу с трудом давалось представить суть ритуала и осознать всю реальность этих оккультных манипуляций. Однако другой правды не было. Новак, как и все дилеры, ничего не делал своими руками, но передал врачу опасные, страшные знания. Расшифровывая это послание, он сказал бы, что Крупке привел к Новаку некую женщину и убил ее ради ритуала. Таким образом возник противоестественный способ получения детей.

Мариус засунул блокнот во внутренний карман пальто: пока он был его единственным вещественным доказательством.

Но если Новак был здесь только что, значит ли, что он остановил свой злосчастный ритуал?

Окружающий мир казался дружелюбнее той реальности, но по-прежнему не внушал доверия. Мариус также уяснил, что Санда все еще где-то на территории, а с ней, следовательно, и Зверь. Нужно было обыскать клинику и найти работающий телефон.

По-хорошему говоря, следовало задержать Новака, но он не мог разорваться. Этот путь начался по следам Санды, через которую удалось бы подобрать ключ ко всему тайному миру «Туннеля». И сделать это надо как можно быстрее. Что-то подсказывало: если он упустит некий момент, ее больше не вернуть.

Мариус побрел вперед, стараясь не наступать на больную ногу. У амбара царил жуткий смрад, но сам он оказался пуст. Здание казалось вымершим, от него исходила аура абсолютного тлена.

Крупке так и не пояснил, как закрыть чертов ритуал, чтобы прекратить весь этот кошмар. С реальностью за пределами Мариусу точно не совладать.

Подобрав у амбара лом, он выломал навесной замок главного входа в клинику и около часа проблуждал в шорохе собственных шагов. Ничего здесь не было. Темнота хоть глаз выколи. Слабый луч фонаря выхватывал жуткие картины – кандалы, странную плесень на стене, следы грязных детских ног – почему-то даже на потолке. Но он был тут один. Подменыши попрятались по углам, и мир застыл в ожидании… чего-то. Или кого-то.

Вопреки плохой видимости удалось различить, что эта ветвистая, похожая на сеть сосудов гниль имела одно направление. Прожилки тянулись всегда вправо. На верхних этажах они смотрели вниз. Словно что-то влияло на их форму, определяло направление…

Мариус последовал за плесенью по коридору первого этажа, пока не дошел до двери, ведущей в подвал. Узор плесени вокруг дверного косяка напоминал уродливый цветок и утекал вниз вдоль лестницы.

Здесь было светлее, но не от ламп. Красное свечение исходило откуда-то снизу.

Пистолет был наготове, хотя оружие интуитивно казалось ему самой бесполезной вещью во всем здании. Наконец он добрел до последнего проема, ведущего в просторный зал с низким потолком.

Кровавая плесень цвела на полу и стенах, а загадочный свет исходил из Т-образного бассейна посреди помещения. В нем словно полыхало пламя, но не было и следа огня.

Над бассейном, уперев ладонь в пол, присел Зверь, уставившись слепыми глазами в красное марево. Мариус испытал приступ колоссального облегчения при виде него. Зверь отрешенно поднял голову на звук его шагов, но не двинулся с места.

– Это Мариус, твой друг, – как можно ровнее и спокойнее сказал следователь. – Еще не забыл меня?

Зверь молчал; казалось, будто он ждет. Как и все здание. Как и весь мир вокруг. И этим долгожданным гостем явно был не Ионеску.

– Зверь хочет рассказать, что тут творится? – На всякий случай Мариус решил сохранить дистанцию. Он помнил, как тот в прошлый раз чуть его не смял в гармошку.

Да и ближе к бассейну не хотелось подходить. Почему-то было страшно заглянуть туда.

– Не вовремя, – вдруг произнес Зверь хриплым голосом. – Она скоро должна сюда прийти. Тебе нельзя вмешиваться. Это мой долг.

Поразительно. Он вдруг заговорил, как обычный человек. Без этого третьего лица, делавшего из его речи кукольный театр. Неужто вспомнил себя? Зверь выглядел таким же, но что-то в нем действительно стало иным.

– Я здесь только чтобы помочь. Когда ты уже запомнишь, что я не враг. Ты ждешь Санду?

– Уходи, – тем же отрывистым тоном ответил Зверь. – Я не хочу убивать.

Изо рта Мариуса непроизвольно полился нелепый смех.

– Значит, ты уже понимаешь свои желания. Почему же никогда не давал нам о них знать? Шимицу тебя недооценила. Да и я тоже. Ты же знаешь, что я иду до последнего. В этом деле – вся моя жизнь. Я уже много лет расследую исчезновения детей. Ты можешь мне помочь, рассказав больше.

Вместо ответа парой резких прыжков Зверь преодолел разделявшее их расстояние.

– Остановись. Ты силен, но ты смертен, – предупредил его Мариус, напряженно взирая исподлобья. – Я не хочу вредить. Только знать правду. Ради нее это все.

Зверь застыл напротив, устремив к нему выцветшие глаза, и его намерения невозможно было предсказать. Внезапно он накинулся на него, как большое, хищное животное, и повалил на землю. Мариус успел выстрелить куда-то в живот. Зверь зашипел и выбил ладонью оружие. Затем, несмотря на кровоточащую рану, он молниеносно оторвал следователя от пола, не дав ему опомниться. Обе руки оказались скручены мертвой хваткой.

Их молчаливая борьба продолжалась и на лестнице, пока Зверь волок его наверх. В голове Мариуса застыли его слова – он не хочет убивать. Но ведь мог его в крошево смять на этом полу…

Все стало ясно у амбара. С силой Зверь зашвырнул его внутрь и захлопнул дверь. Снаружи послышался лязг тяжелого засова.

– Ты должен помочь Санде, когда все закончится. Ты сам этого хочешь. Но не можешь решиться.

Послышались удаляющиеся шаги. Сквозь деревянные доски было видно, что, сгорбившись, он спешил назад в клинику. Мариус даже не видел толком, куда попал, только помнил горячие брызги на своих руках. С ранами в животе некоторые живут по несколько дней.

Что же там должно произойти, у этой дыры в ад?

Ответ предстал перед его глазами буквально через мгновение.

Из-за деревьев появилась фигура человека. Он узнал длинные руки с паучьими пальцами и растрепанные черные волосы. Санда шла, неестественно выпрямив спину, и ее шаг был отрывистым и жутким. Она будто надламывалась с каждым движением. Зрачки остановились в одной точке. Она двигалась как ожившая кукла вуду, но ее толкала вперед некая страшная сила.

Позже он увидел и их.

За ней брели дети Вальденбруха. Маленькие, истощенные тела в белых пижамах повторяли каждое ее движение и свили совершенную живую цепь.

Некоторые уже были ему знакомы, они повстречались и с Лукой в самом начале. Но были и новые. С ужасом он вглядывался в синие, обескровленные лица, скорченные улыбки и злые глаза. С их приходом возникло ощущение некоего потока, выдавливающего привычный мир с его места. Сантиметр за сантиметром надвигалась их реальность-укрытие.

Санда не видела поваленные бревна, но интуитивно знала, где обойти. Дети повторяли каждый ее шаг. Они и не думали броситься врассыпную. Эта процессия не знала конца.

Мариус насчитал более восьмидесяти детей, а по данным полиции пропало двадцать три пациента. Остальные, вероятно, – другие поколения, жившие в клинике раньше, которых не удалось утилизировать и о них не было достоверных данных.

Все дети по одному скрывались в здании. Процессию замкнул безногий мальчик. В отличие от других он не шел, а полз, но взгляд оставался таким же горящим и страшным, как и у предшественников.

Никогда Мариус не сможет изгнать из памяти эту картину, полную безмолвного ужаса. Это Санда вела их. В нее точно кто-то вселился. Гамельнский крысолов, черт бы его драл.

Куда она их ведет?

Слишком много вопросов. Смысла искать на них ответ, сидя взаперти, не было. И как же тут воняло.

Мариус нащупал в кармане уцелевший фонарь и включил его. Луч выхватил какие-то бочки, а когда он обернулся, то наконец узрел источник запаха.

Позади него на мясных крюках были сгнившие тела. Остальные лежали грудой на полу. На них имелись ошметки медицинской формы. На груди некоторых все еще висели бейджи с именами.

Полчаса назад он обыскивал амбар и видел пустоту.

Уже не требовалось много времени, чтобы наконец разгадать пропажу персонала и пациентов. Ритуал затащил их всех на изнанку реальности, здесь они и умерли, причем не своей смертью. Разодранные животы напоминали смерть Александра. Это сделали дети. В отместку, от голода, ненависти… Или потому что они нелюди, порожденные злым чревом.

Луч фонаря скользнул по бейджу ближайшего тела, в чьем лице копошились личинки.

«Рихард Крупке».

Мариус повернулся к расщелинам в досках, лихорадочно обдумывая свое положение.

Зверь не стал его убивать умышленно. У него был план, он знал что-то о будущем, чего не знал Мариус. Значит, и выбраться отсюда возможно, раз речь идет о помощи Санде.

Она его пугала. До чертиков, до заворота кишок. С самого начала он подозревал, что с ней что-то не так. Образ жертвы граничил с чем-то другим: жестоким, беспринципным и бесчеловечным. Разве можно воровать детей, будучи человеком? Ничего от него в ней не осталось.

«Вы должны ей помочь…» – эхом звучал голос Зверя.

Мариус уже давно перестал понимать, кому и что должен в этом деле.

Обыскав помещение, он нашел лопату и вставил ее в ближайшую крупную расщелину. Потребовалось около пятнадцати минут, чтобы расшатать доски. Наконец они поддались, и он смог вырваться из смердящего ада.

На улице он заметил, что сырость вернулась и все подернулось тем самым вязким туманом, в котором растворялись части собственного тела.

Колокольчиков больше не было слышно. То ли они остались где-то далеко, то ли выхода отсюда уже больше нет. Мариус побрел к зданию клиники, не имея ни оружия, ни поддержки живых.

– Помочь, – бормотали растрескавшиеся губы, и слово пропитывалось каплями крови. – Как же тебе помочь, когда ты сама и есть беда?

Эпилог

Just about a million ways to harm you All the things I shoudn't say Are the things that when I want to make you happy Only comes out of me

Существует миллион способов причинить тебе боль,

Когда я хочу сделать тебя счастливой,

Из меня выходят только те вещи,

Которые мне не следует произносить.

Skott, Porcelain

Все, что знает крысолов, известно мне. Ведь он – это я.

Увидев друг друга, мы обменялись знаниями, и темнота, в которой я слепо шарила, обернулась расшитым полотном. Узор его пугающий, но его соткала я сама.

Мы идем рука об руку: Санда с петушиным пером в волосах и Санда-тень. За нами – дети. Подменышей нельзя убить, это не люди. Они выбрались из-под земли, собрали себя по частям и со мною наконец обрели цель.

«Тебе решать, о чем играет крысолов».

Новым зрением, подаренным Новаком, я вижу, где источник культа. Он заметен издалека. Нижние окна больницы горят неспящим красным. Оказывается, мир с изнанки все время подавал мне знаки, это я была слепа.

Шаг за шагом мы движемся к свету, который виден только нам. Я веду к нему детей, чтобы все завершить, даже если это означает конец нас двоих. Мне стало ясно, как это сделать. Не к этому ли все шло?

Из здания доносится зов, и это беззвучный плач, исторгаемый самой землей. Плач по ним всем. Мы вливаемся внутрь, и в какой-то момент я верю, что мы – единый организм. Наши тени на стенах выглядят причудливо: фигуры кажутся неестественно вытянутыми и большими.

Медленно мы спускаемся навстречу зову. Мне тяжело идти, потому что шествие детей точно проходит через мое тело. Кажется, что не осталось от меня почти ничего. Суть нуля – в отсутствии других значений, и к этому я все-таки приблизилась. Сопротивлялась только память.

Вот и знакомый зал со странным бассейном. Он уже до краев наполнился кипящей алой жидкостью, и в ней что-то беспокойно движется, но что – не различить.

Дети за мной замирают, и я поднимаю взгляд.

– Привет, – говорит мне Родика.

Она сидит на краю бассейна, и, как другие, одета в белую больничную пижаму. Спутанные волосы спадают на левое плечо, прикрывая один глаз. Другой открыт и взирает на меня со знакомой пристальностью. Я знаю этот взгляд. Будто она тебя проверяет.

Она беззаботно болтает ногами в красной жиже, и в зале наступает особенная тишина.

– Привет, – нарушаю ее я. – Давно не виделись.

Мне посылают улыбку сквозь щербатые зубы. Словно и не было этих лет.

– Я же знала, что ты придешь. Ты не могла иначе. Просто это было очень долго.

Вижу, что в бассейне копошится что-то еще. У самой поверхности дрожат странные белые личинки.

– Знаешь, что это? – свистящим шепотом спрашивает Родика. – Еще не рожденные дети. Они ждут. Ждут, что придут папа с мамой, которые их хотят. Когда-то так делали и наши родители.

– И ты их ждала?

Родика заговорщицки смеется и мотает головой.

– Вообще-то не их. Хочешь… расскажу? Это будет наш секрет. Как с тем мертвым мужчиной в парке. Ты ведь так и не узнала правду. Это я его убила. И все хотела тебе показать. Думала, ты поймешь, но ты рассказала родителям. Я на тебя так обиделась тогда…

Усаживаюсь напротив нее и внезапно понимаю, что крысолова больше нет рядом. Все это время я была в странном бреду, и казалось, что мы идем рука об руку. Провожу на автомате по волосам, и на ладонь падает красное перо.

Родика улыбается, и в ее глазах читается понимание.

– Мы все отсюда вышли. Я. Крис. Тоби. Все, кто за тобой. На самом деле… мы помним, что было до нашего рождения. Многие сюда приходили, ступали в эту воду и просили подарить им дитя. Когда они выходили наружу, их желание исполнялось. Однажды сюда зашла и наша мама. Она ныряла так глубоко, как не осмеливались другие. Плакала, просила. Ей не было страшно или противно. Я вползла меж ее ног, прямо туда, в животик, и стала ждать. Она принесла с собой запах другого человека, которого пыталась любить как ребенка, но не смогла. Зато этого человека сразу полюбила я. Это была ты, Санда. Я проделала этот путь, чтобы прийти к тебе. Разве ты не знала? Мне казалось… ты всегда это знала.

Ее слова доносятся издалека, или же я пытаюсь не слышать правду, но получается плохо. Движение в красной воде отвлекает. Я отстраненно думаю о разных вещах.

Например, то, что внизу, не имеет тела и права на жизнь, но ему, оказывается, известна любовь.

Или все кричали, что Родики не существует. Это ритуальный выкидыш, желание без тела. Я не знаю, что Новак создал, но от его созданий исходит тоска по тому, чем они никогда не будут. Плач Матери в бассейне звучит уже внутри меня, и она просит лить слезы вместе с ней. Но я давно разучилась плакать. Просто понимаю, что это безымянное нечто глубоко несчастно и мучается в тисках своей ритуальной удавки.

– И я ждала тебя, Санда. Писала тебе. Мать исполнила мое желание и отправила мою записку. Она вовсе не злая, – кивает на бассейн Родика. – Она всегда выполняет то, что ты хочешь. Просто в ней пусто, и ей нужны дети. Но уже все. Ты здесь.

– Верно, – наконец произношу я. – Это было долго, но я пришла.

– И теперь?

– Теперь нам пора домой.

Родика вытягивает руки-веточки, и я поднимаю ее. Она ничего не весит, я едва ощущаю ее пальцы, вцепившиеся в меня изо всех сил. Красная жижа под нами начинает бурлить сильнее, и посреди бассейна образуется крупный водоворот. В нем – темное отверстие, из которого все громче доносится пение-плач.

Осторожно я ступаю по небольшому трапу и почти сразу погружаюсь по пояс. Мысленно велю идти следом, и дети начинают спускаться один за другим.

Я отправляю каждого в самое сердце воронки, и они исчезают в ней с послушанием и спокойствием. Мы с Родикой стоим в стороне и ждем. Она крепко держится за меня и умиротворенно сопит.

Время проходит быстро. Все до одного подменыши возвращаются к истоку. Водоворот затягивает их, и они пропадают в другой реальности, откуда и вышли. Когда уходит последний, приходит и наш черед.

– Домой? – спрашивает Родика, поднимая ко мне внезапно ставший сонным взгляд.

Я киваю и двигаюсь к воронке. Тело дрожит и непроизвольно отдает себя тяге. Нас с Родикой накрывает красной волной.

Все, что я должна была дать тебе, – это любовь, за которой ты отправилась из одного мира в другой.

Я не знаю, почему ты выбрала меня. Сквернее человека на самом деле не найти. Но теперь я готова к тому, что ты у меня просила все это время.

В этом смысл нас двоих.

На полпути меня настигает чужое отчаяние, не похожее на муки здешних детей. Меня тянут назад вопреки инерции водоворота.

Внезапно красная волна сходит, и надо мной проступает очертание Зверя, который за волосы тащит меня из воронки. Родики больше нет. В водовороте исчезает большое червеобразное существо, а меня удерживают вопреки чудовищной, потусторонней тяге.

– Нет, нет, нет… – беззвучно говорю я, потому что Зверь не понимает.

Я должна закрыть эту дыру собой. Нет другого способа это закончить.

Но он подтаскивает меня к кромке бассейна и нечеловеческим рывком выдергивает на поверхность. Меня бьет дрожь, и я ощущаю себя выброшенной на берег рыбой.

– Что… ты… наделал… – еле ворочаю я онемевшим языком.

Зверь смотрит в мои глаза, и впервые кажется, что он меня видит.

– Новак объяснил мне. Он сказал, что это могу быть и я. Тебе в их мире не место.

С этими словами он соскальзывает в бассейн, и сила круговорота забирает его вместо меня. Красные брызги заполнили все помещение. Я больше не вижу Зверя. Я больше и не увижу.

Горло сводит в немом плаче.

Столб алой воды внезапно поднимается до потолка и бьет в него со всей силы. Слышится треск и грохот. Отовсюду летят куски стен и кафеля. Землю сотрясают кошмарные толчки, и меня подбрасывает вверх.

Раздается звук обвала, и я не знаю, где я. Под землей или над ней? Что-то наваливается сверху, и я замираю. Я хочу, чтобы это был конец.

* * *

Бок ноет, и я стону от боли. Пытаюсь сделать движение, но понимаю, что надо мной какая-то тяжесть. Глаза раскрыть тоже нелегко, к векам пристала вязкая пыль. Упираю израненные руки в упавшую на меня плиту и с силой отталкиваю ее.

Как нелепо, что инстинкт выживания сильнее желания сдохнуть.

Я нахожусь среди обломков, а надо мной брезжит слабый утренний свет. Помещение наполовину обвалилось. Там, где была лестница, – завал, а на месте бассейна – дыра, и в ней никого нет. Только везде липкая, красная жидкость, похожая на кровь. Я в ней с головы до ног.

Память еще не отшибло, и последние слова Зверя звучат, как заевшие.

«Новак объяснил мне…»

– Сволочь! – ору я, зная, что он никогда меня не услышит. – Какая же ты распоследняя сволочь…

Он подстроил каждое кривое па этого шоу уродов. Убил моими руками Шимицу, забрал Джей Пи за деньги его отца и не преминул столкнуть Зверя в это проклятое чрево вместо меня. И я сама стала поверженной шахматной фигурой на доске этого человека. Он все закончил так, как нужно было ему. Только зачем ему такой финал…

Дверь к Матери закрыта, я ощущаю это всем телом. Чувство подобно ощупыванию гладкой бетонной стены. Она утащила Зверя, приняла его и переварила.

Ну зачем ты его послушал, глупый? Это должна быть я.

От этого конца я не испытываю ни счастья, ни облегчения. Я просто не знаю, что мне делать дальше. С собой. Этой жизнью. Этим чертовым знанием истинной сути вещей, которым меня проклял Новак.

Сверху что-то сыпется, и я непроизвольно поднимаю голову. В глубине души я хотела бы просидеть среди этих обломков до самого конца. Но похоже, что в клинике есть кто-то еще.

В широкой трещине на потолке проступает угрюмое лицо с растрепанной шапкой черных волос.

Ионеску, чтоб тебя.

– Санда… ты жива?

– Я жива, – неожиданно для самой себя отвечаю я.

– Тебе нужно найти способ выйти. Я постараюсь позвать подмогу, но это займет время. Я разбил телефон.

Молчу и смотрю на расщелину на потолке. Дневной свет слепит, Ионеску будто в нимбе.

– Санда… ты в порядке? Пожалуйста, подавай мне знаки. Чертов обвал…

– Все хорошо, – машинально отвечаю я и поднимаюсь.

Что-то во мне, что всегда гнало вперед, не давало остановиться, сомкнуть глаз, снова начинает крутиться, как ожившая шестеренка. Этот крошечный, невидимый механизм, наверное, и зовется воля к жизни. И нет ничего другого, что причиняет такую саднящую боль, потому что ты должен.

Как и Ионеску.

Он тоже должен.

– Там есть за что уцепиться? Попробуй подняться. Я подхвачу тебя.

Иду на его голос и пытаюсь взобраться на ближайшую гору обломков. Ноги съезжают, но я упорно поднимаюсь. Надо ухватиться за одно из железных креплений, торчащих из стены, и подтянуться.

Почти получается.

– Давай же… – подбадривает меня он. – Ну же… моя хорошая. Ты почти здесь… Давай… Иди на мой голос.

Он напряженно следит, как я пытаюсь уцепиться за балку. Наконец это удается, и я упираю ноги в стену. В трещину просовывается его израненная рука, и когда я умудряюсь поднять свое тело выше, он хватает меня поперек и выдергивает из этого склепа.

– Вот так…

С трудом выпрямляюсь и смотрю в его тревожные темные глаза, в которых собирается намерение.

Я знаю, что это неизбежно, к этому мы и шли.

Он тоже знает, что должен сделать, но медлит и тяжело дышит, держась за бок. Губы беззвучно шепчут, и я понимаю, что он молит меня об этом, потому что тяжело ему дается эта просьба.

Я молча вытягиваю вперед руки.

Он защелкивает на мне наручник, а второе кольцо смыкается вокруг его запястья.

Мы оба пришли к такому решению.

11.07.2018

Берлин

Примечания

1

Здесь и далее: деятельность метаплатформы Meta Platforms Inc. и ее соцсетей Facebook и Instagram запрещена на территории РФ.

2

«Бергхайн» – популярный берлинский техноклуб, расположенный в здании бывшей электростанции, известный своим жестким фейсконтролем.

3

Из темноты! – Слышишь голос, который с тобой говорит?

В свет! – Я сдаюсь и закрываю глаза.

Falco, Out of the Dark

4

Даркрум (англ. darkroom) – «темная комната»: помещения, преимущественно в секс-клубах, с минимальным освещением или его полным отсутствием, предназначенные для уединения.

5

Барбитураты – вещества, используемые как седативное и снотворное средство, относятся к разряду наркотических.

6

Oud (уд) – парфюм с древесными нотами, часто на основе агарового масла и смолы.

7

«Мио, мой Мио!» – сказка шведской писательницы Астрид Линдгрен.

8

«Шпигель» (нем. Der Spiegel) – крупное немецкое периодическое издание.

9

«Шпэти» (нем. Späti) – сокращение от Spätkauf – поздний шопинг. Так называют маленькие круглосуточные магазины.

10

Котти – сокращение от «Коттбусер Тор» («Коттбусские ворота»). Вокзал при одноименной станции метро в Берлине, обладающий криминальной репутацией.

11

Нойкёльн – район Берлина, имеющий неофициальную славу гетто.

12

Зловещее, в тебе есть что-то зловещее!

Здесь и далее в этой главе: Ashbury Heights, The Velvets.

13

Опасное, в тебе есть что-то опасное!

14

Опасность! Опасность! Опасность!

15

Прода – продолжение (например, в самиздате или фанфикшн).

16

Джеффри Стар – популярный андрогинный видеоблогер.

17

с/о – аббревиатура от care of, используется при указании адреса посредника.

18

Ты нужна им только когда тебе семнадцать.

Когда тебе двадцать один, ты уже не интересна.

Они снимут тебя на полароид и отпустят:

Скажут, что свяжутся, так что давай.

19

Слова, которые приписывают румынскому диктатору Николае Чаушеску. При его правлении в Румынии были запрещены аборты и средства контрацепции.

20

Морис Сендак – американский иллюстратор, в этой главе упоминается иллюстрация из его книги Outside Over There.

21

Шуфа (нем. Schufa) – немецкий аналог кредитной истории.

22

Слам (англ. Slum) – густонаселенный, неблагополучный район города.

23

Vă rog (рум.) – прошу вас.

24

Тегель – тюрьма в одноименном районе Берлина.

25

В Германии можно сдавать ненужную одежду в специальные контейнеры, установленные в каждом квартале.

26

В оригинальной сказке о гамельнском крысолове у него было красное петушиное перо на шляпе.

27

Mysterium Iniquitatis (лат.) – мистерия зла. Термин впервые был упомянут в отношении католической церкви в письмах апостола Павла к жителям Салоников. По его мнению, церковь была беременна злом, став своей противоположностью.

Content

Соня Фрейм
Песнь крысолова

Часть первая. Что видела луна

Дама-никто

Куда пропали дети вальденбруха?

Мальчик и пистолет

Изображение зла

Лавка чудес

Зверь

Джокер

О монстрах и зверях

Девочка решила уйти

Безгрешные твари

Мастер неточных наук

Часть вторая. Мистерия зла

Охота на крысолова

Пряничный домик

Мать монстров

Mysterium Iniquitatis

Примечания