Екатерина Звонцова

Серебряная клятва

© Звонцова Е., текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Omnia mala dixeris, si hominem ingratum dixeris. Item: Ingratus est veluti mus in pera, aut anguis in gremio[1].

(Петр Петрей де Ерлезунда. История о Великом княжестве Московском)

Пролог

10 лет назад

Боярин без сердца

– Конечно, нет, княжич, им не дали остаться. И, думается мне, не зря.

C неба на нас смотрят звезды, одна другой ярче и любопытнее. Все звезды – девочки, я уверен, не знаю, почему. Колокола уснули; тепло горит огонек в каменной чаше. Прыгает, вьется – указывает путь к городу, к резному солнцу на старых воротах, и отпугивает волков. Внизу монетками пересыпается зычный смех: дозорные от скуки спорят, чей же петух – черный боярский или красный воеводский – заклюет другого на ближайших боях в Манежной палате. А здесь, наверху, тихо, только трещат искры да зевает сквозняк в колокольном нутре. Потому и люблю крышу нашего въездного маяка. И А́нфиля люблю.

Он сонно посматривает на меня из-под седых ресниц. По лицу вижу: устал. И гадает, зачем мне сказки об иноземцах. Но я так много там не понимаю…

– Но почему, Анфиль? Ведь они были в беде!

– Не всякому, кто в беде, надо помогать, знаешь?

Отворачиваюсь к лесу, чтобы только не увидел он моей гримасы с высунутым языком: ну вот, опять! Вечно это его «свои»-«чужие», все они так! Все, кроме Грайно, ему-то знать лучше. А Анфиль-то его дразнит, по имени никогда не зовет, вечно «лукавый герой»… Хотя что взять с Анфиля? Он пусть старый, но мало на своем веку повидал, вечно сидит, как птица, возле этих колоколов, людей чурается, а гнездо себе свил из книжек.

– Ну… не дуйся. Побоялись жители долины, – все-таки продолжает он, видя: обиделся я на поучения. – Ведь чужеземцы были язычниками. Верили, что защищает их Святое Семейство, боги Цветного огня. Эмельди́на-хозяйка – императрица Алого пламени, Иларва́н-воин – император Рыжего пламени, А́нни, Я́но, Йе́ри – принцесса и два принца, с желтым, голубым и зеленым пламенем. Семейство дарило язычникам удачу и защиту. Но, видно, недостаточно сильны были эти божки.

– Слабее нашего? – Хотя тут и спору нет. Все я о нашем Боге знаю, люблю Его, Он – не оставит и никогда не подведет. Так отец говорит.

– Никого нет сильнее, княжич. – И Анфиль обоих нас осеняет солнечным знаком: длинным узловатым ногтем рисует в воздухе круг, прочерчивает его прямым крестом, потом косым. – Солнце согреет всех, даже неверных.

Вот бы стать солнцем… Знать бы, возможно ли? Но это спрашивать не буду, точно Анфиль засмеет или начнет опять ворчать. Лучше о другом узнаю:

– А все-таки, как так? Зачем им понадобился приют у нас?

И снова он вздыхает, но рассказ продолжает:

– Пришло несчастье: их остров Ин-Сафран, как и всю Ледяную гряду, поглотил однажды океан. Гневная вода забрала и жителей, и их богатства и знания. Не стало у язычников дома, совсем мало их уцелело. Но от божков они не отреклись, упрямцы.

Какая судьба ужасная… но я улыбаюсь: да, наш Бог сильнее, но что бывает с другими, которых забывают? Они, наверное, умирают, бедные. Хорошо, что их не предали, я бы от нашего тоже не отрекся. Анфиль укоризненно цокает языком: его послушай, так все должны верить только в Милосердного Воителя, прочее – ересь. А по мне так у них, у богов, там что-нибудь вроде общей семьи, или приказа, или боярской думы по людским делам.

– Выжившие принесли сюда веру, – ворчит Анфиль, – на своих звероносых драккарах. Привезли удивительные картины, где боги как люди; привезли стеклянные лампады пяти цветов; привезли то, что звали мощами, – почему-то не гниющие останки древних монахов. Да только можно ли стучаться за приютом с чужой верой? С верой в пламя? Можно, не испросив разрешения, жечь благодарственные костры на чужом берегу?

Хоть было это сотни лет назад и никаких «останков» Анфиль точно не видел, он морщится: слыханное ли дело? Тут я его понимаю немного: солнечная вера не позволяет хранить кости в святых местах, такое пристало разве что псам. Солнечные обычаи запрещают рисовать Бога, можно лишь высекать в камне. Солнечные церкви – место для золота и дерева, студеной воды и мрамора, не бывать там ярким цветам. Да и зачем они? А вот другое занятно.

– Но чем так плох огонь? – Нет, не понять мне. Мы же тоже спасаемся им в холодные дни. Он добрый. Не укусит просто так. Разве солнце не то же пламя? Опускаю глаза, провожу ладонью над чашей, похожей на невзрачный цветок. Странно как: языки огня-то ластятся, тянутся за пальцами, искрят и слегка меняют цвет. На алый… желтый… зеленый, голубой, снова рыжий! Хорошее у них сегодня настроение. И я улыбаюсь им в ответ.

– Не балуйся, а ну! – Анфиль кричит не сердито, но шлепает меня по руке и тут же потирает глаза. – Обожжешься же. Кому влетит от Хи́нсдро, тебе одному, что ли, ветрогон?

Ух… строгий он. И слова его дурацкие: то «ветрогон», то «сорви-голова», будто хуже меня детей нет. Но тут он прав: не будет отец рад ожогу, отругает и правых, и виноватых. А Грайно не отменит по такому пустяку поединок. Его и так-то не победить, он скачет ловчее лисы, а как я удержу палаш в покрытой волдырями руке? Но огоньки эти… красивые они были. Необыкновенные. Будто пестрой пляской хотели со мной поздороваться, пошептаться. Я уже пару раз такое замечал.

– Опасен огонь, – бормочет Анфиль, глядя сквозь дым. – Коварен. И чужеземцы коварны. Среди тех, кто просил приюта, большинство были как пламя войны. Рыжие люди, расцветившие наш берег рыжими кострами. И хотя пришли они с миром…

– Их всех-всех прогнали туда?

Хотя знаю сам, не раз смотрел с отцом карту. Он жутко важный боярин, потому и карта у него большая, в треть стены, и там поместился весь мир! Наш Дом Солнца – Остра́ра. Дом Луны – Осфола́т. Гне́здорн – горная цепь, где живут ужасные крылатые людоеды. Дальние королевства – Цветочные, там у всех правителей красивые гербы и загадочные судьбы. Видно на карте и край, о котором я все хочу, хочу вызнать побольше. Све́ргенхайм. Пустошь Ледяных Вулканов, отделенная от Острары стеной. Говорят, там очень холодно и страшно. И что она не похожа ни на что на свете.

– Император Солнца и Луны – тогда мы были еще единой Поднебесной Арда́рией – предложил им принять нашу веру и остаться, – продолжает Анфиль, а я все вижу ледяные горы. – Но ни предводитель, ни большинство тех, кто плелся за ним – даже дети, женщины, старики, – не согласились. Из всего их народа десять-пятнадцать измученных несчастных кинулись вождю в ноги, упрашивая дозволения отречься от огненных богов. Он отпустил их, пожалев: все-таки не одна неделя прошла в голодном странствии, не все это странствие пережили. Сам же он с остальными ушел, чтобы поселиться там, где и живут сейчас его потомки. Так, вестимо, было суждено. Пустошь ведь полнится огнем, который они так чтят.

Анфиль смолкает, вороша посохом уголья; блестят позолотой жаворонки, вырезанные по каменной древесине. Я запрыгиваю на парапет – под его возмущенное «Сверзнешься, разбойник!». Гляжу вдаль, на лес. Из головы не идут люди, молящие правителя их отпустить. Грустно все-таки. Грустно, что у нас в древности все были такие нетерпимые. Хотя… в отцовых книгах о Свергенхайме и хорошее написано. Надо и про это узнать:

– А правда, что огонь Ледяных Вулканов каждый год очищает их землю от скверны, и потому они почти не знают болезней и живут по сто лет?

Мы все время чем-нибудь болеем, у нас мало кто умеет лечить. Сложно слишком.

– Правда. Как и то, что, если кто-то не поднимется в высокогра́ды на время Великих Извержений, огонь съест его, не оставив даже пепла.

– А правда, что, очистив землю, огонь делает ее теплой и плодородной, и там всходят лучшие хлеба, и собирают там иногда несколько урожаев в год?

Мы собираем один, ну, кроме южных земель. Большой, но все-таки.

– Правда. Как и то, что все не собранное до извержений огонь съедает, и в холодные года, если посевы не успевают вызреть, целые семьи гибнут от голода. Да еще земля там каменистая, тяжко ее возделывать, и мало ее…

– А правда, что дети там смолоду учатся лазать на вулканы и спасаться от пламени, и сражаться, и потому в Свергенхайме – лучшие воины?

Вот там-то меня бы заметили, там-то меня бы обязательно брали в походы, и больше учили бы драться, и не ругали бы за то, что я побил Ларло, дразнившего юродивую на паперти!

– Правда. Как и то, что уцелевший народ Свергенхайма мал, как ни плодится. Чтобы пойти войной на самое небольшое Цветочное королевство, им пришлось бы уйти почти всем, оставить посевы и по возвращении – если не получат земель, – голодать.

– А правда…

– Не пора тебе спать, княжич? – не выдерживает Анфиль, устало смеясь. Совсем я его измучил, морщинистое лицо кажется еще древнее. – Ну что еще ты желаешь узнать? Правда ли, что их доспехи куются на живом огне и потому легки и крепки? Правда. Правда ли, что пьют они талую воду с кратеров, и потому кожа их бела как снег, хоть и усыпана веснушками? Правда. Правда ли, что мечта их – земли, где можно без таких забот возделывать поля и пасти скот, но никогда они не получат этой малости? Правда.

Никогда… Это несправедливо. Нет, не может так быть, а Анфиль не может так думать!

– Что ты говоришь! Наш Бог однажды пожалеет их. Он ведь разбил Полчища Тьмы, спас проглоченные небесные светила… Неужели не даст дикарям кусочек земли?

И Анфиль вдруг улыбается – так, что глаза молодеют. Будто я его похвалил. Или будто правда стал солнцем, луч которого на него упал среди ночи.

– О свет мой… Зачем ты так добр?

И чего тут непонятного? Злым будешь – друзей не заведешь. У меня все вокруг добрые, и у всех друзей много. Мой отец и мой наставник дружат с самим царем, а я со стрельцами!

– Они не сделали мне зла.

Анфиль с любопытством щурится.

– А если сделают?

Проверяет он меня, что ли? Или опять дразнит? Может, думает, что я просто так болтаю, отца не слушаю и Грайно? Они у меня – не только добрые, но и умные. И я тоже таким буду, когда вырасту. Спуску никому не дам. Анфиль даже вздрагивает, видя, что я положил ладонь на рукоять кинжала. Вот же чудной! Будто я его собрался зарезать. Просто говорю:

– А сделают – пожалеют. И…

– Княжич! Княжич!

Зовут! Меня! Раскаты голосов смешиваются со стрелецким смехом, это отцова стража как всегда знает, где меня ловить. Ух, только бы сам он меня не наругал… ух, и так у нас все непросто, огорчаю я его, раз он все чаще просит: «Не зови отцом. Я же дядя тебе». А я не могу, не хочу…

– Иду я! – кричу вниз, чтобы стрельцы не тревожили округу криками. – Иду! – Соскакиваю с парапета, едва не поскользнувшись. – Прощай, Анфиль!

Старик провожает меня печальным взглядом, будто понял, о чем я задумался и почему заспешил. На винтовой лестнице стараюсь не упасть, слушаю тихий звон собственных шпор. Думаю об огоньках в чаше. О ледяных горах. И будто слышу, как там, за горизонтом, на который мы смотрели, кто-то поет, а любопытные звезды-девочки его слушают.

Кто-то очень грустный. Такой же, как я.

* * *

Далеко разносятся песни Свергенхайма – Пустоши Ледяных Вулканов. Сильны голоса ее жителей – рыжих язычников с лицами белыми как снег. Высоко возвели они города, спасаясь от злобы вечных соседей, изрыгающих пламя; с надменной высоты глядят на мир, не давший им приюта. Никогда больше они ничего не попросят – так велел, умирая, последний их вождь, не звавший себя королем. И лишь песни напоминают им о том, что навеки потеряно, – песни да солнечные крапинки веснушек.

Каждую ночь матери Свергенхайма поют беспокойным, не привыкшим еще к злой стуже младенцам, раскачивая тихонько плетенные из грубой шерсти, кусачие колыбельки. Песни те – о затонувшем доме. О горячих его источниках. О болотах, заросших черникой. О лесах, вырастающих выше гор, о зверях с мудрыми взглядами колдунов и о соседях-колдунах с ликами белых косматых зверей. Остров тонул в фиалках и медуницах, крохотных розах, ландышах, колокольчиках. Там не было ни метелей, ни вулканов, ни голодных годов.

Ища надежды и утешения, все матери Свергенхайма поют эти песни. И качают колыбельки бледными руками, и глядят в заснеженную ночь, и смыкают ресницы, когда меркнет наконец злое северное сияние. И страшно, что остров – настоящий, забытый ныне картографами, но когда-то слывший Зеленой Жемчужиной в Снегах, – постепенно сам становится легендой. Никто уже не верит, что он восстанет из глубин, что перестанет гневаться океан, затопивший Гряду, когда растаяли ее ледники. Никто не верит…

А нового дома все нет.

12 лет назад

Король без чести

Спи, мой принц, глаза закрой.

Здесь не слышен волчий вой.

Горе ты свое забудь.

Долгим был кровавый путь…

Я слышу это сквозь сон, пока морщинистая рука бережно перебирает мои волосы. Но проснуться я не могу. Мир плывет, и в нем ни одной краски, только голос ёрми[2] – королевы-матери, матери моего отца – и может пробиться туда.

Спи, мой принц, засыпай,

Пусть горит небесный край.

Злобой дальних городов

Не сомкнуть твоих оков…

Тоскливая песня, но раньше она пела ее ему, ему одному. В ночи бунтов – когда его предали вассалы, а меня не было вовсе. Потом он уничтожил их и все-таки занял трон, получил прозвище «Отважный», а я и мои братья появились на свет. А потом прошло много лет, и мы с ёрми оказались в плену в Осфолате. В худшем месте, куда могли попасть.

Спи, мой принц, не страшись.

Ничего не стоит жизнь…

Ничего. Кинжал уже в рукаве. Я украл его у часового, пока тот лупил меня по ребрам и животу, вытащив за волосы из камеры. Пока говорил, что у меня длинные кудри маленькой шлюхи. Пока обещал продать торговцам Шелковых земель и их властителям, не способным дня прожить без нового красивого мальчика в спальне. У него были причины злиться: когда он вздумал подразнить меня и подался к решетке слишком близко, я схватил его за плюмаж и впечатал зубами в решетку. Мне стыдно за одно: что ёрми пришлось поднять крик и вымаливать для меня пощаду. Она очень боится, что за нами не придут. Уверена, что отец давно разлюбил ее и не станет тратить силы на штурм ненужной крепости. И она думает так же, как тот часовой: что я отцу точно не нужен.

Я не верю. Но я прождал его две ночи и две ночи не спал.

Из окна задувает, с потолка капает: вроде бы вода, но склизкая, как испорченный суп. Наверное, ёрми холодно… мне нет. Все-таки я родился в Свергенхайме. А она – младшая принцесса Ойги, одного из Цветочных королевств. Ей, конечно, лучше в тепле, и она такая хрупкая, старая… скорее бы вывести ее. Я думаю об этом даже во сне. Главное, не заразиться ее страхом. Забыть, что развратные сагибы Шелковых земель – еще не самое страшное, что может нас ждать. Нас могут отдать и людоедам, более близким союзникам Дома Луны. На пир. Тут ведь поклоняются светлому Хийа́ро, Милосердному Воителю. А те, у кого самые добрые боги, способны на самые кровавые расправы.

Что-то шумит, грохочет. Тишина будто лопнула, зазвенела, задрожала. Рука ёрми перестает касаться моего лица. Скорее всего, она встала; скорее всего, прошла к узкому зарешеченному окну и встала на носки, она достаточно высокая. Кого она видит на улице? Кто к нам спешит, чьи кони ржут все громче? Отец? Я верю, он. Да, он нужен в другом месте. Да, он защищает пролив Ервейн, самое большое сокровище нашей голодной земли, которое лунные раз за разом пытаются отнять, чтобы торговать там самим. Да. Но, уверен, он пошел бы за родными детьми. И, вопреки всему, уверен, что пошел за мной.

Я особенный для него, я знаю. У него много бастардов и целых три законных сына, но я – особенный. Ведь мне не нужен трон. Не нужен даже титул, который он уже мне обещал, как обещает всем детям, родившимся от чужих женщин. Мне не нужно ничего, только его любовь, потому что он великий, и я стану таким же. Он чувствует это, не потому ли меня, одного меня взял на эту войну, хотя мне всего двенадцать? И не потому ли когда-то приехал за мной, чтобы забрать у ёрми? Не у этой, у другой, у той, что воспитывала меня.

У мертвой. Слово отдается в голове пушечным выстрелом сквозь сон. Лунные кричат.

Она тоже была великой – и потому я не боюсь судьбы, которую выбрал. А еще она была одной из немногих офицеров, не предавших отца во время бунта вассалов. Они жгли поля, а она убивала их. Они планировали заговоры, а она прикрывала отца грудью. Они переманивали солдат-мужчин, а она собирала солдат-женщин. У нее было красивое имя – Гюллрейль. И, наверное, она сама когда-то была такой же красивой, как ее племянница, моя мать, которую отец променял на множество других женщин. Ёрми так этого и не простила, потому забрала меня как можно дальше от двора. В Громаду – наш замок на краю Свергенхайма. Туда, где у меня были море, книги легенд и друзья среди рыбацких детей. И любовь ёрми. Много-много любви, которую ей больше некому было отдать.

«Эндре – драный кот! – говорила она об отце. – Однажды Эндре сам подавится тем, чем портил девок!» Я еще не знал, портят ли коты девок и как? Трутся о них, оставляя на платьях шерсть? Хотя… я мало видел в жизни котов, они у нас редки. Может, думал я, они более коварные создания, чем кажется. А потом она умерла, а «драный кот» приехал за мной и оказался лучшим человеком на свете. Большой, рыжий, очень храбрый. Он улыбнулся мне и спросил: «Наверное, тебе тут скучно. Хочешь со мной?» Я захотел. При дворе оказалось страшно, все было там слишком ярким, а три моих брата-принца – слишком высокомерными. Но я побил одного, и два других присмирели сами. Появилась новая ёрми, с которой мы сразу подружились. И Лисенок… как я скучаю по Лисенку! А отец был в восторге от меня и все время говорил кому-то:

«Это он в меня!»

«Он особенный!»

«Только посмотри, какой у него удар левой!»

«Он что, рычит?»

Он полюбил меня настолько и настолько стал гордиться моими успехами – в верховой езде, в фехтовании, в стрельбе, – что позвал сюда, хотя и не пустил в бой: с ёрми мы несколько недель ухаживали за ранеными в полевой больнице. И пусть он не спас нас во время ночной атаки. Пусть не послал погоню. Пусть я ждал его две ночи. Конское ржание уже затихло, зато стреляют пушки, и шипящее осфолатское наречие сменилось другим – не нашим, но наречием друзей. Ойга! Нас, кажется, пытаются освободить…

– Звереныш… малыш, проснись.

…Рыцари Ойги. Они тоже дружат с отцом и помогают нам в войне.

Открыть глаза проще, чем кажется, сесть и вскочить – тоже. Голова ясная, ноги дрожат, но это дрожь хищника, готового гнаться, а не жертвы, готовой убегать. Я вынимаю из рукава кинжал – под удивленный возглас ёрми. Я вслушиваюсь в приближающуюся гортанную речь: да, точно, это цветочные. Но расслабляться рано, мало ли что.

Стрелять прекращают резко – будто это я оглох. Ёрми замирает с прижатыми к груди руками: волнуется, перебирает тонкими пальцами накидку, в которую кутается. Кто кого убил? Кто… да неважно. У меня есть оружие, и я сын Эндре Отважного.

– Не сунутся! – обещаю шепотом, прижимаясь к стене у входа, пока грохочут шаги из-за угла. – Держись сзади…

– Но… – она осекается: я прижимаю к губам палец. Не до ее тревог.

– Брось, брось, – все та же гортанная речь, низкий ленивый голос все яснее долетает до слуха. – Сначала спасаем принцессу. Потом трофеи.

– А хорошенькая принцесса? – допытывается кто-то помладше, и все тот же голос посмеивается:

– Немного потрепанная временем. Но наш король любит ее.

Крепче сжимаю кривую рукоять-серп: это про ёрми! Те, кто к нам идет, смеются над ёрми! Над тем, что она маленькая и седая, и чтобы хорошо выглядеть, ей приходится румянить щеки краской и подводить глаза углем… а тут у нее ни краски, ни угля. Но почему-то она не сердится, наоборот, отвечает чужому смеху собственным и кладет мне руку на плечо:

– Не надо, нет, малыш, это свои. – Она повышает голос: – Мы здесь, здесь, сюда!

Трое рыцарей – в зеленых плащах, в плотных тяжелых доспехах, с бодрыми красными плюмажами – выйдя из-за угла, останавливаются у решеток, переглядываются, переговариваются с легким недоумением: будто ждали каких-то других пленников. Ёрми поддразнивает младшего, белокурого и круглощекого:

– Принцесса, потрепанная временем, – я, смелее!

Рыцарь, встретив ее взгляд, пугливо краснеет, а хмурые лица других смягчаются. Главный рыцарь – темноволосый, тоже молодой, но самый важный и строгий – выступает вперед, с трудом скрывая улыбку. Наверное, он любит хорошие шутки и старых дам. Или просто рад, что быстро взял крепость.

– Очень приятно. – Он склоняется в неглубоком поклоне, поглядывая исподлобья – глаза карие, пристальные. – Значит, это о вас так тревожится славный друг Эндре? А это… – он кидает взгляд и на меня, – что, ваш паж?

«Паж…» Слово хуже всех побоев часового, а может, хуже и того, как я ударил его зубами о решетку. Оно врезается в голову, отдается в ушах, и я едва не отступаю, но упрямо сжимаю кинжал. Отца нет. А рыцарей отправили сюда не со словами «У меня пропал сын, спасите его». Я вспоминаю звуки, которые смутно различал сквозь дрему: как кто-то стрелял, как сыпались камни укреплений… примерно так сейчас осыпается что-то каменное и крепкое во мне. Что-то, чему нет имени.

– Эндре, – мягко, но непреклонно поправляет ёрми, обнимая меня за плечи, – потерял нас обоих. – Конечно, она все чувствует. Конечно, не посмеет жалеть меня. – И одного мог потерять навсегда. Оба мы – его семья, а если позволите некоторое самомнение, – лучшая ее часть.

Неловкая тишина повисает в темноте, но почти тут же расцвечивается сдавленным рыцарским фырканьем. И вот они уже хохочут от души, хохочут как мальчишки, нисколько не стесняясь, но я не могу даже улыбнуться. Это больно. Больно и смотреть на начищенные доспехи наших спасителей. Больно от слабого рассветного сияния за окном.

«Это что… ваш паж? На большее он не тянет». Кусаю губы и вижу, что мои пальцы на рукояти кинжала побелели. А потом замечаю, что кареглазый командир следит за мной. Что ему нужно? Какой тяжелый взгляд, словно способен проникать сквозь стены. На грубоватом лице глаза эти – как самоцветы, холодные и странные. Я бы их вырезал.

– Вот как? – наконец откликается он. – Что ж, мне есть чем гордиться. Данъерх!

По одному его жесту любитель принцесс заносит секиру, перерубает замок, открывает дверь. Командир, пригнувшись, входит в низкую темницу и озирается – свойски, точно подумывает, не вздремнуть ли тут. Он полностью доволен и собой, и нами, у него отличное настроение. И как только он не понимает…

– Где отец? – Спрашиваю, заступив ему путь. Понимаю, что выгляжу смешно и глупо, может, веду себя как… паж, но не могу иначе. Скажи, что он ждет внизу. Скажи, что допрашивает коменданта. Скажи, что немного приболел и ждет в лагере за лесом. Скажи…

Командир прячет усмешку; мог бы отпихнуть меня ленивым движением, но послушно останавливается напротив. Точно оценивает и прикидывает, как унизить больше. Пусть. Плевать. Он мне никто, мне все равно, что он думает, я…

– В бою, ведет флот. – Говорит он строго, словно сражаясь со мной взглядом и насмехаясь: «Что скулишь?» – Там, где должен быть великий король. Ты считаешь иначе?

А я не могу выдержать его взгляд. Не могу, как ни стараюсь, чувствую себя маленьким и жалким, чувствую себя… нет, это неважно, это останется со мной. При дворе живут другие люди. Не то что на диких скалах у голодного океана. Здесь есть правила, и одно из них я так и не выучил. «Особенный» не значит «любимый». Пора учить.

– Нет. – Голос не дрожит. Я почти верю себе. – Я горд его храбростью, просто…

…Просто он не великий. Он вовсе не великий, а я не понимал. Или я считал величием что-то другое, а значит, я во всем виноват сам. Мне никто ничего не должен, никогда не был, разве я сам не обещал себе ничего не ждать, не брать и никому не верить? И, точно прочтя эти мысли, командир вдруг сжаливается надо мной. Отвлекая, говорит шутливо:

– Вижу, ты уже не обходишься без общества принцесс. Молодец.

Его люди опять смеются, ёрми тоже. И чтобы никто ничего не подумал, не решил, будто со мной что-то не так, я тоже должен засмеяться. Это просто. Почти как дышать. Ну давай. Сначала улыбаешься – потом смеешься. И я смеюсь, надеясь, что все, кроме смеха, ушло из моих глаз. Мне не больно.

– Эта принцесса – моя! – Я опускаю кинжал и первым выхожу в коридор. Командир рыцарей, взяв под руку ёрми, выходит следом и снова обращает заинтересованный взгляд на меня.

– Так, значит, ты… еще один принц, что ли? – Ожидая, пока я отвечу, он жестами поторапливает рыцарей, чтобы шли впереди нас на случай засад. – Интересно, надо сказать, ты нравишься мне как-то больше…

Больше, чем Тройняшки, которых легко побить. Больше, чем бесчисленные дети, о которых отец говорит: «Меня должно быть много, но подальше от меня». Больше, чем… котята. Дети драного кота. Я повторяю это про себя, и неожиданно из меня уходит боль, обида, все, что меня мучило, а вместо этого приходит новое. И это новое мне нравится.

– Нет. – Я качаю головой. – Я бастард. И воин.

Ёрми смотрит с грустью, так, будто уже знает о новом чувстве в моем сердце больше, чем я. Может, так и есть. Ей – можно, она всегда была добра ко мне. Но уже на крыльце, когда мы спускаемся и идем к оседланным лошадям, я стараюсь не смотреть ёрми в глаза, спрашивая наших спасителей:

– Значит, вы здесь ненадолго? А… в ваш отряд можно попасть?

Первая ёрми говорила: «Эндре обижен на меня. Ну, за то, что я забрала тебя. Что в ногах не ползала, не просила милости для сиротки, а просто плюнула в рыло и уехала. Но он тебя не получит, нет. Только через мой труп. Только через!»

Теперь я знаю, что значили эти слова. Теперь знаю: когда у меня будут дети, я обязательно поеду спасать их, в какую бы беду они ни попали. Теперь я знаю многое.

* * *

Золото, пламя и изумруды. Развеваются на ветру зеленые плащи, земля дрожит под конскими копытами. Сильны воины Ойги, тюльпаны на их широких спинах напитались кровью. Смотрит на командира с золочеными наплечниками маленький бастард, ловит каждое слово, гарцуя на молодом коне рядом. Он, кажется, спокоен, счастлив в этот медленно восходящий над беспробудным сумраком час.

Нет, не счастлив. Но он все решил.

Эндре не научился любить даже родных детей, всю любовь оставив себе. Маленький бастард понял это и скоро примет. Он, бесприютный и ищущий, уйдет со знаменитым воином Ма́рэцом Непокорным, не оглянувшись на отца.

Эту живую игрушку, вырванную из рук покойницы, Эндре Отважный больше не увидит.

8 лет назад

Царь без воли

Они снова кричат там, в тронной палате, так кричат, что дрожат окошки и все у меня внутри. И хочется зажать уши и бежать, и хочется, чтобы братец с сестрицей тоже все хоть раз услышали, поняли. Но руки ослабли – не поднять; ноги окаменели – с места не сдвинуться, а младшие мои еще малы. Буду одна.

– Глаза-то подними! Неужели стыд взял?

В щелку двери вижу: папенька меряет пеструю мозаику шагами, лязгает каблуками – только с охоты, лохматый, будто пылает в алом плаще, сам не ласковее зверя. Пляшет в свете факелов его длинная тень, пляшут тени на лице. А маменька сорвала голос, ее едва слышно.

– Может, наоборот все, потому ты и злишься? Люди о разном шепчутся. Его не просто так страстолюбцем зовут. Совсем как тебя…

– Не клевещи, слышишь? И себя не тешь! Не нужна ты ему!

– Ни ему… ни тебе. Так кому же?

Простые слова, глухие, без всхлипа и оплеухи – но папенька хватает напольную вазу, даренную боярами, и легко, будто глиняный горшок, швыряет в стену. Катится по терему грохот, я прижимаю ко рту ладонь: не выдержал тонкий малахит. Не кричать, не кричать! Жмурюсь – и снова льну к двери, а за ней только дыхание рваное. Застыла папенькина тень.

– Почему не в голову, Вайго? – И легкое, насмешливое эхо: – Чего страшишься?

Тень качается, но замирает вновь.

– Молчи, убью ведь!

– И это будет лучший твой подарок.

Маменьку не видно, но, наверное, она у окна. Расправила плечи, поджимает губы, и разливаются от нее – тоненькой, одетой в белое, как обычно, украсившей себя золотом и жемчугом, – сила и гордость. Холодом своим она побеждает папеньку, всегда побеждает рано или поздно, как метель побеждает солнце.

– Велика честь. – Вновь он медленно ходит кругами. – И жестока плата. – Старается смягчить голос, даже посмеивается, хоть и клокочет в смехе гнев. – Пойми, пустое это, надуманное. Грезы девичьи, много вас таких вокруг, а ты-то и не девица уже…

– Не девица. – Она медлит. – Но буду получше их. – Ее голос, наоборот, крепнет, и расцветают в нем ядовитые цветы. – Да поумнее. Успокойся уже, не было ничего и не…

– Раньше надо было лицо держать! – Снова он вспыхивает, рычит глухо. – Видел я все, и не только я, уж поверь, бояре мне чего только не нашептали! Где совесть твоя, где?

– А у тебя никогда ее и не было. Или он твоя совесть? Если так, что бы ни было меж нами, меж вами… ему не понравится, как ты со мной говоришь.

Папенька будто спотыкается, возражает не сразу. Шевелит губами: «Меж нами, меж вами…» И лишь потом сужаются, меркнут глаза, став маленькими и злыми.

– Он во всем за меня, – не говорит, чеканит. – И поверь, он тоже не рад царевой жене, вешающейся ему на шею. Как и множеству других жен и не жен.

Страшно, хуже брошенной вазы! Как, как он такое – маменьке? Маменьке, с которой раньше прогуливался по Царскому саду каждое росистое утро? Маменьке, которую до недавних пор, хоть принято это лишь у невенчанных бездетных влюбленных, возил на прогулках перед собой, в седле, как спасенную царь-девицу из сказок? Маменьке? Она заплачет сейчас, отпрянет… Нет. Тих ее голос, холоден, как подмерзшая водица в ручье:

– Конечно. Ведь он только твоя вещь. А чья – я? Почему проще-то не сделал, почему не «Вы`носила детей – да иди вон»? Славных царевен я тебе родила, славного царевича, все здоровые, все смогут править, а ты тем временем как угодно…

Под злой смех папенька опять ищет, что схватить, что бросить, но вокруг – ничего. Только и остается ему слушать вкрадчивое, нежное:

– Все вазы побил. Бедный мой. А знаешь, люди тоже хрупки, легко разбиваются, попробуй, вот, видишь, я тут рядышком… – И выходит она на свет, бело-золотая, жемчужная. – Ты же можешь. Ты все можешь. Мы знаем. И я, и бояре твои, и он… дети только пока не знают. Но старшенькая скоро поймет.

Старшенькая. Папенька, папенька, свет мой… Я поняла.

Он молчит – замер камнем посреди палаты. Но вот вздрагивает, закрывает лицо, стонет; ерошит, а может, рвет гриву. Не понять до конца, что сказала маменька, но ему больно, а она не бежит навстречу, как прежде, когда он, например, возвращался с войн, когда она прижимала его к себе и запускала в волосы пальцы, и шептала: «Бедовая, бедовая моя головушка», и в шепоте том была нежная гордость. И хочется распахнуть дверь, и подбежать самой, и обнять папеньку, а потом и маменьку, спрятать в ее платье лицо и молить: «Не ругайтесь, нет! Прогните лучше тех, из-за кого ссоритесь!»

– Не ругайтесь… – повторяю одними губами, словно молитву.

– Ладно. – Едва узнаю сиплый папенькин голос. – Тебе пора, он сейчас придет. Нам нужно обсудить новую крепость на осфолатской границе.

– Как всегда… – Она пересекает залу и предстает близко-близко – ослепительная, злая, спокойная. – Занятные у вас ночные дела. Как быстро крепость рухнет, жарко будет?

– Это не терпит. – Он тоже вдруг успокоился, будто враз перегорел. – Не шути так.

– Что ж… тогда я потерплю. Как и всегда. Доброй ночи, Вайго. Ему привет.

Шаг. Маменька расправляет плечи. Второй шаг – приподнимает подбородок, блестят мягко серьги – длинные россыпи речных жемчужинок на золотых цепочках. Разворачивается, грациозно подхватывая взметнувшийся белый подол, будто боясь запачкаться об охотничью одежду папеньки и вовсе хоть как-то с ним соприкоснуться…

– Рисса! Подожди!

Пальцы – вокруг ее запястья, шаг – и уже обнимает, прижимает, прячет в светлых волосах лицо, да только объятьем таким можно ребра сломать. Маменька вздрагивает, ей наверняка больно. Не вырывается, терпеливо, опустив руки, стоит, почти утонув в сбившемся кровавом плаще.

– Милая, свет мой, грешен я… кругом. Но сама ведь знаешь, как так вышло.

Маменька молчит. Может, он убил ее уже в своих руках, задушил случайно, как, говорят, душит на охоте зверей, когда у него заканчивается порох?

– Знаю я, каково без воли да со мной. Каково вечно с детьми. Как хочется прежнего… – Он понижает голос. – Может, съездишь домой? В ринарские леса, где я встретил тебя? Помнишь, мы стреляли оленей? Я велел сделать тебе корону из их вызолоченных рогов и тогда же сказал, что только тебя, тебя возьму вместо иноземных принцесс…

Она опять смеется. Или плачет, выдав наконец, как ослабла? Из-за него? Или… из-за нас? Маменька, маменька, но мы же не мешаем… мы все с нянечками, не с тобой.

– Довольно у меня воли и здесь. И даже счастья. И дети наши славные.

– Почему же тогда ты к нему…

Откуда силы у нее – вот так разомкнуть и сбросить его руки, отпрянуть? Откуда силы поднять заблестевшие глаза и усмехнуться, будто нож вонзая?

– Потому что потемнела оленья корона. Потому что одного у меня не довольно – тебя. И ты прав, теперь-то, на вас наглядевшись, знаю я: всегда так было. Ничего уже не поделать, у всякой любви есть весна, но всякая весна проходит. А так хочется вторую.

Не пытается больше папенька ее тронуть, беспомощно падают руки.

– И ведь с ним, не с каким боярином… почему? Так люб он тебе?

И снова она смеется и качает гордо головой.

– Потому что и оленей я стреляла тех, которых ты присматривал для себя. Забыл?

Страшный смех, гроза гремит в словах. Я ее слышу, боюсь, а папенька – нет.

– Злое мое сердце… – шепчет благоговейно и, снова подступив, обнимает ее. – Злой мой свет. Суди, проклинай… но счастлив я, что выбрал когда-то тебя.

И она сдается и крепко сжимает его плечи. И они замирают, и кажется это нежностью, настоящей, добела накаленной… только маменька не смыкает ресниц, глядит в пустоту, и бегут, бегут по лицу слезы. Заледенела. Не согреть.

Отворачиваюсь, отступаю, прижимаюсь к стене виском. Не дохну, не шелохнусь, зная: недолгим будет объятье, не спугнуть бы. Они ругаются все чаще. Нет больше прогулок по саду, нет поездок на одном коне. Маменька и папенька вместе лишь на пирах, когда собираются бояре и приезжают гости. При них родителей не разлучить, при них маменька опускает папеньке голову на плечо, а он зовет ее «голубка». Хочу, хочу, чтобы какой-нибудь посол поселился в царском тереме навсегда… Но гости уезжают, а крики остаются.

Много у маменьки и папеньки поводов для ссор, но сегодня они поссорились из-за Грозного. Папиного любимца. Немало у него таких, но этот ближе всех. Я думала когда-то: любимец – пес или ловчий сокол, про человека так не скажешь, но маменька зовет бояр и воевод именно так. Раньше улыбалась, а сейчас хмурится, взгляд отводит. Любимцев много в нашем тереме. Папенька с ними чаще, чем с ней. И…

– Подслушиваешь, малютка? Нехорошо. А ну как батьке скажу?

Ложится на плечо рука, а голос-то бархатный, журчит. Нет, нет, только не он! Грозный! Тоже растрепан после охоты, в грязных алых сапогах, в кафтане, шитом киноварью и серебром, глядит раскосыми серыми глазами, поблескивающими из-за упавших черных волос. Пячусь пугливо: не тронь! А он распрямляется во весь рост и нежно посмеивается, склоняя к плечу голову. Делает шаг. Бряцает палашом на широком поясе. Переливается оправленная в тисненую кожу бирюза, бледная сегодня – дурной знак.

– Не шуми, – шепчу, покосившись на дверь. – Маменька… И папенька. Они заняты.

– Вот как? – Приподнимается широкая бровь-полумесяц, такая странная на узком, будто девичьем лице, которому не прибавляют лихости усы. – Ну тогда я с тобой подожду, поговорим пока. Давно я тебя не видел, светлая царевнушка, давно.

И, как ни в чем не бывало, словно челядь, он усаживается на пол подле стены. Поджимает колени, сцепляет на них пальцы. Блестят перстни: яшма и яхонты, агаты и гранаты. Ни один боярин, ни одна боярыня не носит за раз столько красоты; богатством хвалиться в простые дни не принято, золото вовсе дозволено лишь нам. Мне вот пока только сережки разрешают надевать не в праздники. А у Грозного всегда чем-нибудь украшены и запястья, и пальцы, и уши, и шея, и даже волосы… Девица девицей, пусть с усами.

– Ругаются?.. – сдавленно спрашивает вдруг он и потупляет глаза.

Нехотя киваю, не хочу говорить, зареву еще.

– Не из-за меня ли?

Сам ответ знает, но я столь же нехотя вру:

– Не знаю.

Не верит. Умный он, хитрый. И жестокий, говорит ведь:

– Скверно тебе, малютка. Все понимаешь… быть бы тебе дурочкой.

Зачем?.. Щиплет в глазах. Сжимаю зубы, упрямо жмурюсь. А он не смолкает:

– А хочешь, женюсь на тебе? Может, годка через два? В походы буду возить, в жемчуга наряжать! И не будешь ты все это видеть…

Страх какой. Гляжу в упор, по маминым словам знаю: ложь. Буду видеть, буду даже больше, и станет еще больнее. Только и могу пролепетать:

– Не надо, тебе одному хорошо, да и мне…

Грозный, подняв подбородок, смеется: думает, засмущал. Не считает меня дурочкой, но и не ведает, сколь умна. Злой! Замахать бы на него руками, как на большую птицу, заверещать бы: «Убирайся, убирайся от меня, а главное, от папеньки!» Молчу. Такие все они – взрослые. Сулят: «Починю твое счастье» – не ведая, что сами его порушили.

– И правильно. Стар я для тебя. Так, шучу, чтобы не вешала нос. Ну или пугаю…

Грустно он говорит, не воровато, не насмешливо. Нет… не злой вовсе. И жаль его становится почему-то. Нет, не замашу на него руками, не прогоню. Не мне его гнать, он рядом с папенькой был, когда меня на свете-то не было, а маменьки – в наших краях.

– Ты не пугаешь, и ты не старый… – шепчу одними губами и гляжу опять на сверкающие камни. – Красивые у тебя колечки…

И нрав веселый, и лицо красивое, и слава впереди бежит. Так стоит ли дивиться, что маменька хмурится, с болью выдыхая: «любимец»? Все любимцы и любят в ответ только папеньку – мало отличны от верных собак, кусающих всякую чужую руку.

– Хочешь, подарю? – Он улыбается. – У меня их целый сундук. Мамке твоей вон дарю порой, хоть она и брать не хочет…

А ей не колечки нужны, нет. Ей бы весну.

– Подари мне лучше счастье. – И зачем я сказала такое?

– Было бы оно у меня, малютка… – Он бледнеет вдруг, поднимает глаза к потолку, жмурится. – Все бы отдал. И покоем бы поделился. И с тобой, и с царицей.

Невесело ему, тоже невесело – теперь точно вижу. И, стоя напротив, вспоминаю, с чего начались ссоры из-за него, когда влились в реку прочих ссор. Тогда ведь? Или… раньше?

Было все три недели назад: к нам на пир приехали гости из Цветочных королевств. Папенька решил их, как любит говорить, «потешить», вечно он что-то такое выдумывает: то зовет скоморохов и предсказателей, то стравливает петухов, гусей или собак, то какой-нибудь дружинник для забавы бьется с медведем. Но в тот раз папенька превзошел себя.

Помню: отделанная янтарем и аметистом палата плыла в море запахов, в мареве голосов. Съехались все-все послы, да вдобавок собралась дума, за столами было не продохнуть. Несли румяных лебедей в окружении груш; несли плетеные пироги в виде щук и богатырских щитов; несли тоненькие мягкие крендели с черной икрой; несли медовуху и малиновое вино – в кувшинах и бочках, в диковинном витом стекле из Осфолата и в огромных братинах из чароита. Гости, бывалые даже, изумлялись, а я вот мало чему радовалась, не ела, отмахивалась от нянюшки. Никак не понимала, куда делся папенька, почему маменька сидит одна и кажется встревоженной. Где же царь – гадали все. Не хватало и еще одного человека.

Когда наши гости захмелели, объявили вдруг бой, не на жизнь, а на забаву. И поднялись на возвышение перед столами двое: у одного доспех золотой, у другого – серебряный. Лица скрывали не шлемы – маски скоморошьи с яркими губами и румянцем. Ах! Папеньку-то я легко узнала, слишком он высок и плечист. Узнала я и Грозного – он не ниже, но тоньше, ни у кого другого из любимцев нет такой осанки и поступи.

Они сошлись. Лязгнули палаши, стало тихо-тихо. Все притаили дыхание, никто уже не видел яств и вин. Маменька побледнела, привстала; прочие сидели, но тянули вперед головы; совсем всполошились иноземцы. Бились не щадя: папенька обрушивался на Грозного, словно желал убить, а он яростно отбивался. И нападал рьяно, не помня, что противник – царь. Так и танцевали они в хмельном дурмане, под музыку встревоженных шепотков. Взлетали над полом, будто ничего не весили. Высекали из стен искры, когда очередной удар не встречал металла. Грозный все чаще устремлялся в атаку. Отец отступал. Наконец…

– Папенька!

Как же я перепугалась, как завизжала, увидев: палаш обрушился отцу на голову! Но это был легчайший удар, клинок лишь прошелся по скоморошьей маске. Она треснула вдоль, открыла лицо. Ответный удар, куда сильнее, пришелся Грозному в корпус, но не лезвием, а ловко повернутой рукоятью. Он упал, и вот уже папенькин клинок у его горла, сапог – на груди. Блестели глаза – и те, что прятались за прорезями маски, и те, что глядели сверху вниз с веселым торжеством. Стало тихо, но ненадолго. Папенька тишину не жалует.

– Потешили мы вас? – Он обвел столы взглядом, и все его любимцы, да и все ратные люди согласно, в несколько дюжин глоток загомонили:

– Потешили, государь! – Затопали сапоги, застучали кубки.

– А вас? – цепко глянул отец на стол гостей. – Славны мои обычаи?

Послы залепетали, не отойдя еще от ужасного подозрения, что зазвали их на заранее подготовленное смертоубийство, – хотя некоторые посмеивались, хлопали. И только бояре – большинство, кроме самых молодых, – поджимали губы, не спеша благодарить. Им никогда не нравились папенькины забавы; они предпочли бы скорее приняться за лебедей и сдобных щук, мирно беседуя и поднимая тосты.

– Потешили… – совсем иначе сказал сидящий ближе всех, статный и желтоглазый. – Дотешитесь еще.

Хромой Хинсдро, только и умеющий считать монетки. Вечно недоволен, не подобрел, даже женившись на маменькиной красавице-подруженьке. Я поглядела на него искоса и опять невольно залюбовалась отцом. Он сиял, никак не успокаивался, упивался одобрительными криками. И забавлялся боярским недовольством и посольским недоумением.

– Ты сломаешь ему ребра, Вайго! Прекрати!

Ясно прозвучало это, звонко, ведь заговорила маменька, и на первом же ее слове прочие голоса стали волной затихать. А когда она выпрямилась, даже воеводы гоготали уже не так лихо. Маменька вышла из-за стола, обошла тех, с кем сидела, и поспешила на помост, с тревогой глядя на распростертое тело. Потянула руку, будто желала помочь встать…

– Не сломает, царица. Благодарствую, но не так это просто.

Пока она шла, папенька освободил Грозного от тяжести сапога и сам протянул ладонь. Легко поднял, обнял, что-то пробормотал на ухо, касаясь его губами. Замерла мама, застыла и я: будто что подглядела. Грозный же, отстранившись, снял маску – и алое закапало на самоцветную мозаику. Губы его кровили: видно, разбил, когда упал, но за кровью цвела улыбка. Дерзко глянув вокруг, отбросив за плечо черную прядь, он произнес:

– Негоже государю нашему за масками прятаться. И вокруг их предостаточно.

Снова сердито зашептались бояре. Много, много было шепота.

– О чем ты, свет мой? – Папенька прищурился, медленно оглядел залу. – Вижу здесь только самых честных людей, у которых что на лице, то и на сердце.

Ратные снова засмеялись, косясь украдкой на бояр. Грозный вытер кровь с губ так залихватски, что теперь капли попали прямо папеньке на доспехи. «Свет мой»! И это ему?!

– Все в масках, до единого! Ты приглядись. А еще лучше – пожалуй каждому по чаше вина, маски и спадут. – Он подмигнул. – И мне за потеху. Мою маску… – снова он ненадолго спрятал лицо за скоморошьей ухмылкой, – ты хотя бы знаешь. Она никогда не станет другой для тебя, как и твоя – для меня.

И снова ожило вдруг перед моими глазами: губы, касающиеся мочки уха, звенящей там серебряной серьги… Папенька широко усмехнулся, но ответить не успел.

– А какую маску носим мы, твоя царица? – тихо спросила маменька, стоявшая все это время подле них. – Если ты так зорок, воевода, расскажи нам…

Грозный повернулся к ней, еще раз вытер губы. Она все смотрела не то с грустью, не то с жалостью, не то с обидой – не понять. Ждала. Грозный сощурился, склонился немного ближе: тоже будто сказал ей что-то, но без слов. Наконец улыбнулся.

– Я не зорок. Но маска твоя, царица, – Луна. Не та, что над Осфолатом красуется, а та, которую солнце затмевает. Редко она сияет, но сияет, и все любуются ею, даже само солнце. Сияй же и ты, царица. Спасибо за твою тревогу.

И он поцеловал ей руку окровавленными губами – заалел след на белой коже. Глубоко поклонился, первым спрыгнул с помоста и пропал среди одобрительно вопящих воевод. Не сел сегодня с папенькой, уступил место главному из послов – рыжему, холеному… жителю каких-то там вулканов, на которых армия хотела закупить лошадей.

Пир продолжился. То и дело маменька искала кого-то в толпе, а вот на папеньку сердилась: не оживилась, когда сказал тост, не танцевала, а только печалилась до самой зари. И не стерла, так и не стерла кровавый поцелуй. Луна. Почему же луна? Как странно все…

Да. Да, точно, тогда все и испортилось. Из-за слов, из-за боя и из-за шепота на ухо. Я все время ведь думаю о том вечере, думаю и должна, может, спросить, но…

– Идут! – Грозный поднимает голову, вскакивает. И правда, там, в палате, шаги. – Беги, малютка, будут ведь ругать.

Да: шаги по ту сторону двери – легкие, маменькины. Она мне такого не простит, от нее нужно прятаться. И я, едва кивнув, срываюсь с места, мчу что есть сил, подобрав платье. Не добежать до поворота коридора, не успею… ныряю в стенную нишу, к старому ларю, и снова осторожно высовываю нос. Не кончилось ничего. Только начинается.

Грозный уже у дверей, когда маменька с усилием отворяет их. Он помогает удержать створку, накрывает ее руку своей. Маменька замирает, голову вскидывает. А другая ладонь ее тут же тянется, будто к его щеке, почти касается… нет, маменька, не тронь!

– Не мучь его. – Блестят перстни на удержавших руку пальцах. – Не надо.

Он шепчет, почти не размыкая губ, но слышно, все слышно в наших гулких древних коридорах. Маменька вырывается, отступает, и опять вижу я ее обиду. Бедная…

– Настолько я подурнела, настолько стала гадка?

Кажется, она чуть не плачет. А я так хочу выскочить и взять ее за руки.

– Ты… – Грозный запинается, а ведь не бывает с ним такого. Потерялся он в словах, снова почувствовал вину. – Что ты, никого нет прекраснее. И бежать бы прочь.

Она не поворачивается больше, не глядит на него, говоря:

– Не смей жалеть меня. Не побегу. Не надейтесь.

– А что же, нужно бы надеяться? – спрашивает он вдруг. Не ласково уже. Насмешливо, грозно, гордо. И маменька тоже усмехается. Смех ее – словно надтреснутый звон.

– Сам бы и бежал. Много у тебя врагов, свет мой, и грехов много, слушай свою царицу. Ясного вечера, ясной ночи вам обоим. И вашим недостроенным крепостям.

«Свет мой…» Снова. Летит белый подол, подхваченный легкой рукой. Маменька уходит быстро, не замечает меня. Грозный, точно ударили его, глядит ей вслед с окаменевшим, ожесточившимся лицом. Отворачивается наконец – и сам открывает тяжелые двери.

– Звал меня, мой царь?..

Скрывается его силуэт, и настает тишина. Ничего уже не слышу, но точно вижу: там, в палате, снова объятие – иное, одинаково крепкое у обоих. И губы папеньки, шепчущие в смуглое ухо, где звенит серьга – не жемчужная нить, но сверкающее кольцо: «Любимец…»

Не могу, не могу больше! Выскакиваю из ниши, бегу что есть сил прочь. Реву в голос, размазываю кулаками слезы, спотыкаюсь, отталкивая попадающихся изредка стрельцов и слуг. Оставьте меня! Все! Пропустите! Дальше, дальше, дальше, а в голове:

«Не ссорьтесь».

«Подари мне лучше счастье».

«Не мучь его».

Стыдно мне плакать… но меня есть кому утешить. Надо только добежать.

* * *

Долго ли еще гореть нежной звездочке, долго ли звучать смеху на пирах, долго ли плясать скоморохам и сверкать стали? Беда у ворот, беда в темном лесу ходит тропами зверей, беда – в расписных палатах царя и царицы. У беды много обличий и голосов. Всем, кто побежит от беды прочь, она отсечет и ноги, и головы. А обугленные кости свои беда оставит стеречь чудовищ, и будут чудовища ждать того, кто повторит историю.

Но когда почернеет обожженный небосклон, вместе вспыхнут там две новые звезды и вместе поднимутся – высоко, каждая над своим горизонтом. У первой горизонт устлан будет полями и изумрудными чащами; вторая станет странствовать от заросших кровавыми тюльпанами холмов к мерзлой Пустоши.

Однажды звезды встретятся, и света от их схлестнувшихся лучей станет столько, что озарят они полмира. Однажды пролитая кровь станет знаком их верности друг другу, а серебро – знаком верности своей клятве. Но недолго светить и им. Яркое сияние утонет в собственном отражении в чароитовой чаше.

И померкнет.

Часть 1

Великая смута

1. Козел в огороде

Девчонка была еще далеко, очень далеко. Ее отряды не преодолели и трети пути до столицы: то в одном, то в другом городе встречали какое-никакое сопротивление. Но порой Хинсдро казалось, он не то что слышит тяжелую конскую поступь и шелест стальных крыльев, но даже чувствует, как она дышит в затылок. В туманных видениях на грани бессонницы и дремы то и дело чудилось: она мчится к воротам на вороном коне. Щурит синие глаза, облизывается на стены Ас-Кова́нта, нахально улыбается. По слухам, у маленькой мерзавки белозубая улыбка отца – ее так глупо и страшно умершего отца, Вайго VI Властного, последнего государя Первой Солнечной династии.

Проклятье. Проклятье. Проклятье!

Впрочем, чего только не молвит суеверный люд. Трупы, тем более обгоревшие до костей маленькие девочки, не встают из могил и определенно не вырастают в королев. И если верность и даже веру окраинного сброда можно купить обещаниями лучшей жизни, то здесь, в сердце страны, не откроют ворот, не преклонят колен перед дрянной подстилкой Луноликого – королевича ли, короля, плевать. Здесь-то знают: иноземец хуже боярина. По крайней мере, пока полны амбары, пока не перебита вся армия. Впрочем, до этого, увы, недалеко.

С трудом глотнув воздуха – жадно, рвано, – первый правитель Второй Солнечной династии, Хинсдро Всеведущий, улыбнулся. Отвел взгляд от окна, за которым уже рассвело, обернулся, внимательно посмотрел на племянника. Разговор затянулся на добрый час, пора бы заканчивать. Скоро на молебен, помолиться есть о чем.

– Помни, мой свет, – напутствовал он напоследок. – Люд кормится домыслами и надеждами. Самозванке присягают даже в городах, куда еще не дошли войска Осфолата. Если зайдете в такой, вас перережут. Будь осторожен. Иди лесами, тихо. И не отпускай ертаульных[3] далеко.

– Да, дядя.

Бледное лицо Хе́льмо казалось непривычно ожесточенным, но тревога делала серые глаза лишь огромнее. Вырос, минуло двадцать, возмужал, и ростом выше большинства воинов, а глаза – детские. Может, поэтому сложно принимать с ним серьезный вид. Давать такие указания. И мириться с тем, что вообще положился на него – вчерашнего мальчишку, в которого многие ратные почему-то верят настолько, что от желающих примкнуть, стоило кинуть клич, не было отбоя. Выискалось их куда больше, чем готовых защищать столицу. Впрочем, в том Хинсдро видел и второе дно: возможно, «желающие», чуя беду, просто ищут повод убраться прочь, с кем угодно. Дураки забывают: беда не приходит одна. По всему Дому Солнца гуляют уже беды.

– Ты точно продержишься? – Голос Хельмо упал; он нервно убрал со лба вьющуюся русую прядь. – Я ведь не даю сроков. Пока дождусь наемного войска, пока мы двинемся обратно… Если Дими́ра… – он торопливо поправился: – Лжецаревна осадит столицу…

Хинсдро снова улыбнулся, в этот раз откровенно желчно.

– Осадит, не сомневайся. Но не войдет, у меня довольно сил, к тому же не забывай о дополнительных оборонных башнях, которые вот-вот достроят. Если быть честными, я ведь, скорее, рискую тобой, Хельмо, чем собой. Не даю тебе нормального сопровождения. И это не говоря о том, что мне не предсказать поведение язычников. Я все еще не избавился от мысли, что просто пускаю козла в огород. Ты так не считаешь?

Улыбка увяла, не нашлось сил ее удерживать. Чем ближе было осуществление плана, тем провальнее он выглядел. «Козел»… Так и есть. А бояре-то, которым зачитали царский указ на последнем заседании Думы, наоборот, ликовали! Им козел в огороде неоспоримо доказал желание государя любой ценой спасти страну, готовность к огромным рискам. Впрочем, на то и рассчитывалось, нельзя было сидеть без дела дольше: скинут как пить дать. Главное, чтобы раньше времени не дошло все до лишних ушей.

– А ну как они просто порешат тебя и начнут свою интервенцию? – вяло, мрачно закончил Хинсдро то, что говорил уже не раз. – Неужели не боишься?

Первое его, конечно, тревожило, но, учитывая высоту ставок, меньше второго. Все-таки племянник давно стал почти чужим, прошла нежность давних лет. Исчез смирный мальчик-сиротка, на уме давно одни подвиги. Хочет подвигов? Побудет разменной монетой, не мелкой и не крупной, в самый раз. А вот вторая опасность пугала, но пока Хинсдро старался не сосредотачиваться на ней. Все усталость… Он охнул сквозь зубы и потер ноющий висок. В длинных волосах за последние недели седины прибавилось больше, чем за год, да и лезут клочьями. А как обозначились едва заметные прежде морщины, как разнылась проклятая нога… смотреть на себя страшно, в голову собственную заглянуть – еще страшнее. Не зря, наверное, мерещатся порой в зеркале черные провалы вместо глаз.

Хельмо глядел молча, тепло, и ни упрека не сорвалось с тонких губ. Стало противнее, то ли от него, то ли от себя. «Да, дядя, пойду на убой, если пошлешь, слова не скажу». В герои рвется, но наивный – страсть. И как так? Отец и мать – интриганы, бедовые головы – такими не были, Хинсдро ли не знать сестрицу, одарившую хромотой? Нет, не в нее Хельмо и не в ее аспида-муженька, разве что отвагой. Все остальное – этот. Лукавый…

– Ничего, риск – нужное дело, – раздался наконец ответ. Хельмо по дурной привычке глядел неотрывно, будто в душу, и глаза захотелось отвести самому. – Я обязательно доберусь до Ина́ды. И как-нибудь договорюсь, я много об этом думал. У нас пока нет причин сомневаться в их честности. Короли ведь уже дали согласие, армия в пути?

Причины сомневаться в честности – даже союзников, особенно их – есть всегда, но мальчик нескоро дойдет до этого сам. Возможно, так и умрет от дружеского ножа в спине, не поняв простую истину. Но Хинсдро с напускным одобрением кивнул, прошел к столу и взял плотную, убористо исписанную бумагу – соглашение, уже с печатью и подписью. Несколько движений – бумага свернута. Красно-золотое сургучное солнце блеснуло в бледном луче солнца настоящего, но напомнило, скорее, толстого паука. Хельмо, помедлив, осторожно уточнил:

– Здесь – о денежной части награды, верно?

– Верно. – Хинсдро начал аккуратно перевязывать свиток плотной лентой из размягченной змеиной кожи. – Все, как я оговорил. Две тысячи золотых на каждого наемника. Офицерам – согласно рангу, кому втрое выше, кому и на порядок. Часть повезете с собой, часть будет позже.

– А ты уверен…

Хельмо мазнул взглядом по бумаге и все же потупился. Цифры он видел: подпись заняла место на договоре в его присутствии. И даже его, юного дурня, знающего количество пушек в гарнизонах, но никак не монет в казне, наверняка смутил размер выплат. Да только его это не касается. Хельмо – младший воевода, один из многих. Младший, на которого свалилось чудо – внезапное повышение и, по причине кровного родства с государем, дипломатическая миссия, заключение военного союза с иноземцами. Надежда погибающей страны, других-то взрослых родственников у Хинсдро нет. Должен ценить и не совать нос куда не просят.

– Да-да, Хельмо? – Хинсдро посмотрел на него в упор. – Что тебя тревожит?

Он знал: взгляд его желто-карих глаз из-под густых черных бровей непросто выдержать. Племянник почти неизменно, даже в малолетстве, выдерживал, чем злил только больше. И все же взгляд, как и вкрадчивый тон, как и хруст разминаемых пальцев, его отрезвил.

– Ничего, дядя. Я рад, что ты можешь взять на себя такие обязательства. Ты щедр…

Ох. Не знай Хинсдро, сколь прост племянник, заподозрил бы издевку. Но Хельмо говорил без подвоха, и, кажется, он-то с каждой минутой все больше верил в сомнительную кампанию. Неудивительно: старик-звонарь – как звали? – в детстве перекормил его сказками о диком народе, обитающем на Пустоши Ледяных Вулканов. Выросшему Хельмо уже случалось встречать иноземцев, самых разных: и кочевников, и осфолатцев, и купцов Шелковых пустынь, и рыцарей Цветочных королевств. А вот с огненными язычниками он не общался. Неудивительно, что помимо гордости его донимало любопытство, а от любопытства до надежды – шаг.

– Конечно, могу, свет мой. – Хинсдро завязал ленту и вручил бумагу Хельмо. – Я всегда исполняю обещания. Тем более от этого слишком многое зависит. Мы в ситуации, когда поступить правильно очень сложно, а вот погубить все – совсем легко.

– А что насчет второй половины соглашения? – Договор уже исчез за подкладкой красно-серого кафтана, отороченного по рукавам и вороту лисьим мехом.

– Ключи я тебе пока не дам. Не обессудь.

В воображаемом плане разговора этот отказ занимал едва ли не важнейшее место – может, поэтому слова сорвались спешнее, чем Хинсдро хотел. Тем не менее, выпалив их, он почувствовал даже некоторое облегчение: сказанного не воротишь. Осталось только выдать какое-никакое пояснение и готовиться к обороне.

– Ты удивлен? Не понимаю, чем. Разумеется, их главнокомандующий получит ключи из моих рук, когда наши земли будут освобождены или хотя бы на две трети очищены. И хорошо бы, – с каждой фразой ослабший было голос Хинсдро крепнул, – Самозванка к тому времени была мертва, пленена или хотя бы бежала. Так и передашь, если офицеры спросят. Впрочем… – он вернулся к столу и взял вторую, заранее запечатанную бумагу с золотым сургучом, – условия прописаны в отдельном соглашении. Все честь по чести.

Хельмо слушал сосредоточенно, не меняясь в лице. Но он неплохо собой владел, об этом стоило помнить: в его голове могли роиться любые мысли, вполне вероятно, не самые лестные. Предупреждая споры, Хинсдро подступил к племяннику ближе, вручил вторую бумагу и, когда тот спрятал ее, сжал узкое, но крепкое, точно камень, плечо.

– Поверь, мое слово, печать и подпись – достаточные гарантии. А когда отдашь часть платы вперед, прямо при встрече – а ты это сделаешь, – они совсем уверятся в нашей честности и будут лизать тебе руки. Они же дикари, Хельмо. С такими деньгами, да еще с таким довеском, они должны счесть наш союз даром небес, или где там обитают их божки?

Определенно, Хельмо не был убежден; он и в детстве-то щетинился, когда обещания, планы, даже правила игр нарушались, пусть в мелочах. Хинсдро с трудом удержал досадливое рычание, когда, глубоко вздохнув и словно что-то решив, племянник снова поднял глаза.

– Дядя, – медленно, но жестко начал он.

– Да, мой свет? – С немалым трудом удалось принять участливый ответный тон, не подразумевающий приказа закрыть рот.

– Ты правда отдашь им Эрейскую долину? Салару, Гомбрегу, Эйру? Все те земли?

«А что еще? Тебя в королевские пажи?» Мысль была злой, но, разумеется, непроизносимой; вместо нее Хинсдро – после вздоха, скорбного сдвигания бровей и усталого потирания лба – слегка сжал руку на рукаве племянника и ласково, как учитель, наводящий ученика на решение простейшей задачки, задал ответный вопрос:

– Видишь иной способ их привлечь? Острара обширна и щедра, а долина в упадке еще со времен Вайго. Нас не убудет. Да и как не пожалеть дикарей, которым негде растить хлеб?

И никто не отменял вероятность того, что дикари, по крайней мере, бо`льшая часть, полягут в бою: армия Самозванки сильна, с крылатыми тварями – сильнее втрое. А если язычники и доберутся…

– Какие времена – такая расплата, Хельмо. Мужайся.

…Если язычники и доберутся сюда, то по пути наверняка что-нибудь учинят: разорят город, сожгут деревню, осквернят церковь. Или устроят дебош в столице?

– Это жертва. Я понимаю. Но сейчас она необходима. Верные союзники заслуживают самых щедрых даров. Ты не согласен?

…Да. Лучше – беспорядки прямо в столице, тогда будет еще и железное свидетельство иноземных послов. Дурная слава побежит по континенту, и все неудобные обязательства можно будет забыть. От мыслей, давно и неоднократно рассмотренных со всех возможных сторон, Хинсдро даже начинало казаться, что на первое время козел в огороде не страшен. В конце концов, козел – это и мощные рога, и не слишком-то большой ум, и пусть хлипкая, но веревка, на которой козла будут водить мимо чужой капусты… Веревка в руках Хельмо. Недалекого, зато верного.

– Да, дядя. Ты прав.

И Хинсдро особенно ласково улыбнулся племяннику, прошептав:

– Что бы я без тебя делал? Как буду?..

Что-то дрогнуло в точеном лице Хельмо, и он, гремя оружием и кольчугой, порывисто опустился на колено. Его голос по-детски задрожал.

– Ты очень мудр. Я буду спешить всеми силами. Береги себя и Тси́но. Береги народ.

Он говорил, глядя не в глаза, а в мозаичный пол. Говорил и не видел, что улыбка Хинсдро стала шире. Как… трогательно, пожалуй. Словно в сказаниях.

Слово, правда, громкое. Он, может, и не мудр, но умен достаточно, чтобы удерживать престол целых семь лет. Достаточно, чтобы просидеть дольше и передать корону сыну. Достаточно, чтобы расправиться с мерзкой самозваной царевной и Луноликим королем, далековато потянувшим грязные надушенные лапы. И, вне всякого сомнения, ума должно хватить, чтобы управиться с язычниками.

– Помни, все к лучшему. – Хинсдро потрепал племянника по волосам, потом, наклонившись, неохотно поцеловал в высокий, прорезанный парой слишком ранних морщин лоб. – Ведь у меня есть ты. Благословляю.

«Ну а сгинешь героем – значит, сгинешь. Вслед за…» Впрочем, поганое имя уже отдавалось сегодня набатом в мыслях. Хинсдро не хотел произносить его даже про себя.

– Спасибо, дядя. – Хельмо поднялся.

– Тебе пора. – Хинсдро плавно отступил к столу и оперся на него ладонями. – Выйдешь с частями Первого ополчения по западной дороге, навстречу Самозванке. На привале – свернешь, двинешься своим путем. Кто нужно, все предупреждены.

– Хорошо.

– Берегись. В городе, да и в войске тоже, смутьяны и соглядатаи лунных уже завелись. Режь, не щадя, если кого-то заподозришь. Иначе прирежут тебя.

Хельмо кивнул, но Хинсдро знал: это вряд ли. Хельмо не любил расправ, ограничивал телесными наказаниями, да и те еле переносил, крики резали его по живому. Он пока не понял: времена переменились. Какие времена – такая расплата. Именно это была правда.

– Ну, прощай. Даст бог – свидимся.

Хельмо вышел. Хинсдро снова посмотрел в окно – на пустой двор, на резные терема бояр и воевод, на высокие головы Шести Братьев – главных храмов, видных из любой точки города. Купола переливались розоватым перламутром, лазурной синевой, малахитовой зеленью и глубоким антрацитом. На шпилях золотились солнечные знаки. Ас-Ковант – наполовину деревянный, наполовину каменный, древний, великий, не знавший захватнической руки – дремал под поцелуями зарниц. Радовался тому, что ушла Белая Вдовушка, а пришла на ее место Зеленая Сестрица – с набухшими почками, быстрыми ручьями, голосистыми птицами и густой травой. Правда, с одной Сестрицей пришла и другая – златокудрая, синеокая, повенчанная с лунным королевичем и удивительно полюбившаяся многим. Луси́ль, говорящая, что настоящее ее имя – Димира. А с Лусиль – рати конные, пешие и крылатые, с Лусиль – бунты, страшные слухи и толки о делах забытых.

Хорошо, что Хельмо – как и большинство тех, кто не был в свое время убит, не переметнулся к врагам и не пал в новых сражениях, – ничего об этих делах не знал. Иначе едва ли так трепетно и доверчиво подставил бы лоб для благословения.

* * *

На ветру Хельмо полегчало – как всегда, с каждым дуновением, невесомо ободряющим: «Все сладится». Ветер Зеленой Сестрицы был ласковее поцелуев, светлее смеха. Хельмо улыбнулся, украдкой оглядевшись и убедившись, что двор пуст. На свободном, чисто выметенном пространстве не было никого, кроме привязанного к кольцу в стене, явно застоявшегося белого коня-инрога[4] – Илги. Приблизившись, Хельмо погладил его узкую морду, легонько почесал широкий лоб и потрепал за тут же задергавшимися ушами. Илги фыркнул и мотнул головой, словно рогом хотел ткнуть хозяина в нос.

– Доволен? Не скоро теперь отдохнешь. А может, вовсе не придется.

Илги имел право сердиться: почти все время, что бесновалась Вдовушка, он провел в столице. Хельмо не доверяли ничего, кроме редких вылазок – погонять то шайки со стрельцами Разбойного приказа, то волков – со стрельцами Лесного. Молодого воеводу, который с двенадцати лет показывал себя в боях, а к шестнадцати уже собрал первую дружину, задевало это пренебрежение. Слова, что его «берегут до поры» не утешали, казались способом заговорить зубы и напомнить: «Сирота ты, некому отряжать тебя на большие дела». Хельмо, к счастью, ошибся. Действительно нашлось дело, и поручил его сам дядя.

Дядя. В тайных мыслях он так и оставался «отцом».

Родителей не стало еще при прежнем царе, Вайго VI. Тогда, семнадцать лет назад, армия Острары была велика, страшила соседей. Укрепляя границы, особенно с Осфолатом, Вайго присоединил немало земель, а среди его воевод на важных местах стояли отец и мать Хельмо. Оба пали, штурмуя вольный город. Сражались там отчаянно, к концу осады погибло столько воинов, что хотя увенчалась она победой, Вайго наконец внял увещеваниям Думы и приостановил походы. Впрочем, ненадолго: к концу его жизни вольных земель не осталось вовсе. Дом Солнца и Дом Луны, величественные осколки канувшей в небытие Поднебесной империи, замерли лицом к лицу и подписали зыбкий мир.

Хельмо не помнил родителей – видел разве что их парсуны в одной из служильных книг, хранивших лики государевых любимцев. Беспамятство освободило его от скорби. Он воспитывался материным братом Хинсдро, знал лишь его заботу. Знал и помнил, хотя на отцовство это походило только первое время. В малолетстве дядя не жалел времени на разговоры и игры, помогал в каждой беде. Но вскоре у него, поздно, зато по любви женившегося, появился собственный сын, безраздельно завладевший его вниманием. Окончательно все переменилось, когда дядя похоронил молодую жену и стал государем. Детьми государевыми были уже все жители страны.

Незыблемым оставалось одно: едва научившись ходить, говорить и думать, Хельмо старался лучше проявить себя. Не сиротствовать – достойно идти по семейному пути. Благодарить дядю за то, что в самые беззащитные годы ни дня не знал холода. Поэтому теперь он так радовался делу и не страшился сопряженных с ним опасностей. Если бы все удалось, он спас бы Дом Солнца. Своего царя. Отца.

До выхода войск из города оставалась пара часов. Вещи собрали, обозы уложили, с людьми все оговорили, и время можно было провести праздно: например, проехаться по сонным улицам. Попрощаться с площадями и храмами, бойкими рынками и длинным речным портом, заглянуть в Царский сад, где распустились на деревьях первые почки, а из земли несмело пробились пушистые желтоцветы. Удастся ли вернуться? Дядя прав: с горячкой, в которой мечется страна, не угадаешь, не убьют ли тебя завтра, не окажутся ли за красующимися на шпилях очередного города солнечными знаменами лунные. Такое случалось и прежде, а ныне, судя по докладам частей, воюющих с Самозванкой, – все чаще. Смута расползлась и впрямь не хуже заразы, захватывая и крепости, и колеблющиеся сердца. Впрочем, все вело к ней давно. Так стоит ли удивляться?

Со дня, когда Вайго Властный запер двери старого дворцового терема и сжег его, прошло около семи лет. В пожаре погибло все царское семейство, немало дворни и охраны, несколько бояр и боярынь, в том числе дядина жена. О том, как страшно пресекся царев род, до сих пор шептались, выдумывая кто во что горазд. В одном были едины: Вайго обезумел. Государь, показывавшийся не раз в окнах среди пламени, смеялся, и проклинал пытавшихся попасть к нему пожарных дружинников, и палил в них из мушкета. Одного, который добрался до окна, Вайго со всей богатырской силы швырнул вниз. Бесы попутали, так говорили все, кто видел случившееся. Тем страшнее было безумие, тем истошнее молили о помощи царица, и мальчик, и девочки… или девочка? Они были очень похожи.

Хотя обеих вроде бы нашли среди сгоревших тел, это не помешало объявившейся Самозванке утверждать, будто она – чудом спасшаяся царевна Димира. Едва ли обману удалось бы пустить корни, но за плечами «царевны» стояли Луноликие: королевич Осфолата Вла́ди и король Си́виллус. Интервенция началась удачно: некоторые в приграничье – те, кому Лусиль посулила справедливость, свободу, награду, – примкнули к ней; другим не понадобилось даже посулов, хватало взгляда в юное лицо, действительно напоминавшее лицо покойного царя. Народ тосковал по правителям Первой династии, лихим и радушным – вот и обрадовался. Осторожный боярин Хинсдро устраивал не всех. Нового царя и прозвали иначе: Гнилым, – за то, что, восстанавливая страну, сильно поднял налоги и прошелся казнями по инакомыслящим; Сычом – за то, что всех чурался: прежних друзей-бояр, воевод, иноземцев. Казалось, одно на свете существо он любил. Одно, которое…

– Хельмо! Хельмо, подожди!

Прозвенела по двору трель, и Хельмо послушно замер с золочеными поводьями в приподнятой руке. Конь дернул ушами, и вскоре к нему, топая и оскальзываясь на грязи, подбежал худенький черноволосый юноша – впрочем, все же мальчик. Мальчик этот восторженно оглядел Илги, потом еще более восторженно – Хельмо.

– Увидел тебя в окно! – зачастил он. – Как я рад! А отец говорил, у тебя не будет ни минуты. Ты уже в путь?

Дунул ветер, растрепал волосы. Смешно мотнулась косматая голова.

– Уходим в полдень, – пояснил Хельмо. – Сейчас я… по делам. Я тоже рад тебе, Тсино. Разлука будет долгая. Ну… – Он легонько потрепал гриву фыркнувшего Илги и подмигнул: – Как сегодня? Есть для него что?

– Есть, есть! – Тсино полез в карманы наспех накинутого золочено-оранжевого кафтана и вынул несколько крупных кусков колотого сахара. – Можно?

– Можно. Мне-то его в походе не побаловать, пусть радуется.

Тсино стал кормить инрога. Ветер все ерошил мальчику космы; он то и дело нетерпеливо стряхивал их с лица. Речь, обращенная к Илги, звучала ласково, но слов Хельмо разобрать не пытался – лишь отрешенно наблюдал. Привычно думал: жаль, не удалось избежать встречи. Ну… хотя бы коню приятно. Одергивал себя: нет, нельзя так. Стыдно.

Тсино был единственным сыном дяди и пошел в него: такие же густые черные кудри, пытливые желто-карие глаза, острые скулы. Отличала Тсино лишь необычайная долговязость, из-за нее он казался старше своего возраста. С Хельмо их разделяло чуть больше восьми лет. Как раз когда Хельмо было восемь, новорожденный малыш окончательно отдалил его от дяди. Да и прежде появлялось все больше наемных учителей – бесконечно втолковывавших свои уроки блеклых фигур. Появился и Грайно. Дядя же отныне отдавал все незначительное свободное время долгожданному сыну и жене. Хельмо видел его мало, быстро перестал навязываться: тетя Илана – юная, красивая, но злая – его не привечала, однажды так и сказала: «Да что же ты под ногами у нас все вертишься? Уже большой, скоро свою семью заведешь, а все отца выискиваешь! Не отец он тебе, не отец! Не был, тем более не будет». Тогда слова ранили. Но, взрослея, Хельмо смирился. Справедливо же: дяде с ним и было непросто, он «шел в мать», много своевольничал. Разве не заслужил дядя более примерного отпрыска? Бог его услышал, Тсино рос покладистее: не задавал неудобных вопросов, не дерзил, не сбегал. Бесенок вселялся в него только в присутствии «братца».

Тсино обожал Хельмо с минуты, когда, будучи трехлетним несмышленышем, увидел его в коридоре – облаченного в кольчугу и алые сапоги, заглянувшего к дяде после учебного боя. Малыш, немыслимым образом вырвавшись от няньки, ухватил Хельмо за плащ, потянулся к прятавшемуся за сапогом ножу и счастливо залопотал, распахнув тогда еще ярко-желтые, словно у птенца, глаза. Это повторялось каждый раз: Тсино, завидев Хельмо, мчался к нему. Звал братом, хотя разница в их возрасте была слишком велика, чтобы сближаться, да и дядя единодушно с ратными считал, что «негоже воину нянчиться с несмышленышем». Хельмо был благодарен. Ему и так стоило усилий укоренить в голове и сердце понимание: малыш не виноват, что все стало так. Время Хельмо прошло, правда ведь пора взрослеть.

Подрастая, Тсино во всем тянулся за «братцем»: изучал военное дело, читал те же книги, требовал шить себе такие же кафтаны. Полюбил и охоту, и богослужения: Хельмо нравились псалмы, он посещал храмы даже вне служб. И хотя под журчание монашьих голосов Тсино засыпал, он таскался по пятам. Постепенно Хельмо привык. К «младшему», к царевичу, к существу, которое – десятилетним, забившимся в угол храма мальчиком – проклинал. Он давно не держал на Тсино зла, единственным следом задушенной обиды была тоска, а сейчас к ней прибавилась тревога. Чего травить душу себе и ему?

– Какой же он у тебя хороший, – тихо сказал Тсино, наблюдая, как конь слизывает с ладони крошки сахара. – Его там не убьют?

– Надеюсь, – отозвался Хельмо, ощущая все же холодок меж лопаток.

Он еще не терял коней; Илги помнил колченогим жеребенком. Илги подарил Грайно, он же научил заботиться: и мыть, и кормить, и осторожно полировать костяной рог. Острара славилась лошадьми этой породы – белыми, черными, серебристыми. Они жили табунами на морских берегах, обожали соль, но не могли устоять и перед сахаром. Инрогов любили воеводы и знать. Хельмо мечтал о таком с детства, но дядя считал это баловством. Как он усмехнулся, впервые заметив невзрачное еще, подслеповатое животное в своей конюшне: «Нахлебника лукавый герой подкинул?» Но тут же смилостивился, смягчился, сам, вздохнув, принес жеребенку миску подслащенного молока.

– А, что это я. – Тсино улыбнулся и отряхнул ладони. – Под хорошими воинами коней не убивают, такая поговорка?

– Такая. Только не всегда это правда. Будь поосторожнее, Тсино. Отца береги…

Сердце кольнула отчего-то память о той миске. Тсино же мечтательно зажмурился.

– Жаль, мне с тобой нельзя. Интересно это – война… может, я бы поймал Самозванку!

– Или она тебя, – хмыкнул Хельмо, бегло подумав, что «интересно» – не о войне. – Лучше занимайся поприлежнее, стратегию изучай, книги иноземные, которые я тебе дал. Когда-нибудь будешь не полком даже командовать, а армией. Так все правители делают.

– Папа не делает. – Тсино открыл один глаз, затем второй. – Он и меча не носит…

Дядя действительно не знал битв – в одной-двух участвовал лишь в юности. Дальше он отдавал сухие распоряжения и препоручал руководство «тем, кто научен». Это тоже настраивало многих против него, особенно воевод и ратников. Правители Первой династии все были воинами; один Вайго стоил в бою десятка человек и парочки львов.

– А ты будешь.

Тсино просиял. О сражениях он грезил, но – на сей счет Хельмо был спокоен – наказ не покидать столицу должен был исполнить. Слово отца было для него золотым. Слово «братца» – булатным.

– Если вдруг убьют меня, – точно будешь. Отомстишь?

Он сказал в шутку, посмеиваясь, но тут же пожалел о словах.

– Хельмо-о-о! – Тсино провыл это, мгновенно перестав улыбаться, ухватил его за руку, обнял и уткнулся в грудь. Кажется, он, державшийся из последних сил, теперь всхлипывал. – Нет, нет, не спрашивай о таком! Я боюсь!!!

Хельмо устало прикрыл глаза, хлопая его по спине. И кто за язык тянул?

– Да не убьют. Не убьют…

– Самозванка зла-ая, стра-ашная… и с людоедами!

– А я слышал, что Самозванка красива, – откликнулся Хельмо и потрепал Тсино по макушке. – А ну перестань. Перестань. Я их выгоню. Всех. И лунных, и крылатых, и…

– Огненные дикари тоже могут быть злы-ые, – пробормотал Тсино. Его никак не удавалось отодвинуть, впился намертво, что котенок коготками, будто мог помешать уехать. Хельмо, пусть и тронутый его тревогой, не выдержал и пожурил:

– Да что ты такой трусишка, что ты… – Он осекся, нахмурился. – А ну постой. При чем тут язычники с Пустоши? С чего ты решил, что они…

– Папа ведь их на помощь зовет, – с готовностью откликнулся Тсино, наконец отстраняясь и выпрямляясь, вытирая лицо. – И ты их поведешь. Я подслушал.

Хельмо растерялся. В случае чего повесят ведь на других лишнюю болтовню.

– Ох, Тсино… это должны пока знать лишь бояре, даже и не все.

– Ты не бойся, – заверил тот, шмыгнув носом. – Я никому не скажу.

– Точно?

Тсино насупился и топнул ногой, обутой в ладный остроносый сапожок.

– Государи умеют тайны хранить. И еще они держат обещания. И не врут.

В этом он был весь в дядю. Потеплело на душе от слов.

– Тогда я спокоен, – выдавил улыбку Хельмо. – Что ж… прощай, Тсино. Пора.

Тсино не посмел его удерживать, он ведь действительно все понимал. Снова дрогнули пухлые губы, но больше он не плакал, глядел твердо. Хельмо обнял его второй раз и сделал то же, что не так давно дядя, – поцеловал в лоб.

– Береги себя, братец. Благословляю. Я уверен, свидимся. Сахар прячь… – взглядом Хельмо указал на инрога, – для него. Чтобы не три жалких кусочка.

Тсино засмеялся. Хельмо взял Илги под уздцы и неторопливо повел к воротам.

Он обернулся раз. Второй. Третий. Царевич все махал ему. На четвертый показалось, что в окне мелькнул знакомый силуэт – тяжелый, темный, сгорбленный от забот и окруженный какими-то тенями. Конечно, дядя наблюдал. Может быть, тоже хоть раз помахал рукой, может, нарисовал на окне благословляющий солнечный знак.

Хельмо сердечно махнул Тсино и вышел со двора прочь.

* * *

Для Я́нгреда лучшим началом военных походов было именно это – наблюдать, как промерзшие вулканы постепенно сменяются… чем угодно. Будут ли это лесистые низины, тонущие в тюльпанах холмы, просоленное океанское побережье, устланное гладкой конфетной галькой, – неважно, и неважно, кто враг. Главное – перевоплощение пейзажа. Изобилие, теснящее пустоту; жизнь, теснящая смерть.

Последние дни оказались на это щедры.

Точно предсказать Великие Извержения было, как и всегда, невозможно, – поэтому вначале наемники двигались быстро, спеша добраться до Стены и не попасть в потоки живого огня. Высокограды – большие и малые поселения на искусственных и естественных невулканических возвышенностях – давно остались позади, и укрыться огромному воинству с лошадьми и обозами было бы негде. Вокруг простирались лишь дочерна убранные поля, торчали сараюшки, шалаши и избы. Жители оставили все, что готовы были пожертвовать огню в этом году, и ушли наверх – праздновать второй Урожай, заготавливать морошковое вино, дожидаться, пока снова безопасно будет спуститься.

Преодолевать ту часть пути было тягостно. Янгред за службу в дальних королевствах – людных, заросших цветами, застроенных обычными городами и деревеньками, – отвык от хмурого вида Пустоши. Забыть о нем позволяла и жизнь в стройном, пестрящем искусственными садами Первом высокограде, при дворе Трех Королей.

Там Янгред провел последние годы, виртуозно выживая в распрях сводных братьев. Покойный король Эндре, скорее всего, столь фатально переел за ужином курицы именно стараниями сыновей. Тройняшки Харн, Эрнц и Ри́трих так и не поделили свалившуюся на них власть; вместо этого они, поделив лишь регалии – корону, скипетр и Огненную книгу законов, – издавали взаимоисключающие указы и плели интриги. Это занимало большую часть их дней, однако Свергенхайм еще стоял – стоял и, даже качаясь, почти не бедствовал. Народ забавлялся, судя по количеству складываемых трактирных песенок; не скучал двор: знать и священство делились на партии и строили свои – поменьше – козни. Все были при деле, и, благо, «дело» пока напоминало, скорее, разборки в семье, чем междоусобную войну. Пусть, рано или поздно интриги неминуемо увенчает предсказуемый финал – смерть двоих из братцев. Порой Янгред ждал этого, надеясь, что станет спокойнее. А вот обязанности его вряд ли изменятся. Оборонять пролив; обучать солдат техникам, перенятым у соседей; рассуживать споры вассалов и следить, чтобы страна не вляпалась в какую-нибудь невыгодную войну, – Янгреду было чем заняться, хотя и не сказать, чтобы занятия его устраивали. С братьями – хилыми, склочными, бледными копиями отца, не унаследовавшими ни его храбрость, ни даже его рыжесть, – Янгред скучал. Вернувшись, он нашел Свергенхайм уже в их руках – без отца, без умерших еще до него королевы-супруги и королевы-матери. Этот неизменно пылающий, неизменно ледяной и неизменно переживающий неприятности мирок он и решил оборонять – пока не охватит тяга снова бежать. Свыкся. Тяги долго не было, но и чувство дома, которое он искал, не пришло. А потом Три Короля вдруг разом клюнули на странную наживку. С неожиданной стороны.

…Теперь, когда вид изменился, Янгред рассматривал поля, зелеными лоскутками стелившиеся по обе стороны широкой дороги. Поля то и дело сменяли чащи, а их – белобокие деревеньки, не временные, не жертвуемые каждый год пламени, а возведенные основательно, надолго. Судя по молодой пшенице, по траве, по пасущемуся скоту, здешний год шел вовсю, в то время как в Свергенхайме он вот-вот должен был завершиться. Было тепло: местный климат смягчали какое-то морское течение и невысокая горная гряда. Янгред слышал, будто здесь, в отличие от приютившейся в междуречье столицы, даже нет снега.

– Трудно поверить, что похожие края скоро будут наши… да, ваше огнейшество?

Хайра́нг догнал его на своей резвой кобыле и поехал рядом. Всмотревшись в худое лисье лицо, Янгред отчетливо увидел в серо-зеленых глазах тень собственного восхищения – восхищения чужим благоденствием. Оба они, даром что знатные офицеры, были сейчас как оборванцы в пиратской сокровищнице: глядели и не могли наглядеться. И так, наверное, ощущало себя большинство солдат.

– Трудно, – ровно подтвердил он. – И я не спешил бы верить. О Хинсдро Всеведущем говорят, что он хитер. Придется очень пристально следить за дисциплиной.

– А сколько заплатить кровью… – Хайранг прищурился, поднимая голову к солнцу. От движения, быстрого, но изящного, несколько шелковистых светло-рыжих прядей тут же упали за спину. – Но это того стоит.

– Пожалуй.

Опасаясь наветов, Янгред избегал заходить во встречные селения на постой; ночи солдаты проводили в лесах. Он не сомневался: каждую взятую у кого-то курицу, кусок хлеба, просто взгляд в сторону женщины – все может припомнить тот, кто призвал наемников. Так что отряды шли мимо, а местные к ним не приближались – не слыша стрельбы, не встречая злобы, не узнавая серых знамен с цветными языками пламени. Не было проблем на границе, никого не выслали навстречу и позже. Не совалась городская стража – лишь на отдельных витках маршрута, держась на расстоянии, части провожали конные отряды стрельцов. Возможно, все здесь просто знали о сделке, но не хотели первыми открывать рот. Далеко все же, до столицы не докричишься, если что.

– Я отправлял разведчиков, – снова подал голос Хайранг. – Осфолатцев в окрестностях нет, кажется, путь чист.

– Да, – без удивления кивнул Янгред. – Здесь пока верны царю, здесь всегда было благополучно и мало что изменилось. Поэтому он и выбрал для встречи такое место…

Он помедлил. Замечание просилось, но не многовато ли он придирался к Хайрангу в последнее время? Дошел до того, что даже привычные утонченные жесты раздражают, хотя раньше по-доброму смешили, дразнить заставляли: «принц Лис». И все же он сказал:

– Послушай, я ценю твою предусмотрительность, но напоминаю: разведка должна быть осторожной. Местные могут испугаться чужаков, шныряющих туда-сюда. Нам нельзя привлекать лишнее внимание, пока я не встречу царского военачальника.

– Как скажете, – смиренно отозвался Хайранг. – Ваше огн…

И снова захотелось одернуть, сильнее. Стало досадно: давно они не говорили на «ты». В детстве, до того как Янгред сбежал в Ойгу, было только так, но по возвращении уже нет. Ничего: ни «принца Лис», ни крепкой дружбы, ни даже простого «ты». О замечании Янгред сразу пожалел. Хайранг и так все знал, был одним из самых способных офицеров кампании, куда осмотрительнее, чем сам Янгред. И вышколенные разведчики его – как есть лисицы.

– Это титул для тех, кто уже седеет, – с напускной безмятежностью сказал Янгред. – Я понимаю, что тебя только что повысили и ты не чаешь, чтобы повысили еще, но лесть тут…

Хайранг перебил его с ровной полуулыбкой:

– К волосам без седины он подойдет лучше. И если кампания будет удачной, вы заслужите его как никто другой.

Не понял или сделал вид, что не понял. И неважно, не скажешь ведь прямо, что грызет. Янгред хмуро отвел глаза. Еще и награду пророчит. Этот предмет разговора нравился ему еще меньше.

– Не будем загадывать, – тему он решил не продолжать и, раз ужалили его, жалить дальше. – И еще. Пожалуйста, не оставляй части надолго. Несколько рыцарей тут говорили о вылазке в город на следующем привале: о хорошеньких крестьянках и каком-то местном медовом напитке. Ты же понимаешь, чем это чревато?

– Да? – Не поворачиваясь, Янгред знал, что в лицо Хайрангу бросилась краска. Он ненавидел беспорядок и шатание, особенно – чисто походные проблемы, связанные с тем, что кто-то возжелал самоволку. – Я не допущу, спасибо! Вот же…

Нет, зря было замечание. Чего не удержался? И как чинить такую дружбу?

– Желание простительно. Люди устали. – Вздохнув, Янгред слегка пришпорил коня. – Недолго осталось до этой… как же… Инады. Ободри их. Но не отпускай. Ясно, Лисенок?

Так переводилось имя Хайранга, так его – сына одного из баронов, своего крестника, – звала королева-мать. Янгреда она – тоже по дословному древнему переводу имени – звала Зверенышем. И сами они в шутку звали друг друга этими прозвищами, когда, играя в лазутчиков, писали тайные письма. Когда-то. Сколько прошло?..

– Как скажете, ваше огнейшество, – прозвучал наконец ответ. Янгред знал, что в его лице ничего не дрогнуло. Огнейшество так огнейшество.

Хайранг его покинул и тут же начал кого-то распекать с видом озадаченной няньки. Янгред криво улыбнулся: а ведь когда-то, без званий еще, лихо гнали бы вперед вдвоем, смеясь и вопя, с восторгом озирая окрестности. Ну и пусть. Все теперь иное, не только слова, которыми можно друг друга звать. Янгред тоже запрокинул лицо к солнцу. В здешних землях оно светило мягко, приветливо. Пахло не камнем и снегом, а сеном и рекой, дышалось так свободно, что кружилась голова. За одни эти запахи и ветер можно было простить и принять многое. Тем более – глупость братьев.

Янгред не помнил, кто первым наскочил на него с восторженными разглагольствованиями о «дельном дельце». Он бы и ухом не повел, если бы дальше не последовало «разживемся землей!». Встревоженный, он решил послушать, а братец (Ритрих, кажется), вальяжно забравшись на трон, уже расписывал головокружительные перспективы «совсем-совсем не войны, просто маленькой прогулки». Как оказалось, и впрямь головокружительные, но разве что в своей мутности.

Понаслышке Янгред знал: соседнее царство – Дом Солнца – бедствует. Под откос там все покатилось, когда правитель повредился рассудком и убил себя и семью. С пресечением династии настало Великое Безвластие: начали отделяться земли, заволновались крестьяне, железнокрылые людоеды повадились воровать скот, да и воины Луноликих кое-что аннексировали. Страна разваливалась на глазах, но выискался новый царь, из бояр, и навел порядок. Это дорогого стоило: возвращая территории и отваживая притязателей, полегли две трети армии, от неурожаев и разрушений истощилась казна. Тем не менее волнения улеглись. Может, новый царь и не был Всеведущим, но управлять людьми умел. Союзников он наградил и возвеличил, голодающих накормил, с бунтующими примирился. Возобновилась торговля самоцветами, золотом, мехами и древесиной. Зазеленели поля. Деньги Хинсдро вкладывал в дороги, в укрепление городов, в постройку крепостей на границах. Последнее имело двойное дно: к границам он усылал служить тех, кого не желал видеть или опасался держать близ себя. В отличие от Вайго, он презирал фаворитизм, доверял лишь паре-тройке бояр. Многие воеводы оскорбились и отказались, молодежь в глушь тоже не рвалась. Крепости стояли, но гарнизоны были слабыми, однажды это подвело царя, но несколько спокойных лет он выиграл. А вот соседи за это время стали относиться к Дому Солнца иначе. Если доброго, пусть вспыльчивого и чудаковатого Вайго любили, то теперь мало кто вообще заезжал ко двору Острары. Дипломатом Хинсдро был холодным, послы возмущались, что пиры его напоминают порой допросы. Слишком опасался боярский царь лунных, так и не признавших легитимность его власти. На каждом шагу теперь видел козни ненавистного Осфолата.

– И это нас сближает! – воскликнул брат, перестав наконец ходить вокруг да около.

«Дельце» заключалось в том, что король Сивиллус затеял жестокую интригу: отыскал где-то якобы уцелевшую дочь Вайго. С ней лунные войска уже пересекли солнечную границу и захватывали город за городом, собираясь «спасти заблудших братьев». «Братьев» – жителей Острары, некогда единой с Осфолатом, а «спасти» – вероятно, воссоединить древнюю империю, посадив на трон девчонку. Хинсдро, конечно, этого не хотел. Тройняшки тоже проявили в вопросе единодушие. Иметь под боком такого соседа! Огромного, дружащего с людоедами! Острара не была Свергенхайму союзником, но, в отличие от Осфолата, никогда не покушалась на его земли. На Пустоши до сих пор помнили войну, в которую пришлось ввязаться, чтобы уберечь от загребущих лунных лап пролив Ервейн. Поэтому, когда Хинсдро начал переговоры о возможном союзе, Три Короля и сами готовы были поквитаться с Луноликими. Окончательно они приняли решение – конечно же, наплевав на необходимость посоветоваться с кем-либо, – выяснив, какую царь назначил цену.

– Он отдаст нам какую-то долину! Три огромных города и все между ними. Поля и леса, речки и озера! Ты понимаешь, что это значит, Янгред? Понимаешь?

На этом месте брат пришел в волнение, мотнул кудрями, вскочил и попытался поймать Янгреда за две широкие цепи, украшавшие его плащ. Попав в захват, он передумал; охая и шипя, принялся растирать собственную руку, засопел. Внимать возражениям он не стал. Следом, в тот же день, веское слово сказали Харн и Эрнц. Они, при всей взаимной неприязни, искренне хотели получить землю для людей, воплотив мечты нескольких поколений. Им пообещали слишком большой кусок, чтобы они задумались, как не подавиться. К тому же…

– К моменту, как мы соберем армию, кончится год, – успокаивали Янгреда на прощание в тронном зале. Скорее всего, это говорил Эрнц, но, может, Харн в хорошем настроении. – Те, кто останется, возделают землю. А к сбору вы наверняка вернетесь.

– А сколько из нас вернется? И какими? Ты думал об этом? – резонно спросил он.

Брат закатил водянистые синие глаза.

– Помилуй, Янгред. Там глупая мелкая девчонка, осфолатцы, которых мы уже били, и пара горсток дикарей. Да и не вам одним придется делать работенку, царь обещал войска. – Он помедлил и подмигнул. – Хм. Ну а если время подожмет – просто повернете. В конце концов…

«В конце концов, кому какое дело?» – вот что читалось в его взгляде. Ожидаемо для тройняшек, но Янгред отчего-то и поныне слышал желчные непроизнесенные слова. Тогда же, рассерженный, он холодно перебил:

– На полпути? Мы вообще-то тоже даем обещания, подписываем бумаги…

«Помогаем людям, оказавшимся в беде». Но этого не произнес уже он: наивно звучало. Скрипнул зубами – даже не рявкнул, а братец все равно опасливо попятился.

– Бумаги, бумаги… – проворчал он и развел руками. – Бумаги теряются, Янгред, горят, переписываются… – Осмелев, он опять немного подошел, прищурился и понизил вдруг голос до приторного шепотка. – Есть много вариантов. Надеюсь, мне не нужно тебя учить, ты же опытнее.

Янгред молча разглядывал его – узкое, но притом почти квадратное лицо, блеклые ресницы, капризные пухлые губы – последнее было фамильной чертой и раздражало даже в собственной внешности. В который раз он задался вопросом, как у двоих очень красивых людей – блистательного огненного Эндре и темнокудрой шелковой полукровки Эрлейль – могло родиться нечто настолько невзрачное, да еще помноженное на три. Брат улыбнулся до ямочек на щеках. Это его немного украсило, но только на секунду.

– Ну вот, к примеру, если у них вдруг будут проблемы с исполнением своих гарантий… нельзя ведь возвращаться с пустыми руками, да? Придумаешь что-нибудь?

Желание схватить его за подмышки и приподнять, а потом ласково поинтересоваться: «Ты за кого меня принимаешь?» было сильным, но, как и нередко, Янгред сдержал его и лишь нервно рассмеялся.

– Мародерство и аннексия? Значит, такой у вас уговор с их царем?

Брат и тут не дернул бровью, более того – заговорил как с ребенком:

– Янни. Янни. Янни. Главная прелесть участия в чужой войне – то, что, как ни крути, мы что-нибудь с нее поимеем, рано или поздно. Но ты же понимаешь… – он хохотнул, – что именно мы хотим больше и скорее всего на свете?

– Понимаю. – Янгред передразнил его слащавый голос. – Леса, речки, птички, цветочки.

– А знаешь, что самое забавное? – Поднявшись на носки, брат даже смог развязно приобнять его за плечи. Янгреда не забавляло ничего, но он уточнил:

– И что же?..

Брат снова заулыбался, а потом даже потер руки. В своих словах он был, похоже, уверен.

– Чтобы получить это, нужно всего-то играть честно и требовать такой же честной игры в ответ. А ты у нас всегда был честным. Ну что, вперед? Леса, речки, цветочки… и высокие моральные идеалы, а?

Так на Янгреда и свалилась эта кампания. Вовремя: желание передушить венценосных родственников уже с трудом удавалось сдержать. Чистый на первый взгляд уговор – военная помощь за деньги и землю – в деле выходил шитым кое-как. Не расправишься с Осфолатом к урожаю – бросай союзников в бою; не доплатят – грабь их почем зря; а еще всегда можно быть убитыми ни за что ни про что. Да и… От новой мысли расхотелось радоваться теплу. Янгред хмуро уставился вперед, поджимая губы.

В Инаде его должны были встретить – кто-то из полководцев, с кем предстояло вести кампанию. Ожидаемо, резонно: что он сам бы делал, как ориентировался бы в незнакомых краях? Здесь не бывали жители Пустоши, а кто бывал, не заходил далеко. Да и местным частям, конечно, был нужен свой командующий, они не слушались бы чужака. Но одна мысль о заросшем дикаре, убежденном, что в атаку надо мчать с барабанами, а бросать легковооруженную пехоту на пикинеров правильно, наводила тоскливый ужас.

Что Янгред знал об острарцах? Прежде их боялись, хотя вооружены они были по меркам цивилизованных королевств скудно, да и техники их отставали на пару десятилетий. Но они брали отвагой, удалью, на удивление хорошими командирами, а еще, что важно, количеством. С ним-то и выходило скверно: при Хинсдро армия сократилась. Вооружение еще больше устарело, от службы повально уклонялись, а новобранцев некому было учить: из великих воевод времен Вайго лишь единицы присягнули боярскому царю, прочие покинули Дом Солнца и подались в наемники. И если лучшие остатки воинства – некое Первое ополчение – ныне защищали столицу, кого мог вести в Инаду человек царя? И какой человек?

Поняв, что круг мыслей замкнулся, Янгред осмотрелся. Поблизости виднелись приземистые, увитые плющом дома; над крышами клубился белый дым. За ними наливалось багрянцем небо; над головой оно, наоборот, подернулось сиреневой синевой. Вечер не крал у земли тепла, лишь одаривал ее красками, как жених невесту, не то что на Пустошах, где сумерки несли лишь уныние и промозглость. Красиво… но глаза нужно было отвести.

Притихли ехавшие сзади, многие потупились. Янгред снова пришпорил коня и зычно велел:

– Поспешим!

Приказ подхватили. Понесли дальше.

Лучше было достичь леса раньше, чем совсем стемнеет и начнут зажигаться огоньки. Янгред знал по себе и замечал по людям: теплый свет чужого крова даже у праздных путешественников – не то что у бесприютных скитальцев – вызывает щемящую тоску. Она была не нужна. Судя по карте, не так далеко лежало место встречи с царевыми людьми. Там примут как подобает. Там станет легче.

Въезжая под хвойный полог, Янгред услышал пение в одном из окраинных домов, сзади. Дети, сидевшие на крыше, нестройно прощались с солнцем – лилась одна из местных молитв; то тянулась, то взлетала короткими трелями. В три детских голоса вплелся четвертый – девичий, покрепче и постарше. А потом, как по ворожбе, его подхватили птицы.

Песня стихла так же быстро, как началась. Отворачиваясь, Янгред почти почувствовал, как в этом окраинном доме вспыхнул первый желтый огонек.

2. Чужаки и костры

Сильно пахло морем: впереди уже вырастала Инада. Стены и башни славного города-порта, откуда уходили корабли в Шелковые и Цветочные земли и куда привозили товары тамошние торговцы, были из лазурного камня и в ясные дни сливались с небом. Так казалось и сегодня, когда Хельмо подходил с северо-востока. В сердце бились насмерть восхищение и горечь: здесь когда-то… впрочем, пустое. И не его это память.

Отряд подрос; к шестидесяти добровольцам, вышедшим из столицы, добавилось три сотни – и это немногое, чем Хельмо заручился, все же решив зайти в некоторые селения. Он рисковал, но его вела память о малых делах: этот городок он выручил, отвадив разбойников; в том уладил миром кровавую междоусобицу бояр; в деревеньке на холме помог с новым колодцем. Ни разу он пока не ошибся: воеводы, знать, крестьянские головы откликались на призывы, начинали собирать отряды, обещали примкнуть позже, когда Хельмо пойдет назад. Вряд ли все обещания чего-то стоили, но река полнится каплями. Больше, впрочем, Хельмо надеялся на Инаду: почти наверняка зная, что здесь Самозванку пока не признали, он рассылал по окрестностям дружинников – тех, кто отличался красноречием. Части нужно было увеличить, не рассчитывая на дядю и тем более – только на иноземцев.

Среди спутников, ничего не знавших об условиях договора, лишь гадали про союз со Свергенхаймом. Многие мрачно предсказывали, что найдут Инаду разоренной; не раз Хельмо спрашивали, зачем вообще впускать в Острару язычников, которых позже придется выгонять. Он, как мог, увещевал: «Они не хуже нас, такие же люди» – но на деле заразился домыслами. Он понятия не имел, что представляют собой настоящие, не легендарные жители Пустоши. Их послы редко заезжали даже к Вайго, позже пропали вовсе. Как поведут себя чужие рыцари, а ну как правда уже бесчинствуют? Но пока все выглядело спокойным: ни пожарищ, ни плачущих крестьян. На шпилях башен дрожали голубые с золотыми солнцами знамена.

Хельмо оставил людей на краю рощи, после чего тихо подозвал Цзу́го. Тот просиял, заулыбался во все желтоватые зубы, ухватил коня за поводья, и многие проводили его тяжелыми взглядами. В восьмери́це – ближней дружине Хельмо – Цзуго единственный вел род от кочевников, выделялся среди курчавых русых голов черной косицей, узкими карими глазами и ушами размером с молодые лопухи. Нелепица, вечно цыкающая зубом и так и не сменившая лук на палаш, тем более на пистолет, но Хельмо привечал его за сметливость. Лучший для разведки не боем: и на рожон не полезет, и спину в случае чего прикроет.

Они выехали вперед и начали подниматься на холм, к запертым городским воротам. Не было похоже, чтобы их брали штурмом: перламутровые киты на синих створках оставались целыми и чистыми. Огненные не нападали? Или еще не пришли? Или были столь ужасны, что им открыли беспрекословно? Хельмо глубоко вздохнул, начал выдумывать еще какое-нибудь «или», но Цзуго его отвлек:

– Ого! Только глянь, а! – И он стремительно развернул коня вбок.

Тем временем на смотровой башне появились три дозорных стрельца. Они казались мрачными и, пусть угрозы не выказывали, приветствовать Хельмо не спешили. Странно: он даже облачился в красный кафтан поверх кольчуги, рассчитывая на встречу с высокими лицами; цвет этот носили только царевы посланники. Да и должны же были часовых предупредить. Несколько секунд он колебался, на чем сосредоточиться, на этом вопиющем поведении или на том, как Цзуго цыкает и бубнит: «Ух, дурнина, дурнина…» Второе перевесило – Хельмо передумал потрясать государевой грамотой, перестал задирать голову и проследил за взглядом своего разволновавшегося спутника. Что еще, на что он уставился?

С холма открывался вид на низину под городской стеной: темнел хвойный лес, а до него тянулись луга и змеился тонкий рукав местной реки. Почти все это пространство оказалось загромождено: серели шатры, высились обозы и непонятные – скорее всего, осадные – конструкции. Паслись кони, виднелись мортиры. Хельмо козырьком поднес ко лбу ладонь.

– Думаешь, это… – Впрочем, ответ не был ему нужен.

– Рыжие, – все же произнес Цзуго, теребя золотую серьгу-крючок. – Там много рыжих. И енти серые флаги… Как думаешь, сколько их?

Хельмо тоже развернул коня, съехал с дороги и обогнул возвышенность, присматриваясь. Лагерь занимал весь речной берег и скрывался в роще, солнце играло на орудиях и доспехах так, что становилось больно глазам. Три с чем-то тысячи человек, не меньше, это если не прикидывать, сколько укрылось под сенью деревьев. По договору обещано было около пяти тысяч… И сейчас эта цифра не столько радовала, сколько пугала. Пять тысяч друзей – в войне бесценно, но пять тысяч врагов…

– Короткоствольные пушки-то из Ойги! – Цзуго ткнул пальцем в ближние орудия, потом вверх. – Занятные, знаешь, штуки, двух снарядов хватит, чтоб снести енту башню…

Но Хельмо уже смотрел не на мортиры, а на одетых в закрытые алые накидки женщин, стиравших в речке одежду. Подмечал, что лошади расседланы, а несколько солдат играют с косматой собакой. Все яснее улавливал дым костров, где варилось что-то мясное. К штурму так не готовятся. Зато…

– Дурнина, ты сказал? – Хельмо опять кинул взгляд на башенных стрельцов. Они переговаривались, глазея туда же, вдаль. – Ты, пожалуй, прав. Вот только не та.

Новая мысль обожгла досадой, стыдом. Удивительно… столько навыдумывал ужасов, а самого простого не предусмотрел. Неважный из него дипломат. Скверное начало.

– Так чего делаем-то? – Цзуго проехал ближе к воротам. Хельмо, заметив, как один из стрельцов дернулся и начал поднимать мушкет, жестом велел замереть. – Я хочу…

– Не зови их, – нетерпеливо перебил Хельмо, сжав поводья. – Вернемся позже, со знаменем, и поговорим обстоятельно. У меня есть вопросы. Но сначала…

Он осекся, боковым зрением уловив движение в лагере, и опять повернулся туда. По воинам – кого можно было видеть, – словно шла волна. Они бросали праздные дела, вставали, торопливо приводили себя в порядок, сбивались в группы. Хельмо не сомневался: у волны есть и голос, точнее, целый хор голосов, отдающих вполне безобидные команды. Цзуго истолковал все по-своему: дернул лошадь, засуетился, потащил из-за спины лук.

– Давай-ка уберемся, Хельмо! Они всполошились, из пушки сейчас пальнут!

– То-то ты их стрелами перебьешь, – урезонил его Хельмо, не двигаясь.

– Всполошились, говорю! – упрямился тот, но все же убрал оружие.

– Не поэтому. Не из-за нас.

Хельмо все более успокаивался: такие «брожения» в войсках – кому бы войска ни принадлежали – он легко узнавал. Так встречают начальство, которое долго отсутствовало, а теперь объявилось. И вот это начальство Хельмо необходимо было увидеть, хотя щеки заранее горели от понимания, куда повернется разговор. Только бы ничего не испортить окончательно… только бы не услышать с ходу «Раз вы так, мы уходим». Он оказался прав: человек, из-за приближения которого солдаты старались принять более-менее бравый вид, вскоре появился со стороны рощи, начал довольно быстро приближаться. И даже в нагромождении шатров, в дыму костров, среди множества других рыжих рыцарей, его вряд ли удалось бы не заметить.

Ехал он на такой же белой, как у Хельмо, лошади, но иной породы. Не из Шелковых пустынь она была и не из Острары. Такие встречались еще реже, чем инроги: их выращивали сами язычники в своей единственной долине, и, как и хозяева, животные отличались пятнами-веснушками по телу и пылающими гривами. А какая чистая масть! Если Илги цветом напоминал топленое молоко, то тонконогое животное с узкой мордой – свежий снег. Впрочем, восхитительная лошадь привлекла куда меньше внимания Хельмо, чем всадник.

Он был в легких светлых доспехах: такие, по слухам, ковались на вулканическом пламени. Длинные волосы мужчины – нет, скорее юноши – вились крупными рыжими кольцами. Темный плащ удерживали две золотые цепи поперек груди; у пояса – по левую сторону – блестела черненым серебром массивная рукоять меча. Незнакомец сидел гордо, но голову держал, не вздергивая подбородка, точно пытался хоть как-то ослабить грозное впечатление, которое производил. Едва ли получалось: его приветствовали робко, хотя, судя по жестам, он никого не распекал, скорее, просто объезжал владения, бросая небрежные указания и интересуясь, кто чем трапезничает.

– Каков гусь, – присвистнул Цзуго. – Никак король нам честь делает?

– Не похож… – рассеянно отозвался Хельмо.

В столице он видел свежеотчеканенные огненные монеты: правители Свергенхайма, тройняшки, по традиции прислали ко двору Острары несколько штук со своими ликами. Монеты дядя быстро отправил на благое дело – переплавку под орудия, но мягкие квадратные лица – особенно пухлые рты и низкие лбы – Хельмо запомнил. У этого язычника даже издалека черты казались породистее и резче.

– А на кого похож? Неужто…

Цзуго осекся: командующий, заметив чужих на холме, наклонился и открепил что-то от седла. Это оказался зоркоглаз – прибор дальнего видения, редкость с Шелковых земель. Он помогал рассматривать звезды, выглядывать в море рифы и озирать огромные панорамы. Стоила вещица – Хельмо знал, ведь владели ею разве что именитые ученые, богатые мореходы и воеводы высшего ранга – как две лошади. И эту посеребренную трубу, внутри которой, как объясняли когда-то учителя, располагались мудреные дутые линзы, незнакомец направил прямо на холм.

– Я слышал, ента штука душу крадет! – опять всполошился Цзуго, отъезжая подальше и рисуя в воздухе солнечный знак. – А я тебе говори-ил!

Командующий опустил трубу и, снова наклонившись, что-то сказал окружавшим его рыцарям. Хельмо улыбнулся, хотя и его пробрал озноб. В жестах незнакомца было что-то хищное, далеко не юношеское. Не ошибся ли Хельмо, определяя его возраст? Ну… проверит.

– Поеду туда, – решился он. – А ты возвращайся-ка, дружище, да вели меня ждать.

– Еще чего! – тут же заартачился Цзуго. – Думаешь, это игры? Они ж тебя как зайца подстрелят, и твои семеро меня потом…

– А так нас подстрелят двоих разом? – уточнил Хельмо. – То-то польза.

Но этот упрямец был, как всегда, сметлив. Уверенно заявил:

– Пока по двоим попадут, наши услышат. Один-то выстрел, что он…

– Мортирного одного хватит. – Хельмо уже откровенно смеялся, хотя смех был нервный: там, в лагере, поворачивалось в сторону холма все больше голов. «Хищный» командующий тоже не отводил глаз. – Мы куда меньше этой башни. Езжай, говорю.

Но Цзуго уже рылся в седельной сумке, уныло бубня:

– Ох, все-то тебе шуточки, все-то думаешь, что бессмертен.

Поиск увенчался успехом: на свет божий он извлек огромную красную тряпку. Там было коряво, сусальным золотом, намалевано солнце – такие флаги в ярмарочные дни продавали в столице, и гости покупали, чтобы увезти кусочек города с собой. Не чета царевым знаменам, которые остались при отряде, не чета и голубым флагам Инады, трепетавшим над шпилями. Но эту тряпку Цзуго, нацепив на древко кнута, высоко вскинул и, для верности выехав вперед, помахал. Вид он при этом принял небывало важный, щеки просматривались даже со спины.

– ПЕРЕГОВОРЫ! – До лагеря вопль наверняка долетел, да даже стрельцы на башне подпрыгнули, благо хоть не стали палить.

Хельмо раздосадованно прикрыл лицо ладонью. Ум и впрямь быстрый… но блестит не ярче, чем это ярмарочное золото.

– Едем! – бодро объявил Цзуго, сторонясь и давая дорогу. – Думаю, ты вперед? Он вроде велел никому не стрелять, руками вон помахал на пушкарей.

Хельмо, чувствуя на себе взгляды – много взглядов – и слыша с башни молодецкий, издевательский гогот, с трудом сдержал стон.

– О… я тебе крайне благодарен за твои дипломатические изверты. Славно.

Славно все сыпалось, что он напланировал, это точно. Знакомство он представлял совсем не так. Нужно ведь было показать союзникам, что страна не в такой и беде, деньги на знамя точно есть, а предводитель ополчения – человек зрелый и предупредительный. С последним-то и выходила особая беда. А теперь еще это. Как заговаривать-то? Извиняться с ходу? Или…

– Да к бесам все, – пробормотал Хельмо и слегка пришпорил Илги, сосредотачиваясь только на стуке копыт и на рыжей фигуре впереди. Изводить себя он устал.

Все могло повернуться не так плохо, не стоило совсем уж полагаться на догадки. Гордый незнакомец мог оказаться кем-то из средних чинов, отвечающих за порядок. Королем он не был точно, значит, позор не так велик, а если и король – должен быть невозмутимым, и не такое повидал. Успокоенный этой мыслью, Хельмо приосанился и, спустившись с холма, снова осадил Илги. По лугу, вдоль реки, он ехал уже неспешно, приняв, как он надеялся, независимый и решительный вид. Трусивший следом на вороной лошадке Цзуго тоже выглядел сносно. По крайней мере, тряпкой больше не махал.

Перед Хельмо расступались. Солдаты, чистившие лошадей, отводили их; оружейники откатывали круглобокие блестящие мортиры. Двигали ящики, тушили костры, вставали. Люди – крепкие, молодцеватые – тихо переговаривались. Не насмехались, но и не улыбались; не хватались за оружие, но и не приветствовали. Многие показывали пальцем на инрога, заинтересованные им больше, чем хозяином; других, конечно, отвлекал Цзуго, всем бросавший неловкие «Здрассте!», «Дорогу!» и «Воевода едет!». Наперерез выскочил увиденный еще с холма кудлатый пес с большим красным бантом на шее и басисто залаял – точно из мушкета бухнуло. Илги прянул, Хельмо его успокоил. Собаку оттащили, но молчание по-прежнему стояло мертвое. От этого было крайне неуютно.

Все это время рыжий офицер восседал на лошади и тоже не реагировал на происходящее. Лишь когда меж ним и Хельмо осталось не больше, чем шагов десять, язычник спешился и передал поводья подскочившему рябому мальцу. Видимо, стоило поступить так же. Хельмо оставил коня подбежавшему Цзуго и пошел вперед. Ему было интересно скорее узнать, насколько этот человек выше, старше ли и вообще… отмерзнет или останется статуей? Подходя, Хельмо смотрел прямо и видел: его изучают так же пристально. Даже если бы замешательство заставило потупиться, он наверняка почувствовал бы этот взгляд: у незнакомца оказались пронзительные, цветом как ненастная ночь, глаза. Он действительно был молод, зрение не обмануло.

Последние шаги они с Хельмо сделали одновременно и одновременно остановились. Молчание все висело, накаленное и нелепое. Что оно значило? «Давай, извиняйся»? «Кто тебя сюда звал?»? «Беги, пока можешь»? Щеки – никогда он не мог сладить с собственной кровью – стремительно загорались, Хельмо это чувствовал. Это и отрезвило его: пожалуй, первым делом нужно сгладить нелепое появление, представить… естественно? Чтобы эти люди хоть не решили, что к ним прислали ратника; чтобы, как учил дядя, чувствовалось: «У царских особ рука верная, они все знают, что делают, а коли не знают – так вид умело делают». И Хельмо поступил, как, ему казалось, следовало: прижал ладонь к сердцу и глубоко, но с достоинством поклонился, не отводя глаз от бледного лица язычника.

– Добрый день. Рад видеть вас в наших землях. Надеюсь, ваш путь был спокойным.

«И, пожалуйста, скажите, что вам просто нравится свежий воздух…»

Последнее лишь подумалось. А заговорил он на языке Свергенхайма – впервые! Изучал в отрочестве, увлеченный легендами о Пустоши: освоил мудреную грамматику, запомнил немало слов, на простые фразы точно хватит. Хельмо думал, что удивит гостя: связи меж странами были слабы, мало кто из солнечных знал огненный язык, как и наоборот. Но командующий все не шевелился. Из-за тяжелых век под лихими изломами бровей лицо казалось небывало надменным, плечи хотелось хорошенько встряхнуть. Хельмо понял, что хмурится и это заметно: несколько ранних морщин на лбу, углубляясь, всегда быстро выдавали его недовольство. Он уже запаниковал, но неожиданно что-то в изгибе полных губ командующего дрогнуло, уголки приподнялись, и… лицо сразу стало другим. Появилась блеклая улыбка, тень улыбки, заснеженная, как лица прочих рыцарей.

– Зачем вы склонились передо мной? – тихим низким голосом спросил язычник по-острарски. Хельмо замер. Речь звучала уверенно, хотя и грязновато: с придыханием, жестким «р» и неприятными, почти змеиными шипящими. – Кто вы такой и что вас привело?..

Ну, хотя бы заговорил. От сердца отлегло. Все так же не отводя глаз, Хельмо приподнял подбородок, назвался и кратко пояснил:

– Я – воевода государя Хинсдро. Я возглавляю Второе ополчение и должен встретить здесь союзников из Свергенхайма. Когда я увидел вас, то решил, что вы – их командующий. Если я не прав, прошу меня извинить, но в таком случае уже мне впору спрашивать, кто вы.

– Вы правы. – Вот теперь язычник, казалось, удивился. Удивление, как и улыбка, оживило его лицо, сделав намного приятнее. – Но вы так юны…

Хельмо не обиделся, но и не сдержал усмешки. Он уже подметил россыпь веснушек на коже нового знакомого, и они не придавали ему, при всем блеске и стати, ни солидности, ни умудренности летами. А вот царская особа вышла бы из него правильная, знает, как себя держать. Но не на того напал. Хельмо лукаво, с вызовом, склонил к плечу голову.

– Вы тоже, скажу прямо, не старец. Это умаляет ваши заслуги?

Цзуго сзади щелкнул языком, явно предупреждая: «Не дерзи, у них пушки».

– Простите, я лишь ждал другого… – командующий заметно смутился. – Кого-то из «старой гвардии» вашего царя. – Три «р» подряд превратили фразу в забавное рычание.

– Радует, что хотя бы ждали, но увы, старой… гвардии, – Хельмо выговорил иноземное слово с некоторым трудом, – почти не уцелело. И это, – он смягчил тон, опять внимательно посмотрел в глаза командующего, – возвращает нас к началу. Я склонился перед вами, потому что вижу в вас надежду. Огромную.

– Понимаю. – Командующий так же неотрывно глядел в ответ. – И вы можете на нас положиться. Во всем. Ваша надежда – наша надежда, прямо сейчас.

Подтекст последних слов был понятен, и эмоция, которая мелькнула там, на секунду сжала сердце Хельмо: он вспомнил детство, разговоры с Анфилем на маяке. Вот они какие – настоящие изгнанники из легенд, и изгнание это как печать, не заметить сложно.

– Я… – начал он, не зная, зачем, но осекся: язычник тоже глубоко поклонился, не отводя глаз, хотя на несколько мгновений их занавесили волосы. – А… как ваше имя?

– Янгред. С этим у нас так же просто, как у вас, заморских фамилиев не носим. – Он слегка даже хохотнул, протянул руку, и Хельмо с облегчением ее пожал.

Кольчужный доспех на нем был сегодня неполным, голая кисть легла в перчатку. Вопреки ожиданию, металл оказался не ледяным и не накаленным – теплым, как плоть. Каждая фаланга пальцев была отдельной деталью, меж собой все соединялось золочеными перемычками; золото выступало и из наплечников – короткими широкими шипами. С этим пожатием напряжение ушло, по крайней мере, больше не сковывало фраз и жестов. Теперь, когда встреча как-никак состоялась, Хельмо хотел задать этому Янгреду сотню вопросов – как насущных, о кампании, так и самых простых, вроде того, сильно ли потеют в такой броне. Но, вспомнив о воротах и о том, почему, собственно, начал с этого знакомства, а не с попыток призвать к порядку башенных стрельцов, он спросил о более важном:

– Что вы здесь делаете? В Инаду слали гонца с вестью, что прибудут союзники и их – как минимум высшие чины и наиболее уставшие отряды – нужно принять до моего прибытия. Разместить. Начать собирать городское ополчение. Так почему вы…

– Ваш гонец не добрался, либо его неверно поняли, либо произошло еще какое-то недоразумение, – ровно, но уже более хмуро отозвался Янгред. – Ни о какой расквартировке речи нет, да что там… – поверх плеча Хельмо он глянул на ворота, – попасть на ваши рынки, в ваши лавки и трактиры, в ваши, прошу прощения, бордели… всего этого нам не дозволяют. Мы стоим под этими стенами третий день.

– О боже, я должен извиниться! – услышав ровно то, о чем и догадался на холме, Хельмо не выдержал: схватился за голову. Гневно обернулся к Цзуго: – Вот видишь?!

– А чего ты ожидал, смотри, какая орава, кто угодно бы испугался! – предсказуемо отозвался тот, и Хельмо жестом велел ему закрыть рот. Янгред примирительно хмыкнул.

– Я пытался донести хотя бы до кого-то, что мы – орава дисциплинированная и даже не слишком прожорливая. Но ни одно значимое лицо к нам не выехало, как не было, впрочем, и попыток нас прогнать. У меня вообще ощущение… – он прищурился, – что город прикидывается мертвым. По этой дороге почти не въезжают и не выезжают; в порту, наоборот, движение оживленное… но скажем так, не все корабли похожи на купеческие.

– Лунный флот? – Хельмо встревожился еще сильнее. – Подождите, но…

– Пираты и шелковые наемники, – возразил Янгред. – Весьма много. Это нормально?

– Тоже нет, – упавшим голосом отозвался Хельмо. – Точнее, не совсем. Точнее… – Мысли спутались, он поджал губы и опять обернулся к Цзуго: – Так. Берем восьмерицу, официальные знамена и едем все выяснять.

– Официальные? – раздалось рядом. Янгред, оказывается, успел поравняться с ним и, наклонившись, уставился на красный флажок у Цзуго в руке. – А это разве не они?

Лицо его оставалось непроницаемым, но похоже, он… шутил?

– Не будьте так жестоки, – мрачно взмолился Хельмо, забирая у Цзуго свои поводья. – Как подведший вас представитель царя я заслужил это, но прошу о милосердии и форе.

Янгред выпрямился, снова улыбнулся ему – и покачал головой. Вроде бы укоризненно, но во всем движении сквозило удивительное, обнадеживающее дружелюбие.

– Скоро вы убедитесь, что я возмутительно добр, – уверил он. – Особенно когда мне все же открывают двери. – Он помедлил, металлически щелкнул пальцами, подзывая мальчишку с конем, и вдруг подмигнул Хельмо, напрочь руша свой королевский облик. – Ну что, поедем постучим?

* * *

Красивый образ – светлые волосы мягким курчавым ореолом, алый кафтан, алые сапоги. Грозный палаш, украшенный бирюзой, и статный белый инрог. Хельмо вряд ли отрядили в кампанию от безнадежности, вернее, только от нее: вид его напоминал о временах, когда среди острарцев не было такого количества темноволосых, темноглазых, смуглых. Смешалась солнечная кровь с чужой, порастеряла сияние, но в темные времена царь наверняка вспомнил: ничто так не толкает людей сражаться, как напоминание о единстве, о Великом Прошлом, где жилось ярче, проще, сытнее. Вот и появился Хельмо. Светлый рыцарь, пусть слово это в Остраре не в ходу.

Как выяснилось, ему едва сравнялось двадцать; Янгреду в его двадцать пять разница пока казалась пропастью. Двадцать… время горячей головы и опрометчивого сердца. И никакого военного опыта, ну, разумеется, кроме местечковых дел. Зато характер. Уже сейчас Янгред видел: характера не занимать, и это ему на удивление нравилось. Понравилось, начиная с более чем эффектного появления с тряпкой, с пылающих щек и пристального взгляда. Кое-что еще и подкупило – готовность вот так, с ходу, восстанавливать союзников в правах. Правда, с каждой минутой Янгред все больше сомневался, что это удастся сделать, просто помахав монаршей бумагой и флагом.

Они опять стояли у ворот, а смешанный отряд – из шести огненных и восьми солнечных – ждал у подножья холма. Подъезжать не разрешили; Янгред и Хельмо даже спешились, стараясь всем видом показать миролюбие. Янгред, впрочем, уже знал: показывай не показывай – вряд ли поверят.

Хельмо казался спокойным, только рука, судорожно сжимавшая древко флага, выдавала тревогу. Тревожиться было отчего: ему в голову глядело дуло мушкета, торчавшее меж башенных «ласточек». Часовые, впрочем, стрелять не спешили – просто вели с воеводой пустопорожний спор по третьему кругу. Янгред понимал: он сводился к «Вы обязаны меня впустить» – «Наместник не дозволяет». Но здесь понимание заканчивалось: речь была беглой. Янгред куда лучше знал вышедший из имперского языка лунный диалект, мало отличный от солнечного в основах, но разнившийся деталями: протяжным произношением, пришептыванием, нагромождением учтивых форм. А то, что говорил Хельмо и что ему отвечали, напоминало недовольный птичий клекот.

– Сколько у вас воинов? – спросил Янгред, воспользовавшись тем, что часовые начали совещаться. – Может, вы все-таки могли бы войти силой, если мы не станем вмешиваться? Вы-то действуете от имени царя…

– Людей мало, – процедил сквозь зубы Хельмо. На огненном наречии он говорил чисто, разве что ошибался в ударениях, а паузы делал коротковатые, из-за чего слова сливались. – Пока. И едва ли удастся это поправить, если я начну с клинка, а не со слов. Этот город… скажем так, давно должен нам. Но это не те долги, которые надо выбивать.

Янгред задумался. Не то чтобы он удивился, но слово «мало» не сулило легкого похода. Одни боги знают, сколько острарцев готовы примкнуть к этому горе-герою, как бы не пришлось отвоевывать все своими силами. Брала досада: а ведь Хинсдро в письмах всячески избегал конкретных ответов на вопрос «Какой армией вы располагаете?». Не оттого ли, что ответ был «Никакой»? Но Хельмо теперь выглядел таким напряженным и огорченным, что Янгред сжалился, просто кивнул и ободрил его:

– Здраво. Тогда, может…

Закончить он не успел. Глаза Хельмо блеснули, он – надо сказать, довольно гордо – вздернул подбородок и снова позвал часовых. Старший, с серебряными нашивками на груди и плечах, откликнулся, облокотился на «ласточки». Хельмо заговорил с ним еще быстрее, еще горячее, чуть выше подняв флаг. Янгред прислушался. Поняв суть нового – весьма скверного – предложения, он не сдержался и вмешался:

– Вы с ума сошли!

Но Хельмо, не поведя и бровью, твердо, медленно закончил:

– Я готов войти безоружным и один, если необходимо. Я доверяю Инаде и ее наместнику так же, как государь, просящий помощи. Но недоразумение нужно срочно уладить. Поверьте, мне хватит одного разговора, меня должны здесь ждать.

Последовало новое шептание наверху: трое часовых пытались что-то решить. Наконец старший опять развернулся, огладил бороду, смерил Хельмо крайне неприветливым взглядом и ответил – тоже достаточно медленно, чтобы Янгред понял:

– Хорошо. Вы можете проехать. Без дружин.

Двое из трех часовых исчезли – видимо, начали спускаться, чтобы отворить ворота. Хельмо посмотрел на Янгреда и натянуто улыбнулся. Пальцы у него совсем побелели.

– Слава богу, я и на это не надеялся. Похоже, они очень напуганы и видят в вас захватчика, во мне – какого-нибудь Самозванца. Война уже пустила здесь корни… Беда.

Улыбка быстро сползла с его лица, необычные морщины на лбу прорезались четче. Янгред его понимал: впереди, если все действительно столь плохо, маячила перспектива убийства испуганной толпой, готовой броситься в ответ на любое неосторожное движение или слово. И на этот риск Хельмо только что согласился сам.

– Насколько я помню, – Янгред в мыслях восстановил политические карты, которые изучал перед походом, – Инада была до Вайго вольной? Вы ведь знаете?

– Верно. Мне ли не знать. – Хельмо потер лоб. – Но нас связывает много лет дружбы, поэтому я иду… – он, конечно, лукавил, – без страха. Иначе нельзя, Янгред. Я должен прочесть государев указ и объявить созыв ополчения или убедиться, что эта работа уже делается. И я хочу, чтобы ваши отряды все же отдохнули здесь хоть немного.

– Знаете… – Янгред говорил за себя, но не сомневался: офицеры бы его поддержали, – чем больше я смотрю вот на это лицо, – он кивнул на бородатого часового, даже не думающего сместить прицел, – тем меньше мне этого хочется. У вас… м-м-м… и на природе живописно. – Он невольно процитировал брата. – Речка, птички, цветочки…

Он увидел улыбку, от которой осекся: у Хельмо лучились, становились все более спокойными глаза. Он слушал внимательно, с эмоцией, которую Янгред не сразу прочел, а когда прочел, очень удивился. Благодарность? За что?

– У вас длинный путь позади, и вы наши союзники. Девиз Острары – «Солнце согреет всех»; многое у нас держится на доверии, а вот это, – он махнул вбок, явно пытаясь охватить лагерь, – вопиющее нарушение обычаев. Вас велено было принять. Я сомневаюсь, что с гонцом что-то случилось, в этих краях пока безопасно, значит, приказа просто ослушались. И, тем более, – Хельмо понизил голос и перешел на огненный язык, – я должен проверить ваши сведения о кораблях. Ну… – Он вслушался. С той стороны ворот звучали шаги. – Пожелайте мне удачи. Если не опасаетесь, подождите тут. Не давайте людям делать глупости, моя дружина беспокоится. Или… – Говоря, он уже сделал шаг вперед, потянул за собой коня. Тот нервно упирался. Его сложно было не понять.

– Если мои познания ардарского языка чего-то стоят, – прервал Янгред, который за время длинного монолога успел принять единственно верное в такой безумной ситуации решение, – ваше «вы» подразумевает не только почтительное обращение, но и двух и более человек. Мне же позволили проехать с вами, так?

Хельмо замер, глянул почти оторопело. Это задело, Янгред повторил вопрос тверже.

– Мне не хотелось бы оставлять кампанию без головы, – услышал он, прежде чем успел бы возмущенно уточнить: «А вы что думали, я вас брошу?»

– А мне хотелось бы сохранить обе наши головы, – уверил Янгред. – Ваша определенно имеет ценность. Мне-то ополчение никто не соберет.

За воротами отчетливо заскрежетало: отодвигали тяжелые засовы. Первый…

– Я с вашими людьми не справлюсь точно так же, – Хельмо опять дернул коня.

…Второй.

– У меня в случае чего мгновенно отыщется не один преемник, еще выбирать будете, – подначил Янгред, уже ведя следом свою лошадь.

– Да о чем вы, я не хочу никого выбирать! – слегка вспылил Хельмо, упрямо хмурясь. – Когда вы сказали «Поедем постучим», я думал, вы пошутили…

Он, похоже, говорил серьезно, не играл в храбреца. А ведь даже инрог посматривал на него со скепсисом, а на ворота – с опаской. Мог бы – спросил бы: «Свихнулся, хозяин?»

– Я не отпущу вас туда одного, – предупредил Янгред, медленно кладя вторую ладонь на рукоять меча. – И я не разбрасываюсь такими шутками. Просто подумайте еще о том, что в случае чего в вашей смерти обвинят меня. Вы верно сказали, мы союзники, а значит, в той или иной мере мне подобает… защищать вас? И вам придется это принять.

Хельмо вдруг усмехнулся, скорее устало, чем едко, и полюбопытствовал:

– Ну а вы-то в случае чего примете мою защиту? Или это выше вашего достоинства?

Это тоже отозвалось: что не запетушился как балованный юнец, не вздернул нос со словами «Мне не нужна ничья защита», что глянул так серьезно, будто ответ правда что-то решал. И Янгред без колебания кивнул:

– И защиту, и гостеприимство, и все, что угодно. Но только на равных.

Лязгнул третий засов. Хельмо облизнул побелевшие губы.

– Это звучит здраво. Что ж… тогда с богом?

Ворота уже скрипуче, нехотя отворялись; на синих створках сверкал перламутр. Янгред снова потянул лошадь за собой, и инрог Хельмо тоже наконец перестал упрямиться.

– С богами.

Пустой въездной двор окаймляли голубые одноэтажные здания, наверняка казармы. Едва Хельмо с Янгредом вступили в ворота, как створки начали закрываться – все столь же медленно, но будто бесповоротно. «Попались», – мелькнула унылая мысль. Перламутровые киты соприкоснулись лбами; проскрежетал с натугой задвигаемый засов – один из трех, нижний; толкали его, как оказалось, сразу четверо. Два других засова оставили незапертыми, что внушало некую надежду выбраться живыми. Или опасение, что трупы вышвырнут на дорогу достаточно скоро и часовые просто ленятся делать двойную работу.

– Мы едем на лобное место, где я зачитаю государев указ, – объяснил Янгреду Хельмо. – Это ближе к порту, в противоположной части города. И как раз…

«Проверим гостей». Но это он разумно опустил, начал громче повторять первую фразу, обращая ее уже к подошедшему часовому – крупному мужчине с яркими полосами проседи в черных волосах. Судя по красным нашивкам на уже привычном голубом кафтане, это был начальник, вроде башенного коменданта. Тот выслушал, кивнул и скрылся в ближней казарме. Скоро оттуда стали один за другим выходить стрельцы помоложе – все так же в голубом, в ослепительно начищенных, как для парада, сапогах. Их высыпало с дюжину, и они безмолвно выстроились шестерками по обе стороны от гостей. Янгред пригляделся: кольчуги под кафтанами были плотнее той, что носил Хельмо; у четверых – двух, что открывали шествие, и двух, что замыкали, – вместо бердышей и пистолетов были мушкеты. Вновь подошедший комендант потребовал у Хельмо сдать оружие, буркнул что-то, покосившись на Янгреда, – и под виноватым взглядом солнечного воеводы тот понял, что требование распространяется на обоих. Да… приятная будет прогулка. Стрельцы сомкнулись плотнее.

– Почетное сопровождение, – поморщился Хельмо, вновь садясь на коня.

– Полное вооружение, – желчно подхватил Янгред, следуя его примеру. – Не слышал, чтобы вы были так хорошо обмундированы, эти мушкеты совсем новые…

– Мы и не… – лаконично, но понятно отрезал Хельмо. Судя по виду, ему было крайне интересно, где наместник нашел деньги на все эти элементы устрашения. – Это при Вайго всего было много, а сейчас пришло в негодность. Дядя не успел закупить до войны. Мы и пули-то бережем, полагаемся больше на клинки.

Бородатый часовой что-то гаркнул с башни, комендант – с крыльца. По взмаху его руки Хельмо, Янгред и их молчаливый конвой двинулись в путь. Дула мушкетов не целились в спину, но Янгред их ощущал. Или это на него так смотрели? Он предпочел не задумываться и, отвлекаясь, стал озираться. Стоило хорошенько запомнить путь, все возможные укрытия – дворы, галереи, арки, канавы, подъемы на крыши. Да и архитектура оказалась живописной: голубые здания, украшенные фресками; высокие золоченые шпили; неизменные флюгеры в виде морских коньков, рыб, кораблей и чаек. На некоторых крышах были разбиты цветники и целые сады, окна пестрели розами и вьюнами. В жилых кварталах над головой замелькали арочные балкончики-мостики: они соединяли верхние этажи домов. Между балкончиками тянулись веревки, на которых что-то сушили. А еще всюду попадались фонтанчики в виде всевозможных морских гадов. Они прятались в самых неожиданных закутках.

Посматривая на Хельмо, Янгред видел: его лицо окаменело. Он и не думал любоваться видами, лишь, поджимая губы, глядел вперед. Так боялся? Или тоже строил планы отступления в случае… В случае чего?

– Все в порядке? – прошептал Янгред, скорее, чтобы напомнить: «Вы не одни».

– Да, конечно, – прозвучал тусклый голос. – Я готовлюсь.

К смерти, что ли? Ах нет, у него же есть здесь главная цель.

– Что вы скажете горожанам? – поинтересовался Янгред. – Это всегда сложно – поднимать на борьбу тех, кто не борется сам. Вы хорошо произносите речи?

Хельмо вздрогнул, повернулся, но посмотрел, будто не видя. У него, Янгред не мог не обратить внимания, были по-детски большие глаза, и пустота в них тревожила.

– Речи… – наконец затравленно повторил он, – никогда особо не пробовал. Что скажу? Правду, ничего больше у меня нет. Заодно и вы ее услышите.

Не сговариваясь, общались они на солнечном языке: иноземная речь могла разбудить в стрельцах больше подозрений. Янгред решил не мучить Хельмо дальше, слова явно давались ему тяжело. Правильнее было дождаться, пока он совладает с собой. К тому же кое-что в сопровождающей компании внезапно изменилось и отвлекло внимание.

Если поначалу горожане лишь провожали всадников и стрельцов взглядами, то теперь некоторые начали присоединяться к ним. Сзади уже двигалась толпа, преимущественно дети, но все больше появлялось и взрослых. Люди видели красное «царское» знамя, особенно яркое на фоне голубых холодных стен, видели юношу в «царском» же кафтане, видели необычного иноземца – и галдели, обмениваясь догадками, что происходит. Кто-то даже звал Хельмо по имени, махал – в основном, хорошо одетая молодежь, пытавшаяся пробиться ближе. Янгред ловил интонации, вроде не враждебные, а вот шепоток «Рыжий какой, глянь…» звучал более встревоженно. Когда какой-то мальчишка из толпы догнал его лошадь, Янгред приветливо наклонился, протянул руку, но ребенок сразу отпрянул.

К Хельмо пробились два молодых воина. Это не были стрельцы; судя по скромному обмундированию и отсутствию голубых деталей, скорее, чья-то личная стража. Хельмо узнал их, заулыбался. Они заговорили, опять слишком быстро, чтобы Янгред понял, потом еще понизили голоса. Янгред отвернулся и снова глянул вперед. Улицы расширились, на площадях запестрели рынки. Подкрался шлейф «приморских» запахов: соленая вода, пряности, кофе, скот, благовония, порох. До порта явно было недалеко.

– Все чуть лучше, чем я думал, – тихо сказал Хельмо, окликнув Янгреда. Теперь он использовал огненное наречие, а его знакомые, повинуясь сердитым жестам стрельцов, уходили. – Гонец был, разговоры об ополчении идут…

– Славно, – неопределенно отозвался Янгред, чувствуя: это не все.

– …но не так широко, приказ не зачитывался, то есть речь сказать придется, – Хельмо натянуто улыбнулся.

– Почему не зачитывался? – уточнил Янгред. – Разве не обязанность наместников доносить до народа волю царя?

– Наместник Ка́рсо Буйноголовый… – Хельмо вздохнул, понизил голос, – у него что-то стряслось, мне начали говорить о беде, – он покосился на ближнего стрельца, – да закончить не успели, сами видели. Поймем на месте: наше появление вряд ли останется без внимания. Кто-то точно уже несет весть Карсо, он прост нравом, дружен со всеми оборванцами, все от них узнает. Скоро мы его увидим. – Он все же слегка улыбнулся. – И, кстати, думаю, он вам понравится. Очень добрый и… живой, что ли?

– Судя по прозвищу, вероятно! – Янгред улыбнулся в ответ. – Обязательно выражу восхищение чистотой этих, – он кивнул на стрельцов, – сапог. И гостеприимством.

Хельмо потупился, разгадав упрек, но потом все же усмехнулся. Янгред подмигнул ему, а вот внутренний голос, увы, так бодро настроен не был. Пальцы все крепче сжимали поводья, на поясе все острее не хватало меча. Что-то ненастоящее витало в воздухе – ясном, прогретом, сладком. Что-то фальшивое грохотало в стройной поступи. Что-то давило со всех сторон, черной гнилью расползаясь по голубым стенам и пестрым фрескам, но что?

Он не понимал. И это непонимание тревожило даже больше, чем безоружность.

3. Вдовье горе

Он увидел их издали – ладные корабли из темного дерева, с темными же парусами – синими, серыми, багровыми. Но не по парусам и не по древесине он их узнал, а по носовым фигурам – посеребренным волкам с глазами-корундами, золоченым крысам, ряженным в жемчуга. Пиратская Вольница. Пиратская Вольница и правда зачем-то прислала Карсо свои силы, если, конечно, может прислать силы страна, которой нет.

О тех землях – скопище островов, зовущемся чужеродно и рычаще, «Гара-Гола» – Хельмо знал мало. Находились они на другом конце мира, дружить с Острарой никогда не рвались. Вроде люди поселились там три сотни лет назад, после каких-то волнений в Цветочных краях; вроде были это сплошь изгнанные графы, бароны и прочие правители, да все одичали, обозлились, выстроили диковинные суда, работающие не на ветре, а на огне, – и ударились в морские бои. Составляли Вольницу три не то ордена, не то гильдии: Соколы, Крысы да Волки. Если первые, как правило, нанимались служить в страны со слабым флотом, то вторые и третьи предпочитали разбой: Крысы за звонкую монету, Волки – из принципа и ража. Что Крысы и Волки забыли здесь?.. Ладони похолодели, но Хельмо быстро успокоил себя: это же Инада, с ней в вольные времена у пиратов имелись связи. Они приходили сюда на зимовку, здесь были их притоны, рабские рынки, таверны, тайные пещеры-сокровищницы, храмы, где они могли помолиться своим богам – Рыжей Судьбе, Королю Кошмаров, Слепому Судье… Но ведь это в прошлом. Вайго присоединил город. Ничего не запретил, кроме кровавых жертвоприношений и торговли детьми, но дал понять: не рады тут пиратам, не повесят, но и не поцелуют. Вайго был лих, да только равных себе по лихости не любил.

Шелковых наемников прибыло меньше, но их корабли Хельмо тоже опознал – по красным носовым фонарям и парусам, поблескивающим серебром. Боже… они даже не пытаются скрываться, просто пришвартовались и, возможно, наблюдают за ним прямо сейчас. Но не атакуют? Он задумался. Переглянулся с Янгредом, тот вопросительно поднял брови. Скорее всего, опять пытался выяснить: «Это для вас нормально, такие гости?» Хельмо пожал плечами. Нет… не надо нагнетать, пока он не пообщается с Карсо.

Лобное место выступало над портовой площадью. Оно было обнесено заграждением из золотистого шпата; камни, расходясь лучами, образовывали солнце. Округлый центр и был возвышением; там сияло второе «светило» – подвешенный на крепких опорах, отлитый из желтого металла священный набат. Не доезжая пары десятков шагов, Хельмо начал спешиваться. При мысли, что придется подняться, привлечь всеобщее внимание, заговорить, опять бросило в дрожь. Мелькнуло опасение: «Вот тут-то пираты меня и застрелят». Янгред будто прочел его мысли, спросил предупредительно:

– Я могу вас сопровождать? На вас лица что-то нет…

Стало неловко, но каким мучительным был соблазн кивнуть. Может, хоть блистательная фигура рядом придаст речи весомости? Немое: «Вот они, союзники. Вот кто нас спасет. Записывайтесь в отряды!» И Хельмо прошептал одними губами: «Пожалуйста».

Площадь бурлила: лепились друг к другу косые лавчонки и пестрые навесы, и фонтан в виде скопища угрей, стремящихся к небу, – у него многие спасались от жары. Поблизости высился белокаменный, с лазурными куполами храм, на ступенях которого сидели старухи и юродивые. Никто не обращал на Хельмо внимания, а конвой не спешил помогать его привлечь. Сгрудившись, стрельцы как ни в чем не бывало заговорили, загоготали. Хельмо окликнул ближайшего, с мушкетом, но тот словно не слышал. «Разбирайся как знаешь». Это явно был вызов, но Хельмо не стал его принимать: себе дороже тратить время на склоки. Привязав Илги и развернувшись, он пошел к лобному месту; Янгред последовал его примеру. Никто не остановил их – уже неплохо.

Молот, скорее всего, хранился у священников или у наряда караульных – по крайней мере, рядом с набатом не было ничего похожего. Хельмо пару раз крикнул: «Люди! Народ Инады! У меня указ!», но услышала его лишь притащившаяся за занятным зрелищем толпа из соседних кварталов. Здешние же горожане продолжали сновать туда-сюда: торговались, поругивались, кто-то как раз поймал за ухо воришку, потянувшегося к чужому кошельку. Хорошо бы выстрелить в воздух, да только оружия не было.

Хельмо чувствовал пока не раздражение – недоумение. Никто ни намеком не предупредил его на выезде, что в Инаде ополчение не ждут. Как вообще заявить о полномочиях, где Карсо? Можно только вообразить, что думает Янгред: ничего не подготовлено, не организовано, все через… через лошадиный круп! Кулаки невольно сжались. Нет, нет, нет… он ничего не испортит.

– ИНАДЦЫ! – взревел Хельмо громче и ударил по набату. Хотел кулаком, но в последний момент разжал, побоялся богохульства, и удар потонул в площадном шуме. На рассеченных фалангах пальцев выступила кровь.

– Почем рыба? – орал кто-то, тыча в разложенные на подтаивающем льду тушки.

– Я тебе, я тебе! – честили воришку у одежной лавки.

– Пойдемте плавнем! – зазывали друг друга гуляки, вываливаясь из винодельни.

Хельмо глубоко вздохнул, замахнулся повторно, но услышал:

– Позвольте, я помогу, это я умею.

Ответить он не успел: Янгред ударил в набат. Даже не замахивался: наверное, тоже опасался, что обвинят в святотатстве, но все равно удар металла о металл прозвучал даже зычнее, чем Хельмо ожидал, – грохнул, раскатился в знойном воздухе. Ослепительно сверкнуло солнце – оно как раз отразилось в золотом круге. Хельмо схватил Янгреда за руку, чтобы как можно меньше людей заметило, как язычник прикоснулся к солнечному символу. Стало так тихо, что было слышно: под крышей ближнего дома возится в гнезде голубь. Воришку выпустили, пьяницы замолкли, юродивые – даже калеки – начали вставать. Одна за другой к лобному месту поворачивались головы.

Хельмо осознал, что еще держит Янгреда за кисть, поймал усмешку вкупе с очередным приподнятием бровей и торопливо отпустил. Стало еще более неловко, захотелось даже извиниться, но эту глупость нужно было скорее отбросить. И он отбросил – улыбнулся, шепнул: «Спасибо» и, крепче сжав флаг, шагнул вперед. На него смотрели в ожидании, и отчего-то под этими взглядами рука, потянувшаяся за пазуху, замерла. Нет… не нужно по бумаге.

– Инадцы, – повторил он громко, но ровно, зная: теперь-то его слова ловят, а не выбрасывают небрежно под ноги. – Инадцы, я прибыл от царя Хинсдро, прибыл с дурной вестью. В Остраре началась война.

Мало кого могло бы это удивить. Ну не глухие же отшельники здесь жили, знали, что Самозванка уже на северо-западных берегах. Но может, так действует любая изреченная правда: бьет оглушительно, как закованный в металл кулак по набату. Тишина вроде не могла стать гуще, но стала, и несколько отдельных горестных возгласов – женских и детских – взрезали ее ножами.

– Вы вряд ли рады мне и, похоже, меня не ждали, – продолжил Хельмо, скользя по толпе взглядом: как вытягиваются лица, потупляются некоторые головы, разбегаются шепотки. – Но я здесь, чтобы не оставлять вас в неведении и… – потребовалось промедление, – просить помощи. Первое ополчение, все лучшие воины, уже защищают Острару. Их берут измором, их калечат и пожирают… – говорить этого он не хотел, но должен был и сразу, кожей, почувствовал холод чужого страха. – Их сил хватит еще на некоторое время. Но чем дальше продвинется Самозванка, тем сложнее будет. Пора готовиться к обороне, собирать второе ополчение, и мы уже начали делать это, начали по всем храбрым землям… – он понял, что частит, перевел дух, опять оглядел толпу и добавил то, что, как он надеялся, воодушевит ее: – Впрочем, мы будем биться не одни. У нас есть друзья.

Рука еще кровоточила, когда Хельмо положил ее на плечо Янгреда. Тот, прежде глядевший вниз, тоже посмотрел на толпу и слабо, заледенело улыбнулся. Наверное, ему было неуютно. Наверное, он привык к своему лихому народу, всегда готовому драться. Здесь же… здесь он не мог не заметить ужас, выглядывающий из каждой пары глаз. Янгред ничего не сказал, только, приложив ладонь к груди, слегка поклонился, и солнце заблестело в его наплечниках, запуталось в волосах. Это было величественно; люди, кажется, впечатлились, потому что опять воздух зазвенел шепотками.

– А они-то нас не захватят? – выкрикнул вдруг кто-то из гущи людей у фонтана, и людское море загудело. А правда?

– А поживем – увидим! – в тон ему, так же дерзко ответил за Хельмо Янгред, и неожиданно это встретили целой россыпью смешков.

– Если не верить союзникам, кому верить? – Хельмо сказал это громко, подняв руку в призыве замолчать, после чего продолжил: – Но это не ваша, поверьте, не ваша забота: я возглавлю ополчение и только мне вести вперед это пламя. Вас тронут, только если тронут меня. И касается это… любой дурной воли. Клянусь.

Он чувствовал себя странно: будто его охватывает невидимое пламя. Может, у него горело лицо, может, просто он наконец упарился, а может, Янгред смотрел с таким вниманием, что становилось жарко. Хельмо облизнул губы. Было немного дурно, но он собрался и продолжил о более насущном: о том, где и как можно будет записаться в ополчение; о направлениях, в которых Самозванка еще не преуспела; о защите столицы, к которой обязательно нужно будет вернуться. Его слушали, не перебивая. Дядю он старался не упоминать: понимал, что обязательно услышит что-то вроде: «А где сам царь? Прячется?» Пойдут за ним, за Хельмо… значит, ему и сулить, и утешать, и ободрять. Закончил он тихо, просто, понимая: ничего не выдумать лучше:

– Не пойдете – что ж. Мы не просто потеряем свои дома. Не просто будем убиты, ограблены, съедены на кровавых пирах. Мы будем стерты как народ. Небесная луна лишь отражает свет солнца, а на земле станет наоборот. Я этого не хочу.

Хельмо замолк. Тишина надвинулась, стала еще пронзительнее, но наконец раздались хлопки, все чаще и чаще. Они сопровождались криками; некоторые в толпе склонялись, другие напирали на них, чтобы подобраться ближе и о чем-то спросить. Гвалта, не разделяемого на отдельные фразы, было много. Но один голос, словно колокольчик, вдруг вырвался из гулкой пелены и заставил замолчать все прочие:

– Чудесно! Пропустите, пропустите меня, мои люди! Не видите, кто идет?

Это воскликнула женщина в ближних рядах – она и захлопала первой. Разумеется, Хельмо сразу ее узнал, и сердце опять екнуло, но иначе. Он облегченно улыбнулся.

С ней была стража, но не стрелецкая, вместо молодцов в голубом – быстрые сероглазые люди в черной кисее и золоте, в плотной чешуе и остроконечных шлемах, сплошь длинноволосые. Выходцы из Шелковых пустынь, такие же, как та, кого они сопровождали.

– Какая речь, мой юный друг! – повторила женщина и грациозно, величественно скользнула вперед. – Каким ты стал взрослым!

Янгред с любопытством, пожалуй, бесцеремонным, на нее уставился, но Хельмо сложно было его не понять. Как может не поразить такая дикая, точеная красота?

– Имшин Велеречивая… – выдохнул он и тихо пояснил Янгреду: – Это супруга наместника Карсо.

Она почти летела, а пред ней расступались. Одета она была в синюю хламиду, шитую перламутром, но Хельмо знал: под этим нарядом, как обычно, полупрозрачные шаровары и открытый лиф, а пупок проколот. Волосы, тяжелые, черные, гладкие, трепетали на ветру. Мерцающий взгляд раскосых серых глаз еще острее делала красная подводка; лицо – свежее, золотисто-смуглое – могло бы принадлежать деве. Мало кто угадал бы истинный возраст этой чарующей женщины, у которой росли два сына, рожденных в один год с Тсино. Хельмо никогда и не пытался, помнил ее вечно юной.

– Ты все же здесь! – проговорила она, подступив. – Что ж, добро пожаловать.

Хельмо поклонился, но Имшин тут же рассмеялась и подцепила его подбородок тонкой, унизанной звенящими браслетами рукой. Жест был нежным, хотя багровые коготки и впились в кожу. По пальцам тянулся черненый рисунок: волны, линии, а обильнее всего – обережные треугольники, символ чужого божества.

– Государеву племяннику негоже склоняться перед супругой городского головы, милый, – строго сказала она, и Хельмо почувствовал, как заливается краской.

– Мужчине подобает поклониться красивой женщине, Имшин.

Украдкой он заметил, как нахмурился Янгред, как шевельнулись его губы, повторяя: «Государев племянник?» Запоздало Хельмо осознал, что не сообщил союзникам таких подробностей, представился лишь воеводой, побоялся заискивания… Он вообще не любил дуть щеки, не считал важным родство с царем. А еще, что таить, постеснялся раскрывать положение при дворе, когда опростоволосился перед блистательным, гордым, взвешивающим каждое слово Янгредом – простым офицером.

– А ты, похоже, знаменитый рыцарь счастливой звезды, Огненный Янгред… – продолжила Имшин. – Не думала, что увижу тебя воочию.

Она смотрела с таким же цепким любопытством, как он на нее. Глаза встретились, губы изогнулись в одинаково прохладных улыбках. Это читалось: Имшин встревожена присутствием иноземца, пусть и не скажет об этом из расположения к Хельмо. Янгред же… скорее всего, он насторожился, услышав свое имя. Не кланяясь, он ровно спросил:

– Я столь приметен среди других офицеров Свергенхайма?

Глаза Имшин блеснули. Разговор напоминал поединок.

– Ты один из немногих, кто покинул его и прославился. И также, – она помедлила, – один из немногих, столь похожих на его покойного короля, точно… плоть от плоти его?

Теперь опешил Хельмо, метнул на Янгреда взгляд и заметил смущение. Тот, похоже, понял подтекст: сжал губы, опять обратился в ледяную статую. Мог ли «простой офицер» быть… принцем? И ведь тоже не признался! А похоже, еще Цзуго что-то такое заметил! Хельмо облизнул губы и почти тут же осознал: не обижается. С чего обижаться, если у обоих по мешку секретов за плечами? Имшин тем временем, решив, видимо, оставить в покое тайны чужой крови, снова обратилась к нему:

– Я рада, что ты здесь. Рада, что государь в добром здравии. И… – вздохнув, она опять глянула на Янгреда, – рада, что ты обзавелся союзниками. У тебя сейчас трудное время.

– У нас, – робко поправил он. Что-то его встревожило.

– У нас, – нехотя повторила она, замолкла, и пришлось самому перейти к сложному, неприятному, но неминуемому:

– Почему вы не пустили, – Хельмо кивнул на Янгреда, – их? Они стоят под стенами несколько дней. Мне доложили, что гонец был, предупреждал. И… – вопрос о кораблях он пока опустил, спросил главное, от чего и теперь тревожно щемило в ребрах: – Где наш славный Карсо, неужели еще спит? Почему ты встречаешь меня, а не он?

Вопросы упали камнями, тяжело и звучно. Хельмо опять попытался улыбнуться, не зная зачем, – не облегчит улыбка дурной ответ. Не вышло; наверное, лицо, скорее, покривилось. Такая же судорога исказила черты Имшин. Не отвечая, она медленно подняла к глазам Хельмо левую руку, провела ею вправо-влево. Тоненькое деревянное колечко на среднем пальце было черным как уголь.

– О Господи, – прошептал Хельмо, едва не отпрянув. Все стало ясно. – Нет, нет…

– А они, – отозвалась Имшин, другой рукой поведя в сторону моря и кораблей, – прибыли проводить его и поддержать меня. Говорю на случай, если они тебя напугали.

Хельмо молчал. Колени предательски подрагивали, горло сдавило. Он сглотнул.

– Что случилось? – поинтересовался Янгред хмуро, и Имшин, видимо, сжалившись над потрясенным Хельмо, пояснила сама:

– Это венчальное кольцо, Огненный Янгред, светлое, из орехового дерева… было светлым. Пока не умер мой супруг. Это произошло две седьмицы назад.

Немало стоили ей слова. Она опустила голову, сжала зубы так, что заходили желваки, нервно оправила волосы, звякнув сережками. Ресницы дрогнули, потом сомкнулись веки – тоже закрашенные алым, напоминающие рыбок. Было похоже, что Имшин с трудом сдерживает то ли слезы, то ли крик.

– Мне очень жаль… – все, на что Хельмо хватило. «Как не вовремя» – чуть не сорвалось с языка, но это он удержал. Имшин грустно кивнула.

– Мы не думали, что это случится, да еще так нелепо. Его одолела лихорадка, он долго боролся и даже переносил на ногах, продолжал трудиться… – Она потерла лоб. – Ты же помнишь, каким грязным был раньше этот город; знаешь, какие тут свирепствуют ветра и как любят все пить из этих гадких фонтанов, хоть мы и запрещаем. Мы болеем каждый раз, как приходит Зеленая Сестрица, и неоднократно, всем чем можно, разносим заразу, и вот… Карсо нет. Многие подавлены и напуганы. Городом управляю пока я.

Хельмо покачал головой. Принять весть он еще не мог, сказал, будто это что-то меняло:

– Но об этом не сообщили в столицу… – он запоздало понял, что звучит это как упрек. Имшин оправдываться не стала.

– Хельмо, мы едва-едва оправились. Вести ныне идут неважно, и я не решилась послать их. Если перехватит Самозванка, если узнает, как мы стали беззащитны, если придет… – Имшин всплеснула руками. Она все сильнее начинала волноваться. – Ох, Хельмо… Я же не воин! И если бы не славные друзья… – Она опять обернулась на корабли.

– Не знал, что Карсо успел так… тесно подружиться опять с пиратами. – Хельмо мысленно пересчитал «крысиные» и «волчьи» корабли, прикидывая, сколько их еще может стоять в дальних бухтах.

– Не вижу ничего дурного в пиратах, – довольно холодно возразила Имшин и посмотрела теперь на шелковые корабли. – Да и многие мои прежние соотечественники наняли их просто как охрану, чтобы пересечь море. Не все пустынники – воины.

– Да, помню… – Хельмо, поколебался и уточнил: – А когда они уйдут?

Имшин ужалила его взглядом. Он пожалел о вопросе.

– Странно слышать подобное от коренного острарца, в крови которого уважение к законам гостеприимства. Они нам не мешают, они даже привезли мне подарки…

– А вот эти гости остались под стенами, – все же решился повторить Хельмо, кивнув на молчащего, о чем-то задумавшегося Янгреда. Ссориться он не хотел, поэтому мирно, полушутливо уточнил: – Тебя извиняет то, что ты все же не коренная острарка?

Имшин улыбнулась, невесело, но и без желчи. Опять посмотрела на Янгреда и, окликнув его, проговорила:

– Посмотри, он стыдит меня, словно девочку. Но я не в обиде. Поймите правильно оба: я боялась многого. Что горожане, которым не ясна обстановка в стране, перепугаются; что мы не справимся с таким количеством… вас, что вы заболеете, напившись из наших фонтанов, с которыми, как я уже говорила, беда… и, в конце концов, что вы – не вы.

– Понимаю, – уверил Янгред. Хельмо сейчас смотрел, в основном, на него и видел то, что и при знакомстве: лед. Он все же был задет, как ни пытался это смягчить. Тем не менее, помедлив совсем чуть-чуть, он прибавил: – И даже поддерживаю, это разумно в военное время.

– Но, конечно, так нельзя, – твердо продолжила Имшин и улыбнулась теплее. – Прости меня. Твои люди, самые уставшие, могут перебраться на постой. У нас всегда пустует часть казарм, прежней армии ведь давно нет. К тому же, не думаю, что это займет много времени. – Она бросила рассеянный взгляд на стоявших перед лобным местом шелковых. – Вы ведь, если я не ошибаюсь, скоро собираетесь в путь.

– Не займет… – так же рассеянно пробормотал Янгред. – Спасибо за щедрое приглашение. Пожалуй, я его приму.

Имшин оживилась. Кажется, она правда чувствовала вину и теперь радовалась.

– Скажи, сколько солдат придет к нам? Нужно же подготовить им кров.

– Четыре сотни… – медленно, что-то считая в уме, сказал Янгред, – разместятся?

– Вполне! – Она продолжала внимательно на него смотреть. – А командующие? Я могла бы предоставить вам покои в нашем… моем Голубом замке. Это честь – принимать вас. Я даже почтила бы это пиром, пусть и горюю по Карсо… – Снова губы дрогнули в слабой улыбке, она перевела взгляд на Хельмо. – А ты что скажешь, милый? Это ведь касается вас обоих, тем более тебя я давно не видела.

Хельмо поймал взгляд Янгреда – и «Да» не слетело с губ. Он сам скучал по жене Карсо, по ее чудным мальчишкам, чьей любимой забавой было заклинать змей, и все же… в приглашении многое виделось неправильным – прежде всего, то, что заночевать в тепле удастся далеко не всем. Несколько сот наемников, а остальные? Конечно, он не сердился, опасения и некоторая прижимистость Имшин были понятны, и все же.

– Ты очень добра, – покачал головой он. – Но, думается мне, место командиров с теми, кто будет ночевать без крыши и очага.

Янгред одобрительно кивнул, даже хлопнул его по плечу. Имшин, наоборот, огорчилась.

– Жаль. Мне… нам всем… так грустно без Карсо. И вообще, я тоскую по былому… – Она взяла Хельмо за руку, кончиком пальца начала водить по линиям на ладони. – Помнишь, как я тебе гадала? Разучилась, все забыла… а тоскую.

Он опять потупился, стал колебаться – все же какая она была красивая, какая родная. Часто он видел ее в Ас-Кованте в детстве; часто слышал ее звонкий хохот на пирах. Как головокружительно она там танцевала, не стыдясь поражать всех обнаженной полоской живота и стройными ногами, как обтирала ему, Хельмо, окровавленное лицо после пары неудачных детских драк и как хотелось утешить ее сейчас – погасшую, потерянную. Но, увы, приехал он не ради этого. И, увы, приглашения в гости стоило скорее оставить позади.

– Я навещу тебя, если успею, – мягко, но непреклонно отозвался он. – Позже. Мы едва встретились с союзниками, у нас ничего не оговорено, много дел. И также многое не оговорено у нас с тобой, ты ведь понимаешь? Учитывая, что получила дядино письмо.

– Не совсем. – Она отступила, оправила широкие рукава и спрятала в них руки, точно вдруг озябла. Похоже, обиделась, но спорить более не решилась. – Что, Хельмо?

– Скажи, Имшин. – Голос дрогнул, но он овладел собой, поднял глаза и прямо спросил: – Сколько ратников ты предоставишь в ополчение при таких обстоятельствах? Городские воеводы смогут уменьшить дружины и направить часть людей ко мне? А что со стрелецкими отрядами? Может, Карсо успел начать хоть что-то?

Об ответе – как и о том, что грянет дальше, – он догадывался, поэтому не дрогнул, когда Имшин недоуменно, испуганно глянула ему в лицо. Какое-то время она молчала, кусая пухлые капризные губы, но наконец, кашлянув, заговорила:

– Я понимаю… правда. Но для начала ты ответь, что без части воинства будем делать мы, если придет Самозванка? Кто защитит нас от людоедов при таких обстоятельствах? – Последнее она повторила его тоном. – Карсо во всем этом хотя бы разбирался. А я…

– Имшин. – Хельмо все же немного растерялся. Казалось, она готова броситься.

– Ответь. Сейчас же. О чем думает твой… наш царь? – Имшин, расправляя вновь плечи, подступила ближе. Взгляд ее жег. – А ты?! Я так рассчитывала на милосердие…

Она все крутила вдовье кольцо на пальце, глаза горели серебром. Расстроенная, рассерженная, напуганная… Хельмо понурился, проклиная все на свете. Возможно, торг не стоило затевать сейчас, «с порога», но поздно. В конце концов, лучше сразу, чем непонятно когда и непонятно как. В конце концов, она – родная.

– Ну и что же? – наседала Имшин. Хельмо молчал, понимая: с этой бедой он один. Янгред, судя по виду, жалел его, но вмешиваться не собирался. Себе дороже: внутренние дрязги союзников его не касались, могли, скорее, выйти боком, а уж с женщинами…

– Имшин, – наконец начал Хельмо. Он знал: следующие слова прозвучат высокопарно и бездушно, но других не было. – Нужно защитить столицу. Неприятель идет к ней, это его основная цель. Если падет сердце страны, за приходом Самозванки сюда дело не станет. Но пока все иначе: ваши земли окраинные, флот не задействован. Мы прогоним врагов раньше.

– Сердце. – Имшин скривилась. – Каждый город – разве не маленькое сердце? Твое сердце… разве не так же оно уязвимо для пуль и клинков, как сердце царя? А мое? Тебе его не жаль? Оно и так кровит.

Янгред усмехнулся. Имшин это заметила, судя по тому, как нахмурилась, и бросила:

– Да-да, Огненный, мы говорим красивые речи о грязном. Но это, скорее, печально, чем смешно. – Снова она посмотрела на Хельмо и мрачно, но уже твердо продолжила. – Впрочем, я знаю: ты лишь выполняешь долг. Столица – край господ, все прочее – край слуг. И я – тоже слуга. Бери все, что пожелаешь, бери.

Она будто обрушивала хлесткие оплеухи. Больше всего Хельмо хотелось сдаться, сказать Янгреду: «Вернемся позже» – а потом… потом что? Он не знал. Он не сможет уйти без подкрепления; он рассчитывал на этот город, с вольных времен полный ловких, храбрых, не пренебрегающих оружием людей. Здесь жили потомки кочевников, пришедших с Карсо; остепенившиеся пираты и разбойники; почти всякий богач имел хотя бы небольшой отряд. Что сделать? Пожалеть? Уступить бедной вдове, боящейся за себя и свою вотчину, мол, «Пусть со мной уходят лишь те, кто сам захочет»? А если не захочет никто?

– Ты не права. Мне тоже дорога Инада… – начал он и осекся, не зная, чем продолжить. – Имшин… я не господин, а вы не слуги; я не прошу и тем более не приказываю. Я умоляю. – Он окинул взглядом толпу перед лобным местом. Ее оттеснили пустынники; она поредела, но не рассосалась полностью. – Не надейся на спокойную жизнь в случае, если убьют дядю, меня, перебьют наши войска. Не дав людей, ты, скорее всего, просто отсрочишь свою гибель, спасешь что-то сейчас, но лишишься потом. Подумай об этом.

Теперь потупилась она. Глаза блестели, в них, кажется, вскипали слезы. В конце концов Имшин пришлось вытереть их – и красная подводка превратилась в грязные косые росчерки. Даже это не испортило ее лица. Хельмо не сводил с него взгляда. Желание отступиться усиливалось, слова заканчивались, оставалось только повторить:

– Подумай. Пожалуйста. Я буду тебе защитником, если ты поддержишь меня.

Янгред все не вмешивался. Покосившись на него, Хельмо так и не прочел на лице ни единого чувства. Как бы действовал он, чем бы ободрял? Скорее всего… да полно, скорее всего, его призывная речь заразила бы толпу сразу; скорее всего, ни у кого, включая наместницу, не осталось бы сомнения: война будет выиграна, и блестяще. Но он был здесь чужим. Он молчал, не пытаясь выпятить грудь, и просто наблюдал. Хотелось послать ему хотя бы умоляющий взгляд, но это было бы глупо. Хельмо даже разозлился на себя: знакомы один день, нет, меньше дня, почти равны по возрасту, совершенно равны по статусу… а он уже чуть что тянется за поддержкой, как к какой-то мамке-няньке.

– Хельмо, – голос Имшин, полный горечи, заставил его отбросить эти мысли. – Бедный мой маленький Хельмо. Все-таки удивительно, как же ты возмужал.

Она уже подняла глаза, снова слабо, грустно заулыбалась. Руки ее дрожали. Хельмо не нашелся с ответом; с языка просилось только «Прости». Он покачал головой:

– Не так я себе это представлял.

– Я надеюсь, – заговорила она чуть спокойнее, – ты хотя бы дашь нам с… немногими, на кого я могу сейчас полагаться, время. Мы обсудим, как можем перераспределить силы в обороне города; разошлем гонцов по окрестностям. Принуждать я никого не стану, но думаю, твои героические трели, – она тихо усмехнулась, – некоторых уже воодушевили. Я…

– Пять сотен, – глухо, но непреклонно оборвал Хельмо. Это был последний виток его выдержки.

– Что? – Имшин прищурилась.

– Это большой город, – он очень старался не отводить глаз. – От тебя мы рассчитываем хотя бы на пять сотен. И две сотни с окрестностей. Это… самое маленькое число, какое я могу назвать. Будь обстоятельства иными, просил бы больше.

– Ох, Хельмо. – Имшин покачала головой. Было видно, что она расстроилась еще сильнее. – Хельмо, мы ведь давно стали мирными, у нас здесь одни торговцы, рыбаки, художники, музыканты, священники… женщин больше, чем мужчин…

– Я понимаю. И не прошу тебя отправлять кого попало. Просто постарайся…

– Мы с боярами все обсудим, и я подумаю. – На этот раз она, явно не в силах больше сдерживать чувства, даже махнула рукой, зазвенела браслетами. – Подумаю, Хельмо, слышишь? Но ничего пока не обещаю! Какие-то люди… какие-то – да, будут. Я все сказала.

Она побледнела за время разговора, сжалась, еще и обхватила себя руками за плечи. Но Хельмо ее понимал: его и самого поколачивало, несмотря на жару. Он запустил пальцы в волосы, стиснул их, делая себе больно, отвел назад… Полегчало, прояснился рассудок. Он понял: заканчивать нужно сейчас. Он и так вытребовал все, что мог.

– Я благодарю тебя от всего сердца и, конечно же, соболезную. – Он поклонился, намного ниже, чем при встрече. – У вас два дня, союзники за это время отдохнут.

Больше Имшин не коснулась его лица, не пожурила – осталась непреклонно возвышаться, принимая поклон. Верила ли она обещанию о защите? О чем думала? Лицо ее снова стало ласковым, но во взгляде сквозила болезненная отрешенность.

– В таком случае мне пора. И вас, думаю, тоже ждут хлопоты. Прощайте.

– Скорее, «до встречи», надеюсь, мы еще увидимся так или иначе… – начал было Хельмо, но поранился об очередную горькую усмешку.

– Никогда не знаешь, успеешь ли попрощаться. Карсо вот умер, пока я была на совете… не у его постели я встретила эту кончину.

– Как я буду скучать по его буйствам, по его смеху, – тихо произнес Хельмо то, что теперь грызло его. Он уже сожалел об отказе пожить в Голубом Замке, расставание на таком надрыве казалось ему неправильным, и он цеплялся за что мог: – Помнишь, как он выходил один на медведя и побеждал? А помнишь…

– Я многое помню, – сухо откликнулась Имшин. Было ясно: она передумала бередить вдовьи раны нежными воспоминаниями, по крайней мере, более не станет делить их с Хельмо. – И одно, знаешь ли, сейчас примиряет меня с тобой: Карсо был бы на твоей стороне. По крайней мере, пока не увидел бы первые трупы своих воевод. А может, и потом. Мне сложнее.

– Я… – начал Хельмо, но она уже сделала шаг назад.

– Будь покоен, оправдания мне не нужны. Иди, отдыхай… – Опять она метнула взгляд на Янгреда. – И будь добрее к ним, все же они – пока твоя основная сила. Прощайте.

Повторив это, она сошла к безмолвной страже – и вскоре все они направились прочь. Янгред проводил маленький отряд глазами, потом перевел взгляд на Хельмо, открыл рот, но промолчал. Скорее всего, увидел печаль и раскаяние, с которыми тот не мог совладать. Скорее всего, не знал, что с этим делать. Хельмо не знал и сам и, пытаясь завести хоть какой-то разговор, коротко объяснил:

– Карсо Буйноголовый был из присягнувших Вайго кочевников, а жену взял из Шелковых земель. Священники не одобрили этого, у нас запрещены браки между людьми разных вер. Но царь союз благословил, и пришлось им уступить. Вайго вообще любил иноземцев, дружил даже с некоторыми людоедами. Он был вспыльчив, но уважал храбрых врагов, храбрых друзей – и того больше. Карсо был и вовсе первый друг…

Второй. Но об этом союзникам знать вообще не обязательно. Янгред равнодушно кивнул: похоже, о чем-то размышлял. Хельмо не удержался, закусил губу и спросил, хотя понимал, как глупо это прозвучит:

– Я был жесток, да?

Янгред очнулся, глянул удивленно и без промедления возразил:

– Вы были разумны, так или иначе. Войска не собрать словами «Приходи сражаться, если хочешь, а не хочешь – не приходи». Стратегически Инада вряд ли будет важна Самозванке, далеко лежит. Разве что лунные и правда задействуют суда… но таких планов вроде бы пока нет, мы бы знали, и мы их не пропустим. Так что эту овцу стоит обстричь.

– Овцу. – Хельмо невольно улыбнулся, потом спохватился. – У вас разве есть овцы?

– Нет. – Янгред мотнул головой. – Как вы помните, у нас вообще мало живых тварей. Но мы видим овец со стены, в ваших приграничьях. Симпатичные существа…

– Куда приятнее нас, – вздохнул Хельмо, потер веки и постарался взбодриться. – Ладно, горевать не время. Пора нам, думаю, в лагерь, да, мой… друг?

Хельмо помедлил перед последним словом, а произнеся его, смолк. Прибавил шагу, скорее покинул лобное место – лишь бы Янгред не увидел его смущенного лица. «Друг»… Сильно, а главное, обязывает. Можно только гадать, как это прозвучало со стороны, как принял слово такой холодный, сдержанный человек. Ожидаемо, ответа не последовало. Захотелось провалиться сквозь землю.

Стрельцы вернули Янгреду и Хельмо оружие: видно, за ним послали по приказу Имшин. Когда лошади тронулись, конвой остался на площади – такой знак доверия нельзя было не расценить как добрый. А вот толпа опять увязалась следом. Люди держались на расстоянии, но не спускали с гостей глаз, шептались. Сейчас любопытство, пусть дружелюбное, раздражало. Хельмо пришпорил Илги; Янгред последовал его примеру. Вскоре они все же остались вдвоем, но еще довольно долго меж ними висело молчание. Хельмо не знал, как его нарушить, не знал, нужно ли, а голова ныла от тревог. К счастью, Янгред заговорил первым.

– Вы хорошо произнесли речь, – отметил он уже на подъезде к казармам. – Пожалуй, мои родственники не смогли бы так просто, по-человечески объясниться с народом. Скорее, посулили бы деньги или пригрозили казнью.

– Я тоже пригрозил, просто вражеской, – напомнил Хельмо, но на сердце потеплело. – А вообще спасибо. Я все запомню.

– Право, это не стоит благодарности, – удивленно возразил Янгред, а Хельмо осознал вдруг подлинный смысл собственных слов и, решившись, выпалил:

– Я не только об этом. Спасибо, что вы поступили так, как поступили.

Оказывается, он давно хотел это произнести – и теперь стало чуть легче. Правда, Янгред воззрился на него с искренним изумлением, даже нахмурился.

– Поясните. – Он говорил разве что не с опаской, и это искреннее непонимание трогало, хоть и удивляло. Хельмо вздохнул и начал перечислять:

– Въехали в этот город. Пошли на лобное место. Вы очень поддержали меня…

– Ой, да бросьте, – Янгред быстро отбросил волосы за спину. Было похоже, что он в замешательстве. – Мы союзники? Тогда как иначе?

«Как иначе?» Правда, как? И Хельмо, глубоко вздохнув, сказал главное, что в той или иной мере преследовало его уже долго. Не день. Не два. Не с выезда из столицы. Буквально со дня, как дядя написал первое письмо Трем Королям:

– Я вообще сомневался, что это правильно, – он помедлил. – Я, как вам сказать… не верю в войны за чужих. Мы никогда не звали наемников. За что, кроме своего дома, вообще стоит воевать?

– За друзей, нет? – Янгред улыбнулся. Удивительная все же улыбка, лицо, правда, стало совсем иным, светлее. Так, правда, мог улыбаться принц, не знавший бед.

– Наши земли не друзья, – вздохнул Хельмо. – И мы тоже.

– Недавно вы сказали другое, – не без лукавства напомнил Янгред, потрепав лошадь между ушами. Хельмо смутился. – Да и вообще, бросьте. Вы не забыли, что кое-что из того, за что мы воюем… наше? Например, может, нам полагаются какие-нибудь овцы?

Он раскатисто засмеялся над своей шуткой, но Хельмо от этого здравого напоминания стало лишь хуже. Вздохнув, он озвучил еще одну вещь, которую стоило – судя по давнему, пусть непрямому наказу дяди – утаивать как можно дольше. Но он не мог, теперь это казалось почти подлостью. Молчать нельзя. Будь что будет.

– Государь… дядя… не отдал мне ключи от ваших городов. У меня лишь бумаги и часть платы.

Он пристально следил за лицом Янгреда, но оно не дрогнуло. Догадывался? Короли Свергенхайма, по словам дяди, не отличались наивностью и умели выжидать. Интересно, что они приказали? Докладывать о каждой подвижке и препоне? А если препон станет слишком много?

– Понятно, – сказал Янгред. – Но за все нужно платить в свое время. Не слышали эту присказку?

Хельмо вздрогнул от его ободряющего тона. Не ожидал, что все примут столь спокойно.

– Слышал другую.

«Какие времена, такая и расплата». Но этого он не произнес, пообещал лишь:

– В столице вы получите их прямо из рук царя.

– Дяди… – не без усмешки поправил Янгред. Хельмо смутился еще сильнее, но почти тут же нашелся:

– Да-да. Мой дядя отдаст вам ключи. Для ваших братьев.

Они сражались взглядами некоторое время, потом Янгред все так же мирно, даже весело полюбопытствовал:

– Отчего скрыли-то?

– А вы? – Хельмо понимал, что это по-детски, но заупрямился. Он стеснялся признаваться в причине, связанной с тем, сколь «царственно» держался при встрече его новый союзник и сколь дурацки – он сам. Но стеснение забылось вмиг, стоило Янгреду беззлобно, но сдавленно признаться:

– Они мне не семья. И никогда не были. Надеюсь, у вас…

– Не так, – выдохнул Хельмо быстрее, чем осознал это. Янгред вдруг опять улыбнулся.

– Рад. Это видно. Даже завидно немного.

Их выпустили за ворота – и солнце ударило в лица вместе с морским ветром. Стало теплее, светлее, легче. Чувствуя, как падает с плеч какой-то камень, Хельмо поднял глаза к бегущим облакам и опять услышал голос Янгреда:

– Вы будто светитесь. Как и весь ваш дом. Такое правда стоит защищать.

Сердце сжалось одновременно тревожно и благодарно. Захотелось ответить что-то столь же обнадеживающее, но Хельмо не успел. Навстречу ехали дружинники и огненные офицеры. Похоже, они были нешуточно рады возвращению живых командиров. Хельмо вздохнул, выпрямил спину и, не оборачиваясь, устремился к ним.

Многое еще предстояло сделать, обдумать и принять. Но это уже казалось проще.

4. Королевна и ее птицы

Южный виноград определенно уродился; каждая лилово-розовая ягодка буквально таяла, стоило вонзить зубы в тонкую кожицу. Этот ранний сорт был особенно хорош тем, что не имел косточек. Лусиль ненавидела косточки – любые, хотя ими было забавно плеваться в раздражающих людей.

Она в последний раз обернулась и величественно махнула рукой – так, чтобы непременно поймать тоненькими золотыми кольцами косые лучи солнца. Толпа, высыпавшая за городские ворота, исступленно заорала напутствия. Лусиль удовлетворенно ухмыльнулась, дала знак – и ехавшие за ней конники наконец сомкнули строй, а в небо взметнулись знамена: ночная синь, солнце и луна, слившиеся в нежном поцелуе. Ворота и горожане исчезли из виду; единственные, кого еще можно было различить, если оглянуться, – солдаты оставляемого здесь гарнизона, они замерли на бастионах. Лусиль помахала и им тоже, отвернулась и отправила в рот еще виноградину.

Берестяное лукошко с ягодами, удобно крепящееся к седлу, дала ей старуха с изрезанным морщинами смуглым лицом и длинными седыми косами. Она чуть ли не бросилась лошади под копыта, чтобы только «юная царевна» заметила ее. «Царевна» заметила, даже с преогромным удовольствием ударила хлыстом солдата, бросившегося оттаскивать дерзкую простолюдинку. Остановившись, Лусиль ласково заговорила, и женщина, заливаясь слезами, стала проклинать царя. Два сына этой крестьянки то ли восстали против него и были казнены, то ли ушли по рекрутской повинности и погибли, подавляя какой-то бунт, в общем, что-то с ними произошло. Нет, первым подобным историям Лусиль искренне внимала, старалась запоминать, но вскоре они невозможно смешались в голове. Послушать народ Острары, так за время правления Чернокровца, Сыча, Гнилого – как только его не звали! – каждая вторая семья настрадалась. А с виду-то все было неплохо: города не в запустении, дороги терпимые, поля возделаны. Гостей встречали щедро, а сколько роскоши – золотых чаш, самоцветных ваз, точеных скульптур из мрамора и перламутра – оказалось в храмах… Есть на что посмотреть, есть что прихватить, и начать можно с малого, вот с таких подарочков. А что? Нельзя же не брать. Так что «царевна» милостиво приняла лукошко, а в ответ осенила женщину солнечным знаком. Внутренне она передернулась: сама была лунной, на службы ходила ночью, на груди носила, конечно же, не солярис. Но такая она была светлая и златовласая, что люди тянулись к ней и тянули детей. Многие были убеждены: она лишь прячется за верой приютивших ее союзников. Лусиль же не мешала заблуждаться на свой счет, давно поняла, что в большом деле – в политике, к примеру, – от этого только польза.

На развилке большой дороги королевский полк стал соединяться с основной армией – той, что покинула город накануне и обосновалась в предместьях, дабы не смущать народ слишком помпезным выездом. Лусиль кивала командующим, скользя праздным взглядом по лицам. Мелькали и тени из-под облаков: железнокрылые тоже явились вовремя. Интересно, они вили на ночь гнезда, а головы под крылья прятали? Ха. Нелепые все-таки создания, жаль, не скажешь этого вслух. Гордый народец, убьет – не заметит. До сих пор смешно вспоминать, как еще дома она довольно громким шепотом спросила у отца, откладывают ли союзники яйца или с этим у них как у всех, а гнездорнский посол услышал. Лицо его стало таким красным, будто вот-вот – чисто от злости – яйцо он все-таки отложит, да прямо на мозаичный пол залы.

Задрав голову, Лусиль в который раз не смогла оторвать взгляд от вычурной брони крылатых воинов. Легкие чешуйчатые пластины-перышки сверкали даже издали, слепили красными бликами. Когда очередной силуэт взрезал воздух и, сверкнув наплечником, умчался, Лусиль раздраженно прикрыла один глаз. Она в который раз задалась важным, как ей казалось, вопросом – уже не о гнездах, не о яйцах и даже не о том, есть ли у замечательных соседей Осфолата привычка гадить на людей с неба, свойственная обычным птицам.

– Что мы будем делать, если союзнички взбунтуются? Или выжрут целый город, и тогда нас убьют будущие подданные? Зачем было брать таких друзей и в таком количестве?

Она спросила это вслух, не оборачиваясь, но без труда узнавая поступь коня, на котором ее догоняли, и получила незамедлительный ответ:

– Ты же не можешь, о солнечная царица, придерживаться пагубных заблуждений?

Лусиль соизволила глянуть через плечо. К ней действительно спешил Вла́ди, как всегда, опрятный, благодушный, но трогательно сонный. Она широко ухмыльнулась вместо приветствия и простерла навстречу руку. Поравнявшись, Влади ее пожал, а потом и поцеловал. Лусиль неотрывно смотрела на него: слегка исподлобья, покусывая губы. Когда ее пальцы, высвободившись, игриво пробежались по его запястью, Влади быстро отвел глаза. Он знал – ее взгляд говорит: «Я скучала». Ответный говорил то же, но менее распутно.

Король-отец звал Влади и Лусиль близнецами, так повелось с детства. Они и были неуловимо схожи нежными лицами, как если бы приходились родней. Волосы королевича были, как и у Лусиль, светлые и длинные, только не вились и оттенком напоминали холодное сияние луны. Лунным светом лучились и глаза – серые, очень блеклые в сравнении с голубыми глазами королевны. Зато одно сходство было, по мнению Лусиль, несомненным: Влади, несмотря на высокий рост, тоже напоминал хорошенькую, нет, восхитительную девушку. Об этом она ему иногда и сообщала, подстрекая к перепалкам. Но сейчас перепалку явно собирался начать он сам.

– О, мой королевич… – пропела Лусиль, – а как вам ночевалось в стогу сена?

Тонкие брови Влади приподнялись, он даже начал обшаривать волосы в поисках соломы.

– С чего ты взяла, что я спал в стогу сена?

– Ты же только об этом и говорил, когда мы собирались в поход. Романтика интервенции. Мытье в речке, еда на костре, сон в стогу…

– Кажется, мы с тобой уже удостоверились, что сено забивается в разные места. – Влади опустил руку. – Я спал в шатре, как и всегда, и мне было грустно.

– Один? – тут же прицепилась Лусиль, лукаво облизнувшись.

– Я же говорю, было грустно, – повторно посетовал Влади. – А вот ты наверняка без меня пировала… – Он укоризненно покосился на ягоды. – Что ты там опять лопаешь?

– Угощайся. – Улыбнувшись уже миролюбивее, Лусиль отщипнула виноградину от верхней лежавшей в лукошке грозди. – Народное подношение.

Влади задумчиво склонил голову – тонкая прядь упала на высокий бледный лоб, нос дернулся, как у куницы.

– А кто-нибудь их проверил?

– Проверил, конечно. Я.

– Ох, Лу, вечно ты… – Только воспитание не дало ему закатить глаза. Лусиль терпеливо пояснила:

– По местным обычаям, если тебя угощают союзники или хозяева дома, где ты остановился, лучше не давать пробовать слугам. Доверие… здесь все на доверии.

Влади продолжал смотреть с укором, но, наконец сдавшись, вздохнул.

– Давай. – Он немного наклонился. – Я же не хочу, чтобы ты умерла одна. Если это случится, я все равно не выберусь из этой дыры живым.

Лусиль довольно кивнула и, вновь глядя тем самым взглядом, поднесла ягоду к его рту. Влади забрал ее, коснувшись пальцев поцелуем. Взгляд на него действовал, кто бы сомневался, а от ощущения – губы задели кожу на подушечках – побежала по спине приятная дрожь, разлилась теплом. Не нужно было расставаться на ночь, в который раз мелькнула досадливая мысль. Да, Влади и дисциплина в войске – вещи, которые неплохо ладят; только благодаря ему никто никого не сожрал, а часовые не проворонили пару лазутчиков, но все же… когда теперь армия нормально заночует? То есть так, чтобы, когда ты на ком-то или под кем-то, солома не забивалась в разные места.

– Острара – не дыра, – все-таки напомнила она, отвлекаясь от вопросов без ответов и поругивая себя за ненужные плотские фантазии. – Это вроде бы моя родина. И будущие владения Осфолата. Твои. Наши.

– Давай еще, – потребовал Влади, поглядывая на лукошко.

Лусиль скормила ему вторую ягоду, получила второй поцелуй и продолжила:

– Возможно, отец даже прав и я действительно родом из этих мест. Знаешь, мне чем-то нравится здесь. Так дико… бесприютно. Будто все спит. Спит, а я бужу.

– О, я-то знаю, как ты любишь всех будить, особенно в дни, когда можно и поспать.

Несмотря на шутливость тона, Влади не смеялся. Конечно, он внимательно выслушал и принял слова всерьез. Он всегда принимал всерьез ее слова – со дня, как, охотясь с псарями и двором, случайно нашел в королевских угодьях изнуренную, забывшую свое имя – да и все прочее – девочку. Девочку в драной одежде, стоптанных туфельках и дорогих золотых серьгах с подвесками-солнцами. Ее он вместо трофеев и привез отцу; он же вскоре дал ей новое имя – Лусиль, от «лусс» – «найденыш» и «иль» – «прекрасная». Удивительно… несколько лет спустя он признался, что прекрасной она показалась ему уже в ту минуту, когда, испуганная выстрелами, налетела на него в чаще и, приняв за разбойника, принялась душить. Она была ослабшей, не то что сейчас, Влади повезло. Впрочем, Лусиль смутно помнила встречу и сомневалась, что взаправду хотела убить мальчика, который так светло ей улыбался и так ласково хрипел под хваткой ее дрожащих пальцев: «Не бойся… успокойся… я же тебя не обижу…»

– Возвращаясь к людоедам! – Влади хмыкнул. – Давай-ка вспомним все, что нам нужно помнить, чтобы не бояться их и не плодить предрассудков. Итак, людоеды…

– На самом деле едят людей только на два своих больших праздника, в конце и середине года, – послушно повторила Лусиль. – И едят убитых врагов, если враги достойно с ними бились. Потому что…

– …верят, что так заберут их силу, – подтвердил Влади. – А детей…

– Детей они не едят, дети бесполезны, это только пугалка. А мы с тобой считаемся детьми? М-м-м…

Им едва сравнялось по семнадцать. Отец, отправляя их дурить острарцев, называл амбициозный поход не иначе как детским. Только цель детской не была.

Влади озадаченно потер переносицу.

– Давай для общего успокоения пока верить, что да. Дальше. Крылья у людоедов…

Тень пронеслась над самыми их головами, лязгнула броня. Оба пригнулись; потоки воздуха нагло хлестнули по лицам. В следующий миг тень, снизившись, оказалась рядом с прянувшей лошадью Лусиль. Новоприбывший без труда удерживался на месте и явно собирался остаться. Крылья молотили воздух с гулким назойливым звуком, похожим на шум мельничных лопастей. Лусиль, выпрямляясь и приглаживая волосы, быстро растянула губы в улыбке, хотя улыбка эта наверняка подрагивала. Зато голос не подвел, прозвучал буднично:

– Крылья у людо… железнокрылых… не железные. Это такое оперение. Прямо сейчас, глядя на многоуважаемого командующего Цу, мы можем в который раз в этом убедиться, даже потыкать его пальцем, но не будем. Здравствуйте, командующий.

– Мое почтение, королевна, – прохрипели в ответ.

Цу – высокий, плечистый, но весь какой-то угловатый – полетел рядом, сверкая и гремя доспехами. Лусиль, внутренне взбешенная, продолжала приветливо улыбаться. Влади раздражение скрывал чуть хуже: сильнее выпрямил и без того прямую спину и поджал губы; одной рукой опять стал нервно щупать волосы. Ему-то почтения не выразили.

– Не будет ли поручений, королевна? – спросил Цу. – И… – Последовало промедление, дерзкое по любым церемониалам. Влади его проигнорировал, только снисходительно хмыкнул и отвел за ухо белую прядь.

– И королевич, – напомнил он не поворачиваясь. – Так называются птенцы коронованных особ. Подзабыли?

Ответ явно оценили: Цу наконец склонил голову, изображая ленивое подобие поклона.

– О нет, что вы, нисколько. У меня отличная память.

Он все еще смотрел только на Лусиль. Она отлично это ощущала.

Цу было по виду около сорока. Его смуглая кожа отливала красным золотом; золотистыми были глаза с искривленными зрачками – типичными для жителей княжества Гнездорн, ютившегося в северных горах. Глаза и крылья, а еще жесткие, как пакля, волосы более всего выделяли этих существ. Свирепостью они не уступали своей богине – алоперой Камэш, Деве-Птице с лицом праведницы и когтями, способными вырвать позвоночник. Дева глядела с нагрудников и плащей гнездорнцев; ее именем они проливали кровь. И хотя большинство «сказок о людоедах» оставались сказками, Лусиль было жутко находиться с ними бок о бок. Зато сражались они умело и – в отличие от насквозь продажных свергенхаймцев и еще более продажных пиратов – скорее, упивались войной, чем стремились нажиться на ней. За это Сивиллус и многие Луноликие до него привечали железнокрылых: привлекали к кампаниям, нанимали для авантюр и мести.

«Ну вот и шел бы отец сам в поход, и целовался бы с этим типом, и все было бы славно!» На этой раздраженной мысли Лусиль окончательно собралась и покачала головой.

– Ничего не нужно. Разве что как обычно. Следите, чтобы ваши никого не съели.

Она грубила сознательно, страху вопреки. Она часто грубила Цу, а он все пропускал мимо ушей. Как ни мерзко было вообще беседовать с ним, осознание того, что это свирепое существо не смеет ей возразить, и даже не потому, что она королевна и главнокомандующая, – льстило. Вот и сейчас командующий безмятежно улыбнулся уголком узкого сухого рта.

– Мы не голодны. Настоящей крови пока не пролилось, остальная пресна.

Улыбка была даже приятная, хоть без оскала. По ней Лусиль поняла, что пора прикусить язык: храбрость храбростью, а лучше не доводить до того, чтобы настоящей и самой вкусной на свете сочли твою кровь, а не кровь врага.

– Вот и славно. А это хотите? – Лусиль ловко сунула ему в рот виноградину, в этот раз быстро: чтобы, не дай бог, не попытался откусить или, того хуже, поцеловать пальцы. – А теперь извините, командующий, я крайне занята беседой с моим возлюбленным супругом.

Она услышала, как на последних словах мелкие острые зубы командующего впились в виноградную кожицу, как брызнул сок. Но заговорил Цу ровно:

– Благодарю вас.

– О, не стоит.

– Моя жена вообще очень щедра, – небрежно подал голос Влади.

На него ожидаемо не взглянули. Лусиль продолжала стоически терпеть золото птичьих глаз, хотя с каждой секундой все отчаяннее мечтала надеть на голову лукошко – либо себе, чтобы спрятаться, либо командующему. Ну что еще надо проклятому выродку?

– А не хотите ли посмотреть на свою великую армию сверху, королевна? – внезапно предложил Цу. – Я смогу поднять вас к небу, если только захотите.

Поднять к небу. Очаровательно и двусмысленно. Нагло. Лусиль заметила, что Влади слегка дернулся, но сама даже не повела бровью, лишь сунула в руку командующему целую гроздь винограда. Пальцы слегка тряслись, но может, он не заметил?

– Поешьте-ка лучше ягодок, – проворковала она. – Я вынуждена повторить: у меня предостаточно дел. И еще я побаиваюсь высоты. И птиц. Да и вас, что скрывать.

Уж это-то «Отстаньте» не понять нельзя? Командующий учтиво рассмеялся, но горящие глаза его остались прохладными, и там сложно было не прочесть досаду.

– Как угодно. Шлите за мной, если от меня или воинов что-то потребуется.

– Непременно. Обязательно. Ждите.

Особенно тяжело и мощно махнув крыльями, Цу взмыл в небо. Дышать сразу стало легче, расслабились непроизвольно сжатые челюсти. Лусиль проводила крылатый силуэт взглядом, убедилась, что он исчез, и повернулась к Влади.

– Молодец, – тихо сказала она и, протянув руку, погладила его скулу. – Ты будущий король, тебе и не таких придется терпеть. Пусть ухлестывает. Вернее будет.

– А если выкрадет тебя и улетит? – По глазам Влади не получилось понять, шутит он или правда тревожится о подобном. Лусиль порой тревожилась, но не признавалась.

Она с бравадой ухмыльнулась и, отстранившись, запустила руку под воротник. Из брони на ней были сейчас только нагрудник и наплечники, так что она без труда извлекла на свет лунницу на плотном кожаном шнурке. Кончики были заточены, как ножи.

– Воткну ему это в глотку, а как упадет, сама уж постараюсь шлепнуться сверху, доломать ему кости. – Она даже хохотнула, вообразив такое. – Да и… все-таки сомневаюсь, Влади. Я бескрылая, яйца не несу, зачем я ему? Это все ерунда от походной скуки: кто-то приискивает доярок-девственниц, кто-то – чужих жен. Главное, чтобы ты не ревновал.

– К птице? – с такой же бравадой усмехнулся он. – К людоеду?

– Еще раз повторим друг другу все заблуждения об их народе?

– А что, если он еще раз прилетит? – серьезно уточнил Влади. – Вспомнишь…

Оба рассмеялись. Лусиль протянула Влади еще виноградину и села прямо, с удовольствием подставляя лицо теплому ветру. Судя по карте, вскоре с теплом предстояло попрощаться – близился поворот на восток. Оставалось насладиться последними каплями.

Она радовалась, что поход наконец продолжился. Остановка в Анкленне – гостеприимном и сразу сдавшемся городе – по мнению Лусиль, затянулась. Командующие оправдали ее необходимостью восстановить силы и последними вестями: судя по перехваченному письму, со свежими частями у Дома Солнца не ладилось. Столицу защищали порядком уставшие, потрепанные полки Хинсдро, едва спасшиеся в последних битвах. Это значило, что можно не спешить. Лусиль, напротив, поспешить хотела и уже не раз ссорилась с командующими, многие из которых погрязли в пьянстве, обжорстве, грабежах и лени. Ее очень тревожил их излишне самонадеянный настрой, она планировала все иначе. Но в этих спорах не всегда спасало даже то, что она – королевская дочь. Почти дочь.

– А всегда бы так, – вдруг снова заговорил Влади задумчиво.

Лусиль с интересом повернулась к нему.

– Что именно?

– Открытые ворота. Ягоды. И смотрели люди на тебя как…

– Мечтай, – буркнула Лусиль. – Скоро все будет еще хуже, чем сейчас.

Поход не был легким и ровным, лишь казался таким в эту мирную солнечную минуту. Острара напоминала те диковинные пески, которые, по рассказам путешественников, стелились за государствами Шелковых земель: вот ты идешь по надежной поверхности, а вот уже провалился по колено в раскаленное месиво, вот по пояс, по грудь – и нет тебя. Так и тут: один город встречал хлебом и вином, а другой, расположенный в паре часов езды, обрушивал снаряды, пылающие стрелы, кипящую смолу – чем располагал. Почти невозможно было предсказать, где упадут ниц, а где будут драться до последней крови. И, к слову, Лусиль, скорее, нравилась такая непредсказуемость, чем нет.

– Влади, – назидательно подняла палец она, – я бы разочаровалась, если бы все они были такими глупыми.

– А если глупая – ты?

Взгляды снова встретились. Влади смотрел серьезно. Лусиль показала ему язык и быстро кинула себе в рот еще пару виноградин. Но это не успокоило.

…Притащив к отцу найденную девочку, маленький Влади решительно сообщил, что она теперь – его. Что это значило, не имел понятия ни он сам, ни Сивиллус, ни Лусиль, радовавшаяся теплому плащу, в который ее заботливо завернули по пути. Поговорив, дошли до того, что «моя» означает «сестра, которой у меня нет». Сивиллус, занятый какой-то очередной политической махинацией, отнесся к капризу спокойно, покивал. Возможно, сделал мысленную пометку: через пару недель услать бродяжку на кухню или в служанки. Но через пару недель стало известно об ужасной смерти острарского царя, и дорогие золотые серьги-солнышки обрели новый смысл. Сама Лусиль так и не смогла рассказать, как оказалась там, где встретила беловолосого мальчика с гончими. В памяти мелькали лица, вспышки и особенно часто – крики. Сонмы криков, примерно такие можно услышать в порту в час погрузки или на площади во время массовой казни. Сколько Лусиль ни старалась, она не могла вычленить отдельных голосов. А еще она откуда-то точно знала: крики не так страшны, как вспоротая ими тишина. Больше, чем косточки, Лусиль ненавидела только тишину.

Сивиллус Луноликий всегда мыслил с размахом и перспективой – это был главный его талант. Возможно, уже вынашивая планы, он оставил чужую девочку расти с сыном и стал ей заботливым родителем. Обратил в местную веру – никаких знаков на ней не было – и сам стал называть королевной. Он одобрил даже абсурдное, казалось бы, желание Влади жениться на ней, на бесприданнице. Конечно, Лусиль не сомневалась, что для короля нет ничего проще, чем в случае чего по-быстрому сменить сыну жену, и тем не менее была тронута: будучи не очень доверчивой, она ждала, что ее выставят, чуть ли не с первого дня. А потом… Потом оказалось, что приданое у нее есть, и немалое. Или, скорее, отличная возможность это приданое достать. Когда отец позвал их с Влади – двоих, все дела они решали вместе, – и показал портреты последних членов Первой Солнечной династии, Лусиль на пару мгновений… впрочем, нет. Ничего такого она себе не надумывала, даже на «пару мгновений», и при имени «Димира» в сердце ничего не отозвалось. А вот Влади поверил сразу.

– Я всегда знал, что ты царевна, – сказал он в тот вечер.

– Приятнее осознавать, что ночью тебя седлает или связывает царевна, мой королевич? – не отказала себе в остроте она.

И он опять покраснел. Это всегда работало.

– Убью его… – пробормотал Влади, видя, что прежняя тема разговора Лусиль не по душе. Он снова смотрел вверх, на крылатые фигуры. – Убью, когда все кончится.

– Разрешаю даже сделать это в спину, – откликнулась Лусиль, безошибочно догадавшись, о ком речь.

Влади сразу нахмурился.

– Никогда. И вообще, я так, шучу…

– А стоило бы. Хотя что это я? Мой «отец», насколько я знаю, как раз это не любил, так что забудь, забудь мой совет, глупый королевич. Не слушай Лусиль, слушай Димиру.

И она рассмеялась, выуживая из лукошка последние виноградины. Две она отдала Влади, одну сунула себе в рот. Когда она уже самозабвенно жевала, ее снова отвлекли.

Новый командующий, возжелавший ее общества, был приятнее: приехал на довольно пухлом для боевого вороном коне сам Анхаллон. Он вел разведывательный полк. Поравнявшись и поклонившись, он сказал Лусиль и Влади всего несколько коротких фраз, но их хорошее настроение вмиг улетучилось.

– Вот как… – пробормотала Лусиль. – Иноземцы, значит? Хитро… но мы ответим не хитростью.

Анхаллон – высокий и худой, носатый, похожий на бритого аиста, – ждал. Перебросившись с Влади парой фраз, Лусиль страдальчески покачала головой:

– Что ж, раз так, командующего Цу спустить ко мне. Для него есть дело.

– Какое? – предсказуемо передернувшись, спросил Анхаллон и не без обиды добавил: – Почему он, не я?

Лусиль усмехнулась. Внутри она просто кипела, но в этом кипении было и сладостное чувство: пора действовать. Действовать, действовать, действовать, и, может, это наконец будет правда интересно. Хинсдро сделал ответный ход, использовал пару каких-то неизвестных игральных фигурок… ну а Осфолат пустит в ход свои.

– Оставим этому загадочному Второму ополчению подарок – в знак того, что нам не терпится поближе познакомиться. А для кого-то… – Лусиль вскинула глаза к небу, – а для кого-то подарок будет весьма вкусным. Уверена. А вы уймитесь. Не по вам работа.

И, задумчиво оглядев последнюю виноградину, Лусиль кинула ее в рот.

5. Солнце, сладость, лед

От дневной жары они спасались в шатре. Сидели, склонившись, над картой, планировали маршрут: куда и как двинутся после Инады. Хельмо тревожили переметнувшиеся приморские города, вообще то, как плавно смыкается с севера и юго-запада кольцо вокруг Ас-Кованта. Одни только острова, восточные лесистые области и монастырская Озинара еще были верны царю, обнадеживающе сияли… впрочем, нет, не одни. Три крайних юго-восточных города, о которых Хельмо не заговаривал, тоже не достались лунным. И когда с маршрутом стало более-менее все понятно, Янгред осторожно обвел кинжалом золотистый треугольник Салары, Гомберги и Эйры, ограничивающий Эрейскую малую долину.

– Да. – Хельмо, казалось, пытался угадать или, наоборот, направить его мысли. – Их не придется очищать, если нам повезет справиться быстро. Войска Лунных движутся иначе.

Янгред прислушался к его тону: есть ли там сожаление? Прямо сейчас, разглядывая острарскую карту, не иноземцами кое-как нарисованную, а детально составленную лучшим ас-кованстким картографом, он видел: куш более чем хорош. Картограф не поленился обозначить и множество лесов, и все рукава рек, и большое озеро, и плодородные долины. А ведь поначалу, когда речь о кампании только пошла, довольно было одного: тут нет вулканов. Теперь же – когда частично он долину пересек, а полностью увидел в миниатюре, – от перспективы захватило дух. Словно дорогой подарок, на который никогда не надеялся и тут он сам готов упасть в руки. Да. Теперь-то Янгред понимал братьев. Их азарт. Их жажду. Их… смелость пойти против судьбы? Пусть и чужими – его, Янгреда, – ногами.

В глубине души он всегда считал, что каждый человек – и, беря шире, народ – неизменно получает ровно то, что заслужил. Обиженным же несправедливостью мнить себя непочетно, если не сказать унизительно. Недоволен? Старайся лучше, ведь все в этой жизни можно получить, если закусить удила. Добиться любой цели. Овладеть чем угодно. А вот пустая обида и часто сопряженная с ней зависть – бездонный колодец, куда ты сам же вероломно выбрасываешь силы. Прежде казалось, в этом мнении Янгред одинок. Более того, ему рано дали понять, что думающий так в Свергенхайме жить не может и не должен. Самая суть всех здешних национальных идей, политики, дипломатии – в Великой Обиде.

«Наш дом разрушили».

«Нас не приняли соседи, не помогли нам, когда мы нуждались».

«Мы – особенный народ, раз не погибли под гнетом судьбы».

«Мы заслуживаем великой награды и получим ее. Однажды».

«И никто не посмеет обидеть нас еще раз».

Не будь народ столь мал, а соседи так огромны, многочисленны и сильны, политика Великой Обиды давно стала бы политикой Великой Войны. Отец к тому и шел, а вот Янгреда эта политика отвращала. Война рано стала его жизнью, но – это он мог сказать точно, – каждая кампания, в которой он участвовал, пронизывалась некой идеей. Не всегда Большой. Не всегда отзывающейся лично ему. Но никогда не завязанной на Великой Обиде. Янгред хранил внутри слишком много своих обид и потому, возможно, с брезгливой дрожью сторонился чужих. И только под солнцем обиды его слегка растворялись, как тает промозглая росистая паутина. Солнце было его успокоением.

В Свергенхайме солнце тоже светило, но мутно, из-за пепла. Янгред знал: у вулканов иных краев – обычных, не дающих живого магического огня – пепел еще и сродни заразе. Спускается, пробивается в нос и глотку, мешает дышать. Живущие там слабы, рано умирают. «Особенному» народу повезло: пепел Пустошей просто витал высоко в небе. Единственным способом столкнуться с ним было угодить в свежее, исторгаемое кратером облако. Говорили, это напоминает нырок в рой раскаленных мотыльков. Мотыльки больно кусают и уродуют глубокими ожогами. Так – заставляя во время Великих Извержений пройти сквозь пепельное облако – испокон веков наказывали монахинь за блуд. Весь остальной год пепел стремился остаться в вышине, кутал солнце, словно чахлое дитя, – не так, чтобы оно совсем перестало греть, но так, чтобы украсть все его золото. Солнце Острары же сияло, да еще его воплощение оказалось рядом. Когда Янгред впервые увидел Хельмо в зоркоглаз, ему даже пригрезился ореол вокруг легкокудрой головы. Возможно, так мерцали русые волосы; возможно, дело было в линзе, не поймешь. Но похожее чудилось и позже, на площади.

Сейчас Хельмо наблюдал, как кинжал снова и снова очерчивает на карте треугольник, от одной вершины к другой. Нет, сожаления Янгред не видел, лишь отстраненную задумчивость, но и она тревожила. Молчание казалось неловким. Ни с того ни с сего Янгред ощутил себя волком в ухоженном саду. Если разобраться… не так ли видели наемников острарцы? Янгред быстро убрал кинжал за пояс и опустил на карту руку.

– Справиться быстро нужно не по этим причинам. И мы сделаем все возможное. Я просто… – Он запнулся: Хельмо опять поднял глаза, и во взгляде отразились вопросы «Стоит ли доверять вам?» и «Не броситесь ли вы рвать нашу землю при первой же возможности?». – Хельмо, напоследок мне было бы интересно что-нибудь услышать об этих краях. Они выглядят… невероятными. Почему вы отдаете их?

Хельмо слегка расслабился, даже улыбнулся уголком губ. Потеплел и взгляд.

– Желаете, чтобы вам расписали красоты? – спросил он не насмешливо, не раздраженно, скорее, смущенно. – Мне будет сложно, это же не вещь, которую вы покупаете. Думаю, вашим братьям многое уже известно, раз они подписали договор.

– Но я хочу узнать, как видите вы. – Ответ пришел сам, и Янгред удивился ему не меньше, чем Хельмо. Рука солнечного воеводы, рассеянно потянувшаяся все к тому же треугольнику долины, отдернулась, а вот глаза он отвести не успел.

– Почему? – Взгляды столкнулись, и, возможно, впервые за жизнь, Янгред почувствовал немыслимое: как приливает к лицу кровь. Ощущение быстро исчезло, скорее всего, накатило от духоты. Но в теле оно отозвалось призрачной дрожью. Да что такое…

«Потому что вы словно душа солнца над этой землей». Но подобные поэтические вольности могли испугать Хельмо, самого Янгреда бы точно испугали. И он просто сказал:

– А кто расскажет лучше, чем воевода Дома Солнца? Вы готовы проливать свою кровь, значит, знаете, за что. Готовы и мы, но наши знания не сравнить.

Хельмо понравился ответ, напряжение с его лица немного сгладилось. Он кивнул, облизнул губы и наклонил голову, всматриваясь в черненые рисунки елей, лип и низких холмов. Пальцы коснулись края бумаги, провели по ней. Когда они добрались до границы со Свергенхаймом, Янгред опустил рядом свою руку.

– Этот край укутывают леса. Большинство – сосновые. Через них пролегает Речная Сердцевина, место, где наша Аса-Кованта – главная острарская река, сестра столицы, пронизывающая всю страну, а начало берущая еще в княжестве людоедов, – разделяется еще на два рукава. Один бежит к вашим вулканам, но не достигает их, второй спешит в Эйру – город, что стоит на озере. На озере, к слову, есть древний замок, еще доимперских времен, и построен он якобы из межзвездного корабля… неважно, это легенды, которые церковь отрицает, так или иначе замок заброшен и там никто не живет.

– Чувствую, братья с охотой займут его. – Янгред усмехнулся. Хельмо задумчиво посмотрел на него, взял с нагромождения ящиков, служащих столом, писчее перо и очертил долину еще раз.

– Боюсь, это будет сложно. А… – светлые глаза вновь устремились на Янгреда, и там блеснуло живое, почти детское любопытство, – что займете вы? О чем вы-то мечтаете?

Янгред неожиданно растерялся. При всем восхищении будущим приобретением, при всем понимании своей несомненной в нем роли, мысли о жизни в этих долинах, лесах, городах были зыбкими – может, оттого что неубитых зверей не делят. Хельмо ждал. И, уклоняясь от неясной даже ему самому правды, Янгред самым безмятежным и шутливым тоном велел:

– Рассказывайте дальше. Тогда и решу.

– Что вам еще?.. – Теперь растерялся Хельмо, опять опустил глаза. – Есть пара липовых лесов. Вокруг городов земли плодородные. Если бы кто-то распахал хоть треть этих равнин, можно было бы вырастить немало хлеба…

– А почему не распахивают, не выращивают?

Хельмо пожал плечами:

– Это и есть главная причина, по которой дядя отдает их. Людей там немного, а поселения в сравнении с прочими молоды. Молоды – и уже в запустении. – Хельмо помедлил и опять приподнял голову. Янгред поймал грустную улыбку. – Знаю… титул обязывает меня радеть за неделимость Острары, но я рад, что они отойдут вам.

Звучало искренне. Было ли продолжением «…потому что мне вас жаль» или «…потому что вы лучше поймете, как ими распорядиться»? Янгред счел неподобающим спрашивать, но подумал – и довольно навязчиво – о другом. Как же ему повезло. Иметь земли в этой долине, не обносить их стеной, чаще видеть солнце… два солнца, ведь если кампания удастся, отношения Свергенхайма и Острары станут теснее. Царю нужны друзья, Трем Королям – тоже. Янгреду – не так чтобы, но Хельмо он не отказался бы узнать ближе. Такие светлые люди – особенно если они еще умели держать оружие – никогда не вызывали у него ни насмешек, ни жалости. Он не считал их блаженными и недалекими. Наоборот, тянулся к ним с безотчетностью дикаря, ищущего выход из замерзшей пещеры. Янгред одернул себя: рановато делать выводы. И все же на дальнейшем рассказе он сосредоточился с трудом.

– В долине долго жили кочевники, устраивали набеги на соседей, – пояснил Хельмо. – Потом Авано Сметливый, отец Вайго, прогнал их к морю, забрал землю и решил превратить в самую цветущую из провинций. Ему казалось, слишком люди тяготеют к столице, прочие же края обжиты плохо, и он был прав. И вот он велел выстроить в долине три города и десяток деревень, начал жаловать наделы, обложил эрейцев податями: чтобы поставляли столько-то зерна, меда и медовухи, рубили лес. Пока он был жив, люди слушались, ехали, работали, ведь он умел воодушевлять и сам туда наезжал. – Хельмо усмехнулся. – Но пришел Вайго. Он мечтал о выходах к морю и отвоевывал их, а вот долину не вспоминал. Зато слава его гремела на всю Острару. Всем опять казалось, что «где царь, там лучше», «где двор, там веселее». И снова люди поспешили на свет, особенно молодые. Скучно им было вспахивать землю и гулять по лесам, сидеть вдали от больших дел. Я, наверное, понимаю их…

– А я нет, – ровно отозвался Янгред, прежде чем отдал себе в этом отчет.

Хельмо окинул его новым удивленным взглядом и сделал неожиданное – протянул руку, провел рассеянно по золоченому наплечнику. Янгред проследил за движением.

– Да? А ведь вы кажетесь таким… – под взглядом Хельмо быстро замолчал, пальцы отдернул, будто обжегшись. Именно это смущение сделало простой жест… личным? – Извините.

– Каким? – уточнил Янгред, подаваясь чуть вперед и прикидывая, что услышит, комплимент или упрек. – Не стесняйтесь, жажду знать.

– Блистательным, – вздохнул Хельмо. Тон не был восхищенным, скорее, напоминал выносимую учителем оценку, и тем занятнее все звучало. – Вам правда близка природа? – это он спросил с некоторым, даже обидным сомнением. – Обычная жизнь вне статуса?..

– Ну, так или иначе, я не считаю ее менее достойной, чем моя нынешняя или жизнь ваших царей, – снова Янгред немного уклонился от ответа, которого не знал. Зато о другом, о не дающем покоя, об отголоске Великой Обиды он мог рассуждать долго и не сдержался. – Простите за прямоту, Хельмо, но ваши люди глупы. У вас так много великолепной земли, которую можно превратить в сокровищницу, а вы жметесь на огрызках. Золоченых, шумных – но огрызках, которые в случае чего вас даже не прокормят. – Новая мысль заставила его помрачнеть, он и сам понял, что тон звучит резковато, с неуместным укором. – Вы будто… ничем не отличаетесь от нас. Вы будто так же бедны, хотя это ложь. Разве нет?

– Все ищут, где лучше. – Хельмо не ответил грубостью, наоборот, тон его зазвучал мягче, будто он переубеждал ребенка. – Но «лучше» у каждого свое. Многие эрейцы, например, пожелали воспользоваться дядиной милостью и покинуть долину после того, как она перейдет к вам: им он пообещал наделы ближе к столице. Прочие же обрадовались будущему соседству, так как вы считаетесь просвещенным народом. И все же бо`льшую часть земли вы получите пустой. – Он помедлил. – Не мне просить вас об этом, но позаботьтесь о том, чтобы не притеснять оставшихся острарцев, не гнать, не рушить наши церкви…

– Не мне вам это обещать, так как я не политик, – в тон ему ответил Янгред и улыбнулся. – Но могу сказать, что мои братья не суровы и ничего не станут насаждать, кроме, может, обжорства. А наша вера милосердна к прочим. Мы никого не обращаем, в нас заложена память о том, как подобное пытались сделать с нами. И есть вторая, более веская причина… – он запоздало спохватился, – скажем так, это вопрос догматов. Неважно, слишком заумно.

«Мы все еще ищем нашего Бога с Той Стороны. И он может быть где угодно». Но уходить в дебри легенд было некогда.

– В целом, вам очень повезло, – тихо сказал Хельмо, вставая и отходя к пологу шатра. – Если бы вы могли представить, как цветут и пахнут липы, когда их не две-три, а сотни, и все огромные, и все колышет ветер. Или в какие цвета закат окрашивает цветы на холмах. Или те дикие течения в сосновой чаще, с которыми раскалывается Речная Сердцевина… Впрочем, сами увидите. А сейчас, думаю, пора продолжить смотр войск. Хорошо?

Он улыбнулся через плечо и плавно отвел завесь. Хлынувшее в прохладный полумрак солнце опять запуталось в его волосах, окружая их ореолом. Янгреду пришлось прикрыть глаза ладонью и сомкнуть ресницы, но даже так он еще несколько секунд видел перед веками… нет, не само солнце. Чужое лицо. Его лицо. Иноземно неправильное и завораживающее не красотой – светом. Наконец Янгред понял главное: на Хельмо замыкались все его надежды. И не только его. Ему, его людям нужно было это Солнце: чтобы за спасение получить спасение.

И пусть, пусть все сложится. Он сделает ради этого все. И уничтожит все на пути.

* * *

Она сидела в комнате Десяти Зеркал – будуаре, как зовут это жители Цветочных земель, – и отражалась в каждом серебристом стекле. Застывшее лицо, мерцающие тайным ужасом глаза в алой обводке, дрожащие руки. Черный водопад волос, которые даже собрать не получилось – руки не справились со шпильками. Пусть. Даже служанок звать не стала, чтобы исправить прическу, так и откинулась на подушки, полуодетая и бледная как смерть.

Вспоминала его улыбку. Печаль. И погибель. Ее глодало дурное предчувствие, такое, что даже поесть не вышло. Что делать? Что? Бедный, бедный глупый Хельмо, на что только его обрекли. Или сам пошел? Еще иноземец этот, бесноватое пламя. Смотрит странно, и вроде нет во взгляде дурного, а вроде хочется, чтобы скорее оказался дальше. Погубит Хельмо. Всех погубит. Учтивые речи, стальные когти. Впрочем… Хельмо не так-то просто будет погубить. От того, как он изменился, всколыхнулись в груди и гордость, и трепет, и горечь.

Город шептался – возвращаясь в замок, она это слышала. Шептался и горел глазами, шептался и звенел клинками, вынимаемыми украдкой из кожаных ножен и дорогого тряпья. Люди сбивались в стайки и говорили, говорили. Пели в отдельных церквях колокола в неурочное время, пели – значит, созывали паству. Выполняли царев указ. Тревожно. Богата Инада оружием и теми, кто умеет его держать, богаче, чем Имшин расписала гостям. Вот только не хочется, страшно отдавать. За пустое. За чужое.

Или?..

Глупая. Не чужое оно тебе, твой это дом, был и остается.

Она вспомнила вдруг совсем давнее – как увидела будущего мужа, пришедшего свататься вместе с сияющим златовласым Вайго. Такой был Карсо – друзьями-соплеменниками почти не обзавелся, сапог вовремя не начистил, в приданое вытребовал всего-то три десятка шелковых коней да одно жемчужное ожерелье, зато в сваты затащил самого царя. Царя и еще… еще…

Имшин закрыла лицо руками. Десять ее отражений сделали то же.

– Будешь моей, ласка? – тихо спросил ее Карсо в тот день. Большой, нескладный, с жидкими черными волосами и кривоватым ртом, с высоким лбом и темным взглядом, проникающим в самое сердце, с густыми, словно щетки, ресницами. Такое оно, кочевое племя: не водится там красавцев, зато каждого раз увидишь – ни в жизнь не забудешь.

– Не буду, – гордо отвернулась она, смущенная тем, что пришли трое, сразу трое, да без отца.

Развернулась – и выбежала из тенистой резной галереи в душистый розовый сад. Звенели браслеты на ее лодыжках, летели по ветру рукава-фонари. Горели щеки от понимания: все впустую. Сговорились уже отец, царь и этот человек. Не отступятся.

– НЕ БУДУ! – крикнула снова, в пустоту.

– Беги, беги за ней, Карсо, это она тебя дразнит! – басисто захохотал царь и хлопнул то ли себя по коленям, то ли друга по спине. А тот второй ничего не сказал и не сделал. Глядел.

И Карсо побежал, натыкаясь по пути едва ли не на все любопытствующие кусты, сбивая с них цветки и ягоды, сопя по-звериному. Бегал он быстро, но, увидев, что загнал Имшин в угол у невысокой белокаменной стены, сам вдруг остановился в пяти шагах, будто давая свернуть и где-нибудь укрыться. Исцарапанный, в листве, раскрасневшийся. Он смеялся, но глаза были серьезными. Казалось, он сам боится того, что мог бы сделать, – и потому не сделает. Имшин гордо вскинулась, сморщила нос: ну какой нелепый, даром что не коренной острарец, а хуже медведя. А он, не приближаясь, бесхитростно признался:

– Давно ты мне нравишься, сагибова дочь. Нравишься, как никто никогда, со дня, как вы впервые побывали при дворе и ты там звонко-звонко смеялась с царицей. Не пойдешь за меня – наверное, вообще не женюсь. И ладно, оно того стоило.

Даже ответа ждать не стал: может, побоялся. Развернулся и пошел прочь, чуть сутуля плечи, в этот раз аккуратно огибая каждое пострадавшее растение. А она, непонятно чем ведомая, сама осторожно устремилась за ним – сняв браслеты, ступала бесшумно, только сердце колотилось. Карсо вернулся в белокаменную колончатую галерею, поднялся по ступеням – к пьющим вино друзьям. Имшин затаилась за кустами шиповника.

– Что же ты так, не поймал? – хохотнул Вайго. – Города берешь, а женок – нет?

Второй посмеивался тише и упорно ничего не говорил; дымные глаза его лучились строгостью. А Карсо тихо ответил обоим:

– Таких не ловят. Не для того они.

Вайго ничего не понял, судя по следующим шуткам. Второй – да.

Она вышла за боярина-медведя через месяц. Полюбила скоро голубую Инаду и поняла, что вечно хохочущий, крепкий на руку Вайго не так плох. И что вообще-то ей повезло: рады иноземцам в Остраре, как нигде. Она что дивный ребенок, тянет доверчиво руки ко всему хоть сколь-нибудь необычному, привечает, делится тем, что имеет. Священники разве что злые, но и на них найдется управа – все тот же царь.

Любила она свою жизнь. Любила Карсо, от которого сыновья родились – загляденье, с его статью и ее ловкостью, его удалью и ее красотой. Все, все здесь она любила. Только порушилось давно. Порушилось даже не в тереме, который веселый, громкий, безмятежный Вайго сжег вместе с собой и семейством. Раньше порушилось, в дождливый день в черной чаще, на далеком болоте. Что теперь, чинить? Или новое строить на руинах, как возвел Хинсдро новый терем? Однажды золото – гнилое золото – уже погубило серебро. Нет, больше она этого не допустит, не допустит. Закончится поганая Смута. Закончится, так и не начавшись, никто не придет в Инаду, никому она не достанется. Не даст Имшин топтать ее землю.

– Госпожа… – раздался низкий голос, щелкнули шаги за спиной.

Подняв голову, она всмотрелась в отражение.

– Решили?..

Она кивнула, но обернуться не решилась и только произнесла, обращаясь словно бы к десяти зеркальным двойникам, усталым, злым, но наконец вытершим последние слезы. Красная подводка вокруг их глаз была словно кровь.

– Наши союзники устали в пути и изголодались, я знаю. Мне их жаль. Пошли, пожалуйста, служанок в замковый сад и вели не скупиться. С этого и начнем.

В зеркалах ножами сверкнули десять желтоватых улыбок. В желтизне лукавыми огоньками загорелось серебро.

– Славно. Сделаем.

И на сердце сразу стало легче. Может, и не так это сложно – победить врага, если рядом надежный друг?

* * *

– Итак, – прозвучало шутливо, и на губах Хельмо сама появилась улыбка. – Я распушал хвост как мог, мои люди – тоже. Хотели бы увидеть что-то еще?

Пришлось признаться:

– Честно говоря, не знаю, чем меня можно еще удивить. Я определенно ждал худшего, волновался. Но все слухи о вас…

Янгред приосанился. У него не получилось скрыть оправданную гордость.

– О, они чистая правда.

Костер горел у воды. Они отдыхали после того, как объехали почти весь лагерь. Хельмо вблизи рассмотрел коней, мортиры, пару осадных орудий – образец того, что предстояло строить в пути. При армии был корпус мастеров по конструкциям: стрелометам, блидам[5], башням. Хельмо даже с переводом не до конца понял оживленные речи одного из них, самого щуплого и старого, но впечатлился. Еще больше его впечатлило другое: какими ладными были воины. Янгред отказался от мысли дать войскам смотр сейчас, решил повременить, не мешая отдыху после перехода. Но три пехотных полка сами проводили учения под руководством младших командующих. За этим Хельмо понаблюдал.

Армия выглядела единой, даже доспехи отличались лишь у командиров: как и у Янгреда, у многих на них имелись золоченые элементы – шипы, полосы, пластины. И если люди, вышедшие с Хельмо из столицы, еще могли сравниться с союзниками хотя бы полнотой обмундирования, то те, кто присоединился в пути, и те, чьи отряды стягивались по призыву, выглядели куда хуже. Немало было крестьян, купеческих детей, вчерашних рекрутов. Не все имели холодное оружие, что говорить о пистолетах, тем более о лошадях. Таких приходило большинство, ведь Первое ополчение давно воевало ближе к границам или защищало столицу. Ко Второму могли присоединиться лишь остатки.

Наблюдая, как эти люди обустраиваются – шатры тоже были не у всех, многие просто строили шалаши из лапника, – Янгред молчал. На его лице не читалось ни разочарования или раздражения, ни брезгливой жалости, которой Хельмо опасался больше всего. Позже, осматривая обозы, Янгред сказал, что часть амуниции и оружия привезена для союзников, на подобный случай, – это особо обговорил Хинсдро. Он и вправду был Всеведущим, не поскупился: представлял, кто встанет под знамена племянника.

Зато Хельмо рассчитывал на Инаду, точно зная, что лишь немногие отсюда ушли по первому призыву. Город славился по-человечески гордым нравом, здесь неохотно кому-либо служили. Но Хельмо верил Имшин. И она, и Карсо были преданы Вайго, хотя бы за то, что тот одобрил их союз. Они обещали однажды отдать долг. Защитить то, чем Вайго дорожил больше всего, было бы достаточной платой. Более чем. Был бы Карсо жив…

– Вы чем-то огорчены, Хельмо?

Он очнулся и перестал представлять себе скорбную вдову, с которой был непростительно напорист. Янгред смотрел на него, держа в руках чашу – как Хельмо уже знал, из металла еще более легкого, чем сплав доспехов. Из этого вещества – алюминия – была сделана значительная часть утвари наемников.

– Простите, я задумался. Все складывается… несколько не так, как я ожидал.

– А чего вы ожидали?

Хельмо уставился на огонь. Он не хотел говорить, что надеялся на более теплый отклик; что осторожность Имшин – нежелание пустить чужих, прогулка под конвоем, разговор на повышенных тонах – задела его. И точно он не хотел говорить, какие страхи еще недавно преследовали его самого: что наемники разграбят округу, что на месте Янгреда будет престарелое чудовище. Все мысли венчались одной: дядя зря его выбрал. Он недальновиден, наивен, не справляется. Наверное, нужно было сидеть и не высовываться, заниматься ас-ковантской обороной. Дела побольше – они для других.

Янгред неожиданно ободрил его, будто угадав часть тревог:

– Бросьте. Вы держались хорошо, но независимые города все с характером. Вытравить оттуда волю невозможно, даже если город присягнет вам. Особенно если присягнет.

– Меня это не тревожит, а лишь гнетет, – торопливо возразил Хельмо, кривя душой. – Помощь будет. Я доверяю Имшин. Полностью доверяю.

Янгред сощурился.

– Никому не следует доверять полностью.

– У нас принято считать не так. Более того, недоверие осуждается.

Глаза Янгреда блеснули беззлобно, но лукаво.

– Правда? Удивительно, что ваш народ еще цел при таких обычаях.

Хельмо, решив не обижаться, повел рукой себе за спину. Там рыцари и ратники грелись у огня вместе, ели что-то из общего котелка и сносно общались, несмотря на незнание языка.

– Правда. Если раньше союзник нас не подводил, мы будем доверять ему.

– А если подведет? – Янгред выглядел все более заинтересованным. Вспомнилось детство, когда о чем-то похожем допытывался старый Анфиль.

– Уничтожим, – отрезал Хельмо и вернул шутку: – С искренними слезами на глазах.

Янгреду понравилось сказанное: он рассмеялся, качая головой.

– Кстати, что, вы отпустили своих в город? – полюбопытствовал Хельмо.

Янгред тут же посерьезнел, взгляд его стал сосредоточенным.

– Да, вот только я упорно опасаюсь, что они будут пьянствовать…

Это удивило. Рыцари выглядели очень, даже пугающе собранными.

– У вас что, тоже склонны к этому? – изумился Хельмо.

– Мне кажется, многие к этому склонны после долгого пути. Но не страшно, я знал, кого выбрать. – Янгред бегло глянул в сторону городских стен. – И даже им я успел дать всякие особые распоряжения, в том числе на случай проблем.

– Распоряжения? Проблемы? – Хельмо почти возмутился. – Слушайте, ну один-то спокойный вечер у них есть. Я тоже не одобряю возлияния в походах, но…

– И все-таки лучше точно знать, как вести себя в гостях, – мирно, но непреклонно возразили ему. – Страна чужая. Щедрая. Красивая. Полна соблазнов.

Вроде лицо Янгреда осталось безмятежным. Или нет?.. Хельмо опять на несколько секунд почувствовал себя мальчишкой рядом с умудренным летами, ученым мужем: вон как отслеживает каждый шаг своих людей, вон как думает на несколько таких шагов вперед! Стоит взять с него пример. Да только мысли о возможных «проблемах» опять лезут неправильные, такие, что не признаешься. И не предотвратишь, если вдруг…

– Но если что, распоряжения захватывать город я не давал, да они бы и не смогли, – раздалось вдруг рядом. – Их маловато, и пушки они оставили тут.

Янгред смотрел теперь исподлобья – неприкрыто насмешливо, но без недовольства, скорее, оценивающе и вызывающе: я тебя раскусил, что ответишь, чем удивишь? Хельмо под этим взглядом не впервые смутился, затем – устыдился. Подумал ведь! Краем ума, но подумал. Спеша скрыть это, он упрямо и даже обиженно помотал головой:

– Не подразумевал подобного. Просто заинтересовался, какие дополнительные распоряжения можно дать столь дисциплинированным людям.

– Ну, не забывать, что они дисциплинированные? – проникновенно уточнил Янгред. – Даже себе стоит напоминать об этом, а то ка-ак забудешь, ка-ак начудишь! И проснешься потом в хлеву, в обнимку со свиньей и без штанов.

Хельмо неожиданно для себя прыснул, в основном от чопорного выражения, которое приняло лицо Янгреда. Картинка тоже представилась довольно ярко.

– У вас было такое? – заинтересовался он. Янгред хитро прижал палец к губам.

– Мы еще недостаточно близки для таких секретов.

И снова они засмеялись хором. Подозрение исчезло окончательно, Хельмо устыдился сильнее прежнего. Осторожность осторожностью, а о доверии сам твердит! Переводя разговор, он махнул на подвешенный над пламенем котелок, от которого шел пар:

– Хотите попробовать? А ну как и сблизимся, если выпьем вместе.

Он задумался, не двусмысленно ли это звучит, опять чуть-чуть смутился, с другой стороны… так же правильнее, чем не предложить вовсе? Янгред как ни в чем не бывало сел ближе и с интересом наклонился; его ноздри дрогнули.

– А это так же недурно, как та похлебка на дичи, которую готовили ваши снабженцы?

– Это сбитень. Вообще-то он нужнее, когда приходит Белая Вдова, но в этих землях к вечеру становится промозгло даже сейчас. Кто-то может слечь.

– Да, мы успели заметить.

Для Хельмо это прозвучало упреком, но Янгред уже дружелюбно уточнил:

– Он хмельной? Что там?

– Нет, что вы, – торопливо отозвался Хельмо. – Хвойный мед, липовый цвет, травы.

– Что ж, можно и рискнуть.

Плеснув в деревянный черпак напитка, Хельмо пригубил его и только после этого перелил в металлический кубок. Янгред, помедлив, сказал:

– Не было необходимости, я знаю, что не отравлено. Вам я вполне доверяю.

– Может, зря? – Хельмо повторил его недавнюю строгую гримасу, усмехнулся и налил из котла себе, в такую же деревянную, как черпак, чашу. Хотел отпить, но Янгред вдруг протянул к ней руку.

– Можно посмотреть? Выглядит немного… древней?

Хельмо кивнул.

– Она была походной еще у отца. Лет двадцать ей есть.

Бережно взяв чашу, Янгред поднес ее к глазам. Стенки и ножку испещряли узоры, некогда раскрашенные алым и золотым, но поблекшие.

– Как же… красиво, – прозвучало глухо, без тени шутливости.

Хельмо остро понял, что для союзника – жителя мест, где деревья выращивают лишь в высокоградах и вряд ли что-то такое вырезают, – это диковина, как алюминий для острарцев. Вспомнились слова в шатре: «Ваши люди глупы», и что-то сжалось в груди, как сжималось только при виде нищих на паперти. Вот удумал, ну и сравнение! Перед ним принц! Пришлось отбросить наваждение. Пальцы Янгреда тем временем прошлись по поцарапанным янтарным солнцам, по орнаменту обода, и он, вернув чашу, отпил из своей. Отметил:

– Интересно, ни на что не похоже.

– А что пьете вы, чтобы согреться? – пытаясь отвлечься, спросил Хельмо.

– Огонь или горный снег, – ответили ему с самым будничным видом.

Хельмо хмыкнул, тоже сделав большой глоток.

– А если не пересказывать мне глупые байки, которые о вас ходят?

Янгред вскинул брови.

– Огонь делается на основе морошкового вина, красного перца и можжевельника. Горный снег – теплое кобылье молоко с пряностями. А вы о чем подумали?

Хельмо покачал головой. О таких напитках он не слышал и вообще, как оказалось, знал о быте наемников невероятно мало, представлял их, скорее, героями легенд, чем живыми людьми. Но звучало все просто и в то же время красиво.

– О чем угодно, кроме этого… – признался он. – Простите мою дремучесть.

Янгред как ни в чем не бывало засмеялся и стукнул по его чаше своей.

– За вас. И за глупые байки, пожалуй. С ними веселее.

Они выпили и немного помолчали. Хельмо вслушался в отдаленный шелест листвы, прикрыл глаза. Сложный день. Длинный. И завтра не будет легче, ведь в лагерь начнут стягиваться инадцы, да и амуницией для ополченцев предстоит заняться плотнее. А младшие огненные офицеры? С ними бы сойтись лучше. Не все, кто попался на смотре, понравились Хельмо, не всем понравился он, но раздоров предстояло как-то избежать. Будут дни, когда им предстоит подчиняться ему лично. Где-то части смешаются. Не прятаться же за спину Янгреда все время. И так странно, что весь день он таскает его за собой. Или нет? Оба ведь лидеры. Что тут правильно?

– Скажите, – осторожно начал он, открыв глаза. Янгред, оказывается, все это время его рассматривал, с выжидательным любопытством. – Я… пока не раздражаю вас?

– Что? – недоуменно переспросил огненный командующий и засмеялся. – Нет, конечно. Вы справляетесь с обязанностями. Умеете общаться, читать и писать. У вас нет клочковатой бороды, и вы не размахиваете топором. – Заметив изумление Хельмо, Янгред понизил голос. – Как видите, и мы знаем вас больше по слухам.

– Мы не… – беспомощно начал Хельмо и махнул рукой. – Впрочем, понимаю. Мы разные. Но это не от лени или безалаберности, это…

– От беды, – тихо и серьезно закончил Янгред за него. – Но она преодолима.

Он снова улыбнулся, в этот раз одними глазами. Хельмо свои отвел, вспомнив, как резко и испуганно говорила с ним Имшин. Она не верила в него – так показалось. Это сильно пошатнуло его надежды. Он одернул себя: нельзя больше этого показывать, тем более Янгреду, особенно ему. Лучше продолжить о чем-то полегче, повеселее. Легенды… начали они с легенд. Много их ходит о язычниках, одна другой ярче. Самая необычная как раз ожила в голове.

– За нашу удачу, – ободряюще шепнул тем временем Янгред. Чаши снова стукнули друг о друга. Хельмо сделал жадный глоток из своей, собрался и спросил как можно бодрее и заинтересованнее:

– Кстати, о байках. А скажите-ка, правда, что у вас есть и женские легионы?

Нет, ему искренне хотелось узнать. Еще дядя говорил об этом с осуждением, а вот старые знакомцы покойных родителей – едва ли не с вожделением. Мол: «Красивые у них девки, сладкие да злющие. Совсем как твоя мать». Просто сейчас было, конечно, не до подобного; может, даже гнусно прозвучало, с намеком, и в ответ раздастся: «А вам что за дело до наших женщин?» Но Янгред, наоборот, явно одобрил вопрос. Присвистнул уважительно и, осушив чашу, поставил в траву.

– А вы знаете, чем занять вечер! Я-то думал оставить это на завтра.

Хельмо сразу вспыхнул и открыл рот, чтобы возразить, но Янгред уже вскочил.

– Идемте. Ну, идемте! – Прозвучало так властно и коварно, что Хельмо всполошился. Недоуменно посмотрел снизу вверх.

– Куда вы собрались на ночь глядя?..

Янгред простер в стороны руки и, потягиваясь, запрокинул лицо к темнеющему небу. Он, бледный, рыжий и освещенный закатным солнцем, выглядел сейчас удивительно несерьезным, молодым, не то что днем. И он явно замыслил что-то.

– Развенчивать легенду. Или как получится.

Хельмо поднялся с некоторой опаской, но теперь его, правда, снедало любопытство. Они двинулись через лагерь к лесу, где меж деревьев тоже золотились огоньки. Следом увязался Бум – тот огромный пес с грязно-серой шерстью и бантом на шее. Поступь у него была косолапая, медвежья, а слюнявый язык то и дело норовил до кого-нибудь дотянуться.

– Чей зверь? – спросил Хельмо, в очередной раз уворачиваясь от дружеского поцелуя.

– Не знаю, – откликнулся Янгред и потрепал Бума по холке. – Кажется, кто-то хотел отдать его Великим Извержениям: привязал у избы. А мои подобрали. Я не против, веселое зверье, как ни странно, поднимает воинский дух не хуже песен.

– Отдать Извержениям? – Хельмо вздрогнул. Ласковые собачьи глаза посмотрели на него из-под густой челки; из могучей грудины вырвался зычный гав.

– Ну, огонь уничтожает все, что не поднимают в высокограды после сбора урожая. – Его поняли неправильно. – Внизу у нас лишь временные жилища… Вы не слышали?

– Да, знаю, – торопливо отозвался Хельмо, вздрагивая снова. Посадить кого-то на цепь, оставить дожидаться пламени на голой земле? Дикий все же народ.

Янгред принял шутливо-суровый вид.

– Я не удивлен. Громкий он, приставучий. А многие у нас не любят такое.

– Животных тогда можно просто не заводить, – пробормотал Хельмо.

Янгред внимательно взглянул на него, наконец догадавшись о мыслях.

– Потому я и не завожу. Но прослежу, чтобы, когда собака изведет всю армию, ее судьба не повторилась. – Бум прыгнул на него и все-таки облизал. – Хм… ну, если не передумаю. Бум, фу! Я, как вы могли заметить, люблю живой мир, но псы… странные они. Местами будто люди. Верные до слепоты. Этот вон даже веревку, говорят, не рвал.

Пес наконец отбежал: его привлек запах тушеного мяса возле одного из костерков. Янгред прибавил шагу, но все равно бегло с кем-то здоровался, переговаривался, отпускал замечания. От него не ускользало ничего: ни неудачно стоящая пушка, ни заблудшая лошадь, ни хмельной запах. Хельмо тоже оглядывал солдат. Почему-то казалось, будто они ведут себя обеспокоеннее, чем днем, и не так чтобы отдыхают. Многие возились с оружием, почти никто не расстался с броней. Ждут ночной атаки? Чьей? Разведчики доложили, лунных в округе по-прежнему нет. Хельмо уже хотел спросить Янгреда об опасениях, когда кое-что отвлекло его. Дальше, вверх по реке, там, где она петляла, а деревья особенно густо и низко склоняли ветви, кто-то звонко смеялся. Будто там затаились русалки.

Янгред принял многозначительный вид и отодвинул несколько еловых лап. Взгляду открылся чистый участок берега, вроде мшистой опушки. Здесь тоже стояли шатры, горело несколько костров. Ближний окружало с полдюжины воинов, сидевших плечом к плечу и шептавшихся. По спинам змеились толстые сложные косы, украшенные цветами. Тонкие узоры сверкали на доспехах – точно золотой иней покрывал серебро.

– Ваша легенда, Хельмо, – негромко произнес Янгред, улыбнулся уголком губ и прокашлялся, выдавая свое появление. – Доброго вечера, э́риго! Не помешаем?

«Русалки» были молоды, некоторые – совсем юны. Бледные, оживленные, они одна за другой стали поворачиваться; несколько мигом вскочили. Хорошенькой казалась каждая, даже та, которая шириной плеч и ростом не уступала покойному Карсо. Сложно сказать, что так завораживало в них: рыжесть, взгляды, странная прелесть сочетания – цветов и металла?

– Командующий! – послышалось со всех сторон.

– Ну наконец он о нас вспомнил!

– Ваше огнейшество, ваше огнейшество!

Хельмо фыркнул: все же пришла очередь Янгреда хоть от чего-то смутиться! Странное слово явно ему не понравилось: брови сдвинулись, глаза сощурились, и он даже погрозил пальцем кому-то, кто произнес это. Поздно, волна пошла дальше. Из шатров высовывался один любопытный девичий нос за другим, слово повторялось и повторялось на разные лады.

– Единственное, за что я их не люблю, – страдальческим шепотом признался Янгред, но поддержки не нашел.

– «Огне-ейшество»? – Хельмо нараспев повторил витиеватое выражение. Янгред сердито уставился уже на него. Он пожал плечами и прикрыл ладонью рот. – Хорошо же звучит, важно, надо запомнить. Это что, ваше прозвище?

– От вас еще не хватало! – возмутился Янгред. – Имейте в виду, я буду за такое жестоко мстить. И – нет, это… это титул.

– Как мстить собрались? – резонно полюбопытствовал Хельмо и, не удержавшись, прибавил: – Ваше… огнейшество? Нет, я точно буду так вас величать.

– Запрещаю! – Прозвучало вроде весело, но как-то… тяжело. Когда не поймешь с ходу, шутит человек от ясного сердца или защищается. Почему он так? А впрочем… вспомнилось вдруг признание у ворот. То самое – «Они мне не семья».

Хельмо задумался, ему стало опять неловко, но Янгред уже ухмыльнулся, точно враз забыв о своем возмущении. Он сделал пару шагов и приветливо поинтересовался у девушек:

– Как вы здесь? Устроились? Чем занимались?

Они медлили, неприкрыто им любуясь. Двое торопливо поправляли волосы, одна отряхивалась от крошек. Застеснялись, будто вполне обычные деревенские невесты.

– Хорошо, – наконец отозвалась самая младшая. – Даже купались… может быть, повторим при лунном свете. Река сегодня теплая.

Ну как есть – русалки. Хельмо всмотрелся в ее лицо – округлое, с тонкими чертами, которые не портила даже горбинка некогда сломанного носа. Глаза были льдисто-голубые, волосы убраны в четыре пушистые косицы. Девушка украсила их фиалками. Поймав взгляд, она с небывалым любопытством, даже как-то бесстыдно глянула на Хельмо в ответ.

– Ой, а это кто с вами такой?.. – спросила другая девушка, старше, с волосами более красного оттенка, сбритыми у левого виска. Она подступила ближе и склонила голову. Что-то кошачье было во всех ее жестах.

– Между прочим, предводитель войск Дома Солнца, – откликнулся Янгред. Он нисколько не смутился, когда девушка погладила его по щеке и запустила в кудри пальцы.

– Вы успели здорово зарасти, – замурлыкала девушка. – Мне нравится. Давно мы вас не видели…

Хельмо наблюдал за ней во все глаза. Соратницы из дальних шатров шептались и хихикали. «Смотри, какой второй ладный, а?». «Останутся, думаешь?». «Да нет, как всегда…». «Давай познакомимся с острарцами, ну давай!». Почти все эти девушки были в полном обмундировании, некоторые не расстались и с оружием, и все же… насколько же безмятежными они казались. Безмятежными, хрупкими и совершенно неуместными тут, возле города, ждущего вражеской поступи.

– Благодарю, – невозмутимо отозвался тем временем Янгред: его перестали почесывать, словно зверя. – Вообще-то мы заглянули с чисто деловым визитом, ненадолго. – По лесистому сумраку покатился разочарованный вздох. – Да, именно. Повторю то, что вам должна была уже передать командующая: завтра будет сложный день, так что…

– О сложном дне командующая все передала, – вдруг оборвал его голос у Хельмо из-за плеча. Качнулась еловая ветка, с игл брызнула вечерняя роса, и кто-то прошел рядом. – Но также командующая не даст тебе отнять у своих воинов легкий вечер. Здравствуй.

Новая девушка – худая и высокая, коротко стриженная и по-воробьиному растрепанная – тоже казалась юной, но двигалась иначе. Каждый шаг ее был плавно-чеканным, веский приказ самой земле: «Держи меня, не дай улететь». Она подошла к Янгреду без тени игривости, крепко взяла за плечо и поднялась на носки. Он глядел молча, с непонятным, даже напряженным немного выражением, словно его застали врасплох. Наконец спросил:

– Да?.. – бог знает, о чем это было. «Правда не дашь?» или «Что тебе?».

Он даже не поздоровался с ней, но ей явно позволялось еще больше, чем остальным. Хельмо смутно чувствовал, почему: даже не будь незнакомка командующей, от нее ощущалось что-то уже не безмятежное, не русалочье. От резких скул, от тонкого, идеально прямого носа, от глаз – небольших, обманчиво злых, но скорее хищных. А потом девушка что-то зашептала Янгреду на ухо и враз переменилась.

– Давай!.. – единственное, что получилось разобрать. Янгред прищурился.

Она тараторила долго, все больше оживляясь, и уже не казалась властной и сердитой, наоборот, озорно посматривала на Хельмо. Это делало ее красивой, такой, что голова шла кругом. Но что она такое просила? Или предлагала? Больно бурно.

– Хм. – На какой-то фразе покосился в его сторону и Янгред. Вот это встревожило: он фыркнул, а принять вслед за этим строгий вид у него не слишком-то получилось. Он уже в полный голос обратился к собеседнице: – Губа у вас не дура. Но я не настолько знаю местные обычаи. Спроси его сама, ладно?

– Почему нет… – Она кивнула. Выпустила Янгреда, деловито развернулась и стрельнула глазами в Хельмо уже в упор. Вынесла вердикт: – Да. Отличная мысль.

– Я могу вам чем-то помочь? – проявляя учтивость, сам спросил Хельмо. – Буду польщен. Встреча с вами для меня…

Он явно высказался опрометчиво: девушка расцвела, да и остальные взбудоражились сильнее. Хихиканье крепло, уже звенело всюду. Янгред еще подначил собеседницу:

– Ну, давай. – Он снова обратился к Хельмо, сменив тон на просительный: – Понимаете, эти особы умирают от любопытства. Ведь их тоже многое у вас потрясло.

Вроде он говорил по-деловому… а вроде и подвох ощущался. Какой?

– Да, пожалуй, иначе не скажешь. – Командующая обвела подруг глазами, и те закивали. – У вас так чудесно, столько всего, чего нет у нас. Но главное… – Глаза сверкнули. – Мы, знаете, не думали, что вы, дикари, столь же красивы, сколь ваши земли!

– Даже красивее, – шепнул кто-то с придыханием. Прочие зашикали.

– Вы сказали… дикари? – опешил Хельмо, невольно обидевшись на слово, которое, вслед за дядей, сам позволял себе в адрес союзников. Девушку это смутило мало, и пришлось продолжить: – Что ж, отрадно слышать, я…

Он сбился: командующая подошла вплотную и улыбнулась так, что слова позабылись. Хельмо остался на месте, поборов первый порыв попятиться. В Доме Солнца, особенно при дворе, не дозволялось так сокращать расстояние, беседуя с не принадлежащей тебе женщиной, а женщине подобало опускать взор перед неженатым мужчиной. Женщин-воевод это не касалось, но таких было мало, две на десяток мужчин. Так что теперь Хельмо сразу смешался, еще больше – когда ему убрали волосы со лба.

– Вы даже не рыжий… – У девушки была прохладная кожа, на голой кисти пестрела россыпь веснушек, запястье обвивал выбитый рисунок – рыбка мурена. – Это приятно. Хотя ваш невинный взгляд немного печалит. Но он же обманчив, правда?

Хельмо, зная, что опять краснеет, покосился в сторону. Янгред не вмешивался. Немного отойдя и лениво прислонившись к стволу ели, он наслаждался зрелищем. Вот она, месть.

– Все-таки что вам… угодно? – прокашлявшись и держа руки за спиной, как можно любезнее спросил Хельмо. «Невинный взгляд»… как еще смотреть, когда атакует тебя такая армия, а бежать некуда? – Любая просьба… для союзни… ц.

– Да? – совсем засияла девушка. – Славно! Так вот, мы слышали, об одном вашем обычае и теперь никак не можем перестать о нем говорить. Понимаю, звучит глупо. Но мы очень хотим понять его получше. Мы крайне любознательны.

Звучало куда менее страшно, чем Хельмо успел вообразить из-за хитрого вида Янгреда. А голос у незнакомки был мягкий и, несмотря на хрипотцу, столь же пробирающий до костей, сколь у Имшин. Ну как такой откажешь? Она выдержала паузу. Хельмо успел за это время более-менее собраться, только вот щеки по-прежнему жгло.

– О… почему же глупо? Вы интересовались нашей культурой перед походом? Ценю.

Снова посыпались легкие смешки, но одновременно девушки торопливо закивали. Все больше их подходило от шатров и костерков; похоже, разговор правда их страшно интриговал. Глаза горели. Что же они такое услышали или вычитали и где? Судя по Янгреду и его россказням о клочковатой бороде, стоило готовиться к чему-то из ряда вон.

– Какой… – Хельмо сбился, убеждая себя, что все нормально и происходит не более чем знакомство с одним из союзных полков, обязательное для слаженного ведения кампании, – какой обычай вас интересует? Деревянные кольца? Приветственные угощения?

– Правда ли, – углы губ девушки приподнялись, на щеках появились ямочки, – что солнечные правители и военачальники перед опасным походом или сражением могут благословить своих людей поцелуем? На удачу?

Хельмо опять покосился на Янгреда. Тот серьезно слушал, только выражение глаз выдавало усилия, с которыми он сдерживал хохот. Хельмо снова глянул на девушку – синеокую, лукавую, ни капли, в отличие от него, не покрасневшую. Она ждала ответа.

– О… А почему вам это интересно?

– Нам всем интересно, – напомнила та, у которой было четыре косы. – У нас поцелуи – лишь поцелуи. Они… ну, значат другое. И что-то он… – она зыркнула на Янгреда, – не спешит целовать нас лишний раз. И она, – кивнула девушка на командующую, – тоже.

– Каюсь, каюсь! – Янгред поднял руки, а зачинщица разговора невинно промолчала.

– Вот оно что… – растерялся Хельмо. Какой же чудной народ, ну правда.

– А вы очаровательны, – снова заговорила командующая, с опасным напором.

– Вы уже это…

– И мы в той или иной степени – тоже теперь ваши, не так ли? – не уступала она.

– Так…

– Думаю, многие из нас, – в который раз перебила девушка и победоносно закончила: – Были бы рады получить ваш поцелуй на удачу. Сейчас. Что думаете?

– Почему вы так… – Хельмо огляделся. К его замешательству, «русалки», сидевшие и стоявшие поблизости, тут же закивали, – …уверены? К слову, это лишь поцелуй в лоб.

– Лишь? – подняла бровь командующая. – А это мало? К тому же обычаи в особых обстоятельствах можно и подправить. – И, притянув к себе маленькую девушку с четырьмя косами, она звонко поцеловала ее в макушку. Та залилась смехом. – Ну, если пожелаете.

Хельмо окончательно покраснел, в ужасе осмотрелся и принялся тереть щеку. Да что они, сговорились? Янгред все же захохотал, бормоча: «О боги, ну что вы как дитя…» Обернувшись, Хельмо прямо и, как он надеялся, угрожающе посмотрел на него.

– Скажите, это что же, отвечает вашим уставам? У вас так принято?

Янгред призадумался, возведя глаза к небу, и наконец чопорно изрек:

– Видимо, скорее у вас. А я предпочитаю не осуждать обычаи союзников, тем более этот видится мне славным. А на мужчин тоже распространяется? – Он подмигнул, заметив, как Хельмо вовсе оцепенел. – Удача никому не помешает, я без предрассудков. – Впрочем, тут он сжалился. – Но поговорим об этом позже. Когда сблизимся настолько, чтобы обсуждать пробуждения в хлеву.

– Даже не думай, сначала – нас! – возмутилась командующая девушек. Судя по грозному виду, она правда собралась отстаивать права своих подруг.

– Подождите, но мы… – Хельмо снова посмотрел на «русалок» и упавшим голосом напомнил: – Не идем еще в атаку. Несколько следующих дней обещают быть мирными.

– Да разве угадаешь, – басисто отозвалась та, у которой были самые широкие плечи. Неужели и она так жаждала его поцелуя? – На войне всяко случается.

– Так что же? – тихо спросила командующая и положила Хельмо руку на плечо. Нарисованная мурена оскалила зубы на тонком запястье. – Окажете нам честь? В, возможно, последний легкий вечер? В знак дружбы?

Восхитительная, устрашающая… боже, зачем они сюда вообще пришли?

– Ваше огнейшество! – Хельмо опять обернулся. Янгред удобно уселся между массивных еловых корней и сунул в зубы травинку, решив окончательно устраниться от происходящего. – Вы что, правда это одобряете?

– Я одобрю все, что воодушевит моих людей, – откликнулся он важно. Мысленно Хельмо уже топил его в реке – самая милосердная кара. – Тем более вы ведь сами пожелали почтить эриго знакомством. Расспрашивали, рвались к ним…

– О, правда, правда? – переспросили несколько девушек в сторонке.

– Вы хотели увидеть именно нас?

– Из всей армии – нас?

Хельмо пришлось кивнуть.

– Всю армию я уже видел, а вас нет. – Он даже улыбнулся: так искренне ему мало кто радовался в последние дни.

Еще несколько девушек подобралось ближе. Постепенно они окружали Хельмо, и… в общем, не то чтобы ему это совсем не нравилось. Первая оторопь прошла, и он кое-что подметил. Глядели на него по-разному: кто-то хищно, как командующая, а кто-то просто весело и игриво; кто-то с томной тоской, будто на далекую звезду, а кто-то и со страхом. И понятно было: не его боятся эти последние. И не чего-то непотребного жаждут прочие. Последний легкий вечер. Эти прекрасные создания, как и все по другую сторону леса, пришли, зная, что могут умереть, а пока далека гибель, ловят каждый миг. Хельмо вздохнул. В конце концов, когда еще перецелует столько чудесных девиц? Русалок, может, и нет, а эриго – есть.

– Что ж, хорошо. – Он даже почти совладал с голосом. – Мне неловко, ведь мы еще даже не сражались плечом к плечу, но нам же надо познакомиться… как-то.

Опять зазвенели серебристые смешки. И Хельмо окончательно смирился с судьбой.

Девушки подходили одна за другой; он вглядывался в них. Несмотря на сходный цвет волос, почти неизменные веснушки и бледность, они были очень разными. Вздернутые и прямые носики, пухлые и тонкие губы, гордые и нежные подбородки. Родинки. Шрамы. То выжженные брови, то обмороженная кожа. Хельмо не составляло особого труда запомнить каждую в лицо и по имени; он спрашивал и значения. Все звучали непривычно. «Снежный сокол», «Блик гаснущего пламени», «Метель с тысячей лиц». Каждое имя несло смысл, почти неизменно – пронизанный жаром или холодом. Скольких лбов коснулись губы Хельмо? Он не смог бы сказать и уже пообещал себе ни перед кем не хвастаться. Зато в память врезалась одна из немногих девушек, которая к нему не подошла.

Волосы ее были красные, как у той, что с выбритым виском, но длиннее, коса до пояса. Глаза голубые, но больше в зелень – грустные, в почти бесцветной россыпи ресниц. Она сидела у шатра, обняв колени, и все смотрела, смотрела в пламя, а на голове ее белел ромашковый венок. В какой-то момент Хельмо сам решился к ней приблизиться, опустился на корточки напротив. Он не знал, почему сделал это, и буквально почувствовал спиной ревнивые взгляды остальных.

– Поцеловать вас? – с запинкой спросил он, и ответный взгляд ударил его в сердце – так отличался от всех, что он успел поймать.

– Благодарю, не нужно. Меня еще недавно было кому целовать. – Но говоря, девушка тепло улыбнулась. Сорвала фиалку, вставила Хельмо в волосы. – Берегите себя. И нас. Я верю, что вы очень хороший командир. И вы не бойтесь… мы бьемся не хуже, чем смеемся.

Глаза сказали другое: «Вижу, тебе непросто. И мне тоже». Хельмо, смущенный еще больше, извинился, скорее поднялся, отступил. Девушку скрыла толпа других, вскоре он забыл о ней: желающих оказалось столько, что «обычай» занял еще минут двадцать. Янгред неожиданно присоединился к нему: поцеловал пару любимец. Они, довольные двойным благословением, нырнули в шатры и вернулись с необычным угощением – желтыми ягодами в белых кристаллах сахара. Это оказалась морошка, только она кое-где на Пустошах и росла.

– Ну а я Инельхалль. – Раздалось рядом, когда Хельмо отправил в рот третью ягоду. – «Ледяной клинок». Всегда уступаю своим людям лучшее… например право первого поцелуя от белокурого принца. Но и сама не упущу своего.

Это была командующая. Хельмо кивнул, встретившись с ней глазами. Она подалась навстречу и вдруг сама коснулась губами его щеки, затем и второй. Он почувствовал легкий запах цветов и речной воды, холод сухих губ и металл, скрывающий тело. Дыхание снова перехватило. Подумалось: восьмерице, да и прочим людям, сложно будет с этим легионом.

– Как сказала Листелль, наши поцелуи не имеют такого глубинного смысла. Но примите мои в подарок. – Инельхалль отстранилась. – Спасибо, что показались нам, надеюсь, многие дороги мы пройдем вместе.

– Я верю, – неловко произнес Хельмо. – И что государь тоже подарит вам поцелуй…

– Который будет означать, что война не кончена? – Она склонила голову.

– Который благословит вас на счастливое возвращение из нашей столицы.

Она подумала и по-детски, дурашливо, мотнула стриженой головой.

– Он старик? Тогда пусть целует прочих. Я предпочту получить прощальный поцелуй от вас, возможно, даже и не в лоб.

Прочие эриго тут же зашептались: одни с неприкрытым восхищением дерзостью своего лидера, другие – явно ревниво.

– Инельхалль, не будь груба, говоря о чужом государе, – вмешался вдруг Янгред. Он уже подошел, опустил руку Хельмо на плечо, принял опять строгий вид. – Нам пора, не стоит пренебрегать отдыхом. Я-то знаю: эти создания могут заманить на целую ночь. Берегитесь их.

Девушки, в большинстве своем снова рассевшиеся у огня, засмеялись. Инельхалль прищурилась. Хельмо вгляделся в ее лицо и удивился досаде, которая мелькнула там.

– Уводишь его так спешно. И не привел… – она помедлила, – никого другого. Долго будешь вспоминать Бога с той стороны?

Прозвучало не так чтобы недобро, но напряженно, словно гром зарокотал. Хельмо скользнул взглядом по Янгреду, снова по командующей, по шатрам… Десятки пар глаз смотрели в их сторону, шепотки звучали совсем уже невнятные, но обеспокоенные. И, может, поэтому разговор прервали и постарались сделать это предельно безобидно.

– Я лишь руководствуюсь разумом. А ты, нахальный Ледяной Клинок, много о себе думаешь. – Янгред подмигнул лично ей, а потом поклонился всем остальным. – Доброй ночи. Не засиживайтесь. Нужно отсыпаться, пока есть возможность.

Нестройный хор прощаний был ему ответом. Инельхалль вздохнула. На Янгреда она смотрела неотрывно, все с той же досадой и даже обидой. Хотела, чтобы остался? Или наоборот, внезапно пожалела, что явился? Что-то между ними было, непростое, но Хельмо постарался об этом не думать. Не его дело, пока не вредит кампании. Разберутся, наверное.

– Не засиживайся и ты, Звереныш, тебе понадобится самая ясная голова. – Ее голос стал мягче. «Звереныш». Уже не огнейшество, точно какое-то прозвище. Из прошлого? Это все еще не была ссора, но Хельмо захотелось оказаться подальше. Особенно когда Янгред беззлобно, но как-то устало ответил:

– Может, еще высплюсь в земле. Кому-то на радость.

У костров больше не шептались. Теперь все эриго делали вид, что оглохли. А ледяные глаза Инельхалль посмотрели на Хельмо – бесстрастно, лишь с полунасмешливым вопросом вроде «Он и с вами так?». Но тут же она улыбнулась, опять поворачиваясь к Янгреду.

– Только если врагам. А кто-то, наоборот, очень расстроится.

Эти двое неотрывно смотрели друг на друга. Вокруг них будто застыло время, но наконец Янгред отвернулся – первым – и взялся за еловые ветки.

– Охотно верю, мой Ледяной Клинок. Доброй ночи.

Она присела у костра и положила голову на плечо кому-то из своих подруг.

– Доброй ночи. Доброй ночи и вам, солнечный воевода.

Уходя, Хельмо чувствовал ее изучающий взгляд, но обернуться так и не решился.

6. Яблоки раздора

Они вернулись туда, где разговаривали или уже дремали лишь мужчины и где еле теплились огоньки костров. Красноватое золото дрожало в воздухе, темная трава казалась мокрым полотнищем. Единственными слышными здесь звуками были журчание реки, стрекот кузнечиков и фырканье лошадей. Но русалочий смех все еще, казалось, звенел в ушах.

– Понравились? – нетерпеливо полюбопытствовал Янгред. – У меня к ним особая нежность. Покойная тетка моей матери когда-то ими командовала.

Он быстро вернулся в бесовское настроение – или умело притворялся. Не было похоже, что он тоскует по коротко стриженному офицеру с ледяными глазами, не было похоже, что повторяет в уме обрывки фраз. Странный все-таки, сколько у него лиц, какое настоящее? То строг и надменен, то холоден и е`док, то балагурит. Чем, как не мальчишеством, был вечерний визит? Мог бы и сказать, что легион эриго охоч до… обычаев. Надо и другим своим рассказать. Неотесанные лбы вроде Цзуго, они же ошалеют от восторга! Как бы чего не вышло. Ох, Янгред… Возить с собой такую сокровищницу – и молчать! Хельмо укоризненно, даже сердито посмотрел ему в лицо.

– Что? – прозвучало буднично и невинно.

– Вы ведь понимаете, что так было нельзя? – начал Хельмо. – Я не был готов к…

– К тому, что они вами прониклись? Что есть у нас и такое? Что… – Янгред вынул что-то у Хельмо из волос. Ту самую фиалку, дар девушки с красной косой, – они не будут прятать глаз, так же как не прячутся от врага? Ваш трофей, прошу.

Он протянул цветок Хельмо. Тот нехотя взял его, вздохнул и опять потер щеку, пытаясь согнать краску. Янгред наблюдал с удовлетворением, не видя за собой никакого прегрешения. Поколебавшись и решив подождать с новыми упреками, Хельмо осторожно спросил то, что почти с самого начала рвалось с языка:

– Скажите, они правда такие хорошие воины, как говорят? Они держатся как…

Он осекся. Продолжить нужно было так, чтобы это не прозвучало оскорблением. Хельмо понимал: вряд ли Янгред взял бы в опасную кампанию… украшение. За всеми этими «хи-хи» и «ха-ха» явно скрывался не один подвох.

– Как кокотки, – ровно подсказал Янгред. – Это вы имеете в виду?

Хельмо пошел вперед, кивнуть он не решился. Слово-то какое мерзкое, занесенное из Цветочных королевств. Янгред догнал его и опять усмехнулся.

– Вижу: это. И – да, они отличные воины. Слово «эриго» значит «боевые подруги». Женский легион сражается так же, как мужские. Но, кстати, не чурается… того, о чем вы, вероятно, подумали. Все-таки все мы люди. Надеюсь, вас это не возмущает.

– Смотря что вы имеете в виду, – напряженно произнес Хельмо.

Янгред вгляделся в него и понизил голос.

– Я видел, как одна девушка отказала вам. Что она сказала?

– Ничего. – Хельмо тоже вспомнил грустные глаза и ромашковый венок. – Но я же… – спохватился он, – не обидел ее тем, что полез, нет?

– Нет, нет, что вы! – заверил Янгред с легким смешком, но тут же помрачнел. – Это Астиль. «Ясноглазка», так переводится ее имя. Она была с одним из наших солдат, но, к сожалению, перед самой кампанией он погиб. Упал в вулкан, когда добывал воду для матери.

Хельмо вздрогнул. Как и когда говорили о Буме, слишком живо представилась смерть в лаве. В горле стало сухо, а Янгред тем временем продолжил, ровно и прохладно, но скорее сочувственно, чем с обидой:

– Не выдумывайте, пожалуйста, ужасов. У нас никто ни с кем не спит за деньги, если мы не берем в расчет жалованье и трофеи. Но у большинства эриго есть в армии любовники. У многих – по несколько. А кто-то и впрямь позволяет себе… проводить время со всеми, кто понравится. И даже друг с другом. Нравы разные, и вам придется это принять.

– Да я принимаю… – пробормотал Хельмо, вспомнив, как Инельхалль поцеловала одну из подруг в макушку. – Надо еще людям объяснить. Хотя не думаю, что последнее так уж поразит, у нас с нравами… – от самого опасного воспоминания он сразу отмахнулся, потупился, – все тоже сложно, особенно в высших кругах.

Янгред кивнул. Казалось, он захотел что-то спросить, но не решился. Сказал лишь:

– Насчет своих вы правы. Вся эта система связей, межполковые браки и так далее – древний элемент в устройстве нашей армии. Но любого, кто сунется к эриго, приняв ее за шлюху, она вправе убить. В паре кампаний, куда их нанимали, так бывало. Вы поосторожнее.

Хельмо резко остановился. Янгред продолжал непринужденно рассуждать:

– Знаю, все это слегка необычно. Но мы такие, какие есть.

– Но все-таки откуда у вас это? – Хельмо обернулся. Из-за елового полога уже не доносилось голосов. – Так много воюющих женщин?

– Это… – Янгред помедлил, – несколько особенные женщины. Как они сами иногда говорят, увечные, хотя я такое определение не одобряю. Зато не боятся самых опасных кампаний и горды своей участью.

– Почему увечные-то? – нахмурился Хельмо. Все, кого он видел, казались вполне здоровыми. – Что с ними не так?

Янгред пожал плечами:

– Они бесплодны. Этого у нас достаточно, чтобы разорвать брак, и многие мужчины этим пользуются, отказываясь от жен. Огромный позор. Но закон это допускает.

Хельмо невольно скривился. Вот тебе и развитая страна. Янгред продолжил:

– Так что у боевых подруг нет семей. Точнее, легион и есть в каком-то роде семья или, скорее, рыцарский орден. У нас… – он вздохнул, сказал словно бы виновато: – У нас есть некоторое помешательство на детях. Потому что нас, как вы, наверное, поняли, катастрофически мало, и властям это не нравится. Они мечтают возродить нацию. Чтобы детей заводили даже женщины, любящие женщин, и мужчины, любящие мужчин. Хотя бы сироток брали, чтоб не пропадали и вырастали в достойных свергенхаймцев.

В голове Хельмо это все равно плохо укладывалось, он уточнил:

– Бесплодная женщина у вас идет в армию?

– Только если хочет. Но многие идут. Кто воином, кто монахиней…

– Это же дикость! – сдержать возмущение все же не удалось.

– Дикость, – повторил Янгред, осклабившись. – Дикость, Хельмо, то, что наши солдаты, приходя в чужие земли, никого не насилуют, и за этим эриго следят особо? Дикость, что, несмотря на чревомертвие, женщина может добиться чего-то и прославиться? Что, если от тебя отвернулся ублюдок-супруг, если он опозорил тебя, ты остаешься кому-то нужной? – Он осекся, но глаза его все еще горели. Хельмо закусил губу. Что тут возразишь?

– Да, это звучит хорошо, но все-таки целый легион? – Он все примерял, примерял это на острарскую армию, а оно не примерялось. – Я-то думал, это слухи. Хотя мне, наверное, просто не понять, у нас-то разводы разрешены только знати, и то не всей…

– Несчастные вы существа, – бросил Янгред.

Хельмо только вздохнул.

– Не знаю. Ничего не знаю. Правильно говорят, что в каждом тереме свой тетерев.

– Тете… – озадаченно повторил Янгред. Хельмо махнул рукой.

– Такая толстая шумная птица. А буквально: «У всех свои чудачества».

Они уже стояли у берега и видели в реке свои отражения. Хельмо бросил цветок в воду, по поверхности побежали круги. Посмотрел на Янгреда. Тот снова казался невозмутимым.

– Ладно, скоро вы заметите, что эриго – правда сдерживающая сила, а не наоборот: мужчины ведут себя намного приличнее. В общем, мы любим и бережем боевых подруг, как и наших э́ллинг – тех глухо одетых женщин, что стирают, готовят и врачуют, вы их видели.

– Они тоже… – Вспомнив безмолвных девушек в красном, Хельмо развернулся к нему. – Вы вообще слышали о воздержании? Да сколько вам надо женщин…

– Нет, – рассмеялся Янгред. – В смысле, слышали, и побольше вашего, но я не о том. Эллинг – алые монахини, а монахини вне плотских дел. Но вообще-то я удивлен, что вы так впечатлились. Разве в армии Острары нет женщин-воинов? Мне казалось, они много где есть. Я встречал их и в Ойге, и на флотах морских разбойников…

Хельмо медлил с ответом, провожая глазами уплывающую фиалку. У него не было воспоминаний о матери, которые могли бы проснуться от праздного вопроса, не было и вплетенной в память боли. Но то ли темнота ночи, то ли близость стен – этих стен, то ли осознание того, что любая из прелестных воительниц завтра может умереть, – что-то заставило его проглотить ненужный кусок правды. Пустое. Нечего о таком откровенничать.

– При прежних государях бывало разное. – Хельмо поднял голову. – Но женщины на время службы были неприкосновенны, покусившегося ждала…

– Казнь?

– Для начала публичное отрубание того, чем покусились.

Янгред вскинул брови и ухмыльнулся.

– А вы те еще дикари.

– Дикари – вы! – возмутился Хельмо. Впрочем, Янгред шутил, и он тоже пошел на мировую: – Ладно, оставим это. Вообще при дяде это не в ходу. Служба женщинам не запрещена, но уже и не почетна. А чтобы как ваши эриго…

Янгред на свой манер обнадежил его:

– И ладно. Наши боевые подруги с вами поладят, тем более многие ваши воины приятны внешне. Как набросились на вас, а? Боюсь, не будь меня рядом, они бы…

– Ну хватит. – Хельмо насупился. – Я с вами с ума сойду.

– Лучше со мной, чем без меня, нет? – мгновенно подначили его. – Вместе веселее.

Хельмо строго посмотрел Янгреду в лицо. Тот ответил прямым взглядом, но все равно с искорками смеха. Поняв, что спор иссяк, по новой завел лукавые вопросы:

– Они понравились вам? Ведь понравились?

– Да, – сдался наконец Хельмо. – Замечательный легион.

– Тогда почему же вы на меня злитесь?

– Потому что… – Хельмо присел у воды, зачерпнул ее и плеснул на разгоряченное лицо. – Да потому что не знаю. Могли сказать!

– Я бы и сказал на большом общем смотре. – Присев рядом, Янгред тоже умылся и пригладил волосы. – Но кстати, никто не заставляет вас вообще обращать на них неформальное внимание, хотя почему бы и нет? У вас ведь нет супруги?

– Нет, – отрезал Хельмо, и умываться пришлось снова.

– Возлюбленной?

– Нет!

– А может, та красавица из города…

– Нет! – Получилось особенно громко. Хельмо плеснул на лицо в третий раз.

Янгред, поняв, что тема неуместна, уступил и зевнул.

– Слава богам, а то она для вас старовата. И еще… я теперь могу в точности сказать, что показал вам все значимое, что есть в нашей армии! Можно и ложиться.

– Прекрасно. – Хельмо опять посмотрел ему в лицо и не преминул легонько уколоть: – Осталось лишь увериться, что вы умеете сражаться, а не только задирать носы.

Янгред долго и пристально глядел в ответ, потом перевел взгляд на темное небо, дрожащее в прохладной воде. Глаза его потеряли праздное выражение и словно потемнели.

– Скоро. Думаю, скорее, чем кажется.

Что-то с этим предсказанием было не так, но Хельмо слишком устал, чтобы допытываться. Скорее всего, имелось в виду, что выдвинутся они в ближайшие дни и совсем немного пройдут по свободным дорогам. Самозванка могла ждать где угодно или готовить засаду, если ее лазутчиков проворонили или ей кто-то донес. Все было вероятно.

– Не сердитесь? – уточнил вдруг Янгред, уже не шутливо, а виновато. Неужели его начало это беспокоить? – Ну правда. Не сердитесь. В следующий раз я просто напою вас нашим вином, без девиц. По девицам пойдем по вашему желанию.

И опять он улыбнулся. Обезоруживающе. Совсем как Тсино, когда о чем-то упрашивал.

– Господи. – Хельмо вздохнул. – Да конечно. Не сержусь. Сам же спросил!

Янгред удовлетворенно хмыкнул. Какое-то время они молчали. Хельмо успокаивался, ощущения – смятения, замешательства, нежной кожи иноземок на губах – угасали. Встреча теперь казалась забавной, хотя Хельмо и пообещал себе отплатить Янгреду за выбивающий из колеи подарок. Что-нибудь придумает. Потом, когда… точнее, если кампания удастся.

– Кто такой Бог с той стороны? – спросил он, чтобы сменить тему. – Девушки упоминали что-то такое.

Янгред разглядывал самого себя в воде: так и этак наклонял голову, точно ожидая, что в какой-то момент отражение за ним не успеет. Но услышав вопрос, он сразу застыл.

– Наше Святое Семейство – божества Земного огня, им поклоняются все. Ну а тот бог – странник, апокрифический. Бог Небесного огня. Интересно, но… – Он потер веки и поднялся, – многовато легенд для одного дня. Давайте прибережем эту, лучше…

Закончить он не успел. А Хельмо не успел понять, что именно не так в его тоне.

– Ваше огнейшество! – раздалось за спинами. – Янгред! Где вас носило?

Хельмо встревоженно обернулся. К ним спешил Хайранг – младший командующий огненных, чертами похожий на лисицу, а длинноногостью – на журавля. Один из самых тихих и спокойных офицеров, тем тревожнее теперь казалось его возбуждение. Но выпрямившийся Янгред шагнул ему навстречу лениво. Судя по виду, он, скорее, недоумевал.

– Что вопишь, дружище? Солдат перебудишь.

– Извините, – сразу смутился тот. От сердца отлегло: значит, вряд ли беда.

– Так что я пропустил? – перешел к делу Янгред. – Есть неожиданности?

Хайранг кивнул и повел рукой куда-то назад. Голос он понизил, но теперь Хельмо явственно слышал там почти детскую радость:

– Обозы! Из города. Вино и фрукты, и еще какие-то подношения. В знак приветствия, если я правильно понимаю. Это же… – Хайранг просительно посмотрел на Хельмо.

– Да, – спешно закивал тот, стараясь скрыть облегчение и надежду. Имшин… славная Имшин, значит, она все же перестала злиться. – Да, это наш обычай. Одаривать союзников лучшим, что у города есть. Ну слава богу, да?

Он глянул на Янгреда, ожидая найти и на его лице воодушевление. Добрый жест, пусть запоздалый, обещал, что все сложится более-менее по плану. Из Инады и окрестностей правда придут люди, союзники наконец увидят, что и в Остраре есть не только неловкие крестьяне, которых придется обучать с нуля. Хельмо улыбнулся, хотел что-то добавить, но наткнулся вдруг на ледяную мрачность. Янгред даже побледнел, глядя куда-то в пустоту.

– Вот как? – процедил он сквозь зубы. – Что ж, нас можно поздравить. Пошли.

Кулаки его сжались; добродушие сменилось оттолкнувшей в минуты знакомства надменностью. Более не говоря, он пошел от реки прочь. Хайранг поспешил следом, поднялся и Хельмо. Он ничего не понимал. Подумал даже позвать кого-то из своих на всякий случай, но не стал. Какой «всякий»? Разве что Янгреда возмутило то, что привезли вино.

Они быстро достигли края лагеря, где действительно стояло несколько крытых телег, запряженных черными лошадьми. Приглядевшись, Хельмо увидел: по холму поднимаются стрельцы, наверное, привезшие все это. Их впустили. Ворота затворились.

– Они извинились, – пояснил Хайранг. – За то, что держали нас под стенами и что разоружили вас на входе. Были крайне учтивы, не то что прежде. Даже привели пирата, который очень хорошо говорит на нашем языке.

– Пирата… – повторил Янгред. – Как очаровательно.

– Среди них многие, наверное, доплывали до вас, – предположил Хельмо все еще с улыбкой. Он рассматривал сине-белые расписные кувшины с вином, гладкие красные бока яблок, аккуратные корзины с виноградом и персиками. – Не поскупилась. И будто знала, чего у вас в краю нет…

Он осекся: Янгред не слушал. В задумчивости он обходил телеги – одну, вторую, ни к чему не прикасаясь и разве что не принюхиваясь. Из ящика, стоявшего в третьей, он все-таки вынул яблоко, оглядел и подбросил на ладони. Лицо было сосредоточенным и – вне сомнения – по-прежнему крайне мрачным. Будто он нашел череп или яйцо змеи.

– Лошадей возьмем, – наконец холодно сказал он. – Остальное я бы выбросил. Не время для таких рисков.

Пальцы на каждом слове сжимались крепче, точно хотели раздавить яблоко.

– Что, простите? – пробормотал Хайранг. Или Хельмо почудилось? Самому ему тоже показалось, что он ослышался, даже рот открыть получилось с трудом:

– Рисков? Я что-то понимаю… что вам не нравится?

– И я, – теперь уже точно подал голос Хайранг, переминаясь с ноги на ногу, и озвучил незаданный вопрос Хельмо: – Вы про вино?

– Про него в том числе, его выливаем немедленно. – Янгред поморщился, но продолжать не стал. Хельмо почувствовал, как заворочалось в груди раздражение: выглядело все ханжески, иначе не скажешь. Сам недавно обещал «вино без девиц». Значит, за одну-то чашу в этой армии не наказывали?

– Зачем? Можем просто не пить пока, возьмем с собой, – недоумевал Хайранг. – Мне в этом видится, скорее, излишняя щедрость, чем попытка расшатать нашу…

Янгред и его не дослушал, зато, поравнявшись, снисходительно приобнял и окликнул, так вкрадчиво и приторно, что Хельмо едва не передернулся. Хайранг был высоким, но рядом с главнокомандующим показался вдруг мальчишкой – может, из-за того, как округлились глаза, может, из-за того, как упали на них прямые волосы. Фамильярность вряд ли ему нравилась, но он лишь тяжко вздохнул: видно, привык быть мишенью для острот и поучений, привык безоговорочно слушаться, как и прочие. И впервые это показалось не знаком восхитительной дисциплины, а чем-то недобрым.

– Мне в этом видится напоминание, что козни лучше строить заранее, – бодро, но желчно заговорил Янгред. – Ты правильно принял дары, не стоит открыто ссориться с такой особой, но давай-ка очнемся. Не разочаровывай меня, где же твоя детская бдительность?

Странная фраза, странный акцент на предпоследнем слове. Тоже прозвучало недобро.

– Я… – начал Хайранг и все же дернул плечами.

– Стойте, – прервал Хельмо, подступая ближе. Он опять, в который раз за день, не верил ушам. – Козни? Вы в моем присутствии вот так утверждаете, что человек, пользующийся моим доверием и пообещавший армии поддержку, желает вас… – даже произносить это было мерзко, но пришлось, – отравить или что похуже?

Янгред выпустил младшего командующего из хватки и плавно повел зажатым в руке яблоком по воздуху. Он не смутился, более того, глянул строго, почти рассерженно.

– Не утверждаю, предполагаю. Но скоро буду уверен.

– А на чем основано ваше предположение? – Видя взгляд Хайранга, Хельмо чувствовал поддержку. Может, поэтому у него пока получалось подбирать слова мирно. – Оно… довольно неожиданно.

– На опыте и наблюдениях, – отрезал Янгред. – И – нет, вы были в городе со мной и, думаю, понимаете, что обстановка там тревожна. Вам не были рады, во всяком случае, не слишком. Нет? – Хельмо не сразу нашелся, не захотел кривить душой и выглядеть слепым. Янгред в ответе и не нуждался. – Я их понимаю. Вы, так сказать, плохой гонец. Пришли, требуете людей, чтобы их поубивали, и… что делают с плохими гонцами, Хайранг?

– Ну. – Тот явно не обрадовался, что к нему обратились, но послушно изрек: – Отрубают головы.

На лице все еще читалось здравое сомнение. А вот Янгред мрачнел все сильнее.

– Вот именно. Подумайте сами, – снова он обратился к Хельмо. – Разве вам непонятно, почему этот ваш указ не зачитали, а нас не пустили? Все эти отговорки…

– Понятно, – тихо, но твердо возразил Хельмо. Он и не думал, что Янгред, со всеми его шутками, все же затаил обиду на негостеприимную Инаду. Это было очень по-детски и… по-иноземному. – В городе траур, многие напуганы.

– Напуганы? – Янгред сощурился. – Мне показалось, настроения там иные. В Цветочных землях для такого даже есть слово – сепаратистские.

Тут Хельмо все-таки вспылил, потупился. Это было слишком.

– Так, остановитесь-ка. – Он поджал губы. – Вы можете злиться, имеете право, но Имшин – наш друг и гарант безопасности. Даже если вдруг, – это он выделил, – людей она не даст, то и вредить не станет. – Он даже всплеснул руками. – Подумайте, в чем смысл? Глупость? Месть дяде и мне? Или она, по-вашему, рассудком по…

– Ну-ка ешь, моя хорошая.

Хельмо вскинулся. Янгред, оказывается, снова не слушал – подошел к обозной лошади, погладил ее по морде и сунул в зубы яблоко. Она захрустела угощением, а огненный командующий стал с нездоровым любопытством наблюдать. Хельмо сжал кулак. Казалось, он говорит со стеной. Просто не верилось, что какие-то минут десять назад они шутили и смеялись, как закадычные приятели.

– Прекратите. – Голос предательски дрогнул. Все становилось ровно так, как он еще вчера опасался. – Что вы делаете? Вы слышите меня?..

К нему лишь чуть повернули голову.

– Что именно прекратить? И – да, прекрасно слышу.

Хельмо приблизился в несколько быстрых шагов. Лошадь уже почти доела яблоко, Янгред отряхнул руки и все с тем же надменным видом развернулся.

– Послушайте… – опасливо пролепетал Хайранг непонятно кому. – Давайте все же…

Хельмо было жаль его, но сдерживаться он не собирался. Вспоминалось разом все – клочковатые бороды, «дикари», нелепые вопросы, которые он сам же задавал, вроде «Я вас не раздражаю?». Едва ли Янгред мог бы спросить подобное в ответ. Он-то не сомневался в своей безупречности. Как есть, принц, только не на того напал. Насчет себя Хельмо простил бы многое, но Имшин…

– Я догадываюсь, что наши земли и люди вас не радуют, где нам до Цветочных королевств, – выдохнул он. – Но я прошу не забывать о простом уважении… – Новая мысль ужалила, он криво улыбнулся. – А то я могу решить, что у вас есть иные основания пренебречь дарами. Вы сыты? Я ведь доподлинно не знаю, сколько городов в округе с вами уже познакомились. И не познакомится ли Инада после ваших распоряжений.

Он знал, что намеки ясны, и не удивился бы, если бы его ударили. Но Янгред лишь снова погладил лошадь. Пальцы не дрогнули, спина оставалась ровной, как и голос:

– Мы ничего у вас не брали. Хотите проверить? Ну давайте, потратьте время.

Стоило отступиться. Порядочность союзники уже доказали, да и не напоминали они голодных бродяг. Строить на пустых подозрениях оборону, отвечать ими даже на оскорбительные домыслы было нелепо. Но ничего другого у Хельмо не было, и под ледяным взглядом из-под тяжелых век он упрямо склонил голову. Проедется. Дела все равно есть.

– Хочу. Целая ночь впереди. – Вспомнив, он с расстановкой повторил: – Никому не стоит доверять полностью. Верно?

– Успехов, – пожелал Янгред и как ни в чем не бывало обратился к младшему командующему: – Хайранг, выстави тут караул. И вели никому ни в коем случае ничего не трогать. Если будут подходить солнечные, гоните их тоже. Особенно… есть у них один такой, ушастый кочевник с хорошим аппетитом.

– Да что вы себе позволяете?! – Окончательно выведенный, Хельмо снова шагнул к Янгреду, но тот уже деловито оглядывал телеги. – Я отменяю этот приказ, Хайранг. Слышите?! Не хотите есть – ваше дело, но…

Он шагнул к младшему командующему, успевшему даже кивнуть. Шагнул без всяких недобрых намерений, но шаг истолковали неверно. Хельмо даже не заметил движения Янгреда, лишь почувствовал предупреждающий холод вскинутого меча, на клинок которого едва не напоролся горлом. Сам Хайранг оружия не достал; будто прирос к месту. Только губы побелели, а глаза опять стали круглыми. Через секунду они, впрочем, зажглись яростью, такой неожиданной, словно под ресницами загорелись огненные звезды. Лицо враз преобразилось.

– Чтоб вам… – начал он, но продолжение утонуло в ледяном ответе Янгреда.

– Поумерьте, пожалуйста, пыл, Хельмо. – Он отступил, но меча не опустил. – Для вашего же блага. Или хотите сразиться со мной за эти гнилые тележки? Можем устроить, проигравший скармливает их крысам. В городе.

Этот тон, взгляд, само осознание… Да. Теперь точно. Все началось слишком хорошо, так не бывает, у него – нет. Застучало в висках. Какой же он дурак, когда повзрослеет? Детство кончилось; они не уличные мальчишки, играющие с деревянными палками в войну против общего врага из соседней слободы. Друзьями не становятся вот так. Не в один день. И не за звонкую монету, которой один покупает кровь другого. Хельмо ощутил отвратительный жар; к щекам, видимо, приливала краска гнева. А напротив стояла ледяная статуя, прекрасно знающая, что говорит и делает.

– Вы наняты, – Хельмо казалось, он взял себя в руки, но когда он заговорил, голос опять предательски задрожал, – не для того, чтобы сражаться против меня.

Янгред плавно убрал меч. Хельмо сам уже готов был броситься, но держался. В отрочестве он бывал вспыльчив, давно учился владеть собой. Вот только пока владеть было нечем: внутри стало пусто. Он обессилено зажмурился, а в следующий миг услышал:

– Я знаю. – Тон был уже иным. – Знаю и не хочу. Мне очень жаль.

Глаза пришлось открыть. Янгред смотрел странно, словно все понимая. Но вряд ли.

– Что именно?

– Что с вами поступили так неблагодарно.

– Пока… – он знал, что жалит, и делал это осознанно. Выдержки больше не было. – Я вижу неблагодарность только от вас. И начинаю сомневаться, что вы достойны наших земель.

Янгред ничего не сказал, но дернулся. Казалось, сейчас снова вынет меч или ударит кулаком, но рука Хайранга, закованная в перчатку, быстро легла на золоченый наплечник. Вроде бы мягко – а словно пригвоздила к месту.

– Остановись сейчас же. – Младший командующий вдруг заговорил на «ты», четко, без тени прежней растерянности или ярости. Точно успокаивал взбесившееся животное, пусть и своего вожака. – Ты сам сказал, что нам нужно. Очнуться. Всем. Подай пример.

Янгред застыл. Хельмо, избегая смотреть на него, вгляделся в Хайранга, успевшего послать ему мирную, виноватую улыбку. Удивительно. Хитрые черты, выразительные скулы, слегка заостренные зубы… как все это сочеталось с таким спокойствием? И почему пара его слов так резко усмирила Янгреда, прежде категоричного и высокомерного? А главное, почему он только что на пустом месте ринулся защищать этого человека? Что, если…

Хельмо отбросил дикую мысль, криво усмехнулся. Если и так? Какая разница, по кому Янгред вздыхает, по ледяной ли девице или по лису в доспехах? Стало резко противно – от них всех, от себя. И Хельмо сделал единственное, что могло еще предотвратить новые беды.

– С дарами вы вправе поступить как угодно. – На этот раз он тоже чеканил слова и сам слышал в голосе металл. – Но надеюсь, вы понимаете, что не имеете права что-либо приказывать моим солдатам, если они здесь появятся. Даже… – Это резануло особенно, и он едко уточнил: – Будучи, как я вижу, близким другом Его Взбеленившегося Огнейшества. Он защищает вас, но от меня не защитит, если вы забудетесь. Вы в чужих краях. Осторожно.

Хайранг облизнул губы, но глаз не опустил.

– Поверьте, мы верны вам. А недоразумение вскоре…

– Когда я вернусь, – оборвал Хельмо, – мы серьезно поговорим. Думаю, вам придется завтра извиниться перед вдовой наместника Карсо, иначе… – Последнее он обратил уже к Янгреду, точнее, к той маске, которая не сходила с его лица. Ответ был сухим и отчужденным:

– Ваш конь, кажется, под дальним навесом. Счастливого пути. – Янгред наклонился и неспешно выпрямился, еще с одним яблоком в ладони. – Кстати, угостите его на дорогу? Красивые фрукты, совершенно безобидные… правда?

Они стояли так довольно долго – и тяжело смотрели друг другу в глаза. Наконец Хельмо справился с собой: затолкал грубые ответы подальше, глубоко вздохнул и пошел прочь. Яблоко он не взял. Сам не понимал, почему, и это злило только больше.

– Верная мысль, – донеслось в спину.

Хельмо не стал оборачиваться и прибавил шагу. Больше всего он боялся услышать смех.

* * *

Вдова градоправителя не понравилась ему – за минувший день, невольно возвращаясь к встрече раз за разом, Янгред в этом уверился. Насколько поражала ее красота, настолько же настораживали речи и жесты, сладкие и стылые одновременно. Мелькнула даже подспудная мысль: а сам ли умер ее супруг, на которого Хельмо надеялся?

До последнего Янгред не собирался делиться подозрениями, планировал ждать: придут ополченцы из голубого города – он выдохнет, не придут – поможет Хельмо что-то решить. Как, что? Он не загадывал. Вообще постарался отодвинуть эти мысли подальше и тем более не допускать другую, совсем нехорошую: а ну как каждый город будет встречать так? «Мы тебе, воевода, рады, но людей не дадим – страшно»? Отрешиться почти удалось. Вот только все мысли разом вернулись и расцветились новыми омерзительными красками, когда появились эти тележки. В глубокой ночи. Ну конечно. И передали их потихоньку, человеку с самым доверчивым лицом, а не главнокомандующему.

Умом Янгред и сам понимал: домыслов мало, хорошим их не встретят. Но чутье, и так растревоженное радостью Лисенка, завыло в голос от одного взгляда на изящные кувшины и глянцевые бока фруктов. Все так идеально выглядело. Пахло. Манило: «Угощайтесь, не отказывайте себе ни в чем». Накатила на несколько мгновений паника: а ну как все же надумывает? А ну как все неловко, но от души, без зла? Но тут он вспомнил слово, одно-единственное слово, брошенное бедной вдовой напоследок.

«Прощайте».

А потом еще несколько, и на площади-то его настороживших.

«Вряд ли это займет много времени».

Картинка сложилась. Появление иноземных кораблей стало понятнее. Тут что-то планировалось, а гости помешали. Договорилась ли Имшин с земляками или действовала сама, она вряд ли желала воевать за царя. Зато сами обстоятельства – Смута, невозможность Хинсдро контролировать наместников и вовремя получать сведения – были ей на руку. Ну недосчитается Острара города! Даже отбить не сможет, нет сил. Просто. Очевидно. И – да, по всему выходило, что он, Янгред, – тоже плохой гонец. Довесок к Хельмо, голова которого просто не могла остаться на плечах. Вот только Янгред свою голову любил и не планировал пока с ней расставаться. Поэтому, когда Хайранг, убедившись, что Хельмо не вернется, ожидаемо взорвался, он был готов обороняться. Пусть и стало на душе куда поганее, чем Янгред ожидал.

– Ты сошел с ума! – Не возглас, шипение. Хайранг ощерился, втянул голову в плечи и впрямь напоминал рассерженную лису, которой прищемили хвост. – Ты трижды безумец!

– Много. – Собравшись, Янгред поднял брови, мол: «Ну-ну, покричи еще», и обернулся. В городе пока было тихо. – Когда это я трижды себя выдал? Я вроде неплохо скрываюсь.

Остроумие не оценили. У Хайранга даже волосы местами встали дыбом.

– Когда попрал здешние обычаи на пустом месте, – продолжил он нервным шепотом, загибая первый палец. – Когда решил, что мальчик меня убьет, и поднял меч. – Он загнул и второй худой палец, пересеченный шрамом. – И, наконец, сейчас, когда дал ему уехать! – Он сжал кулак и смешно – это всегда выглядело смешно – потряс им. – Ты…

Ну надо же. И его-то Хельмо очаровал, и он-то на его стороне.

– Он не мальчик. – Слова вырвались, прежде чем Янгред отдал себе в них отчет, и Хайранг осекся. – Он главнокомандующий армией, и я уже убедился, что не просто так. Но он в большой беде как раз из-за этих самых обычаев. И я понимаю его ярость.

Хайранг помедлил, но не решился спорить, зато продолжал напирать:

– Понимаешь? Ну так и чудесно! Тогда ты должен…

– Нет, я за ним не поеду, – сухо оборвал Янгред. – Мне и так есть чем заняться. А он проветрит голову и вернется. Именно потому, что он не мальчик.

Он не был уверен, но чувствовал, примерно так же, как подвох с тележками, и хотел надеяться. Последний пойманный взгляд Хельмо на самом деле сводил его с ума: там было такое, что слишком много вспоминалось горького. Будто посмотрело само прошлое – один маленький бастард, которого бросили в плену, а потом обозвали пажом.

– Тогда поеду я, нельзя так. – Хайранг шагнул в сторону.

Янгред, не церемонясь, ухватил его за предплечье.

– Нет. Ты будешь делать то, что я скажу. Поверь, у тебя тоже есть дела.

Хайранг, поджав губы, высвободился, глянул так, что во второй раз хватать расхотелось. Да, все как в детстве: и тогда его легко было выбить из колеи парой резких или снисходительных фраз, но стоило ему в колею вернуться – берегись.

– Да? Ну расскажи, – прозвучало с угрозой. Он был более тощим, но дрался не хуже и, казалось, как раз об этом вспомнил. Янгред поспешил воззвать к его разуму, но провоцировать новыми остротами побоялся. Приложил палец к губам и ровно, просто сказал очевидное:

– О пустом месте речи нет. Еда отравлена, друг мой. Отравлена до последней виноградины, и нас ждут неприятности, если мы…

– Доказательства, – перебил Хайранг устало.

– Что?.. – Янгред облизнул губы, но тут же заставил себя не обращать внимания на злой тон, каким убеждают детей, что монстр из вулкана не вылезет. Ну конечно. Время безоговорочного доверия прошло много лет назад, а ставки слишком высоки.

– Судя по тому, что я знаю об этом народе, он очень радушен, и мне непонятно, с чего ты встал на рога, – все же продолжил Хайранг. – Осторожность разумна, но давай помнить: угощает тебя не Лусиль Луноликая. Сейчас я тебе… – Хайранг потянулся к повозке, нацеливаясь на красивую виноградную гроздь, но Янгред ударил его по руке. Этого Хайранг уже не выдержал, рыкнул: – Да что с тобой? Мне поднять с командованием вопрос о твоем здоровье? Ты хоть понимаешь, что ты…

Янгред выругался, встал так, чтобы закрыть горку фруктов, и ненадолго зажмурился. Уверенность не отпускала его, но снова он ясно осознавал: а действительно? Что могло хоть косвенно подтвердить его подозрения, кроме пары фраз; чем он мог подкрепить поступки? Если разобраться, в глазах Хельмо и Хайранга он выглядел дико, и существовала крошечная, но вероятность, что он… не прав? Янгред глянул на лошадь, которую недавно угостил яблоком. Та смотрела на него, казалось, с издевкой. И не дохла.

– Хорошо, – медленно начал Янгред. – Ладно, Лисенок… у меня нет прямых доказательств. Согласись, если бы они были, я бы не довел до такого с Хельмо. Но…

Хайранг хоть слушал – не уходил, не покушался на тележки. Может, все-таки вспомнил, что в детстве Янгред почти не ошибался. Ни в чем, кроме любви к отцу.

– Я почувствовал неладное в том, как с нами общались, – вздохнув, сказал Янгред. – Я видел довольно людей и обычно понимаю, когда они мне рады, а когда я им мешаю. К тому же порт правда забит чужими кораблями, и многие отлично вооружены. Но пригнали их не чтобы помогать нам воевать.

Звучало слабо. Хайранг тоже вздохнул; казалось, он хочет провалиться сквозь землю; Янгред ждал, что он опять зарычит, или не зарычит, но обдаст таким холодом, что жить расхочется. Столько стоило детское бегство. Но терпения Лисенку было все еще не занимать, и он лишь замученно спросил:

– Ты же понимаешь, какова цена вероятности, что сейчас ты ошибся? Вся дипломатия, все надежды твоих братьев. Да и оскорбишь инадцев – слаженно воевать не выйдет.

– Понимаю, – собравшись, отозвался Янгред и, опять повинуясь, скорее, чутью, положил руки ему на плечи. – Лисенок… – Хайранг хотя бы не отпрянул. – Я также понимаю, какова цена вероятности, что я прав. А ты?..

Хайранг отвел взгляд. Он не ответил, но наконец едва уловимо кивнул, тоже покосился на лошадь и, явно убеждая себя, пробормотал: «Может, медленная отрава… ладно, давай подумаем». Янгред выдохнул, отступил, с усилием вернул голосу бодрость и сказал:

– Нужно разобраться, пока кто-то не полакомился этим всем. – Он бросил под ноги яблоко и с силой раздавил сапогом. – Например, наши прелестные девушки? Они ведь часто прогуливаются по шатрам вечером, ища компанию. Они обрадуются дареным фруктам. Особенно… кто там у нас любит яблоки? Ах да. Яблоки любит…

Он понимал, что хитрит, зато теперь не нужны были дополнительные доводы: заветные имена лучше всех приказов. Хайранг обеспокоенно обернулся на лес. Янгред с удовлетворением улыбнулся.

– Побудь здесь, пока я приведу караульных. За нами наверняка наблюдали с башен, так что постарайся притвориться безмятежным, можешь даже сделать вид, что украдкой таскаешь ягоды, ну или приложись к кувшину. Только, ради Семейства…

– Ничего не пробовать на самом деле, – без труда угадал Хайранг.

Он всмотрелся в раздавленную яблочную мякоть. Она была нежно-розовой. Янгред не знал, выдает ли это яд или нормально для спелых плодов. В высокоградах даже он видел яблоки только по праздникам, и большинство были зеленые и отвратительно кислые.

– Янгред…

Он услышал это уже в спину и обернулся.

– Да? – Он даже понадеялся, что услышит ободрение. Но, конечно, нет.

– Ты дальновиден, я знаю. Но пожалуйста, не забывай. – Хайранг нервно сцепил руки. – Если ты разругаешься с Хельмо, все, на что мы идем, может оказаться тщетным.

От разумных слов стало еще сквернее, но Янгред знал: его лицо не выражает ничего. Хайранг правильно боялся, и сам он должен был опасаться того же. И все же, смотря на сливающиеся с небом стены, слушая шум реки и тщетно ловя за ним стук копыт белого инрога, Янгред явственно осознал, что тревожит его другое.

– Если я разругаюсь с ним, то сам себя не прощу. Он мне нравится.

– Мне тоже, – с облегчением отозвался Хайранг. – Есть в нем что-то… наше.

Кивнув, но промолчав, Янгред пошел вглубь лагеря. От маски надменной невозмутимости – той, что стала привычной, еще когда он примкнул к отряду наемников, когда ему, младшему среди десятков горячих голов, нельзя было выдавать ни грусть, ни обиду, ни слабость, – уже сводило скулы. И очень хотелось расслабить спину, в которую будто вбили пику. «Наше»… Не только в этом дело.

В следующий час он сделал все, чтобы в городе уверились: дары приняты с доверием и благодарностью. Обозы увезли, караульные выказали предельную радость. Осталось только раздать фрукты, корзины и кувшины с соответствующими указаниями: незаметно избавиться, но сначала сделать вид, будто идет пир горой. Затем Янгред приказал крайним частям сместить шатры дальше от городских стен, точнее, от башенных пушек. Хельмо принял бы подобное как очередной знак недоверия к Инаде, но пришлось даже подвинуть одного из младших острарских воевод, разместившегося в опасной близости от возможного попадания ядер. Янгред оправдался тем, что именно здесь утром разместят приемный пункт для ополченцев. Его послушались: к союзникам были дружелюбны, о раздоре пока не знали. Не удивительно, когда обиженная сторона умчалась быстрее ветра.

Еще какое-то время после разговора с Хайрангом Янгред не мог до конца совладать с гневом. Оставшись в одиночестве, он думал даже заглянуть к эриго: они-то вернули бы ему хорошее настроение. Но то, чего он ждал, не располагало к праздности; лучше было быть злым, зато сосредоточенным, чем успокоиться, но разомлеть. Тем более с места, где он обосновался, – у костра в окружении знамен, там же они с Хельмо недавно пили сбитень, – открывалась лучшая видимость. Город дремал; лишь кое-где за стенами золотились огоньки, но мало. Никакой явной угрозы. И сплошная ложь в самом воздухе.

Впрочем, одолевавшие Янгреда мысли стали уже более мирными: помогли треск пламени и журчание реки. Если первый звук успокаивал с колыбели, то второй полюбился позже, в походах. В Свергенхайме не было рек; у замка ёрми плескалось лишь холодное море. Голоса тамошних волн напоминали то ворчание, то шипение, то жалобы и мало отличались от рева обитавших в тех водах ледяных львов – толстых, неприветливых хищников с жирными голыми телами и острыми бивнями. У местного моря говор был дружелюбнее, оно, скорее, пело. Или мурлыкало, большой синей кошкой свернувшись подле лесистых берегов.

Янгред не вздрогнул, когда единственная его компания – лошадь, которую он угостил яблоком, а затем еще двумя незнакомыми фруктами из обоза, – покачнулась и переступила с ноги на ногу. Она не хрипела, не билась, лишь медленно мотала головой, точно отгоняя мух, и моргала. Янгред ждал. Наконец, неловко и неуверенно, лошадь легла, затем вовсе завалилась на бок. Почти сразу она затихла.

Уверенный, что за ним по-прежнему наблюдают с башни, Янгред вскочил, приблизился к животному, присел рядом. Потрогав черный бок, понял, что тот вздымается. Сонное зелье? О нем говорили и ровное дыхание, и расслабленная поза, в какой лошади отдыхают, лишь ощущая себя либо в совершенной безопасности, либо полностью обессиленными. Здравый, пусть затратный способ расправиться с армией. Достать столько безвкусного, незаметного в пище и вине яда за краткое время было бы сложнее. Криво усмехнувшись, Янгред провел по лбу ладонью, потрепал лошадь по загривку и вернулся на место. Со стороны он выглядел как человек, худшие опасения которого только что развеялись; на деле опасения подтвердились. Уснувший лагерь либо перережут, либо подожгут. Но для верности подождут еще.

Торжество от осознания правоты не принесло облегчения. Оскорбительный, по меркам острарцев, выпад обрел смысл, но лучше бы не обретал. Неожиданно Янгред понял, что чувствует досаду. Как будто хотел ошибаться. Настолько нравились ему эти края. Настолько отвращала мысль, что кто-то может подобным образом поступить с Хельмо, да и вообще со своим домом в беде. Свергенхайм был маленькой страной, но когда беда приходила туда, все жители объединялись. В этом огромном краю явно думали иначе. И это после всех разговоров о доверии? Вопреки всем обычаям? Или всему виной Смута?

Точнее, кто-то, кто за ней стоит.

В отдалении, с запада, раздался наконец стук копыт. Всадник был один, и Янгред не стал оборачиваться. Не оглянулся он и когда услышал знакомые шаги; вместо этого, наклонившись, бросил в огонь пару веток. Под Инадой было действительно промозгло. Сегодня это ощущалось особенно, как и тревожный, пряно-соленый ветер с моря.

– Позволите?

Хельмо остановился по другую сторону костра, кинувшего всполохи на его остроносые сапоги. Он тяжело дышал. Янгред снизу вверх оглядел его – растрепавшиеся волосы, разрумянившееся лицо, запыленная одежда. Обратно явно мчался еще быстрее, чем отсюда.

– Конечно, садитесь.

– Садись.

– Что?.. – Янгред потер лоб. Видимо, далековато ушел в мысли.

Хельмо опустился на траву напротив. Во взгляде Янгред увидел теплый живой блеск – блеск недавней бешеной скачки, приметный и одинаковый у всех, для кого верховая езда не просто опостылевшая необходимость, но что-то сродни лекарству от тяжелого сердца. Это заставило слабо улыбнуться: Янгреду такое лекарство тоже помогало лучше многих. Хельмо улыбка не обнадежила, он быстро потупил голову.

– Мы почти не используем вежливое «вы», – заговорил он. – А в вашем наречии оно в ходу лишь при обращении низших к высшим. Я не выше тебя. И точно не умнее.

Так вот как он извиняется: делает шаг ближе. Осторожно, смущенно, и прав Лисенок: это свергенхаймская черта, на Пустошах дела ценнее слов. И все же Янгред скрыл, как удивился. Осклабился, поправил небрежно:

– Я лишь опираюсь на грамматику Осфолата, у них «вы» всюду. Никакого раболепства, чистая лень переучиваться.

Хельмо посмотрел исподлобья, так устало и виновато, что сердце смягчилось.

– Грамматика не так разнится. На «ты» выйдет короче.

– Хорошо. Как хочешь.

Они замолчали, недвижно сидя друг против друга и греясь у огня. Настоящее злорадство, советы вроде «Впредь слушай меня» все не приходили, а досада сменялась жалостью. Янгред давно привык к простым истинам: что в любой момент тебя могут предать, что самый близкий может бросить, что добросовестность и щедрость не растут на деревьях, а вышибаются с кровавым потом. Но, узнав сотни людей, он принял и другое: так живут не все. Есть те, кто вырос в тепле. Те, кто не знал жестокости. Те, кто поэтому сами долго могут быть добрыми и доверчивыми. Жребий, не более. Тем тяжелее им, когда на пути попадаются змеи. Зачем судить того, кто наступил на змею? Важнее ему поскорее помочь.

Но совсем промолчать Янгред не мог: душу ему здорово вымотали, а все из-за горки яблок! Так что когда ветер сменился, он убрал за спину прядь, поменял положение, сдвигаясь со стороны, в которую улетал дым, и невинно уточнил:

– Итак? Сколько деревень мы разграбили? Кого изнасиловали?

Хельмо опять посмотрел в упор, понурый, но не раздосадованный тем, к какому ответу его призывают. Облизнув губы, покачал головой:

– Я доехал до ближайшей и уже знал, что ошибаюсь. Я знал это, уходя. Просто…

– Понимаю. – Янгред прищурился. – Неблагодарные дикари, надо было показать им.

– Да-да. – Хельмо криво усмехнулся; с его щек все не сходил румянец, теперь, наверное, стыда. – Я, чтобы путь не был совсем бессмысленным, спросил, не пугали ли жителей рыжие люди… но их напугал, скорее, я, они решили, что я приехал забирать солдат силой. И я решил скорее вернуться. Извиниться. А теперь вижу, что придется тебя еще и поблагодарить. – Хельмо глянул на лошадь. – О чем я думал, Янгред? И как… как же так?

Что ж, он о многом догадался сам. Нахмурился – морщины, заметные даже когда он был безмятежен, прорезались особенно четко, будто нарисованные. И с чего они так рано появились? Не давая себе об этом гадать, Янгред поспешил уточнить:

– Это сонное зелье, не отрава, так что план сложнее. Ждем гостей.

Хельмо кивнул. В его лице не читалось и тени страха; оно оставалось сосредоточенным, постепенно бледнело. Слава богам, он понимал: не время переживать из-за предательства. Предательство совершили, и, прежде всего, с ним надо что-то делать.

– Твои люди в Инаде, – выдохнул он. – Проклятье. Это ведь я настоял…

– Не стоит беспокоиться, – уверил Янгред. – Они получили распоряжения. А именно спать посменно, не прикасаться к местным угощениям и вовремя дать знак, если на них нападут. Думаю, тогда же придут и к нам.

Хельмо все глядел на него. Вспоминал, видно, как прошлый разговор о «распоряжениях» Янгред обратил в шутку. Еще ведь колебался, надеялся… было бы на что.

– Как поступим теперь? – тихо спросил Хельмо. – Чем… ответим?

Янгред пожал плечами. Он понятия не имел, но пока старался это скрыть даже от себя.

– Все ждут знака, – осторожно начал он. – Ты тоже скажи своим, чтобы не расслаблялись, особенно командирам. И… – на ум пришло лишь насущное, – отдохни, чтоб соображать лучше. Пара часов еще наверняка есть. А дальше будет и ответ.

– Ты-то спать не будешь, – вставая, возразил Хельмо мрачно.

– Ну да! – Янгред постарался изобразить веселье. – Посторожу, что нам еще подарят! Не представляешь, как я на самом деле падок на дары.

– Вижу. – Хельмо помедлил, но улыбнулся в ответ и вдруг добавил, тише: – Что ж. А мне, значит, пришло время лить слезы. Союзник меня подвел. А вот спать – не усну.

Стоял он прямо, расправив плечи. Что бы ни творилось у него в сердце, заперто это было на семь замков. Определенно… не так он представлял начало кампании. Но бодрился. И Янгред, не зная, как еще его поддержать, просто предложил:

– Тогда возвращайся ждать вместе. Только, боюсь, тебе потребуется много времени, чтобы все объяснить.

Но тут Хельмо уверенно покачал головой:

– О нет. Мои люди поверят мне куда быстрее, чем я тебе, – тон его стал горьким. – Во-первых, я свой. А во-вторых, многие повидали еще меньше битв, чем я, а вот подлостей – больше. Ну а Инаду не зря зовут Нравной Невестой.

– А вашу столицу? – невольно заинтересовался Янгред. Безликим высокоградам, служащим большинству населения лишь временным приютом от огня, не давали прозвищ. Даже вместо имен у них были цифры, а меж собой их различали по цвету крыш.

– Лебедицей, – мягко проговорил Хельмо. – То есть Верной.

– Почему? – Янгред понимал, что для таких праздных бесед не время, но удержаться не смог. – При чем тут птицы?

Все-таки влекла его эта… одушевленность. Но тут Хельмо вразумил его:

– Я обязательно расскажу. Тем более ответ лежит в той самой долине. Вашей.

«Вашей». Янгред вздохнул, но промолчал, подумав вдруг, не со страхом даже, а с отчаянием: цена приобретения окажется куда выше, чем он и братья воображают. Именно потому, что у всего в этих краях есть душа и с ней придется считаться.

Хельмо ушел. Вскоре со стороны солнечных раздались тревожные голоса, особенно выделялась звонкая шепелявая брань ушастого кочевника. Но звуки, всколыхнувшись, смешавшись и заполнив воздух на какое-то время, быстро стихли – видно, Хельмо правда хватило пяти-шести фраз, чтобы заставить своих спрятать излишнее волнение. Отлично. Для Инады лагерь должен был выглядеть мирным. Мертвым. Ведь пир закончился, кувшины почти опустели. Славная Имшин добилась своего.

– Хельмо… – прошептал Янгред, когда тот вернулся. – Вот. За мое здоровье.

Он протянул свою пустую чашу. Хельмо вскинул брови, но смекнул быстро, поднес ее к губам. Янгред кивнул, забрал чашу и сделал то же, что пару минут назад, – взял стоявший у ног дареный кувшин и «налил» повторно. Поднося чашу ко рту, шепнул:

– Ну что ж. Падайте. Хотя бы так отдохнете.

И, бросив чашу, он первым откинулся назад, в бархатно-росистую траву. Аромат ее хлынул в ноздри, метелки соцветий защекотали скулы, а над головой расстелилось вышитое бисером небо. Янгред улыбнулся, глубоко вдыхая. Там, за лесом, мурлыкала и рокотала все та же синяя кошка. Главное было теперь не задремать, старательно изображая отравленный сон.

– Вы опять назвали меня на «вы»! – Хельмо неловко, шумно и, скорее всего, болезненно рухнул рядом на бок. – Боже, какое-то безумие.

– Ты тоже назвал. – Янгред скосил на него глаза. – Прямо сейчас. И ты сам предсказывал, что сойдешь с ума. Кстати, сегодня.

Вообще он мог многое рассказать о по-настоящему сумасшедших вылазках, засадах и атаках. Как, пока он был более юн и очарователен, его пару раз переодевали в женскую одежду и засылали убивать часовых. Как кое-кто из его соратников спасся от погони в тележке, полной снятых с виселиц трупов. Как для одного дела пришлось вместе с чокнутым стариком-пиратом строить подводную лодку, а когда она начала разваливаться, всеми правдами и неправдами оттуда выплывать… Но судя по напряженному лицу Хельмо, которое можно было разглядеть за трепещущей на ветру травой, потрясений ему и так хватило. Он даже упавшие на лоб волосы убрать не решался и дышал через раз.

– Мне стоило «уснуть» раньше, – зашептал он. – Я же «выпил» первым.

– Я и пока ждал тебя, «выпивал» пару раз, – успокоил его Янгред. – И потом, твоей задушевной подруге будет приятно, что первым от ее коварства пал иноземец. – Он помедлил. – Кстати, можешь все-таки шевелить губами. Если у часовых и есть зоркоглазы, они не различат наши лица. Линзы дают искажения от яркого огня, да и тут всюду флаги…

С этими словами он осторожно осмотрелся. Вокруг правда колыхались красные и голубые полотна с золотыми солнцами, парочка серых с цветным пламенем. Будь Янгред пьян, мог бы вообразить, что спит в диковинном пестром лесу. В компании иноземного воеводы и чужой лошади. А что, все лучше, чем со свиньей в хлеву.

– В общем, расслабься, – лениво посоветовал Янгред и снова обратил взгляд к звездам.

Но Хельмо не унимался:

– Какой будет знак от твоих людей?

– Сразу заметишь.

«Если они успеют его подать». Янгред старался не воображать иного исхода, но подспудно, увы, допускал. Вот и сейчас представил на миг, что там, в Инаде, несколько сот солдат – между прочим, лучшие из частей Лисенка – уже лежат убитые или их тихо убивают сейчас. Зубы пришлось сжать, сдерживая рык. Нет, нет, не будет ничего такого. А если будет, Инада уже не расплатится.

– Как будем вытаскивать их? – Хельмо, кажется, сдул волосы с лица. Пошевелился, и его ладонь мимолетно коснулась руки Янгреда, заледеневшей от спонтанной тревоги. Кожа оказалась обжигающей. Снова вспомнилось солнце, и стало отчего-то спокойнее.

– Может, они сами вырвутся, – предположил он. – А если нет, всегда можно разнести ворота. Наши мортиры достаточно близко.

– Потом мы уйдем, – возразил Хельмо, – и оставим город не только без ополчения, но и без ворот? А если придет Самозванка?

Янгред досадливо фыркнул. Все-таки он предпочитал мыслить и действовать масштабно и разрушительно, особенно с теми, кто играл нечестно. Это казалось ему справедливым: зло стоит не только победить, но и хорошенько искалечить. Тем более такое – мелкое, подлое, всаживающее ножи в спину.

– Ты все еще рассчитываешь на поддержку Инады? Брось.

Но теперь уже Хельмо скрипнул зубами, явно борясь с собой.

– Я верю, что не все в городе отвернулись. Это раскол, а не бунт. Имшин…

Янгред не удержался и ядовито уточнил:

– Кстати, повесим ее? Или поведем с собой на веревке, когда поймаем? Можно будет натравить ее на Самозванку, еще неизвестно, чья возьмет.

Хельмо наверняка вздрогнул. Его голос зазвенел возмущением:

– Боже, Янгред, нет, конечно, она же…

– Ничем не лучше Луноликой, – пришлось произнести это вслух.

Последовало молчание. Наконец Хельмо шепнул:

– Я не хочу слышать подобное о человеке, который был верен Остраре со времен Вайго.

Он говорил тускло, но твердо, не просил, а буквально приказывал. Янгред, снова подумавший о своих запертых людях, попытался уколоть его:

– А как же это твое «уничтожить, полив слезами»?

Хельмо ответил чуть мягче, но без колебаний. Янгред почувствовал его взгляд.

– Я призову ее к повиновению и донесу до дяди правду. Он решит ее судьбу. Но я прошу, не ставь ее в один ряд с захватчиками, хотя бы пока мы не разобрались в ее мотивах. По-моему, Имшин просто напугана, горюет из-за мужа и защищает свой дом, как может.

Янгред опять покосился на него. Бледный, мрачный, но ведь не переубедишь. Как у них там, «Солнце согреет всех»? Как в такое вообще возможно верить, даже в двадцать лет? Янгреду-то с мотивами все было более чем ясно, но не споря, он лишь бросил:

– Защищает… и собирается поджечь твой. А ведь в тесной деревеньке ничто не перекидывается легче пламени, ей стоило бы это понять.

Хельмо снова помолчал. А дальше сказал вдруг то, что Янгред очень хотел, но не надеялся услышать:

– Если что-то дурное произошло с твоими частями, говорить мы будем уже иначе. Я лишь прошу не рубить с плеча. Будет звучать наивно… но на свете мало просто подлых людей. У большинства есть для подлости причины. И многие не на поверхности.

На этот раз с ответом не нашелся Янгред. В глубине души он понимал: «рубить с плеча» – не такая и резкая формулировка, а продолжение не такое и наивное. Как минимум для начала изменницу стоило поймать и допросить, а уже дальше, в зависимости от услышанного, принимать решения. Вздохнув, Янгред решил сосредоточиться на другом.

– Так, ладно… – примирительно начал он, – у города одни ворота?

– Двое: эти и морской порт.

Замечательно. Сразу мелькнула мысль, что небольшая флотилия из Свергенхайма решила бы проблему быстро, но флотилии в кармане не было.

– Что ж. Если не сносить укрепления, у нас один вариант действий.

– Какой?.. – В голосе Хельмо мелькнула надежда.

Янгред пошевелил пальцами, сминая пару травинок в кулаке и попутно дергая его за руку. Но когда Хельмо подался чуть ближе, его ждала лишь мстительная ухмылка:

– Твой. Придумаешь по обстоятельствам. Все-таки ты у нас почти царевич, да еще благородный, а я лишь наемник, рубящий с плеча. А теперь, может, вздремнем?

Хельмо горестно вздохнул и, казалось, сильнее вжался в траву.

– Да как я смогу? Я понятия не имею, что делать!

Янгред тут же почувствовал укол совести и, убедившись, что на него смотрят, поспешил ободряюще подмигнуть.

– Тихо. Не будем пока нагнетать. Главное ведь, чтобы оружие было исправно и никто не отравился. А с этим проблем нет. Проблемы со всем остальным.

Хельмо неожиданно тихо рассмеялся.

– Знаешь, я уже полюбил твой жизнерадостный дух.

– Какой есть… – Янгред помедлил. Вдруг захотелось все же извиниться за свою резкость у обозов, но стоило ли? Он ненавидел извиняться. Всегда. К тому же по итогу он оказался прав, а ссора и так разрешилась благополучно. И он просто добавил: – …друг мой.

В первую секунду он сам поразился на себя. «Друг». Кого, кроме Хайранга, он в последние годы награждал таким словом? Честнее сказать иное: использовал его. Чтобы ранжировать подчиненных, чтобы добиваться от них желаемого, чтобы подстегивать и, наоборот, ввергать в уныние. Каждый, кого он звал так, рассчитывал на подвижки в армии и при дворе. Кого переставал звать, – понимал, что проштрафился. Слово было монетой, о его смысле Янгред обычно едва помнил… а потом Лисенок, поджав губы, проходил мимо по плацу, в компании сослуживцев и сослуживиц. Но это сказанное в звездной тиши «мой друг» было вовсе иным. Не монета, не попытка вернуть прошлое, а обещание или просьба. «Мы поладим. Да?» Прошел всего день, как они с Хельмо встретились, но в ответе Янгред уже не сомневался. Чутье. Которому он верил.

Ему ответили слабой улыбкой. С моря опять повеяло холодом. Хельмо прикрыл глаза, и Янгред сделал то же, изгоняя звезды прочь и погружаясь в звуки. Шепот бриза. Журчание реки. Стрекот цикад и пение птиц – земли Острары были богаты птицами с самыми разными голосами, как приятными, так и отвратительными. Птицы в роще пели нежно, то позвякивая стеклянными колокольчиками, то щелкая резными четками. Соловьи, кажется.

– Слышишь, как красиво? – шепнул он.

– М-м-м… обычно, – отозвался Хельмо с удивлением. – Как везде…

– Не скажи. У нас-то нет птиц, – напомнил Янгред. – К нам разве что прилетают ваши, когда поля возделаны. Но не эти. Черные такие, прожорливые…

– Грачи, наверное. – Тон стал другим, мягче. Возможно, Хельмо даже опять смотрел в упор. – Но в долине, которая вам обещана, живет много певчих.

– Здорово. – Янгред открыл глаза и правда встретился с ним взглядом. Нашел там полное непонимание и все же добавил: – Даже в высокоградах птиц мало: их привозят, а они улетают, стоит забыть закрыть клетку. И правильно. В детстве и я был такой птицей.

А о клетке никто не вспомнил.

– Почему? – тихо спросил Хельмо. Кажется, хотел добавить что-то, но не стал.

Янгред поколебался, но подумал, что в столь диких обстоятельствах можно и позволить себе немного бессмысленной честности. Дальше идти вместе. Почему нет? И он рассказал о том, почему покинул двор. О Марэце, вытащившем его из заточения и забравшим с собой. О том, как маленькое братство Багрового Тюльпана сражалось то за одних, то за других. Рассказал и о некоторых войнах, которые видел в Цветочных королевствах.

– Мы присягали королю из рода Мяты и мстили за его сына роду Синей Розы, – шептал Янгред. – С королевой Горькой Полыни искали в горах мечи Воинственных Близнецов, которым цветочные поклоняются, и нам на каждом шагу мешали просветленные пироланги – огромные существа с белой шерстью. Принц из рода Лилии нанял нас, чтобы подготовить почти с нуля армию, и мы боролись с чернолицыми разбойниками…

Хельмо слушал. В глазах горело не просто любопытство – тоска того, кто нигде не бывал.

– Какие они? – спросил он в какой-то момент. – Все эти люди из-за морей? Знаешь… дядя убеждает нас, что вокруг жестокий мир, полный распутных и коварных язычников, что с ними нельзя дружить, что оплотов света все меньше, что…

– Что вы один из этих оплотов и вас все обижают, – не удержался от усмешки Янгред. – Не бери в голову. То же говорят нам. А что касается цветочных, они разные. Их королевства молоды, но сами они блудные дети очень древней цивилизации. Марэц звал ее Общим Берегом… только это не наши берега. Не одни свергенхаймцы лишились дома, цветочные жители вроде бы погубили свой кровавой религиозной войной. И до сих пор сожалеют, до сих пор оплакивают двух королей, пытавшихся остановить то безумие: короля Крапивы и короля Чертополоха. Которые были едины душой и сердцем, но погибли.

Взгляд Хельмо на последних словах сделался странным, будто остекленел.

– Едины, – повторил он. В тоне чудился страх, точно он угадал правду. О том, как Крапиву убили при подписания мира. Как Чертополоха и его подданных изгнали в Шелковые земли, и глаза всех этих изгнанников стали серебристыми. Как прочие до сих пор винят во всем друг друга и потому вечно воюют.

– Свое предназначение тамошние жители читают по звездам, – продолжил Янгред, чтобы не задерживаться на преданиях, от которых у него самого в детстве кровь стыла в жилах. – А стоит кому-то из правителей назваться, как на ладони его вспыхнет гербовый цветок рода. Мята… кувшинка… ирис. Эти земли не просто так носят свое имя.

Рука Марэца тоже вспыхивала – но не тюльпаном, а розой. Правду о его прошлом никто так и не узнал, как не говорил он, отчего стыдится красивой фамилии – ле Спада.

– А где он сейчас? – спросил Хельмо. Глаза его снова прояснились, но грусть не исчезла, точно и эти ответы он предчувствовал. – Твой наставник? И почему ты вернулся? Мне показалось, ты… не очень любишь Пустоши.

«Однажды тебя потянет домой, Звереныш, я уже вижу. Так зачем сбегать?» Янгред сжал губы. Он вспоминал, как запальчиво доказывал обратное, еще в первый день услышав это от Марэца. «Я их всех ненавижу, ненавижу!» Так он сказал, имея в виду и отца, и двор, и вулканы, и снега, и свои слезы. А ёрми стояла в тени и слушала.

– Продолжает воевать, наверное, – ответил он вслух. – Ну а я понял, что жить в странствиях больше не могу, что, возможно, поспешил. Нельзя уходить, потому что обижен. Уйти стоит, только если отпустил. Я отпустил отряд. А дом – нет.

«Я сам уходил, не желая быть тем, кто я есть. И видишь, каким стал?» Янгред тогда выдохнул, глядя на широкие плечи, сияющие доспехи и изумрудный плащ: «Великим». Его лишь потрепали по волосам. «Одиноким». Вокруг было с десяток смеющихся солдат, которых Марэц звал братьями, друзьями, некоторых – сынками. Поэтому Янгред ничего не понял.

– И ты не жалеешь?

Янгред посмотрел ему в лицо, потом вновь – вверх.

– Не знаю. Может, поэтому я и здесь. Ищу ответы. Заново.

«Уходя один раз, Янгред, ты уже не вернешься на прежнюю дорогу». Он услышал это почти десять лет спустя и твердо сказал: «Я готов», ведь его руку крепко сжимали тонкие, не знавшие еще железных перчаток пальцы. И Марэц улыбнулся. «Удивительно… что заставило меня взять тебя когда-то? Я же знал, что делаю тебе хуже». Он ответил просто: «Рядом с худшим всегда лучшее». Марэц опять улыбнулся, а Янгред впервые заметил раннюю седину на его висках. «Может, и так. Кто бы сказал это мне в твои годы? Удачи».

– Удачи, – словно эхо из прошлого.

Боковым зрением Янгред увидел светящееся пятнышко и стал следить за ним. Пятнышко – насекомое – двигалось кругами, иногда присаживаясь отдохнуть на стебли цветущих трав. Хельмо тоже наблюдал, золотой огонек бился в его зрачках. Снова встретившись с ним глазами, Янгред наконец заставил себя сбросить наваждение. Это уже слишком. Слишком серьезно, слишком близко. Для первого дня, для второго, для сотого. Некоторых вещей не знал даже Лисенок – он-то искренне считал, что Янгред поддержал кампанию, лишь бы отделаться от настырной семейки. И пусть. Так что он спохватился, изобразил на лице самое зверское выражение и заворчал:

– Найдешь тут с вами что-то, кроме неприятностей!

Хельмо тихо засмеялся, оправдываться не стал. Светляк, пометавшись меж его лицом и лицом Янгреда, полетел прочь. Теплое мерцание исчезло, но глаза Хельмо по-прежнему блестели в сумраке: там словно золотились два крошечных солнца или мерещилось? Янгред вздохнул, опять зажмурился и растянул губы в ничего не выражающей усмешке.

– А теперь ты расскажи мне о…

Лебедице. Деревянных кольцах. Грачах. О том, что в ваших краях думают о любви. О чем угодно, посветлее и попроще. Но выбрать Янгред не успел.

– Смотри! – Хельмо дернулся в траве. Пришлось схватить его за плечи, но уже спустя мгновение руки – горячие, дрожащие, сильные – впились в ответ. – Осторожнее!

Рывок. Удар о землю. Сбивчивое дыхание. Алую вспышку Янгред уловил даже сквозь сомкнутые веки и сразу открыл глаза. Первой он заметил траву, взрытую дробью там, где он только что лежал, а вторыми – цветные огоньки, рассыпающиеся в небе безумным садом. Сигнал. Солдаты были живы.

В городе зазвенели словно все колокола разом. Вокруг загрохотали новые выстрелы.

7. Гнилое золото

Хинсдро отложил послание и прижал ладони к прохладной столешнице из полированного малахита. Это всегда помогало успокоиться, сосредоточиться, в правильном порядке выстроить нужные мысли и разогнать ненужные. Но сейчас никак не получалось это сделать: слишком жестоким оказалось потрясение.

«Инада потеряна. Помощи нет».

Глаза все время натыкались на эти слова; Хинсдро едва осознавал, что скалится хуже зверя. Вонючая клоака. Неблагодарные дикари. А все Вайго, Вайго с его поистине имперской жадностью, и этот, этот, будь он проклят, этот, притащивший любимому царю упирающуюся Инаду на блюде. Чего ей не хватало? Наместника поставили не острарского, а из приблудных воевод, не посмотрев на кочевничью кровь; в жены ему дали скользкую девку, дочь богатого заморского сагиба… И что? Потеряна. Сколько надо было защищать Инаду от набегов? Сколько денег выбросить, чтобы запущенный порт расцвел, а по суше к городу вела такая славная дорога? И что в благодарность? В благодарность змея Имшин, похоронив мужа, заключает тайный договор с Пиратской Вольницей и нанимает головорезов в Шелковых землях. Встречает государевы приказы отравленными дарами. А союзники-то, союзники эти дары приняли! Даже для Хельмо доверчивость была вопиющей. Впрочем…

Впрочем, он хотя бы не набрался наглости просить помощи.

Хельмо поступил более умно и менее благородно, чем можно было ожидать: судя по письму, союзные войска, не взяв город штурмом, не стали тратить время на осаду. Они двинулись прочь теми дорогами, где должны были нагнать Самозванку. Нагнать и ударить с тыла, а лучше бы – опередить, заслонить столицу. Вот только все равно Хельмо растерял на распри немало времени. Самозванка, если узнала, теперь радуется. Радуется, дрянь, и пирует в захваченных стенах, под крики тех, кого пытают в казематах.

Шансов, что девчонка не доберется до Ас-Кованта, оставалось все меньше: бьющиеся с ней части то и дело терпели поражения. Она превосходила их в вооружении, превосходила в хитрости и свирепости. С каждой вестью Хинсдро спал все хуже. Больше самого факта, что войска Осфолата приближаются, его ужасало одно – некоторые города сами открывали им ворота. Просто открывали ворота и выносили хлеба и ключевую воду, мед и цветы, парсуны с ликами Первой династии. Насколько Вторую должны ненавидеть, чтобы впускать иноземцев и людоедов? Или девчонка – ведьма? Или…

«Народ не обманешь. Народ все понимает лучше коронованных. Ты сам все понимал лучше, когда корону носил другой. Что, если девчонка?..»

Нет. Он ударил по столу; боль помогла ненадолго очнуться. Нет! Они мертвы, вся династия, как ни ужасно. Вайго сжег собственных детей, и жену, и себя; к этому катилось давно, чуть ли не с начала его правления, такого славного, ознаменованного походами и пирами, свободомыслием и дружбой с соседями… Смешно. Смешно, что за самым ярким блеском пламени всегда можно найти горсть пепла. Или хуже – гнилое тряпье, которое кто-то пытается там сжечь. Вайго не смог. И это за его грехи все теперь расплачиваются; из-за его грехов сам Хинсдро – еще боярин, с совсем слабой сединой, счастливый отец несмышленого малыша – выл над обугленными костями, в которых по оплавленному медальону с гравировкой узнал жену. Илана была у самых дверей, почти выбралась, да видимо, задохнулась в дыму. А теперь только искореженная побрякушка с бесхитростной надписью «Для лебедушки» холодила грудь на общей цепочке с солнечным знаком.

Вайго. Всему виной – Вайго. За что он и Илану утащил за собой?

«К лучшему ведь, – отдалась в голове горькая мысль. – Не видит она тебя такого – злобного, седого да трясущегося. Не за такого замуж шла».

Хинсдро зарычал. Сгорбился, сжал голову руками и стал тихо молиться.

«Пустое, пустое…»

Глумливый шепот, зародившийся в снах, все чаще звучал и наяву, особенно в этом кабинете – просачивался в виски, занимал постепенно всю голову. Почти такой же чудовищный, как шепотки на улице и в понурой Думе, где, похоже, тоже уже размышляли. Не зря ли когда-то развязали Хинсдро руки, встали за его спину? Не зря ли порадовались тому, что черный боярский петух заклевал красного воеводского? Есть ли у черного петуха шпоры, выстоит ли он против белой лисицы, повадившейся в курятник?

«А может, перевешать их, а? Пока не поздно? Старые все да зубастые, каждый родовит, сбросят тебя и заменят рано или поздно. Лучше найти молодых да льстивых, и всех, всех к ногтю…»

Хинсдро вскочил, заметался. Он почти ненавидел себя, но думал, думал о соратниках, с которыми не разлучался последние десять, а то и больше лет. Ярго с глазами зелеными как клен и волосами дикарски рыжими – тот, кто находил веское слово даже против лукавого героя, а по юности и бил его в кулачных поединках. Он полон сил и кажется намного моложе своих пятидесяти. Узколицый Гдоно, всегда знающий, что кто думает, а собственные мысли держащий впотьмах, – не он ли заявил «Лихое задумал царь» за неделю до пожара? Сейхо, отец сразу нескольких воевод, именно из его могучей глотки вырвалось: «Ну, будем дом защищать али как черви хорониться?» – после которого многие асковантцы достали припрятанное оружие. Штрайдо, Фелоро, Васко, Егуно… Велика Дума, ни разу еще не подвела – ни когда не было денег и хлеба, ни когда их пришлось заново делить меж одичалым народом. Нет здесь распрей со времен, как нет красного петуха. А теперь?

«Теперь страшнее будут распри. Потому что в тихой траве змея незаметнее. И потому что не Вайго ты – никто тебя не любит, только слушаются».

Мысль была что оплеуха обугленной рукой. Опустел ум, и, замерев в центре кабинета, Хинсдро вскинул голову, а голубые глаза с холеного лица, оттененного золотой гривой, брезгливо на него уставились. Парадная парсуна Вайго уцелела в пожаре – и заняла место в новом кабинете. Не удалось выяснить, кто ее принес, кто повесил, ну не сама же пришла? Казалось, она останется навечно. Руки дрожали, стоило тронуть витую виноградную раму. Она была словно зачарована, нет, проклята. Порой – на закате или в густом сумраке ночи – казалось, что парсуна сочится тьмой: угольная дымка лезла из глаз Вайго, из солнечного знака на его шее, из идиллического пейзажа за спиной. Хинсдро скривился. Мракобесие, ересь.

«Король-Солнце» – звали Вайго соседи. Хинсдро это помнил, как помнил, что Король-Солнце всегда был дик и неукротим. Палящее солнце воплотилось в нем – громкоголосом, жадном до крови и развлечений, вечно любопытствующем направо и налево: что у кого перенять, кого подчинить клинком или обаянием, а чаще – всем вместе. Вайго был, несомненно, неглуп и силен, только вот… Страстолюбец. Так о нем говорили? Так. Это касалось и войн, и пиров, и людей. Что бы Вайго ни делал – убивал ли, награждал, любил – в этом была страсть. Отпустить полюбившегося предателя он мог только мертвым, прощать не умел, а уж если любимое создание чего-то хотело или от чего-то страдало, – разбивался, лишь бы помочь. Дурно для царя. Не имеет царь права на любимых созданий.

Хинсдро вгляделся в полные выразительные губы Вайго и натянуто усмехнулся, рисуя в воздухе солнечный знак. Пропади пропадом, царюшка, пропади. Все-то ходил на службы, раздавал храмам земли, вокруг некоторых монастырей росли целые города с ремесленными слободами. Попы, не избалованные его прижимистым предшественником, прощали страстолюбца, сильно не корили за разгулы и блуд, отпускали грехи. А потом снова все те же бесовские руки опускали на его голову васильковый венок.

Да, все к тому шло. Что Вайго сгорит, что, пытаясь совладать с внутренним пламенем, призовет настоящее. Это стоило предугадать в день, когда под ливнем, смешанным с колючим снегом, осеняемый летучими вспышками молний, Вайго рыдал по-вдовьи, если бы Белая Вдова имела рокочущий голос раненого зверя. Царь пробыл в горячке до прихода Зеленой Сестрицы, потом ожил. Ожил ли? Рядом было страшно, хотя он осунулся, поблек, притих. Но было. Не ошибся Гдоно, уже клокотала в нем отрава. Проклятье. Лучше бы сдох прямо там, в лесу, некоторые ведь моментально мрут от горя, гаснут, словно задутые свечи. И никаких бы Самозванок, никаких крылатых тварей. Дрянь Лусиль. Дрянь бесноватая, недавно, забавляясь, послала ведь в столицу «приветственный дар» – голову одного из воевод Первого ополчения. Старшего сына Сейхо, с вырванным языком и глазами, полными копошащихся червей.

Хинсдро отвернулся от парсуны. Казалось, за спиной тут же сгустились тени.

– Людоеды вот-вот доберутся и до нас… – хрипло прошептал он, – ты заплатишь, даже если уже растворился во Тьме. Слышишь?

Но обернуться он не решился и быстро, как только мог, покинул кабинет.

На балконе в церемониальной палате он почувствовал себя чуть спокойнее, увидев, как засыпает Ас-Ковант: обходчики зажигали золотистые фонари, серебристо-сизые витки дыма поднимались из труб, точно любопытные собачьи носы. Нежно зеленели деревья, а где-то и цвели бело-розовой лунью. В городе пока не знали ни голода, ни настоящего страха, он разве что опустел: многие пригодные к службе мужчины, да и некоторые женщины, были далеко. Сражались или умирали. Хинсдро надеялся, что пока эти слова все же не значат одно и то же.

Башни достроили в срок. Копали дополнительный ров. Все больше пушек тащили на оборонные башни, запасали воду и снедь. Ас-Ковант готовили к осаде. Больше всего Хинсдро опасался голодных, водяных, соляных – любых бунтов, связанных с тем, что людям чего-то не хватает, потому велел забивать склады до отказа. Всех прокормит. Только вот что делать, если людям не хватает не зерна, а веры во что-то, кроме безмолвного Бога, во что-то поближе? Впрочем, вскоре стоило объявить о «великом посольстве» Хельмо. Вот же он, спаситель, вот надежда страны. Боже… тошнотворная сказочка. И с душком, судя по скверному началу.

Из-за ироничного совпадения: стоило явиться Хельмо, как Инада взбунтовалась, – думать о племяннике стало еще тяжелее. Вряд ли, конечно, он был виноват, скорее, недостаточно устрашил обнаглевший город. Смелость родительская, да, а вот их крепкого кулака да ядовитых зубов не досталось. Что-то в нем было неправильным всегда, зато такие – странные, если не сказать хлеще, юродивые – почему-то нередко завоевывают и удачу, и Господню, и народную любовь. Как ни сердился Хинсдро, не признавать тяги к Хельмо среди ратников и не только, он не мог. Тсино вон потянулся навстречу сразу, а Тсино в людях не ошибается, даром что птенец. Тсино. Вот кто мог бы сейчас все сделать лучше, всегда делал. С этой мыслью Хинсдро, кинув на город последний взгляд, затворил балконные двери.

Сын был там, где ему и подобало быть, – в комнате: сидя со свечой у окна, читал толстую, с широкими квадратными страницами, книгу. Судя по гравюрам, изображающим построение полков, – что-то по тактике. Хмурился, совсем как Хельмо, – перенял даже это. Кидалось в глаза и другое: вчера, когда Тсино обреза́ли волосы, он велел подстричь себя как «братика». Мягкие пряди открывали теперь лоб и обрамляли лицо, чуть не достигая плеч.

– Не пора ли тебе спать, свет мой? – спросил Хинсдро, кашлянув и постаравшись сделать голос безмятежным.

Тсино поднял глаза, поерзал, разминая шею.

– Нужно дочитать раздел, – наконец ответил он не терпящим возражений тоном.

Хинсдро пожал плечами:

– Нужно – значит, нужно. Но не засиживайся.

Тсино кивнул, положил книгу на подоконник и поджал ноги, освобождая на длинной, крытой барсовой шкурой лавке немного места. Хинсдро улыбнулся, пересек небольшую опочивальню, приблизился и сел. Глубоко вдохнул: даже пахло тут… недворцово. Деревом от обшивки, травами, которые сын любил вешать по углам, медом и вишней – от стоящей здесь же, на подоконнике, чашки с взваром. Хинсдро эта комната всегда казалась другим миром: отсюда рано пропали игрушки, а вот мебели не прибавилось; от любых каменных безделушек Тсино отказался, зовя их промозглыми; все, что можно, забил книгами и свечами… какая-то келья монаха. И тоже ведь напоминает о Хельмо, у него в старом родительском тереме примерно так же, разве что всюду гуляют сквозняки.

Тсино не спешил поддерживать разговор, даже не спросил «Зачем ты тут?». Судя по отсутствующему взору, он думал о стороннем – может, о своей науке. Если и так, менее наблюдательным он не стал.

– Ты печальный, – произнес он наконец. – Что-нибудь случилось?

– Ничего нового, может, потому я действительно печалюсь, – откликнулся Хинсдро, блуждая взглядом по расписному своду: сплошь солнца, ветви яблонь, золотисто-лиловые птицы. Посмотрел на сына: – А что мне расскажешь ты? Чем сегодня занимался?

– Воевода Хэно, – глаза Тсино живо блеснули, – поставил меня на бревно! И сам туда вскочил. Он сказал, воину нужно отличное равновесие. Мы бились на мечах.

– Ты не упал? – встревожился Хинсдро. Тсино насупился. – Правда, что это я? Конечно, не упал, тебе отлично дается ратное дело.

– И меня прежде учил Хельмо. – Тсино задрал нос, но долго не важничал. – Есть от него вести? Скорее бы он вернулся! Наверняка уже разбивает один вражеский полк за другим!

Хинсдро поджал губы. Очень хотелось сообщить, что Хельмо далеко не в столь распрекрасных обстоятельствах. Интересно, как бы Тсино отнесся к тому, что «братик» не усмирил взбунтовавшийся город? Но зачем портить его ясное расположение духа и нагнетать?

– Да. Именно это он в скором времени и будет делать.

Просияв и пробормотав, что очень скучает, Тсино снова пододвинул к себе книгу. Вгляделся в черненые рисунки, поясняющие, как и для какой атаки выстраивать те или иные части, обвел пальцем самый большой – где пехотинцы стояли подобием наконечника стрелы. Несомненно, он вообразил ее острием Хельмо. Хинсдро же представил вдруг, как стрела эта сталкивается с другой такой же, летящей навстречу, и обе ломаются в щепки, не оставляя живых. Представил так кроваво, что пришлось тереть глаза. В голове зашумело.

– Я тут подумал… – вдруг начал Тсино. – Только не кричи. Это странные мысли.

Тон был теперь серьезным, голос он сильно понизил. Брови опять сдвинулись. Хинсдро взял себя в руки, мягко подался чуть вперед и уверил:

– Не буду, что ты. Поделись.

– Самозванка. – Тсино накрыл «стрелу» ладонью. – А она точно самозванка? Мне знаешь, что сказали мальчишки, которые бежали от границ? Что они видели ее с башен. Что она златокудрая, и голубоглазая, и командует войсками. Как всегда делал…

– Уж глаза-то они издалека вряд ли рассмотрели, – принужденно смеясь, перебил Хинсдро и тут же посерьезнел. – Тсино, ты же понимаешь, ты взрослый. Быть и казаться – разные вещи. Самозванка может вести себя как дочь Вайго, походить на дочь Вайго, утверждать, что она дочь Вайго… но обе дочери Вайго – и Димира, и Анута – мертвы. Если бы одна из девочек выбралась из пожара, как бы она оказалась вдруг в Осфолате? С другим именем, в роли жены королевича…

– Может, ее украли? – не успокаивался Тсино. Хинсдро покачал головой.

– Лунных при дворе тогда не было, вообще не было особо гостей. Думаю, о таком преступлении узнали бы быстро. Хотя буду честным… – Хинсдро помедлил, – не могу поклясться, что видел в окнах горящего терема обеих девочек. Я был слишком напуган, как и все, я звал твою мать, а когда не звал, смотрел лишь на государя.

– Значит…

– Это между нами, ладно? – поспешил оборвать Хинсдро. – Не стоит смущать народ, он и так ничего уже не понимает. Я уверен, царевны мертвы. В тереме обнаружили много обгоревших тел. Детей там было семеро.

Лицо Тсино не дрогнуло ни при упоминании матери, ни при последних словах, глаза остались ясными и холодными. Он только еще сильнее нахмурился.

– Почему государь так сделал? – Тсино закусил губу, опустил голову. – Заперся, поджег терем, и ведь еще, говорят, он там внутри ходил и убивал людей, да? И стрельцов, и бояр, и маму… Ты же с ним дружил. Ты знаешь? Он же… всегда добрый был, нет?

Хинсдро вздрогнул. Что ж, и в этой теплой комнате его нашел холод, пробрался под тяжелую парчу кафтана, под рубашку, даже под волосы – странно, если они не встали дыбом.

– Если бы я знал, я бы помешал, – ответил он с запинкой. – Но люди, отягощенные властью, часто совершают странные поступки, иногда – страшные. Очень.

Особенно когда теряют что-то или кого-то, держащего их в узде.

Он вздрогнул второй раз: Тсино вдруг крепко ухватил его за запястье. Пальцы задрожали, ладонь вспотела. Не нежным был этот жест, совсем.

– Значит, – Тсино округлил глаза, – и ты можешь сделать подобное?

То ли в дальнем коридоре, то ли в голове кто-то зашелся хохотом. Хинсдро сглотнул горький ком. В дальнем коридоре, конечно, стрельцы там играют в карты или кости. Или опять дразнят новенького сослуживца за напомаженные волосы.

– Боже, свет мой! – Он скорее засмеялся и накрыл руку сына другой рукой. – Что ты? Я ведь не Вайго, вполовину не так крут нравом.

– Но ты тоже стал царем… – Тсино все вглядывался в него, точно ища ранние признаки безумия в лице. Становилось неуютно. – Может, это как проклятье или болезнь?

Проклятье, болезнь и ярмо. Вот она какая – царева долюшка, прав сын. Постаравшись не задумываться об этом, придав голосу как можно больше уверенности, Хинсдро проговорил:

– Тебе уж точно ничего со мной не грозит, слишком я люблю тебя. Не бойся.

– Да я и не боюсь, так спросил, – поспешил улыбнуться Тсино, но губы его побледнели. – Мы с Хельмо ведь тебя тоже любим и тебе поможем. Ты не сойдешь с ума, потому что у тебя есть мы.

«С Хельмо…» Хинсдро тихо вздохнул.

– О да. Ваша помощь согревает мне сердце.

«Инада потеряна. Помощи не будет».

– Особенно Хельмо, – снова затянул свое Тсино, ерзая на скамье. – Скорее бы он пришел, да? Мне больше нравилось, когда он меня учил…

«Главное, чтобы людоеды не пришли раньше».

Тсино продолжил расписывать, как замечательно было учиться военным премудростям с Хельмо. Хинсдро смотрел на его оживившееся лицо, кивал и мрачно думал. Что бы ни ждало впереди, как бы все ни повернулось, даже если Хельмо сделает, что велено, и вовремя…

– И он еще ругался. Он звал меня неуклюжим жеребенком, когда я что-то делал не так. А Хэно слишком хороший или боится, потому что я – твой сын. А как можно нормально учиться, если тебя не ругают? А еще он какой-то толстый…

…Тсино лучше услать. Спрятать где-нибудь в Цветочных королевствах, в той же Ойге, где помогают всем и особенно поддерживают Свергенхайм. Пусть переждет подальше и от чужих, и от своих грозное время, время возможной осады и плена, битв и интриг.

«Время, когда я действительно могу сойти с ума. Не как Вайго, но мало ли».

– …У каждого ведь должен быть кто-то умнее и сильнее, да? – чирикал сын. – Хельмо сам всегда равнялся на своего Грайно. А ты помнишь Грайно?!

Снова он – холод. И снова то, от чего вроде бы удалось уйти. Видимо, нет, еще одно неотступное проклятье. Хинсдро посмотрел в окно. Город уже совсем потемнел, золотились лишь редкие огни на башнях. Сумеречный воздух вползал в комнату; с ними вползала и почернелая, набухшая от прошлогоднего снега, тяжелая память.

– Конечно. – Невидящим взглядом Хинсдро уставился на свечу. Надеялся, что сухой тон упредит сына от дальнейших расспросов, но тот, наоборот, впился намертво:

– Хельмо очень его любил. И все любили, так Хельмо говорил. А ты?

– Ну и что еще говорил тебе Хельмо?! – Вопрос прозвучал резче, чем Хинсдро сам хотел, и он устыдился этой резкости. Тсино недоуменно засопел.

– Чего это ты злишься?

– Да нет, нет, я не… – забормотал Хинсдро, не смея поднять глаз. Пламя на фитиле дрожало от ветра, а чудилось, будто кривляется:

«Какой правды боишься? Какой? Той, что про васильковые венки, или той, что про медвежью шкуру?»

– Лучше бы он побольше рассказывал тебе по делу, а не кормил байками. – Хинсдро нашел наконец, чем оправдать вспышку. – А Грайно был сорвиголовой, как и многие прежние воеводы, и это все, что тебе нужно знать. Нет его больше. И прочих нет. Сейчас сложно сказать, к добру ли, но это так.

– Почему сор-рвиголовой??? – не унимался Тсино.

Он склонил голову, тени заплясали на его тонком лице. Зачернили скулы, наполнили тьмой глаза, ожесточили линию рта. Бес, ей-богу, глядит еще так пытливо. Подумалось вдруг: а верно ли юлить? Отговариваться делами минувших дней, твердить «Нет его», злиться? Не проще ли проговорить раз и навсегда? Не правильнее ли вложить в этот цепкий ум правду или что-то на нее похожее? Отмерить, взвесить, превратить праздное любопытство в разумное союзничество. Чтобы никто потом не попутал и не сманил. Особенно Хельмо, если, не дай бог, узнает однажды больше, чем знает сейчас.

– Доля такая, – тихо заговорил Хинсдро, постаравшись оживить голос, придать ему хоть каплю тепла. – Все-таки нас уже тогда окружали враги, точнее, жадные люди, желавшие что-нибудь от нас отщипнуть. Одна только граница Осфолата была сплошь дырявой, лунные рубили наш лес и воровали самоцветы, ходили в Острару как к себе домой. И это не говоря о разбойниках, кочевниках, пиратах на прочих направлениях.

– Сейчас вроде не так, – задумался Тсино.

Хинсдро криво улыбнулся: да-да, Грайно и прочих есть за что поблагодарить. Шваль всякая годами помнила давние побоища, даже в безвластие наглела меньше, чем могла, и останков могучей армии Первой династии хватило, чтобы ее утихомирить. Да только выходит время: теперь Лусиль, теперь Инада, то ли еще будет…

– Борьба, расширение территорий, возведение крепостей – все это стоило дорого, и в золоте, и в жизнях, – продолжил он. – Многие считали, что казну распределяют неправильно. Оборона обороной, но лучше бы осваивали нераспаханные земли, строили дороги получше, открывали больше школ, да и университеты бы не помешали – смешно ведь, у нас он один поныне, а у Цветочных и у Лунных – десятки.

Тсино закивал. Хинсдро вздохнул и перешел к самому сложному:

– При Вайго Дума строилась иначе, в ней были обычны дрязги. Там уживались два лагеря: собственно думный и ратный, меж которыми Вайго разрывался. Проблемой были… скажем так, и его личные склонности: он любил воевать, на месте усидеть не мог, когда любимые красные петухи… – невольно Хинсдро скривился, – куда-то шли. «Университет в Ойге хороший, шлите детей пока туда, – говорил он. – Окрепнем – все и достроим». Воеводы чувствовали свое преимущество. Оружие и лошади закупались в избытке, вольные города один за другим падали к царским ногам. Тоже требовали денег. И людей.

Тсино ничего не спрашивал; судя по взгляду, чувствовал: начинается важное.

– Однажды… – Хинсдро сжал зубы, огладил бороду. Нахлынул призрачный гнев. – Грайно посетила вовсе безумная идея. Ты, я уверен, помнишь, есть на картах пустая область, которую мы подписываем просто как Великое Неизведанное. Там вечно стелется туман. Оттуда не вернулся еще ни один заблудший корабль ни одной из стран мира. И никому в голову не приходит выяснять, что там. Страшно. Еще воды полны чудовищ…

– Да, – шепнул Тсино. – Я иногда выдумываю, кто мог бы там жить.

– А Грайно, – продолжил Хинсдро, – возомнил, что там могли бы жить мы. Снарядить туда флотилию, пройти туман. А вдруг там золото? Удивительные звери? Леса, реки, колдовство? Вдруг можно построить там пару городов и прославиться на весь мир?

– Вдруг! – возбужденно взвизгнул Тсино, и внезапно захотелось дать ему затрещину, хотя ни разу такого не было. Хинсдро сцепил руки в замок и снова глубоко-глубоко вздохнул. Это детское любопытство. Его нужно простить.

– Грайно начал всех этой идеей заражать, – продолжил Хинсдро. – Разумеется, в его лагере это удалось. А вот думный возмутился. «Чего тебе не хватает? – говорили бояре. – Мало земли? А если не вернутся корабли, если погибнут? Ни за что ведь». Грайно не унимался. Завоевывать и укреплять в Остраре становилось нечего, прежде он правда славно поработал. Странная у него была душа, беспокойная. И, на беду нашу, такая же – у царя. Впрочем, царя, к счастью, удалось вразумить. Денег на флотилию он не дал, вернее, сказал Грайно, что дело это придется отложить.

Тсино захлопнул книгу, прижал к себе, потом бросил на лавку. Опять заплясала свеча, огоньки прокрались в его взгляд. Не сможет больше читать, ясно. Хорошо, если хотя бы уснет.

– Разозленный Грайно, по слухам, устроил заговор. – Хинсдро прямо посмотрел сыну в глаза. – Решил на очередной охоте убить ближнего боярина Вайго, того, кто лучше всех отговаривал его от разорений. Кто и в этот раз напомнил об обещаниях: о школах, о дорогах, о полях… Убийства не вышло, зато с самим Грайно и двумя его дружинниками расправились стрельцы, которым все донесли. Царь был сложным человеком, но одного не прощал – ударов в спину. Даже если удары предназначались не ему.

– В спину? – переспросил Тсино. Он даже охрип. – Откуда ты знаешь, что… в спину?

Хинсдро молчал. Глаза сына снова расширились. Все понял.

– Я был тем боярином, – подтвердил Хинсдро. – Перед охотой Грайно подарил мне меховой плащ, который я, следуя традициям, обязан был надеть, чтобы не сеять ссор. Всем плащ был хорош: теплый, удобный, на заморский манер сшитый – с капюшоном. Только в нем меня легко было бы принять за медведя… и застрелить. Такое пару раз случалось с членами царской свиты, особенно если выезжали навеселе. А я, как ты знаешь, еще и охоту ненавижу, пока они там все носятся, обычно спешиваюсь и гуляю себе меж деревьев. Я испугался, нам тогда во всем виделся подвох, мы боялись ратных. Меня отговаривали, но плащ я надел. И, как видишь… бог уберег.

Тсино прижался к нему, горячо забормотал:

– Хорошо, хорошо, хорошо…

Хинсдро почувствовал, как слабеет тяжесть в груди. Правда по-прежнему горчила, полуправда – еще сильнее. Но пусть так, пусть так, хотя бы пока.

– Это не отменяет того, что Грайно был славным воином, а Хельмо отлично у него выучился, – тихо закончил он, гладя непокорные черные вихры. – Но тебе лучше идти своим путем и думать своей головой. У тебя все-таки иная судьба.

– Хельмо тоже так говорил, – пробормотал Тсино.

– И почему я не удивлен? – Хинсдро прислонился виском к макушке сына, но тут же движение в углу комнаты привлекло его внимание, и он обернулся. – Надо же… опять прилетела к тебе. Вот повадилась, а?

На подставке для умывального кувшина примостилась Злато-Птица. Она дремала, спрятав под крыло обе свои огненные головы; длинный хвост веером стелился по полу. Яркое сияние оперения золотило подвешенную в углу связку зверобоя и чабреца.

– Она меня любит, – гордо сказал Тсино. – Значит, я буду неплохим государем?

«Значит, ты щедро кормишь ее с рук». Но Хинсдро кивнул.

Злато-Птица была, наверное, самым легендарным существом из всех населявших Долину, еще до того как Империя разделилась. Птицу оставил людям Хийаро, воскреснув после битвы с Полчищами Тьмы. Император получил ее из Божьих рук, еще яйцом. Из яйца птица вылупилась глубоко старой, но помолодела с течением государевой жизни. В день его смерти она опять стала яйцом и вылупилась, когда на престол взошел наследник, – вылупилась снова ветхим комом перьев. С тех пор птица сопровождала всех в династии. Если смерть государя была внезапной, птица молодела за считаные часы. Так было, например, когда погиб Вайго. В развалинах терема, среди обгорелых тел и вещей, нетронутым нашли светящееся яйцо цвета чистейшего лазурита.

О природе птицы никто ничего не знал, хотя ученые со всего мира порой приезжали взглянуть на нее. Священники считали, что через птицу государь связан с Богом, что она – знак избранности. Народ вслед за церковью укрепился в этой вере: птица была священна, ее изображали на оберегах и люльках, вышивали на рубахах и гравировали на рукоятях клинков и пистолетов. Получить ее выпавшее перо считалось знаком особого расположения – государева и господнего.

Поэтому люди почти в едином порыве преклонили колени, когда семь лет назад в главном храме Хинсдро, скорбя о Вайго, держал речь. Яйцо в его ладонях вдруг треснуло, и вылупившееся тщедушное, но все равно ослепительное создание село ему на плечо. Все истолковали это в одном ключе. Никто не посмел учинить Смуту, вспыхнула она только у самого Хинсдро в сердце. Как так? Почему он? Ничего такого ведь не желал. Но вот он стоял – осунувшийся, заросший хуже пирата, в черном, с огненным комком на плече и огненным отчаянием в рассудке. Глядел на осиротевший народ, а люди, точно взгляд таил ворожбу, падали ниц. Плакали – едва ли от благоговения, скорее от страха. Тогда он не посмел ничего им сказать, но уже спустя пару дней к нему пришли. Гдоно, Ярго, Штрайдо, прочие. Две дюжины, и думные, и ратные. Взмолились: «Она выбрала тебя. Давай что-то делать. Иначе быть беде». Он слушал их молча, а в сердце крепло ощущение чудовищного обмана.

Птица ведь всегда легко давалась в руки – ему одному. Он угощал ее хлебом, распутывал бессчетные перья, подстригал когти, когда об этом забывали. Хинсдро вообще был ласков к животным, будь то лошади, собаки или петухи. Это отличало его от многих при дворе. От сестры – та без сожаления вусмерть загоняла коня за конем. От Грайно – тот видел особое удовольствие в поддразнивании медведя, в охотничьей травле, в дрессировке соколов. Даже от Вайго, обожавшего звериные бои. Злато-Птица, незлобивая и спокойная, боялась ратных людей как огня. Поэтому то, что, вылупившись в очередной раз, она села на плечо к Хинсдро, он не принял как знамение. Но подчинился вере других, а потом, как-то незаметно, расстался с мыслью скорее подыскать себе замену из другого рода. Понял, как многое может сделать. Понял, какой славный у него подрастает сын, чем не царь?

Хинсдро поднялся, подошел к птице, и она тут же проснулась, потянулась навстречу. Он почесал ее под одним клювом, под вторым, а она что-то заскрипела, приподнимая головы и довольно щуря рубиново-красные глупые, как у курицы, глаза. Хинсдро пригляделся – птица была уже молода, но не начала еще превращаться в птенца. Так и лучилась здоровьем.

– Скажи мне, если что-то с ней вдруг будет не так, Тсино. Сразу же.

– Да. Хорошо.

Хинсдро улыбнулся. Но сын, сидя все так же недвижно, смотрел на него с тоской.

– Тебе страшно, мой свет? – Хинсдро сделал навстречу нерешительный шаг. Стало стыдно: похоже, все же испортил настроение. Нашел о чем говорить на ночь глядя.

Тсино упрямо покачал головой, буркнул: «Просто задумался». Если и обманывал, если таил тревогу, то уже мнил себя слишком взрослым для нежностей да утешений. От них он все чаще морщился, будто нахохливался. К слову, не то что Хельмо; тот с благодарностью принимал любое участие, даже ныне. Хельмо… все мысли сегодня – вокруг него. Хватит. И Хинсдро отступил с единственным напутствием:

– Не засиживайся со своей наукой. Добрых снов.

– Добрых…

Он приоткрыл уже дверь, когда его вдруг окликнули снова:

– Отец?

Что-то нехорошее было в детском голосе. Хинсдро обернулся. Птица успела перелететь к Тсино на окно, сесть рядом. Тоже глядела пристально, будто выжидательно.

– Да?.. – он постарался улыбнуться. Тсино кивнул на птицу.

– Знаешь, она в последнее время часто повторяет одну фразу, страшным таким тоном… почти кричит. Это относится к тому, что я должен тебе рассказывать?

Сердце еще потяжелело, в виске кольнуло, но Хинсдро не дрогнул.

– Не знаю… она порой твердит то, что слышала в прошлом. В разных жизнях. Это может звучать довольно пугающе, но редко что-то значит. И все же скажи-ка.

– Верни его, – выдохнул Тсино глухо. Хинсдро растерялся:

– Что? Кого? – на миг он даже решил, что речь внезапно о любимом Хельмо.

– Не знаю. – Сын погладил птицу по спине. – Не знаю, но она это говорит. «Верни его… верни». – Он посмотрел в упор. Тем взглядом, который Хинсдро ох как не любил что у сына, что у племянника. – Она… не имеет в виду трон? Как думаешь?

– Боже. – Хинсдро не смог остановить руку, начавшую рисовать в воздухе солнечный знак. Прокашлялся. – Боже, нет, вряд ли, не думаю, что речь о таких вещах…

– А о каких? – Тсино чуть повел плечами, будто замерз.

– Не имею понятия, сказал же, – солгал Хинсдро и отвел глаза. – Согласен. Тревожно. Но все же забудь. Говорю, она только повторяет. Сама ничего не придумывает. А Вайго, даже если бы хотел, не смог бы мне так сказать, умер ведь. Но спасибо. За внимательность.

– Ладно. – Тсино улыбнулся. Подставил птице руку, она туда взгромоздилась всей тушей, счастливо заквохтала, склоняя обе головы ему на плечо. – Запомню. Спасибо.

Хинсдро кивнул. Все силы он прилагал к тому, чтобы скрыть дрожь. И сжимал губы, чтобы не сказать вслух: «Нет. Она имеет в виду не что, а кого».

– Ну теперь-то точно доброй ночи, – кивнул он и вышел. В коридоре, миновав часовых, привалился к стене в укромной нише, постоял так какое-то время, подышал, пока не прошел озноб и не утихла буря в груди. «Верни…» Нет. Не было этого. Не было, не могло быть и уже точно не будет. А значит, и вспоминать нечего всякое мракобесие.

Хинсдро не успел вернуться в кабинет: еще по пути через галерею, соединявшую два флигеля, заметил на улице мечущийся свет. К воротам спешили четверо стрельцов; они вели кого-то, угрожающе вскинув бердыши. Хинсдро помедлил у окна, наблюдая, как ковыляет к засовам заспанный привратник, после чего миновал галерею и свернул на лестницу вниз. Шел он споро: если очередные плохие новости, лучше узнать их сразу. А ну как все-таки бунт? Или поймали лунного лазутчика?

На крыльце Хинсдро снял с крюка красный фонарь, тоже зажег и поднял повыше, чтобы стрельцы сразу его увидели. Они прибавили шагу, понукая и пленника. Хинсдро, покусывая губы и сжимая за спиной кулак, приглядывался к бородатым лицам. Что-либо по ним угадать было трудно – недовольными они выглядели почти всегда.

– Что у вас? – спросил он, давая понять, что хочет миновать все расшаркивания и приветствия.

– Пойман у городских ворот, – кивнул на пленника ближний стрелец – командир отряда, судя по вороньему черепу, подвешенному к поясу сбоку.

Юношу, одетого по-крестьянски и небывало заросшего, вытолкали вперед. Тот шагнул твердо и тут же выпрямился, недовольно шикнув на свой конвой.

– Он, дескать, гонец от воеводы Хельмо, принес важную весть. Да только мы знаем… – стрелец хмыкнул в усы, – что гонец Хельмо был уже, и вряд ли воевода наш разбрасывается людьми без надобности. Прошлый был к тому же при облачении и грамоте, а тут свинья немытая, разве что не в лаптях…

Пленник, за спиной которого щетинились бердыши, поморщился. На узком, бледном лице отразилось совершенно не крестьянское презрение – так глядят только родовитые, прекрасно знающие себе цену. Подняв фонарь выше, Хинсдро мгновенно подтвердил догадки: перед ним стоял кто-то из восьмерицы, маленького личного отряда, который Хельмо собрал наполовину из дворцовых приятелей, а наполовину из кого попало и гордо назвал дружиной. Хинсдро не затратил в свое время усилий, запоминая имя юноши, но в том, что густая грива, длинный тонкий рот и шрам через нос знакомы, не сомневался.

– Свинья, говорите… – Хинсдро сошел на пару ступеней. Стрельцы отступили. – Ну здравствуй. С чем пожаловал?

«Крестьянин» поклонился – в улыбке блеснули белые, тоже не крестьянские зубы.

– И тебе здравствовать, государь. Как легко сбить с толку всего-то одеждой да бородой, а? – Он обернулся к стрельцам и закатал рукав широкой рубахи. Засеребрилось добротное кольчужное плетение. Конвой зашептался, а потом и загомонил, ведь пленник не придумал ничего умнее, чем состроить зверскую гримасу: вытаращился, вывалил язык, пальцы поднес к ушам на манер рогов.

Хинсдро едва скрыл вскипающее раздражение. Ему не нравилась ни эта злорадная бравада, ни непроходимая тупость дозора. Оскудела городская стража из-за того, что лучших людей услали на войну. Одни безмозглые увальни, вчера еще забивавшие скотину да чистившие выгребные ямы.

– Спасибо за службу, вы молодцы. – Он пересилил себя и мирно приложил палец к губам. – Можете возвращаться на улицы.

– А весть? – Командир стрельцов подался вперед.

– А весть не по твою честь, – огрызнулся дружинник.

– Вы свободны, – настойчивее произнес Хинсдро.

Стрельцы ушли, разочарованно грохнули ворота. Получив наконец письмо, запечатанное куда аккуратнее, чем предыдущее, Хинсдро мгновенно его вскрыл. Чувствовал: нельзя ждать. Чувство это окрепло, стоило заметить, насколько больше здесь текста. Гонец смирно стоял рядом, разминая руки и плечи. Хороший юноша, понимающий: даже воды не попросил.

Прочтя первые строки, Хинсдро не сразу поверил глазам. Руку племянника он узнавал, как узнавал и печать династии – он сам позволил Хельмо пользоваться ею. Только это не дало усомниться в прочтенном. И все же…

– Не может быть, – чувствуя, как губы растягиваются в улыбке, сказал Хинсдро. – Тот, кто был до тебя, приехал не далее чем на закате и привез совсем иные сведения. А ты…

Дружинник невозмутимо склонил голову.

– Тот, кто был до меня и сообщил об отступлении, ехал обычным путем. Не таился ни от дозорных Инады, ни от лунных – чтобы наместница поверила, что мы уходим, а Самозванка – что мы слабы. Прости, что он опечалил тебя, но Хельмо боится предателей даже здесь и предпочтет, чтобы среди твоих бояр ходили ложные слухи. Второму гонцу велели наскочить на идущее к Самозванке подкрепление и, спасаясь, потерять письмо о том, что Хельмо ввязался в осаду и пойдет на столицу нескоро, – чтобы воины эти почаще задерживались на пирах. Мне же… – дружинник помедлил и усмехнулся, – мне было велено быстро, не выдав себя, привезти тебе правду и облегчить твое сердце. Я сумел?

– Пожалуй. – Хинсдро глубоко вздохнул. Юноша широко, открыто улыбнулся:

– Того мы и желали.

Захотелось узнать, как его зовут, и потом наградить, но задать вопрос Хинсдро не успел.

– Что передашь в ответ? Я отправлюсь, как передохну чуток да переменю лошадь.

Одна черта неуловимо роднила весь ближний круг Хельмо – взгляды, вынимающие душу. Так глядел и этот юноша с ясными голубыми глазами, такими необычными в обрамлении темно-русых волос. Хинсдро поколебался, забыл даже о порыве. Снова стало отчего-то горько, тревожно. Он понимал: правильно передать благословение и благодарность. То, что содержалось в письме, определенно давало надежды и подтверждало: выбор предводителя Второго ополчения был верным. И все же…

– Пусть поторопится и не увлекается первыми удачами, – сухо сказал он. – Хитрости хитростями, но лунные в пути. И… – он помедлил, – по поводу денег наемникам. Они получат то, что обещано, здесь, так пусть и повторит. Я по-прежнему не могу ничего послать, в конце концов, это становится опасным.

Лицо юноши осталось предупредительно-бесстрастным. Он кивнул.

– Как угодно. Прощай, государь.

Чеканно развернулся, поспешил прочь. Хинсдро проводил его взглядом до ворот и только после этого затворил теремные двери. Ночь навалилась на него со всех сторон.

…Он прочел о том, что бунт в Инаде подавили вскоре после начала. А на следующий день Хельмо и некий блистательный иноземец уже вели армию, к которой прибавилось несколько сот ополченцев, вперед. Этому наверняка предшествовала цепь событий, которая не уместилась бы в одном письме. Но Хинсдро, невозможно усталому и по-прежнему смутно встревоженному, не хотелось о тех событиях даже гадать.

8. Цепь событий

– Ты точно в порядке? Готов?..

Хельмо кивнул, окинув Янгреда долгим взглядом. Особенно он задержался на окладистой черной бороде, в которой на заморский манер позвякивали медные бубенцы. Эта борода, скрыв почти всю нижнюю часть лица, сделала Янгреда неузнаваемым – как и богатый бордовый балахон поверх доспехов, как и густо-смуглый цвет лица, которого удалось добиться при помощи отвара из ромашки и луковой шелухи. Дальше осталось только зачернить брови и убрать волосы под чалму. С собой Хельмо проделал все то же, с одной разницей – оделся в зеленое, чалму нацепил желтую как цыплячий пух. Значительно преобразиться пришлось и «команде»; поглядывая на обнаженных по пояс, всячески изображающих матросское рвение солдат, Хельмо боялся одного: как бы грим не потек на жаре. Только не сейчас – корабль «Морской алмаз» уже входил в порт. С борта можно было рассмотреть башни, сады и бесконечное море чужих парусов.

Поворачивая штурвал, Янгред все-таки цокнул языком и завел свое:

– Говорю же, план со взрывом стен был проще…

– Впустить войска через ворота резоннее. – Хельмо нервно облизнул губы. – И человечнее.

– Но туда ведь нужно добраться? Через полгорода, молясь, чтобы никто ничего не заподозрил? – Янгред поскреб кожу ногтями, слабо дернул себя за бороду. – По-моему, очень заметно, что эта дрянь сваляна из лошадиного хвоста.

Хельмо улыбнулся. Его лицо тоже омерзительно кололо, а по спине под кольчугой катился пот. Но жаловаться было некогда, и он лишь, бодрясь, спросил:

– А не устрашились ли вы, огнейшество? Многовато ворчания.

Янгред, кажется, ухмыльнулся, густо подведенные глаза блеснули. Сделав знак «матросам» спускать часть парусов, он отозвался:

– Пришвартуемся – и увидишь, как я боюсь.

Хельмо не решился признаться, что самому-то ему страшновато. Страх креп с каждой минутой, с каждой волной, через которую грузно переваливался корабль, следуя за лоцманским суденышком. Только бы ничего не сорвалось… Хельмо обернулся. Высыпавшие на палубу девушки в мешковатых одеждах, скрывающих все, кроме подведенных глаз, посмотрели на него в ответ. Та, что стояла впереди, подмигнула. Бояться было нельзя.

– Я думал, ты вообще не поддержишь меня, – прошептал он Янгреду. – Ты прав, все это безумие.

– Любишь ты это слово. – Янгред поморщился. – Прекращай. Тем более, у нас отборный товар. – Он лукаво покосился назад. – Две дюжины отборных рабынь, кто устоит?

Хельмо кивнул, но сердце по-прежнему сжималось.

…Ночью, когда рыцари, ушедшие в Инаду, предупредили об опасности, взять город не удалось. В первые минуты после того, как «потешные» искры взметнулись в небо, думать об атаке было вовсе некогда. Имшин поступила умнее, чем мог предугадать даже Янгред, – морем выслала из города отряд и запустила лагерю в тыл. Бой начался на участке леса, что примыкал к побережью, еще несколько отрядов появилось из-за ворот. К счастью, инадцы, поняв, что план с зельем не сработал, быстро обратились в бегство. Но стоило броситься в погоню, и башенные пушки ответили стрельбой; орудия вывели и на укрепления вдоль стены – все пространство близ ворот простреливалось. Атаки в потемках оставили. Собрали совет.

Одного из напавших захватили, но добились от него немногого. Знал он лишь слухи: мол, не желает город больше быть острарским. Янгред оказался прав даже в большей степени, чем думал: не с Лусиль началась измена, Имшин и прежде склоняла мужа к простому: «Не Сычу мы присягали. Налоги дерет, плодит храмы попам на радость, а как питьевую воду нашу очистить или пару лекарей прислать – так нет денег». Карсо держался даже в Смуту. Бояре раскололись примерно поровну. Но вот наместника не стало, и все противники бунта, оставшись без его защиты, оказались в опале. Наступила бы тишина – до первого налогового сбора – но объявился Янгред, а за ним Хельмо. Враги. Царевы шавки. «А ты, ты что думаешь, ты сам кому верен, разве шавка я?» – обратился Хельмо к пленнику, но тот лишь, вытерев окровавленное лицо, смерил его тяжелым взглядом: «Я не думаю. Я служивый человек. Что сказал боярин мой, то и делаю. Дом защищу, что от тебя, что с тобой вместе».

Утром атаковали повторно, тоже неудачно. На новом совете Янгред напомнил, что мортир хватит, чтобы снести верхушку башни и, если рискнуть приблизиться, – пробить ворота. Хельмо отказался, вызвав недовольство огненных, да и многих своих. У всех были доводы. Восьмерица зло твердила, что «миловаться» с Инадой нечего, сломить, наказать – и ладно. Хайранг и Инельхалль рвались на помощь плененным рыцарям, но требовали предельной дипломатической осторожности. Некоторые их сослуживцы предлагали бросить город и начать поход, опасаясь, что не получат денег: в договоре с Хинсдро не говорилось об участии в «распрях». Хельмо внимал всем, с ужасом понимая: нужно справиться любой ценой. Не на кого надеяться. Проиграет сейчас – собственные солдаты, и так-то неуверенные в судьбе страны, окончательно падут духом, а чужие не признают в нем лидера, равного Янгреду. Равного… тот все молчал, в лицо не глядел, от чего становилось еще хуже.

В конце концов, когда сторонники и противники штурма начали ругаться всерьез, кто-то обозвал Инельхалль «бабой-дурой» и все схватились за оружие, Хельмо вышел в центр круга командующих и оборвал споры взмахом руки. Наверное, вид у него был как у ожившего покойника: кровь отхлынула от лица, голова кружилась. Не сразу, но настала тишина. Ледяной Клинок, напоследок сердито на кого-то пошипев, убрала в ножны меч.

– В Инаде, – собравшись, заговорил Хельмо с паузами, чтобы выровнять дыхание и чтобы успевал переводчик Свергенхайма, – наши союзники. От нее я жду людей. И не стоит уходить, оставляя в тылу такого врага. Что касается денег… – Он посмотрел на самого плотного из огненных офицеров, того, чьи доспехи украшало такое количество золоченых элементов, что слепило глаза. – Даже если царь не оплатит вам помощь… – Он развел руками и усмехнулся: – В договоре прописано, что вы не можете грабить наших жителей. Но никто не запретит вам грабить иноземцев, участвующих в заговоре. Ведь…

– Никто, – поддержал Янгред, проснувшись и верно истолковав брошенный взгляд. Лицо его тоже казалось белее прежнего, но губы уже растянулись в недоброй улыбке. – В крайнем случае я отвернусь.

– Мы оба, – заверил Хельмо, заметив, что кое-кто повеселел и навострил уши. Пиратские корабли явно были для язычников неплохим кушем.

– И все же. – Янгред поднялся с пня, на котором сидел, и прошел к Хельмо. Смерил его знакомым холодным взглядом, сощурился. – Я настаиваю на точном времени. Сколько отводим на это змеиное гнездо? Нам некогда тут зимовать.

Тон был резким, но Хельмо понимал: из-за первых провалившихся атак он тревожится о своих. Тревожится так, что прячется опять за маской «надменного принца». И тоже… оценивает союзника. Это утраивало ответственность за каждое решение. Но за бессонную ночь Хельмо успел многое обдумать, еще больше – вспомнить.

«Какие времена… такая и расплата». И средства. Времена – отчаянные.

– Двух дней должно хватить, – ровно произнес он и сам повторил то же на огненном языке. – Потому что у меня есть план.

Вокруг зашептались, несколько человек даже вскочили. Кто-то из младших иноземных офицеров закатил глаза, Инельхалль тут же пихнула его «железным» локтем. Светлый взор ее буквально пронзил Хельмо, от чего стало крайне неспокойно. На него таращились все, но именно этот взгляд он буквально осязал. Мелькнула дикая мысль: так могла бы глядеть покойная мать – откуда-то, где находится сейчас. Она, по слухам очень лихая, вероятно, одобрила бы то, что он задумал. А значит, нужно пробовать.

– И какой? – Губы Янгреда опять дрогнули в усмешке, недоверчивой, но беззлобной. Хельмо даже почудилась там надежда.

– Дикий. – Уверенности в сердце было куда меньше, чем в интонации. – Подобное применялось в одной древней войне, и благодаря этому сняли осаду, длившуюся пять лет.

– Обнадеживающе, – осторожно подал голос Хайранг. – А у нас выйдет быстрее?

Но Янгред больше не скрещивал на груди рук. Он опустил их и крепко обхватил левой запястье правой. Судя по выжидательному взгляду, он готов был выслушать и помочь додумать. Подтвердил это вслух:

– Не терпится услышать, мировую историю я знаю прескверно.

Хельмо кивнул и наконец позволил себе улыбку.

– Я ведь правильно помню – по словам пленного, для купцов город открыт?..

Спустя час уехал первый гонец – тот, которого должны были увидеть часовые. Армия сняла лагерь и ушла в том направлении, в каком и собиралась, – на северо-восток. Спустя еще два часа несколько лазутчиков, посланных Хельмо в противоположную сторону, к побережью, отыскали, что требовалось, – бухту, где часто останавливались на отдых следующие в Инаду торговые суда. Туда Хельмо и Янгред направились с отрядом. На следующий день они, сами разряженные как шелковые купцы, и на позаимствованном у купцов корабле, уже шли в порт. Компанию им составляли «матросы», наспех покрашенные и обученные худо-бедно управляться со снастями. И девушки, конечно же, «рабыни», прекрасные и смертоносные. А вот чрезмерно тревожного Хайранга в итоге отговорили от идеи влиться в их общество.

Корабль уже швартовали. Хельмо, весь подобравшийся, не мог пока даже двинуться, руки окостенели. Янгред, не поворачивая головы, вдруг снова улыбнулся.

– Это безумие будет зрелищным, если удастся. И… – он помедлил, – нас ждет мучительная смерть, если нет. Но… – заметив приближающуюся к борту фигуру в окружении стрельцов – видимо, портового коменданта, – Янгред огладил бороду, – ни разу не торговал женщинами. Надо попробовать.

Коменданта они встретили у трапа, рассыпались в приветствиях. Мужчина, рябой, приземистый и быстроглазый, подозрительно их оглядел. Хельмо, изображая иноземную косноязычность, принялся объяснять, зачем они прибыли, потом – обстоятельно нахваливать «товар». Внимание перекинулось на женщин быстро: даже закутанные и молчаливые, они оказывали то действие, какое Хельмо уже испытал на себе. Их стреляющие, но кроткие взгляды, нежная кожа, жесты, какими некоторые поправляли одежды, звон украшений, ловко скрывающий лязг брони…

– Ладные девки, – одобрил комендант. – И таких в прислугу продавать…

– Кого и невестами, – пропел Хельмо, и Янгред в знак одобрения повел бровью:

– К слову, все – невинные… других не держим!

Хельмо услышал перезвон смеха сзади.

– Куда поведете их? – облизнувшись, спросил комендант. Его землисто-серые глаза неустанно бегали по лицам девушек. Те старательно стеснялись.

– На южный рынок, что в конце порта.

– Дельная мысль. Там ярмарка сейчас.

– А можно ли пройти кратким путем? Через центральные казармы?..

Хельмо вздрогнул, когда Янгред задал вопрос, – так нервно прозвучал голос. Конечно, он спешил хоть в общих чертах, по намекам, понять, сколь скверна́ судьба застрявших в Инаде людей: заперты они где-то, ранены, мертвы?

– Казармы ночью горели. – Комендант, разморенный жарой и созерцанием девушек, благо, не насторожился. – Были беспорядки. Вроде держат там каких-то наемников, никак не выкурят, плотно засели. Так что… – он зевнул, – ведите-ка лучше красавиц прямо через торговые ряды. Только свяжите покрепче, девки часто удирают в толпе.

Хельмо поклонился со всем возможным подобострастием, ткнул в бок и Янгреда, – пока комендант опять выглядывал самых хорошеньких «рабынь», бормоча то одной, то другой: «Открой личико, ну открой, а!» Янгред неохотно согнулся дугой и быстро выпрямился. Его спрятанные за спину кулаки сжимались все крепче, было ощущение, что немного – и он бросится. Хельмо предостерегающе покачал головой: наряд стрельцов ждал у трапа; молодые мужчины с любопытством тянули шеи, тоже пытаясь рассмотреть привезенных девиц. Комендант спохватился, обернулся, гаркнул: «Рты-то не разевайте, дурни!» – и потопал вниз. В порт уже входил новый корабль, который требовалось проверить.

– Так что сделали, чтобы снять ту древнюю осаду?

Янгред спросил это, когда они с Хельмо, двигаясь плечом к плечу и держа концы толстых длинных веревок, уже шагали через порт. Голос звучал ровно, только в поступи сквозило некоторое напряжение, прежняя готовность на кого-то кинуться. Хельмо прищурился от яркого света, в последний раз обернулся – Цзуго помахал из «вороньего гнезда». Вскоре «матросам» предстояло тоже покинуть судно и прорываться к воротам. Пока же процессия со стороны казалась вполне обычной для Инады: двое статных купцов вели каждый по дюжине невольниц. Невинных, разумеется.

– Подарили осажденным бочку, якобы с вином в честь перемирия. А на самом деле в бочке сидело пятьдесят солдат, которые потом подорвали стены изнутри.

– Пятьдесят? – приподнял брови Янгред. – Размером с мизинец?

– Это была большая бочка, – уточнил Хельмо. – Думаешь, почему все так обрадовались и впустили их? Вина могло бы хватить на полгорода.

– Спорим, это провернули твои предки. – Янгред хмыкнул не то сердито, не то хитро. – Вы так помешаны на доверии…

– Что также знаем довольно способов его обмануть, – подтвердил Хельмо и нахмурился: – Но я обычно так не делаю. Просто каков привет, таков…

Он раздраженно шаркнул подошвой по мостовой. Вспоминать о предательстве Имшин было тошно, Хельмо злился все сильнее – как ни старался убедить себя в обратном. Если прав дружинник, на что вообще надеяться? Как там? «И с тобой защищу, и от тебя?» Несчастный народ, ничего не хочет решать сам – просто идет за госпожой, не зря прозванной Велеречивой. Легко угадать, что она посулила. Никаких новых налогов, прежние разнузданные праздники и свободу веры. И никакой, конечно, войны с Осфолатом, можно и договориться – например, принять у себя его флот. Сколько таких оболваненных? А сколько еще верны Хинсдро – тому, кто вычистил бухты от нечистот, и отстроил заново порт, и разорился на фонари? Сколько помнят Вайго – того, кто не пожалел ничего для местных гарнизонов, а однажды сам оборонял Инаду, когда пираты, пытаясь забрать ее, явились с омерзительным морским змеем? Такие ведь есть? Говоря на лобном месте, Хельмо, кажется, видел их глаза. Что они думают сейчас, ждут ли? Провалившись опять в эти мысли, Хельмо не закончил фразу. Но Янгред, к счастью, отвлекся, услышав сзади:

– Ваше огнейшество, еще раз дернете веревку – и мы повыдергаем вам ноги.

Кажется, это пообещала Инельхалль, возглавлявшая свою дюжину. Янгред скрипнул зубами, дернул веревку сильнее и напомнил:

– Я – злой работорговец. Будь любезна, трепещи, или мы не дойдем до этих ворот.

– Лучше бы эту роль сыграл… – заворчала она.

– Он, скорее, на твою претендовал, – со смешком подначил ее Янгред.

– Тише… – нервно одернул обоих Хельмо.

Предмет разговора ему не нравился, он сам колебался: разумно ли они с Янгредом взяли на себя самое сложное в плане? А ну как оба нелепо умрут от случайной пули и обезглавят армию? Дядя бы не одобрил, но… дяди нет, выбора – тоже. Не восьмерицей же рисковать, она полезнее будет в командовании разрозненными солнечными частями. А огненное офицерство, в большинстве, сняло с себя ответственность, согласилось лишь поддержать штурм – простыми словами, пограбить пиратов, когда ворота откроют. Янгреда рвались заменить лишь горячие головы, ищущие шанса получить за подвиг побольше земель, им бы Хельмо не доверился. Хайранг же… он доверия заслуживал и стал бы отличным напарником, но Янгред по своим непонятным – или понятным? – причинам его не пустил.

– Хотела бы увидеть его в сережках? – все дразнил Инельхалль Янгред.

– Нехорошо это – завидовать, – шикнула она, и девушки сзади засмеялись.

– Тише, – попросил Хельмо второй раз. По спине все сильнее катился пот.

Встречные смотрели тем настороженнее, чем дальше Янгред и Хельмо уходили от торговых площадей, вглубь города. Не раз к ним порывались, но передумывали подойти стрельцы; их пристальные взгляды иглами протыкали плотную чалму на затылке Хельмо. Сгущались и тени от домов. Ступая в грязно-серую синеву, он будто куда-то проваливался.

Пыльный зной затруднял дыхание тем больше, чем тревожнее становилось. Безумно хотелось умыться в ближайшем фонтане: лицо пекло. Янгред, наоборот, казался расслабленнее и бодрее, чем вначале, эриго шептались как ни в чем не бывало. Устыдившись, Хельмо выпрямил спину, приподнял подбородок, расслабил руку, до судороги сжимавшую веревку. Оставалось преодолеть высокую арку меж двумя домами. Она вела напрямую к привратной части Инады, малой стрелецкой казарме и оборонной башне – месту, где их задержали и разоружили. Ступив в прохладный, пахнущий камнем сумрак, Хельмо почувствовал себя чуть лучше. Глубоко вдохнул, сделал еще три-четыре шага…

Первый выстрел грохнул в ту же секунду. Камень у ног брызнул крошкой.

– Бросай!

Янгред схватил его за плечо и утянул вбок – в нишу за арочным украшением. Грянула целая череда выстрелов, остро запахло порохом, воздух наполнился бешено вихрящейся пылью. Сколько выпустили пуль – пять, десять разом? Под сводами залп прогремел, как если бы палило несколько дюжин солдат. Хельмо замер, слыша только собственное дыхание и дыхание Янгреда, вжимающего его в стену. Никто пока не бежал со стороны башни; не звенели колокола; не началась даже тревожная перекличка. Наоборот, стало тихо – пронзительно тихо, как если бы слух Хельмо отказал.

Он не видел, как эриго, каждая из которых прятала у запястья по маленькому кинжалу, расправились с путами. Когда он пришел в себя и с содроганием выглянул из-за плеча Янгреда, в арке никого не было; на мостовой валялись только обрезки веревок. Хельмо напряженно прищурился в темноту. На другой стороне – в закутке дворика-колодца – лукаво блеснули глаза. Часть девушек укрылась и на входе в арку, за другим украшением.

– Молодцы… – шепнул Янгред, обернувшись и бегло всех пересчитав.

Он уже сдирал бороду и облачение; Хельмо стал делать то же; избавлялись от мешковатого тряпья эриго. Что ж, лазутчиков раскрыли и поджидали, вскоре могли ударить и в спину. Обратный отсчет пошел. Девушки, оставшись в броне, принялись заряжать пистолеты, некоторые вынимали из ножен мечи. У одной Хельмо увидел кистени – оружие, которое, как ему казалось, не было распространено нигде, кроме Острары.

– Сколько стрельцов там? Успел заметить? – спросил он.

Янгред покачал головой, мрачно осклабившись.

– Сосчитаем их, когда уже будут лежать. Готов?

– Смотря что ты собираешься сделать, – с некоторой опаской произнес Хельмо. В этом месте план был недоработан, точнее, звучал как «сообразим на месте».

Порывшись в складках сброшенных одежд, Янгред показал ему что-то вроде небольшого металлического бочонка и подцепил пальцами тугой рычажок-кольцо.

– Шутиха. Только другая, дымовая, и наш инженер слегка ее переделал, чтобы завеса держалась дольше. Актеры используют такие в мистериях, чтобы эффектно исчезать. А мы…

– Эффектно появимся! – воскликнул шепотом Хельмо. – Ни разу такого не видел.

Янгред одобрительно хмыкнул.

– Как с тобой легко. – Дергая кольцо, он одновременно резко развернулся и высунулся из-за арки. – Эриго, на месте стоять, подстрелим!

Он замахнулся и швырнул шутиху вперед. Что-то хлопнуло, заскрежетало – будто рассыпалась по камням пригоршня металлических бусин – и воздух зашипел десятком сердитых кошек. Дым, которым заполнился въездной двор, искрил на солнце радугой. Облако расползалось все шире, лезло и вверх, к крышам. Хельмо услышал там, за цветной завесой, брань, потом снова – яростные выстрелы. Янгред замер у стены, сосредоточенно вслушиваясь, прижал палец к губам. Только спустя секунд десять, когда выстрелы сменились щелчками, он предложил:

– Появимся?..

Затворы щелкали один за другим. К этому звуку прибавлялись проклятья.

– Они пока не смогут перезаряжать оружие вслепую! – догадался Хельмо. Завеса казалась и ему уже чересчур плотной, плотнее жирного молока: сунешь руку – пропадет.

– Как и мы, когда окажемся там, – кивнул Янгред. – Минуту-две. А пока просто… – он дернулся на звук в дыму, снова высунулся, вскинул пистолет и выстрелил, – слушаем.

Вскрик и шум падения были отчетливы; Янгред принялся заново заряжать пистолет. Он не торопился, впрочем, теперь его можно было понять: стрельцы, судя по суете, совершенно дезориентировались. Затрубил рог, и Инельхалль, выскочив на открытое пространство, выпалила на этот звук. Так – не покидая укрытия – Янгред и Хельмо сделали еще несколько слепых выстрелов, и многие достигли целей. Потом вновь стало тихо. Звучали только сухие щелчки затворов – не впереди, а здесь, где с оружием возились девушки. Хельмо переглянулся с Янгредом, тот посетовал:

– Что ж… они ведь не могли быть дураками вечно? Да и… – он кивнул на завесу, неумолимо добирающуюся до арки. – Пора!

Они ринулись в дым первыми, держа направление на ворота. Эриго, последовав за ними, рассыпались вдоль стен и мгновенно пропали. Радужная взвесь сомкнулась, задрожала солнечными искрами. Она ничем не пахла, не была удушливой, не жгла кожу, но не прошло и пяти секунд, как Хельмо потерял и Янгреда. Пару мгновений он паниковал – это же почти слепота. Но когда первая пуля просвистела у плеча, паника вдруг отступила. Все. Пути назад нет, а вперед идти не так много. Хельмо глубоко вздохнул и, стараясь ступать как можно глуше, пошел к воротам. Он мог только надеяться, что идет не один. Еще выстрел. Мимо.

Было тихо. Уцелевшая стража поняла: если не шуметь, перестанешь быть мишенью, ею станут те, кто пересекает двор, – лязг брони рано или поздно их выдаст. Кто-то споткнулся. На грохот выстрелили, и, кажется, раздался женский крик. Выругался невидимый Янгред – возможно, узнал голос. Шума прибавилось: кто-то решил, что вперед лучше все же бежать, стрельцы встретили это угрожающими воплями. Камни застонали от лязгающего топота.

– Сюда! – раздалось на огненном языке, шагах в шести, и Хельмо тоже побежал, пригибаясь от каждого выстрела. Вроде надеялся догнать союзника, знал, что спешит к нему – но с испугу едва не ударил, когда чья-то рука схватила его за запястье и потащила. – Тише, тише, это же я.

– Да как ты меня?.. – выдохнул Хельмо. Янгред дернул его сильнее.

– Чую. Всех чую, особенно когда ничего не могу рассмотреть. Ты вот рекой пахнешь.

Звучало жутковато, но Хельмо даже ответить не успел: воздух вспорол грохот; кажется, выстрелили с башни. Каменная крошка брызнула вверх, даже попала в глаза. Пришлось шарахнуться в стороны, но уже через несколько шагов Янгред снова был рядом. Дымка начинала редеть: ее сердцевина, похоже, осталась позади. Перед глазами уже что-то темнело монолитной синевой, блестело смутным серебром. Силуэты китов. Ворота.

Засовы были задвинуты. Хельмо помнил: их тянули четверо. Оглянулся, сощурился: бегают и перестреливаются фигурки, своих удается отличить от чужих лишь примерно, несмотря на доспехи. Можно было снова крикнуть на чужом языке: вдруг рядом кто-то из легиона Инельхалль? А если кто-то, чье внимание лучше не привлекать?

– Ну, что делаем? – поинтересовался Янгред, впустую толкнув нижний засов, но не сдвинув ни на ноготь. – Тяжелые, дряни…

Хельмо не успел ответить – боковым зрением заметил какое-то движение и скорее почувствовал, чем понял: идет чужой. Повернул голову, сжав взмокшими пальцами рукоять пистолета. Сквозь рассеивающуюся дымку к воротам приближался шатающийся мужчина, волок за собой бердыш и оставлял цепочку кровавых пятен. Скалился. Еле дышал.

– Стойте! – глухо велел Янгред, тоже заметив его и угрожающе приподняв ладонь.

Мужчина с усилием поднял голову, и Хельмо встретил его пристальный взгляд. Это не был ни пират, ни шелковый наемник, просто стрелец – плечистый, с широким лицом и русыми волосами, тронутыми ранней сединой. Алым расцветился кафтан на его правом боку.

– Сволочь… – Лицо, облепленное обагренными прядями, перекосилось. Он смотрел на Хельмо, только на него. – Чужим продался… чужого приволок…

«Чужой». Опять это «чужой», выплюнутое с яростью и омерзением.

– Они не… – запинаясь, начал Хельмо. Он не понимал, почему так сухо во рту.

– Нет, ты их не впустишь, щенок, – заборомотал стрелец, швырнул бердыш, рванул с пояса пистолет. – Никого не уведете, не полезем мы в вашу погань, нет…

Он прицелился в Янгреда – и Хельмо выстрелил раньше, чем пришел в себя. Чуть не опоздал: взгляд, эта оголтелая уверенность и злоба заставили его на миг потеряться. С пробитой головой мужчина рухнул ничком, без единого звука, а кровь в ушах застучала так, что подогнулись ноги. Оцепенелый Хельмо смотрел на расплывающееся по брусчатке алое пятно, похожее на раздавленное солнце. В голове звучали дядины слова.

«Режь, не щадя, если кого-то заподозришь. Иначе прирежут тебя».

Стало тогда страшно. А теперь – еще страшнее.

– Ты здесь вообще? – рявкнули рядом. – Эй, очнись!

Янгред успел отвернуться, опять навалился на нижний засов, зарычал. Хельмо, тяжело сглотнув, перезарядил оружие и бросился на помощь. Они налегли и отодвинули массивную перекладину почти быстро, в три подхода. В них стреляли еще несколько раз, но издали и пока промахивались. Эриго сдерживали напор, но судя по усиливающемуся шуму, к воротам спешили еще люди. Свои ли? Хельмо предпочел не гадать. И не смотрел на распростертого неподалеку стрельца. Запрещал себе думать о случившемся. И о словах, роящихся в рассудке.

Продался. Иноземец хуже боярина. Режь.

Второй и третий засовы находились выше. Чтобы сдвинуть их, нужно было потянуть тяжелые цепи, пропущенные через шестерной механизм, а как дойдешь до упора – закрепить звенья на тяжелых крючьях. Хватаясь за ближнюю цепь, Янгред хмуро всмотрелся в Хельмо. Заметил неладное.

– Что с тобой? Ранили?

– Ничего, – глухо откликнулся Хельмо, перехватывая цепь выше. – Тяни…

Янгред вгляделся пристальнее, явно хотел добавить что-то, но Хельмо, злясь, скорее, на себя за невозможность собраться, чем на него, почти крикнул:

– Тяни, времени нет!

Руки у обоих не были защищены: наряд купцов не предполагал ни кольчужных, ни пластинчатых перчаток. Крупные длинные шипы, которыми в изобилии облицевали цепи, мгновенно впились в ладони. Янгред зашипел, но крепче сдавил темный металл; Хельмо вовсе ощущал боль сквозь какую-то пелену, не придавал ей значения. Не сговариваясь, потянули резче – механизм заскрежетал, шипы вонзились глубже, в нос ударил кислый запах ржавчины. В висках опять застучало, а вскинув голову, Хельмо заметил, что засов сдвинулся едва на полпальца. Четверо. Его открывали четверо. Едва ли эти люди были измотаны долгой дорогой через зной и взвинчены перестрелкой.

– Проклятье, – выдохнул он.

…И точно никто не делал этого голыми руками.

Просвистела пуля, вгрызлась в кита, но и ее Хельмо увидел как сквозь туман. Из дыма кто-то приближался, не разобрать кто, да и не до того. Янгред вдруг выпустил цепь, и она с грохочущим лязгом поехала обратно – мышцы тут же отозвались такой болью, что Хельмо охнул, едва устоял. Оказалось, Янгред отвлекся подстрелить часового, выскочившего из башни с мушкетом. От отдачи пистолет выпал из окровавленных, негнущихся пальцев. Не обратив на это внимания, Янгред снова бросился к цепи.

– Извини…

– Какая ерунда, ты спас мне жизнь, – прохрипел Хельмо, но думал о другом: еще один «свой», «свой», который оказался «чужим», а ведь на другое была надежда. Сколько «своих» перебили в тумане? И…

Янгред дернул цепь, скрежет врезался в уши и раздробил горькую мысль. Засов проехал в пазах еще чуть-чуть, но больше Хельмо не мог на него смотреть. Сосредоточился лишь на руках – своих и Янгреда. По проржавевшему металлу кровь бежала, смешиваясь, и падала на камни; ладони жгло. Казалось, они уже стесаны до мяса.

– Ты… – Он посмотрел Янгреду в лицо. Искусственная «смуглость» стекала вместе с по́том, глаза воспалились, вздыбленные волосы горели на солнце. Принц исчез. Как там звали повелителя рыжего огня, Святого Отца, которому поклонялись в Свергенхайме?..

– Да? – сдавленно отозвался Янгред.

«Я зря привел вас сюда. Ты был прав. Здесь все чужие. Я все испортил».

Но Хельмо медлил: дыхание сбилось, язык заплетался. Он вдруг вспомнил, как мальчишкой, да и в отрочестве, иногда представлял свою смерть. Всегда героическую, в бою. Рядом воображение рисовало то соратников, то врагов, то волшебных чудовищ. Но никогда – чужих богов.

– Эй, – выдохнули рядом. – Эй, ничего еще не кончилось. И ты все делаешь верно.

Хельмо облизнул искусанные губы и все же обернулся. Из дыма вышли несколько эриго и встали, прикрывая спины. Одна, пока неразличимая, неузнаваемая, лежала на камнях в облаке то ли крови, то ли своих волос. Неподалеку синел кафтан убитого Хельмо стрельца.

– Но война уже пустила здесь корни. – Снова он глянул на Янгреда, едва живого.

– Кажется, ты говорил это вчера.

– А сегодня понял, что на самом деле это значит.

Янгред не ответил. Вместо этого, с усилием выдохнув и тоже глянув на девушек, сказал:

– Так не пойдет. Слишком медленно. Берись за цепь поверх моих рук.

Хельмо нахмурился, не сразу поняв суть слов. Очередная вспышка боли, резкая и пульсирующая, все объяснила, и он с ужасом начал:

– Шипы вонзятся в твои еще сильнее.

– Зато твои будут целее, когда придется двигать последний! – оборвал Янгред, резким движением наматывая часть цепи на запястье. – Ну?

– Тогда там сделаем наоборот.

Янгред благодарно улыбнулся: похоже, ему понравился чеканный тон.

– Определенно, с тобой очень легко. Давай, шевелись.

Первая секунда притупившейся боли показалась блаженной, но это чувство мгновенно схлынуло. Руки Янгреда под руками Хельмо были ледяными, дрожали, а каждый сустав и каждая жила словно срастались постепенно с его собственными. Лицо оставалось спокойным, только сильнее побелели губы и ярче заблестели темной синевой глаза. Что он испытывал, можно было только представить, Хельмо не был уверен, что сам выдержит, когда настанет его черед. Но думать об этом было некогда. Янгред рвано выдохнул и велел:

– Держи крепче. И не щади, некогда!

Хельмо кивнул, сжал чужие запястья и почти ощутил, как шипы глубже вошли в плоть. Осторожно потянул вниз, но цепь почти не шелохнулась.

– Крепче.

Нужно было заставить себя, но он представлял это, а может, чувствовал. Дернул – и кровь обильнее заструилась меж пальцев, залила их, смывая смуглость, но не возвращая мраморной бледности. Хельмо надавил еще. Руки – грязные, потные – соскользнули.

– Крепче! – рявкнул Янгред. Из его нижней губы тоже сочилась кровь. – Давай!

Хельмо выдохнул и подчинился; прижался плечом к чужому плечу, они потянули снова. Засов наконец поехал со скрежетом и лязгом; в дыму звук встретили выстрелами, на которые тут же ответили эриго. Они стояли незыблемо – Хельмо знал, даже не оглядываясь. Он все тянул и тянул, ощущая, как идут дрожью мышцы, напрягаясь до предела. Но еще сложнее было просто не отвести глаза от лица Янгреда, сжавшего зубы.

– Выдержишь еще немного?

Кивок. Цепь уже подавалась легко, и наконец они, разглядев, что засов сдвинут, закрепили звено на крюке. Некоторое время оба не разгибались – пытаясь перевести дух, просто не упасть. Перед глазами кружили черные мошки, по лбу струился пот.

– Неплохо, – выдал Янгред, посматривая на Хельмо из-за упавших волос. – Я наконец понимаю: ты все же умеешь быть жестоким. Это хорошее…

– Нет, – отрезал Хельмо, но запнулся, вспомнил опять убитого стрельца, отвел глаза.

– Эй, – окликнули тише. Окровавленная рука потянулась, коснулась плеча. – Слушай. В жизни встречаются предатели. И с ними не получается быть добрым.

– Добрым, если постараться, можно быть со всеми. – Хельмо вытер лоб и окровавленные губы, сглотнул соленую горечь. Янгред руки не убрал и не усмехнулся, наоборот, глянул со странной грустью.

– Тогда нужно стараться слишком сильно. Но сейчас времени у тебя нет, пойми.

Он был беспощадно прав, – но почему-то от слов сердце, скорее, успокоилось, чем наоборот. Хельмо даже улыбнулся, просто от того, что не услышал: «Наивный ты, жалкий дурень». Но ответить не успел: воздух заполнила мушкетная пальба. Дробный стук по камню и звонкое ржание выдали приближение всадников. Они что-то вопили, вспарывая меркнущую радужную дымку. Эриго вновь щелкали затворами и спешно выстраивали цепь. Инельхалль обернулась. Ее отчаянный взгляд заморозил все у Хельмо внутри.

– Не успели, – Янгред с усилием выпрямился. – Или?..

Они посмотрели на вторую шипованную цепь, лежащую широкими мотками, шагнули было к ней – но силуэты на конях уже вылетели из арки. Не приближаясь, заметались по пятачку пространства, принялись палить во все стороны, казалось, не различая своих и чужих. Орали во весь голос, но было не разобрать, что и на каком языке. Пираты? Шелковые?

– Все же нет. – Янгред оперся о стену, оставив кровавый след на бледно-голубом камне. Потом растопыренные пальцы коснулись белого лица и провели по нему, оставив пять длинных алых черт. Тени все метались в дыму. – Но у тебя есть пуля. Не так плохо.

Руки саднили, мышцы сводило колючими судорогами. Но в глазах не двоилось, ноги пока держали, и Хельмо, кивнув, опустил ладонь на рукоять пистолета. Вгляделся вдаль. Запоздало понял: эриго исчезли, неужели обратились в бегство? И дыма, казалось, снова стало больше, точно кто-то бросил вторую шутиху. Или это все же поплыло сознание?

– Зрелищное безумие, – повторили неживые губы. Что еще сказать? Скверно, когда сбываются все твои страхи, скверно, когда все кончается, не начавшись, но он хоть боролся, как мог, и почти не потерял себя. Горько немного… но Имшин и прочим судья – бог.

Он начал поднимать пистолет, выцеливая какого-нибудь всадника. Рука слушалась плохо; липкое ощущение собственной крови на деревянной рукояти не давало даже ухватить правильно. Чужая ладонь быстро поправила положение пальцев, легла поверх, и он вздрогнул.

– На спуск. Вот так. Кстати, слышал, что некоторые дурни зовут его курком?

Янгред нервно усмехнулся, а потом голос его вдруг заглох и вовсе пропал. Иной, ниже и старше, шепнул, обдав пылающее лицо ветром: «Палец на спуск, Хельмо. Нет, не так. Хороший пистолет не хуже ловкого сокола. Послушается. И не укусит…» Вспомнилось: тогда тоже ободряли, радовались каждой пораженной цели… Давно. Будто и не взаправду, ныне же рядом совсем чужой человек.

Чужой. Нет. За этого чужого он уже даже убил.

Они переглянулись – казалось, за пару мгновений до того, как тишина в последний раз взорвется. Страх ушел, рука перестала дрожать. Хельмо оскалился, Янгред ответил таким же оскалом. Солнце согреет всех, а кого не согреет – сожжет.

– Хельмо! – донеслось из дымки, шепеляво и испуганно. – Хельмо-о, а-а!

Всадники наконец приблизились, обрели черты. Зачем звали, что за обман – не понимая, не до конца владея собой, Хельмо начал было прицельнее наводить оружие на того, кто несся в упор и бешено таращился, но теперь Янгред его удержал, резко дернул кисть вниз.

– Так. Безумие откладывается! А ну тпру!

На последний возглас лошадь прянула, начала неловко разворачиваться. Всадник едва не свалился, взвизгнул возмущенно: «Ты енто, чокнулся?», и Хельмо наконец очнулся, спохватился, глухо засмеялся, не веря глазам. Он даже захотел обнять Цзуго, шатающегося в узком седле как куль с мукой. На миг, но все же. Его окликали один за одним знакомые голоса, и каждый нес облегчение. «Матросы»! Выбрались из порта! Цзуго вон, был даже в нагруднике и шлеме, которые, скорее всего, украл по дороге с рынка. Конь под ним, как и под остальными, был шелковый – черный, желтоглазый и пугливый; едва Цзуго все же спешился, рванул прочь. Двое других солдат уже бежали к воротам; несколько эриго спешили за ними.

Мужчины ухватились за цепь и потянули, девушки помогли – и с засовом справились быстро. Хельмо ринулся к створкам, остальные за ним. Распахнули настежь – и лишь тогда силы наконец отказали. Небо упало. Перед глазами сильнее побежали кроваво-черные круги.

– Вот это да! – ликовал кто-то над самым ухом.

– Хельмо, ну вы задали!..

– А ты сила, огненный! – похоже, это Цзуго подлизывался к Янгреду.

Хельмо слышал, но не слушал. Сам не понял, как вышел за облицованные перламутром створки, как сошел с подъездной дороги, как у стены рухнул на колени. Уперся ладонями в густую траву, захлебнулся дыханием – и забыл, где находится, на несколько десятков бесконечных секунд. Зажмурился, низко наклонив голову, – и ясно увидел перекошенное лицо стрельца, льстивую улыбку Имшин, окровавленные руки Янгреда, дядину гербовую печать. Застонал и прогнал все это из разума. Ничего не кончилось. Нет. Не время.

Он очнулся от трескучего хлопка и понял: к небу взметнулись знакомые искры. Шутиху пустила стоявшая сразу за воротами Инельхалль. Сжимая траву окровавленными пальцами, Хельмо, скорее, почувствовал, чем услышал: со стороны леса мчатся, сотрясая землю, ждавшие в засаде отряды. Путь был открыт, на башне никто уже не подстерегал. Врага ждали снаружи, но никак не изнутри, хотя именно так приходят самые страшные враги. Хельмо шатко поднялся, расправил плечи и вошел в город, стараясь не выглядеть так, будто умирает.

Цветной дым почти рассеялся, все обнажил. Мертвые и раненые лежали в пространстве меж башней, казармой и аркой; почти все – стрельцы. Темнели пятна пороха, дробленого камня, крови. Кого-то потоптали лошади – эти тела превратились в месиво плоти и ткани. Чей-то мушкет – видно, от неаккуратной перезарядки – взорвался, разворотив хозяину грудь и оторвав правую руку. Хельмо отвернулся. Его не должны были волновать убитые враги. Да. Враги. Сейчас, как ни ныло сердце, лучше было побеспокоиться о союзниках.

Эриго потеряли только одного бойца. Вокруг нее и собрались: не плакали, лишь скорбно глядели на девушку с длинной алой косой. Астиль. Ясными зелено-голубыми глазами она смотрела в небо, а Хельмо слышал мягкий грудной голос: «Я верю, что вы хороший командир». Хороший ли? В горле встал ком, и Хельмо не посмел подойти ближе.

Переговорив, несколько девушек опустились на корточки и стали поднимать ее. Отнесли к ступеням оборонной башни. Уложили там.

– Тут сейчас, наверное, будет спокойнее всего. Потом заберем. – Это шепнула Инельхалль. Она приблизилась так незаметно, что Хельмо вздрогнул.

– Мне жаль, – выдавил он, а она уже, щедро оторвав кусок ткани от собственного плаща, перевязывала ему правую ладонь. – Я…

Смел ли он утешать ее – усталую, грязную, окровавленную? Или мог только просить прощения? Ум подсказывал: один человек, скромная потеря. Душа просила не врать.

– Ей попали в голову. – Инельхалль улыбнулась, но ее губы дрогнули. – Это из-за того, что под нашими нарядами было не пронести шлемов. – Она вздохнула. – Впрочем, Астиль и так вечно забывала про шлем. Вечно. Дурочка, хотела, наверное, скорее уйти…

Она быстро отвернулась и пошла к мертвой. Хельмо не последовал за ней, а только глядел потерянно на свою руку. «Хотела скорее уйти». Янгред говорил, она потеряла недавно любимого человека. Не шагнула ли сама под пулю? Нет, не могла…

– К слову, ваш поцелуй всем нам помог. Спасибо.

Инельхалль сказала это, уже не оборачиваясь. Слыша нарастающий шум со стороны холма и идя навстречу обессиленно привалившемуся к стене Янгреду, Хельмо увидел, как, наклонившись, она поцеловала мертвую соратницу в лоб.

Янгред не открыл глаз, когда к нему приблизились, не изменил и позы. Отпечаток ладони – там, где он недавно опирался рукой, – превратился в растекшееся пятно.

– Как ты? – спросил Хельмо и увидел безмятежную усмешку.

– Нормально. Вот и помешались кровью, быстро как, а?

– Что? – растерялся он. Звучало снова… по-дикарски.

Янгред вяло приоткрыл один глаз и ответил, едва шевеля губами:

– У нас надрезают ладони. Ну, два командующих, если их первый совместный поход удачен. И соприкасаются ранами. Обычай. Не то, что целоваться, но тоже недурно.

Со стороны арки кто-то уже мчался навстречу, над городом надрывались колокола, но и холм все плотнее окутывался пылью от копыт. Передышка заканчивалась.

– Вижу, мои поцелуи не дают тебе покоя. Но сейчас точно не до них.

Хельмо заставил себя улыбнуться и первым протянул руку. Янгред, помедлив и истолковав все верно, ответил на пожатие. Его холодные как снег пальцы стиснули ладонь, растревожили раны, и, наверное, кровь – солнечная и иноземная – впрямь смешалась. И Хельмо уже знал: он нашел своих среди чужих. Дальше будет легче.

Первые всадники союзной армии уже врывались в открытые ворота.

9. И вы позавидуете мертвым

– Почему ты не весел, милый брат мой, милый мой воевода?..

Хрустит тихонько изморозь под копытами коней, вздымается холодными серебряными облачками. Удивительная вещь – снег, так она и не привыкла, пусть давно живет в Остраре. А вот он привык, может, потому что дом его не в нежной Инаде, а здесь, в суровой столице, среди ее самоцветных куполов, где Белая Вдовушка – частая хозяйка.

– Я весел, сестрица. Весел, как и обычно, не придумывай.

Ох, не любит она недомолвки, но с ним иначе нельзя. Всегда так было: со дня, как стала невестой, со дня, как почувствовала: ничего не будет прежним и прильнуть бы к кому своему в новых краях. Своим показался он – из-за серебряных глаз в такой же, как у нее, красной подводке, из-за веских речей и смутной власти, какую имел над обоими друзьями: и над буйным Карсо, и над громогласным царем. Так и зажили, и прижились. Потому и не унимается теперь, не год и не два спустя, сердце, ведь к другому ему она привыкла, к другому ехала в гости. Сейчас соколиная охота не несет ему, кажется, радости; даже несколько зайцев и черно-бурая лисица, перекинутые через седло, его не осчастливили. Понурилась голова. Тянется за вороным конем кровавый след, витая цепочка капелек-бусинок.

– Не случилось ли чего, свет мой? – пробует снова, что в стену стучит.

– Нет, мой свет, – говорит как рубит, глаз не поднимает. – Тяжко просто.

И мыслится вдруг немыслимое.

– Не разлюбил ли тебя царь? Не утомил ли он тебя своими буйствами или ты – его?

Ей ли не знать: сложно с Вайго. Еще при сватовстве показалось: он что неусмиренный лев, звериный повелитель, пробравшийся хитростью к людям. Не говорит – рычит, даже ластясь. Не смеется – ревет, даже веселясь. Немногие с ним счастливы: краса-жена – дерзкая боярыня, белая как лебедь; желтоглазый советник, которого рыком не сбить с пути; львы поменьше – те, что ходят в военные походы, да он – ведущий их. Славный витязь, но в иной шкуре. Единственный, кому не страшен удар львиной лапы. Кто сам ударит – и лев присмиреет.

Сверкают серые глаза. Не обидой-злосчастием, а нежностью.

– Что ты… мы, как и прежде, глядим в одно небо. Не всем это нравится, но да.

Другая догадка не лучше, вспыхивают в памяти желтые глаза под черными бровями.

– Стало быть, бояре душу тебе мотают. – Она оглядывается. – Взять хоть этого, Сыча, что ненавидит убивать зверей, зато с людьми неласков… С тобой тоже?

Он молчит, хмурясь. А ей как никогда хочется шепнуть: «Уезжай со мной, поживи у нас, поиграй с моими детьми, и пусть они все по тебе тут тоскуют». Будут ведь тосковать, пожалеют, что все чаще одергивают и просят: «Тише. Скромнее. Сиди, и пора бы тебе отступиться от царя». Отступиться. Понимали бы они, о чем говорят.

– Такие, как он, уже ненавидят тебя. Ты ведь знаешь? Шепчутся, что ты царевой любовью злоупотребляешь, казну спускаешь на ратников, да еще с царицей теперь что-то крутишь… – решается спросить: – Правда это? Последнее? Она ведь…

Прекраснее русалки, светлее снега, статнее иных принцесс, несмотря на боярскую кровь. Помнит Имшин, как, еще невестой Карсо, впервые увидела ее на пиру, как замерла, точно крошечная девочка перед великолепной скульптурой, как назвалась с гадким акцентом и зарделась, но Рисса, тихо смеясь, ухватила ее за руки, тряхнула так, что зазвенели браслеты, и сказала: «Ты очень красивая и звонкая. Хорошо, что ты теперь с нами». Не случилось меж ними дружбы, далеко жили, да и не до дружбы было царице, воспитывавшей двух царевен и царевича. Но пир запомнился. Как Рисса хлопала, когда Имшин танцевала для гостей. Как на следующий день блистала на охоте с мужем – меткая, беспощадная. Как подарила Имшин кокошник и расшитое алмазами платье, в которое, располнев после родов, уже не влезала. Все любили Риссу. И названый брат тоже.

Но ответ – лишь смех. Взял уже он себя в руки, звенят бубенцы в его волосах.

– Что они скажут, если некому будет спускать на ратников казну, а враг появится у ворот? Дураки, но мне не до них. Не до них, не до себя и не до нее, но… – будто срывается вдруг, шепчет: – Уехать я хочу, сестрица. Туда, где никто не найдет. И… и Вайго ненадолго увезти, устал он. – Вздыхает. – Но так не будет, знаю. Помаюсь – да все и пройдет, и с боярами я замирюсь. Никуда мы без друг друга, никуда, все это знаем.

Сама просила отповеди, а теперь жалеет. Тревожно становится, когда оглядывается она на алую цепочку, тянущуюся по снегу за чужим конем. Склоняет голову – смотрит в мертвые, точно слюдяные глаза зверей. Особенно страшна лисица с рассеченной палашом мордой, это от нее натекает кровь. Все больше, больше, хотя должна была уже застыть.

– Худой мир не всегда лучше добрых ссор. Поберегись, брат. Поберегись. А коли что знай: мы с Карсо всегда укроем.

Ей не успевают ответить: кричит в воздухе быстрый белоперый сокол, подлетая; садится на вскинутую руку; бьет крыльями. Острый у сокола клюв, желтые глазищи, знакомые – мерзкие, но что взять с птицы? Теплеет при виде сокола братов взгляд.

– Птицу эту подарил мне Вайго, знаешь? И краше ее – только его собственная. Вон…

Поднимает руку, направляя взгляд Имшин. И правда: кружит, кружит в ненастном небе двухглавое существо из красно-рыжего огня. Кружит все шире, кричит гортанно, будто ищет кого или что-то накликает. Глаз не отвести, но голову хочется прикрыть.

– Он теперь берет ее на охоту? Она ведь священна, не дай бог кто убьет, – шепчет Имшин.

Ответ неколебим:

– А воля, свет мой? Ей нужно иногда летать. Иначе захиреет. Как все мы. Как…

Странная мелькает мысль, странный образ, и она говорит вслух:

– Птица птицей. Золото золотом. Но только ты – его сокол. Серебряный.

И летать вам вместе, и глядеть в одно небо, даже если станет оно темным и грозным.

Он улыбается. А ей мучительно печально, ведь смертью веет от этой любви.

* * *

Хельмо не обманул: город продержался только до заката. Покорился, едва пал порт, а большинство союзников-иноземцев – те, чьи корабли уцелели, – обратились в бегство. Оставшиеся стрелецкие части, боярские дружины и горожане постепенно сдавались; упрямых окружали и разоружали. Оборона шла разрозненно; похоже, не все даже понимали, что, как и от кого защищать, чьи слушать приказы. Солдаты справлялись довольно быстро, пусть и получали то обстрел из окон, то пару зажигательных бомб. Чтобы вразумить некоторых, хватало и доброго слова. Люди напуганы и сомневаются куда больше, чем злятся, – то, что Янгред увидел яснее всего.

Дольше всех стояли те, кто сдерживал у центральных казарм наемников. Но, в конце концов, когда пленники, вместо того чтобы в очередной раз прорываться по улице, влезли на обгорелые крыши и открыли огонь оттуда, сдались и эти стрельцы: с тыла их уже теснил пришедший на выручку Хайранг и присоединившиеся к его людям эриго.

Теперь очаг сопротивления остался один. Резиденция градоправителя. Голубой замок.

Крыши его напоминали витые раковины, резьба фасада изображала спрутов. С замка и началась когда-то Инада, выстроили его так, чтобы одной могучей башней он целовал в висок море и с этой же башни можно было стрелять по вражеским кораблям. Говорили, замок возвел богатый пират, чтобы встречаться с возлюбленной, Рыжей Судьбой, а когда стал ей не мил, использовал башню, чтобы разбить мертвую флотилию, поднятую любимой со дна. Видно, на этом его приключения не кончились: заведя уже обычную жену, он построил ей вторую башню, смотревшую на город и устрашавшую врагов сухопутных. Отсюда – из верхних бойниц – и отстреливались весь день, отстреливались так, что разворотили набережную и буквально вскипятили ближние воды.

Янгред не мог понять этого упорства. Засевшие в замке не остановились, даже когда во всех храмах разом ожили колокола. Они зазвонили уже иначе, протяжно и мягко, возвещая, что бои окончены и можно безопасно выйти. Но Имшин и не думала сдаваться. Казалось, она собирается погибнуть, так и не открыв дверей.

Замок окружила уже сотня солдат, но трижды не сумела взять штурмом. Теперь, видимо, потеряв терпение, Хельмо велел принести ему почтовую птицу. В Инаде таковыми служили черные гагары – их ловили в бухтах и приучали запоминать по несколько несложных маршрутов. Присев на камни, Хельмо написал послание, привязал к лапе птицы и пустил ее к замку. Это была не первая попытка начать переговоры, но прежних гонцов не подпускали и на двадцать шагов – сразу стреляли. Ничего хорошего Янгред не ждал и теперь.

– Чем ты грозишь ей? – спросил он, увидев, что птица села на край бойничного проема, залупила по воздуху рябыми крыльями, а потом исчезла внутри.

Хельмо устало вздохнул.

– Не грожу. Обещаю. Чего грозить, это только укрепит ее в отношении к нам.

– И что обещаешь?

Хельмо задумчиво посмотрел на свои руки. У него, как и у Янгреда, не нашлось времени даже смазать их заживляющими снадобьями. Лишь недавно, и то по настоянию одной из монахинь, оба наспех промыли увечья и скрыли плотными кожаными перчатками, чтобы чуть проще было держать оружие, да и чтобы вид ошметков кожи не угнетал соратников. Янгред знал, что вскоре, если раны не обработать как следует, руки не будут подчиняться вовсе. Хельмо уже с трудом выводил в письме буквы, то и дело ронял перо.

– Что мы не разрушим город до основания и не угоним людей воевать насильно, если она покорится, – сказал он.

Янгред фыркнул. Он в подобном торге видел очевидный изъян.

– Думаешь, она поверит, что ты мог бы так поступить? Ты и так к ней подлизывался с момента, как вы увиделись.

Хельмо глянул ему в лицо – без обиды, но так, будто услышал небывалую глупость. А потом – опять же, тоном, будто разговаривает с неразумным ребенком, пояснил:

– Я не мог. Но у меня есть ты. И ты в ярости, я едва тебя сдерживаю.

Янгред даже слегка опешил. Все звучало без тени шутки.

– Я… ты меня… что?

Хельмо сделал страшные глаза, но его губы дрогнули в вызывающе веселой улыбке: «Ну и что ты мне сделаешь?» Янгред с напускным негодованием оскалил зубы и стукнул его кулаком в плечо, хотя внутренне и сам уже давился смехом.

– Ты действительно пугаешь ее мной?

Хельмо продолжал улыбаться.

– А кем еще? Тем более сейчас, когда твои рыцари разгуливают по городу и ищут, чем поживиться на бесхозных кораблях. – Он помедлил. – Ты же не в обиде?

– Какая низость, – одобрил Янгред и понизил голос. – А ты написал, что мы еще насилуем кого попало?

Хельмо рассеянно потер висок.

– А я-то думаю, что же я забыл ей сказать.

Янгред не успел ответить: Хельмо вдруг вскочил с камней, а солдаты загомонили на двух языках, показывая пальцами на шпиль башни. Проследив за их взглядами, Янгред увидел там новый флаг – широкий, алый, с сияющим солнцем. Царское полотнище. Стремительно взвившись, оно задрожало на ветру вместе с синим знаменем Инады. Грохнул залп – в воздух. И стало очень, очень тихо.

Вскинув зоркоглаз, Янгред увидел: пушки откатили. За выбитыми окнами, в бойницах, на укреплениях, на крыше – нигде не было больше ни движения. Шевельнулось подозрение: а не попытка ли это выиграть время, не маневр ли? Но когда несколько человек из восьмерицы осторожно выступили вперед и прошли до крыльца, их не тронули. Белокурый юноша, слегка похожий на Хельмо, но ниже и плотнее, поднялся на первую ступеньку, прокричал пару приветственных слов, махнул рукой. И тяжелые створки главных дверей – резные, испещренные коралловыми зарослями – вдруг распахнулись изнутри.

Уставшие солдаты заликовали, а вот Янгред отчего-то вздрогнул. Взгляд не получалось оторвать от кровавого полотнища над крышей, дурное предчувствие не отпускало. Но в этот раз, в отличие от истории с фруктами, он даже не мог ничего себе объяснить.

– Есть! Идем! – Хельмо шагнул к крыльцу. Недоуменно обернулся. – Ну, что ты?

– Я… – Но слов не нашлось. Вздохнув, Янгред тоже сделал шаг. – Хорошо, только не зевай, ладно? Один раз она нас уже обдурила. Мне не нужен твой труп.

Хельмо поморщился, фыркнул, но кивнул и снял с пояса пистолет. Сделав то же, Янгред догнал его, и под своды замка они ступили плечом к плечу; остатки дружины Хельмо и несколько эриго последовали за ними.

В прохладной тени огромного холла пол блестел от осколков, деревца трещин бежали по стенам. С них упали круглые пейзажные полотна, в углу лежали несколько убитых стрельцов, чьи лица небрежно накрыли синей гардиной. Янгред поднял голову и увидел под потолком канделябр в виде клубка кораллов – он каким-то чудом еще держался на толстой цепи, но, казалось, тоже грозил вот-вот рухнуть. Хотелось скорее из-под него выйти.

Среди державших оборону выжило всего-то тринадцать стрельцов, двое капитанов Пиратской Вольницы и несколько шелковых наемников; некоторые были ранены, но по-прежнему стояли на ногах. С ними проблем не возникло: все, едва увидев солдат, молча, покорно опустились на колени. За спинами этих горе-защитников укрывались трое испуганных девушек – видимо, челядь Имшин – и пятеро понурых безоружных бояр. Последние тут же бухнулись Хельмо в ноги, один попытался поцеловать подол плаща. Хельмо не позволил – лишь вздохнул, опустил голову, пробормотал что-то про верность. На лбу отчетливо обозначились морщины. Похоже, он с трудом скрывал злость.

– Где Имшин? – Он возвысил голос, обрывая причитания: «Свет наш воевода, пощади…» – Это ведь она велела вам сдаваться?

Все молчали, только одна из служанок плакала.

– Где ваша госпожа? – повторил Хельмо резче, даже сжал кулаки вопреки боли.

– Мы все равно найдем ее. И будет только хуже, – пообещал Янгред, решив сыграть ту злобную роль, которую Хельмо отвел ему в письме. – Всем.

Видимо, он впечатляюще выглядел: девушки сбились в дрожащую стайку, а бояре заголосили пуще прежнего. А вот капитаны Вольницы и шелковые воины не поддались: наоборот, приосанились, набычились. Взгляд одного из пиратов – крупного, низкорослого, чернобородого – Янгред вдруг перехватил. Дурное предчувствие мигом усилилось.

– Велеречивая не пожелала ждать позора здесь, – с сильным акцентом произнес этот мужчина. Серьги-монеты звякнули в ушах, когда он тряхнул кудлатой головой.

– И где же она нас ждет?.. – Янгред опять попытался перебороть тревогу.

Пират мрачно улыбнулся, щеря желтоватые зубы. Все четыре клыка его были серебряными и очень острыми. Нелепо, но по спине побежали мурашки: ей-богу, крыса крысой, не будь на Янгреде доспехов, наверняка этот пират бы кинулся и впился в глотку.

– Госпожа не ждет, язычник. Госпожа сберегла только жизнь города.

Объяснения были излишни: правильно Янгред боялся, пусть и не того. Лихорадочно оглядевшись, он выругался. Не хватало для этого мерзкого дня только самоубийства!

– Где она?! – сорвался и Хельмо, подступил к пирату, схватил за плечо, но тот и ухом не повел.

– Свободна как ветер. Сами ищите.

Может, он и глумился, но, скорее всего, правда не знал, и тратить время, допытывая его, было рискованно. Янгред с Хельмо переглянулись и опрометью бросились через холл, ко второй паре резных дверей. Некоторые воины поспешили за ними. Под ногами захрустело стекло и зеркальное серебро.

– Разделяйтесь, ищите везде! – приказал Хельмо, распахнул створки и шагнул за них. Навстречу дохнуло каменным холодом. – ИМШИН!

Янгред замешкался отдать распоряжения тем, кто остался стеречь пленников, а, последовав за Хельмо, уже не догнал его – коридоры ветвились, дверей было много. Дикое место, сейчас так уже не строят… Каждая дверь, вероятно, еще вела к бесконечной цепи покоев: судя по помпезности замка, гостей тут принимали часто, так же как в Свергенхайме. Правда, гости Трех Королей в большинстве были местными, мало кто, кроме жителей Ойги, совал нос на Пустошь. У Имшин же наверняка гостило полмира – правители, купцы, пираты, заморские соотечественники. Как иначе объяснить такое обилие вещей? Даже коридоры напоминали огромную сокровищницу: всюду пустоглазые серебряные статуи древних воинов, подсвечники в виде всевозможных цветов, гобелены с гербовыми знаками едва ли не всех королевств. И холод, почему-то всюду – холод.

Янгреда вела догадка: если бы он был потерпевшим крах правителем, смерть предпочел бы принять на троне. Имшин королевой не была, но церемониальная зала в замке присутствовала, вне сомнения, и туда наверняка можно было попасть, не заблудившись по пути. Подумав, Янгред выбрал самые богатые двери, расположенные прямо против холла. Древесину местами позолотили, вправили в нее яшму и жемчуг. Рисунок изображал прекрасную деву в объятиях статного одноглазого мужчины, не Рыжую ли с ее пиратом?

Двери оказались заперты изнутри, и Янгред, укрепившись в догадке, хорошенько налег. Створки затрещали, но не поддались. Ладони, которыми Янгред сдуру уперся в золоченую поверхность, заныли так, что он, охнув, отпрянул. Даже в глазах потемнело.

– Имшин! – отдышавшись, осмотревшись и убедившись, что звать на помощь некого, крикнул он. – Это бессмысленно! Выходи к нам!

Показалось, что с той стороны прозвучали шаги – тихие, осторожные. Янгред толкнул двери еще, но то ли они делались с расчетом на штурм, то ли все силы порастерялись за день. Тогда, шепотом ругаясь, он просунул меж створок меч. Расширил щель, потом – убедившись, что препятствием служит задвинутый засов, – разрубил его. Толкнул снова. Двери отворились. Но огромная, золоченая, увешанная гобеленами зала была пуста, как и троны.

– Эй! – все же крикнул он еще раз, медленно убирая меч. Он не собирался угрожать градоправительнице, если застанет ее живой, а если нет, оружие вряд ли пригодится. – Не бойся. Хельмо простит тебя. Он, кажется, всех прощает.

Янгред не знал, зачем добавил это. Это не было воззванием, прозвучало слишком глухо. Скорее, отголосок собственных мыслей: за день он многое понял о новом союзнике, хоть и не разобрался пока, что с этим делать. Вздохнув, он пошел вперед. Стоило осмотреться: вдруг где-то есть, например, тайный ход?

С голубых гобеленов таращились морские чудища: спруты и аспидохелоны[6], русалки и мурены. На серебристых изображались сцены из вольной жизни города: пиратские суда, заходящие в гавань, пышные мистерии жрецов, даже оргии. Черные гобелены показывали битвы – не получилось рассмотреть выцветшие знамена воинов, но Янгред не сомневался: он видит покорение Инады. Черный цвет для черной исторической страницы.

Кое-что вдруг привлекло внимание, заставило остановиться у последнего гобелена и присмотреться. Вайго Властный – статный, длинноволосый, легко узнаваемый – был вышит золотом. Единственная золотая фигура среди всех, она точно светилась. А рядом, рука об руку, высился кто-то серебряный, явно шелковых кровей. Кто? Тогдашний правитель Инады? Нет, городом прежде правил совет, Карсо здесь – первый наместник… На мысли не удалось задержаться: впереди снова раздались тихие шаги. Янгред ринулся на шум и распахнул новые двери – тоже богатые, с русалками. Снова никого, и в следующих покоях, и дальше – но теперь шум вел его, а порой казалось, что он слышит и дыхание. Похоже, Имшин устала. Скоро все кончится. Хорошо бы она попалась кому-то в других комнатах, не хотелось ловить ее самому. Но выбора не было. Главное, чтобы не причинила себе вреда, Хельмо с ума сойдет.

Из большой танцевальной залы Янгред вылетел в новый коридор – у́же, темнее. Браслеты звенели слева, шум удалялся словно в никуда, но тут взгляд упал на винтовую лестницу – за скульптурой кита, в глубокой нише. Янгред бросился туда и убедился: по ступеням кто-то мчится вверх. Браслеты звенели все громче, испуганнее и ближе.

Собравшись с силами и ускорившись, он наконец увидел фигуру впереди – бордовая накидка развевалась от бега. Он рванул вперед, схватил ее за край, но она так и осталась в руке – а сама Имшин выскочила на крышу и захлопнула тяжелую, на этот раз грубо сбитую дверь. Со второй попытки Янгред ее распахнул, выскочил на воздух. Соленый ветер тут же ударил в лицо, и помимо воли он шатнулся, зажмурился, замер, переводя дыхание. Проклятье… тут даже природа словно за эту мятежницу.

– Имшин! – наконец позвал он, открывая глаза и делая пару шагов.

Крыша была широкая, устланная перламутровой черепицей и почти пологая. Море дышало холодом далеко внизу – в шепчущих волнах тонул багровый шар солнца. Воду можно было бы увидеть лучше, если пройти дальше. Имшин видела – стояла у самого края, прямая и спокойная. Смуглые плечи и спина были нагими; лишь черный лиф прикрывал острые лопатки. Волосы развевались гривой чудовища. Она не шевелилась.

– Тебе некуда бежать, – прошептал Янгред.

Ветер, похоже, донес слова: Имшин словно очнулась, опустила руки, сцепила за спиной. Закат напитал браслеты солнечной кровью.

– Я добежала. – Она сказала это ровно, не оборачиваясь. – Это тебе далеко.

Янгред приблизился еще на несколько тихих шагов.

– Послушай. Я понимаю, ты предпочла бы говорить с Хельмо…

Имшин рассмеялась – резко, неприятно. Встала вдруг на одну ногу, другую подхватила и, совершенно прямую, подняла к виску, повернулась так вокруг оси, будто танцуя, танцуя у самого края и дразнясь… «Мне нипочем ветер. Нипочем высота. И вы». Янгред в этот раз не шелохнулся. Он снова чувствовал неладное – во всем этом безумном бахвальстве.

– Нет, – донеслось до него наконец. – Я не хочу.

– Подумай, ведь он простит тебя. Он, кажется, всех прощает.

Янгред неосознанно повторил то, что говорил в зале – громче, тверже. Шагнул вперед, но расстояние по-прежнему казалось огромным. Сколько было у него времени? И было ли? Что творилось у этой гордячки в голове?

– Присягни ему, – собравшись, он снова подал голос. – Отпусти людей на помощь царю, отпусти сама. Вы один дом. Ты не должна предавать своих, тем более в такое время.

Видимо, он ошибся. Имшин обернулась так, будто ее ударили, и на Янгреда уставились мрачные глаза, подведенные кровавым. В них серебром горело то, от чего он не решился продолжить. Не обида, не упрямство. Ярость.

– Ты говоришь, «предавать»? Говоришь, «простит»? И за что же… – она криво улыбнулась, – за какое преступление вы собираетесь меня прощать? Вы, жадное ворье и глупый сброд? Вы, которым задурил головы такой же вор?

Она жалила – жалила из последних сил, жалила всех, до кого могла дотянуться. Но Янгред снова не поддался, решил вовсе сделать вид, что ничего не разобрал. И не такое он слышал от поверженных врагов. Не к такому привык.

– Где твои дети? – вспомнив первый разговор, спросил он. – Твои мальчики?

Имшин сузила глаза, увидев в вопросе подспудную угрозу.

– Тебе не достать. Их увез тот, кому я верю, едва ты только объявился.

Тут Янгред усмехнулся. Откуда-то он прекрасно знал, о ком речь.

– Увез? Не тот ли, на чьи серебряные клыки ты надеялась? И вот теперь он у нас в плену, а ты собираешься и его бросить? Своего главного защитника?

Попал в цель: Имшин вздрогнула, отвернулась, заговорила глуше:

– Интриги твоего двора подарили тебе зоркость. Но это не твое дело. Мои мальчики не будут разменной монетой в ваших торгах, и он тоже, поверь. Да и нечего, не на что менять.

Янгред медлил. Он не знал, к чему вести. Сулить, грозить, вразумлять, умолять? Не так много он сражался с женщинами лицом к лицу. Тем более, со вдовами, у которых целый клубок непонятных ему обид в сердце.

– Послушай, – снова попытался он. – Хельмо нужны люди. Чтобы защитить всех, включая тебя. Царь дорожит вами. Воля бессмысленна, когда вокруг воюют, пойми это.

Снова Имшин глянула через плечо. Показалось, поняла, сейчас кивнет – таким спокойным, задумчивым стал взгляд. Янгред даже готовился протянуть ей руку, как-то ободрить… Но вот она усмехнулась – снова недобро, криво – и сплюнула:

– Никогда. Никогда, нет, я никого не благословлю на спасение трусливой шкуры царя. Лучше сама с ним пропаду. Не Карсо я, не держит меня память.

И она еще немного шагнула вперед. Пальцы босых ног уже не касались крыши. Тело качнулось. Встревоженный, окончательно сбитый с толку, Янгред сделал еще два шага.

– Да за что же ты так ненавидишь Хинсдро? Ведь ненавидишь.

– Тварь? – вкрадчиво переспросила Имшин и опять засмеялась. – О, вижу, твой друг, – она будто намеренно не назвала Хельмо по имени, скривилась, – тебя не просветил. Может, и правильно, вернее будешь. А может, он еще наивнее, чем кажется…

И опять она качнулась. Янгред прикинул расстояние: было уже не так далеко; в несколько прыжков он бы ее настиг. Но теперь он медлил осознанно. Казалось, прервет разговор – и случится какая-то беда. Беда была здесь – сочилась кровью из сумеречных облаков, ревела в море. Была и там, внизу.

– О чем ты? – Даже голос немного сел. – Объясни, если… если любишь, любила его хоть немного! – Она все молчала. – Ему ведь за царя воевать! И он…

Янгред сам не заметил, как повысил тон, как туда прокрался тайный страх. Наконец начало доходить: эта безумица, возможно, не просто артачилась; возможно, пару дней назад Хельмо правильно сказал «Мы не знаем ее мотивов». Не о независимости города она сейчас говорила. И не о страхе перед Лусиль. Не боялась. Злилась. На что? Лучше было выяснить. Могла, конечно, лгать… а если нет? Хельмо так тепло говорил о дяде, так готов был за него погибнуть. Но Хельмо – это Хельмо. Вряд ли что-то скрывал, но не видеть мог.

Имшин плавно подняла руки, развела в стороны – браслеты опять зазвенели. Она запрокинула голову и посмотрела в небо, так и замерла – распятая на чем-то невидимом, не на собственном ли горе? Наконец, точно смилостивившись, устало произнесла:

– В нашей вере – в Небесный Дым, в бога Силу, породившего сущее, – мы, заморцы, жители Шелковых земель, все одной крови. А значит, в том лесу подло пролили кровь брата моего, позже, в огне, – кровь его крови, ведь они глядели в одно небо. Не прощу. – Тут и ее голос сорвался, даже зазвенел слезами. – Никогда, никогда не прощу…

– Да о чем ты? – снова шепнул Янгред. Голова шла кругом.

Имшин остро, но в этот раз даже с жалостью глянула на него. Поколебалась. Сомкнула ресницы, будто лицо его было ей противно. Отвернулась.

– И этого не знаешь… не знаешь, как не стало Грозного? Не знаешь, чьи места вы с Хельмо заняли подле чернокровца? – Слова падали к ногам как камни. – Жаль… значит, скоро вы оба позавидуете мертвецам. Прощай.

И, точно мышцы и кости ее все разом стали тряпичными, Имшин качнулась вперед.

Янгред, сорвавшийся с места на последних словах, настиг ее в падении и ухватил за запястье. Браслеты, соприкоснувшись с изувеченной кожей под перчаткой, едва не заставили разжать пальцы, но лихорадочным рывком он втянул Велеречивую наверх. Тут же она, шипя, полоснула его кинжалом по лицу. Он лишь по счастью уклонился так, что лезвие вспороло висок и скулу, не задев глаза или горло. Выучка опередила разум: Янгред ударил Имшин наотмашь, так, что она потеряла сознание, швырнул на черепицу – и лишь тогда замер. Он едва дышал; мир рябил; по лицу текла кровь, но он, ненадолго даже осевший на колени, не находил сил ее вытирать. Одно велел себе: не лишаться чувств. И не цепляться пока за то, что услышал. Все ерунда, домыслы, хитрость, что угодно, но пустое. Не до того. Надо спешить.

Переведя дух пару минут, Янгред встал, попытался все же вытереть лицо и взвалил Имшин на плечо. Он здраво рассудил, что если та очнется, то пусть лучше головой вниз, так безопаснее. Впрочем, вряд ли она могла очнуться скоро: она и когда убегала-то, была почти без сил. А если откровенно, без сил были все вокруг.

С трудом, но Янгред нашел дорогу назад. Хельмо понуро, нервно бродил туда-сюда по холлу, где не было уже ни пленных, ни большей части солдат. Едва распахнулись двери, выдержка ему явно изменила: он бросился навстречу, стало заметно, как бледно лицо. Так и не приблизившись, Хельмо замер – точно налетел на стену. Взгляд обеспокоенно скользнул по безжизненной «добыче» Янгреда, но быстро остановился на нем самом.

– Ты ранен… – выдохнул он, но в глазах читалось кое-что еще.

«Ты ее не убил. Спасибо». Янгред смотрел на него несколько секунд, ощущая от этой немой благодарности странное, но очень умиротворяющее тепло. Понял еще острее: нет, нет сил говорить о том темном… предсказании, нет прямо сейчас. Подошел, опустил Имшин прямо на пол, потер саднящую щеку и шутливо бросил:

– Плохая новость – мы не договорились. А ведь я лажу с женщинами легче легкого…

Внутренний голос издевательски расхохотался, кое о чем напомнил. Янгред пожелал ему провалиться в самое жгучее жерло вулкана и удержал на губах бодрую усмешку. Но Хельмо все смотрел. Похоже, не верил в браваду. Спеша отвлечь его, Янгред перевел разговор:

– И где наши бунтовщики? Может, ты разумно перебил их?

Хельмо уже привычно фыркнул, покачал головой. Сказал, что всех временно поместят под арест: бояр по домам, наемников и пиратов – в казематах. Впрочем, последних Хельмо собирался скорее выдворить из города, без лишних наказаний. Янгред не возражал: вряд ли этот сброд был сколь-нибудь опасен без направляющей руки, а вот обострять отношения с такой непредсказуемой страной-шайкой, как Вольница, и тем более с довольно могущественными Шелковыми землями, не стоило.

– Что с ней-то? – Янгред кивнул на Имшин. Она застонала, пошевелилась, но не очнулась.

– Я не знаю. – Хельмо устало прикрыл глаза. – Думаю, сам понимаешь, мое милосердие не настолько… милосердие, чтобы позволить ей дальше управлять городом. Соберу пока боярский совет из тех, кто был в опале, а ее велю стеречь. Если позволишь паре надежных эриго остаться в качестве ее личной стражи, то…

– Да, – кивнул Янгред. – Это разумно.

– Оставим и пару… соглядатаев, чтобы смотрели и слушали. Все, что можно.

Янгред одобрительно, но не без удивления присвистнул. Хельмо горько улыбнулся.

– Ну вот я и стал мыслить как… – он, подумав, подобрал иноземное слово, – тиран, опасающийся за свою власть.

– Точнее, как разумный стратег, который не желает ударов в спину, – уверил Янгред и подмигнул. – Давай твоего ушастого тут оставим, а? Ты достоин компании посимпатичнее.

– Цзуго? – насупился Хельмо. – Ну нет. И вообще! Он… он…

– По-особому тебе дорог, ушами ли, умом ли? – подначил Янгред, и Хельмо едва не зарычал.

– Ты тоже, знаешь ли, дорожишь Хайрангом. – Он сказал это странно, полувопросительно и будто боясь какого-то недоброго ответа.

Янгред вздохнул. Рана снова закровоточила, пришлось потереть лицо. Слова, в которых не было бы лишней правды, все же нашлись.

– Он мой голос разума. Ты же видишь, мне иногда такой нужен.

– Ты и сам кого угодно вразумишь, – искренне изумился Хельмо. Захотелось рассмеяться снова и как-нибудь пошутить, но получилось только признание:

– Да-да. Кого угодно, кроме себя.

Когда они покинули замок, всюду уже раскинулись ясные синие сумерки. Инада отозвалась веселой россыпью желтых огоньков; что бы ни творилось днем, вечер все сгладил. Бунт не сильно отразился на облике города: при штурме жилые кварталы щадили как могли, укрепления уцелели, как Хельмо и хотел. Пострадали только замок, порт и казармы, да еще привратная часть, но уже завтра их должны были начать восстанавливать.

Людей встречалось мало, держались они мирно. Хельмо не стал выискивать правых и виноватых: объявил что-то вроде амнистии. Решил не насаждать тяжелые настроения, надеясь, что эту доброту воспримут как государеву. Расположить людей было важно как никогда, но и проследить за порядком тоже. Хельмо все же уступил Янгреду: хитрому Цзуго теперь предстояло с одной из подруг Инельхалль возглавить маленькое солнечно-огненное подразделение в Инаде.

Приняв это решение, он произнес с лобного места еще одну речь. Не упрекнул собравшийся народ за мятеж, вообще о нем не заговорил. Но показал свои изувеченные руки и сказал, что раны тех, кто сражается с Самозванкой, страшнее. И что если сегодня в город пробрался маленький отряд, то завтра проберется и враг. Пообещал ждать ополченцев до следующего полудня, пообещал оружие и прощение. Благословил всех. И просто пошел прочь, пока притихшая толпа погружалась в раздумье. Янгред все слушал и думал. Откликнется ли кто-то теперь? Слова Хельмо были точными. Честными. В конце концов, красивыми. Кто-то и вовсе записывал их, чтобы разнести дальше, к тому же многие настроения в городе переменились. Слух, что градоправительница собиралась сверзнуться с башни и бросить подданных, уже гулял всюду. Разве так поступают вожди?

Теперь они шли к воротам, впервые – не таясь и без страха. Части следовали позади. У Хельмо был разбитый вид, но его слабая задумчивая улыбка словно светилась. Какое-то время Янгред просто вглядывался, зачем-то стараясь сохранить в памяти этот свет. Успел заметить: острарцы вообще улыбаются иначе, чем огненные. Более открыто, почти по-детски.

– Чему радуешься? – тихо спросил он, чтобы прервать молчание.

Хельмо явно колебался, но потом вдруг признался, посмотрев прямо и внимательно:

– Знаешь… я начинаю верить в то, что говорю народу, глядя на твоих людей.

– А прежде? – удивился Янгред. Снова подумал о том, как пылко, убедительно звучала недавняя речь. Такие действуют на горячие юные головы и будят взрослые сердца, где жива отвага. Но все же никогда не знаешь, что на душе произносящего. Особенно в темное время.

– Ты сам все понимаешь. – Хельмо не стал задерживаться на своих стратегических сомнениях, быстро перевел тему, чуть оживился: – Я видел, как они атаковали с крыш, чтобы прорвать стрелецкий заслон. Вот это ловкость!

– Мы живем в горах, – напомнил Янгред довольно. – Залезаем на вулканы, добывая снег, куем оружие на живом огне. Это не сравнить с крышами. Куда опаснее.

– А у меня вот неважно с высотой, – признался Хельмо. – В детстве любил подниматься на маяки, а потом… потом начал бояться. А чтобы еще бежать, стрелять…

– Так вам и не надо, – пожал плечами Янгред. – Поживи у нас – научишься.

– Что, приглашаешь? – Хельмо снова улыбнулся. – Приеду ведь.

Янгреду эта готовность откликнулась, еще как, и он поднял бровь.

– Почему нет? Когда-нибудь, если выживем. Пообщаешься с моими братьями. Порадуешься, что у тебя их нет.

Они замолчали, возле арки замедлили шаг, потом остановились передохнуть: нужно было подождать стягивающиеся с разных улиц отряды и организованно вывести всех, кто не остается ночевать. Хельмо прислонился к стене и зевнул. Казалось, он валится с ног, может уснуть прямо тут. Не хотелось мотать ему душу так сразу, и все же кое-что, возможно, не следовало откладывать на утро. Особенно если завтра ему взбредет в голову на прощание пообщаться с бунтаркой Имшин. Что, если она и с ним заговорит о…

– Хельмо, – осторожно начал Янгред. – У меня, кстати, есть странный вопрос.

– Насколько странный? – Тот потер веки, поморщился. – Надеюсь, не снова что-то про женщин или уши Цзуго?

Янгред покачал головой, улыбка не получилась. Внутренне он уже напрягся, почти готовый к отпору, даже зубы стиснул. Хельмо пожал плечами:

– Тогда давай, я слушаю. Все равно ждем.

– Кого в твоем окружении… – Янгред облизнул губы, – звали Грозный? Почему?

Он вмиг пожалел, что начал с места в карьер: лицо Хельмо переменилось, как от удара. Усталость проступила еще заметнее, глаза расширились и опустели. Явно борясь с собой, Хельмо выпрямился, медленно расправил плечи, чуть ли не сложил по швам руки. Они дрогнули, но боль не дала кулакам сжаться.

– Зачем тебе? – почти испуганно спросил он. – И кто, где с тобой о нем говорил?

– Имшин, – не стал темнить Янгред. – Она… вспомнила его на крыше.

Остальное он решил придержать, понаблюдать за реакцией. Хельмо вздохнул. Он не выглядел ни загнанным в угол, ни даже удивленным – только несчастным. Оглянулся на переулки, где шумели солдаты, опустил глаза и ответил, рассматривая носы сапог.

– Неужели? Тогда я начинаю понимать, к чему ты ведешь.

Янгред молчал. Он с облегчением понял: выпытывать не придется. Но и просто не будет.

– Это мой наставник, – слова дались Хельмо с трудом, но он все же их произнес, голос потеплел. – Грайно, царев воевода. Герой. Взял много городов, в том числе этот. Научил меня всему, и… знал бы ты, как я его обожал.

Янгред все-таки улыбнулся: подумал опять о Марэце. Перебивать не стал, кивнул. Хельмо все же поднял глаза. Снова прислонился к стене, затеребил ворот накинутого поверх кольчуги кафтана. Пытался скрыть, как растревожил его разговор. Янгред же с трудом скрывал то, как опасается продолжения. Бедой и горем веяло все сильнее, словно их нес ветер.

– Мои мать и отец… – Хельмо заговорил опять тусклее, – погибли здесь, под Инадой. Они тоже были воеводами. И хотя воспитывал меня дядя, ближе мне вскоре стал Грайно. И был рядом до конца, насколько мог.

– Значит, ты… – Янгред не смог произнести «сирота». Лишь подумал грустно, как заблуждался, думая, что Хельмо добр, потому что «вырос в тепле». Скорее наоборот.

– Поэтому я так хочу скорее отсюда уйти, – тот легко угадал несказанное. – И поэтому же не мог просто бросить город, за который они отдали жизни.

Янгред снова кивнул. Он еще искал, как продолжить, как подойти к тому, что услышал на крыше, но Хельмо, скорее всего, боясь жалости, опередил его. Просто сказал:

– На мне будто проклятье. Грайно тоже мало прожил. Но там… там другое.

– Что? – Янгред уцепился за это. Кажется, Хельмо заметил его беспокойство. Нахмурился, помедлил – явно собирался с духом. Но, скорее всего, тут он вспомнил, как откровенен Янгред был ночью под стенами Инады, и решил платить тем же.

– Грайно был… – продолжил он, – как у вас говорят, фаворитом царя. Близким другом. Начинал его личным стражем: у нас у каждого царевича и царевны есть, кроме взрослых, страж-ровесник, воспитывающийся рядом. Их готовят лет с шести. Это удобно: они все о царских детях знают, всегда рядом, выручают… Таким был и Грайно – его пожалел кто-то из друзей предыдущего царя, купил на невольничьем рынке в Шелковых землях, а в Остраре обучил ратному делу.

– Вот это обычай! – похвалил Янгред. – А сейчас есть такое? Ну, дети-стражи?

– Дядя отменил, – покачал головой Хельмо. – Царевич окружен взрослыми. – Он поджал губы, вздохнул, вернулся к тому, с чего начал. – Так вот. Грайно с Вайго жили словно даже не просто братья, а близнецы. Это было, по словам Грайно, хорошее, вольное детство, ведь Вайго не наследовал престол. Царицей предстояло стать его сестре Гелине, умной, красивой, всех умевшей заткнуть за пояс. Она была старше на несколько лет – а у нас же со времен Империи корону наследует старший ребенок. Так что Вайго предоставили самому себе. У него была мечта – объездить мир, посмотреть, кто как живет, поучиться, перенять военные искусства и стать при сестре великим воеводой. И чтобы Грайно – всюду с ним. – По лицу Хельмо пробежала судорога. – Но сложилось иначе.

– Я не помню Гелину из Первой династии, – подумав, осторожно сказал Янгред. Ее вроде бы никто при нем не упоминал.

– Все верно, – кивнул Хельмо. – Она рано умерла. Ее убило молнией на прогулке, когда ей было пятнадцать, так царя и начали делать из Вайго. Его окружили регенты, ведь и царица, и царь к тому времени умерли. Бояре и так правили страной, ожидая, пока Гелина подрастет. Глупые, они радовались, когда она погибла; думали, новый наследник будет покладистее. Не знали Вайго. А как он озлился в неволе…

Янгред представил обстоятельства, при которых братья бы погибли и корона бы досталась ему. Едва не передернулся, потер щеку. Это же никакой жизни, никаких собственных целей. Омерзительно. Он прислушался – солдаты сзади остановились, видимо, приветствуя очередную колонну товарищей. Этот житейский говор и лязг немного вернули его в реальность. Нет, вот же, вот его жизнь.

– Но… – опять заговорил Хельмо, – он смирился, короновался, даже выбрал жену. Грайно остался с ним, быстро стал среди воевод первым. На пирах сидел, если не с дружиной, то подле царской семьи. Занимался с их детьми, все знал наперед Думы. Многие там завидовали. Обвиняли Грайно в том, что он чуть ли не приносит жертвы заморскому богу Силе. Варит колдовские зелья, чтобы царь его привечал…

– Не любовные ли? – Янгред усмехнулся. – И ты мне что-то говорил про мораль.

– Я уже многое тебе говорил, – отрезал Хельмо, но глаза выдали его замешательство. – Да, это были непростые отношения. Вплоть до того, что мне со стороны казалось, будто Вайго считает его чем-то вроде своей вещи, гоняет от него боярынь и воевод. Грайно и сам не хотел жениться, разве что шутил порой с красивыми девицами, но… – Он махнул рукой. – Я был юн. Не уверен, что все понимал. Но я также всегда видел: они еще жалеют о своей судьбе, ищут друг в друге убежище… – Хельмо запнулся. – И находят, ведь с годами их дружба стала как большой терем. И другим из тех, кого Вайго любил, было там хорошо. Но это не могло длиться вечно.

Сумерки за время разговора стали гуще, заблестели звезды. Хельмо в задумчивости переступил с ноги на ногу, поежился, снова обернулся. Казалось, он хочет, чтобы подошли солдаты, чтобы разговор скорее кончился… но они мешкали, смеялись, перекрикивались за углом. Хельмо все-таки продолжил, тише и неувереннее:

– В тот последний год царь замкнулся, стал холоднее и к друзьям, и к семье. Мне казалось, и Грайно что-то гнетет, он… потускнел. И царица то злилась, то плакала – так говорила дочь одного из стрельцов царской охраны, я с ней немного дружил. А потом…

– Потом кто-то вдруг убил твоего воеводу? – Янгред решился озвучить это сам. Хельмо наконец опять посмотрел на него. Он все еще не выглядел так, будто его на чем-то поймали, будто нашаривает ложь поудобнее. От сердца еще чуть-чуть отлегло.

– Грайно якобы замыслил заговор против бояр, – произнес он, жестко выделив второе слово. – Так они решили, смешно сказать, из-за примирительного подарка, мехового плаща. Незадолго до этого они что-то не поделили в казне. А царю донесли о склоке, и хотя прежде он бы только посмеялся над тем, как они всполошились, тут почему-то взвился. Он не терпел подлостей. Он всегда говорил: «Ударил в спину врага – ударишь друга». И… Грайно самого убили. На охоте, на которой он якобы, – снова это логическое ударение, – собирался случайно подстрелить моего дядю, спутав со зверем.

Янгред услышал чеканные шаги по мостовой. Первые воины должны были вскоре появиться, наверное, уже свернули с большой проездной улицы. Они что-то запели – судя по тому, что кто-то пел с акцентом, острарцы и свергенхаймцы шли вместе.

– Странно сразу убивать близкого друга из-за навета, – заметил он, снова прокручивая в голове разговор с Имшин. – Особенно царю. Даже учитывая его нрав.

– Да, – Хельмо закусил губу, – ты прав. И мне до сих пор не дает покоя, что царя с охоты самого привезли едва живым – помешанным, в лихорадке. Он твердил, что приказ был лишь задержать. Он хотел допытаться лично, а не убивать. И ведь как убивать… – Хельмо горько усмехнулся. – Грайно и двух его товарищей застрелили в спины, побоялись приближаться. А потом-то оказалось, что у них…

Части приближались, топот уже отдавался от стен. Хельмо опять запнулся, отвел глаза. Коснулся стены в поисках опоры, и лицо исказилось: наверное, заныла ладонь.

– Идем дальше. – Он будто очнулся. – Догоняют.

Наверное, не хотел угнетать солдат своим видом. Они зашли в темноту арочного выезда и остановились там, где началась сегодняшняя атака, – у стенной ниши, напротив двора-колодца. Хельмо обернулся. Части пока не появились, но голоса стали громче.

– Послушай, я, может, зря… – начал Янгред. Хельмо грустно пожал плечами:

– Ладно, договорю. Может, ты что-то поймешь о месте, которое пришел защищать?

Янгред увидел слабый блеск его глаз, потерянное лицо. Подумал, как бы сдать назад? Что, в конце концов, даст эта правда? Все случилось давно. И звучало мутно.

– Хельмо, – окликнул он. – Я буду защищать вас и так.

Но ему уже ответили, будто не слыша.

– У них не было ни пороха, ни пуль. Царь сам их обыскал, а Грайно вовсе застал живым. Они все растратили на зверей и не собирались никого убивать. Все это были домыслы.

Повисло гнетущее молчание, в котором Янгред снова и снова лихорадочно размышлял. Доброта, доверие, гостеприимство – сколько здесь произносят красивых слов. Но история выглядела омерзительнее иных цветочных и шелковых интриг. И, вдобавок, кое-чего важного там не хватало. Пообещав себе на том и успокоиться, Янгред все же спросил:

– Если царь не передавал приказ об убийстве, то кто мог отдать?

Впрочем, догадка у него была. Хельмо провел пальцами по украшению арки и сжал его край – раны на руке наверняка закровоточили. Губы исказила кривая улыбка.

– Стрельцы государева полка, сопровождавшие охотников, сочли это приказом Вайго. Его принесла Злато-Птица, а она давалась в руки лишь царю и некоторым из тех, кто ему особенно люб. Злато-Птица – существо, которое…

– Да, помню. Двуглавая, светится, молодеет, пока стареет царь.

– Она еще и вестница, – кивнул Хельмо. – В сражениях с ней передавали приказы. Она может в точности запомнить несколько фраз и повторить их. Но… – снова голос стал чеканным, – Вайго не смог бы так. По крайней мере, убил бы Грайно сам. Я уверен.

Янгред, решившись, пристально посмотрел на него. Можно было пойти экивоками, начать с вопроса «А не давалась ли птица кому из бояр?», но он опять не стал юлить:

– Имшин… винит определенного человека. – Он пересилил себя. – Твоего дядю. В том числе поэтому не желает вам помогать. И это немного логично, раз убить хотели его.

Снова пришлось пожалеть о словах – Хельмо сильнее выпрямился, до судороги сжал на резьбе пальцы, сверкнули его глаза. Казалось, он может снова в горячке сказать что-то, о чем пожалеет, Янгред уже даже собрался повторить: «Это она, она думает, не я, правда». Но Хельмо сдержался, выдохнул и лишь устало возразил:

– Нет, это не логично. Никого вообще не хотели убивать, я уверен. Да, дядя с Грайно не ладили, но к той охоте примирились. Они ценили друг друга, вопреки всему.

«Ага, – заявили в голове Янгреда все Три Короля хором. – Ну совсем как мы – друг друга». Янгред с сомнением хмыкнул, но спорить не стал. Он понимал: нехватка сведений не позволит ему доискаться до правды, а вот к ссоре привести может. Да и вообще, разве хороший тон – подозревать в убийствах своего сюзерена? Пока Хинсдро нигде не сподличал.

– Имшин… – Хельмо снова вздохнул, – просто любила Грайно. Они были друзьями, она горевала о нем, даже приезжала. Все искала, где его похоронили, а могилы-то нет. Говорят, их… и Грайно, и других… оставили прямо там, в лесу, то ли зарыли, то ли бросили в болото. Сам царь это сделал, в припадке. Я…

– Ты тоже искал, да? – Янгред был уверен, что прав. Задав вопрос, резанувший его самого, он тронул Хельмо за руку, сведенную судорогой. – Пальцы-то побереги, а?

Хельмо закусил губу. Они так и стояли какое-то время, и наконец Янгред услышал:

– Да. Я ездил туда, где царь охотился, несколько раз. К болоту. Без толку. – Он встряхнулся, отгоняя наваждение, отнял руку и рассеянно обернулся. – Солдаты уже все здесь. Идем. А Имшин… – и вновь голос стал тверже, – ты забудь. Забудь то, что услышал, поскорее. Она невзлюбила дядю еще боярином. Вслед за мужем и самим Грайно. Без причин. Она живет здесь много лет, но по-прежнему ничего о нем не знает.

– Как и я, – примирительно заверил Янгред.

– Как и ты, – кивнул Хельмо и первым вышел из темноты арки под слабый лунный свет. Снова волосы его загорелись странным ореолом, теперь холодным и хрупким.

Янгред спешно последовал за ним и кивнул своим: во дворе стояла огненная стража, огненные же смотрели с башни. Рыцари быстро отодвинули засовы, отворили ворота. Хельмо и Янгред глянули вперед. Вдоль русла речки горели костры, суетились станоставцы.

– Так странно, – тихо, мягко произнес Хельмо.

– Что? – Янгред рад был, что разговор возобновился, выдохнул про себя.

– Собираясь в который раз ночевать на улице, я чувствую, будто я наконец дома.

– О… – Янгред усмехнулся, хотя мысли были все еще тревожны. – Разделяю твое чувство. В конце концов, дом – это то место, где ты можешь наконец смыть кровь.

– Тогда идем домой? – улыбнулся и Хельмо. В его взгляд возвращалось умиротворение. Можно было надеяться, что сейчас именно усталость – целитель, который усыпит прошлое. И не даст поссориться. Особенно если немного выпить.

– Да, идем.

Домой. И они начали спускаться с холма. Больше не говорили, но Янгред никак не мог отделаться от странной, горьковатой мысли, с которой боролось все его существо.

Обычно привязанность и взаимопонимание не рождаются за считанные дни – они приобретаются ценой множества испытаний. Но иногда множество испытаний приходится всего-то на несколько недолгих дней. И ты уже едва узнаешь сам себя. Что с этим делать?

10. Смертные боги

Две белокурые девочки, сидящие впереди, склонили друг к другу головки: слушают. А может, и спят. Хельмо с трудом отводит глаза от их замысловатых длинных кос, в которые там и тут вплетены полевые гвоздики и васильки.

– Мы были еще Ардарией, великой Поднебесной империей Солнца и Луны, – вливается в уши зычный, бархатный рокот, – и не знали бед. Верили в милосердного Хийаро… И в единый, неделимый свет.

Журчит ключ. Дядя стоит у алтаря дворцовой часовни, прямо перед огромной статуей Бога, раскинувшего руки. Высокий, статный, в антрацитово-черном, с окладистой бородой и золотым взглядом. Резко выделяется на фоне белого мрамора. Не так и удивительно, что именно его царь попросил рассказать боярским, воеводским и собственным детям об азах острарской истории и веры. Ему, не попам, вечно облекающим простые вещи в сложные словеса. Чтобы дети правда поняли. Нет, почувствовали.

– Единый. Неделимый. Свет, – чеканит дядя еще раз. – Солнечный – днем, лунный – ночью. Священники творили разные молитвы для разных людей. Солнечные отвечали за «явные сферы» – полевые работы, ремесла, семью. Лунные ведали «тайными сферами» – наукой, медициной, дипломатией, искусством войны… – тонкая улыбка, которую вряд ли различает кто-то, кроме Хельмо, мелькает в бороде. – Верно все, верно… уже тогда они хотели над нами возвыситься. Забирали все влияние, стремились убедить императора, что народ можно только гнать хворостиной, что не видит он дальше топора и сохи.

Кто-то – не царевич ли Митро? – почему-то хихикает над словом «соха». Дядя смотрит на него устало, но мирно и, заложа руки за спину, проходится вправо, потом влево. Осанка гордая, мерцает на одежде вышивка. Хельмо видит: дети жадно следят за ним – верный товарищ по играм Бурго, и пухлый добряк Хэно, и царевны Димира и Анута, и красивая стрелецкая дочка Сира, и все-все. Они, и постарше, и помладше, рассматривают самого родного человека Хельмо, как диковинное полубожество, не замечая даже, что он подволакивает калечную ногу. И Хельмо ощущает нежную гордость.

– Священники Солнца были народу ближе, пусть не вершили больших дел, – продолжает дядя. – На них держалась страна. Но их храмы были нищими в сравнении с храмами лунных, куда ходили богачи. Они не получали таких пожертвований и не вправе были давать императору советы. Зато как умирать в боях – так им, с народом вместе. И вот они зароптали. Потому что поняли вдруг, на чем, кроме денег, держится лунный гнет.

Хинсдро замолкает и пытливее осматривает ряды детей. Их набилось десятка два, они все тянут шеи, ерзают, и Хельмо тоже. Колотится сердце: сейчас будет важное. Что?

– Итак, кто расскажет мне… – Хинсдро медленно складывает широкие рукава у груди так, что в них тонут сами руки, – историю Спасителя Нашего, Милосердного Воителя Хийаро? Кто поведает ее остальным? Есть смельчаки?

И он улыбается, теперь открыто, ласково. Но что-то нет леса рук, все застеснялись – так действуют дядины глаза. Не зря, может, говорят, что род он ведет от иноземных нуц, от людей, чья кожа чернее угля, а взор горит в темноте?..

– Никто? – Голос его укоризненно-разочарованный. – Как так?

И, решившись, поняв, что некому уступать, Хельмо делает то, чего так хотел еще на первых словах: вскидывает ладошку, звонко вопит: «Я!» Ловит несколько взглядов и перезвон девичьего хихиканья, но держит руку твердо, а потом еще и говорит:

– Я расскажу.

Глаза его встречаются с дядиными – и улыбку можно забрать себе. Улыбки все достаются храбрым, кто-то знакомый говорил так, не сам ли царь? Дядя еще и мягко кивает: «Попробуй. Мы слушаем». И Хельмо тихо, стараясь искать одновременно и простые, и красивые фразы, точно ступая по обледенелой реке, начинает с древних времен:

– Род человечий самозародился из земли. И были первые люди невежественны и грешны. Не щадили они других тварей, не щадили друг друга, законом им служила сила.

– Верно, – дядя кивает вновь. На вставшего с лавки Хельмо глядят все больше детей.

– Грехов накопилось так много, что приманили они однажды Полчища Тьмы, – слегка путаясь, продолжает он. – Ужасные и… вездесущие силы неба. Тьма слилась в Чудовищного змея о семи головах и проглотила луну, солнце, звезды. И мир погрузился в беду.

– Ой! – пищит кто-то. На него шикают.

– Большинство людей умерло от голода и холода, оставшиеся ослепли и стали молить о помощи, зная, что тоже долго не проживут. Но тогда… – это любимое место, его важно не испортить, и важно, чтобы его запомнили младшие, – снизошел сияющий Бог!

Хельмо даже вскидывает руку к слюдяному куполу часовни, к прячущемуся за ним бледному солнцу, – а потом, растопырив пальцы, бросает вниз. Дети слушают серьезно и внимательно, дядя тоже. Он опять улыбается в бороду. Одобрительно. Это греет.

– Он победил Змея, – продолжает Хельмо жарче, – вспорол ему брюхо, выпустил светила. Но, умирая… – он замедляется, видит, как все совсем притаили дыхание, – Тьма из последних сил обрушилась на него. И поразила смертельным ударом в сердце.

В тишине дядя кивает в последний раз и делает мягкий жест: хватит, тут остановись, дальше я сам. Хельмо бухается на лавку и, довольный, пытается отдышаться, а дядя, обведя всех новым взглядом, плавно опускает руки – плещут темные рукава. На пальце блестит золотой боярский перстень. Блестят и глаза, а потом сильный голос снова разлетается под сводами, повторяя почти слово в слово напевный текст Писания:

– И не смогли люди поднять Его, ведь Бог был так худ, но так тяжел. Тяжел, как земная твердь, тяжел, как мирская скорбь. И оставили они Его во поле, где Он пал, и натащили валунов с морского брега, и оградили тело от взглядов праздных, зверей голодных, ветров холодных. – Глубокий вздох. – И прошел день, и прошла ночь. А на рассвете Бог воскрес. Склонились пред ним люди, и во второй раз за свое Пришествие умыл Он им лица. Ведь весь день, всю ночь люди лили слезы, скорбя по Спасителю. Возрадовались люди. И дал Он им Злато-Птицу. И сказал Он им: свет воскресил Меня и пусть пребудет навеки с вами. И вознесся Он на небо, откуда пришел.

Дядя смолкает, но среди детей все висит и висит тишина. Молчит и Хельмо: как и всегда, поражен. Так красиво, красивее всех его неловких попыток. Даже покраснели щеки от собственного тонкого голоска. Но от сердца отлегает, стоит получить еще один теплый взгляд. А дальше дядя говорит строже, суше, как поначалу:

– «И сказал Он им: свет воскресил Меня». Какой это был свет, дети?

– Солнечный! – восклицает вразнобой несколько голосов. Дядя щурится.

– Уверены?

– Да! – отрезает громкая, дерзкая Сира, мотнув косицей. – Какой же еще?

Хинсдро одаряет ее задумчивым взглядом. Склоняет голову, точно сомневаясь.

– Прошел день, дети. И прошла ночь. Все верно, солнечные утверждали: бога воскресило рассветное солнце. Но лунные спорили: это загадочная луна вернула Ему жизнь. И когда солнечные узнали, что лунные вовсю насаждают свою правду императорской семье, случилась та самая междоусобица, разделившая нас. – Он вздыхает, сжимает губы. – Солнечных было больше, они завладели столицей. Империя распалась надвое, ведь с лунными ушел на восток и брат царя, привечавший их первосвященника и сам мечтавший о короне. Меж династиями нашими ныне уже и нет родства. Как нет его меж нашими душами.

– Совсем нет? – Хельмо не сразу понимает: это его голос. Дядя глядит удивленно.

– Что?.. – Но страшно продолжать: это переспросили с… досадой?

– В Осфолате живут одни враги? – вторит ему Димира, и Хельмо благодарен ей.

Дядя медлит, думает. Вроде все же не злится, спокойны глаза.

– Там… чужие, – наконец отвечает он, глядя на царевну в упор. – Чужие, хитрее и опаснее. Они ведь все повторяют за Цветочными землями. А в Цветочных землях и вовсе одно язычество, разврат, пиратство и ворожба…

– Пиратство! – восклицает вдруг толстый Хэно. – А ты знаешь истории и про…

– Полно, полно, – шутливо усмиряет его дядя, приподняв руки. – Это в книжках прочтешь. А сейчас запомни-ка лучше. Берегись Дома Луны, да и всех чужих домов…

Дядя продолжает говорить, но Хельмо перестает вдруг его понимать. Видит ослепительный свет в окне, слышит в голове тяжелый шум. Встряхивается – тщетно. Пытается сглотнуть – сухо во рту. Щурится и видит: каменный Бог за дядиной спиной ожил, шевельнулся, опустил раскинутые руки, слушает с любопытством.

– Берегитесь чужих домов, дети, – повторяет всем дядя, веско и холодно.

И в странной печали склоняется мраморная длинноволосая голова.

* * *

Хельмо проснулся оттого, что стало холодно, даже зубы свело. Удивительно – задремал прямо у огня, пока одна из алых монахинь обрабатывала раны на его ладонях. Когда успел-то? Сначала Хельмо вроде бы с ней беседовал, вызнавая о быте этих загадочных девушек, потом слушал тихую напевную молитву, в которой эллинг просила Хозяйку скорее вернуть армии силы, потом начал искать слова благодарности… и вот. Какой стыд. Она наверняка обиделась.

Он осоловело осмотрелся, прислушался. Ни песен, ни разговоров – почти все, видимо, разошлось спать, только в отдалении по периметру темнели силуэты часовых. Погасли костры, еще недавно пылавшие вдоль реки цепочкой золотистых бусин; тот, у которого устроился сам Хельмо, тоже еле теплился. Янгред был здесь – пытался вернуть огонь к жизни, раздувая и щедро подбрасывая хворост.

– Привет, а где… – начал Хельмо без особой надежды.

Янгред обернулся. Та половина его головы, которая была ближе к огню, казалась продолжением рыжих языков. Хельмо протер кулаками глаза, избавляясь от наваждения, и сел прямее. Янгред насмешливо повел бровью и без труда угадал вопрос:

– Убежала. У них и без тебя полно обожженных морд, пораненных рук и усталых душ. Ну и к слову… не разевай рот, они у нас все неприкосновенны, это не эриго.

– Да я и не… – Хельмо, еще не до конца проснувшийся, все же осмыслил слова. Вспомнил синие глаза – единственное, что, кроме тонких пальцев, было доступно взору. – Забу-удь. Просто хотел сказать спасибо, она славная, а я даже не узнал, как ее зовут…

– Значит, прикрепим ее к тебе и твоей восьмерице, – решил Янгред и опять вскинул брови. – Заодно и я буду за вами присматривать, а то мало ли.

– Мало ли что? – смутился Хельмо. Янгред, заметив это, хохотнул.

– Я ревнивый собственник. Во всем. Просто знай это. Подчиненные уже знают.

Костер снова весело затрещал, потянулся к небу. Янгред все с тем же лукавым видом завалился на росистую траву рядом. Хельмо, так и не поняв намека, ткнул его в бок и вдруг понял, что спросонок упустил презанятную перемену.

– Где твои доспехи, огнейшество? Я думал, ты с ними сросся.

Янгред не стал отвечать на тычок; теперь он сосредоточенно вскрывал черную блестящую бутыль, которую притащил с собой.

– Серьезно? – невнятно пробормотал он, пытаясь выдернуть пробку зубами.

– Ну… да. Не понимаю, как в таком ходят.

– Ох, дикари. – Янгред оставил бутылку в покое и задумчиво на нее уставился.

– Кто еще дикарь! – Хельмо насупился. – Ну правда, как? Жарко ведь!

Он понятия не имел об этой стороне военного быта огненных. Солнечные избавлялись от кольчуг всякий раз, как ночевка предстояла безопасная, о воинах Свергенхайма же судачили, будто они неделями не снимают лат. Хельмо успел поверить. Увидеть сейчас простую черную сорочку, расстегнутый кожаный жилет и шнурованные по бокам штаны вроде тех, что носили приморские ловцы лошадей, было неожиданно. Хельмо даже стал осматривать одежду внимательнее, будто доспехи могли прятаться внизу, как прятались под мешковатым нарядом купца. От Янгреда это не укрылось; он лениво отозвался:

– Они разъемные, на них много потайных заклепок. Их элементы просто снять и надеть быстро, чтобы… да хоть справить нужду. Но… – Он вынул что-то из-за сапога. Это оказался тонкий винтовой стилет. – В чем-то ты прав. Наши доспехи – как вторая кожа или, скорее, панцирь черепахи. Видел черепах без панциря?

– Я вообще видел черепах только в книгах, – признался Хельмо.

Янгред снова принялся за бутылку. Подцепив пробку кончиком клинка и начиная осторожно его вкручивать, он сказал:

– Живой огонь. Это ведь живой огонь, Хельмо, металл хранит его дыхание. Броня приспосабливается к нам. Не вспотеешь. А еще под ней, к слову, не заводятся никакие… – он дернул рукоять вверх, и пробка с хлопком выскочила, – насекомые. Ну это так, если ты вдруг задавался вопросом.

– Задавался, – сконфуженно признался Хельмо.

– Все задаются! – Янгред сунул пробку в карман. – Кстати, ты бы знал, сколь вшивы многие воины Цветочных королевств и Осфолата. С их-то обычными и зачастую почти цельными латами! Вот в них и правда умрешь.

И он принялся разливать вино по алюминиевым чашам, которые тоже принес с собой. Поняв, что это не снится и на исходе дня они действительно ведут философскую беседу о вшах, Хельмо фыркнул. Поднял голову, посмотрел на звезды. Красивые, крупные, но сейчас даже они почему-то напоминали о насекомых.

– Не уверен, что хочу это знать. Достаточно, что ты не заразишь вшами меня.

– Надеюсь, не будет и наоборот, – парировал Янгред и, подавшись навстречу, потянул носом воздух. – Впрочем, судя по тому, что ты по-прежнему пахнешь рекой, вряд ли. Это ведь ваш народ обожает мыться? Купания по праздникам и все такое?

Хельмо понятия не имел, прописано ли обнюхивание в церемониалах язычников, считается ли дружеским знаком или наоборот, но выглядело забавно. Он пояснил:

– Это не просто так. Наш бог умыл людей из родника, когда они ослепли во Тьме, и так излечил их. Вода священна. Даже наши храмы почти все стоят на ключах.

– Занятно, – кивнул Янгред. – Здорово всегда иметь под рукой воду. У нас во время полевых работ те, кто уходит вниз, могут рассчитывать только на дождь, поэтому бочкари – самые богатые ремесленники. Талую воду с вулканов ведь добывают в достаточном количестве лишь для высокоградов. Но и там ее пускают в трубы по часам.

Хельмо уставился на костер. Опять подумал о том, что никогда по-настоящему не сумеет понять людей, постоянно испытывающих нехватку самых простых вещей. Привычных в Остраре. Давно обесцененных. Что значит «нет рек, овец, птиц»? Он не представлял. Какая-то часть рассудка даже все еще пыталась убедить его, что так попросту не бывает.

– Но, – бодро продолжил Янгред, ставя бутыль в траву, – мы даже удовлетворяем тягу к выпивке, не спуская деньги на иноземную. Это вино из морошки, почти тот самый «огонь». – Он подмигнул. – Я же обещал?

Вино оказалось ярко-рыжим, играло и искрилось. Чашу Хельмо тут же взял, прикинул на вес – легкая, самое то для длительных походов, где надо тащить много утвари. Поймав лукавый взгляд, Хельмо понял, что правда ведет себя по-дикарски, и поборол желание попробовать край сосуда на зуб.

– Что ж. – Он слегка подался вперед. – За тебя. Пока не все так плохо.

– Мы хотя бы еще живы? – осклабился Янгред. – Да. Это успех.

Чаши звякнули друг о друга; Хельмо поднес свою к губам и осторожно отпил. Терпкое тепло разлилось по горлу и оставило на языке сладкий ягодный привкус. Заметив, что Янгред, осушивший чашу наполовину, снова внимательно за ним наблюдает, Хельмо помедлил со вторым глотком и опасливо спросил:

– Что? Ты туда подсыпал чего?..

Янгред засмеялся и мотнул головой.

– Гадал, полезут ли у тебя глаза на лоб. Немногим иноземцам нравится это пойло.

– Мне по душе. – Хельмо отпил еще. – У нас любят сладкое, а я – ну так.

Янгред, кивнув, поскреб заросший подбородок. Хельмо не впервые обратил внимание на россыпи веснушек у него на запястьях. После пары дней под солнцем пятна проступили ярче. Это напоминало о каком-то животном: если Хайранг походил на лису, то Янгред – на барса или рысь. Если присмотреться, почти в каждом из наемников Свергенхайма угадывался какой-нибудь зверь, и непременно хищный. Даже Инельхалль…

– Что это ты так уставился?

Хельмо понял, что в выдумках, простительных ребенку, но никак не полководцу, ведущему дипломатически-дружескую беседу, ушел далековато. Он пожал плечами и чуть отполз от костра: вино, пусть выпил он мало, даже слишком согрело и сморило. Хельмо откинулся назад, думая теперь о том, как бы опять не уснуть. Янгред, наоборот, сел прямо и с удовольствием потянулся.

– Что снилось? – полюбопытствовал вдруг он.

Хельмо удивился: как вообще Янгред понял, что сон был? Ответил уклончиво:

– Ничего особенного. Детство почему-то. Может, из-за того, что мы сегодня…

«Чуть не погибли». Но не захотелось произносить это в ночи, и Янгред понял. Опять подался ближе, протянул руку и аккуратно ухватил украшение, выбившееся у Хельмо из-под рубашки. Маленькое золотое солнце сверкнуло в бледной ладони.

– То самое, священное? – Он вгляделся в металл, обвел острые лучи.

Хельмо кивнул. Янгред отпустил подвеску, но не отстранился и остро глянул в глаза.

– Ты в порядке? – спросил странно, совсем не праздно, и подумалось вдруг: это лишь повод. Он жалеет о разговоре у ворот. О том, что вызнавал про Грайно. Видел, как сложно было вспоминать. Но, неожиданно для самого себя, Хельмо не злился, ничуть. Более того, называя знакомые имена и мыслями возвращаясь на ставшее чужой могилой болото, Хельмо понял, что раны – невидимые раны памяти – пусть не зажили, но покрылись коркой.

– Да, – искренне ответил он. – Спасибо. – Помедлил. – Ну а ты? Многих потерял?

– Меньше, чем боялся, – ровно произнес Янгред. – И вообще я стараюсь смотреть на это спокойнее. Все знают, на что идут. Зачем гибнут. И все-таки… – Снова он взял бутылку, разлил вино, поднял свою чашу. – Все-таки. Давай за них. Да и за твоих мертвых.

Они выпили, не чокаясь, – и все это время Хельмо больше, чем даже о своих, думал почему-то о девушке с алой косой. Астиль. Ясноглазке. Вроде Янгред сказал, что боевые подруги сожгут ее и что прийти нельзя, потому что на похороны эриго не пускают мужчин. Думать о красавице, обернутой в серое знамя и медленно сгорающей на фоне темного моря, было тяжело. Эта смерть словно воплощала собой все прочие, сегодняшние и будущие.

– Еще?.. – вкрадчиво спросил Янгред, опять взяв бутыль.

– Завтра нужны ясные головы, – неохотно напомнил Хельмо. Вино ему нравилось, нравилось и так сидеть наедине. Снова казалось: не так все скверно. Может что-то получиться.

Янгред все же подлил и ему, и себе, но только по полчаши.

– От этого вина она не болит. К слову, оно даже не сшибает с ног. – Он сел, вкрутил пробку обратно в горлышко и от души ударил сверху кулаком.

– И все же, – пожурил его Хельмо. – Ночь на носу.

– Тогда с него можно будет начать утро? – Янгред придвинул к нему чашу.

– Мы не начинаем утро с вина, что новые ополченцы скажут! – Хельмо шутливо нахмурился, но Янгред и тут парировал:

– Здраво. Вином надо заканчивать. – Тут он посерьезнел. – Но да. Ты прав. Я вот только думаю…

Сдвинулись брови, сжались губы. Хельмо, делая глоток, украдкой посмотрел на него. Казалось, Янгред сдерживает какие-то мысли. Он все крутил и крутил чашу, рассматривал оранжевую жидкость на дне, кусал губу. Опять посмотрел на Хельмо и вдруг тихо предложил:

– А пойдем к нашим девицам?

Хельмо опешил: вот это да! Снова вспомнилось, как его отдали на растерзание… вернее, целование… как потом подначивали и дразнили. Что, опять? А еще у него просто в голове не укладывалось: ну откуда, откуда столько сил? Разве сейчас кому-то вообще до утех? Все наверняка хотят только спать. Он уже хотел озвучить это, но Янгред, видимо, обнаружив возмущение в его взгляде, спешно уточнил:

– Нет, нет. Просто так. Я бы хотел ободрить Инельхалль, может, и она немного выпьет с нами? – Он перешел на деловой тон. – Тебе все равно нужно больше общаться с младшими офицерами. Я не могу быть вечным проводником твоей светлой царской воли. Ты должен с ними всеми поладить, например на случай, если меня убьют.

– Ну… ладно, – Хельмо, опять досадуя на себя за мнительность и борясь с воплем: «Не каркай!», вяло согласился. – Только я все же думаю, они уже отдыхают.

– Тогда поцелуешь кого-нибудь на ночь! – опять проявил дурную натуру Янгред, и Хельмо еле поборол желание плеснуть в него остатками вина.

Янгред черпнул в чашу речной воды и притушил костер. Хельмо помог ему; они оставили лишь несколько угольков, в свете которых уже почти ничего было не рассмотреть. Их Янгред бросил в нутро переносной лампы, и там вспыхнул черный сгусток лавы. Проснулся живой огонь. В Свергенхайме использовали именно такие – не масляные, не свечные, а магматические фонари. Они сияли тепло и мягко, а по форме напоминали домики. Янгред приподнял его за цепочку в крышке, первым пошел через лагерь. Шатры громоздились вокруг сонным лесом. Их было меньше, чем несколько дней назад – часть армии ушла вперед и устроилась по берегу – но все равно Хельмо терялся в острых верхушках взглядом.

«Почему ты так волнуешься о ней?» – вертелось на языке, но он не спрашивал. Все, и прогулка, и собственные догадки, казалось зыбким в сумраке – совсем как конец недавнего сна. Хельмо ведь так и не вспомнил, что случилось в детстве. Это ему тогда померещилось, что Бог хочет сойти с постамента? Или сейчас привиделось? И с чего? Вздохнув, он крепче прижал к себе бутылку, которую Янгред всучил. Почувствовал себя крайне глупо – будто с младенцем разгуливал. Девушки точно будут смеяться. Но, может, и стоит их посмешить?

Эриго устроились подальше, но опять в лесу. Еловые лапы здесь нависали колючим пологом, тянулись густо и буйно до самой земли. Еще укромнее, чем в тот раз, пусть место и чуть поменялось. Настоящее убежище, куда не каждый проберется. Янгред остановился, Хельмо тоже. Они прислушались, вгляделись вперед, но за ветками не различить было ни голосов, ни огоньков. Хельмо уже почти не сомневался: расстроенные девушки не стали праздновать победу и рано легли спать. Он все-таки спросил:

– Ты уверен, что мы им там нужны? Не похоже…

Янгред вздохнул и неопределенно качнул фонарем, бросив блики на траву.

– Не знаю. – Он тронул ближнюю ветку, перебрал пальцами хвою. – В любом случае проверю, выставили ли часовую. Это велено делать всем частям без исключений, мало ли что.

– Да выставили, конечно, – уверил Хельмо. – Инельхалль вроде ответственная.

– Доверяй, но… – Янгред начал было отводить ветку в сторону, чтобы пройти вперед, но вдруг его рука замерла, и сам он окаменел. Фразу не закончил. Пальцы сжал. – Но.

– Что? – поинтересовался Хельмо. Из-за спины и копны волос Янгреда ему ничего не было видно, зато он явственно услышал напряженный вздох. – Эй! – Не придумав ничего лучше, стукнул по плечу. – Что они там, спят? Пьяные, что ли?

Янгред упорно молчал. Будто очнувшись, отстранился наконец, отвернулся. Отчеканил:

– Ты был прав. – С этими словами он отошел и прислонился к ближайшему дереву. Поднял голову. Уставился все на те же звезды за ветвями. – Нам тут, похоже, не место.

Да что такое? Хельмо вроде бы понимал, что не должен это делать, но любопытство победило. Он сам ближе подошел к пологу, взялся за ветку – молодые иглы тут же укололи пальцы – и сдвинул ее вбок. Посыпалась искристая роса, но он почти не заметил.

Лагерь правда спал – в шатрах и возле них царили тьма и тишь. Горел один костер – недостаточно близко, чтобы сидевшие подле него заметили гостя, но достаточно, чтобы их узнать. Инельхалль сама осталась на часах, а Хайранг, видимо, недавно вернулся из города, где следил за размещением солдат. Она нежно и бережно промывала ему раны, а он молча, устало и так же нежно наблюдал. Его гладкие длинные волосы падали на веснушчатые плечи, ее – короткие, жесткие – ловили жаркие блики костра.

– Почему ты не пошел к монахиням? – мирно ворчала она. – Они искуснее.

– Хотел увидеть тебя поскорее, – просто ответил он.

Куда исчезла ее дерзкая колючесть? Куда сгинула его взвешенная строгость? Хельмо, скорее, почувствовал, чем услышал: Янгред снова рядом, смотрит из-за плеча, слушает. И также почувствовал, не зная точно: лучше бы он этого не делал.

– И откуда же ты знал, что я не буду спать?.. – Инельхалль хитро улыбнулась, принимаясь накладывать повязку. Рыбка на ее запястье казалась сейчас угольным росчерком.

– Я только надеялся. – Он помедлил. – А если честнее… знал, что ты будешь грустить об Астиль и вряд ли сможешь быстро уснуть.

Он осекся, явно смутившись. Она тоже ответила не сразу, опустила голову, сосредотачиваясь на бинтах.

– Хорошо ты меня уже понимаешь, Лисенок. Даже страшно.

Но она покусывала губы – прогоняла ту самую улыбку, от которой появлялись на щеках ямочки. Хельмо, все сильнее убеждаясь, что зря они пришли, опасливо покосился на Янгреда. Тот тоже кусал губы, но с иным выражением лица.

– Но больше я не буду грустить, обещаю. Всякой скорби отмерено время. – Инельхалль закрепила повязку и отсела немного, но Хайранг тут же потянулся за ней, и пламя высветило два обращенных друг к другу профиля, сверкнуло синевой и зеленью. – Что?..

Хайранг подался еще чуть ближе, но почти сразу опять отстранился.

– Нет. Ничего. Извини. И спасибо.

– Ничего? – медленно, будто огорченно повторила она. И конечно же, сломила его.

– Я понимаю тебя совсем не так хорошо, как хотел бы. Но я…

Он не успел закончить: она коснулась вдруг его голого плеча, потянулась к лицу, приподнялась и… просто прижалась губами ко лбу. Хайранг зажмурился, смутился, стал еще потеряннее, чем когда над ним посмеивался Янгред. А потом улыбнулся, сомкнув ресницы.

– Так делает один знакомый молодой полководец. – Инельхалль наклонилась. – А так – я. – И она поцеловала его в губы. – Спасибо, что ты выжил сегодня. Я знаю, как отчаянно ты спасал своих людей, которых наше огнейшество отправил в город. Ты…

– Пойдемте, Хельмо, – раздалось над ухом, прежде чем Хайранг бы ответил. – Не будем мешать им перемывать мои кости. В какой-то степени я это заслужил, да?

Его потянули за рукав, заставили выпустить ветку, и только тогда он отрешенно отметил, что Янгред сбился на «вы». Но мысль что-то затмило, и не сразу Хельмо осознал: то была теплая тоска. Ему представилось почему-то, что родители – воеводы, чьи подвиги он знал лучше, чем лица, – точно так же могли сидеть у костра. Перевязывать раны друг другу, шептать какие-то трогательные глупости и благодарить за простые вещи.

«Спасибо, что выжил».

– Забавно выходит. – Голос Янгреда, едва они отошли подальше, зазвучал преувеличенно бодро. – А я вообще-то должен был делить с ним сегодня шатер. Помнишь ведь, что в мой угодил снаряд? Хм. Как бы они не заявились вдвоем, будет неловко…

Хельмо покосился на него и отвел глаза, не понимая, как отвечать, в чем – в ком? – беда. Одно радовало: Янгреду хватило выдержки – или гордости? – удалиться, а не ринуться, возмущенно треща ветками, к подчиненным. А потом в голове снова прозвучало глухое «В какой-то степени я это заслужил». И Хельмо вдруг понял, что речь была не о попреках по поводу солдат.

– Пойдем тогда ко мне, – предложил он, решившись, и кивнул в сторону реки. – Я не делю шатер ни с кем, и так, вероятно, будет, пока мы не соединимся с Первым ополчением.

– А этот твой ушастый? – уточнил Янгред, глядя под ноги.

– Цзуго? – Хельмо совсем растерялся, но напомнил очевидное. – Так он в городе остался. И даже если бы нет, у него полно приятелей. Меня порой терзает подозрение, что у него вообще нет своего шатра, и его это устраивает. Кочевник и есть кочевник…

Янгред рассмеялся, но это был натянутый смех. Скорее всего, он и сам понимал, как выдает свое настроение, забывая простые вещи.

– Пошли, – повторил Хельмо, гадая, как его отвлечь, и за неимением лучшего махнул бутылкой. – Такой обычай, кстати, тоже раньше был, если интересно. Воеводы разных полков ночевали вместе. Грайно и мои родители еще так делали.

Янгред обернулся к елям. У него не получилось сделать это небрежно и незаметно.

– Спасибо. Думаю, ты прав. Пусть… пусть делают что хотят и где хотят. А я побуду подальше. – Он дохнул себе в ладонь и все же пошутил. – Опять же, никого не буду смущать хмельным духом, я ведь запретил сегодня пить…

– А сам! – возмутился Хельмо.

– А сам не сомневался, что ты меня остановишь. – Янгред подмигнул. – Дисциплина. Так-то.

Свой шатер Хельмо приказал разбить на опушке, в стороне от дружинников. Неподалеку, на откосе берега, находился лишь пост часовых. Хельмо надеялся, что выспится под шум отдаленного моря и деревьев: на время природа заглушит утренний гомон лагеря. Это было просто необходимо, чтобы хоть как-то соображать.

Шелесты и шорохи обступили, едва ниспадающий лапник остался позади. В дыхание леса вплелось птичье пение. Янгред замер как вкопанный, повесил лампу на ветку и запрокинул подбородок. Лицо его опять опустело, но это была иная пустота.

– Как же непривычно…

Для Хельмо звуки были обычными, но он тоже остановился и вслушался, заодно разглядел получше лампу – сосуд такого же черного, как бутыль, вулканического стекла, внутри которого бесновались рыжие искры. Живой огонь сжирал умирающие угольки – примерно так Янгред еще в прошлую ночь объяснил принцип работы светильников. Хельмо тронул стекло пальцем. Оно было холодным.

– Можешь не ждать, – услышал он. – Я еще немного послушаю. И подумаю…

Хельмо обернулся. Янгред прислонился к дереву, сел меж широких корней. Закрыл глаза; слабый свет заплясал рядом, выхватывая волосы и половину лица. Поколебавшись, Хельмо отступил от полога присел рядом. Уходить не казалось правильным: надумает еще вернуться к лесу, наворотит дел, сцепится с этим своим Лисенком или…

– Лучше посвяти ночь сну, – посоветовал он как можно ровнее. – Наслушаешься, когда вы получите земли.

Он мог бы догадаться, что получит мрачный ответ:

– Все непредсказуемо, Хельмо. Кости не слышат птиц.

Невидимые соловьи, дальнее море, едва различимые в сумерках листья продолжали петь. Хельмо попытался поставить себя на место Янгреда, но не смог. Что он слышал? Точно не то, что различит привычное ухо. Хельмо скользнул взглядом по отрешенному лицу. Свет в очередной раз упал на кожу Янгреда; тень беспощадно зачернила кровавый след. И слова обрели не просто смысл – тяжесть.

– Ты прав.

Янгред неожиданно и прозаично зевнул, приоткрыл один глаз.

– Конечно, я прав. Я почти всегда прав. В чем именно?

– Ты получил много ран для боя, которого не предполагалось соглашением. – Хельмо все же произнес это и осознал, что хотел произнести долго. – Половина должны были стать моими. Еще Имшин тебя…

Губы Янгреда дрогнули в усмешке, рассеянной и блеклой. Интересно, слушал ли он вообще или по-прежнему мыслями был у чужого костра? Он поднял руку, коснулся росчерка на лице и поморщился: выступила капля крови.

– К счастью или к сожалению, раны наносят, не уточняя, кому они предназначены. Ну, если речь не о моей жене, она умеет бить метко.

– Твоей?.. – Хельмо потерялся в словах. Он думал о чем угодно, но не об этом, и сейчас даже решил, будто что-то недопонял. – Постой, это что, Инельхалль твоя…

Янгреда, похоже, даже развеселил его бурный отклик: он посмотрел с любопытством, наклонил к плечу голову и после промедления подтвердил:

– Бывшая. Странно, что ты не заподозрил по тому, как она мной вертит.

– Ничего себе… – Хельмо не стал признаваться, что подозревал вообще другое.

Улыбка Янгреда увяла так же быстро, как возникла, на скулах выступили желваки. Следующие слова он бросил сквозь зубы:

– Ну а потом я ее предал. Хайранга я тоже предал, но еще раньше и по-другому. – Новый взгляд не поддразнивал, а жалил. – Я не останавливаюсь на достигнутом, правда? Может, и тебе лучше держаться подальше?

Хельмо совсем опешил. Янгред отвернулся и стал смотреть на полог шатра, точно хотел его прожечь. Рана на его щеке все еще кровоточила. Отвлекаясь, Хельмо осмотрел пространство рядом, нашел в свете фонаря маленький овальный листок, сорвал и протянул.

– Пока у меня нет таких планов. Вот, держи.

Теперь Янгред глянул с недоумением, даже нахмурил брови.

– Это еда или подарок? Ценю, но все же предпочитаю брать деньгами.

Хельмо невольно закатил глаза.

– О господи, я забыл, что ты дикарь. Это подорожник, он останавливает кровь.

– Ого. – Его удивление стало менее унылым. Даже уголки губ опять дрогнули, а пальцы все же схватили тонкий зеленый черенок. – Спасибо, запомню. – Он прижал лист к ране и вздохнул, опять уставившись себе под ноги. – Что ж…

– Слушай, ты можешь ничего не говорить, – видя его колебание, уверил Хельмо почти искренне. Подтянул к груди колени, обнял их, но дальше заговорил тверже: – Это ваши дела, и они меня, наверное, не касаются. Только обещай… – Янгред все же поднял глаза, – что «ваши дела» ничего мне не испортят. Сам видишь по Инаде, как ведут себя острарцы. Мне некогда будет мирить еще и вас.

– Нас не надо мирить, – отрезал Янгред, опять колким тоном. Помедлил, нахохлился и посмотрел в глаза уже мягче, почти просительно. – Не злись. И не думай, что тебе достались в подчинение три недоумка, которые не могут разобраться в чувствах. Мы давно разобрались.

– Надеюсь… – не удержался Хельмо.

Янгред слабо рассмеялся, глянул на окровавленный лист подорожника, снова прижал его к лицу и вдруг заговорил. В быстрой речи сильнее прорезался акцент.

– Я любил ее с детства, пусть и не признавался, – прозвучало просто, без смущения. – А Хайранг был моим лучшим другом. По сути, – снова блеснула слабая улыбка, – единственным. Ты рос при дворе и, наверное, легко научился дружить, а вот меня привезли из далей, где я мало с кем общался. Я был как булыжник среди граненых самоцветов. Булыжник, который каким-то образом получился от любовных утех самоцветного короля…

Хельмо усмехнулся. Образ ему понравился. Ведь примерно так он ощущал себя сейчас.

– У Лисенка тоже не было друзей, – продолжил Янгред. – Все вечно садились ему на шею из-за его доброты и ума, завидовали его богатой семье. Ему нужен был… равный и по положению, и по воле – она у него немаленькая, еще увидишь. Все было отлично, вот только… – эти слова явно дались Янгреду с особым трудом, – отца моего он видел насквозь. И перед самым отъездом на ту войну попытался меня отговорить, в лицо заявил: «Не любит он тебя, а ты за него умрешь». А я-то был глупый. Не только заявил, что он ничего не понимает и завидует, но и потом, когда он прав оказался, так и не заставил себя ему написать. Ни разу за все годы, спрятался от прошлого. Конечно же, когда я вернулся, он не принял меня назад.

Хельмо сочувственно кивнул и положил подбородок на колени. Вспомнил, как эти двое общаются, почти физически ощутил этот холод обиды. Вздохнул: нет, таких не помиришь. Даже если бы он и решился попробовать.

– А Инельхалль была дочерью королевского фаворита, – продолжил Янгред, стараясь говорить бодрее. – Ее готовили во фрейлины, представь себе! Но когда я уже уехал, ее родители попали в опалу: их обвинили в покушении на короля. Их казнили, ее постригли в монахини… Отца потом, кстати, правда отравили. Но совсем другие люди.

Соловей запел особенно звучно; казалось, он порхнул совсем близко. Хельмо и Янгред подняли головы, но в темном кружеве кроны никого было не разглядеть. Снова посмотрели друг на друга, и Янгред заговорил чуть тише, точно не желая мешать трели:

– Я узнал это из сплетен при чьем-то дворе, подбил нескольких приятелей, уговорил Марэца, и мы похитили Инельхалль из монастыря. Ну, Марэц назвал это похищением, Ледяной Клинок – спасением. – Янгред улыбнулся теплее. – Ей и во фрейлины-то не хотелось. У Марэца были женщины под началом, он взял ее тоже. Мы окончательно выросли, влюбились… а потом захотели вернуться: отец умер, опалу с рода Инельхалль сняли, и мне показалось, мы можем там что-то начать дома. Начать, как все. Зажить нормальной жизнью.

Он странно скривился на этих словах, и Хельмо опасливо спросил:

– Что ты имеешь в виду под… нормальной?

Янгред отвернулся. Он старательно делал вид, что ищет в траве свежий подорожник.

– Я уже говорил, Хельмо, – тон опять заледенел, – что сквернее всего в странах, где земли больше, чем людей. Тебе с детства вбивают: нужно продолжать род, обязательно заводить семью, ребенка, желательно не одного… Я тоже так думал. Догадаешься, что случилось дальше? Это не сложно, если вспомнить, из кого состоит женский легион.

Хельмо помотал головой: предмет был щекотливый. Янгред сорвал что-то, прокрутил в пальцах… убедившись, что это лесной щавель, Хельмо отобрал листок и, пошарив в траве, вручил Янгреду нужный. Тот снова приложил растение к щеке и наконец заговорил:

– Мы обручились. Стали жить вместе. Тут-то и выяснилось, что в походах у нас не было проблем не из-за травяных сборов, которые от этого предохраняют. Оказалось, в монастыре она сошлась с тем, с кем сходиться не следовало, – с одним из священников, тоже опальных. И потом, спасая его от казни, а себя от увечий – у нас монахинь-блудниц поднимают на вулканы, чтобы пепел ослепил их и изуродовал, – избавилась от последствия еще до родов. Никто не узнал. Сейчас я понимаю ее, тем более она была так юна, но тогда…

Теперь Хельмо легко обо всем догадался. Янгред опять посмотрел на него, и захотелось потупиться, оставить эту тему. Но он пересилил себя и спросил:

– Ты ее из-за этого бросил? Что она больше не может…

– Ох… Чего только я не наговорил, ведь уже тогда я не терпел лжи. Возможно, ложь разозлила меня даже больше, чем сам тот поступок, но я даже этого не понял. Дурак.

– И все-таки это не совсем предательство, – осторожно возразил Хельмо. – Наверное. Ну, по вашим меркам, раз у вас и разводиться можно.

Это лучше, чем мучить друг друга. Так он подумал, представив, как эти двое, связанные до конца жизни, прожили бы ее в бесконечном подсчете ошибок и обидных фраз.

– Это все же было предательство, и вдобавок довольно ханжеское, ведь совсем скоро я кое-что понял. – Янгред горько усмехнулся. – Что вообще-то моя жизнь и не обязана быть нормальной. Я не так чтобы этого по-настоящему хочу. Пока что.

– Заводить семью? – немного удивился Хельмо. Янгред пожал плечами.

– Где вы привязаны к дому, где есть кто-то маленький, беззащитный и зависимый от вас, где… – он помедлил и кивнул. – Пожалуй, да. Именно. Передо мной, когда я решил вернуться на Пустоши, была картинка, нарисованная десятком поколений, но понадобилось время, чтобы понять: мне она не подходит. Да, я готов был попробовать повторить ее с Инельхалль, но когда не получилось, осознал, что… Инельхалль-то и была мне нужна. Любой. С детьми и без. А сама картинка – нет.

– Звучит как любовь, – тихо заметил Хельмо и поймал грустную улыбку.

– Она и была. И я сглупил. Ведь если в целом, продолжение рода… продолжение рода – это прекрасно, Хельмо, но ребенок – далеко не единственная ценность, которую можно оставить после себя миру. Кто-то оставляет книги, музыку и картины. Кто-то – рецепты лекарств и надежные дома. Кто-то – спасенные жизни и открытые земли. Идеально, чтоб было все, но если вдруг с семьей что-то не сложилось, с этим ведь можно справиться. Это не делает тебя ущербным изгоем. Инельхалль переживала и сама, стыдилась, держа все в себе, и я мог просто сказать ей то, что тебе… но не сказал.

Хельмо сцепил руки на коленях. Он сам еще вовсе не думал о том, что после себя оставит и оставит ли. Не погибнуть бы для начала. А если погибнет, вдруг получится оставить людям хоть один освобожденный город?

– Ты спас уже несколько королевств, насколько мне известно, – произнес он, не зная, ободряет ли. – И спасешь еще многих. Я уверен. Нас, например… Уже живешь не зря.

Янгред все глядел на него – это был потеплевший, благодарный взгляд. Тем не менее он ничего не ответил, а только, собравшись, закончил:

– Инельхалль поступила точно как Хайранг: не приняла меня назад. Примкнула к эриго, затем возглавила их. Завела себе девушку, потом мужчину, потом кого-то еще. Жизнь боевых подруг ей быстро понравилась. Она блистала при дворе, очаровала моих недалеких братцев, стала просто… великолепной. А вскоре, – Янгред опять неопределенно возвел глаза к кронам, будто ища поддержки у соловья, – я уже не мог ее узнать. Будто я любил какого-то другого человека, а этого, нового, скорее, побаиваюсь, пусть и ценю. – Он махнул рукой. – Так мы и жили, но вот… теперь это. И почему именно Хайранг? Их тянет друг к другу давно, но пока мне тяжело вместить это в голову, молюсь об одном – ничего… ничего им не испортить. Уже достаточно наделал. Вот так.

Янгред замолчал, бросил подорожник в траву и резко поднялся. Отбросил волосы за спину и с напускной небрежностью заявил:

– Ладно… я тебя замучил, пойдем хоть в шатер. Холодно уже.

– А твои друзья-птички? – Хельмо улыбнулся. Соловьи пели все громче, они точно слетались именно на это дерево, чтобы подслушивать чужие разговоры.

– А боги с ними, – ответил Янгред. Он казался уже бодрее. – Я загляну к себе, принесу хоть покрывало, ну и еще кое-какие вещи. И вернусь. Ладно?

Хельмо едва поборол желание увязаться следом: опасался, что Янгред таки налетит на Хайранга, что ляпнет что-нибудь, что лагерь перебудит скоро огненная брань… Но он одернул себя, кивнул и, бросив: «Жду», нырнул в шатер. Зажег масляную лампу, которая в подметки не годились вулканическому фонарю. Расстелил пару походных покрывал – из шкуры старого медведя и из шкуры более старого медведя. Вздохнув, спрятал бутыль с остатками вина подальше. Не стоило Янгреду заливать свою… любовную тоску? Да нет, скорее, все же угрызения совести. Теперь это стало очевидно.

Янгред вернулся быстро, о вине не вспомнил. Вообще держался так, будто не было ни подсмотренной сцены, ни очередного разговора, слишком откровенного для короткого знакомства. Они легли, едва обменявшись парой фраз. Загасили свет. Хельмо вгляделся в черноту невысокого потолка и покрепче смежил веки, но спать перехотелось. Удивительно. Еще и ночь украла последнее тепло из земли и воздуха, проникающий за полог холод заставлял все сильнее кутаться в покрывало, ерзать, возиться.

– О чем думаешь? – спросил вдруг Янгред. Тоже не спал.

– О том, что… – Хельмо помедлил, но все же поймал одну из последних мыслей за хвост, – мы знаем друг друга всего три дня. А кажется, будто дольше.

– На войне всякое время множится надвое, так говорят, – отозвались из темноты, и рука шутливо коснулась плеча. – Но если тебе будет легче, можем переиначить пословицу и множить на десять.

– А это уже много! – невольно рассмеялся Хельмо. Но снова вспомнил то, на что они с Янгредом вышли у инадских ворот.

Он редко позволял себе думать о Грайно – даже реже, чем о родителях. Не только потому, что гибель его ранила, и не только потому, что не хотел тревожить покой. Было кое-что еще – сомнения, в которых он, конечно, не признался. Нет, он не верил, что дядя способен на убийство, но другое подтачивало: а ну как дядя той смерти желал, так или иначе, хоть краем сердца? Уже это вызывало озноб. Дядя так добр, с таким трудом несет царское бремя сейчас… но что бродило в его голове раньше? Когда Вайго вдруг запускал Грайно в волосы руку и теребил бубенцы? Когда тетя Илана кидала на бравого воеводу взгляды? И не потому ли… не потому ли у Тсино до сих пор нет личного стража? Как были у Авано, у Вайго и Гелины и даже у Димиры, Ануты и Митро, земля им пухом?

Дядя боялся Грайно. Не того, как блестяще он воевал, а того, какой любовью был окружен. И почему-то это понимание тревожило.

Отвлекая Хельмо от мыслей, зашевелился полог шатра. В полоске света мелькнул косматый силуэт, приподнявший его массивной башкой, и раздалось сопение.

– Бум пришел, – констатировал Янгред, слушая тяжелую поступь. – Он у нас совсем как твой Цзуго. У него нет шатра.

Хельмо опять рассмеялся, радуясь, что тревога отступает. Пес неуклюже протопал, принюхиваясь, и, учуяв людей, поспешил улечься у них в ногах. Хельмо и Янгред устроились довольно близко, а Бум был такой большой, что с легкостью придавил ступни им обоим.

– Лучше бы вы завели кота, – сквозь смех сказал Хельмо и сел потрепать пса по холке. Тот довольно взвизгнул и ударил хвостом по земле.

– Кошек у нас нет, – возразил Янгред. – Если кого и покупают, то собак. Те хоть не гуляют сами по себе, и нет риска, что потеряются и запекутся заживо, когда сойдет огонь.

– А у нас мало домов, где нет кошки. – Хельмо лег назад. – Они отпугивают бесов.

– Бесов?.. – удивленно переспросил Янгред. – Это кто?

– Тени, которые откололись от Полчищ Тьмы и до сих пор скитаются по миру, ища убежища в сердцах. – Хельмо невольно передернул плечами. Довольно неприятная часть легенды о Хийаро, которую он не любил поминать к ночи.

– Бесприютные создания? Мне их жаль.

Хельмо услышал горечь в шутливых словах и поежился снова, предостерег:

– Не стоит их жалеть, они злы: ютятся там, где случилось горе, вселяются в вещи, в дома, даже в людей… хотя это, конечно, байка. Ну и работа для попов-бесогонов.

– А, ну такое и в Цветочных королевствах есть, там верят в Короля Кошмаров. Это получеловек-полуосьминог, и на его щупальцах как раз живут похожие твари.

– Бр-р. Богам лишь бы нас запугать, – пробормотал Хельмо, снова прикрывая глаза.

– Неправда, – возразил Янгред, и голос его вдруг стал хитрым. – Ну, точнее, не всем. Наши вот невероятно милые, они о нас только заботятся и никаких бесов!

– Да неужели? – усомнился Хельмо, вспомнив обычай уродовать монахинь раскаленным пеплом. Но Янгред продолжил серьезнее:

– Да. Они очень добродушны, хоть и со странностями. – Он спохватился. – Помнишь вот, Инельхалль упомянула Бога с Той Стороны?

Бум зевнул во всю пасть, лязгнув челюстями. Хельмо снова поскреб ему загривок.

– Да… помню.

– Хочешь, расскажу о нем, раз не спим? Ты это не везде прочтешь.

– Ну давай, – Хельмо почувствовал, как пес подлез к нему ближе. Стало теплее. – Только пожалуйста, без вечных твоих пошлостей, а?..

Янгред опять рассмеялся, но совсем тихо. Тоже лег чуть ближе – зашелестело его походное одеяло, сделанное из шкуры какого-то морского зверя. Понизил голос и начал:

– Эмельдина – императрица Алого пламени. Иларван – император Рыжего пламени. Принцесса Анни, принцы Яно и Йери – три маленьких цветных огонька, Желтый, Голубой и Зеленый. И все они – Святое Семейство, боги Земного огня…

И Хельмо словно забылся. Мгновенно. Янгред рассказывал почти так же чарующе, как дядя, – будто читал по книге. Он говорил о том, как боги сотворили людей – слепили из глины, вместо кукол для детей. Анни, Яно и Йери, играя, случайно вдохнули в кукол жизнь. Даже взрослые удивились, но куклам отвели дом – целую планету, а сами поселились на ее самом укромном, Безымянном, острове. Так и появился мир, и ничего в нем долго не менялось. Эмельдина и дети заботились о людях. Иларван проверял их на прочность – на ежегодном празднестве звал на остров лучших и сражался с ними насмерть. Победителей – а ведь находились люди, которые его побеждали, – одаривал золотом и бессмертием.

Однажды ночью Иларван увидел падающую звезду, огромную и ослепительную. Бог встревожился и полетел звезде навстречу, но не успел. Упав, звезда ничего не разрушила, а, погаснув, обратилась в мужчину с сияющими волосами. Он был без сознания, и, не зная, кто он, – светило ли, бог, человек, – Иларван забрал его в дом. Очнувшись, мужчина назвался, но звучало имя так странно, что никто не сумел его повторить. Незнакомец повелевал Небесным пламенем: молниями и звездами, радугами и северным сиянием, кометами. Звал себя Скитальцем и вскоре снова собирался в путь. Но боги уговорили его задержаться.

Скиталец рассказывал о мирах, населенных разными существами, о битвах, которые пережил, о том, как рождаются цветные всполохи над северным небом. У него был удивительный голос – приходя в храмы, он подпевал служителям, и слушать его можно было вечность. Мудрая Эмельдина опасалась незнакомца, но он был так добр, что она не могла не тянуться к нему. Иларван опасался тоже, но очаровался еще раньше. Прежде они редко вскидывали взоры к небу. Теперь небо спустилось само, и трудно было не потерять разум от его чудес. Они много времени проводили вместе. Эмельдине Скиталец дарил метеоритные дожди, Иларвану – ослепительные молнии. А каждому из детей достал с неба по звезде.

– Настало, – тон Янгреда чуть изменился, снова стал печальным, – время, когда северное сияние над островом вспыхнуло особенно ярко. Время празднества, где Иларван сражался со смертными. Скиталец узнал об этом, и ему… не понравился обычай, ведь выживали далеко не все храбрецы. Он стал просить Иларвана: «Давай я сражусь за них с тобой, и если выиграю, – ты прекратишь это». – «Но если нет, я убью тебя», – напомнил бог. Он очень полюбил друга, но его задели упреки. «Да будет так», – согласился Скиталец.

Хельмо не мог не признать: стало страшновато. Он даже крепче вцепился в шерсть Бума, а пес засопел тише, будто тоже слушал с тревогой. Янгред не стал тянуть:

– И вот, Огонь Земной сразился против Небесного… Небесный проиграл. Проиграл, но не выдал страха, улыбнулся, бросая к ногам Иларвана меч и падая на колени. Отвел волосы, подставил шею: «Давай…» А Иларван не смог. Наоборот, опустился рядом, оттер с лица его кровь своей рукой, шепнул: «Да святится твое имя», и из упавших капель выросла первая морошка. Так что сегодня ты пил кровь бога… ну так, чтоб ты знал.

Хельмо даже возмутиться не смог, только пихнул его. Хотел скорее узнать концовку.

– В том поединке кое-что открылось: когда Скиталец упал, Эмельдина закричала и бросилась вперед, решив, что муж отнимет его жизнь. Она тоже успела шепнуть ему какие-то слова любви… и стало понятно больше, чем всей этой семье бы хотелось.

Хельмо вздрогнул. Наваждение отпустило его, сердце сжалось, даже подступила тошнота. Какие пугающие совпадения. Какие знакомые шепотки. Янгред вздохнул.

– Обычай Иларван отменил. А вскоре Скиталец покинул Семейство, оставив им последний подарок – светлячков, чтобы сопровождали богов в странствиях, и исчез с Земли. Но боги его помнят. И любят. А мы, вслед за ними, обычно добры к чужим. Таким как вы.

Повисла тишина, странная и будто звенящая. Только на улице по-прежнему пели соловьи. Собравшись, Хельмо улыбнулся и попытался рассмотреть Янгреда в темноте.

– Ваши боги живут интересно… – слова прозвучали ровно.

Но думал он снова о Грайно и немного – о треугольнике, в котором Янгред оказался. Тот, возможно, погрузился в похожие мысли, потому что ответил после промедления:

– Все очень похоже на людей, да? Порой гадаю: так ли все боги далеко?

Хельмо снова сомкнул веки. И сказал то немногое, что могло бы ободрить их обоих.

– Может, они вступятся за нас однажды. Когда больше будет некому.

«Когда шипованных цепей, которые мы тянем, станет слишком много. Когда прошлое надвинется и захочет поглотить. Когда придут какие-нибудь новые Полчища».

Янгред не ответил. А вскоре они оба наконец задремали.

Часть 2

Успеть пройти

1. Воровская честь

Лусиль крутилась перед большим зеркалом и примеряла кокошник. Расшитый синими самоцветами и золотом, с тянущимися вдоль висков жемчужными нитями, но все равно дурацкий, убор неимоверно уродовал ее, придавая макушке продолговатую форму. Наверное, если бы на сияющих в небе звездах жили какие-то не похожие на людей существа, у них были бы вот такие головы – шершавые, вытянутые, словно яйца.

Тем не менее работа была искусная, не поспоришь: на нитях-ряснах жемчужинка к жемчужинке, самоцветы граненые, сам кокошник – точеный, словно храмовое окошко. Хороший подарок. Дорогой. Принимая его от местных бояр, Лусиль даже подарила всем им взамен улыбку. Улыбку и, разумеется, пощаду. Адра – город, куда она сегодня вступила, – сопротивлялся мало, не больше, чем нужно, чтобы раззадорить. У него нашлись за душой две вещи, упрощающие любой штурм: ветвистая система ведущих к кремлю тайных ходов и предатели-перебежчики, готовые эти ходы выдать даже без пыток. Пытки Лусиль не слишком нравились: крика нередко больше, чем толку.

Человек двадцать из гарнизона Лусиль все же повесила – тех, кто дольше всех не пускал ее в ворота, кто лил ей на голову кипящую смолу. Смола за время похода прочно и по праву заняла место среди ненавистных Лусиль вещей, рядом с косточками в ягодах и тишиной. В целом же это все-таки была довольно легкая победа – очередная. Основное ополчение Хинсдро уже вовсю жалось к столице, таинственное же Второе ополчение себя не являло. Впрочем, даже так настроение Лусиль оно ухитрилось испортить. Неважный знак.

Тамошнему воеводе не чужда была хитрость: встав под взбунтовавшейся Инадой, он споро разослал несколько противоречивых писем. В одном он утверждал, будто со своей горсткой (якобы в жалкую тысячу человек) идет в погоню за лунными по северо-восточной дороге, – это заставило Лусиль впустую отрядить часть войск в засаду. В другом воевода заверял, что остается осаждать мятежников, – это письмо на свою голову перехватил свежий полк, посланный отцом, и счел поводом отдохнуть в пути, опоздать на соединение. А еще было, видимо, третье письмо, именно там сообщалась правда, которую Лусиль добыли разведчики Цу. О том, что Второе ополчение ловко взяло Инаду за два дня и уже находится вовсе в другом месте – досаждает гарнизонам на речке Ассе. И вдобавок здорово подросло.

Лусиль, конечно, не боялась – людей новый враг вел мало, не тысячу, но и не десять, не хватит, чтобы серьезно помешать. А вот быть дурой ей не хотелось. Одно радовало – собственный «подарочек», оставленный в одном из городов у полководца на пути. Цу постарался. Очень. Плоды будут, такое кого угодно проймет и надолго собьет с ног.

Она оправила бело-голубое платье, тоже подарочное, и повыше приподняла кокошник – местная привычка надвигать его на лоб ей не нравилась. Затем она аккуратно подергала жемчужные нити, уложила вдоль груди и схватила пуховку вместе со склянкой свекольного порошка, чтобы нарумяниться. Очередная глупость. Лусиль любила свою благородную бледность, но в Остраре румянец был в чести, а перед боярами хотелось казаться своей. Поднося пуховку к щеке, она еще раз в себя всмотрелась – и опять ничего не откликнулось в груди. Кокошник раздражал, платье казалось слишком свободным, обувь – отвратительно мягкой. Хотелось скорее снова надеть добротную хлопковую рубашку, поверх – вторую, из плотного льна и, наконец, – начищенные доспехи. Не говоря уже о привычных шоссах и сапогах с коваными каблуками. Самое то, когда нужно бить в ребра.

Как, например, сегодня – когда у ног ее лежал глава боярской думы, довольно молодой для своей должности, удивительно красивый для острарца – с медовыми волосами, глазами-болотами, худым и решительным скуластым лицом. Оно было в крови, но даже за ней виднелись крайне милые, какие-то детские веснушки. А вот злоба в глазах была недетской. Лусиль даже жаль его стало: поймали и притащили этого человека подчиненные бояре. Те самые, которые позже подарили кокошник, те самые, которым она улыбалась.

Тогда, рассматривая этого побитого мужчину, прижавшего к ребрам руку, она спросила:

– Как тебя зовут, молодец?

Он не стал играть в дурацкие игры, гордо поджимать губы, таиться: наверное, сам понимал, что имя его записано в служилых книгах, да и знают его все подданные.

– Штрайдо, – сплюнул он.

– И почему же ты, Штрайдо, мне не рад? – Она склонилась, взяла его за подбородок, снова залюбовалась: красивый, правда, пусть и не чета Влади и не в ее вкусе. Да и имечко славное: с приятным, родным шипящим звуком, выдыхая который, можно щерить зубы.

Тут он промолчал, но снова Лусиль оценила величие души: даже в лицо не попытался плюнуть, а ведь в прошлых городах такое бывало. Просто смотрел, и темная зелень не давала отвести взгляд первой. Лусиль сжала пальцы сильнее, ногти крепче впились в заросшие скулы.

– Ты же не дурак, правда? – Это не был вопрос. Лусиль вздохнула и поверх его головы глянула на прочих бояр, окруженных конвоем. – Сам все понимаешь, тебя свои отдали. Давай-ка мы поладим, тогда и городок нас будто не заметит, и потом я позову тебя в гости в царев терем… дружочек. Больно хорошо ты организовал оборону.

Поспешила: боярин уже на слове «дружочек» набычился и яростно дернул головой. Лусиль выпустила его без сожаления: знала, что сил не хватит удержаться на локтях, знала, что он ударится подбородком об пол. Так и вышло. Лусиль сочувственно цокнула языком.

– Ай… ну чего ты?

– Не сидеть тебе в царевом тереме, – прошептал мужчина. Кулак его сжался. – Будешь лежать в могиле, Самозваная царевна.

– Все мы будем, – философски напомнила Лусиль, вздохнула и с искренним сожалением врезала ему по ребрам. Еще раз. Но слабее, чем могла бы. – Ну как знаешь. – Опять она подняла глаза и велела солдатам: – В темницу. А ну как одумается до зари? А нет – так люд… нашим союзникам на… близкое знакомство.

– А этих? – Старший конвоир кивнул на прочих бояр. Предателей. Кто-то из них даже сам ударил этого Штрайдо тяжелой священной книгой в висок. Его стоило особо выделить.

– А этими они побрезгуют. – Лусиль отвернулась и добавила уже, скорее, про себя: – Чем попало не лакомятся, подавай храбрецов.

Она ушла, а красивое лицо в обрамлении медовых волос стояло перед глазами еще часа два, даже обедать расхотелось. Дурные думы думались: а каково это, когда тебя предают свои? Ты их защищаешь, льешь за них кровь, а они тебя – книгой в висок, да под белы рученьки, да к ногам врага? Ужас. Как хорошо, что в Осфолате все любят и короля, и королевича, и королевну, и в армии все ладно… Да. Ей повезло. А вот от новых земель, где людишки словно крысы или шакалы под ковром, готовы бесконечно что-то друг у друга выгрызать, все сильнее веет гнильцой, вопреки улыбочкам и подаркам. Ну ничего. Все можно исправить хорошей, разумной чисткой. Зато попадаются сокровища вроде этого Штрайдо… Своенравные сокровища. Но и это поправимо, а как интересно!

Лусиль вырвали из воспоминаний: обхватили со спины за пояс, приподняли над полом. Она, не ожидавшая этого, но хватку легко узнавшая, сердито и в то же время не без удовольствия завизжала. Угадала правильно: над плечом ее уже маячило в зеркале тонкое, красивое лицо Влади. Ловко же он прокрался вдоль стены, не попался отражению. И шагов его Лусиль, как и почти всегда, не услышала: он двигался мягче кошки.

– Ах ты! – возмутилась она, не спеша, впрочем, высвобождаться. Ее и так уже аккуратно ставили на пол.

– Ах я. Охорашиваешься?

Прохладные ладони легли на плечи, и Влади принялся внимательно ее рассматривать. Глаза его в ярком освещении нескольких ламп казались почти хрустальными; здешнюю рубашку с красным «птичьим» орнаментом по вороту он не надел, ограничился простой белой, зато отказался от синего отороченного мехом плаща – острарская знать на пиры предпочитала кафтаны. Волосы Влади аккуратно расчесал, они струились по плечам, и среди них поблескивала нитка речного жемчуга. Лусиль невольно фыркнула.

– Ты бы еще косичку заплел. Здешние мужчины не украшают волосы.

– Здешних мужчин впору звать, скорее, мужиками, – ровно парировал Влади, улыбнувшись. – Ты очень красивая. Хотя и будто бы… другая, что ли?

Он поцеловал ее в щеку. Она досадливо сморщила нос.

– Нет, мой королевич. Это просто ужасно. И, знаешь, чем больше я смотрю на это, тем чаще задаюсь вопросом…

Он угадал без труда, как и нередко:

– Как будешь расхаживать в этом каждый день, когда тебя коронуют?

– Именно.

Влади не ответил, зато стал аккуратно поправлять Лусиль волосы. Она не мешала, продолжая мрачно думать все о том же.

Ничего. Ничего. Ничего. Это слово стало в последнее время для нее определяющим, с подлой легкостью отвечало на все вопросы.

«Что вы чувствуете, вернувшись на родину?»

«Ничего».

«Что бы вы хотели попробовать на пиру из наших кушаний?»

«Ничего».

«Что вы желаете в дар от нас?»

«Ничего».

С дарами-то еще сравнительно просто, их всегда можно было взять деньгами и драгоценностями. С остальным – куда хуже. Нельзя было ответить: «Ничего», а лучше сказать: «Радость», нельзя было ответить: «Ничего», а лучше попросить молочного поросенка. Лусиль говорила ровно то, что нужно. Так, как нужно. Иначе не примут.

Влади поцеловал ее снова – в шею, отведя золотые локоны вперед. Она довольно приподняла подбородок, любуясь и собой, и им в отражении. Она не шевельнулась и когда тонкие длинные пальцы, скользнув по ее бедру, приподняли подол длинного платья. Только облизнула губы и позволила ладони двинуться еще немного дальше.

– Я люблю тебя, – шепнул Влади. – Люблю в любом наряде. И без них.

– А я люблю тебя, – эхом повторила Лусиль.

И завоюю тебе это королевство.

Она вся была словно солнце – с распущенными волосами, залитая мягким светом. Он же – кажущийся седым, но не седой, в белой аккуратной одежде, нежно к ней склонившийся, – напоминал луну. И эта луна вся была ее, и вместе они составляли идеальный герб полузабытой империи. Они принадлежали только друг другу. Слишком давно. Отец не пытался ничего с этим сделать – смирился. Влади был единственным его ребенком, балованным, любимым. Влади дозволялось иметь и делать все, что захочется. Лусиль удивительно легко вошла в это «все». И только многим позже спохватилась.

Случилось это примерно год назад, в день ее венчания – резко и обжигающе. Отец зашел к ней в спальню без стука, так же бесшумно встал за плечом у зеркала и широкой рукой поправил струящуюся темную фату. В нос ударил запах пионово-коричных, совершенно не мужских духов. Лусиль сразу почувствовала что-то, застыла с комом в горле. И не то уже седой, не то беловолосый, с моложавым миловидным лицом, сверкающий выцветшими топазами глаз отец – нет, Сивиллус – шепнул, не похотливо, скорее, насмешливо:

– Он сказал, ты его… а значит, и моя. Поговорим об этом наконец?

Лусиль все же решилась, ударила его по кисти и отпрянула. Положила ладонь на рукоять висящего на стене меча, но не сомкнула пальцев. Молчала, не краснея, не бледнея, но внутренне дрожа. Не опускала головы – ждала. Она думала об ужасном, но Сивиллус с неожиданным удовольствием, как-то по-кошачьи улыбнулся и даже отвесил ей полупоклон. Точно в чем-то выиграл. Точно подобного и ждал. Точно не надо звать на помощь.

– Молодец. Впрочем, плата невинностью все равно была бы дешевкой, такого много. Совсем как… – Тут он полез в карман парадного камзола, – вот. Это твое. Пора вернуть, да?

Он вынул и протянул ей нитку кровавых коралловых бус. Бусинка к бусинке, они лежали в рыхлой ладони словно огромная горсть ягод, и ловили желтые блики. Лусиль глянула недоуменно – не дарили ей такой вещи. Но почему-то ее начало вдруг немного тошнить.

– Это что? – мрачно спросила она, не решаясь тронуть украшение. – Не люблю дешевку.

– Да? – Сивиллус сощурился. – Но они тоже были на тебе. В тот день. Не помнишь?..

Она пригляделась еще, подумала, покачала головой. Ей улыбнулись снова, к ней подошли поближе. Сивиллус явно заметил, что ей стало нехорошо. Заговорил тише, мягче:

– Очень дорогие серьги… очень дешевые бусы. Платье, по которому ничего не понять. – Кисть дрогнула, ягодная нить повисла на ней. – Кто же ты, моя девочка?

Бусы все качались, качались. Лусиль глядела на них и вспоминала свой сон, повторяющийся иногда, полный криков, грохота дверей, угасающего «Беги, маленькая, ну!». Во сне нельзя было ничего разглядеть, пространство казалось огромным, высоким, но мазалось золотистыми пятнами… среди пятен выделялся только человек. Очень большой, очень злой человек. С оружием. И человек этот на всех кричал.

– Вы волю мою забрали – а я вас заберу…

– Что? – переспросил Сивиллус. Из его глаз исчезли игривость и самодовольство.

Лусиль запоздало поняла, что произнесла фразу вслух, и покачала головой. Решилась. Забрала бусы.

– Так чем же мне заплатить вам за вашу доброту… отец? – тихо спросила она.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, и Лусиль чувствовала: что-то… поменялось. Она будто прошла какую-то проверку, поднялась еще на ступень. Это почему-то не радовало, а пугало, но она всеми силами старалась это скрыть. Вздернула подбородок, повторяя: «Чем?» Сжала бусы в кулаке.

Сивиллус моргнул первым, подошел вплотную и на этот раз просто обнял ее – так, будто боялся сломать. Как хрупкую куклу или правда как свою дочь. Провел по волосам, поцеловал в висок, и от запаха пионов и корицы прошла дурнота. Вот ее дом. Вот.

– Мой сын счастлив. Это уже недурно. А что-нибудь еще мы придумаем позже.

На венчание Лусиль надела к платью цвета ночи яркую нитку коралловых бус. А еще чуть позже они правда придумали – этот поход. Теперь оставалось только справиться. И пока все шло хорошо. По крайней мере, так казалось… ну разве что некоторые сокровища портили настроение и заставляли порой в чем-то усомниться.

– Ну нет, так не пойдет. – Она с лукавой улыбкой развернулась к Влади. Сладкая истома от его прикосновений не позволяла долго думать о дурном. – То есть я буду носить нелепые наряды, а ты – разгуливать весь такой красивый и беленький?

Он с нахальным видом кивнул. Лусиль внимательно его оглядела.

– Нет. Вместе – так уж вместе.

Повторив это, она наклонилась, подобрала свалившуюся на пол склянку, отряхнула пуховку и, подмахнув немного розового порошка, мазнула Влади по лицу. Неаккуратный румянец лег на лунно-белую кожу кричаще, словно след пощечины. Влади невозмутимо повернул голову к зеркалу и оценил свой новый облик.

– Как мало надо, чтобы стать похожим на дешевую женщину из борделя.

Лусиль хмыкнула. Этого показалось мало.

– Добавим еще это. Сразу превратишься из шлюхи в царевну!

И она, стянув кокошник, нацепила его на Влади. Удивительно, но то ли из-за более изящной формы его лица, то ли еще из-за чего-то на нем убор смотрелся приятнее. Синие камни оттеняли кожу и волосы, голова не казалась нечеловеческой. И блестел поверх прямых прядей отборный жемчуг. Влади укоризненно вздохнул, но сопротивляться не стал.

– У тебя нет совести…

Лусиль широко ухмыльнулась.

– Правильно. Вместо нее у меня ты. И мне хватает.

– Может, и платье мне свое предложишь? – Влади щелкнул пальцами, поднимая съезжающий кокошник повыше.

Лусиль задумалась. Мысль была недурной, пару раз они так развлекались, Влади шли платья. Но нет, как-нибудь в другой раз, сейчас лучше распорядиться временем поумнее.

– Нужно пользоваться запертыми дверями, – шепнула она. – Пока они есть.

Подступила вплотную, привстала на носки, поцеловала его – и прежде чем зажмуриться, поймала, как дико оба они смотрятся в отражении. Она – в расхристанном, сползшем платье и со вздыбленными волосами, он – в кокошнике, оба – с шутовским румянцем на лицах… но это не мешало. Влади поддался ей сразу, снова подхватил, и она обвила ногами его поясницу. Волосы, в которые она запустила пальцы, были не такими густыми, как у нее самой, но куда более гладкими, струились. Лусиль всегда по-особому нравился этот контраст меж ними – Влади, казалось, куда лучше за собой ухаживал, а может, от природы ему досталось больше естественной красоты… да и, что скрывать, мягкости, здравомыслия. И хотя Лусиль дразнила его девчонкой, характера ему хватало, чтобы, например, его слушались в войске, чтобы выстоять против Цу с его выходками. А каким Влади становился, когда она делала то, что сейчас, когда шептала ему что-нибудь, прижимаясь всем телом…

На постели он просто поднял на ней и так уже задранное платье – и она закусила губы, отдаваясь этим прикосновениям. Дрожь бежала от внутренней стороны бедер, охватывала все тело. Лусиль прильнула в ответ к его шее, то целуя, то кусая, – впрочем, какой-нибудь платок спасет Влади от позора на вечернем пиру. У них часто все так заканчивалось: кому-то приходилось что-то скрывать. Влади было, конечно, сложнее, его виноватый взгляд и чувствительная кожа многое выдавали слишком легко. Впрочем, сегодня были только лихорадочно пробирающиеся под платье руки, только сбитое дыхание и шепот сквозь стоны: «Тише…» Лусиль почти покорно вжималась в мягкие, похожие на шелк ткани, пахнущие не привычными дома розой и жасмином, а горькими травами. Запах въедался в кожу. Вкрадывался в поцелуи. Невидимое что-то – полынь ли, пижма, зверобой, – незримо цвело, словно прорастая сквозь сплетающиеся тела. В сердце не откликалось ничего, никакой памяти… зато плыла перед сомкнутыми веками иллюзия: дикий пустырь. Пустырь, никаких стрельцов за дверьми. В последний раз выгибаясь навстречу Влади и стискивая его оглаживающую грудь руку, Лусиль даже вскрикнула – и другая ладонь быстро зажала ей рот. Глаза Влади – сейчас кажущиеся черными из-за расширившихся зрачков – не отрывались от нее, и она ухмыльнулась, тоже лишь глазами. Жаркая дрожь била волнами. Лусиль ощущала ее отголоски, даже когда уже сама оставляла поцелуи от вздымающейся груди Влади все ниже, плавно перед ним опускаясь. Он всегда смущался видеть ее вот так – и только, зажмурившись, дрожащей рукой отводил длинные пряди с ее лица. Она же без всякого стыда наслаждалась тем, как мучительно его желание… но сегодня не могла мучить долго.

– Тише… – в свою очередь шепнула она, быстро выпрямляясь, вытирая губы и прикрывая ему рот. – Тут вряд ли принято предварять подобным плотный ужин. Острарцы вовсе какой-то зажатый народ, видел, как потупляют головки их девицы?

– Зато осфолатцы… – начал он. Лусиль хихикнула.

– Ничего. Мы еще научим их плохому. Я бы начала… – и снова имя, проклятое имя. – Знаешь, я не отказалась бы начать с этого боярского начальника, со Штрайдо… запал в душу.

– Распутница! – зашипел Влади, прыснув, и Лусиль поспешила заверить:

– Я это не серьезно. К тому же завтра его, скорее всего, сожрут, слишком доблестно он защищал город.

Влади глянул уже иначе – тяжело, даже почти недобро: явно хотел сказать что-то, но промолчал. Кивнул на постель, первым опустился на подушки. Лусиль, снова отгоняя непрошенные, странные мысли, устремилась к нему. Они улеглись рядом, чтобы перевести дыхание. Влади поглаживал волосы Лусиль, она считала темные пятна на его шее. Влади еще и остался без жемчужной нити, а уж румянец стек с разгоряченных щек у обоих. Впрочем…

– Ты больше нравишься мне так, – произнес Влади, вглядываясь в нее. – Тебе не нужна никакая свекла. И вообще ничего.

Лусиль и не сомневалась: небольшое развлечение надолго заставило ее светиться, цвести и благоухать. А вот Влади, как обычно, румянец не тронул, только глаза по-прежнему не посветлели. Но помимо нежности там все еще сквозило что-то еще. Нехорошее.

– Я буду одеваться как здешние мужики, чтобы тебе не было обидно, – сказал он. – Но, уж извини, не буду носить кокошник.

Лусиль заставила себя рассмеяться и, сев, принялась критически оглядывать платье. Она малодушно надеялась, что запачкалась румянами и сможет по-быстрому переменить наряд на привычный, но увы – белый воротничок был чист.

– Впрочем, вряд ли отец долго станет терпеть чужие обычаи, когда эти земли станут его… – продолжал Влади. – И я не знаю, что с этим делать. Это немудро.

Лусиль обернулась. Влади тоже пытался привести себя в порядок: оправлял рубашку и штаны.

– Почему? – спросила она. – Пусть принимают наши. Отсталый народец. Половина не умеет читать, нет ни нормальной одежды, ни нормальной медицины, еда жирная, забавы дурацкие. Осфолат ушел дальше. Империю нужно возрождать во всех смыслах…

Влади хмуро покачал головой. Конечно, жалел дикарей, он всегда был противником насильственного перевоспитания – что близких, что подданных. Но до настоящих разговоров обо всем этом было далеко, и разомлевшая Лусиль решила пока уступить:

– Впрочем, может, ты и прав, это чересчур – совсем ломать их обычаи. Должна же быть у нас хоть какая-то воровская честь. Мы и так обманываем их с этим моим чудесным спасением, берем чужое…

– Воровская честь? – задумчиво повторил Влади. – Хорошо звучит.

Он усмехнулся, встал и первым пошел к зеркалу, где принялся расчесывать волосы. Кокошник остался валяться в изножье кровати, поблескивая вышивкой. Лусиль опять взяла его, вгляделась в узор синих самоцветов и расправила спутавшиеся жемчуга. Надевать убор не хотелось. Как и прятать под воротником коралловые бусы. Как и вновь вдевать в уши серьги-солнца. Проклятье, зачем, ведь она и вправду берет чужое. Но еще меньше ей хотелось думать о том, что Влади раз за разом красноречиво говорил взглядом.

«А что если ты все-таки берешь свое?»

Почему-то она снова подумала о храбром боярине в темнице. И хорошо поняла, что` должна сделать до того, как наступит заря.

2. Сговор

– Все правильно. – Янгред скрипнул зубами, падая на походное покрывало. Мокрый, злой, весь в крови, он опять говорил с сильным рычащим акцентом. – Разве могли они не побежать от такой нечисти, да еще навалившейся такой гурьбой?!

Хельмо молчал. Он даже сесть не мог – руки тряслись, все тело бил озноб. Оно едва подчинялось: хотело снова куда-то бежать, кого-то строить, кому-то отдавать команды, бог знает, какие. Вяло противящийся разум – «Это бессмысленно, они должны отдохнуть, ты тоже» – ничего с этим поделать не мог.

– Твои тоже… – сказал он, собрался добавить: «Это не упрек», но Янгред понял и так, не стал ни браниться, ни даже скалиться. Только впился в свои сырые насквозь волосы, нервно намотал их на пальцы.

– Еще порох этот промокший, – почти сплюнул. Скривился. – Давно пора драть инженеров так, чтобы придумали хоть какие-то защитные механизмы на такой случай!

– Не надо сейчас никого драть, – попытался вразумить его Хельмо и прошелся по шатру туда-сюда, чтобы хоть куда-то сбросить омерзительный нездоровый раж. – Лучше надеяться, что завтра дождя не будет. И продумать другой план.

Он замолчал, вздохнул, заходил из стороны в сторону быстрее. План не придумывался с ходу, да и внутри все упорно клокотало – от тревоги, досады и какой-то даже почти обиды на судьбу. За последнюю Хельмо себя нещадно ругал: ну как позволил себе так избаловаться? Верно говорят: к лету привыкаешь вмиг, на зиму лютуешь до весны.

Им правда везло почти месяц – словно инадская победа одарила каким талисманом. Все время, что они двигались дальше – возвращали прибрежные поселения, углублялись постепенно в материковую часть, пробивались неумолимо к Хору, первому притоку Ассы, – победы падали на них почти как яблоки с деревьев. Где-то гарнизоны Лусиль удавалось застичь врасплох. Где-то лазутчики из сопротивления подсказывали пути. Где-то численное превосходство давало о себе знать или местные поднимали бунты и помогали изнутри. Под напором наемников лунные обычно уступали, тревожило лишь то, что бежали многие не к границам, а вглубь государства. Зато какие-то города вовсе оказывались свободными и с охотой, видя блеск свергенхаймских частей, давали людей. Настроения царили отличные. Иноземцы все больше тянулись к острарскому духу, радовались гостеприимству и восхищению. Собственные воины быстро учились, прошли позорные дни, когда кто-то пытался надеть выданный огненными оружейниками шлем на колено, а щит приладить к бедру или месту похуже.

У Хора – стратегически важного, усыпанного большими и маленькими городами, как нить бусинами, – стало, конечно, тяжелее. Это был горячий и сложный рубеж, треть городов лунные уже заняли и упорно двигались вверх по течению – хотели, похоже, сделать приток прямой и удобной связкой. Чревато это было огромными бедами: Ас-Ковант находился прямиком там, где Хор сходился с двумя братьями – Киром и Щером. Они были пока более-менее чисты, враг туда не добрался, так как лавиной шел с северо-запада, и эти места требовалось обезопасить. Выгнать всех, кто там уже обосновался, чтобы неповадно было и впредь. А дальше в идеале – самим скорее двинуться вдоль Хора к столице, по пути собрав все обещанные подкрепления и вступая лишь в мелкие бои при крайней нужде. Отстоят Ас-Ковант – можно уже будет пойти жестче и медленнее, на второй виток.

Хотя брать города на Хоре – особенно если реку приходилось форсировать по наспех наводимым мостам, а то и вплавь, – было сложнее, удача не оставляла. Бо`льшая часть осфолатцев покинула русло. Похоже, решили не распыляться, понимая, что Второе ополчение наступает на пятки. Иные даже шутили: «Вот она, сила двух вер», некоторые ожидаемо уточняли: «Не двух, а трех». Хельмо, хотя в Хийаро верил свято, а легендами о Семействе очаровался, понимал: дело и в другом. Они с Янгредом, и его офицеры, и кое-кто из пополнения действительно пока справлялись. Слаженно думали. Доверяли друг другу. Свергенхаймцы старательно обучали острарцев, терпели глупые вопросы, ну а те в свою очередь не артачились, когда их «переучивали» в каких-то тактиках. Благодаря этому все и получалось. И благодаря тому, что все в войске примерно знали основную цель, путь и препятствия, которые на нем ждут. Казалось, все и дальше будет только спориться. Но случившееся сегодня заставило в этом усомниться.

– Пла-ан, – проворчал Янгред. – Сжег бы я все к этим вашим… бесам.

– Если сжечь гнездо, птицы все равно успеют оттуда вылететь, – мрачно напомнил Хельмо, продолжая ходить туда-сюда.

– А может, как твоя Велеречивая? – Янгред повозился на покрывале, вздохнул, нашел его седельную сумку и, подтянув ближе, устроил под своей головой. – Ну зашлем им обозик фруктов с сонным зельем?

– У нас нет фруктов. – Хельмо вздохнул. Запасы вообще требовалось в ближайшее время пополнить, а значит, как можно бережнее возвращать оставшиеся поселения. Чтобы было потом что у них попросить. – Не говоря уже о сонном зелье… Травы, из которых его сделали, вообще не все растут в этих краях.

– Досада. – Янгред скривился, а когда Хельмо опять стал ходить туда-сюда, не выдержал и попросил: – Стой, ты у меня скоро начнешь двоиться.

Но Хельмо не остановился, только бросил в сердцах, скорее сам себе:

– Да и какие фрукты… они же предпочитают человечину. И не какую попало.

Споткнулись они о Тарвану – порт на правом берегу. Перед этим почти играючи взяли Ирвину, его зеркальную сестрицу на левом. Ждать особо не стали – решили, переправив несколько хорошо подготовленных частей через реку, завершить наступление до того, как бежавшие из окрестностей осфолатцы отдохнут и перегруппируются. Задача оказалась сложной: Хор был в этом месте широким, бурным, то есть никаких быстрых мостов. Ночная переправа заняла больше, чем надеялись: плоты рыскали, люди управлялись с ними плохо, из-за доспехов помещалось туда мало народу. Конникам пришлось искать мелкий брод. Сейчас Хельмо понимал: их с Янгредом, да и остальных, одобривших это безумие, правда разгорячили победы. Они настолько осмелели, что пошли вперед даже без особой разведки, не выяснили точно, сколько врагов добралось до Тарваны живыми и осело там.

Казалось, все они сделали не так плохо: переправились ниже по течению – чтобы в городе сразу не заметили, выбрали самых ловких, возглавили их сами, опять памятуя инадский успех… и первое время казалось, все получится: переправа не сорвалась, засад не было. Разве что, стоило высадиться, как пошел легкий дождь. Они не придали ему значения – наоборот, сочли союзником, который испортит противнику видимость и выгонит с городских стен в теплые башни. Ошиблись: противник не только не ушел, но и, скорее всего, долгое время скрытно наблюдал, разгадав план. Поняли они это поздно, уже на подступе к воротам. Когда из бойниц бахнули первые пушечные выстрелы, а с неба с металлическим шумом и гарканьем обрушилась целая рать железнокрылых. Сотни четыре.

То было чудовищное зрелище – летели людоеды слаженно, клином, и у всех вместо привычных луков были копья. Их маневр был понятен: ударить вот так, разом, нескончаемым лесом этих пик и расколоть. Так и получилось: пехота, часть которой рассчитывали сразу пустить к слабо укрепленному порту, чтобы устроить там прорыв, побежала первой – прямо под копыта конникам. Тем тоже пришлось плохо: острарские лошади, перепуганные шумом и мельтешением крыльев, вздыбились и понесли всадников бог знает куда, иных – в реку. Какое-то время держался только отряд Янгреда – огнегривых коней еще жеребятами приучали к таким звукам, пугали чучелами гнездорнцев, чтобы привыкали. Но сил этих было мало, а вскоре высыпавшая из ворот лунная конница начала теснить их выстрелами – туда же, к Хору, в самое глубокое место. Живыми выбралось больше, чем Хельмо опасался, но увы, далеко не все. И прикрывать друг друга было нечем: в огнестреле от усилившегося дождя вымок порох. Бежали они… позорно, иначе не скажешь. Бросили плоты, спасались вброд, под дождем атак. И дурно становилось от мысли: не один труп в знакомом обмундировании течение принесет туда, вниз – жителям уже освобожденных городов.

– Знаешь… – с усилием начал Хельмо, все же останавливаясь перед Янгредом. Тот приподнялся на локте. – Ты, возможно, был прав.

– Я почти всегда прав, – в который раз нагло заявил он, но ни улыбки, ни торжества в глазах не было, одна усталость. – О чем ты?

– Да обо всем. – Хельмо махнул рукой. – Стоило оставить эту затею. Может, Ирвина разобралась бы с ними сама.

Тарвана осталась в этих краях последним лунным рубежом. Огромной, как, например, Инада, она не была, и в обычное время важность ее состояла в двух вещах: сюда свозилась часть самоцветов из ближних гор и на здешней верфи работали лучшие починщики. Теперь все изменилось: занятая Тарвана становилась амбарным замком для всей реки. Как налаживать свое снабжение, если забитый врагами город будет обстреливать корабли с грузами и людьми? Янгред считал, что для этих целей хватит и параллельной дороги на левом берегу, Хельмо сомневался – как раз из-за частых дождей, эту дорогу портящих. Вдобавок ему просто казалось неправильным отмахнуться от тех, кто там, внутри, заперт с людоедами. Их, видя, как боятся окрестные жители, он желал выгнать во что бы то ни стало. Янгреда он переубедил даже без особого труда. Но теперь все же засомневался, стоило ли.

– Хотя, учитывая эту крылатую орду… – мрачно продолжил он сам, хотел было опять двинуться по шатру, но Янгред поймал его за запястье.

– Так, – не терпящим возражений тоном сказал он, дернул и усадил Хельмо рядом. – Хватит. Ну-ка перестань шевелиться хотя бы на пару минут. Выдохни. И подумай: раз все-таки начал, стоит ли отступать?

Хельмо и правда глубоко вздохнул. Его по-прежнему колотило, он не глядя схватил с травы чужое походное покрывало и накинул себе на плечи. Янгред хмыкнул, но возражать не стал. В нос ударил знакомый странноватый запах – водорослей и почему-то мороза, но стало куда теплее. Хельмо ссутулил плечи.

– Дядя и так злится, – устало сказал он. – Из-за того, что мы, как ему кажется, медленно идем. Он уверен: угрозы Хору не будет, подкрепление лунных сюда не пойдет, по крайней мере, до столичных боев. Самозванка уже сильно нас опередила.

– Справимся здесь – пойдем быстрее, – уверил его Янгред. – Что тут идти-то, вдоль речки? Птички, цветочки…

– Чего? – Хельмо изумленно посмотрел на него и увидел усмешку.

– Ну, примерно так мои братья описывают вашу страну.

– Да, наверное… – Хельмо запустил в волосы пальцы. Перед глазами все маячило мрачное дядино лицо. – Хотя меня удивляет… – он вгляделся в Янгреда внимательнее, – ты-то почему передумал? Ты тоже говорил, бесы с ней, с Тарваной.

Знакомая ненастная ночь отразилась в его глазах, легонько сжались кулаки.

– Ну, знаешь, нет, я уже все так не оставлю. Когда я пару лет назад с ними сталкивался, они умели только рассыпаться по небу да стрелять из луков, редко когда пикировали и сбивали отдельных конников на землю. В вашей кампании все иначе. Их командующий хорошо подучил их, сегодня еще и этот строй с пиками… Мне это не нравится.

– Командующий, – повторил Хельмо. У него было смутное представление о гнездорнских воинах. Он не до конца верил, что это не странный вид птиц, а потому воображение упорно рисовало во главе их что-нибудь полоумное, пернатое и с клювом. – А ты… ну знаешь его, видел?

Янгред скривился.

– Я только слышал, что он очень подлизывается к лунной королевне, и она во всей этой истории – главный лакомый кусочек.

Хельмо передернулся. Янгред ехидно уточнил:

– Не буквально. Ну, надеюсь. Буквально лакомые, скорее, мы, ну сам знаешь…

– О господи, не напоминай! – Хельмо опять хотел вскочить. Янгред поймал его за плечи, бесцеремонно притянул ближе и ядовито, с придыханием зашептал в ухо:

– Вот только меня еще нужно выцарапать из доспехов, а вот ты с этой кольчугой, м-м-м…

– Это ни беса не смешно! – рявкнул Хельмо. Он не о себе думал, а о людях там, в Тарване, и о тех, кто сегодня попал в плен. Такие были. – Да. Беру свои слова назад. Город надо срочно брать, и пусть они летят так, что сверкают пятки.

– То-то же. – Янгред хохотнул и шутливо боднул его в висок, после чего отстранился и встал сам. – Идея у меня есть. Она опять немного похожа на инадскую, но все же не такая глупая, как наш ночной штурм. В ней есть место черепахе, – поняв, о чем речь, Хельмо тяжело вздохнул, – и крысам. И если первое будет полностью на нас, то второе…

– Ты не доверяешь ему, – уныло напомнил он, но Янгред спокойно кивнул.

– Ты доверяешь. И прямо сейчас, когда выбора особо нет, мне этого достаточно.

Хельмо невольно улыбнулся. Для него это были значимые слова. Янгред не раз шутил насчет его доброты – беззлобно, но все же. Случалось это, например, в немногих городах, где жители все же успевали, наглядевшись на красавицу Самозванку и наслушавшись сладких обещаний, поверить ей. Лики златовласой «царевны» встречались на гобеленах, попадалась пара ее изваяний. Слушая, как хитра лунная королевна, некоторые хмуро качали головами; неслось по толпе злое «Брешете…». Пару раз на «освободителей» нападали. В одном городе толпа чуть не растерзала отряд эриго. Но имеющие уши – слышали. Боялись девушки с людоедами больше, чем царева воеводы с рыжей толпой. Хельмо видел это и мало кого карал, старался не повторять инадскую бойню. Янгред качал головой: на зверствах не настаивал, но глядел порой оторопело. «Я правда столь многое делаю и… думаю не так?» – раз за разом спрашивал Хельмо себя. Вспоминал, как снисходительно держался с ним дядя, и осадок становился сильнее. Но он только упрямо сжимал кулаки. Все его решения, продиктованные сочувствием и доверием, пока приносили плоды, рано или поздно. А вот за это… за это он пока не ручался. Пришло время проверить.

Уже под Инадой ополчение начало прилично пополняться. Люди из окрестностей подтягивались весь день после победы, их записывали, обмундировывали, знакомили. Пришло даже больше, чем Хельмо рассчитывал, и он выдыхал от облегчения. Но когда внезапно явились те, кого вовсе не ждали, он растерялся.

Чернобородый пират с серьгами-монетами пришел под вечер. Он отказался общаться с восьмерицей и настойчиво потребовал «капитана». Янгред и Хельмо вышли к нему вместе и, услышав: «Возьмите с командой в поход за царя», – подумали о сходном. Нет. Ни за что. Зачем? Он, наверное, пьян или замыслил какую дрянь.

– С чего вдруг? – спросил Хельмо, изучая смуглое обветренное лицо. Оно не так чтобы ему нравилось, еще меньше нравились головорезы, маячившие в стороне, – были даже чернолицые златоглазые нуц. Странно весь этот сброд воспользовался помилованием. – Разве твой дом не море?

– Черному Псу дом там, где Черный Пес решит, – отрезал пират, скаля жуткие серебряные клыки. Не пугал – просто артикулировал так, что эти клыки сверкали постоянно. Спиртным от него не пахло.

Хельмо, совсем ничего не понимая, осторожно сказал:

– Но это не твоя родина, не твоя война. Что тебе до нас? Прощения, что ли, ищешь? Так не ты вынашивал план и сеял бунт. Ты свободен, только привези назад мальчиков Имшин… – Янгред кивнул. – Мы ведь знаем, ты укрыл их. Нет им более угрозы.

– Нет, – хрипло возразил пират, склоняя голову в скорби, – дети не должны видеть такую мать. – Тут он опять вскинулся, сузил густо подведенные недобрые глаза. – И не нужно Черному Псу прощение. Нужно… время на суше.

Янгред нахмурился. Хельмо снова заговорил раньше него: не хотелось начинать пустой допрос, тем более ссору, невесть из-за чего. Он предложил:

– Ну оставайся в Инаде тогда. Так и быть, я не изгоню тебя, подожди тут, пока она поправится. Если не будешь смущать народ…

– А вернется ли к госпоже разум, князь? – Пират скрестил на груди руки.

Хельмо сам теперь опустил голову. Что он мог ответить? Имшин, едва очнувшись, вновь попыталась свести с собой счеты: по страшному родному обычаю откусить себе язык. К счастью, эриго вовремя заметили неладное и помешали, прежде чем та захлебнулась бы кровью. Но после этого она перестала говорить вовсе, взор ее опустел. Она почти не спала, не ела. Такой – полумертвой – Хельмо видел ее в последний раз, такой ее показали народу, провезя по улицам в паланкине, после чего передали на милость священников и лекарей.

– Ты не тому задаешь вопросы, – наконец с усилием ответил он. – Я не Господь. Имшин блуждает во тьме, и… – снова он вспомнил разговор о Грайно, – похоже, дольше, чем тебе кажется. Она сама себя туда загнала, скажи спасибо, что тебя не затащила.

Пират прожег его новым взглядом, явно не согласный, но спорить не стал, кивнул.

– Пусть так. А значит, ей нужен свет. И я его добуду.

– Да неужели? – Янгред не удержался. Похоже, он начинал раздражаться из-за того, что тоже не понимал, куда пират ведет. – Ты, может, знаешь, где найти такой свет? Может, думаешь, его Самозванка в карманах прячет? Или мы?

Тяжелый взгляд обратился на него. Это было простое, голое «Не лезь, мышь сухопутная, не с тобой говорю». Янгред поджал губы: понял, решил подождать. Не отвечая на вопросы, пират опять вытаращился на Хельмо и веско, почти надменно заявил:

– Про свет Черный Пес поговорит с князем. Наедине. Коли спасем столицу.

Янгред вопросительно покосился на Хельмо, мол, «Ну что, призываем его к порядку?». Хельмо, мысленно уже ругаясь последними словами и желая скорее прекратить трату времени, сам посмотрел пирату в глаза, мягко положил руку на ножны палаша и велел:

– Есть что сказать – давай сейчас. У нас нет секретов, мы равны в этом походе.

– Нет, повременим, – отозвался пират, и впервые – может, от этого прямого взгляда – мелькнуло в его лице что-то вроде смущения. – Но поверь, много Черный Пес не попросит. Если угодно, поклянется в верности. Верность Черного Пса дорого стоит.

– Да на кой нам-то твоя верность? – Хельмо отчаялся. Он отнюдь не желал тащить это странное создание, на человека-то похожее лишь глазами, с собой. – А тебе на кой клясться? Не служишь ты больше Имшин, иди с богом, о ней и о городе позаботится боярский совет.

– Не так принято в Вольнице! – Тут и пират повысил голос, раздул широкие ноздри, как бык. – Тайно или явно, сушей или водой, но Черный Пес придет в столицу!

Хельмо опешил. Так в армию еще не нанимались. На сердце все больше темнело: да что за… что? Не велела ли ему чего Имшин, еще до того как решила сигануть с крыши? Не попросила ли: «Убей царя, отомсти»? Он даже испугался собственных домыслов: а не покусал ли его ночью Янгред, всюду видящий подвох? Но неожиданно он же и вмешался – только сказал совсем не то, чего можно было ожидать. Принял знакомый высокомерно-королевский вид, осклабился, спросил резко, бесцеремонно:

– Неужели настолько любишь ее? Ты хоть уверен, что возможна взаимность?

Он явно рассчитывал сшибить с пирата спесь, бил в лоб. Хельмо открыл рот, да так и замер: что, как?.. Какая любовь? Тут же спохватился: можно и подобное предположить. И детей она ему доверила, и оборону, и, похоже, он подсунул Хайрангу отравленные фрукты… Многовато для верной службы, если ты не вышколенный стрелец, а разбойник с большого моря. Конечно, вряд ли Имшин решилась на блуд до того, как похоронила мужа, но могла потом, овдовев, искать опору. В нее влюблялись часто. Многим хватало одной встречи, взгляда, улыбки, танца. Лет пять назад и Хельмо не смог бы с уверенностью ответить, ровно ли дышит к этой иноземной красавице. Кстати, Янгред, похоже, и это почуял, не зря дразнился. Вот же бес…

– Прекрати, – одернул он опасливо, но Черный Пес зыркнул на Янгреда лишь мельком, как на беспробудного дурня. Не было похоже, что его оборону так легко пробить.

– В языке морского народа нет слова «любить». Вырезали триста лет назад, когда умерли Чертополох и Крапива. И не быть ему там еще сто лет.

– Но ты выучил ее язык, – настаивал Янгред.

– Есть «спасать», «быть рядом» и «не предавать», – равнодушно закончил Черный Пес и вперился в Хельмо. – Ну. Возьми Черного Пса. Вдобавок к прочему… – Он приподнял левую руку. Мизинец и безымянный палец отсутствовали. – Людоеды. Выпустить бы кишки парочке. И поживиться лунным добром.

– Это уже больше похоже на правду, – вздохнул Янгред, но глядел он мрачнее тучи.

Они отошли и переговорили. Все еще сомневаясь, вернулись. Пират стоял там же, в той же позе, как истукан, и лениво наблюдал за порхающими в траве бабочками. А вот его ватага подошла поближе, оскалилась, засверкала глазами, мускулами на полуголых телах и оружием. Похоже, показывала удаль. Янгред вздохнул. Он явно прикидывал, какое обмундирование налезет на самого здоровенного, размером с трех обычных мужиков, матроса.

– А твой корабль? – спросил у пирата Хельмо. – Поход немало займет, тебя могут и убить. Кто его дальше поведет-то?

Черный Пес безмятежно усмехнулся.

– Сын пока. Пора на ноги крепче встать, давно пора. А дальше… – он огладил бороду, – не загадывай, юный командир. Похороните труп Черного Пса – так похороните. Или же Черный Пес похоронит ваши. Ну, возьмете?

Мимо медвежьей рысцой пробежал Бум – тащил кому-то сапоги. Янгред проводил его глазами и буркнул:

– Мне казалось, нам и одного пса многовато…

Но Хельмо все-таки дал добро, подумав: убить всегда успеют. Вообще ведь морской народ не жаловал никогда Осфолат, где пиратов вешали почем зря. А так… зоркие глаза, сильные руки, цепкая память. Почему нет? Привел он три десятка человек – шелковых и своих, с неплохим вооружением. Все наперебой заявляли, что воодушевились речами Хельмо, но Янгред не сомневался: воодушевились лихие люди, скорее, местью королевне, шансом получить какую-нибудь награду и возможностью избежать позорного изгнания. И все же скрепя сердце он согласился: даже такой силой – вороватой, зато выносливой и неглупой – не стоило пренебрегать. Армия Самозванки превышала численностью Второе ополчение. Каждый человек мог на что-то повлиять.

– Так что ты хочешь, чтобы он сделал? – спросил Хельмо, смотря на Янгреда снизу вверх. Тот немного наклонился, понизил голос и спросил:

– Помнишь, что пираты умеют строить подводные лодки?..

План, который они в итоге додумали, был сложным, задействовал сразу три группы войск – зато, к счастью, хоть на пиратах не замыкался. Сочетал и диверсию, и прорыв, и штурм. Хельмо в который раз оценил размах их общего сумасбродства, нервно усмехнулся и, когда Янгред, опять усевшийся рядом, потянулся за флягой вина, уточнил:

– Ты же понимаешь, что даже одна неудача все испортит?

– Понимаю, – кивнул Янгред. – Зато если все получится, они точно оставят реку. Решат, что мы располагаем слишком грозным оружием. Подстережем их везде.

– Но это не так, – возразил Хельмо со вздохом. Янгред парировал невозмутимо:

– А Самозванка – не дочь царя. Если разобраться… в этой войне победит тот, кто пересамозванничивает других, нет? И мы здесь тоже – самозванцы.

– Отвратительно звучит, – буркнул Хельмо, отнял флягу и тоже сделал глоток. Вспомнилось: а ведь Имшин говорила подобное, объясняя нежелание впускать огненных. – Но ты прав. Рискнем. Просто больно много их тут сгрудилось. И эти людоеды…

– Кого отрядим во вторую группу? – уточнил Янгред. – Нужны командиры со стальными нервами, которых все точно послушаются.

– Хайранга для начала, – вздохнул Хельмо. – Обучением все это время занимался он. И никто лучше не объяснит, что делать там, когда клин попрет…

Штурмуя Тарвану сегодня, они позволили Хайрангу и его частям отдохнуть. Это тоже была ошибка. Веди пехоту он, она вряд ли бы побежала вот так сразу: против воздушных атак у армии уже имелась проверенная тактика. Просто пока слаженности не хватало.

Янгред не изменился в лице, но ответ его был предсказуем:

– Хорошо. Но я пойду с ним. И, надеюсь, скоро мы уже сможем доверять такие вещи чисто твоим. Смешанные боевые фигуры – всегда некоторый риск, сам понимаешь.

Речь шла о «черепахе» – приеме, которому огненные раз за разом учили острарцев. Он был обманным: пехота привлекала гнездорнцев, двигаясь словно бы вразброд. Едва враг показывался в небе, – молниеносно выстраивалась определенной фигурой, а к моменту, как крылатые лучники пускали первые стрелы, – наглухо смыкала щиты. Дальше – в короткой паузе – щиты слегка размыкались, и вкрапленные в построение мушкетеры открывали ответную стрельбу. Железнокрылые не носили шлемов, поэтому бить нужно было метко, прямиком в головы или на худой конец по крыльям, ну а когда на тетиве оказывались новые стрелы, – опять прятаться за «панцирем» товарищей. Работало отлично, должно было помочь и против копий: не одно поломается о прочный металл. Проблема была в одном: мало у каких соединений «черепаха» пока получалась идеально. Иногда оставались бреши, иногда ряды отставали, а иногда просто терялись. Сегодня вот пехота побежала. Да, дождь, вымочивший порох, многое испортил, но прежде всего Хельмо действительно не мог ручаться за выдержку своих. Устоять, когда на тебя мчит орава чудищ, разве просто? Особенно для вчерашнего мирного народа? Ладно стрельцы и дружинники, но крестьяне, боярские дети, купцы?

– Возьмите третьим Бурго, – пряча досаду, сдержанно предложил он. – Его части учатся быстрее всех. Я понимаю, для вас это все равно недостаточно быстро, но…

– Нормально, – мирно уверил Янгред. Похоже, сжалился. – Отлично. Проверим его на прочность.

Хельмо мысленно взмолился, чтобы приятель детства выдержал проверку. Не только выжил, но и не ударил лицом в грязь. Сам расклад – какие хорошие командующие у огненных и насколько слаб его собственный офицерский состав – был одной из главных бед армии. Под Инадой, формируя отряды и назначая воевод, Хельмо почти отчаялся. Командиров не хватало даже на низшем уровне. Каким же облегчением становилось появление заранее укомплектованных соединений, но их было куда меньше, чем разрозненных добровольцев, которых, как коз, нужно было сгонять в более-менее боеспособные стада. Даже Янгред изумлялся: «Что никто командовать-то не хочет, а?» У него наоборот, люди, чтобы получить хоть горстку подчиненных, лезли друг у друга по головам. Кто-то готов был даже командовать союзниками, но этого и Янгред, и Хельмо пока опасались. Одно дело – смешанный блок для быстрой атаки, другое – постоянные формирования. Поэтому, когда оказалось, что у Бурго дела спорятся, Хельмо слегка воспрянул. Значит, и прочие подучатся. Вот только…

– Слушай, а ты точно должен с ними… – начал Хельмо, но замолчал под выразительным взглядом.

Да, а как же? Янгред продолжал присматривать за своим Лисенком, пусть тот и не нуждался в присмотре. Видимо, сама мысль отвечать перед бывшей женой за гибель любимого друга вселяла в него ужас. Хельмо понимал это, но предпочел бы видеть Янгреда как обычно, с конницей: ей предстояли штурм и огнестрельная поддержка. Но что делать?

– Штурм тогда возглавлю я? – предложил он.

– С Инельхалль, хорошо? – уточнил Янгред. – Она тут недавно шипела, что мы слишком их бережем и что с такими «подвигами» у девочек будет меньше прав на землю.

Хельмо закусил губу. Против Инельхалль лично он ничего не имел, с «девочками» ладил, но сами разговоры в духе «Я совершу больший подвиг, чтобы потом требовать у королей надел побольше» раз за разом били его наотмашь. Нет, он понимал: их с Янгредом внезапная близость, дружелюбие в армии, интерес иноземцев к чужому краю – все искреннее, но… у всех у них есть и прозрачный шкурный интерес. Шкурный интерес записан в договорах. О нем естественно говорить и думать. Но порой Хельмо охватывал страх. Точно все, что он с таким трудом выстроил, все, к чему успел прикипеть, может рухнуть в один миг, от глупой ошибки или даже слова. Он с усилием улыбнулся:

– Возьмем и девочек, разумеется. Пару дюжин, на фланги. Они хорошо стреляют, и их ничем не напугать. Удержат разбег, если вдруг что.

Янгред просиял. Хельмо, вздохнув снова, завернулся в одеяло по самый нос. Он уже не мерз, но тело начинало ломить. Прикидываться бодрым он больше не мог.

– Ну что за кручина? – Услышал он над ухом, но не ответил. – Эй…

Голова не хотела держаться, мысли в ней роились темные. Ему еще и приснился сегодня Грайно – и в обстоятельствах диких. Сплевывая черную жижу и ряску вперемешку с кровью, он вылезал из болотной топи, падал полумертвый на тонкий наст, и над ним нависала огромная фигура. Хватала, взмывала в воздух, бил по ушам стальной шелест крыльев… бесы. Откуда это? Сроду при Вайго не было в Остраре людоедов, он самолично отвадил их, разбив в паре граничных боев и подписав многолетний мир.

– Все в порядке, тоска просто берет. – Он очнулся, поспешил соврать. Янгред подмигнул, и на сердце привычно потеплело.

– Надеюсь, что так, а тоску, думаю, развеешь, как увидишь больше своих. Надоели тебе небось наши рожи.

Хельмо кивнул, тут же уточнив: «Не надоели, но правда же станет попроще». Подкреплений из западных городов он очень ждал. Лада, Ринара, Басилия – целая россыпь их посулила помощь, еще когда он шел в Инаду. Готовые соединения обещали, с командирами! Некоторые уже прислали депеши, мол, собрались, обмундировались, скоро придем. Некоторые молчали, и оставалось надеяться, что там не случилось бед. Связи между городами в Смуту порушились: мало какие начальники писали друг другу, мало кто из народа покидал безопасные стены. Все боялись найти соседа либо мертвым, либо предателем. А Первого ополчения на западе уже не было, не от кого было получить донесения. Да и не покидало Хельмо неприятное ощущение, что старшие воеводы не особенно воспринимают его всерьез и, вслед за дядей, злятся, что он медлит. Задаются вопросом: как вообще ему доверили такую кампанию? От этого вопроса он не избавился и сам.

– Просто я… словно и есть главный самозванец, – все же сказал он. Янгред скептично скривил губы, но тут же, даже ни о чем не спрашивая, расплылся в улыбке.

– Правда? Тогда мы точно победим.

Он снова встал, потянулся привычным звериным движением. Влажные волосы его сейчас вились сильнее, глаза блестели, он выглядел великолепно, несмотря на грязь и кровь, застывшую кое-где на лице и руках. Похоже, ему не терпелось начать готовить план – например, пойти обсудить все с командующими. Хельмо опять завидовал этой удали.

– Тебе пиратов и Бурго. Мне остальное, – распорядился он, энергично потер ладони и, приосанившись, первым выскользнул из шатра под ленивую морось.

Хельмо только слабо улыбнулся ему вслед. Эта уверенность неумолимо заражала. И интересно… как выглядит настоящая подводная лодка? Откуда пираты такому научились?

Это любопытство уже совсем мешало ему тревожиться.

* * *

Три корабля стояли все так же нагло, это поражало. Только ширина реки меж Ирвиной и Тарваной помешала вчера поддаться соблазну и хоть попробовать потопить их. Янгред знал: Хельмо тоже этого хотел, его злил один вид реющих на мачтах знамен с месяцем, целующим солнце. Имперских знамен, вселявших в него омерзение и страх. Но он боялся еще другого: что людоеды тут же прилетят напомнить о себе. Все же не так давно они бежали, и набилась их в Тарвану целая орда. Не хватит, чтобы вернуть позиции, но хватит, чтобы устроить армии пару веселых дней, а силы лучше не растрачивать, паля по сумасшедшим воробьям. И так в каждом освобожденном городе на реке пришлось оставить по небольшому гарнизону, где-то и усилить пушками.

Корабли, по словам разведчиков, еще на той неделе нагрузили ценностями: оружием, провиантом, самоцветами. Если бы не Второе ополчение, грузы уже спокойно шли бы вниз по течению, к другим лунным. Но теперь, понимая, что путь закрыт, засевшие в Тарване просто оставили все как есть. Корабли даже не охранялись, в жемчужной утренней дымке напоминали три сонных скелета.

Янгред нервничал, как ни старался не подать виду ни вчера, ни сегодня. Сейчас, изнывая в ожидании на колокольном маяке, он проклинал все на свете. Штурм Инады был детским лепетом в сравнении с тем, что предстояло. Казалось бы, проще простого: пираты на подводной лодке подорвут корабли, тихонько отойдут и, выбравшись на другом участке берега, углубятся в город. Одеты они будут как лунные – трупов, которые для этой цели обобрали, нашлось довольно, – и, если у кого-то получится влезть на укрепления, потихоньку испортить орудия, снять пару дозоров, будет вообще отлично. Даже если нет, они посеют суету изнутри, а дальше дело за малым: подойти к воротам, «черепахой» отбить атаку людоедов и, рассеяв их, пустить конницу на штурм. Ворота куда проще, чем в Инаде, не древние и не священные, щадить их не просили: лучше потом починят. Так что любимое «круши-ломай», полный карт-бланш! Но как же… как тревожно, что столько значимых людей будет там сразу: и Хайранг, и Инельхалль, и Хельмо. А прикрывает их чудной сброд.

Пока план готовился, Янгред и так наслушался, что Хайранг и некоторые другие офицеры о нем думают. Поддержали, но с сомнением и не впервые намекнули, как относятся к сомнительным чужакам. Возмущение было понятным: Черный Пес и команда вели себя в помине не как острарцы. Никакого тебе восхищения, никаких просьб о советах – сплошь шутки-прибаутки, например в первые же дни рыцарям подарили прозвище «железные морды». У самого Черного Пса было любимой забавой подойти к Хайрангу, бесцеремонно протереть броню на его животе да и начать перед ней расчесывать бороду. И все бы ничего, но иным солдатам – особенно девушкам! – компания нравилась. Они любили все необыкновенное, и с ними пираты держались чрезвычайно предупредительно. Несли разведданные вперед всех, в мирные часы угощали крепким бочковым напитком, который везли в обозе. Что скажешь… сам Янгред поскрипывал зубами, когда Инельхалль на очередном совете нахваливала Черного Пса или Улука – его чернокожего помощника. Но и повода приструнить не было: пираты помогали на совесть. Приказы исполняли, дрались свирепо, и, кстати, их-то ничего не могло обратить в бегство. Были у них и хитрости, например особая водонепроницаемая взрывчатка – на ней строилась часть плана. Офицеры, конечно, волновались. Их Янгред с грехом пополам успокоил. А вот себя только растравил.

Спешные шаги по ступенькам сопровождал лязг; услышав его, Янгред опустил зоркоглаз и развернулся. Хайранг стоял на краю площадки, напряженный, но глаза поблескивали возбуждением – тем, какое Янгред в последний раз, кажется, видел в детстве. Да, такой блеск появлялся, когда они что-нибудь задумывали – например, влезть в кратер вулкана или тайно пробраться через стену на острарскую территорию, искупаться в настоящем озере. Новый, угнетающе серьезный Хайранг так уже не глядел.

– Нырнули, – коротко сообщил он. – Хельмо и конники собираются, мы с Бурго тоже части сформировали. Твоя – середина. Пора.

– Как это было? – не удержался и все же спросил Янгред, уже идя за ним к винтовой лестнице. Воющий на маяке ветер не хотел отпускать, трепал волосы. – Ну, лодка…

Хайранг, первым ныряя обратно в полумрак и повыше поднимая фонарь, неопределенно мотнул аккуратной прической. Старался говорить равнодушно, но не получалось. Вон, даже «ты» опять пробилось, и больно он частил:

– Большая деревянная рыбина, обтянутая промасленной кожей! Из нее торчат весла, проворачиваются в таких, знаешь, круглых уключинах, тоже обтянутых кожей, чтобы поменьше проникало воды. – Хайранг все-таки обернулся и глянул на Янгреда почти укоризненно. – Поверить не могу, что и ты в такую залезал и выжил, это же дикость. Никуда они не доплывут, в лучшем случае потонут, в худшем задохнутся.

Захотелось предложить спор, опять же, как в детстве. А ставкой сделать… ну хотя бы: «Выиграю – не будешь больше никогда мне выкать». Но Янгред сдержался. Он не любил заклады, в которых противник обречен еще до того, как забьются.

– Видел там большое такое корыто с серым порошком? – Хайранг поскользнулся на лестнице, Янгред поймал его и не дал выронить фонарь. – Ну так вот, это не балласт. Это пранна, такая необычная рыхлая руда с пиратских островов. Ее жгут, и испарения обновляют воздух даже в закрытом помещении, куда он не поступает извне[7].

– Да не может быть! – Хайранг пошел вперед быстрее. Даже в его спине читался скепсис. – Звучит очень сложно. А они…

– Неотесанные бродяги, – Янгред тоже прибавил шагу. Криво усмехнулся. – Не забывай, это потомки легендарной цивилизации. Они не стали строить свое королевство, но с жителями Цветочных земель они одной крови. И, похоже, сохранили даже больше секретов…

– Иными словами, ты окончательно на стороне Хельмо в их вопросе, – вдруг прервал Хайранг. Он говорил ровно, но больше не оглядывался. – Что ж. Ожидаемо. Знаешь, меня даже радует, что у тебя наконец появился хоть кто-то.

– Хоть кто-то что? – Янгред удержал его, уже тронувшего ручку двери, за плечо, возможно, даже грубо – и поспешил ослабить хватку. Только склоки не хватало. «Хоть какой-то друг вместо меня», – не сомневался он. Но Хайранг сказал еще хлеще, причем таким тоном, будто констатировал очевидное:

– Хоть кто-то, с кем ты считаешься.

– Я… – начал Янгред, даже немного опешив, но Хайранг уже освободился, распахнул дверь, и свет ударил в глаза. – Слушай, Лисенок, я вообще-то стараюсь считаться со всеми.

Тот все же обернулся и улыбнулся вполне мирно. Обезоруживающе. Мягко.

– Обижаешься? – Как и нередко с ним, Янгред сразу почувствовал себя глупо. – Нет, я ничего не имею в виду. Повторю, мне тоже очень нравится Хельмо. И ваши слаженные действия меня полностью устраивают. – Он помедлил, потер тонкую переносицу, словно колеблясь. – Пусть и выглядит все порой так, будто у вас какой-то сговор…

– Сговор?.. – Янгред резко остановился, но Хайранг ничего не успел добавить.

– Други! – Навстречу из комендантской выскочил Бурго – белокурый, низенький, круглощекий командующий, с которым Янгред познакомился еще под Инадой. На бегу он что-то дожевывал. Хайранг слабо рассмеялся и поправил:

– Друзья, мой друг.

Бурго, будучи очень любознательным, вовсю учил огненный язык, козырял словечками, где мог, но пока путался в окончаниях и приставках. Он энергично закивал, проглатывая то, что уплетал, и отряхиваясь от крошек.

– Пехота готова, я даже отработал сомкновение…

– Смыкание. Ну или хотя бы смычку.

– …щитов.

– Отлично, – одобрил Янгред и хотел все же закончить с Лисенком, но тот уже отошел к солдатам, ждавшим в стороне, и принялся оценивать состояние их брони. – Да… отлично.

– Хельмо сказал, вы на нас просчитываете. – Бурго пригладил волосы. – Будем стараться. А то он меня зажалует куда или сиднем тут бросит… суровый он!

«Вовсе нет», – чуть не возразил Янгред, но смолчал. Хельмо держался со своими людьми все же иначе, чем с ним, спуску не давал. Мог и застращать накануне.

– Не дам тебя в гарнизон, не волнуйся, на столицу пойдешь, – все же сказал он, и именно тут Лисенок, проклятье, обернулся. Услышал? – Точнее… Хельмо не даст, поверь.

Бурго широко заулыбался, вынул из кафтана печенье с клюквенной сердцевинкой – явно не первое – и предложил Янгреду. Тот, чувствуя внимательный взгляд знакомых глаз, торопливо отказался, на улыбку ответил, но как-то еще более муторно – так в Остраре говорили, муторно?.. – стало на душе.

Ему даже понравилось бы, если бы Лисенок ревновал, вот только он не ревновал. Он настораживался, и, похоже, не он один. Вспоминая бесконечные интриги при дворе Трех Королей, такое можно было понять. Если кто-то сильный дружит с кем-то тоже сильным – дружат они, скорее всего, против третьего. Есть резон. Но с Хельмо было иначе, Янгред почувствовал это в первые дни и укрепился позже. Укреплялся раз за разом, когда они шли в бой. Считали погибших, ободряли раненых и друг друга. Улыбались людям. Сидели у огня, рассказывали истории о своих народах, делили шатер, будто делали так всю жизнь. Со временем все, конечно, кончится, так или иначе, но сейчас… сейчас было странным даже думать об этом. Да что там, их и народ прозвал «царевич да королевич», в одном из городов даже героическую песнь успели сложить. Это Янгред тоже понимал: в темное время, когда вокруг сплошь шакалы, так ведь хочется иметь эту простую возможность о ком-то сказать: «мой командир», «мой король», «моя опора», «моя надежда». Хельмо не нравился «царевич», а Янгред к политике Острары и вовсе не имел отношения. Но время, когда народ прозреет, тоже придет позже. Разве нет?

Янгред продолжал думать об этом все время, пока они покидали Ирвину. Думал, когда уже вдали от города пехота и конница соединились. Думал, переходя брод и пристально следя, чтобы никто не споткнулся, не увяз. Не торопились, ни здесь, ни дальше – когда выстроились и тронулись в путь меж водой и отдаленным, темнеющим зеленой полоской лесом. Пиратам требовалось время, чтобы подплыть к днищам кораблей, выпростать руки в специальном отсеке лодки, открепить от борта ящики с взрывчаткой, примостить на обшивке… Представляя все это, Янгред поклялся: справится Пес – будет ему доверие. Еще уплыть нужно до того, как перетрутся в ящиках нагретые фитили, заискрят и смесь взорвется…

С усилием отвлекаясь, Янгред глянул через плечо на людей. Они шли, как пока и требовалось, – якобы вразброд, но стараясь не шуметь. Разведчики не нашли впереди засад. Не удивительно: лунных трепали несколько дней подряд, ночная атака провалилась, но все же им требовался какой-никакой отдых, а главное, они не сомневались, что врагу тоже.

– Плотнее, – все же велел Янгред, и приказ разнесли.

Берега в этом месте были ровные и зеленые, остро пахло цветами. Еще пока строились, глаз упорно цеплялся за них – за ромашки, колокольчики и клевер, розовые пятнышки полевых гвоздик и серые сережки кукушкиных слезок. Даже тяжелый щит, который Янгред обычно не носил и который здорово оттягивал руку, не мешал проваливаться в это пестрое море, думать о том, что оно нравится ему куда больше всех настоящих морей. Кто узнает, даже из своих, а из острарцев тем более, – засмеет. Янгред уже понял: здесь мало принято обращать внимание на природу. Цветы топчут, птиц не слушают, на охоты ездят не только за пропитанием, но и забавы ради. Даже Хельмо такой, лишь на людей тепла хватает. Янгред обернулся, но, конечно, не нашел его среди конников. Скорее всего, ехал с Инельхалль, возглавлявшей один из «девичьих» флангов, советовался по тактике.

– Не растягиваться! – велел Янгред громче и махнул всадникам: и вас касается.

Дорога была широкая, хорошая, солнце подсушило грязь. Но зевать не стоило: до грязно-белых городских стен оставалось всего ничего, еще чуть-чуть – и покажутся.

– Бум, бум, бабах! – возбужденно раздалось у уха, и он едва не подскочил: рядом радостно скалился черный как уголек разведчик, совсем еще мальчишка, бывший юнга. С языком, что солнечным, что огненным, у него было скверно, поэтому, чтобы Янгред точно понял, маленький нуц округлил глаза и всплеснул руками.

– Корабли взорвались, – избыточно пояснил Хайранг. Он успел оказаться рядом, обернулся, скомандовал: – СТОЙ.

Несмотря на тихий голос, приказ разнесли и исполнили еще быстрее, люди совсем немного продвинулись по инерции. Лисенок посмотрел на Янгреда и опять умчался на фланг, велев Бурго тоже проверять построения. Маленький нуц с интересом пялился на Янгреда желтыми глазами-самоцветами. Тот подумал, подумал и попросил:

– Возвращайся-ка. Прибьют тебя еще…

Нуц кивнул и исчез. Провожая юркую фигурку взглядом, Янгред случайно нашел Хельмо – тот снова был в центре первой шеренги, перестраивал ее. Заметил. Улыбаясь, махнул, и Янгред попытался сделать то же, но почему-то рукой, на которой крепился сейчас щит. Дал себе по лбу. Хельмо усмехнулся и выпустил его из виду, ловко развернув инрога и нырнув в ближний ряд. Суматохе в порту тоже требовалось время, чтобы разгореться, пиратам – время, чтобы рассыпаться и провернуть хоть парочку диверсий. Казалось, можно и передохнуть. Янгред предпочел не бездельничать: проверил ближних солдат, перекинулся парой слов с мушкетерами, даже начал распекать одного за промятый на боку доспех. Нужно же было отвлечься.

– Успеешь тут к кузнецу, когда то атака, то оборона, – ворчал юноша, совсем желторотый, с волосами, собранными в забавный высокий хвост.

– Так запасные части у тебя есть или отдал какому товарищу?

– А это отцовские, я в большие бои только в них…

Хвост тут же захотелось оторвать.

– Чтоб точно не дожить до дня, когда сможешь передать их сыну?

– Счастливые они!

Хельмо, таскавший с собой отцовскую чашу и палаш наставника, наверное, бы понял. Янгред только в который раз ткнул вмятину пальцем и начал:

– В общем, если в таком виде попадешься командиру Хайрангу, он точно…

В отдалении кто-то завизжал, и юноша как подстреленный схватился за оружие. Янгред тоже вскинулся, легко узнав голосок: врезалось в память «Бум, бабах!». Но найти юнгу он не успел.

Первые крылатые фигуры упали из-за боковых деревьев в мгновение, воздух заполнили рубленое гарканье и шелест крыльев. Замелькали медные пластины. Пехота, слава богам, среагировала правильно: сразу сгруппировалась, только не поняла очевидного…

– Сомкнуть щиты! – крикнули почти хором Хайранг и Бурго с разных флангов.

Они-то поняли, но сделать ничего не могли.

Железнокрылые атаковали не их, а конницу – старой как мир, бесполезной в лобовом бою, но довольно эффективной для засад тактикой. Стремительно пикируя, они вышибали людей из седел, нарушали строй, пугали коней. Солдаты падали один за другим, и Янгред за секунду, прежде чем тоже велел смыкаться, согнулся и поднял щит, не успел понять, сколько там, в небе, людоедов. Зато увидел: одна тварь рванула прямо на Хельмо, пытавшегося удержать своих от паники. Обрушилась всей тушей. И сшибла наземь, Илги под ноги.

В полумраке «панциря» Янгред замер так же, как все, – обездвиженный, задыхающийся и понимающий: каждая секунда драгоценна, а тратиться бессмысленно. Сзади грохотало: конница явно отстреливалась, но за свистом пуль слышались заполошенное ржание и стук падающих тел. Чужие, свои? Еще один звук терзал слух: чавкающий хруст, будто огромная собака рвет мясо с кости… Не собака. Янгред облизнул губы и принял два решения. Шепотки, общее напряжение, рявканье младших офицеров: «Стой, стой», «Не поможем!», «Держать строй!» не должны были больше сбивать его. Он прочистил горло и, перекрикивая всех, скомандовал:

– Мушкетеры, разворот! Щиты влево! Бой!

Он догадывался: слаженности не будет. И приказ, хоть и полетел, но, казалось, медленно, и сомнение он прочел сразу в нескольких взглядах людей, стоявших ближе… но вот железная тьма над головой дрогнула, сдвинулась. Стоявшие в шахматном порядке мушкетеры развернулись, вскидывая оружие, – и воздух снова заполнила пальба. Железнокрылые – их кружило в небе двести, не меньше – начали падать. Спустя несколько секунд мушкетерам ответила стрельба с земли: коннице хватило времени перезарядить пистолеты, кто-то из острарцев даже успел влезть на лошадей. Привстав, Янгред тщетно поискал Хельмо, но зацепил взглядом только мечущегося Илги. Стиснул зубы и, скомандовав: «Сомкнуть щиты!», пригнулся вновь. Защелкали затворы: мушкетеры тоже торопливо перезаряжали оружие, готовясь прикрывать товарищей снова. У юноши с хвостиком тряслись руки.

За короткую атаку Янгред понял главное: здесь не весь гарнизон. Пара отрядов, скорее всего, пролетела дальними лесами, чтобы не попасться разведчикам, – и подрезала дорогу наудачу. Что ж, удача опять улыбнулась врагу, не могла же улыбаться союзникам вечно. А спереди, со стороны города, уже слышался новый шум – топот. Не конский, людской. Ну, значит, и второе решение, дикое, было верным. Янгред рвано вздохнул. Больше всего хотелось отмежеваться от черепахи, как-то обойти ее, ринуться на помощь коннице – к Хельмо и Инельхалль, которая вроде держалась в седле, хотя вокруг нее вертелись трое. Нет: нельзя бросать своих на таком маневре. Довериться вернее, и он, и она не так нуждаются в помощи. Зато эти люди, среди которых много острарских ратников, едва-едва «черепаху» освоивших…

Отдать приказ Янгред не успел: до него донесли чужой, с острарской стороны:

– Впере-ед! Черепахой – на город!

Видно, от Бурго. Янгред ухмыльнулся, не в силах скрыть удивление. Вместе они, что ли, спятили? И повторил эхо своей отчаянной мысли:

– Вперед, щиты – не размыкать!

Фланги медлили, мушкетер с хвостиком испуганно и возмущенно уставился ему прямо в глаза. Лицо было бледным, побелели даже веснушки.

– Как же вперед, тут наших раздира…

– Тихо! – рявкнул Янгред, а когда слова пошли дальше, сухо пояснил: – Тому, что осталось от конницы, нужно пространство для маневров, или они затопчут нас. А если ты не слышишь, впереди лунная пехота. – Вокруг началось движение, подхватившее, подтолкнувшее и вдруг притупившее тревогу, превратившее тело в послушный механизм. – ШЕВЕЛИСЬ! ЗА МНОЙ!

«Черепахой» не бегают, это знали все. Даже с быстрым строевым было сложно: собьешься – собьешь всех, упадешь – затопчут. Но они пошли, почти вслепую, а когда о щиты загремели первые выстрелы, – побежали. Быстрее, быстрее… Многие еще и завопили. Сначала острарские. Потом и свои, дико и надсадно, едва ли не истошнее людоедов. Что-то древнее, злое, гортанное. Янгред, наоборот, сжимал зубы, но несся тоже, крепко держа щит, несся в одном темпе с правым и левым, задними и боковыми, несся, уже почти не ощущая огромной металлической бандуры в руке и не осознавая, что вот-вот она…

Что-то хрястнуло, кто-то вскрикнул. Охнул, упал в ноги, окрашивая дорогу кровью. Первые щиты «панциря» глухо вбились в мягкое. Лунную пехоту, видимо, предупредили о приближающихся отрядах, но опять настроили на легкую победу, пообещали, что противник будет испуган и дезориентирован. Доспехи на гарнизоне были, но ничего даже отдаленно похожего на щиты, ничего вообще, чем можно было бы удержать слаженно прущую стальную массу, не способную и не желающую остановиться. В основном, лунные просто падали. Топтать их было тошно, хруст костей и стоны оглушали, но стоило представлять, как крылатая тварь пожирает Хельмо или эриго, – и ярость толкала дальше. Наполняла Янгреда остервенелой силой, как и других. Да и щит не позволял видеть полных ужаса глаз тех, кого металл сбивал с ног.

Ворота лунные заперли. Но когда первые ряды смяли уже почти весь чужой строй, створки вдруг просто содрогнулись, подскочили и взорвались. Из облака дыма в проеме показался ухмыляющийся в два ряда желтых зубов и в четыре серебряных клыка Черный Пес в форме осфолатского офицера, но, завидев, что на него летит, порастерял спесь, замахал на кого-то руками и сам шарахнулся вбок. За торжественным входом… влетом «черепахи» в Тарвану он разумно наблюдал, забравшись по балкам на высившуюся в углу двора пожарную башню. Только когда оказалось, что сражаться почти не с кем, даже мушкетеры остались не у дел, Янгред очнулся и услышал с флангов приказ размыкаться. Строй медленно, точно нехотя распался. Люди сами ошалели от того, что сделали, многие смотрели на товарищей и вокруг так, будто не понимали, где находятся. Не желая терять этот настрой, Янгред громко велел:

– По мушкетеру на четверку! Рассыпаемся!

Сам же он собирался вернуться и выяснить…

– Огненный, пшли! – Знакомый картавый акцент резанул слух. Черный Пес уже сновал рядом, пока солдаты, заново группируясь, разбегались по улицам. – Пшли, пшли, Думу взяли, там целый выводок жирных гусей, офицерских и крылатых!

– Его веди. – Янгред махнул на Хайранга, не успевшего ни к кому присоединиться. Он, стоя у ворот и прикрываясь щитом, наблюдал, как арьергардные солдаты расправляются с несмятыми остатками лунного гарнизона. – Я…

– Пшли, пшли! – Черный Пес потянул его настойчивее, ощерился с вызовом. – Черного Пса не Лис не жалует, а Зверь, Зверя и поведем…

Много причуд было в его речи: отсутствие солидной части местоимений, ненужные сокращения, третье лицо… Янгред встряхнулся, рассеянно оглядел свой красный от крови щит и выругался. Он понимал: если Думу правда успели взять, это даже не выполнение, а перевыполнение приказа, но выдать похвалу пока не мог, другим была забита голова.

– Что ты доказать-то хочешь? И с чего взял, будто я тебя… – он махнул рукой, покосился на Хайранга и припечатал: – И не хочу расстраивать, но Лис не любит тебя куда больше, чем я…

Пират только отмахнулся и деловито пошел вперед. Янгреду все же пришлось следовать за ним, мало ли? Благо, Хайранг почувствовал что-то: обернулся, глянул вопросительно, но тут же – понимающе. Успех атаки и ловкость пиратов, видно, смягчили его, да, скорее они, чем лицо Янгреда, которое, как он сам догадывался, выдавало многое. Хайранг пообещал:

– Я дождусь или найду! И доложу, если что.

Он тоже был бледным, почти серым. Вряд ли думал о Хельмо, но наверняка не уходил, потому что поджидал Инельхалль. Янгред кивнул и поспешил за Черным Псом.

Пираты потрудились: не только проникли на пару башен и к воротам, но и распустили часть коней, а главное, ухитрились правда взять Думу. Им помогла взрывчатка: прямой приказ они все же нарушили, подорвав только один корабль – с камнями, которые, по их мнению, потом можно будет выловить. А хлеб, оружие… пригодится же. Так бесхитростно объяснил Черный Пес, указывая Янгреду на дымящиеся руины одного из думских флигелей. На вопрос «А люди там были?» осклабился: «Так, птички». Дальше в здание вломились, охрану перебили и начали разбираться с остальными. Взяли едва ли не в одних подштанниках нескольких офицеров средней руки, переловили их помощников и пяток бояр-перебежчиков. Улук тем временем нашел, где держат пленных. Их освобождением Янгред, собрав группку людей, и занялся, когда вокруг опять закипели бои.

Он бездумно, привычно делал все нужное: строил, командовал, штурмовал. Пока вязали часовых, даже успел расспросить Черного Пса про плавание. Хельмо же захочет узнать. Он и так расстраивался, что необходим в другом месте, что диверсию совершат без него. С какой тоской он наблюдал за строительством лодки! Шансов погрузиться у него уже не было: эти суденышки, пусть довольно маневренные и удобные, были по сути одноразовыми. К концу пребывания на большой глубине – а в Хоре оказалось лиги три – они уже еле держались. Кожа рвалась от давления, весельные отверстия и люк разгерметизировались, да и пространство пропитывалось пранной вонью, похожей на запах трупнины. Эта подлодка и так хорошо послужила, как правило, пираты использовали ее час, не больше, чтобы скрытно куда-то проникнуть. Черный Пес сожалел о ее покореженном остове почти как о живом существе.

– Да не волнуйся, капитан, – пробасил он, как раз когда они в окружении освобожденных пленников, пленниц и просто городских зевак стояли на краю порта. Все рассматривали диковинный механизм, трогали, отрывали потихоньку куски кожи на память. – Жив твой дружок, такие запросто не мрут.

– С чего ты решил… – начал Янгред и опять наткнулся на серебристо-желтую ухмылку. Бороду Черному Псу сегодня подпалили, проредили на целый клок, так что он постоянно теребил место, где прежде красовалась гирлянда серебряных колечек.

– Черный Пес тоже славно видит. – Он, похоже, вернул бесцеремонный вопрос про любовь к Имшин. Покрутил носом. – Да не ершись. Не ершись, хватит. Не предаст Черный Пес армию, сам вон видишь, повязан крепко…

– Давно полюбил ее? – тихо спросил Янгред. Он понимал: не его дело, да и не так чтобы его это волновало. Просто удивлялся. Ему с его отторжением к Имшин вообще сложно было представить мужчину, искренне влюбившегося в нее, а не прельстившегося действительно прекрасным телом.

– В день, когда над мужем убивалась, – тихо ответил пират. – Раньше не смел.

Пробежал по спине холод, не потому даже, что не повторил пират слово «любить». Как он там упоминал? Они отказались от этого глагола на несколько веков из-за той войны? Дикость все-таки… в Цветочных-то королевствах обет нарушали. Там словом «любовь» бросались как могли.

Янгред только и успел кивнуть – зеваки зашумели громче, а на плечо легла рука.

– Жив! – Он развернулся, как-то узнав прикосновение сразу, и правда увидел Хельмо – с перевязанной левой ногой, с разбитыми губами, всего в пыли и лохматого.

– А то! – Хельмо улыбнулся как ни в чем не бывало и как ни в чем не бывало же шагнул навстречу, сгреб в крепкие объятия, выпалил: – Спасибо вам всем!

Насмешкой это явно не было. Хельмо едва не светился, пусть и плохо держался на ногах.

– За что? – растерялся Янгред, помогая ему устоять. За то, что оставили с людоедами? Он нахмурился, осознав, что и затылок у Хельмо весь в крови.

– Я видел, как вы бежали, никогда не слышал о такой тактике. – Хельмо отстранился, глянул ему в лицо. Глаза весело блеснули. – О. Похоже… ты тоже, да?

Неужели так заметно? Янгред засмеялся, хлопнул его по спине, заявил:

– Вовсе нет, я все продумал заранее. Как всегда.

Хельмо сощурился, продолжая улыбаться. Янгред вздохнул и сдался.

– Ла-адно… Бурго молодец. Я его только поддержал. Может, бегать «черепахой» и вправду возможно только с твоими людьми. И справились они отлично.

Хельмо кивнул, его пальцы на плечах Янгреда немного сжались. Было видно, как приятно ему слышать эти слова и как отлегло у него от сердца. Он сказал:

– Внутригородские бои почти кончились. Лунные зря бросили на эту засаду столько людоедов, разобраться с остатками порознь не составило особого труда…

Янгред снова окинул его взглядом, задержался на перевязанной ноге.

– Ты сам-то как? – Картинка – тварь врезается в Хельмо и швыряет его на землю – снова вспыхнула перед глазами. – Честно, думал, тебя…

– Омерзительно. – Хельмо отвел правую руку назад, потер спину, потом затылок. – Дух вышибло, но, к счастью, только на пару мгновений. Знаешь, я едва понял, что он сейчас просто мне зубы в глотку вонзит, сразу взбодрился! – Он нервно засмеялся. На губах сильнее выступила кровь. – А ты говоришь, доспехи! Твои, которых сшибли, все-таки поднимались куда тяжелее, чем мои. И не все успели.

– Зато, как я уже говорил, нас оттуда еще достать… – начал Янгред, но осекся.

Глянул поверх плеча Хельмо – увидел двоих. Хайранг с Инельхалль выходили из-за дымящейся верфи. Чистые от увечий оживленные лица, почти одинаковые доспехи, отчетливое соприкосновение плеч при каждом шаге… Они выглядели впечатляюще, особенно с окровавленными мечами в руках. А главное, они выглядели как половины одного.

– Ты не переживай, – продолжил Хельмо. Янгред собрался и снова посмотрел на него. – Мы с Ледяным Клинком довольно быстро собрали конницу обратно, через полчаса уже присоединились к городским боям. Потери, конечно, есть, но…

– Она не подвела тебя? – спросил Янгред и сам себя одернул. Хельмо удивленно моргнул, но уверил:

– Что ты, нет, конечно. Скорее, я ее, она-то даже с лошади не упала! Носилась там, вопила, чтобы вставали и ловили коней скорее, кстати, спасибо еще раз, мушкетеры-то ваши нас буквально спасли, дали передышку…

– Хорошо. – Потупившись, Янгред улыбнулся. Значит, нет повода злиться на Инельхалль за это… эту идиллию. Понял, что сжимает плечи Хельмо слишком крепко, он спешно опустил руки. – Ну… хочешь на лодку-то глянуть?

…Когда они возвращались в Ирвину – на этот раз спокойно переплывали Хор на двух больших кораблях, лишь немногих всадников пустив по дальнему броду, – народ кричал напутствия. Янгред снова услышал: «Царевич и королевич», впервые задумался о том, что еще мог иметь в виду Хельмо, когда назвал себя главным самозванцем. Почувствовал себя так же. Усмехнулся, но отсалютовал тарванцам и остающейся с ними части солдат. Завтра придут еще. Пленных тут скопилось слишком много, со всей реки, и правильно, сказал Хельмо, будет предложить лунным обмен. Хорошо бы отрядить под это спокойного, грамотного человека с подвешенным языком. Кого-то, кто займется и перепиской, и организацией. «Хайранг?» – предложил Янгред, но Хельмо нахмурился. «С ума сошел? Он нам нужен. Найди кого пониже. У тебя что, никто больше писать не умеет?» Янгред возмутился, заверил, что в его-то стране, в отличие от Острары, писать умеют все, и это он так, пошутил… Но сам разозлился на себя. Пора было как-то отмежеваться. Он обязательно доведет этих двоих до конца похода живыми, для этого не обязательно их разлучать. Хотя иногда и хочется, просто из детского какого-то «Спелись без меня? Так я вам жизни не дам». В итоге они выбрали другого офицера и забыли о разговоре. Кажется.

Сейчас Лисенок с Инельхалль влезли в воронье гнездо и озирали окрестности. Хоть не дурачились: не лобзались пылко, не размахивали руками, делая вид, что летят, не кричали – не такие все же люди, даже в любви. Тихо, плечом к плечу любовались синим полотном, цветущими лугами, домиками, крытыми мшистой черепицей. По берегам Хора правда было красиво, особенно сегодня, когда небо прояснилось, а свежий туман еще только таился в лиловых зарослях иван-чая да за черными стрелками камыша.

– Мне кажется, ты не слишком рад победе. – Хельмо подошел к носу корабля, откуда глядел вперед Янгред, остановился рядом. – Да?

– С чего это? – спросил он, но под внимательным взглядом сдался быстро. – Нет, я рад. Мы завершили важный виток, дальше сможем отдохнуть перед столичными боями…

Хельмо молча ждал. Янгред покачал головой, закусил губу.

– От тебя тоже, оказывается, кое-чего не скроешь. Но правда, нет, ничего такого, за исключением желчи, которая кипит во мне от этого. – Он махнул на «воронье гнездо». Хельмо тут же принял укоризненный вид. – Не осуждай. Я привыкну, уже привыкаю и даже начинаю радоваться. Меня и другое волнует…

– Что? – Хельмо протянул руку. Явно хотел потрепать Янгреда по плечу, но не решился. И, может, поэтому тот пересилил себя. Глубоко втянул прохладный воздух, вгляделся в беспокойные мелкие волны и признался:

– Я… боюсь смерти, Хельмо. Твоей, например. Или их, представь себе. Своей тоже, в меньшей степени, но… Давно, знаешь, по-настоящему не боялся. Под Инадой-то не боялся, хотя это была бы самая бессмысленная гибель из всех возможных. Это странное ощущение. Я не знаю, откуда оно вдруг.

На самом деле он знал. Прекрасно знал. Прежде не боялся, потому что нечего особо было терять. Ни в детстве, когда он чувствовал себя чужим везде, где оказывался. Ни в последние годы при дворе. Ни в начале похода, когда обида на Лисенка и Ледяной Клинок пекла в груди сильнее, чем понимание: нет у него права обижаться, вон они как друг в друга вцепились, и хорошо, что вцепились, надо цепляться там, где всюду смерть. Что-то похожее он чувствовал лишь в боевом братстве Багрового Тюльпана. В юности, когда был там всеми любим, а сам любил Инельхалль. Вот тогда жизни – и чужие, и своя – казались ему бесценными и хрупкими. Но так сентиментальничать сейчас он не мог.

Хельмо выслушал спокойно, ничем не выдав упрека. Хотя Янгред бы понял: он свой дом спасает, думает только о том, как народ и царя уберечь, а ему тут – о страхах. Тот, кому он платит, тот, кого позвали как защитника. Янгред готовился даже выдавить: «Извини, забудь», или свести все к какой шутке, но не успел. Хельмо все же коснулся его плеча и просто сказал:

– Я тоже. Но у нас говорят: не бойся смерти, если хочешь жить.

Янгред слабо усмехнулся. Звучало-то здорово, только пусто.

– Будто от желания все и зависит.

– От того, кто рядом, думаю, тоже. А мы все, – Хельмо глянул на «воронье гнездо», глянул вперед – на ирвинский порт, из которого уже махали оставленные там части, – что-то в бою можем. Не пропадем. Если будем друг за друга держаться. Уговор?

Сговор. Кажется, это сказал Лисенок утром. И, кажется, довольно трусливо сбежал, не пожелав уточнять, что имел в виду. Ну и… пусть. Сговор – значит, сговор.

Янгред улыбнулся и кивнул, перехватывая его кисть и пожимая. В вечернем городе зажглись первые приветственные огоньки.

3. Темная половина

– Ты хотя бы понимаешь, что наделал? Понимаешь, что может теперь быть?..

Стучало в ушах. Тряслись руки. Хинсдро разве что не давился словами, едва стоял на ногах, схватился за сердце. А Тсино все хоть бы хны, талдычил свое:

– Понимаю! Я все-все понимаю. И я сразу, сразу решил, что так сделаю!

– Сразу – это когда, свет мой?.. – Голос упал, охрип. Но и тут не пощадили:

– Да прежде, чем ты меня услал! Так что не надо было!

Не надо… погано захихикали тени по углам и Вайго на парсуне. Мол, поделом тебе, поделом. Твой ребенок сам не против умереть в ближайшее время, не мешай.

Редко Хинсдро наказывал сына, редко даже и хотел наказать. Тсино не знал не то что розги – крика. Конечно, он, как любой мальчишка, проказничал, своевольничал, подражал «братцу» в некоторых глупых забавах. Иногда он заслуживал строгости, но в целом был умницей: знал, где легкие шалости переходят в серьезные проступки; отличал советы и наставления, которые можно пропустить мимо ушей, от тех, которым необходимо незамедлительно, без вопросов последовать. Так Хинсдро думал. Пока стрельцы не привели Тсино к нему в кабинет. Пока не понял, что обоз, на защиту которого он отправил из столицы лучших людей, уезжает в Цветочные земли без престолонаследника. Точнее, скорее всего, стрельцы уже никуда не едут, а в ужасе ищут царевича по округе. Кстати, об округе…

– Когда ты сбежал-то? – Хинсдро выпустил плечо Тсино, отошел и устало потер лоб. – Как?..

Тот шкодливо заулыбался, сверкнул глазами.

– Я умею быть бесшумным и хитрым. Ведь меня учил…

– Да-да, Хельмо, – покорно подтвердил Хинсдро, сдерживая стон. – Наш герой, который все никак к нам не придет. И именно поэтому ты должен – слышишь? – должен был уехать в безопасное место! Так как же ты…

– Когда мы ночевали на полустанке! – сжалился Тсино. – Они там мед пили, а я…

– А часовые что, тоже пили?..

– Нет, но они не такие умные, как ты думаешь.

– Ты, что ли, умнее? – Тут Хинсдро пришлось закашляться, чтобы подавить непрошеный смешок. Все-таки глубоко внутри он немного восхищался. Восхищался тем, насколько Тсино не похож на него. Нравный, скорее в мать и… не только.

Тсино кивнул с забавной, но неколебимой твердостью и скользнул взглядом по кабинету: вдруг что переменилось за минувшие дни? Но все важное – донесения от ополчений, договоры и хроники времен смерти Вайго – Хинсдро спрятал. Он чувствовал неладное в последнее время… неладное здесь, в надежных стенах терема. Более он не оставлял бумаг на чужое обозрение. Перестал, после того как пару недель назад застал над столом Фело́ро – главу посольского приказа, которого отлучил от переговоров с Тремя Королями, чтобы заниматься ими самому. Без умысла, просто подумал: тонкое дело да грязное, они все время клянчат то больше земель, то больше денег. Вроде Фелоро понял, с охотой занялся прочими союзниками, устроил, к примеру, отъезд Тсино… ан нет. Когда Хинсдро поймал его и мягко спросил: «Ты чего здесь?», красивое, обманчиво свежее лицо вытянулось, темные глаза забегали, и Фелоро буркнул: «Да… плохо у тебя тут убирают в последнее время, не видишь? Пылища…» Хинсдро даже поверил бы, Фелоро с младых ногтей помешан был на порядке: чистой посуде, опрятной одежде, вечно мыл руки и переставлял на чужих столах предметы. Даже находясь с Вайго, мог просто взять и начать полировать платком его трон. Но парой дней ранее Фелоро завел, пусть робко, нехороший разговор, мол: «Слушай… не хотел ведь ты править. Может, попробуем договориться да на девчоночку поближе поглядим?» Хинсдро отрезал: «Поглядим, как повесим». А в рассудке заворочалась премерзкая мысль: «А может, первым повесим тебя?» Но Фелоро сразу поджался, пошел на попятную, и мысль померкла. Мало ли… бес попутал, всем сейчас страшно. И все же.

– Ты что же, Тсино… – Хинсдро обернулся, кидая взгляд в окно. Внизу толпились стрельцы, удерживали рвавшийся на двор народ. – И лошадь украл, чтоб доскакать сюда?

Сын тут же заморгал с видом оскорбленной невинности.

– Я оставил за нее свой смарагдовый перстень! Чтобы я, и обокрал кого-то, да еще в такое время? Ты что? Государи не воруют, не обманывают и…

– Вот умница. – Чем-то оцарапала отповедь, захотелось скорее ее прервать. – Хорошо помнишь уроки. Но скажи, что же ты… – Горло перехватило. Стало дурно. Да что такое? – Зачем ты убежал, опасно тут, я…

Не дослушав, сын сделал к нему пару шагов. Хинсдро решил даже, что он напрашивается на ласку, надеясь умерить гнев. Готов был уступить, потрепать по волосам, лишь бы все скорее закончить. Готов был, взяв обещание более не дурить, отправить обратно с еще парой стрельцов… но Тсино не обнял его. Тонкие пальцы жестко, почти до боли стиснули запястья – и дурнота вдруг усилилась. Даже захотелось вырваться, особенно под взглядом, слишком похожим на собственный. «Ты мне тут не балуй, сам решу».

– Это мой город, отец, – отрезал Тсино. – Единственный, с кем я ушел бы, далеко…

Руки были влажными, горячими. Тсино волновался, поблескивали из-под спутавшихся вихров глаза, но голос не дрожал. Хинсдро обреченно вздохнул. Злоба боролась в нем с тоской и недоумением: ну откуда это? Откуда непрошеные сходства с теми, кого давно нет? Отчаянно, хрипло он спросил напрямик:

– Мне что же, надо было посадить Хельмо на цепь во дворе? Чтобы ты слушался?

Глаза Тсино блеснули яростнее.

– Я все равно не уехал бы в Цветочные королевства. Я пошел бы воевать!

– Воевать? – подавился Хинсдро, и его прошил озноб. – Свет мой, ну куда…

– Хельмо было двенадцать! – пылко продолжил Тсино. – Всего двенадцать, когда Грайно впервые взял его в поход на осфолатскую границу! И он сражался! И на разбойников он ходил! И на волков! И…

– И Грайно носился с ним как нянька, чтобы кто-нибудь не снес его голову, – мягко оборвал Хинсдро.

Он-то это прекрасно помнил. Помнил, потому что сам перед каждой вылазкой, побеждая страх и омерзение, хватал лукавого героя за плечо, вглядывался в раскосые глаза и шипел: «Случится с ним что – тебе со мной считаться. А счеты это ко мне, знаешь?» Грайно усмехался, понимая куда больше, чем от него требовалось… но кивал.

– Пойми, – воззвал Хинсдро к сыну, стараясь не думать о том, каким узлом скручивается все в груди. – Всему свое время, навоюешься еще, а ныне лучше поберечься. И… не ставь-ка себя с ними в один ряд. То были подвиги иного толка. И время их ушло.

Он помедлил, закусил губу. Не был уверен, что слова, которые рвутся с языка, честные. Что-то в них самому ему виделось скользкое, но все же, видя недоуменный, недовольный взгляд, он с неохотой пояснил:

– Грайно не защищал дом так, как мы сейчас. Взять ту же Инаду. Те города, походы – это было… как если бы ты пришел к кому-то из боярских детей на двор и отнял игрушку. – Он помедлил, спохватился: – Да, Вайго укреплял границы! Да, понимал необходимость иногда показывать соседям зубы, а не только кормить их на пирах. Некоторые – людоеды, например, – и не понимают иначе, сейчас я это поддерживаю. Но… ты многое видишь иначе, когда приходят на твою землю. И ныне порой, когда я вдумываюсь в наше прошлое, мне кажется, что по сути это все же были царские забавы, Тсино. Лишь забавы. Мы могли бы прожить и без них. Я не зря настаивал, чтобы мы жили без них. Как чуял: все полезет.

То, чем царь пытался заменить украденную свободу. То, чем тешился, чтобы не сидеть на троне. Трон… Он будто, прости господи, зад ему жег, будто это в трон угодила проклятая молния, убившая царевну Гелину. Гелина! Хинсдро опять ее вспомнил. Златокудрая, высокая и фигуристая, с плечами слишком широкими и голосом слишком басистым, но во всем остальном – чудеснейшая девица. Она-то не забавлялась бы. Она мечтала примерно о том, о чем Хинсдро: чтобы царство – полная чаша, чтобы все больше учились и меньше грызлись, чтобы соседи завидовали и подражали, а не дивились «дикарскому укладу». Никаких чудачеств. И никаких, слава богу, блудливых стражей-подстрекателей.

Слушая, Тсино успел обойти его и достигнуть стены – участка, где висела карта Острары. Карта была трехлетней давности и отражала примерно то, что и есть, кроме лунной заразы, расползшейся от границ. Тсино ткнул пальцем в какую-то точку. Еще в одну. И еще. Обернулся:

– Если мы получили все это царскими забавами… почему ты не отдашь это Самозванке? Пусть отберет наши игрушки и отстанет. Мы ведь взрослые.

– Тсино…

Не по душе пришлась шутка, а потом Хинсдро понял, что это и не шутка. Вспомнил опять Фелоро с его «поглядим на девчоночку». Мир вдруг задрожал, Вайго на парсуне оскалил зубы – нет, нет, почудилось: повернув голову, Хинсдро увидел, что лик недвижен. Сын ждал. Взгляд его опять жег хуже каленого железа. Заложив руки за спину, Хинсдро тоже прошел к столу, обогнул его и остановился возле карты.

– Что ты говоришь такое? Это теперь наши земли. На них живут наши люди, мы получаем с них налоги, города вроде Инады – наши порты и стратегические рубежи. И…

– Так прошлый царь брал игрушки или нет? – Палец Тсино задумчиво водил по границе с королевством Сивиллуса. – Грайно и прочие воеводы… играли вместе с ним?

Тсино вряд ли представлял, что сказал. Играли. О да, они много играли, ну а Сивиллус теперь подхватил игру, жадный жирный баран. Представить тошно, с каким удовольствием он читает депеши от девчонки: «Взяли то, взяли это». Она-то, в отличие от Хельмо, спешит, продвигается все быстрее, пусть и успевает что попировать, что позверствовать… а еще ей не чужды красивости. Знает, как поладить с народом. Из Адры, вон, пришел слух, что она отбила Штрайдо, главу местной Думы, у людоедов, чуть ли не лично сломала кому-то челюсть. Хинсдро едва не взвыл. Штрайдо сам не писал ему писем уже давно. А соглядатай из занятого города сказал, что там все мирно и бояре пируют с Лусиль за одним столом. Омерзительно. Одна надежда на… Хельмо. Опять на него.

– Ну что ты за ребенок, Тсино, – пробормотал Хинсдро беспомощно.

– Я просто не понимаю, – продолжал мучить его сын. Он смотрел серьезно, упрямо. Как же ловко он загнал Хинсдро, Всеведущего государя, в ловушку собственных неосторожных суждений. Куда отступать?

– Чего ты хочешь от меня? – покоряясь, спросил он. – Чего?..

«Признать, что даже мальчишеские поступки твоего ненаглядного Хельмо на вес золота и он достоин подражания? Признать, что я дурак и запутался? Признать, что…»

– Я хочу остаться, отец, – просто сказал Тсино. – И я останусь. И еще я хочу, чтобы, если сюда придет враг…

– Враг придет, не сомневайся, – отрезал Хинсдро. – Думаю, скоро.

– Когда сюда придет враг, я буду оборонять Ас-Ковант. Как все.

Будто кто-то ударом вышиб пол из-под ног, но он не позволил этому отразиться на лице. Только и спросил:

– Ты ведь понимаешь, что я не переживу твоей гибели?

Сын не дрогнул. Тронул пальцем точку столицы на карте – крохотное солнце.

– Да, но я не буду трусом, отец. Разве не мне этим всем править?

Трусом… Юность удивительно падка на громкие речи, а трусость и благоразумие для нее – одно. Только напомнив себе эту простую истину, Хинсдро поуспокоился. Он знал, чьи это мысли, и знал, чьи слова вырываются у Тсино изо рта. Ох, племянничек… где тебя носит?

– Что ж. – Хинсдро склонил голову. – Можешь остаться, все-таки большой уже. И как царь царевича не могу не поддержать. Я не стану больше высылать тебя, тем более каждый воин в столице ныне бесценен.

Просто он велит пореже выпускать Тсино со двора, а ни о какой обороне города речи не пойдет. Но пусть хоть утихомирится, дальше проще. Можно его отвлечь на что-нибудь – да хотя бы, раз сын так жаждет помогать войскам, отправить на тыловую работу. Оружие чинить, стряпать, немногочисленным целителям помогать. Да, последнее лучше всего. Насмотрится на простое и болезненное, наслушается криков и стонов и сам очнется.

Тсино улыбнулся и на этот раз все же обнял его, уткнулся в шитое золотом серое одеяние. Снова боковому взору привиделось дурное: в зеркале на стене его фигура, как и фигура самого Хинсдро, отражаются черными обожженными силуэтами. И горят их глаза.

– Ты веришь в Хельмо? – невнятно, но горячо пробормотал сын. – Верь. Он никогда никого не подводил. Там, где мы проезжали… и на постоялом дворе… о, я слышал, говорят о его победах на Хоре. Некоторые города уже…

– Знаю, – откликнулся Хинсдро, потрепал его по волосам и все же решился посмотреть в зеркало. Там не было ничего страшного. – Все знаю. Но боюсь. Не привык я размениваться на спешные надежды.

Тем более – верить восторженным россказням тех, кто отчаялся.

Он и сам уже знал: Второе ополчение успешно освободило реку. Когда кампания обсуждалась, племянник надеялся даже успеть в столицу раньше Самозванки. Хинсдро хвалил это желание и даже торопил Хельмо, но вот в последние дни мысль о входе в Ас-Ковант – сердце государства! – иноземных, пусть союзных частей стала его пугать: при таком раскладе необходимость отдать ключи от городов станет неизбежной. Судя по свежему пылкому письму, Три Короля вовсю роняли слюну. Они расхваливали свои части, особенно – того, кто вел их, некую «легендарную личность с невероятным опытом». Эта личность Хинсдро заранее не нравилась, хотя бы потому, что и Хельмо посвящал ей в посланиях не одну строку, отмечая «слаженность в помыслах», «железную волю» и «добросердечие». Проклятье, его послали не заводить дружков! Так что теперь Хинсдро малодушно рассчитывал на иное развитие событий: что Второе ополчение соединится с Первым, встретив Лжедимиру по дороге, и что побольше язычников, включая желательно командиров, героически падет где-то на подступах. Тогда можно будет отсрочить передачу долины. И вероятность такого исхода, судя по новому решению Хельмо – слегка изменить маршрут, – нарастала. Оставалось дать добро.

– Отдохни, Тсино, – предложил Хинсдро, понимая: мысли летят к ненаписанному письму. – А я пошлю к стрельцам гонца, пусть возвращаются, пока дорога еще свободна.

– Спасибо! А… – Тсино спросил это, уже отступив, и снова требовательно глянул на карту, – сколько наших городов Хельмо освободил за время, что меня не было?

Хинсдро шагнул назад и плавно провел по южным областям серебряным кинжалом.

– Они были вот здесь. – Он обвел речку. – Здесь. И здесь, здесь Самозванка оставила самый большой гарнизон, но после пары дней боев солдаты обратились в бегство.

– А настоящие сражения?! – Тсино чуть вытянул шею. – Ну, в чистом поле, чтобы выстраивать полки, и…

– Настоящие пока ведут те, кто сдерживает Самозванку на пути к столице, – прохладно сообщил Хинсдро. – Из последних сил. Хельмо и иноземцы же преимущественно осаждают города и сносят все на пути. Поэтому я, откровенно говоря, недоволен.

Тсино понурился, но тут же вскинулся и со знанием дела сказал:

– Копит силы. В пути я слышал, что в каждом городе к нему присоединяются.

– Как же чутки твои уши, когда речь о Хельмо, – вяло рассмеялся Хинсдро. – Но да, ты прав. Даже те, кто не спешил в Первое ополчение, ныне идут во Второе.

Это все еще вызывало раздраженное недоумение. Дурное чувство, тем дурнее, что порой теснило радость, гордость, даже надежду. Судя по вестям от Первого ополчения, проигрывающего бой за боем, ополчение Второе превращалось из отчаянной авантюры во что-то значимое. О Хельмо и союзниках действительно говорили, что их движение успешно, действуют они слаженно, а речи воеводы так сильны, что под Инадой толкнули в поход даже шелковых мятежников и, прости господи, пиратов!..

– Я бы тоже за ним пошел, – заладил Тсино. – Как славно, что ты ему доверился!

Хинсдро не успел возопить: «Никакого “пошел”!»: сын опять пылко обнял его, отпустил и выскочил прочь. Некоторое время Хинсдро бессмысленно смотрел на дверь, потом, собравшись с духом, тоже вышел из кабинета. Его путь лежал в церемониальную палату, на балкон. Оттуда он уже вскоре оглядывал набившуюся во двор кое-как сдерживаемую толпу.

Толпа волновалась: галдела, гомонила. Толпа требовательно задирала десятки голов и разевала десятки ртов, махала кто руками, кто знаменами. Хныкали дети, лаяли собаки, предостерегающе стучали оземь начищенные бердыши. Пестрели шали женщин и вышитые рубахи мужчин, светлели рясы священников, алели кафтаны стрельцов. Последние наверняка волновались: а ну как будет опала за то, что впустили горожан? Но не могли не впустить, больно много пришло. Хинсдро и сам прекрасно знал: у людей накопились вопросы и тревоги, вот-вот перехлынут. Более всего их терзает одно.

– Далеко враг, царюшка? – выкрикнул кто-то самый горластый.

Бесконечным эхом вопрос пошел по рядам, прежде чем Хинсдро властно поднял обе ладони, а стрельцы застучали бердышами громче и настала тишина.

Хинсдро говорил с народом недолго – лишь обобщил прочтенное в письмах и депешах, уверил: близко, но время есть. Напомнил, что Ас-Ковант укреплен и запасов хватит на долгую осаду, пообещал: доблестное воинство изгонит Лжедимиру прочь. Скоро ли? Какой ценой? На эти вопросы он ответить не мог и постарался на них не задерживаться. Мягко напомнил лишь:

– Солнце согреет всех. Прошу об одном – о вере.

Он говорил, а Злато-Птица сидела на плече. Обычно ее теплая тяжесть и сияние успокаивали, но сегодня – необъяснимо давили и ослепляли. Глаза резало. По спине тек пот, под бородой кожа чесалась, нога ныла так, будто вот-вот переломится. И Хинсдро не сдержался – вздрогнул, чутким слухом уловив внизу волны шепота.

«Так похожа на настоящую царевну…»

«Говорят, она раздавала драгоценные камни…»

«Государь-то почему здесь? Почему не бьется?..»

«Она говорила, это он погубил прежнего царя и прогнал воевод. Сыч…»

Как вообще он слышал это с высоты? Как в целом море звуков? Но он слышал – слышал и впивался ногтями в собственные ладони, слышал и кусал себя за язык, лишь бы не крикнуть стрельцам, потеряв голову: «Расстрелять!» Сам себя одергивал: с чего? Толпа не злилась, лишь казалась разом встревоженной и оцепенелой. Отупела от долгой неясности. Извелась от частых плохих новостей. Жалеть ее было нужно… жалеть, а не расстреливать. И раз за разом напоминать ей: царь стоек. Стоек и доверия заслуживает.

Хинсдро горделиво вскинул голову. Прочертил в воздухе благословляющий солнечный знак, глубоко вздохнул и закончил речь простым напутствием:

– Не забывайте Бога. Государя. Но, прежде всего, себя, свои семьи, своих защитников. Вместе мы сильнее. Держитесь друг за друга.

Немногие, но все же откликнулись одобрительными криками. Большинство промолчало, все те же понурые взгляды кололи тупыми шилами. Пусть. Подумают – переосмыслят. А если нет, бунту все равно вряд ли быть: явного повода нет, а силенок маловато, сами понимают: сидят на пороховой бочке связанные, дернутся – а ну как рванет? Хинсдро дал знак стрельцам. Толпу стали спроваживать со двора.

В палате он изнуренно опустился на трон, только теперь поняв, чего стоила речь. Прижал руку ко рту: едва не вырвало. Сгорбился. Злато-Птица, тяжело хлопая крыльями, подлетела и села на подлокотник, закудахтала-закряхтела что-то на своем странном языке.

Хинсдро глянул на нее – очертания раздвоились и собрались. Птица еще немного помолодела за последнее время, когти на ее кожистых крупных лапах блестели красной медью. Она доверчиво подставила правую голову. Хинсдро превозмог онемение и, тихо вздохнув, почесал оперение под клювом.

Такая она – вся его страна. Яркая, добродушная, туповатая, но умеющая, если надо, взлететь высоко. В далеком прошлом люди спорили: почему… нет, правда, почему, когда Ардария распалась, птица осталась с солнечным царем? Вроде ведь любила его брата, спутавшегося со священником. Но не полетела за ним, этим доводом даже пытаясь вернуть отступников, да не смогла. Забавно… теперь-то Хинсдро понял. Те люди уже тогда глядели вдаль. Хотели не своим путем идти к свету, а чужим, проторенным. За цветочными, за огненными, за шелковыми, даже за людоедами. За кем угодно. А птица… птицу в дни Тьмы доверили все же Ардарии. Особому народу. Хинсдро не обольщался, вряд ли народ этот был краше и умнее других. Но все же. Мало у каких еще стран было похожее чародейство. Но…

Но не только добро нес этот выбор. Вспомнить одну только историю с Грайно, в которой его, Хинсдро, как он теперь понял, обвинила мятежная Имшин. Нет, он и прежде слышал похожие наветы, но чтобы она, сердечная подруга Карсо, который вообще в чужие дела не лез с тех пор, как получил свое болото? Когда Хельмо написал об этом, Хинсдро тоже затошнило, долго он мял письмо во вспотевших руках. А потом откинул голову и расхохотался – так, что запершило в горле, и на кашель его прибежал испуганный постельничий.

– Ты ведь понимаешь речь, верно? – шепнул Хинсдро, всматриваясь в Злато-Птицу. – Все понимаешь, я знаю…

Она молчала – лишь, склоняясь вбок, поглядывала выпученными глазами. Конечно, понимала, раз испокон веков носила царские приказы именно тем, кому они предназначались. Сам Хинсдро ничего с ней не передавал: откровенно говоря, птице как гонцу он не доверял. Пусть она была – по слухам – неуязвима для стрел и пуль, пусть умела быстро летать, птица лишь птица. Где ей участвовать в человечьих делах?

– Может, вспомнишь, моя хорошая, – помедлив, без особой надежды проговорил Хинсдро, – что ты сказала в лесу, семь лет назад, одноглазому человеку в красном кафтане, ведшему других таких же людей?

Птица продолжала таращиться на него, издавая тихие гортанные звуки от каждого почесывания. Поводила крыльями, елозила, удерживая равновесие на полированном подлокотнике. Мягкое масляное сияние лилось с ее перьев. Хинсдро вздохнул.

– Очевидно, нет. Где тебе…

Он сам не понимал, зачем спрашивает. Думал отчего-то о жене-покойнице, думал с нежностью, вспоминая, как нашел ее обгорелую у обгорелых же дверей. Какой она была игривой затейницей, какой модницей – даже пока носила Тсино, велела шить себе особые наряды с большим животом. Как лихо заплетала волосы царице и себе, как вовремя всегда уводила ее на прогулку, когда, например, заявлялся Грайно… Илана была Риссе не просто подругой – наперсницей. Знала все ее тайны, особенно горести, и, надо отдать ей должное, не поверяла мужу. Одним грешила: ревновала страшно, всех и ко всем. Мать к сестрам, царицу к другим боярыням, Хинсдро и Тсино – к Хельмо, совсем беднягу затравила. Сама строила глазки Грайно и прочим воеводам, а вот мужу грозила: «Не обижай меня, муженек, не обижай, люби покрепче да не гляди налево. И не думай, что я досталась тебе лишь чтоб детей рожать да тихо сидеть, пока ты жизнь живешь. Страшна женская месть…» А что ему было грозить? Никого, кроме нее, он не любил, ни прежде, ни после, и на свободу ее не покушался. Не стал бы: видел, как чахнет Рисса, боярская дочь, вечно слыша от мужа что-то вроде: «Чего не с детьми?» Хотя и понять мог: Вайго-то не знал материнской любви. Сама мысль, что Рисса, несмотря на острый ум и немалую волю, займется чем-то, кроме семьи, не нравилась ему, и все подобные попытки он пресекал, а тесть и теща, боясь потерять статус «царевой родни», всячески ему потворствовали.

Вздохнув, он поднялся и пошел прочь. Нужно было вернуться в кабинет, ответить Трем Королям, выторговав время, и написать Хельмо, чей гонец – знакомый лохматый, ясноглазый дружинник – отдыхал в гостевой светлице. Велеть, чтобы делал благородное дело, которое задумал, но все же торопился. Как бы не зарвался. Наверное, слава уже вскружила ему голову, раз он вообще такое удумал.

– Врага нашего воеводу Грайно – умертвить. Он не достоин суда и слова государева. Такова наша воля.

Хинсдро резко обернулся, его опять прошиб пот. Птица перелетела на спинку трона и спрятала правую голову под крыло.

«Суда государева… наша воля…»

Вайго, отдавая приказы, обычно пренебрегал церемониалом, по которым ему полагалось говорить о себе «мы» или в третьем лице. Нет, всегда «я», всегда «моего», слишком он себя любил и превозносил, отделяя даже от собственного величия.

Бессмысленно вертя мысль в голове, разглядывая со всех сторон и содрогаясь от колкого трепета, Хинсдро пошел прочь. Неужели он был когда-то прав?..

4. Запах падали

Далеко стоит Громада, замок ёрми, – на самом краю утеса, осыпающегося в море. Буря ревет вокруг, дождь хлещет в окна, стены воют и стенают, разве что не содрогаясь. Янгреду мучительно холодно, хотя в зале ярко горит огонь. Сколько ему лет? Кажется, сколько и сейчас. Часть его знает: он покинул эти места много лет назад, а ёрми давно мертва, но вот же она, вот – отчего-то живая, не призрак, рыжая и сухая, властная и хмурая. Буря не нравится ее старым костям.

В этой бальной зале балов не случалось отродясь, но окна – огромные. И, стоя у одного из них, Янгред все глядит на океан, точнее, на скалы – обломки утеса, похожие на кости мертвого великана. Их там много торчит из воды, один острее другого. А на камнях мальчик в белом и почему-то без кольчуги бьется с сияющим как луна морским змеем.

– Помоги! – молит Янгред и вдруг понимает: голос-то у него детский. Ёрми молчит. Блестят на ее пальцах самоцветные перстни, которых она никогда не носила.

Перескакивая со скалы на скалу, там, в высоком шторме, мальчик раз за разом взмахивает мечом, отбивая удары когтей. Волны пытаются до него добраться, сбросить, утопить. Но мальчик сражается хорошо, наносит чудовищу рану за раной, не страшится ни рева, ни блеска чешуи. И все же он слабеет. Не увидеть этого нельзя. Все сложнее мальчику прыгать над волнами и уворачиваться от ударов, а шторм и чудовище неутомимы.

Вновь Янгред испуганно оборачивается на серебряный трон – хотя никакого трона в зале, опять же, никогда не было, один дрянной деревянный стол в окружении лавок. Ёрми сидит, глядя в никуда, высокая и сутулая. Где ее доброта? Где храбрость? Янгред все отчаяннее, ненавидя этот детский писк, кричит ей:

– Там бьется мальчик, ему нужно помочь!

Но она лишь властно поднимает руку, и мертвенным светом горят ее глаза.

– Золото не серебро, оставь ему его кровь и воду, а у нас он возьмет только камни.

Это запрет, Янгред не может почему-то его нарушить. У него взрослое тело, но детский не только голос – душа тоже.

Бьет по небу огненная ветка. Ревет чудовище, но клинок мальчика наконец вонзается ему в горло. Поверженное, оно ревет так, что трясутся стены; содрогается и падает в воду замертво. В ту же секунду силы изменяют и мальчику, замершему на краю скалы: он опускается на колени, опирается на обагренное кровью оружие, прислоняется лбом к рукояти. Буря хлещет его, забирается под мокрую просоленную рубашку, а он не двигается, даже не дрожит. Словно сам медленно каменеет.

Гремит гром, долгим яростным раскатом. Ветер швыряет в окно капли дождя, потом пригоршню града. «Вставай, – шепчет Янгред, глядя на утесы, которые снова и снова лижет шторм, на оцепенелую коленопреклоненную фигуру. – Вставай!»

Он не успевает закричать, когда приходит большая, высотой с убитое чудовище, волна с жемчужным гребнем, и обрушивается с той же злостью. На глазах Янгреда мальчик выпускает меч из ослабших рук и падает в воду, даже не попытавшись ни за что уцепиться. Янгред снова оборачивается к ёрми, хочет крикнуть «Что ты наделала?», но ее нет, как и самого трона. Зала пуста, вся в пыли и паутине, дверь распахнута.

И тогда он наконец срывается с места и бежит.

К морю ведет лестница, длинная и крутая – сложно ведь было обуздать хребты, прорубить хоть какую-то дорогу. Янгред спотыкается; ветер то пихает его в спину, то бьет по лицу, кидает в глаза соль, но с каждым шагом что-то в детской душе меняется. Она уходит в прошлое, где ей место. Янгред снова обретает себя – того, кто вывел наемников сквозь ворота в граничной стене. Того, кто прекрасно знает имя утонувшего мальчика.

У воды он становится уже полностью собой – тем, кто сжимал чужие окровавленные руки, тем, кто видел ореол вокруг чужой головы. Он пробегает по крупной обледенелой гальке берега и видит бездвижное тело там, где об эту гальку пеной разбиваются волны. Голова Хельмо не разбита, ни одно кровавое пятно не расцветило ни камни, ни рубашку. Волосы слабо, мерцающе сияют. И он тоже стал собой – взрослым.

Казалось, его не могло так просто выбросить сюда; казалось, он должен был остаться в глубине. Насколько изломали его кости, изувечили лицо? Янгред уже не бежит, а идет к нему – на трясущихся ногах. Каждый камень впивается в босые стопы. Небо над головой почти черное от продолжающейся бури. Тучи сгустились, ни одна молния больше не освещает побережье, точно страшась. Янгред оборачивается на замок, где светится лишь одно окно, и наконец решается: присев, берет Хельмо за плечо и переворачивает на спину. Тело безвольное, уже даже окоченело. Но стоило пальцам чуть сжаться, как дрожат светлые ресницы, сходятся на переносице брови, знакомые морщины раскалывают лоб. С хриплым вздохом Хельмо открывает затуманенные болью глаза.

– Я… заслужил это.

И губы, синеватые, но еще не мертвые, вновь смыкаются. Смыкаются веки, под ними тоже сильнее разливается синева. Становится еще страшнее, даже собственное «нет» застывает в горле, обернувшись клубком разъяренных ежей. Янгред протягивает руки, думает об одном – поднять с камней, унести скорее туда, в замок, где светится окно…

Но беда надвигается. Это ничему не поможет. И он это знает.

* * *

По лагерю разносились трубные звуки побудки, голоса и конское ржание. Как ни хотелось растянуть утро, нужно было наоборот, спешить. Но, понукая то одно подразделение, то другое, покрикивая на командиров, Янгред сам все не мог собраться. Промозглое сновидение нескончаемо вертелось в голове.

Оно повторялось: впервые пришло еще в ночь победы под Инадой, настигало и позже. Предвестником чего-либо оно вроде не было: когда вздумывалось, тогда и подкрадывалось. Янгред терялся в догадках: с чего? Он видел немного снов, чаще спал во мгле слепого покоя. А тут такое красочное, осязаемое? Буря, змей, бабушка – странная, злая. Не такой Янгред помнил безумную баронессу, не сомневался: случись похожее взаправду – сама схватила бы меч, ринулась бы рубить морскую гадину. Возможно, дело было просто в усталости. Первый сон породила больная фантазия, а дальше он просто в голове застрял. Всаживают же люди занозы. А иные и с артиллерийскими осколками в заду расхаживают.

Усталость могла многое объяснить: последние недели выдались совсем не такими, как он, да и почти вся армия, рассчитывали на Хоре. Надежду – мирно пойти дальше вдоль реки, к самой столице, чтобы скорее подготовиться к генеральной обороне – пустило прахом одно-единственное письмо. Хельмо написали с запада, из краев, где стояли города Ксандра, Мора и Адра. Все их Самозванка заняла, еще пока Хельмо вел бои за Хор, но часть Первого ополчения получила от воевод внезапный приказ – срочно эти города вернуть. Почему? Насколько Янгред понял, попахивало деньгами – в городах хранилась часть казны – и связями: там жили родственники нескольких думских, и этим родственникам, пытавшимся организовать сопротивление, грозила расправа. А еще там – в Адре – спелся с Самозванкой видный боярин из прошлого, некий Штрайдо. Он много, громко говорил, что пришла подлинная царица и оружие нужно сложить. Какая бы причина ни была главной, от ополчения отщипнули кусок и погнали на штурм. И – предсказуемо, учитывая, что весь регион был под Лусиль, – люди угодили в котел. Окружение почти сомкнулось, но гонца они чудом прислали. Части пришлось спасать.

Это были уже не штурмы, после которых почти всегда удавалось передохнуть в освобожденном городе или рядом. Линия боя растянулась, места были тактически омерзительны: холмы, леса, овраги. А главное – конечно, солдаты, для которых перекрой стратегии был внезапным, не радовались. Задавались неудобные вопросы вроде «а Первое-то хоть раз помогло нам?». Учащались разговоры о повышенной оплате. Приходившие к Хельмо ополченцы по-прежнему часто нуждались в обмундировании и оружии. Лошадей тоже приходилось давать. Янгред тратил много сил, поддерживая дисциплину, – куда больше, чем поначалу. Случались вовсе чудовищные столкновения, о которых он вспоминал с омерзением.

Сейчас вроде настроения смягчились: котел удалось разломать, и впечатляюще, союзников – выпустить. Награбили много с обозов, отбили часть городов. Адра осталась за лунными, но напирать не стали: все равно самой Лусиль там давно не было, она ушла и осадила Озинару. Скоро предстояло идти туда, а это уже всего ничего перед столицей. Вдобавок, Хельмо, тоже видя, как настроены люди, и не только иноземные, не стал в очередной раз подгонять. Заявил: «Дядя дал добро ломать котел? Дает и на отдых». Несколько дней прошло в спокойствии: ешь, спи, гуляй, залатывай раны. Янгред догадывался, каких тревог стоит Хельмо эта передышка: сам он есть почти перестал, ночью просто лежал и таращился в потолок, разговаривал вяло. Но терпел. А вот сегодня чуть воспрянул.

Они столкнулись перед самым выездом, и Янгред рассмеялся, когда Хельмо повторил пиратскую выходку: потер броню у него на плече, посмотрелся в отражение, пригладил волосы, скорчил рожу.

– Точно не хочешь такие? – спросил Янгред. Хельмо задумчиво покачал головой.

– Люди не поймут.

– Люди давно тебя понимают, и неплохо, – возразил Янгред. Хельмо только вздохнул.

– Не уверен. Я ведь опять их с толку сбиваю.

Янгред резонно возразил:

– Это же не очередные бои, успокойся, они и рады будут небольшой прогулке. – Он усмехнулся, продолжил любимой присказкой: – Птички, цветочки… ёлки. К тому же ты сказал, заедем в Басилию, возьмем еще провизии.

– Это если с Ринарой все хорошо, – напряженно напомнил Хельмо. – Ох… боюсь я измены. Очень боюсь, хоть город и не из таких.

Янгред помолчал. Загадывать он не мог.

Их отдых кончился, но и к Хору они пока не собирались. Хельмо принял еще одно решение – дать крюка через лесистую равнину и заехать в большой город южнее, единственный, который так и не прислал обещанных подкреплений. Все бы ничего, но людей ждали много и хорошо экипированных. Ринара, по словам Хельмо, всегда была одной из верных союзниц. Храбрый город, где родилась сама Рисса, прежняя царица, супруга Вайго. Уже больше месяца он молчал. Гонцы и разведчики не возвращались, в окрестностях ничего не знали: далековато располагались города-соседи. Была лишь Басилия… но там твердили, что все тихо. Странно все выглядело. А ну как город тоже в котле и упрямо сражается? Или правда изменил? Так что тревогу Хельмо Янгред разделял и, когда зашел разговор о крюке, настоял как мог. Благо, был еще вопрос провизии. Басилию, ту самую соседку, в народе звали Житницей. Солдаты соскучились по свежему хлебу и пошли на попятную. Был, конечно, еще вариант разделить их, отправить сразу по прежнему маршруту хотя бы часть… Но царь это вряд ли бы одобрил. Еще давая добро на спасение Первого ополчения, он написал Хельмо прозрачно: «Пожалуйста, не отпускай союзников от себя, не хочу потом пожинать последствия». Не доверял. Проявлял характер, за который его прозвали Сычом. Хельмо посмотрел тогда Янгреду в глаза так виновато, так залился краской, что захотелось провалиться сквозь землю. Особенно когда он стал просить за дядю прощения. Янгред пошутил: «Да не бери в голову, он просто не знает пока, какие мы сокровища», а в глубине души даже выдохнул: и хорошо. Он ведь тоже доверял не всем. Солдаты подустали, мало ли кому взбредет в голову, что условия договора уже можно нарушать? Приставать к местным, отбирать еду? Или занимать чужие дома там, где всем не хватает места? Ему и сейчас-то сложно было контролировать всех. А если еще и расщепятся части…

– Все с ней хорошо, – наконец он постарался улыбнуться. – А если и плохо, – отобьем. Не привыкать.

Хельмо приободрился и, услышав оклик кого-то из восьмерицы, умчался прочь. А вскоре пришло и время отбывать.

Они начали путь порознь; каждому требовалось многое обсудить со своими. В отрядах продолжалось братание: солдаты с интересом приглядывались друг к другу, перенимали слова и обычаи, обменивались чашами и прочими походными мелочами. Некоторые части даже решились перемешать. У таких, правда, как Янгред и боялся, случались склоки, но смешение было неизбежно: кто-то все чаще погибал, иногда от боевой единицы могло в одночасье не остаться ничего. Самый большой такой блок недавно возглавил Хайранг. Двигаясь на лошади рядом, Янгред слушал его доклад о недавнем прорыве:

– А они мне, понимаешь ли, и сообщают: мы с бабами в атаку не пойдем. Я не знаю, что делать, обычно острарцы быстро к эриго привыкают, но это подразделение что-то вот…

– А бабы? – хмыкнул Янгред. Две трети таких историй заканчивались одинаково, но он все равно их любил.

– А Ледяной Клинок выругала их командира, махнула на девушек и сказала: выбирай любую, бейтесь на любом оружии, которое ты выберешь, проиграешь – пойдешь как миленький. Он, дурак, выбрал нашу Листелль, ну, ту самую маленькую, которая круглолицая и заплетает четыре косички… И сказал: кулачный бой. В итоге, конечно же, пришлось им всем идти вместе. Но без этого командира, потому что в себя он пришел только наутро, с большой шишкой во весь лоб. Зато вчера уже явился к ней и просит: выходи за меня!

Янгред засмеялся.

– Такой народ. Все им надо проверить на прочность. На нас опять похоже, нет?

Хайранг обернулся. Люди пели маршевую песню, помесь традиционной огненной и солнечной; слова так спутали, что Янгред разбирал где-то треть. Хайранг потер ухо, скрытое длинной рыжей прядью, и безнадежно махнул рукой.

– Дремучие…

– Отдай им должное, – мирно утешил его Янгред. – Много ли наших, даже хороших солдат могут, например, бежать «черепахой»? Может, пусть тоже чему поучатся у местных?

Хайранг воззрился на него с удивленной досадой, но возразил осторожно:

– Мы не учиться на эту войну пришли. И скорее бы ее закончить.

Солнце обожгло. Или просто кровь прилила к голове? Янгред рассеянно посмотрел вперед, на отряд хорошо обмундированных, недавно влившихся в ополчение острарцев. Мелькнул Хельмо, говорящий с их предводителем, тут же его заслонили.

– Да. Скорее бы, – отозвался Янгред, вновь поворачиваясь к Хайрангу. – И все же ты не прав. Никогда не упускай возможности получить урок, даже горький. Я знаю, за кого ты боишься больше, чем за себя. Но она не любит пустого страха и тем более духоты суждений. Ей нравится здесь, с этими людьми. Не разочаруй ее.

– Я…

Хайранг отвел глаза. Янгред знал, кого он ищет, но эриго двигались далеко. Почувствовал раскаяние: долго ведь сдерживался, не лез, делал невозмутимый вид… И вот, опять. Поучает, намеренно подчеркивает, что знаком с Инельхалль дольше и ближе.

– Может, ты и прав, – сказал наконец Хайранг. – Она тоже говорит, что я излишне переживаю и маловато смотрю по сторонам. Мне надо брать пример с тебя.

– Нет. – Это стоило усилий. – Не с меня. С того тебя, которого я знал. Которому нравилось читать об иноземных тактиках и нырять в чужие озера, и вообще глаза его всегда были широко открыты. Шире, чем у меня.

Он не произнес «Лисенок», но Хайранг, точно угадав неска́занное, закусил губы. Кивнул: «Я его помню». Они замолкли, Янгред привычно запрокинул лицо и посмотрел на облака из-под полуопущенных ресниц.

Ему нравилось вот так ехать вместе, говорить без повышенных тонов и «вы». После Тарваны Хайранг почти оставил эту привычку – возможно, понял, как нелепо это звучит для всех, кто хоть немного знает историю их дружбы, а возможно, просто перестал бежать от… от чего, впрочем? Бежать перестал, а вот подпустить – не подпустил. Говорил формально, всегда находил, к чему придраться, напрягался, стоило тронуть за руку. Никогда Янгред не думал, что чинить поломанную дружбу сложнее, чем поломанную любовь. Инельхалль была к нему куда терпимее, впрочем… другую-то правду он знал. Детские обиды сильнее взрослых, дольше заживают такие раны. Здесь, в походе, поглядев, например, как Хельмо общается с Бурго и другими приятелями детства, он начал понимать некоторые детали. Что мог почувствовать маленький Лисенок, когда лучший друг просто не вернулся с войны? Что – узнав, что он взял и в один день уехал, не передав весточки? Что – когда ждал письма, а он наверняка ждал? Ни разу он не сказал всего этого вслух. Вообще не попрекнул со дня, как встретились. Тогда и вовсе, посмотрел так, что сердце резануло, а сказал отчужденно: «О, это вы. Мы вроде в детстве общались, не правда ли?» И Янгред, собравшийся было обнять его, остолбенел, лишь кивнул, попросил: «На “ты”», – но его не услышали. И не слышали никогда.

– А что ты думаешь про наш сговор с Хельмо? – Янгред сам не понял, кто вдруг потянул его за язык. Тоже ведь обходил вопрос стороной, не смел возвращаться, а тут решил поймать, задеть. Он открыл глаза. Хайранг смотрел все так же спокойно.

– Ты про что?

– Про… – Янгред попытался понять, темнит ли друг, но тщетно. – Не помнишь?

– Нет, – ровно ответил Хайранг, но что-то казалось неправильным. Тревожило.

– Война у него прямо в сердце, – Янгред шепнул это, не сводя с него глаз. – Не знаю, как шел бы за кем-то другим. А ты?

Хайранг взгляд выдержал, помедлил и тихо спросил:

– Зачем ты говоришь это? Я вижу, и… – он вздохнул, переменился вдруг в лице: оно стало почти беспомощным. – Я тоже. Порой меня это пугает, я как… заколдован? Пожалуй, – он потер подбородок, – назову это первым серьезным уроком, который тут получил. Внешность обманчива, годы тоже. Зря я его недооценивал.

Янгред улыбнулся и постарался опять забыть слова у маяка. Что если все же ошибся? Если Хайранг правда ревновал, а теперь старался это скрыть? Хороший знак. Не деться им друг от друга никуда, путь долгий, еще помирятся. Хайранг тем временем заговорил о другом – принялся в очередной раз сетовать на пиратскую наглость. На острый язык и прожорливое брюхо Черного Пса, на нуц, столкнуться с которыми в ночном лагере, увидеть их желтые глазищи – смерти подобно, обмочиться можно от ужаса. Янгред слушал. Кивал. Уверял, что этих миляг пора просто полюбить. А когда Хайранга отвлек его помощник, вздохнул и выехал вперед. Коню так нравился здешний воздух, что он даже слишком спешил.

Дорога на Ринару немного напоминала ту, где настигли тарванские людоеды, – широкая, хорошая. Бор окаймлял ее, пахло смолой и земляникой, хотя последняя, кажется, уже сошла. От одной мысли во рту появился этот призрачный вкус. Сладость, солнце, хвойные иголки и ключевая вода, вот на что походила странная мелкая ягода. Это если есть по одной, а если сразу горсть, уже и описание не подберешь. Хельмо говорил, вкуснее всего она с застывшими сливками. Лучший столичный десерт, который, правда, даже на пирах не подают никогда, кроме раннего лета. Янгред вспомнил, как описывал обещанную долину Хельмо. Сосны росли и там, значит, и земляника будет?

– Огненный, – раздалось чуть ниже плеча. Янгред вынырнул из мыслей, опустил взгляд и без особой радости увидел Черного Пса на вороной лошаденке. – Доброго утра.

– Доброе, – он подчеркнул верное произношение. Одернул себя: ну вылитый Хайранг! Пират, впрочем, не среагировал и едва ли понял, что его поправляют.

– Потолкуем?

Это не был вопрос. Пират показал зубы, блеснули в улыбке серебряные клыки. Янгред настороженно кивнул, вслушиваясь в рубленый, картавый акцент.

– Что тебе?

– Услышал. – Черный Пес поерзал в седле, понизил голос. Янгред постепенно привыкал к его манере опускать местоимения. – Разговоры. Недобрые. Послушаешь?

Янгред скользнул взглядом по его лицу. Оно не было мрачным или злым, но там, как и в недавнем «нет» Хайранга, сквозило что-то нехорошее. Как можно ленивее, всеми силами показывая, что скепсис его сильнее тревоги, Янгред поинтересовался:

– Доносишь на кого-то, что ли? Хм, не знаю, как к такому относиться…

Пират ухмыльнулся еще выразительнее: все понял. Янгред в который раз досадливо задумался, сколько ему. У Черного Пса был сын шестнадцати лет; лицо капитана прорезали морщины, но взгляд, ловкость, сила выдавали человека сравнительно молодого. И он определенно считал себя намного выше тех, кто им командовал, все их попытки дуть щеки его лишь забавляли. Это приходилось терпеливо принимать.

– Предупредить могу, огненный. – Ухмылка померкла, на лице все же проступило беспокойство: секунды на две, но было довольно. – Так предупредить?

– Весь внимание, – уже серьезнее согласился Янгред и невольно сжал поводья.

Черный Пес бегло, осторожно глянул себе за плечо.

– Посоветуй белокурому дружку отсыпать еще золота вперед. Твои там советуются…

– Советуются? – вкрадчиво переспросил Янгред. Опять вспомнилось то, от чего сжались зубы, – пренеприятный инцидент, случившийся еще в Тарване. А потом омерзительное сновидение, где Хельмо остался один с чудовищем.

Черный Пес кивнул, и на скулах его заходили желваки:

– А еще больше смотрят. Не по сердцу такая дорога.

– Что ты имеешь в виду?.. – Впрочем, это был пустой вопрос, все напрашивалось. Янгред закусил щеку изнутри, но дослушал:

– От взглядов таких до бунта на корабле может быть малый путь. Черный Пес знает.

«Может быть». Янгред крепко задумался и наконец очнулся. Поборол желание оглядеться, дал себе мысленную оплеуху: так, откуда паника? Что может действительно знать Черный Пес? Просто время подгадал: Янгред не выспался, в памяти не остыли сложные бои и ссоры с некоторыми товарищами, в маршруте пришлось опять отклониться, что само по себе риск…

– Мои люди ничего мне не говорили дурного, – отрезал он, немного слукавив. – Да, были сложности, но сейчас все вроде довольны оплатой, трофеями, планом…

– А все же поосторожнее будь. – Черный Пес как не слышал.

Янгред почувствовал возвращающееся раздражение. Не хватало только застрять в домыслах и всюду начать видеть врагов. Он глянул на пирата строже и напомнил – и ему, и себе:

– Все условия договора соблюдены. Мы получили деньги вперед, еще часть получим чуть позже, еще часть в столице и…

Черный Пес фыркнул, оборвал, даже рубанув ладонью воздух:

– Огненный, не слышишь, а? «Чуть позже», вот. Правда ли просто позже?

Янгред совсем растерялся. Даже смысла фразы он до конца понять не мог, наталкивала она лишь на одно. Поэтому вкрадчиво, с угрозой он спросил:

– Ты не подстрекаешь ли меня? – Он собрался, понял, что звучит это как обвинение, и смягчился: – Слушай. Если кто из солдат и недоволен, ни во что это не перерастет. Недовольные всегда есть, везде. Ну а если что-то смущает лично тебя, ты всегда можешь сказать. – Пришлось себя пересилить, но Янгред закончил: – Не думал, что произнесу это, но ты для нас стал ценен. Ты на особом счету, мы тебя уважаем. И если что нужно…

Он рассчитывал, что тут-то разговор вокруг да около прекратится. Что раздастся простое «Хочу долю», или «Дайте нам оружия своего», или что угодно… Но Черный Пес только разочарованно хмыкнул, а его глаза блеснули досадой.

– М-да. Да что, правда… Чужой корабль. Командовать не Черному Псу.

Янгред в него вгляделся. Нет… каким бы ушлым ни был этот пират, мотивы им сейчас двигали не корыстные. Да и какая корысть у него, воевавшего даже не за монету, а за случайную добычу да загадочную награду, которую он желал стребовать с Хельмо? Янгред все же оглянулся. Сзади солдаты оживленно переговаривались. «Бунт на корабле»? Янгред про себя усмехнулся. Да ну? Он не дурак, не вчера родился. Увидел бы. И все же…

– Нет, – решил он не сгущать, не углубляться. – Ты не думай, что я недоволен, наоборот, спасибо. Я присмотрюсь к людям и обдумаю. Мы оба обдумаем.

Черный Пес улыбнулся мягче, но что-то было в улыбке… жалостливое? Будто корабль, несмотря на неплохих моряков у штурвала, шел прямиком ко дну. Щурясь, он бросил:

– Два капитана у одного судна. Занятно. Отродясь не встречал.

Янгреду и эти слова не понравились, но ответить он не успел: ноздри пирата вдруг затрепетали, брови сильно сдвинулись. От ветра зазвенели колечки и кольца в бороде.

– Смердит в воздухе… – пробормотал он и закрутил лохматой головой.

– Не чую, – удивился Янгред, но пират продолжал тревожно тянуть шею.

– Ветер, что ли, переменился… не понять… смердит гнильцой.

– Эй, поговоришь с тобой – всякий покой потеряешь! – возмутился Янгред, принюхиваясь снова. – Землей тянет. Лесом. Ну и конями. Ты просто в море не привык.

– Как знать, – туманно отозвался Черный Пес. Теперь он выглядел по-настоящему обеспокоенным. Поймал взглядом боцмана, начертил что-то в воздухе. Обережный треугольник, кажется, символ морских богов. – До встречи, огненный. Дела…

Спровадив пирата и уговорив себя не взрываться от раздражения, Янгред решился и поехал по отрядам. Его приветствовали мирно: побаивались, конечно, выволочки, но больше радовались вниманию. Янгред заводил разговор то с одним, то с другим рыцарем и, силясь не выдать себя, приглядывался. Действительно ли кто-то зол? Сомневается? Вроде ничего такого. Но впервые за долгую, очень долгую службу Янгреда терзали настоящие, до дрожи подозрения: что появляется на этих лицах, что вспыхивает в этих глазах, когда он отворачивается? Проклятый Черный Пес…

– Ты что-то мрачен. – Хельмо сказал это, едва завидел его приближение.

Он ехал с ертаулом, ждал вестей: к Ринаре опять послали разведку. Ветер ерошил его волосы, трепал плащ. Солнце делало цвет гривы инрога особенно теплым, да и самого Хельмо опять окутывало сиянием. Янгред выдержал взгляд, но предпочел соврать:

– Нет, нет, ничего такого.

– Вымотался? – Ему ожидаемо не поверили. – Все носишься, носишься…

– Да не больше обычного. – Пришлось спешно отвлечь его. – Как твои люди?

– Бодры, – продолжая поглядывать с сомнением, ответил Хельмо. – Но так же обеспокоены, как я. Если ринарцы предали нас, послушав, например, речи этого Штрайдо, то хорошего не жди. Люд там правда лихой, наскоком не возьмешь…

– Зато, если они такие храбрые, но, наоборот, в беде, мы их быстро спасем, – утешил Янгред. – Нас много. Мы свежи. Они увидят это и воодушевятся, а дальше дело за малым…

Хельмо встретился с Янгредом глазами. Тот снова прочел в них неизъяснимую, так и не ставшую привычной благодарность и упредил:

– Нет, пока не за что. Я это не люблю.

Они замолчали. Солнце поднялось уже высоко. Лес кончился, пространство стало открытым, а дороги – необыкновенно пыльными. Запершило в горле; вспомнились отчего-то слова о гнильце, и невольно Янгред опять принюхался. Тут же закашлявшись, он разозлился на себя. Нет. Ничего такого он в ветре не уловил. А вот луга на месте довольно уродливых пустырей, редко где оживленных одинокими валунами, не помешали бы.

– И все-таки что стряслось? – Хельмо поглядывал теперь совсем хмуро.

Янгред снял с луки седла флягу, дернул пробку и жадно глотнул воды.

– Жарко, ерунда. – Он постарался улыбнуться. – Поставь себя на мое место.

Лоб Хельмо немного разгладился, он посочувствовал:

– Да, правда… для таких ледышек, как вы, наверное, вовсе губительная духота.

Янгред торопливо протянул ему флягу, надеясь совсем заговорить зубы.

– Эта жара губительна для всех, так что не пренебрегай питьем.

Хельмо тоже сделал глоток. Блеснуло чеканное золото стенки, с ним – золото на пальце: там было царское кольцо с гербом. И свет, свет этот, сверкающий в волосах… сложно не глядеть: будто рядом мистическое какое-то существо. Хельмо вернул пробку на место.

– Спасибо. – Помедлил и опять за свое: – И все же что-то с тобой не то сегодня.

Сдавшись наконец, Янгред забрал флягу и решил отделаться малым:

– Сон тот опять видел. Ну, помнишь, в первую ночь я тебе рассказывал?

Тогда, растревоженный, он ушел среди ночи из шатра – посидеть, послушать соловьев. Хельмо, проснувшись и заметив его отсутствие, тоже вышел, начал допытывать, и пришлось признаться. Но о том, что сон повторяется, Янгред не говорил, зачем? Теперь убедился, что правильно: Хельмо опять помрачнел.

– И почему там все именно такое…

– Не представляю, – вздохнул Янгред. – Но мне это не по сердцу.

– А мне-то как, это я там, между прочим, тону! – возмутился Хельмо так искренне, что невольно Янгред рассмеялся. – Что?

– Ничего, ничего… – поспешил уверить он и добавил уже серьезно: – Пожалуйста, помни. Если что-то такое случится с тобой взаправду, я ни у кого не буду спрашивать разрешения. И, надеюсь, ты поступишь так же ради меня.

Он и не сомневался: так они выживали всю кампанию. Все время спасали друг друга. Вытаскивали из-под пуль, завалов и из воды, уводили из окружения. Не стоило обольщаться: это ведь не навечно. Рано или поздно кто-то к кому-то обязательно не успеет. Но держаться за обещание все же хотелось.

– Конечно. – Хельмо вернул улыбку. Хотел добавить что-то, но не успел. Замер, потом торопливо выпрямился в седле и сощурился вдаль. Опять нахмурился. – Ертаульный, смотри…

Навстречу действительно мчался разведчик – тот маленький нуц-юнга. Как и многие в его народе, он шустро скакал босиком, не чувствуя никаких затруднений. Вообще напоминал, скорее, красивую обезьянку, одетую в белую рубашку и шаровары, чем человека. Многие в армии уже знали его в лицо, любили за скорость, смелость и умение прятаться. Ласково звали Уголек. Но сейчас с мальчишкой было что-то не то. Или казалось?..

Хельмо, пришпорив инрога, выехал вперед. Юнга с ним сбивчиво заговорил. Янгред остался ждать, оглянулся на отряды и снова невольно начал присматриваться к лицам.

– Ну, как настроение? – зычно крикнул он, просто… для проформы.

Нестройно ответили: «Неплохо!» Голоса звучали бодро и не успели стихнуть, когда…

– СМЕРТЬ! КРАСНОЕ! СМЕРТЬ! – Тоненький голосок все заглушил, прозвенел – и оборвался. А потом мальчишка-разведчик кинулся наземь и забился. Тут только стало видно, что в спине у него торчит стрела. Несколько мгновений – и он затих.

Янгред ничего не успел сделать, лишь увидел: Илги вдруг вздыбился, запрокидывая голову, как от удушья. А сам Хельмо, белее полотна, весь вытянувшись в струну, затрубил в рог. Звук этот, резкий, немелодичный, полон был неизъяснимого ужаса и горя. Другие лошади беспокойно заржали, некоторые замерли. А потом раздался яростный крик:

– Конница, вперед! – попеременно, на двух наречиях. – За мной!

Вблизи не было врага, к атаке на которого Хельмо мог бы призывать, – только детское тело лежало в пыли. А приказ уже, подхватываемый офицерами, разносился дальше.

– Эй! – позвал Янгред. Но его почему-то не слышал никто.

Что-то происходило. Авангардные конные пришли в движение. Замыкающие, до которых зов едва ли дошел, скорее всего, просто смешались и встревожились – мысль об этом удержала Янгреда на месте. Он попытался остановить промчавшегося мимо Хайранга – тщетно. Убедился: кони топчут мертвеца, все забыли о нем. Построение нарушилось. Ведь такой звук рога сам по себе знаменовал немедленный бросок.

– КУДА? – завопил он на боевых подруг. Их легион тоже ринулся за Хельмо.

Завихрилась пыль, полезла опять в горло. Янгред закашлялся, прикрывая глаза и нос. Лошади мчались, люди на ходу вскидывали оружие, хотя стрелять было не в кого. Когда все улеглось, несколько частей были уже далеко – мчались к Ринаре, башни которой едва маячили на горизонте. Командиры успокаивали и заново строили оставшихся конников, пехоту, обозных, мортирных. Видя, как все взбудоражены, Янгред проскакал чуть вперед, развернул лошадь и, выпалив из пистолета в воздух, предостерегающе рявкнул:

– Стоять! Все, ВСЕМ стоять!

Теперь-то его услышали. Люди подчинились, но неосознанно многие все равно спешили, сбивали марш, глядели круглыми, полными недоумения глазами. Шептались. Спрашивали друг друга: «Да что такое-то?» Янгред, с омерзением понимая, что прямо сейчас ему и самому страшно, до оторопи страшно, осмотрелся. Впереди никого не осталось, кроме…

– Беда с кораблем.

Черный Пес с командой, пусть были в авангарде, не рванули за Хельмо. Боцман и еще несколько пиратов с грустью склонялись над останками юнги, пытаясь хотя бы что-то сделать с этим втоптанным в дорогу месивом крови и одежды, а капитан уже поравнялся с Янгредом. Его лошадь испуганно фыркала и прижимала уши.

– Кого он атакует? – Свой голос, сиплый и отчаянный, Янгред едва узнавал. И сам не понимал, почему спрашивает у этого человека.

– Не знаю. – Черный Пес мрачно посмотрел вдаль. Густая борода, волосы, лицо были в пыли, которую он даже не пытался смахнуть или соскрести. – Но принюхайся-ка, огненный. Переменился ветер. Теперь-то чуешь?

И, собравшись, Янгред действительно учуял.

В воздухе – отяжелелом, грязном, душном – расползался запах человечьей плоти.

Плоти, гниющей очень давно.

* * *

Кровь и дождь, камень и грязь. Невидимая вездесущая смерть смеялась нежным, звонким девичьим смехом. Торжествовала снова, второй раз за этот похожий на пытку день, ведь теперь Хельмо стоял уже под другими стенами и считал свежие трупы. Огненные. Солнечные. И теперь это он, он стал их убийцей.

«КОННИЦА! ЗА МНОЙ!»

Выстрелил в ушах собственный крик, и Хельмо, не в силах больше стоять, рухнул на колени возле чьей-то огнегривой лошади. Огромная рана разверзалась в ее нежном боку, кровь, льющаяся густо и быстро, уходила в землю со струями ледяного ливня. От раны поднимался легкий пар, вокруг рваных краев ее разбивались десятками крошечных искр капли. Лошадь смотрела мутным глазом. Спрашивала: «А меня за что?» Хельмо закрыл руками лицо. Как?.. Как он мог? Они ведь были обречены. Обречены с первого звука рога. Он сорвал солдат, не думая ни о чем, будто превратился в слепой, бешеный ужас. А ведь стрела, торчавшая из спины у маленького пирата, могла о чем-то его предупредить.

…Ворота Ринары, к которым они с первыми отрядами примчались, уцелели, но были распахнуты, как дверь разоренного дома. Уже тогда Хельмо все чудился, чудился смех Самозванки, ее сладкое «Заходите, будете гостями!». Хельмо ясно слышал этот смех у каждого дома, хотя над пыльными улицами висела мертвая тишина.

Ринара издревле звалась Храбрая неспроста. От этого города, со всех сторон ощетиненного низенькими, но мощными краснокирпичными крепостями, кочевники, и осфолатцы, и лесные разбойники нередко убегали побежденными, бросая убитых. Некоторые верили: сам Бог особо благоволит ринарцам. Отсюда были родом многие славные войны. Но больше здесь никто не родится, лишь вырастет сорная трава, горькая полынь.

Мертвые – ничком и на спинах, в облачении и почти раздетые, изувеченные и кажущиеся нетронутыми – лежали на мостовых, виднелись в выбитых окнах. Тех, кто бился на крышах, подобно шматам мяса, нанизали на шпили храмов и домов, так что по золоту куполов и зеленому мху крыш натекли красные, теперь уже почерневшие струйки. То и дело взлетало с трупов каркающее воронье. Стоял смрад, алели лужи в сточных канавах. Чьи-то руки и головы лежали отдельно от тел; собаки и крысы раздирали останки, которые не приглянулись птицам. Были кости, обглоданные уже почти дочиста. Сколько горожан так? Сколько? И Басилия… почему Басилия лгала: «Все тихо». Это раз за разом повторялось в письмах. Хотя была ли это ложь? Тихо…

Хельмо казалось, он оглох: почти не слышал тех, с кем проскакал разоренную Ринару. Ни молитв на двух языках, ни возгласов ужаса, ни брани – только смех, смех, красный смех. Окутанная этим смехом конница просто мчалась через город; никто не останавливался. Улицы были так замараны кровью, что от копыт не поднималось пыли. Хельмо видел: люди потрясены. Умом понимал: нужно сказать что-то, чтобы безумие, принесенное падалью, утихло. Нужно остановиться и начать разбираться, нужно… нужно хоть что-то. Но слов не нашлось даже для себя, не нашлось сил разомкнуть пересохшие губы и тем более – помедлить, позвать младших командующих. В той безмолвной скачке Хельмо не увидел последнего рубежа, когда мог еще не допустить хоть чего-то. Теперь он это понимал.

Но там он потерял рассудок. Вылетев через южные ворота, войско помчалось дальше, мимо разрушенных крепостей, по устланной телами дороге. Девушки и дети лежали в красных, кишащих жуками канавах; некоторых мужчин даже не повесили на деревьях – пронзили тела толстыми сучьями. Хельмо все гнал конницу, напрочь забыв о брошенном арьергарде, о пушках и обозах, о Янгреде. Ничего не существовало, кроме грохота копыт, кроме вырвавшегося из горла вопля и воплей тех, кто несся следом. А еще была она, ближняя к Ринаре точка на карте – Басилия. Мирная, намного более беззащитная, чем наказанная за отвагу, лежащая в крови старшая сестра. Или?.. почему, почему она молчала?

«Все тихо».

Басилия, в отличие от Ринары, не так давно перестала быть просто огромной деревней, обросла укреплениями. Поля светлели окрепшими ранними колосьями. Враги ничего тут не потоптали, не выжгли, и Хельмо подумал: может, свернули, может, Басилия в безопасности, но может… Может, все иначе. «Тихо»… Чего она заслуживает, смерти, спасения? И, вместо того чтобы остановиться и тем более повернуть, Хельмо помчал еще быстрее, и за ним снова последовали. Господи, почему они последовали за ним?

Все оказалось просто. Басилия не пала. Басилия – и видимо, давно – безропотно впустила захватчиков. В Басилии дорожили жизнями и привыкли потчевать, а не биться.

Ворота, когда к ним прибыли силы Второго ополчения, тоже не были заперты. Здесь не пахло давней погибелью, но вновь висела странная тишина, и в тишине этой Хельмо тоже чудился смех. «Поиграем? – подначивала невидимая царевна. – Найди меня. Найди… Нет, подожди, я сама тебя найду. Нашла!»

Люди Самозванки ждали здесь врага с минуты на минуту. Ждали таким – разъяренным и отчаявшимся. Тех, кто вышел из распахнутых ворот; тех, кто появился с флангов; тех, кто обрушился с неба, – всех вместе было меньше, чем конников Хельмо. Теперь он понял: намного меньше. Но они выиграли бой, не просто выиграли.

Потому что с Хельмо не было маневренной пехоты, уже освоившей столько боевых фигур. Железнокрылые, как обычно не использовали огнестрела, но разили лошадей и людей пиками и стрелами. Снова без страха пикировали, вышибая всадников под копыта. На укреплениях стояли пушки, и там, за бойницами, канониры подчинялись чьим-то уверенным приказам. Да и сама здешняя земля, раскисшая от дождей, была не лучшей опорой для конницы. А главное… вражеские командующие прекрасно сознавали, что делают и почему это будет так легко сейчас. Головы и сердца их были холодны, в отличие от голов и сердец тех, кто захлебывался в атаке. Хельмо забыл, кто он. А может, наоборот вспомнил. Вчерашний мальчишка, которому случайно доверили кампанию. Острарец, любящий родину до щемящей боли, увидевший уже немало жестокости, но такую – впервые.

И пришла расплата.

Впервые с Тарваны пришлось отступить, нет – бежать. Струи ливня разили острее клинков. А затем, когда ворота снова затворились и за стенами настала тишина, он вернулся подобрать мертвецов и, если такие будут, раненых. Он не мог иначе.

Никто пока не осудил Хельмо – и потому было лишь хуже. Солдаты молча, почти не приближаясь, подбирали тела, несли в дальнюю рощу: там, в укрытии леса, собирались встать лагерем, ждали тех, кто остался позади. Они уже недалеко, доложили ертаульные. К их прибытию необходимо было убраться от проклятых стен и укрепить рубеж.

– Хельмо, людоеды… кажется, забрали нескольких боевых подруг.

От оклика он вздрогнул, с усилием очнулся. Инельхалль – окровавленная, с липнущими к лицу рыжими прядями, – стояла над ним и держала грязное солнечное знамя. Чужое знамя. Его знамя. То, которое совсем не обязана была уносить с поля боя.

– Забрали мертвыми? – Только это Хельмо и выдавил. И он не сомневался: командующая женского легиона точно так же молится своим богам, чтобы ответ был «да».

– Я не знаю. – Но едва дрогнув, ее голос окреп. Инельхалль расправила плечи и выше подняла знамя, стряхивая с алой ткани комья земли. – Но за каждую свою девочку я возьму по десятку этих выродков. И за тот ваш город. И… за Уголька. А вы?

Хельмо молчал. Все силы уходили на то, чтобы выдержать взгляд. У Инельхалль были синие глаза, светлее, чем у Янгреда, но такие же пытливые. Они горели гневом, не упреком. Почему, проклятье, она его не упрекала? Скорее, тревожилась о нем, словно не из-за него кого-то недосчиталась. Она протянула вдруг руку, обвитую черным рисунком, и Хельмо окончательно пришел в себя. Еле поднимаясь, понимая, как невозможно жалок, он произнес:

– Да. – В горле встал ком, но удалось себя пересилить. – Мне нет прощения, но молю: простите меня. Я не хотел. Не думал. Я…

Хельмо осекся, заставил себя опять оглядеться. Людей и знамен почти не осталось, только лошади – гривы огненных мерцали в сырой пелене. Басилия – серо-коричневая, нахохленная – лежала в мареве тумана. Дома здесь лишены были всякой свойственной окрестным городам красоты, напоминали хлева и амбары. Удивительно… именно среди хлевов и амбаров он проиграл так, как не проигрывал у могучих башен. Хельмо зажмурился. Инельхалль подошла вплотную, и он ощутил пожатие ее горячих пальцев.

– Кто бы не разгневался? – спросила она, когда их взгляды встретились. – Не казните себя, хватит. Не время, да и мои девочки… знаете, они ведь тоже что-то почувствовали, еще когда малыш закричал.

«Малыш»… Голос ее снова дрогнул, а Хельмо захотелось исчезнуть. В женском легионе Уголька обожали – вечно зазывали к себе, угощали сладким. Инельхалль любила особенно, и Хельмо знал: неспроста. Однажды на Хоре – когда в одном бою ее ранило и она лежала в лихорадке, – они с Янгредом зашли проведать ее. Ледяной Клинок, потная, осунувшаяся, сбившая повязку, металась в бреду, а Хайранг сидел рядом и прикладывал тряпку к ее лбу. В какой-то момент Инельхалль распахнула глаза, впилась в него, сипло зашептала: «Хайранг… мне снится мой ребенок. Снова он…» Хельмо не сразу понял, о чем речь, а когда понял, похолодел. Янгред, окаменев, вышел из шатра первым. На улице долго стоял без движения, кусал губы. Через минуту глухо, как-то беспомощно признался: «Она никогда мне не говорила. А ему сказала». Хельмо же подумал невольно: «Хоть бы юнга пережил поход». Не пережил. И опять это он, Хельмо, надеясь на быстрые ноги, послал мальчишку на смерть, зная: ни один разведчик из Ринары еще не вернулся. А потом его потоптали кони…

– Я бы их не остановила, – продолжала Инельхалль не то утешая, не то оправдываясь. – И… и неважно. Я лишь не хочу, чтобы вы грызли себя. Кто бы выдержал?..

Хельмо сжал зубы. Еще услышав вопрос, ответ он нашел легко.

– Янгред. Он догадался бы, что это не только зверство, но и хитрость.

Инельхалль усмехнулась – но спрятала за усмешкой тяжелый вздох и гримасу боли.

– Нет. Не равняйтесь на него. Мне иногда кажется, он просто давно не он, в дальних походах где-то перековал сердце. Чтобы не совершать неверных поступков.

Это не было правдой, Хельмо знал. Одно только отношение к этой девушке и ее новой жизни напоминало: Янгред вряд ли далеко ушел от себя прежнего. Лишь пытается, нехотя принимая правду: прошлое не вернуть. Что-то уничтожено им самим, что-то другими, но так или иначе. В одном Инельхалль была права: броня его крепче. И ступает он тверже.

– А где его можно так перековать? – сдавленно спросил Хельмо. Последние трупы уносили с землистого склона. – Я бы сделал то же со своим.

Инельхалль покачала головой и поглядела уже иначе, тепло и ободряюще.

– Не всякое сердце можно перековать, не всякое – нужно. Ваше прежде не приносило нам бед. Идемте, пора отдохнуть и… попрощаться. И решать, что дальше.

Закинув знамя на плечо, она пошла прочь. Хельмо, хоть и последовал за ней, не задержался с людьми надолго. Лишь проследил за тем, как расставляют посты, сказал пару пустых утешений отрядам, где подметил особенно тяжелые настроения, и договорился с Хайрангом созвать совет, как только войско соединится. Слова давались с трудом, сухое горло саднило от крика. Тело опять, как под Тарваной, едва подчинялось.

Дождь продолжался. Невозможно было жечь костры, нечем рыть могилы на откосе, в обозах остались и шатры. Хельмо видел: солдаты ломают ветки для шалашей, громоздят шаткие навесы из плащей и попон, пытаются устроиться хоть как-то, и многие стучат зубами. Сам он перестал замечать режущие капли. Может, просто уже умер? Впрочем, нет, мертвым не бывает так плохо. Счастье мертвеца в том, что все мучения его – позади.

Хельмо трясло не от холода. Он понимал, что не готов, – унизительно, неправильно. Да, он не готов был смотреть в глаза тем, кто вот-вот присоединится к жалкому лагерю, что живые делят с убитыми. Тем, кому придется что-то сказать и кому будет что ответить. И Хельмо убрался прочь, ощущая себя как никогда чужим. Было бы лучше, если бы его убили, и если так не считали еще свои, то союзники наверняка уверились в этом. Никто не окликнул его и не остановил.

Он не знал, сколько пробыл на краю леса, стоя без движения, тяжело опираясь о ствол старой ели. Отсюда он видел стены Басилии, но никто не мог видеть его: ни свои, ни чужие. Хотелось уйти дальше. Вернуться на окровавленный холм. Пустое желание разбередить рану тянуло туда, но благо, Хельмо растерял еще не все благоразумие. В окрестностях наверняка кишели лазутчики, выясняя, атакует противник повторно или отступил. У стен могли поджидать железнокрылые. Да и не стоило солдатам видеть, что их воевода зачем-то идет к вражьему стану, вместо того чтобы планировать новый штурм. Так что он просто стоял. В голове было пусто. Вспоминались недавние победы, удачи, надежды… и меркли на илистом дне скорби и вины. Сегодняшний день уничтожил их.

– В Ринаре остались живые, – глухо раздалось в дождливой тишине за спиной. – Мы разыскали их в подвалах. А трупы погребли до того, как начался дождь.

Хельмо не обернулся, хоть мгновенно узнал голос. Горячая дрожь пробежала меж лопаток – наверное, туда Янгред смотрел. Губы растянулись сами, но улыбаться было больно, даже больнее, чем кричать.

Конечно, Янгред не спросит привычно: «Ты в порядке?», не станет и жалеть. И не укорит, проклятье, тоже не укорит, хотя вправе. Хельмо погубил стольких свергенхаймцев. Эти люди пришли сюда, чтобы за помощь получить землю, где могли бы вырастить детей и обрести дом. Но не будет ни детей, ни дома, лишь потому, что они беспрекословно подчинялись приказам мальчишки. Чужака. Плохого командира, не совладавшего с собой.

– Спасибо, – заставил себя прохрипеть он. – Но ты не обязан докладывать лично.

К чему это? Пальцы сводило судорогой; мокрая еловая кора их царапала; по старым ранам скребло. Но боль хотя бы не давала окончательно потерять самообладание и сознание.

– Я не докладываю, – отозвался Янгред. – Лишь довожу до твоего сведения. Чтобы… – он помедлил и, кажется, сделал шаг, – ты не тревожился пока хоть об этом.

Хельмо вздрогнул снова. Стало лишь хуже, страшнее. Янгред говорил ровно, будто и не был в гневе. Но не мог не быть. Не мог. И как держался? А главное, зачем?

– Ты не… – опять начал он и подавился воздухом, – обязан…

«…волноваться об этом. Отныне – нет. Я никогда за это не расплачусь».

Но горло сжало до удушья. От понимания: вот к чему был скверный сон Янгреда, от осознания: вот чего сам он столько боялся. Такого. Такой ошибки. Нескольких часов, которые разрушат много дней, всю дружбу, любовь и веру. Хельмо с трудом стал поворачивать чугунную голову. Глядя из-за плеча, он видел Янгреда смутно: уже смеркалось, воздух продолжали рассекать острые полосы дождя. Сгущался туман, вился у ног белыми языками.

– Ты не обязан хоронить моих мертвецов. – Сиплый смешок или всхлип вырвался из груди, Хельмо едва узнавал свой голос и едва понимал, что говорит. – А я добавил к ним твоих собственных. Видишь, каким благодарным я умею быть? Каково… доверять мне?

Под ногой Янгреда хрустнула ветка, а Хельмо снова уставился вперед. В мокрой мгле в городе зажигались желтоватые огни, десятки их. На какой-то из площадей вовсе кто-то плясал, бесновался, вопил. Захватчики праздновали победу, а те, что были крылатыми, кроваво пировали и возносили молитвы своей красноперой деве-птице.

– Хельмо… – но даже слышать свое имя оказалось невыносимо.

– И я… – окончательно с собой справившись, прошептал он. Хотелось смеяться над собственной глупостью. – Я что-то говорил о равенстве? О нашем равенстве в этом… этой кампании? Забудь. – Он наконец заставил себя развернуться, закончил тверже: – Забудь, прошу. Видно, боги наказали вас, столкнув со мной.

Они впервые посмотрели друг другу в глаза. Янгред был бледен, кожа и волосы запылились, разводы крови смешались с грязью. Даже дождь не смыл ни следы тщетных попыток догнать конницу, ни следы прикосновений к тем, мимо кого она проскакала в губительном призыве то ли спасать тех, кого можно еще спасти, то ли мстить за тех, кого спасать поздно. Шедшая следом армия безропотно рыла могилы другим, пока конники рыли их себе. Хельмо сжал кулаки, впился ногтями в занывшие ладони.

– Сколько? – Губы Янгреда едва разомкнулись. Взгляд оставался тусклым.

– Три сотни, – так же тихо ответил Хельмо. – Твоих. А моих…

– Значит, не ошибся, – Янгред говорил словно в никуда. – Давно примерился точно оценивать количество трупов, когда их складывают в горы.

Хельмо тщетно попытался расправить плечи. Стало только хуже, ноги задрожали сильнее. Нужно было ответить, выдохнуть наконец хотя бы простое: «Я молю о прощении», – но… взгляд Янгреда переменился. Стал острым, лихорадочным, почти таким же, как у раненой Инельхалль. И так же сбивчиво он заговорил:

– Твои. Мои. Нет. Это сейчас неважно. Почти шесть сотен, Хельмо, там пало пять с половиной сотен, и кого-то еще забрали, мне сказали.

– Да. Эти…

– А что было бы… – перебил Янгред глухо. Взгляд опять погас. – Что было бы, если бы план был похитрее? Ты понимаешь?

Но Хельмо не мог ни просчитать, ни вообразить, какой более гибельный план мог родиться у Самозванки. Он продолжал пусто смотреть в лицо Янгреда. Тот поднял руку, чтобы смахнуть подтеки дождевой воды, но только размазал грязь по лбу. Рука не дрожала.

– Что было бы, – продолжил он, – если бы, зная, как ты сорвешься, они еще оставили засаду в Ринаре? С пушками и мушкетами? С людоедами? Ты помнишь, что не у всех твоих есть даже щиты? Что мы, скорее всего, остались бы без орудий, обозов, инженеров и монахинь? Что нас расстреляли бы в упор, как… как животных на ваших любимых охотах?

Он говорил, не повышая голоса, не жестикулируя, и именно поэтому Хельмо увидел все особенно ясно. Так, что на миг заслонил ладонью глаза.

– Так поступил бы я, – закончил Янгред и блекло улыбнулся. – Зная, что ополчение ведет молодой командир, который долго не получал вестей и ждет худшего. Но Самозванка, думаю, побоялась отпускать разом столько сил. Или побоялся Влади Луноликий: насколько мне известно, он куда осторожнее жены.

– Янгред…

Нет, Хельмо не нашел слов. Лишь хотел убедиться, что вообще может еще назвать его по имени, назвать – и избежать молний, вспышки которых мелькали в тучах. Одна опять ударила плетью, отдалась громом и пропала. Повисла тишина.

Янгред стоял недвижно – и казалось понятно, чего он ждет. Хельмо глубоко вздохнул и сделал навстречу шаг, потом еще, пока не подошел вплотную. Он не отдавал себе отчета в этих качающихся, будто пьяных шагах, как и в том, что не сводит взгляда – наверняка дикого, словно у одержимого, – с застывшего лица. Было плевать, что выражает собственное. Серое оно? Пылает? Скорее всего, застыло в гримасе, как у месяца, который рисуют на имперских знаменах Лусиль. Он зашептал: «Я… Пожалуйста…», но так и не смог продолжить: ноги будто подрубил чей-то милостивый бердыш.

Хельмо ничуть не гнушался упасть на колени, как когда-то не счел зазорным первым поклониться. Тогда он молился, чтобы союзник оказался достойным; теперь не смел молиться, чтобы достойного союзника – да просто союзника – еще видели в нем. Что еще он мог сделать, раз не умел воскрешать мертвецов? Что, если не мог вымолить какое-нибудь чудо у Хийаро? Мелькнула темная, глупая мысль: дядя выбранил бы его. Дядя считал, что ничего нет унизительнее, нежели склониться перед иноземцем, да еще язычником. Дядя…

Но право на дядино доверие и любовь он тем более терял с каждым днем.

Он не успел рухнуть – его схватили за плечи, с силой дернули обратно вверх. Злая хватка окованных броней пальцев Янгреда ощущалась даже сквозь кольчугу. Хельмо не воспротивился, но не смог вернуть и голос. Просто замер, опять глядя в глаза.

– Молчи, слышишь? За смерть не извиняются, бессмысленно. Да и как… как ты…

Янгред должен был оттолкнуть его и, казалось, собирался. Но в последний момент, начав разжиматься, руки все же дрогнули и просто соскользнули на предплечья, потом безвольно упали. Повисла тишина. Янгред дышал часто и с трудом, кусал губы, плечи его подрагивали то ли в судороге, то ли…

Но глаза были сухими. В них горела темная ясная ночь.

– Я знаю, каково тебе было, – хрипло шепнул он, словно преодолевая что-то. – Знаю, ты не был готов. Я мог что-то подобное предвидеть. Еще когда перестали возвращаться гонцы.

– Ты не обязан… – начал Хельмо и вдруг услышал мягкий, ровный смешок.

– Как мерзостно, оказывается, звучат эти три слова, когда их говоришь ты. – Янгред покачал головой. – Да. Я не обязан понимать тебя, Хельмо, но я понимаю. И, пожалуйста… не бойся меня. Я не стал сегодня твоим врагом.

– А я – твоим? – сорвалось с губ само.

Хельмо знал: если помедлят, если отведут взгляд, ответ будет ясен: договор договором, а прочее все забудь. Но Янгред снова невесело рассмеялся и положил руку ему на плечо, в этот раз – осторожно, безболезненно. Перчатка была тяжелой. Как земная твердь. Как мирская скорбь. Притянул ближе, коротко обнял, обдав запахом земли и дождя.

– Тоже нет. Будто я не терял людей, будто мы вместе не ошибались? – Он опять отстранился. – Будет непросто. Но ничего не кончено, и я отвернусь, только если ты опустишь руки.

Хельмо кивнул. Не делать этого он уже обещал Инельхалль.

– Я не опущу. Пока их не отрубят или не отгрызут.

Янгреду явно понравились последние слова: он даже опять засмеялся, потом попытался стереть грязь со скулы. Глаза по-прежнему были сухими и тусклыми, а появившаяся улыбка леденила. Он собрался. И уже строил планы. Деловито заговорил:

– Возьмем город в кольцо, у него, как я понял, несколько ворот. К Самозванке никто не вернется, в этот раз ни один солдат не сбежит и… – это был уже оскал, – не улетит. Как ты на это смотришь, добрая душа? Позволишь хоть раз полютовать?

В висках стукнуло. Хельмо сглотнул, уставился себе под ноги. Вспомнил в который раз убитых в Инаде стрельцов, вспомнил затоптанный у ворот Тарваны полк, вспомнил немногие свои висельные казни в освобожденных городах и в противоположность – всех бунтовщиков, которых помиловал, пленных, которых обменял. «Щади врага, не лей впустую крови» – так говорили заповеди Хийаро Милосердного, которых Хельмо старался придерживаться. Он четко делил зло на необходимое и пустое, всегда предпочитал поймать, нежели убить; дать сбежать, нежели застрелить в спину. Истребление проигравших было для него «кровью впустую». Но… Хийаро Воитель уничтожал тех, кто украл у людей свет и превратил их в слепцов. Не это ли случилось с покорными басильцами? И Хельмо кивнул, а потом медленно поднял глаза. Он хотел лютовать и сам.

– Оставим лучших стрелков в окрестных лесах, бросим на это всех оставшихся мушкетеров. Тогда точно никто не уйдет. И… – он помедлил, – если твои будут согласны, я предлагаю попробовать еще раз взять Адру. Мы должны поймать этого Штрайдо.

И повесить, чтобы никто тут больше не оправдывал Самозванку. Так он уже решил.

…Они возвращались под утихающим дождем, уже не в сырой сумрак чащи, но в тепло. Кому-то удалось разжечь огонь, кто-то разбил шатры. Лица чуть прояснились. Не было больше мертвецов; их погрузили на телеги и увезли.

Совет отложили на завтра. Хельмо видел: командующие неразговорчивы. Скверное предчувствие сдавливало грудь, но он уже лучше владел собой и больше не шептал, про себя или вслух, бесконечное «Я виноват». Янгред был прав, за такое не извиняются. Лучшее, что Хельмо мог сделать, – отомстить за тех, чьей могилой стал вместо ледяной пустоши лесистый склон. Отвести собственную душу и идти дальше.

– Поверь, многие рады покоиться здесь, – тихо сказал Янгред.

Он вяло пытался вытащить Хельмо на общий ужин у костра. Но кусок не лез в горло, и Хельмо, отбиваясь от уговоров, даже не поднимался с ложа, не поворачивался. Он глянул на Янгреда через плечо только сейчас, переспрашивая:

– Рады?..

– У нас, – Янгред переступил с ноги на ногу, – верят, что душа перерождается. Но перед этим какое-то время дремлет, привязанная к месту, где погибло тело. И, наверное, приятнее слушать ваших птиц, чем вой вьюги. Впрочем… – он помедлил, – ты знаешь мое к этому отношение. Я это учение не признаю. Но вдруг я не прав?

«Кости не слышат птиц». Так он сказал много дней назад?

– А сколько времени можно дремать? – Хельмо вздохнул.

Янгред, кажется, рад был, что разговор хоть как-то клеится, и тут же отозвался:

– У каждого свой срок. Кому хватает недели, кому нужны годы. Старики, говорят, отдыхают дольше. А мои люди…

Они были молодые, почти все. А… а юнга? В который раз подумав об этом, Хельмо торопливо отвернулся и выше натянул покрывало.

– Недолго будут слушать наших птиц. Особенно Уголек.

Ему не ответили. Он закусил губы и уткнулся в свернутый плащ, сжался в комок. Как ни старался держаться, получалось плохо. Хоть вой.

– Так ты идешь? – в который раз спросил Янгред. – Хельмо, так нельзя…

– Я понимаю, – выдавил он. – Но все же спокойной ночи. Не поминайте лихом.

Он не сказал «доброй» по своему обыкновению: доброй ночь быть не могла. То, что ложе сырое, ощущалось щекой; то, что завтра все рискует повториться, а возможно, нападут до зари, – висело в воздухе; то, что угрызения совести не оставят, – предчувствовалось. Хельмо покрепче зажмурился. Янгред все же приблизился еще раз, присел на корточки рядом. Под взглядом хотелось все же повернуться, но Хельмо не посмел, даже услышав шепот:

– Тогда постарайся отдохнуть. – На него набросили второе покрывало, пахнуло водорослями и морозом. – И согреться. Это сейчас нужнее прочего. Ты по-прежнему ведешь всех нас, не забывай об этом. Ты должен быть сильнее своих неудач.

Хельмо незаметно сжал кулаки. В свою силу он уже почти не верил.

– Если так пойдет дальше, если я настолько глуп, то скоро мне некого будет вести.

Янгред вздохнул. Хельмо отчетливо услышал слова, сказанные уже не шепотом – громче, отчетливее, словно так, чтобы их слышали невидимые боги или тени.

– Кто-то обязательно останется. И я тоже. Слово чести.

Хельмо не знал, заслуживает ли такого обещания. Скорее всего, нет и никогда не заслужит. Но сейчас оно помогло дышать чуть глубже, и стало правда теплее. Янгред вышел. Настала тишина, в которой слышалось лишь мерное сопение сразу двух животных.

Бум, который с арьергардом прошел всю Ринару, кое-кого нашел там – тощую полосатую кошку с ярко-голубыми глазами. То ли принял ее за какое-то другое животное, то ли просто добрым было это большое глупое сердце, но он вытащил ее из подтопленного подвала и унес с собой. К концу пути она уже освоилась, влезла ему на спину, вальяжно там ехала. Обрубленный хвост, рваное ухо, торчащие ребра – та еще подруга. Но Бум явно не собирался расставаться с ней, и посмотреть на это умилительное зрелище Хельмо заставили Янгред с Инельхалль. Просто втащили в шатер. Попросили: «Дай кошке какое-нибудь имя, местная же». Хельмо назвал ее Ринарой. Как еще? Эти двое понимающе улыбнулись. Янгред, не давший упасть на колени. Инельхалль, подхватившая знамя. В ту минуту подумалось: их, наверное, правда создали друг для друга. Но созданное ведь выходит из-под власти богов и может менять свою судьбу.

Животные спали мирно. Ровно дышали, их теплые тела напоминали – все, включая самые гибельные, темные ненастья, заканчивается. Значит, кончится и этот день.

Вскоре Хельмо тоже уснул.

* * *

Утром ливень продолжился, но ничему не помешал. После Тарваны Янгред все-таки насел на инженеров, и они вместе с оружейником пиратов худо-бедно сделали то, о чем он просил: придумали состав, которым можно было смазывать замки и пороховницы, чтобы они отталкивали воду. Даже жирным, как Янгред опасался, этот состав не был, хоть туда и входило что-то животного происхождения. Мушкеты и пистолеты из рук не выскальзывали. Так что главное было не забывать эту меру.

Они действовали сегодня жестоко: двое ворот взорвали, у одних устроили пожар. Сожгли пару полей, как ни омерзительно Янгреду было отдавать приказ. Но как и в Тарване, лунных требовалось отвлечь, а лишь такого подлого поступка они и не могли ожидать. Знали: дом для Хельмо свят до последнего колоска. Свят, раз один вид Ринары лишил его рассудка.

В ночь накануне Янгред и сам много думал об этом – нет, не о рассудке Хельмо, но о своем. Понял, что мысли просто так не отступятся, когда вернулся в шатер, когда устроился подле полосатой кошки Ринары и прикрыл глаза. Хлынуло: красные улицы, красный призрачный хохот. Подтеки застарелой крови, изуродовавшие мох на крышах. Распахнутые рты. Развороченные грудины и животы. Связанные руки – у тех, кого, видимо, взяли в плен и убили потом. А еще рисунки, кровавые рисунки на стенах храмов, не снаружи, внутри. Красные девоптицы в сиятельных ореолах, не так чтобы высокохудожественные, но нанесенные с явным трепетом. Красной оказалась и вода в ключах – тех, на которых в Остраре строились храмы. Там плавали лицами вниз освежеванные младенцы.

Все было тем омерзительнее, чем точнее Янгред знал: это не просто последствия долгой осады и не просто «птички что-то проголодались». Это показательная расправа, которую сама Самозванка, если победит, облечет потом в простые слова: «Я покарала отступников, в этом городе меня готовились убить». Или что-то похожее, любезный отец Сивиллус Луноликий и не менее любезный муж Влади Стратег помогут ей додумать. Стратег… впрочем, насчет него Янгред сомневался. Слышал, что добрый юноша. Дома собирает картины и пытается отменить смертную казнь, всем был бы хорош, если бы так не обожал жену…

Борясь с видениями, Янгред проворочался возле Хельмо и животных до самой зари. Рано встал, быстро вышел, начал определяться с частями. Кого брать, кого оставить отдохнуть, чтобы не разозлить. Вслух он ничего не говорил до совета со своими младшими офицерами. Этот совет он еле пережил, но почти никак этого не выдал.

Город взяли быстро – он снова поступил трусливо вопреки количеству лунных внутри. Одни из ворот открылись, конница хлынула туда, а вскоре не выстояли и вторые. Когда массовые бои кончились, все развернулось предсказуемо: крылатые части, единственные, у которых был шанс спастись, попытались улететь. Отступали неслаженно, в разные стороны, как перепуганные голуби, – надеялись, видимо, что так сложнее будет догнать. Никто и не догонял: мушкетеры смирно ждали в лесах, кто-то на опушках, а кто-то влез на деревья. Янгред знал: некоторым очень хотелось повторить увиденное в Ринаре зверство, нанизать крылатые трупы на толстые ветки. Но здесь Янгред поступил как Хельмо, строго велел еще вначале: «Не уподобляемся им». А сам все посматривал на подожженное поле, потом – ходил по обугленным колоскам, похожим на подвески из черного стекла. И думал: а правда ли не уподобились? И не уподобятся ли совсем скоро?

Хельмо снова сделал все так, как должен был: отлично командовал, никому не дал дрогнуть. Очистив город, произнес речь, вполовину не такую светлую и успокаивающую, как обычно, но все же. Среди прочего он сказал то, о чем сам Янгред думал все больше.

– Добрая сила, которая приводит вам на помощь злую, часто вовсе не добра. А всякого, кто не верит мне, я готов отвести в Ринару. Только знайте: Ринары больше нет. И точно так же завтра может не быть вас.

Люди молчали, понурые и настороженные. Их можно было понять: они только привыкли к владычеству Самозванки, только поверили, что беды обойдут их в награду за покладистый нрав, – и вот. Они долго не размыкали губ, когда Хельмо напрямую спросил их – народ, именно народ, не дожидаясь допросов бояр:

– Скажите, кто смутил ваши мысли? Кто сказал, что врага лучше впустить и что, возможно, к нему даже стоит присмотреться, потому что не такой он и враг?

Вопросы провисели в тишине половину дождливой минуты. Хельмо терпеливо ждал, не грозя оружием, даже не хмурясь. И кто-то все же выкрикнул – тоненько, несмело…

– Штрайдо!

Крик подхватили:

– Штрайдо прислал прелестное письмо в Думу!

– Штрайдо и приезжал к нам два раза!

– Штрайдо сказал, ринарцев рыжие вырезали, а царевнушка защитит!

– Лунные присылали Штрайдо хлеб, когда он просил!

Голоса становились все зычнее, все обиженнее, а в некоторых сквозило еще и злорадство. Позже Хельмо объяснил, почему: Штрайдо был давним фаворитом царя, не таким близким, как Грайно, но все же. Безродный, при дворе обретавшийся как воспитатель царских детей и глава Ученого приказа. Царю он нравился еще тем, как лихо на заседаниях Думы примирял бояр и воевод, а Хинсдро… Хинсдро, не любящему грызню, скорее всего, тем же. После смерти Вайго именно Штрайдо изловчился и сплотил оба блока, убедил позвать Хинсдро на царство. Тот, конечно, этого не забыл, и вскоре Штрайдо получил наместничество. Не зря: ум был сметливый, язык – подвешенный. Но все помнили: безродный. Учителишка, которому повезло понравиться царской семье. А теперь он почему-то уверовал, что пленившая его девчонка – законная царица. И убедил в этом многих.

Хельмо, видимо, и так догадывавшийся, что услышит, закончил речь и ушел. Следующим утром Янгред нашел его молящимся на Лесной Могиле – там, где перед штурмом Басилии они похоронили солдат. Еле увел, еле нашел ободряющие слова. Снова услышал: «Я больше так не оступлюсь», – и ответил: «Я верю». А на сердце крепчала сумеречная буря.

Адру надо взять, чтобы зараза не расползалась, – он был согласен. Эту ложь пора остановить. Но после победы предстоял и другой разговор.

Янгред боялся его больше всего на свете.

5. Смутные надежды

– Мне это не нравится. Кое-кто зарвался.

Влади, полулежа в траве, смотрел на костер. Пламя плясало в блеклых глазах, подсвечивая их; лицо казалось непривычно мрачным. Таким оно осталось, и когда королевич, обернувшись, кивнул себе за спину – туда, откуда доносились чавканье и урчание. К ним примешивались другие звуки, более глухие. С такими кто-то ломает кому-то ребра.

– Это священный город, – жестко закончил Влади.

…И с удовольствием вонзает зубы в еще теплые шматы мяса.

– Не наш, – напомнила Лусиль.

Она предпочла не глядеть туда, где командиры железнокрылых сжирали два притащенных с крепостных стен трупа. Монахов, кажется. Аппетит ей и так уже отбили.

– Но был нашим. И снова будет, – настаивал Влади. – Озинара – особое место. И ты должна – слышишь меня? – должна это уважать.

Совсем он ее извел! Лусиль злобно дернула плечом, ухватила с травы пустую бутылку и, сев, швырнула одному из людоедов в голову. Она попала, но вряд ли причинила мужчине вред: он только бестолково хлопнул крыльями, выронил кость и в пустоту щелкнул челюстями. Зато она определенно привлекла внимание: на нее вскинулись три окровавленных лица, уставились три пары пылающих глазищ.

– Мой супруг, – мстительно произнесла Лусиль. – желает выразить недовольство. Извольте послушать.

Она могла осадить недоумков сама, как делала чаще всего. Но ей стало интересно, стушуется ли Влади, готов ли к чему-то, кроме брюзжания. В армии у него была совсем не та репутация – все-то считали его душенькой, все-то слушались просто за красивые глаза, ни с кем, кроме Цу, он не пребывал на ножах. Голос разума. Не станет муштровать, поможет поделить добычу, любой конфликт или излишнюю жестокость пресечет в зачатке. Если успеет. Тут вот не заметил, как людоеды опять надумали перекусить. А надо было соображать, не просто осудить каннибализм, который уже всех нервировал, но и показательно кого-то выпороть. Но прежде порола Лусиль. Только тут устала быть «злым командиром».

Влади не стушевался. Тоже садясь и обращая на союзников взгляд, он сказал:

– В двадцати шагах храм, и я уже, кажется, запретил такие ужины под его стенами.

Людоеды зарычали и заклекотали на своем наречии. Влади сжал рукоять пистолета на поясе, но холодное усталое лицо не выдало страха. Молодец. Лусиль довольно улыбнулась. Репутация репутацией… но глубоко внутри они с Влади, несомненно, были два сапога пара.

– Мой отец, – возвышая голос, Влади прервал клекот, – желает эти земли неоскверненными. Чтобы местные меньше шарахались от нас. Нам здесь править, напомню. Не вам. И здесь никто никого не будет есть. Убирайтесь.

– Да, убирайтесь, – наконец поддержала Лусиль. – Что я за царевна, если даю глодать солнечные кости у солнечных храмов? Глодайте там, где я не вижу, в роще например.

Влади зашипел на последнее уточнение, но промолчал. Людоеды не отвечали. Двое переглянулись, ушибленный бутылкой потер макушку. Лица выражали крайнее недовольство, один мужчина вздыбил крылья. Лусиль подобралась. Как бы все-таки не дерзнули наброситься, особенно если вдруг успели выпить и потеряли берега…

– Что вам наказал командующий Цу? – вкрадчиво спросила она.

Молчание. Огонь в глазах, медный блеск доспехов.

– Что. Вам. Наказал. Цу? – чеканно повторила Лусиль. – Рты забиты? Головы?

Про себя она прикидывала, кого застрелит первым в случае чего. Или ждать, пока подойдут вплотную, и бить холодным оружием? Пороха и пуль извели уже многовато.

– Цу приказал слушаться вас, – наконец невнятно, с сильным акцентом процедил старший командир, чья седина блестела в пламени. Лусиль чуть выдохнула и повысила голос.

– Вот именно. Прочь!

Железнокрылые, подхватив ошметки ужина, убрались, но за собой оставили обагренную траву и солоноватый запах в воздухе. Лусиль в непонятном ей самой отвращении прижала край плаща к носу. Именно теперь, когда людоеды исчезли, вдруг стало по-настоящему дурно, хотя такие трапезы уже случались, особенно в начале похода. Это подле столицы Влади начал ужесточать дисциплину. В этих краях разумнее было всем нравиться, чем всех устрашать. Идеально было бы раз за разом проворачивать фокус с…

Нет. О нем думать не хотелось. Давно он не писал.

– Влади… – Спохватившись, Лусиль заставила себя улыбнуться и придала голосу бодрости. – Ха, а это ведь почесть для тех острарцев! Они бились столь мужественно, что ими пожелали поужинать! Не так многих сожрали за время похода, если не считать…

Она осеклась: Влади слушал, но то, как он смотрел, заставило замолкнуть. Он видел ее насквозь. Знал цену ее улыбке, отличал настоящую от фальшивой. Он нисколечко не верил, и правильно, а вдобавок явно из последних сил сдерживал собственные дурные чувства. Лусиль досадливо потупилась, легла на спину и уставилась в небо. Звезды подмигивали развязно, как пьяная солдатня.

Озинара не была столицей, но находилась недалеко. Город имел узловое значение потому, что ни в одном другом не было столько храмов. Озинару звали душой долины еще во времена Империи. И вот теперь душа, укрывшись за белокаменными стенами, никак не сдавалась. Озинару осаждали третью неделю. Впервые пришлось задержаться так надолго, и задержка злила. Вдобавок Лусиль отчего-то начала прескверно себя здесь чувствовать: потеряла не только аппетит, но и покой. Что-то в, казалось бы, мирном месте будило ее бешенство – возможно, несгибаемое упрямство жителей. И никаких поблажек: ни предателей, ни тайных ходов!

– Давай оставим это, – напряженно предложил Влади и прилег рядом.

– Разговоры о еде? – осклабилась Лусиль, прекрасно понимая: он ведет к другому.

– Зачем нам сейчас этот город? Сам сдастся, когда возьмем столицу.

Опять. Лусиль скривилась, сдула со лба волосы и фыркнула:

– Учебники по истории не читал? Именно после таких решений враг обретает надежду на победу. Мы не можем уйти ни с чем, мой королевич. Это будет наше первое поражение.

– Не первое, – напомнил Влади. – Забыла? Хор и часть юга зачищены Вторым…

– Я другое имею в виду, – отрезала она: вспоминать об этих обрушившихся как снег на голову провалах было отвратительно. – Одно дело – временно потерять занятые позиции, другое – постоять, постоять и уступить. Это я считаю признаком слабости. И настоящим, опасным, заставляющим решить, что я выдохлась, поражением.

– Тогда, может, пусть оно останется единственным? – ровно, но все так же упрямо предложил Влади. – Торча здесь, мы тратим время, практически дарим его…

– Они сдадутся, – уверила Лусиль. – Рано или поздно. Все сдавались.

Она просто не понимала, чего Влади так привязался к этой Озинаре. Но он, подавшись ближе, заговорил веско и почти строго, как с провинившимся ребенком:

– Слушай, Лу. У них в достатке воды, надолго хватит пищи. А главное, здесь живут монахи, изнуряющие себя даже в мирное время, крайне стойкие. Ты думаешь, осада…

Лусиль снова села и тяжело уставилась на Влади сверху вниз. Все равно холодновато было лежать, даже у огня.

– Может, им не грозят жажда и голод, – согласилась она. – Но включи-ка разум: то, из чего можно отливать оружие, рано или поздно кончится. И ядра. И порох. Они не вечны, а снабжение все перерезано. Скоро мы дождем…

– Если хочешь знать мое мнение, это все вообще неправильно.

Ну наконец-то сказал прямо – точнее, пробормотал, избегая на нее смотреть! Это усугубило раздражение: только поссориться из-за каких-то святош не хватало! Лусиль вздохнула, выдрала пучок травы и принялась мять, катая в пальцах. Вкрадчиво спросила:

– Что именно ты имеешь в виду под «всем»?

Откинув несколько светлых прядей со лба, Влади все-таки глянул ей в лицо.

– Начиная с того подарка, оставленного Второму ополчению. Он был лишним.

Лусиль сжала траву в кулаке. Знала ведь, что к этому вернутся.

– Лишним? Еще скажи, что не в курсе плодов. Их главный с ума сошел!

Влади гнул свое:

– И все же это был поступок, недостойный…

– Кого? – Она сжала зубы: прозвучало… почти брезгливо. И разочарованно.

Влади молчал, глядя с привычным «сама не понимаешь?».

– Кого? – на полтона выше спросила Лусиль и вытерла руку о край плаща. Понимала, но произносить не собиралась. – Ну давай, кого?

– Солнечной царевны, Лусиль, – припечатал он. – Ты поступила жестоко. И это не забудется так просто, когда острарцы тебе присягнут. Как вообще ты…

Она желчно усмехнулась и посмотрела на травянистые следы, оставшиеся на ладони, потом снова взглянула Влади в глаза. В груди и в горле что-то нехорошо сжималось, но она была уверена, что обуздает это. Хватит. Некоторые вещи не стоит держать в себе.

– А я не солнечная царевна, – произнесла она так ровно, как только могла. – Я твоя жена, Влади. Я верна Луне, а все вот это… – она вяло повела рукой вокруг, – я получу, лишь чтобы отец был горд. Чтобы не подложил под тебя кого-то другого, когда разочаруется во мне.

Она часто-часто заморгала, стиснув зубы. Влади сжалился: вздрогнул, порывисто подался ближе, накрыл ее ладонь своей. Как сразу стало тепло, как захотелось просто приникнуть к его груди и замереть, а то и разрыдаться. Но нет, вот еще. Лусиль сидела без движения и продолжала вымученно усмехаться, даже когда Влади сжал ее пальцы крепче.

– Опять ты за свое… Послушай, во-первых, это не точно, а во-вторых, ты не обязана ничего доказывать. И я никогда тебя не брошу, что бы там ни думал отец.

Наивный. А ведь он верил в то, что говорил.

– Давай оставим это, – повторив его собственную фразу и почувствовав, как жжет в глазах, Лусиль еще пару раз моргнула и поспешила вернуть разговор в более рациональное русло: – Влади, в конце концов, это он, отец, дал добро. Он хочет увидеть нас в деле. И пока у нас все неплохо. Люди открывают мне ворота, значит, верят. Взять хотя бы Штрайдо.

Влади криво, но беззлобно – скорее дразнясь – усмехнулся.

– Цу, Штрайдо, я… счастлива, наверное, весь поход утопаешь в красивых мужчинах!

– Красивых? – Лусиль все-таки подхватила шутку, не могла она долго унывать. Округлила глаза. – Мой королевич, как минимум ты льстишь сейчас Цу, что с тобой?

– Зато Штрайдо… – Голос Влади снова стал чуть напряженнее. Лусиль прижала к его губам палец и строго напомнила:

– Я так и не разделила с ним ложе ни разу. И вообще не сделала ничего такого.

– Но кажется, хотела? – все ворчал он, усиленно изображая ревность.

Лусиль зарычала, опрокинула его в траву и, не церемонясь, стала целовать куда придется: в лоб, в щеки, в переносицу, в уголки губ. В коротких паузах она напоминала:

– По-настоящему… я хочу… только… тебя.

Не военные победы, не корону и точно не чужих бояр преклонных лет.

Он наконец поймал ее лицо в ладони и поцеловал в ответ, сначала нежно, но спустя секунду – хищно. Перевернулся, опрокидывая на спину, скользнул одной рукой по волосам, легонько сжимая их, второй между ног. Лусиль все-таки дернулась, не недовольно, а, скорее, с сожалением: для такого точно не время, не место. Влади сам все понимал: лишь провел мимолетно по внутренней стороне ее бедра, но даже сквозь одежду жар пронзил все тело. Лусиль укусила его губу, сдерживая слишком рваный вздох-стон. Не могла она устоять перед такими минутами. Одинаково любила и те, в которые он вел себя с ней так властно, и те, в которые сама ласкала его так, как чаще мужчины ласкают мужчин. Влади все же одумался первым: пробормотал сдавленно «Хватит», сел. Она тоже, но они так и остались плечом к плечу, по-детски взялись за руки, соприкасаясь лбами. Несомненно, расположившиеся вокруг командующие уже устали наблюдать, как они милуются, но Лусиль, как всегда, было наплевать. Увы… в истоме задержаться не вышло. Без приглашения, горькие и обжигающие, хлынули в голову дурные мысли.

Штрайдо. Один из первых ее настоящих союзников. Как смешно с ним все получилось, как просто: она ведь и не рассчитывала, когда явилась к нему. Хотела просто сказать что-то вроде: «Ладно, я тебя милую, никто тебя не съест, дыши». Не рассчитывала она, впрочем, и на то, что решение сожрать храброго боярина железнокрылые примут без нее. Когда она, еще на подступах услышав тревожные узнаваемые звуки, влетела в темницу, один гнездорнец держал Штрайдо, заломив ему руки, а второй бил – как тушу, что ли, надеялся помягче сделать? Бешенство Лусиль было что багровое пламя. Она подскочила, развернула ближнего солдата к себе и ударом закованного в перчатку кулака – принарядилась ведь, хотела опять показаться в сияющих доспехах, – свернула ему челюсть набок. Второй выпустил боярина, отступил, и с ним Лусиль не стала церемониться вовсе: сорвала с пояса меч, да и вонзила куда дотянулась – в незащищенный живот. Скривилась, стоило крови хлынуть в лицо: кошмар, у этих тварей даже кишки смердят гнилью! Прежде Лусиль не убивала их и потому не знала. Провернула клинок пару раз, наблюдая, как гнездорнец корчится. Выдернула, дав ему упасть, и ударила второй раз.

– Меня. Нужно. Слушаться, – шепнула почти ласково, под сдавленный вой. Второй солдат, оглушенный, так и лежал у ног, а несколько часовых пораженно за всем наблюдали из проема тяжелой двери. Лусиль обернулась и сухо велела: – Убрать здесь.

Она осталась наедине со Штрайдо совсем скоро. Он, осевший от ударов на колено, успел подняться. Держался за стену, глядел в упор, тяжело вздымалась под рваным воротом вышиванки широкая грудь. Притворилась дверь темницы – часовые отошли, волоча тела дикарей. Только тогда Лусиль опять всмотрелась в приятное лицо боярина. За кровью веснушек было не видно, а в глазах-болотах горело что-то, что Лусиль даже немного встревожило.

– Что уставился? – процедила сквозь зубы она. Слова о помиловании потерялись.

Штрайдо молчал, шевеля губами точно в поисках ответа.

– Это не был мой приказ, – зачем-то сказала Лусиль. Скривилась. – Сладу с ними нет…

– Бьешь как он, – донеслось до нее наконец. Штрайдо подошел чуть ближе. Лусиль заставила себя не двигаться, но руку на эфес меча положила.

– Как кто? – спросила равнодушно, сухо. – Как мужик, что ли?

– Как… царь, – отозвался боярин, и тон его был уже иной. Почти благоговейный. – И глядишь… глядишь похоже. Теперь вижу. – Шаг, еще шаг, и вот он уже рядом. Дышит запахом крови, тянет руку. Высокий. По-своему… породистый. – Это ты? Правда ты, Димирушка? Может, ты еще помнишь, как я тебя писать учил? «А» – буква, похожая на лунный серп, «О» – на ясно солнышко…

И он ласково улыбнулся, а Лусиль чуть не захохотала. Не оттого, что осознала, какой получила козырь, нет, – просто это показалось нелепым: всего-то учитель… а как оборонял город, как дерзил, когда попался. Она-то приняла Штрайдо за бывшего начальника стрельцов, советника по обороне, кого угодно – и не угадала. Вот только что теперь делать?

– Не помню, – решившись, сказала правду. И постаралась не слишком напрягать ум, нашаривая в памяти эти черты. – Нет, ничего не помню… но может, вспомню, если расскажешь. – Мгновение было идеальным. Лусиль улыбнулась и не отстранилась, когда грязная разбитая рука робко, трепетно провела по ее волосам. – Я милую тебя. Тем более, раз мы старые приятели. Вряд ли я надолго смогу остаться в городе, тут нужен кто-то верный. И… – она помедлила, глянула в зеленые глаза пытливее, – кто-то, кто вразумит соседей? Не любят меня у вас. Не ждут. Не узнают. Ты сам не узнал, правда?

– Я… – начал он, но Лусиль уже знала, что услышит. Именно таких – отчаявшихся, мятущихся – она любила в этом походе больше всего. Но нельзя было вот так просто выказывать доверие, да и требовалось расстояние. Хотя бы пока.

– Подумай над этим, – попросила она, оборвав. – Посиди тут до полудня. Тронуть больше не тронут, я пришлю врача, воды и еды. Завтра поговорим. Доброй ночи.

И она вышла, чрезвычайно довольная собой. Ум, конечно, ее немного предал: все искал и искал в памяти этого человека. Учитель… дети обычно помнят два вида учителей: ненавистных и обожаемых. Если она правда зналась с этим Штрайдо, то должна была его любить. Но не помнила… Не помнила. Не вспомнила и потом, услышав горькую жалобу: тосковал, да, тосковал Штрайдо по царской семье и, хоть помог Хинсдро взойти на трон, всегда лелеял смутные надежды. Не вспомнила, когда посадила боярина рядом на пиру и позволила себе несколько прогулок с ним, и выслушала пару дюжин историй о себе же – одновременно серьезной и непоседливой. Не вспомнила любимые расстегаи с красной рыбой, не вспомнила убранную в жемчужный переплет «Песню чудовищ» – сказание о приключениях трех царевичей, охотящихся за девоптицей для отца, не вспомнила ярко-желтое платье-купол и подружку-стража, стрелецкую дочку Сиру. Зато… зато все это было очень кстати. Например, чтобы ввернуть в разговоре с другими, сомневающимися боярами. Что ж, первое впечатление оказалось верным. В лице Штрайдо она обрела сокровище.

Но вместе с тем и кое-что еще. Сомнение. Больше, намного больше вопросов.

– Почему ты-то по-прежнему думаешь, что я Димира? – тихо спросила Лусиль у Влади. – Царь упорно говорит, что вся семья Вайго мертва. Недавно вроде даже водил сомневающихся к их могилам.

Тот ответил незамедлительно и уверенно:

– Ты выглядишь как солнечная. Не похожа на простолюдинку. И ничего не помнишь, а еще была очень напугана, когда я тебя нашел. – Он опять чуть помрачнел. – Значит, с тобой случилось что-то страшное. Например, отец пытался тебя убить, и ты выбралась из пожара.

– Или меня похитили и изнасиловали какие-нибудь разбойники, а потом бросили на дороге? – хмыкнув, предположила Лусиль.

Влади тут же обнял ее за плечи и, приблизив губы к уху, заговорщицки шепнул:

– О нет. Тебя не насиловали. Ты была девственницей, я ведь сам это исправил.

Она рассмеялась, заметив, что он все-таки покраснел, излагая этот здравый довод. Хлопнула его по колену, подумала и уточнила:

– А синяки? Ссадины?

Он тоже снова посерьезнел.

– Ничего такого не было. Рваная одежда, стоптанные башмаки, ноги сбиты. Тебя вряд ли куда-то тащили силой. Скорее, ты бежала сама.

– Ожогов тоже не было? – Лусиль вынула из кармана коралловые бусы и принялась перебирать на манер четок. – Ну вот видишь. Подумай сам. Я могла, например, быть воровкой. Стащила те серьги у купцов, я ведь помню, что ехала какое-то время в обозе…

Влади вздохнул. Он давно понял, что переубеждать ее смысла нет.

– Что ж, воровка так воровка, – изрек он вяло. – Все лучше их нынешнего царя.

Лусиль прищурилась, вслушиваясь в стук красных шариков. Он умиротворял и опять настраивал на более приземленный, деловой лад. Действительно. Плевать же.

– Надо будет обязательно взять Сыча живым, – сказала она. – Ну, Гнилого, или как его еще зовут. Народ оценит красивую казнь. И я еще слышала, у него есть сын.

– Да… – Влади, похоже, пока не понимал, что пришло ей в голову. – Лет двенадцати.

Лусиль удовлетворенно улыбнулась.

– Совеночек… Приятно, когда слабые места врага не надо нащупывать.

Рука, обнимавшая ее плечи, ощутимо напряглась. Ну вот, опять.

– Так, здесь поподробнее, – тон тоже стал иным. – Ты что, думаешь убить и его?

Лусиль обернулась и снова наткнулась взглядом на окровавленную траву. В стороне темнело несколько перьев, там же что-то блестело золотом. Убрав бусы, Лусиль поднялась, дошла до этого места и, присмотревшись, нашла солнечный знак на перегрызенном шнурке.

– Лу? – окликнул Влади. Его голос звучал уже совсем недобро. – Это ребенок. И он вообще не имеет к происходящему никакого отношения. Только попробуй…

– Не будем загадывать. – Она не повернулась. – И все еще обсудим.

Как же сложно с такими людьми – которым важнее всего на свете выглядеть хорошими. Которые то ли не знают цену смерти вовсе, то ли, наоборот, знают настолько хорошо, что грязным глупым животным вроде Лусиль или Цу лучше и рядом не стоять. Нет, она и прежде знала: у королевича доброе сердце. Он может быть строгим, может довольно жестоко наказать за плохие поступки, его не подомнешь под себя, если сам не позволит… но есть в нем что-то еще. Что-то, что принижает тебя самого, что-то, что режет тебе глаза и заставляет вечно колебаться в решениях. Омерзительное сияние. Омерзительное… но будоражащее. Кого-то Влади ей этим, кстати, напоминал, кого-то из прошлого… но кого?

– Ладно, я пойду прогуляюсь, – не зная, как отряхнуться от всей этой путаницы в голове, заявила она. – Проветрюсь перед сном.

– Хм-м. – Влади отступился с явной неохотой, но пожалел, не полез за выяснениями насчет царевича. – Поздновато уже. Составить компанию?

Лусиль склонила голову к плечу, колеблясь: позволить себе очередную скабрезную шутку для бодрости или нет. Устоять было невозможно, тем более хотелось и его отвлечь.

– Глупый королевич, – нежно пропела она, – а если я иду облегчиться?

Влади потупился, но тут же фыркнул.

– Ты заявила бы об этом прямо, как и подобает невоспитанным девчонкам-воровкам. А то и присела бы в паре шагов от меня.

– Быстро учишься, красна девица, – одобрила Лусиль, наступая на маленькое золотое солнце и тщательно вдавливая его сапогом в землю. – Не вздумай засыпать. У меня ночные планы на тебя, иначе завтра я точно кого-нибудь убью.

– Судя по виду, – осадил ее Влади, – тебе скорее надо выспаться. Но постараюсь.

Они расстались. Через лагерь Лусиль шагала быстро, пряча лицо под капюшоном. Разговаривать с командующими и солдатами не хотелось – особенно если прицепятся с вопросами насчет тактик. Ею все еще владело дурное настроение, хотя Влади и сумел его слегка поднять. Она старалась и не прислушиваться: знала, что многие у костров шепчутся не слишком воодушевленно. Солдат, избалованных быстрыми победами, утомила осада; не нравилось им и то, что озинарцы сражались яростно и мужественно, а потому железнокрылые слишком часто пировали, вынуждая соратников это видеть. Конфликты между солдатами Гнездорна и Дома Луны множились, несмотря на прямые запреты. Вчера, например, два офицера – осфолатец и дикарь – схватились за оружие. Кто в итоге сожрал чье сердце, было очевидно. Командование вмешаться не успело или не захотело.

Удручали и вести с покинутых фронтов: Второе ополчение шло быстро. Осфолатцы, догонявшие Лусиль, сообщали: огненные отлично организованы, ведет их кто-то, кто знает в войне толк. Из всех ловушек, которыми Лусиль отбивалась, сработала пока одна, самая топорная, ринарская – и то запоздало. Единственное, что пока успокаивало Лусиль насчет язычников, – простой факт, что вся эта сила куплена за деньги, а деньги не растут на деревьях. Исходя из предполагаемого состояния казны Сыча, он не сможет сполна оплатить свою войну. Нужно только набраться терпения, свергенхаймцы сорвутся с цепи и перестанут быть врагами. Друзьями тоже не станут… ну и ладно.

На этой мысли Лусиль обернулась и огляделась. Лагерь тянулся далеко: Озинару окружило около шести тысяч солдат, и это не считая местных, тех, кто примкнул к «царевне», поверив ей. Так что победа была близка. Куда ближе, чем вредный Влади думал.

Храм светлел огромной сахарной глыбой, черными были только купола на его боковых колокольнях. Маяковых костров не горело, не было света и в центральном, сердечном приделе. Священники укрылись в городе, когда лунные еще только пришли.

Стоя на нижней ступени крыльца, задирая голову, Лусиль в очередной раз задавалась вопросом: как все же эти люди так долго держатся? Недавно Цу сообщил, что кто-то из молодых монахов придумал мудреную конструкцию – то ли тряпочные, то ли бумажные крылья на каркасах. Таких уже сделали с пару десятков, и теперь, когда гнездорнцы бросаются в атаку, их встречают такие же крылатые воины… а ведь это не должно работать! Люди не летают, у них тяжелые кости, наука давно это доказала! Колдовство? Или защита господня? Да нет. Не может Хийаро быть на их стороне. Хийаро должен ратовать за воссоединение империи, которую помнил, и за то, чтобы власть попадала в руки достойных. Ведь она достойна, тем более достоин Влади, правда?..

Лусиль, сама не зная зачем, поднялась по ступеням и приоткрыла массивную дверь, по створкам которой змеились резные березовые веточки. Ее встретили сумрак, прохлада, легкий запах хвойных благовоний и тишина. Сердечный придел составляло одно помещение – круглое, высокое, сужающееся кверху. Лавки стояли только по углам; крыша и потолок, как и во всех храмах Хийаро, были из чистейшей слюды. Так повелось издревле, ничто не мешало свету проникать под своды.

Лунные блики гуляли по поверхности круглого священного пруда – огромного, заросшего бледно-розовыми кувшинками. Зрелище – такой водоем не в лесу, а в камне, – завораживало. Большинство родников, на которых возводили храмы, были беднее: вода лишь струйками бежала по тайным трубам в маленькие чаши. Ее не хватило бы на такой омут.

На противоположной стороне высился каменный Хийаро. Как всегда, его расположили так, чтобы он смотрел в душу каждому, кто переступит порог. Доспех облегал тонкий стан, а сам облик соединял два противоположных начала: во вскинутой правой руке был меч, левая бережно прижимала к груди птицу. Милосердный воитель. Обычно идолы высекались небольшими, но водружались на постаменты; этот же был в три-четыре человеческих роста, а босыми стопами касался пола. Сделав несколько шагов, Лусиль почувствовала, что не хочет приближаться к исполину. Было жуткое чувство, будто вот-вот он оживет, сам шагнет навстречу и раздавит. Ее. Врага жителей своего города. Чужачку. Он не Штрайдо, вдруг он все-таки не верит в нее? Какая омерзительная мысль. И откуда только?..

Решив не давать пустым страхам пищи, Лусиль подступила к пруду и опустилась на колени у самого края. В конце концов, она – такая же подданная Хийаро, как прочие. Она могла бы воззвать здесь к Нему так же, как острарцы: храм мало отличался от лунных, та же вода, тот же свет. Но Лусиль не была уверена, что сердце и ум ее сейчас достаточно чисты для молитвы. Скорее, ей просто хотелось уединения. Покоя. И защиты.

Лусиль погрузила кончики пальцев в воду, их тут же закололо. Здесь, кажется, не жило ничего, кроме кувшинок: глаз не цеплял ни движения в темной глубине. Рыбы, жуки-плавунцы или головастики вряд ли вынесли бы такой холод. Лусиль задержала руки в ледяной толще и стиснула зубы. Так голова точно прояснится.

Она снова подумала о Влади – к нему мысли всегда тянулись в минуты тоски, из-за него же тоска и накатывала. Первопричиной был страх – не изжитый с детства страх в любой миг быть вышвырнутой. Удивительно… Сивиллус принял Лусиль в семью, долго не напоминал ей о происхождении, никогда не попрекал, – а страх раз за разом просыпался, и никакие доводы и достижения его не усмиряли. В минуты желчной самоиронии Лусиль сравнивала этот страх с отрыжкой: как ни старайся, иногда сдержаться не получается.

Надев деревянное кольцо ей на палец, Влади повторил старое обещание: никогда от нее не отступиться. Обещанию Лусиль верила, не верила другому – уступчивости отца. Конечно, Сивиллус уважал упрямство сына, а развод был практически невозможен – только если бы у супругов вскрылось вдруг кровное родство. Но кто гарантировал, что Лусиль чем-нибудь не отравится? Не сломает на охоте шею? Не упадет с лестницы? Сивиллус звал ее дочерью. Королевной. Радостью. Это он произносил вслух. Как он называл ее мысленно?

«Он мой отец. Он меня любит. Любит. Любит. И он хороший, просто точно так же, как я сама, считает, что за все, включая любовь, нужно платить».

Она повторяла это как заклинание, часто. Повторила и сейчас, добавив кое-что.

«Он полюбит меня еще больше, когда ступит в Дом Солнца как в свой. А уж как я полюблю себя, и неважно, какое там у меня происхождение».

Действительно… вдруг Влади, Штрайдо и некоторые в народе правы? Вдруг так и есть, она – напуганная царевна? Златовласая, синеокая, с отвагой и ударом отца. Страстная, дикая, падкая на красоту что мужскую, что женскую, что в вещах, что вокруг. Таким ведь был по описаниям и Вайго – храбрый воин, хороший любовник, щедрый даритель для городов и монастырей, любитель первозданной природы: какой-то там в столице есть сад, сплошь заросший цветами и кустами, нестриженный, пахучий, без троп… Может, и правда в ней, в Самозванке, его кровь? И не может столько умных людей фатально ошибаться? Может, ошибается она – как раз таки не самая умная, скорее, хитрая?

Она улыбнулась отражению в воде и погрузила руки еще чуть глубже. Шепнула:

– Может, я… дома?

И точно в ответ ее правое запястье сжали до ломкой боли там, в глубине.

Странно, но она даже не вздрогнула. Дрожь овладела ею позже, уже когда она медленно, оцепенело, будто грезя наяву, подалась назад, увлекая за собой чужую лунно-белую руку. Руку мужчины, судя по сильным, грубым пальцам. Их украшали перстни с сияющими самоцветами, запястье – тонкие браслеты. И струпья… струпья испещряли кожу, напоминая что-то среднее между пенкой на молоке и рыбьей чешуей. Под ними что-то чернело. Лусиль не смогла вскрикнуть, только прикрыла рот второй рукой, давя жалкий визг.

На миг она подняла глаза. Показалось или каменный идол улыбнулся?

Хватка не разжималась. По мере того, как Лусиль дергалась яростнее, рука лишь больше выступала из воды: проглянул уже гнилой рукав одежды, сверкнула уцелевшая серебряная вышивка на нем. Спустя несколько мгновений в темной глубине замаячило еще какое-то приближающееся светлое пятно. Чей-то лик.

Лусиль поняла это, когда ее выпустили, а рука тяжело оперлась на край каменной кладки. Показалась вторая, так же отвратительно разложившаяся. Лусиль отпрянула. Вода пошла волнами, заблестели перстни. Тварь захрипела, тяжело наваливаясь на камни, а потом одним рывком выбралась из омута и двинулась вперед. Лохмотья наряда: осклизлый мех, сине-алая ткань кафтана – оставляли влажные следы на полу. Движения не были человеческими – судорожные, угловатые, какие-то паучьи. Все ближе.

Лусиль не схватилась за оружие – лишь трясущимися пальцами нарисовала в воздухе месяц. Потом солнце. Потом снова месяц. Потом даже обережный треугольник Цветочных королевств. Тщетно. Существо двигалось к ней, а она все не могла встать, только ползла.

Угольные патлы, в которые вплетались золотые и серебряные нити, не скрывали лица – не тронутого разложением лица красивого мужчины. Это была отталкивающая, порочная красота: точеный нос, полная нижняя губа, раскосые глаза под аккуратными полукружьями бровей. Лицо могло бы казаться женственным, если бы не тонкие усы, жесткий подбородок и сам взгляд – не обволакивающий, пронзающий. Замерев на полу, Лусиль смотрела как завороженная, часто и сбивчиво дыша. Шептала молитву. Не понимала слов.

Он приблизился вплотную, склонился, вгляделся. Он тоже дышал – при каждом выдохе на губах вспенивалась кровь, а из горла исторгались плотные дымные сгустки.

– Ты. – Алое облако, пахнущее илом, вылетело к лицу Лусиль и растаяло. Звякнули серьги в ушах мертвеца – кольца с крошечными подвесами-мечами. – Не бойся…

Лусиль опять дернулась назад, потянула запястье, захлебнулась воздухом. Пальцы жгло: второй рукой она так сжала собственную лунницу, что уже изрезала их в кровь. И как ни сжимала, что ни шептала, взывая к защите высших сил, – оно не исчезало.

– Я тебя вижу, маленькая… – Голос был сильный, горло словно и не заполняла студеная вода. Голос был живым, в отличие от разлагающихся рук, бескровных губ, горящих глаз. Лусиль не шевельнулась, даже когда ладонь потянулась к ее щеке. – Ты пришла, хорошо, что пришла… – По скуле провели когти. – Теперь-то все изменится. Да… да…

И она наконец поняла, все поняла. Вот почему монахи держатся, вот почему эта проклятая страна никак не сдастся. Солнце, говорите? Нет, нет, бесовской это край, край Лиха и полудников. Что-то защищает их, что-то покровительствует Сычу, и сегодня это до нее добралось. Настигло, почти прильнуло и шепчет, шепчет исступленно и хищно:

– Скажи ему… скажи им всем, я устал ждать…

Добралось, чтобы увести, уволочь, чтобы…

– Попроси… попроси их всех, чтобы…

…Чтобы и она стала такой же тварью и напала на своих. Как когда-то Сыч, по некоторым слухам, убил кое-кого из своих врагов, особенно любых Вайго.

– НЕТ! – Лусиль очнулась, прянула назад и ударила по бледным пальцам. Вскочила, зайцем рванула прочь, упав лишь раз – на середине пути. Ее не держали, за ней не гнались, ей не кричали вслед. На пороге Лусиль обернулась. В храме никого не было, лишь Хийаро. Безмолвный. Бездвижный. Но он улыбался.

На ступенях крыльца она споткнулась еще раз и наверняка что-нибудь бы сломала или разбила, если бы ее не поймали. Руки были слишком большими и крепкими для рук Влади, слишком жесткими для вообще любых человеческих рук. Поэтому, еще не обретя равновесия, Лусиль принялась вырываться из непрошеной хватки. Ее отпустили и позволили свалиться почти ничком. В нос попала пыль. Лусиль закашлялась, зато это помогло скрыть испуганный всхлип. Она часто-часто заморгала, избавляясь от слез.

– Доброй ночи, королевна. – Тем временем ненавистный голос заклекотал над головой. – Вы здоровы? Трезвы? В порядке?

Было унизительно упираться руками в землю, ощущать, как правая ладонь – та, которая сжимала лунницу, – полыхает порезами. Да вкупе со всем этим понимать: из десятков командующих, из тысяч солдат к храму занесло именно его! Лусиль процедила сквозь зубы:

– Вам того же. Несомненно. Что не спите, Цу?

Она спросила это ровно, не меняя положения, а только вскидывая голову и отбрасывая с лица спутавшиеся пряди. Командующий железнокрылых внимательно, со сдержанным любопытством за ней наблюдал. Помедлив, он протянул руку, но Лусиль проигнорировала жест и встала сама, принялась отряхиваться.

– Любуюсь ночью. Видимо, как и вы. Или?..

Почуял: что-то неладно. Неудивительно – скорее всего, выглядела Лусиль не лучшим образом. Но она не собиралась болтать направо-налево о том, что осталось за дверями храма, о чем угодно, только не об этом: самой бы хоть понять! А ну как… не было ничего, померещилось? А ну как она сходит с ума, ну или просто там, у пруда, уснула? Нет, об этом он не узнает. Поэтому она, вспомнив кое-что, сразу ринулась на Цу в атаку:

– Да? Что ж, этот ответ устраивает меня больше, чем «решил перекусить на ночь». – Она уперла руки в бедра, надеясь скрыть дрожь. – Цу, на вас тут опять жалобы: ваши люди здорово портят привалы моим, а сегодня испортили и нам с королевичем. Они… – она опять прокашлялась, дала себе волю и перешла на крик: – Они жрут трупы при нас!!! Сколько можно?!

Ух, как сразу попустило. Здорово все же, когда есть на ком сорвать злобу. Визг прокатился вокруг эхом. Может, даже кто-то услышал.

– Опять? – лениво уточнил Цу и разве что не зевнул. – Жаль. Я уже просил их есть подальше от нежных глаз, ушей и носов бескрылых людишек.

Замечание помогло Лусиль: она почти забыла, что лишь уводит командующего от темы своего внезапного появления. В новом приступе бешенства она шагнула ближе.

– Бескрылых людишек? – уже не завизжала, а прошипела.

Цу был все так же невозмутим.

– Между собой мои солдаты зовут вас так. Я ничего не могу поделать. У нас не придают значения церемониалам. Мы не щепетильны…

– Так, давайте не будем забывать, – мрачно одернула его Лусиль, поняв, что уже может говорить спокойнее, – что благодаря «бескрылым людишкам» вы покинули дыру, в которой живете. Дышите воздухом, вольно летаете, сытно жрете… – Она скривилась. – Можно быть и благодарнее. Особенно учитывая, что вам еще и платят.

Цу с легкой насмешкой постучал себя кулаком по груди.

– О, я благодарен, королевна. Сам я, как вы могли заметить, не позволяю себе подобных оскорблений.

– Так и не повторяйте их за другими, словно крылатая макака! – Лусиль дернула плечом и с досадой поняла, что продолжает мелко трястись. Цу, видно, тоже заметил.

– Что с вами? – Он спросил это быстро и тревожно, но хотя бы не сделал попытки, например, коснуться плеча. Так и возвышался, скрестив жилистые руки у груди. На нем сейчас не было доспехов, кроме панциря, но даже так он не производил впечатление человека, с которым хочется долго беседовать. Лусиль фыркнула, пригладила волосы и ответила:

– Ночь холодная. Но муж согреет. Счастливо, и устройте выволочку своим обжорам.

Развернувшись и расправив плечи, она пошла прочь. Колени подгибались, озноб разливался по телу от щеки, где касались мокрые пальцы. Не чудо ли, что они ее не задушили? «Маленькая…» Он назвал ее так. Он ее знал?..

– Прошу, не заходите больше в храм, королевна, – донеслось в спину, когда она уже отошла шагов на семь. – Тот, кто томится там, вряд ли рад таким гостям.

Лусиль замерла, обернулась. Цу стоял на том же месте, безмятежно сложив крылья. А вот глаза его горели очень невеселым огнем.

– Что вы имеете в виду, командующий? – Лусиль прищурилась, но постаралась скрыть волнение. – Ничего не путаете? Это храм. Здесь не томятся, а находят успокоение.

– Нет успокоения в этом тихом омуте, – откликнулся он.

Лусиль мысленно выругалась. Крылатые часто несли что-то, что понять было невозможно, – может, потому что не знали нормально языка? Но Цу знал его сносно, мог даже переходить с осфолатского диалекта на острарский. И сейчас он, скорее всего, прекрасно понимал, что и почему говорит. А значит, проклятье, стоило задержаться и встряхнуть его.

– Так. – Лусиль снова подошла, силясь держаться ровно и пряча порезанную руку за спиной. – Вы за мной опять следили.

– Просто прогуливался тем же путем, – поправил он.

Спорить смысла не было: так «прогуливался» Цу регулярно, не пора ли привыкнуть? Лусиль шумно выдохнула через нос, окончательно приняла решение и начала:

– Хорошо, тогда буду откровенной. Да, я зашла туда, и в этих стенах… – она помедлила, – я кое-что видела. Странное, не знаю, что, но эта… тварь может быть весьма опасной. Так что, если вы что-то знаете о местах, где мы находимся…

– Вот оно что, – Цу вдруг улыбнулся – это была обычная человеческая улыбка, смягчившая взгляд. Командующий переменил и позу: повторяя за Лусиль, заложил руки за спину. Радовался беседе и вообще вниманию, глупая птица. Она нахмурилась.

– Вас умиляет, что я волнуюсь о своих людях? Не вижу поводов для кривляний.

– Но нет и поводов для страха, – мирно откликнулся Цу. – Он пленник, не более.

– Да кто он? – спросила Лусиль опасливо. – Его… – она вспомнила всякие байки о призраках, которыми ее и Влади любил пугать отец много лет назад, – его что, утопили там? В пруду? Или он замурованный монах, который охраняет храм? Или…

Но тут командующий остановил ее, твердо покачав головой.

– Много вопросов, а я не могу всего раскрыть, королевна. Мы держим свои клятвы.

Вот это новости. И тон еще такой… чопорный? Цу никогда с ней так не говорил.

– Клятвы? – Лусиль почти наступила ему на ноги. Она опешила и оттого возмутилась: – Вы о чем? Вообще-то сейчас вы служите мне, и все ваши клятвы принадлежат лунному двору. Таков договор. Я требую…

Но лицо командующего оцепенело и, как обычно, казалось по-птичьи упертым и тупым. Упреки явно разбивались, достигая лишь ушей Цу, но не совести. Хотелось дать ему в зубы, ничего больше – особенно захотелось, когда он все так же буднично напомнил:

– От прежних клятв меня это не освобождает, королевна. Лишь повторю: не ходите сюда. Но и не бойтесь за солдат. Он безобиден и давно обречен, угрозы вам нет.

Хм. Возможно, если пофлиртовать, он уступит? А возможно, нет: таких методов Лусиль обычно не использовала. Боялась давать повод, до дрожи боялась даже лишнего, не оправданного военными целями, взгляда в его сторону. Это не Влади. Не Штрайдо. Не Анхаллон, даже не более скудоумные офицеры. Такая птичка во время флирта может и сожрать. Поэтому сейчас, от собственного бессилия, Лусиль разозлилась лишь больше.

– Да откуда вы знаете? – всплеснула руками она, привставая на носки, даже подпрыгивая. – Какие гарантии дадите, что он не перебьет нас, не проклянет? Он… – она вздрогнула, – знаете, у нас есть миф о Полчищах. О Тьме, которая превратилась в большое чудовище и сожрала солнце. Так вот, Цу, не все чудовища огромны, они могут иметь разные облики. То, что я там увидела, определенно было монстром.

– Страх сделает монстра из чего угодно, королевна, – безмятежно откликнулся Цу. – Из тени, из солнца, из кошки… Когда мы только рождаемся, мы тоже всего боимся.

Лусиль не выдержала: с маху стукнула кулаком по его металлическому нагруднику и, разумеется, ушиблась.

– Я не прошу вас философствовать! – отрезала она. – Я требую объяснений.

– Хорошо, как хотите, – отозвался он и… пошел прочь.

– Куда вы? Я вас не отпускаю! – взвизгнула Лусиль. Ух, пнуть бы его.

Цу обернулся с наглой полуулыбкой и, точно спохватившись, приглашающе дернул крылом.

– Отрадно, что вы наслаждаетесь моим обществом. Идемте присядем. И тогда я поделюсь тем, что не входит в пределы моей клятвы. Думаю, такие вещи есть.

Бурча проклятья, Лусиль поплелась следом – к храму. Они опустились на нижнюю ступеньку крыльца, и командующий раскинул крылья, предупредительно заслонив вид на двери, – пожалуй, учтивый жест. Размениваться на благодарности Лусиль не стала, но не стала и отодвигаться. Крыло за спиной успокаивало: по крайней мере, можно будет подальше убежать, пока мертвец из озера будет его обгладывать.

– Итак, – заговорила Лусиль, когда молчание, казалось, затянулось. – Что же вы знаете о том ходячем трупе? Может быть… – она криво усмехнулась, – это ваш недоеденный ужин? Может быть, вы и притащили его сюда? Когда успели-то?

Повернув голову, она поняла, что угадала что-то: у командующего самую малость приподнялись брови. Крыло за спиной шевельнулось. Лусиль поморщилась.

– Серьезно? О боже, как отврат…

– Это не ужин, – все же оборвал Цу, но как-то неуверенно. – Но я… действительно принес сюда человека и оставил. В воде. Много лет назад. У меня не было выбора, и скажу еще честнее: я предположить не мог, что он правда будет… ходить.

Звучало дико. И откуда эти заминки? Цу вообще-то за словом в карман обычно не лез. Лусиль подозрительно уставилась на него.

– Правильно ли я понимаю главное: вы бывали здесь раньше? – переспросила она. – Вы не упоминали об этом и что-то не демонстрируете чудес ориентирования на местности.

– Учитывая обстоятельства, я предпочел бы здесь не бывать, – туманно ответил Цу. – И это было… не путешествие в вашем понимании.

Он опять прервался. Лусиль испытала неодолимое желание врезать ему под ребра или куда-нибудь еще, только бы не было этого многозначительного молчания, этого направленного на нее острого взгляда. Она ощущала его, даже глядя в траву под ногами. Еще и сомнение грызло: вдруг Цу вообще все выдумал, лишь бы удержать ее внимание, и сейчас Лусиль зря тратила время?

– Ну, вы… – начала она сердито, но тут ее прервали:

– Погодите. Слышите, как звонницы поют? Вот это я помню…

И правда: какой-то монотонный звук лился сверху, с маяковых площадок. Там, видимо, ветер гулял меж колоколов, пробирался в их нутро. Что-то тяжело, низко посвистывало; это впрямь напоминало беспокойную песню самой тоскливой ночи. Или плач мертвеца? Лусиль случалось ночевать близ храмов, но раньше она такого не слышала. Если родиной ее правда была Острара, эта песня, наверное, должна была волновать ее? Трогать сердечные струны? Не волновала. Не трогала. Скорее, угнетала. И от этого она злилась еще больше.

– Миленько, – собравшись, процедила она. – Но давайте к делу, спать пора.

– Вы всегда спешите, королевна, – прозвучало с упреком. Лусиль равнодушно кивнула, решив не пререкаться. Пусть брюзжит. Не сравнить с брюзжанием Влади.

– Как и всякий занятой человек. Мне, знаете ли, надо бы захватить по-быстренькому эти земли и выпотрошить тут кого-нибудь для острастки. Вроде царя…

Цу шевельнул крыльями.

– Чтобы захватить какие-либо земли, лучше для начала узнать, чем они живут.

Его слабоумная отвага – опять поучает ведь! – просто умиляла. Лусиль вздохнула.

– О да, я жадно тянусь к знаниям. – Она подняла глаза. – И прямо сейчас я хочу знать, что и когда вы здесь делали. Может, вы вообще колдун? Ну?

Если Цу надеялся провести с ней время в сентиментальных беседах, то ему предстояло разочароваться. Вывести ее на такое у него не получалось со дня знакомства – на одном из шумных лунных балов. Там командующий, возглавлявший делегацию людоедов, зацепил Лусиль подарком – большим необычным букетом, где соединялись голые жутковатые ветви карликовых деревьев и нежные белые цветки-звезды. Лусиль спросила, удивленная контрастом: «Что это? Портрет вашего края?» Ей заглянули в глаза и вкрадчиво ответили: «Или, возможно, ваш портрет, королевна». Цветки оказались вблизи не такими и милыми – попахивали сырым мясом. Лусиль сочла нужным сказать это и отметить: «Надеюсь, я так не воняю». Делегации это не так чтобы понравилось, но Цу с улыбкой напомнил: «Так будет пахнуть наш общий путь. Привыкайте». И она оценила этот ответ, а позже поняла: одна из немногих вещей, нравящихся ей в Цу, – постоянная возможность проверить себя на прочность, находясь с ним рядом. Но сейчас прочности очевидно недоставало.

– Сколько раз мне повторять, телитесь уже! – сварливо прибавила Лусиль и даже хотела демонстративно отодвинуться, но ветер усиливался, и под крылом было теплее. Она осталась сидеть, только надулась и обняла колени. Цу усмехнулся.

– Хорошо. Все равно история коротка и скучна.

В первое Лусиль еще бы поверила. Во втором сразу усомнилась, и не зря.

– Ваш возможный родитель, Вайго, – неспешно начал Цу, – воевал на границах Осфолата, в том числе и с нами. Мне случалось сталкиваться с его войсками не раз. Однажды мы очень разозлили его – кое-кто из наших разорил ваше островное поселение, – и после карательной кампании он бился со мной лично. Я был уверен, что выиграю. Но проиграл.

– Вы? Проиграли? – фыркнула Лусиль, не в силах скрыть удивление. – В бою один на один? У вас же есть… – она помахала руками, изображая куриный полет, – эти штуки.

– Если бы крылья решали исход любого поединка, – резонно, с неожиданной страстью отозвался командующий, – мы не влачили бы жалкое существование в горах! Я уже сидел бы, например, на троне Сивиллуса, а вы…

Он осекся. Лусиль с опаской покосилась на него и опять перехватила взгляд. Взгляд птицы… и птица завидела рядом хорошенькую аппетитную мышку. Боже, никогда она не привыкнет. Скорее бы закончить войну и спровадить гнездорнцев. «Жалкое», понимаете ли, существование… не жри ближнего своего – и будешь жить лучше.

– Дайте угадаю, – кисло предложила Лусиль, стараясь сохранить невозмутимость. – Я бы ублажала вас. Лежала либо под вами, либо на тарелке с яблоком во рту. Возможно, вы даже сожрали бы меня вместе с тем дивным белым платьем, в котором впервые увидели.

Такого она еще не добивалась: командующий вдруг потупился, заморгал. На его коже не выступило румянца, но можно было не сомневаться: стыдно за излишнюю прямоту ему стало. Даже скрыть ничего не смог, сразу ясно: гнезда вьет лучше, чем юлит! Мысленно Лусиль расхохоталась над этой почти невинностью, а вслух уточнила:

– Верно?

Цу заупрямился:

– Вообще-то я лишь хотел сказать, что вы были бы моей королевой. Но ваши варианты тоже недурные, я о них подумаю… на будущее.

Но глаза его сейчас смеялись, а угроза исчезла. Непривычное ощущение.

– Нет уж, для утех любовных берите лучше королевича, – хмыкнула Лусиль, решив его добить на свой манер. – Он куда притягательнее. И нежнее. А вот я бываю… – она задумалась, соображая, как помягче описать то, что иногда происходит в их с Влади спальне, – э-э-э, весьма груба. Вам точно не понравится.

Она дразнила его, дивясь собственной смелости. Впрочем, возможно, то, что сидело с ней рядом, просто больше не казалось и вполовину таким страшным, как то, что пряталось в храме. Цу с неприкрытым любопытством дернул крылом. Как бы чего не спросил… Понимая, что лучше вернуть разговор в прежнее русло, Лусиль выразительно кашлянула.

– Итак. Продолжим. Царь чуть не сделал из вас курицу на вертеле. И…

– И все же пощадил, назвав меня храбрым воином. – Цу отчетливо клацнул зубами. – Это было унижение, но мы не из тех, кто гордо отвергает милость врага. Мы ценим жизнь выше, чем честь. Бережем ее для мести.

Лусиль опять показалось, что она все поняла. Не без возмущения она уточнила:

– Так вы увязались за моей армией, лишь бы отомстить? Какая мелочность. А еще разводили пафос про общий путь…

Но командующий в этот раз не стал отходить от истории, словно и не услышал вопроса. Сцепив руки в замок, он продолжил нехотя, точно стыдился чего-то:

– У нашего народа, увы, есть важный обычай – за милосердие обязательно благодарить. Для этого существует древний ритуал. По нему я и дал Вайго кое-что, связавшее нас. Свое перо, обагренное его кровью. И принес клятву.

– Ого, как романтично, – опять не отказала себе в остроте Лусиль. – Но у вас не было шансов. Он же был женат, да вдобавок у него имелась всякие фаворитки и фавориты…

Все-таки она перестаралась, не учла культурную и возрастную разницу между собой и этим дикарем. Не мог он терпеть вечно, осадил ее, даже с некоторым раздражением:

– Если вы дорожите временем, не стоит меня постоянно перебивать.

Для порядка Лусиль буркнула: «Не хамите», двинула ему локтем в бок и опять ушиблась. Командующий, не поведя и ухом, вздохнул и продолжил:

– Вы ошибаетесь, я не колдун, среди нас вообще нет колдунов. Но Божественная Боль, Дева-Птица Камэш, дала нам крылья, и она же прокляла нас: тот, чья кровь попадет на перо и кому мы это перо отдадим, получит право единожды призвать нас на помощь.

– Напоминает одну нашу с королевичем любимую сказку! – некстати вспомнила Лусиль. – Там были, правда, летучие обезьяны…

Но пошутила она уже не чтобы его задеть, скорее бодрилась. Стало опять тревожно: звонницы все пели. Казалось, вот-вот распахнутся двери храма, и выйдет оттуда сама Тьма в облике мертвого красавца. Что сделает против него даже такая бешеная тварь, как Цу? Бешеная, но смертная. С другой стороны, раз он его тут запер… не ему ли отвечать?

– Заклятие таково, что по мановению ока, – продолжил Цу все так же мрачно, будто подумав о сходном, – мы окажемся рядом и исполним любое веление нашего спасителя. Вайго принял дар, хотя и сказал, что не воспользуется им. Он ошибся. Прошло всего несколько лет, и мы встретились.

Лусиль нервно заправила волосы за уши, покосилась на крупные серые перья раскинутого крыла. Ветер играл с ними, и от этого тоже шел тихий свистящий шелест, вливавшийся в сонные голоса колоколов. Бр-р… уютная выходит ночка.

– Когда он призвал меня, – Цу рассеянно глянул вдаль, – я попал в темный лес. Был вечер, бушевали гроза и снег, а Вайго сидел над человеком. Человек был, казалось, мертв, или, может, ему оставалась пара минут жизни. Царь приказал мне отнести тело сюда, точно описав место. – Цу кивнул на храм. – Его нужно было погрузить в омут, и быстрее.

– А вы?.. – выдохнула Лусиль, хотя ответ был очевиден. Дикарь есть дикарь.

– Я ни о чем не спросил, – равнодушно подтвердил он. – У меня была возможность отдать долг, и я отдал. Сделал все как велено, труп утонул. И в тот же миг я оказался дома.

Он замолчал. Рассказ явно был окончен. Лусиль все же уточнила:

– Но что, вам совсем не было интересно? Вас часто просят о таком?

Она не стала ворчать на тему «Почему вы мне сразу не доложили?». Пустое, она могла и не поверить. Главное, чтобы правда не оказалось каких последствий. Для солдат. Для нее и Влади. Да даже для этого крылатого недоумка, он еще пригодится.

– Царь не владел собой, – ответил командующий, снова посмотрев на нее. – Качался, требовал: «Верни его, верни». Может, у меня, может, у своего бога… не знаю. Но мой народ верит, что безумие – зараза, им можно надышаться. Я не хотел соприкасаться с этим.

– «Верни…» – повторила Лусиль. – Верни в воду? В храм?

Цу странно на нее посмотрел. Когтистые пальцы сжались в кулаки, брови сдвинулись.

– Не знаю, не уверен. Это-то мне и не понравилось.

Лусиль отчего-то вздрогнула. Поспешила подняться, отряхнуться и отойти, но все же зачем-то вступилась за своего то ли отца, то ли нет:

– Цари, короли… все мы немного сумасшедшие. Доля такая.

Словно очнувшись, Цу разжал кулаки и поглядел на нее снизу вверх. Снова она открыла в этом взгляде не виданную прежде эмоцию – усталую иронию:

– И все вы плодите мертвецов, что восстают из могил и беспокоят живых?

Лусиль поджала губы: на это у нее ответа не было, да и что можно объяснить язычнику, в чьих землях властвует Большое Гнездо – совет из десяти господарей – а не единоличный правитель тащит этот груз? Зато назрела еще пара вопросов.

– Вы сказали, – она переступила с ноги на ногу, – что не думали, что он будет ходить. Но мне поверили сразу. Почему?

– Потому что знаю вас и вы вряд ли стали бы волноваться на пустом месте? – Голос его опять смягчился, да так устрашающе, что захотелось зарыться в землю. Но благо, Цу не стал атаковать ее лестью. Посерьезнев, тихо уточнил: – Есть кое-что еще, что известно мне из истории… и что, скорее всего, знает ваш супруг, именно поэтому запрещая моим людям… есть. Ваш бог, по некоторым легендам, воскрес именно здесь. – Он кивнул опять на храм. – Вот на этом самом месте. И появился здесь ключ, ключ мертвой воды. Ключ ко всякой двери, даже той, что запирает смерть.

Лусиль округлила глаза.

– Вы на что намекаете?

Но Цу ответил уже сухо, отстраненно:

– О том же были последние слова царя. Прежде чем он потерял сознание.

Холод опять пробрался под кожу: да что же такое? Одни проблемы… Но Лусиль собралась и вздернула подбородок. Нет. Ничто ее уже не напугает. И хватит в это лезть.

– Тогда повторю за Влади, – она взглянула Цу в глаза. – Отучите-ка солдат глодать здесь кости, для их же безопасности. И сами не шатайтесь без охраны, пока мы не уйдем, потому что мне показалось… мертвец правда не слишком доволен. Доброй ночи.

В спину донеслось глухое: «Ценю ваше беспокойство». Лусиль не обернулась.

Влади она нашла в шатре. Лампа горела, но, не дождавшись своей блудной супруги, он уснул, и сейчас это было в радость: никаких утех не хотелось. Лусиль задула свет и легла королевичу под бок. Влади был таким хрупким, мирным… но нигде и никогда она не чувствовала себя такой защищенной, как с ним рядом.

Даже сейчас.

Но решение покинуть Озинару, препоручив ее штурм Анхаллону, она уже приняла. Что-то подсказывало: ответы правильнее искать в столице. И как можно скорее.

6. Слово чести

Было непривычно отдыхать тут – под надежной крышей, в богатой комнате, где в приоткрытое изразцовое окно прилетает ветер и струится свет. Взгляд Янгреда, редко на чем-либо задерживаясь, скользил по витиеватой резьбе сосновых стен, по добротной мебели, инкрустированной перламутром, по зеленым пейзажам, светлевшим во всех углах и убранным в золотые оклады. Колебались от сквозняка белые кисейные занавески – будто дышали.

Адра умылась кровью и смолкла, а в солнечном воздухе ее еще кружили кое-где отблескивающие сталью перья. Здесь не осталось ни одного вражьего солдата, и в храмах сейчас молились, благодаря за это. Туда стекся почти весь народ, многие из армии, в том числе отправился на службу Хельмо. Поэтому было так безмолвно на улицах, на площадях, во дворах. Полки отдыхали в пронизывающе сонной, безмятежной тишине отгремевшей битвы. Но для Янгреда тишина безмятежной не была, в ней он слышал свои слова, сказанные в другом месте, в другой день, совсем недавно. И так опрометчиво.

«Слово чести».

Он ждал Хельмо – и тщетно готовился к разговору битый час. Не смог ни поспать, ни написать письма, которые и так откладывал, а вскоре обнаружил себя меряющим шагами комнату по бесконечному кругу. Он понимал: просто не будет. Разговор казался тем отвратительнее, чем отчетливее представлялся. Конечно, существовала крохотная надежда, что говорить не придется, но Янгред, предпочитавший мыслить здраво, отказывал себе в ней заранее. Пытался отказать.

Снова взгляд метнулся к занавескам. Небо за ними было ярким, беззаботно-синим, теплым. Таким оно, наверное, бывает очень редко. Только перед тем как обрушиться на голову. Не таким ли его видел тот изменник Штрайдо в минуту, когда на людной площади ему накинули на шею петлю? Но даже он нашел силы, глянув в глаза сначала палачу, потом Хельмо, потом Янгреду и еще нескольким офицерам и боярам, твердо произнести:

«Я умираю за правду. А вы будете жить за ложь».

Опору выбили из-под его ног, тело дернулось. В ту же секунду веревка оборвалась, и Хельмо, все-таки сорвавшись, замахав руками на стрельцов, сам поспешил к виселице, позвал упавшего мужчину по имени… Тот был мертв. Шея уцелела, а вот сердце остановилось. Янгред и сейчас помнил моложавое веснушчатое лицо, особенно – болотно-зеленые глаза, глядящие ясно и строго даже с той стороны смерти. А еще явственнее помнил слова:

«Я умираю за правду».

Он не был уверен, что сам на смертном одре теперь сможет их повторить, но также знал, что не сможет больше терпеть обман. Если только он есть.

…Все началось еще во время совета под Басилией. Да, именно там, среди елей, сквозь сень которых струилось солнце, Янгред вспомнил туманные предупреждения Черного Пса. И понял.

«До бунта на корабле малый путь».

Вспомнил он и кое-что еще, но оттолкнул поскорее.

Младшие командующие, все до одного, кивали Хельмо, обсуждая штурм. Почти не прекословили, но на деле… некоторые, казалось, вовсе не слушали, по крайней мере, не как раньше. Их поведение Янгреду не нравилось; еще меньше нравились взгляды, которые он ловил. У него словно молча испрашивали дозволения. На что? Долго гадать не пришлось.

– Найдется еще немного времени, Янгред?..

Хайранг спросил это, когда все уже расходились. Янгред, качнув головой, попросил Хельмо не ждать, и тот скрылся меж деревьев с восьмерицей. Ушли и Инельхалль, и Черный Пес, повышенный к тому времени до командующего ертаулом. На удаленной от лагеря опушке Янгред остался с четырьмя офицерами – кроме Хайранга были Дэ́мциг, Лафанце́р и До́рэн. Эти трое командовали большими соединениями; каждого Янгред выделял, хотя старался и не баловать расположением: Дэмциг невероятно заботился о солдатах, Лафанцер был сметлив и практичен, а Дорэн – бесстрашен. Кое-кого, конечно, не хватало, но Янгред оттолкнул мысль. Уже не впервые.

Удивительно, но мужчины – хотя двое из четверых были старше Янгреда – мялись, явно не зная, как начать разговор. Они переглядывались, точно подталкивая друг друга, но никто не раскрывал рта. Наконец Янгред, опустившийся на поваленное дерево, нетерпеливо, с мирной насмешкой одернул их:

– Что с вами, господа? Мне, несомненно, не хватает вашего общества, но сейчас не время праздно любоваться друг другом. Близится бой.

Это вывело их из замешательства. Хайранг с трудом вскинулся и сделал шаг.

– Ваше огнейшество…

Мир дрогнул и побежал трещинами уже на этих словах. За последние недели Янгред правда решил, что «вы» осталось в прошлом навсегда. Захотелось поправить, но он сдержался.

– Хотелось бы кое-что обсудить в более узком кругу. Вы не могли не заметить, что последний… – Хайранг запнулся, – виток кампании… был не очень удачным и заставил…

Значит, все-таки жалобы. Янгред изнуренно прикрыл глаза, мелькнула злая мысль: «А Инельхалль-то не знает». Разумеется, вот только – чудовищная перемена – это ничуть не облегчало душу. Янгреду больше не было дела, на его стороне Ледяной Клинок или нет. Ему вообще давно было не до сторон, но они этого не понимали.

Хайранг старался говорить предельно кратко, а главное – отстраненно. Надо отдать должное, он не бросал обвинений, хотя, возможно, пара горьких слов просилась: в бою накануне он потерял пятьдесят человек. Янгред уважал это и не перебивал. Он вглядывался в знакомое лицо, невольно замечая, как за последние дни оно осунулось, какие тени легли под глазами. Отдых не помог. Остальные трое тоже выглядели неважно: пусть солнце и воздух оживили их взоры, кожу и волосы, но усталость брала свое.

– Я ни в коей мере не говорю, что мы собираемся… – уже заканчивал Лисенок, когда выдержка Янгреда все же дала брешь, и он предостерегающе уточнил:

– Поднять бунт на корабле?

Из-за того, что во рту пересохло, это напоминало рычащее шипение, и двое из остальных – старшие – сразу потупились. Только молодой Дорэн наоборот уставился наглее, без тени тревоги. Хайранг тоже держался. Глядя Янгреду в глаза, он тихо спросил, уже на «ты»:

– Знаешь, скольких мертвецов мы похоронили вчера?

– Благодарю, – сухо откликнулся Янгред, вставая: говорить, казалось, было не о чем. – Все цифры мне прекрасно известны.

– Числа, – вкрадчиво поправил Дорэн. Его светлые глаза кололи словно иглы.

– Что?.. – Янгред прищурился.

– Числа. Цифрами исчисляются величины до десяти.

Звучало тем более забавно, что письму и счету этого молодого, нищего, почти безродного барона обучили на деньги Янгреда. На пособие, которое он так и не выбил у братьев и их оборонного министра. И обучили, кстати, не так давно.

– И снова благодарю. – Янгред поклонился, почти не скрывая раздражения. – Вне всякого сомнения, мне известно, что вчера мы потеряли больше, чем десять воинов.

Он надеялся, что Дорэн о чем-то вспомнит, но если и так, он гнул свое:

– Возможно, вам также известно, что могилы рыли я и мои солдаты. Мои уцелевшие солдаты.

Это не был вопрос. Дорэн даже казался спокойным, только ерошил пятерней короткие жесткие волосы – светлее, чем у большинства жителей Свергенхайма. Янгред кивнул, выдохнул и попытался смягчиться.

– Я благодарен, что вы взяли на себя эту обязанность. И мне жаль, что пришлось.

Дорэн, вероятно, ждавший окрика и грубого совета не дерзить командиру, на пару мгновений смутился, но тут же опять твердо поднял голову. И выдал себя.

– Не для такого мы пришли. Это должна была быть…

В тоне сквозило то, чего Янгред не выносил. Что выбил из него Марэц, и рано. Нытье.

– М-м-м… дай угадаю, увеселительная прогулка с осмотром достопримечательностей? – предположил Янгред с самой едкой улыбкой. – Увы, что-то пошло не так. Это война.

Он понимал, как все прозвучало в сочетании с резким шагом навстречу. Дорэн не отшатнулся, зато прикусил язык. Пока он искал ответ подостойнее, Янгред окинул взглядом остальных командующих и выбрал одного из ранее не говоривших – плотного, заросшего, рябого от веснушек Дэмцига. Тот сцепил за спиной руки и будто погрузился в посторонние мысли. Но ведь все равно торчал здесь, значит, тоже носил какой-то камень за пазухой! От его отчужденного вида брала злость. Янгред тихо спросил:

– А ты? – Он прокашлялся. – Может, хоть ты наконец скажешь по делу? – Опять он попытался говорить мягче: все-таки не мог отринуть уважение к старшим, тем более к старшим, которые никогда не подводили. – Что вы пытаетесь донести? Вы не хотите брать Адру? Или не пойдете уже на Басилию?

Дэмциг, не вынимая из-за спины рук, глянул на него водянистыми, но живыми серо-карими глазами. Ростом он едва доставал Янгреду до груди, тем не менее даже так всегда умудрялся смотреть со степенным, свойственным многим дородным людям достоинством.

– Нет-нет, – хрипловато, видимо, посадив на холоде голос, заверил он, – о подобном речи пока нет. Но учитывая потери и риски, мы хотели бы получить еще часть платы вперед сейчас. – Остальные, почти одновременно, кивнули. – Мы знаем точно… – Дэмциг пожевал губами, – у острарцев есть с собой кое-какое золото. И меха, камни – тоже сойдет.

Лафанцер, последний из четверых, самый высокий и худой, с аккуратно выбритыми висками, при этих словах кивнул и деловито прибавил:

– Они везут все это в одном из обозов. Мои люди видели. И, к слову, теперь, когда мы стольких потеряли, наша доля должна бы увеличиться…

– Подожди, разговоры о доле вести рано, – торопливо, слишком торопливо, чтобы Янгред поверил в искренность замечания, оборвал Дэмциг. Он поскреб выбритый подбородок короткими пухлыми пальцами. – Для начала важнее понять другое.

– Что же? – Янгред облизнул губы. – Помимо того, что вы и так получили немало денег вперед, хотя никто на это не рассчитывал. И царски забираете все трофеи осфолатской армии, хотя должны бы делиться с союзниками.

Пожелание он понять еще мог, особенно после вчерашнего. Оно звучало не впервые. Но ему крайне не нравилась мысль, что солдаты шныряли у чужих обозов, что-то вынюхивая, подсчитывая… Такое он считал недопустимым, а вот неглупый, но скользкий Лафанцер, знавший деньгам цену и с особым азартом считавший чужие, думал иначе. Он и прежде любил обсудить стоимость чьей-то лошади, меча, дома. Но не спорить же еще из-за этого! Задачей Янгреда было, чтобы солдаты хорошо воевали и соблюдали договор. За их общеморальные устои он не отвечал.

– Важнее понять другое, – повторил Хайранг. – И, кстати, с тобой это уже пытались обсудить. Я помню, чем это кончилось… – Янгред легко разгадал намек, с трудом проглотил, уставился на свои ладони, – но попробую еще раз.

Хайранг обернулся в сторону лагеря и тут же снова тускло, замученно посмотрел на Янгреда. Он мялся перед каждым словом, пару раз даже попытался погрызть ноготь – за ним такого не водилось даже в детстве. Разговор был ему явно противен. Но он продолжил:

– Лафанцер сказал: «В одном обозе». Даже с учетом суммы, что они заплатили вперед при встрече, возникает вопрос… – Хайранг помедлил и, вздохнув, закончил: – Сколько денег дал им царь? Получим мы вообще то, что по договору причитается нам, до столицы?..

– Или, – подхватил Дорэн, – мы подыхаем зря? Если у них нет при себе суммы, которая должна быть сейчас, под вопросом и остальные деньги, и…

– Другая плата. – Хайранг жестом попросил его подождать и особенно пытливо глянул на Янгреда. – Да, выглядит все не очень. Я боюсь…

– Чушь, – отрезал Янгред. Казалось, он спит и видит кошмар. Подойдя к Хайрангу ближе, взял его за плечо и с трудом поборол желание встряхнуть. – Послушай. Я все понимаю, но не надо нагнетать. Вчерашнее сражение…

– Бойня, – поправил веско Лафанцер. Янгред предпочел не спорить.

– Это наша ошибка, – холодно подтвердил он. – Но, как ты помнишь, все предыдущие мы исправляли. Мы блистательно вели кампанию. – Он опять возвысил голос. – Нас встречали как героев, и не лги, что тебе… – он окинул офицеров взглядом одного за другим, – вам всем это не нравилось! Мы…

Губы Хайранга скривились так недоверчиво, что Янгред осекся. Даже не понял, что сказал не так.

– Наша ошибка, Звереныш? – повторил Хайранг, и прозвище, которое еще недавно хотелось хоть раз услышать вновь, ударило под ребра. – Это была ошибка Хельмо. Никто из нас не пошел бы на Басилию без разведки и прикрытия, никто…

– Так зачем вы пошли?! – Уже произнося это, Янгред понимал, что сорвался, что не прав, но замолчать не мог. Он все наседал, наседал на Лисенка, рыча: – Впрочем, я-то знаю, ты пошел за Ледяным Клинком! А она, если тебе интересно, пошла, потому что, в отличие от тебя, верна командиру и у нее есть совесть! Не потому ли ее тут с вами нет, а?

Он знал, что бьет, и бьет по больному, но в ту минуту не жалел ни капли. Он понимал: слова не просто слова, понимал: за ними годы пустой обиды. «Почему ты не обрадовался мне?», «Почему не можешь простить?», «Почему отталкиваешь?». Исподволь поднимала голову и обида новая, злее: «Почему ты снова видишь больше меня, почему ты снова прав?» Все это билось в голове, а Хайранг, краснея от стыда и гнева, лишь хватал ртом воздух. Дар речи он потерял, зато Дорэн тут же с торжеством напомнил:

– Люди пошли, потому что вы приказали подчиняться солнечному полководцу как себе. – Глаза его вдруг сузились. – И заметьте, сами-то вы с ним не…

– Дорэн! – Тут Хайранг одернул его, но одновременно сбросил руку Янгреда с плеча и попятился. – О боги…

Облизывая губы, он принялся вертеть в пальцах фибулу. Янгред вздохнул. Намек Дорэна был ясен и, может, не беспочвен. Не стоило ли попытаться догнать Хельмо? Вразумить? О да. И дать смешавшимся, взбудораженным арьергарду и центру затоптать друг друга. Сколько бы полегло? Янгред не раз видел: при отступлениях и бестолковых маневрах гибнет куда больше людей, чем в самом бою. Быстро обдумав все это и немного успокоившись, Янгред оглядел четверых командующих снова и наконец определился с ответом:

– Я приказал подчиняться Хельмо, потому что мы служим ему. И приказ в силе! – Он чуть повысил голос, но не до крика, и снова смягчил: – Давайте так. Вы идете на Басилию и Адру. Мы мстим за своих. И я оговариваю вопрос денег, прошу заплатить еще немного, но…

– Сейчас? – жестко перебил Лафанцер. – Мы хотим не меньше половины. Сразу.

В том, как его тонкие мозолистые пальцы по кусочку ломали поднятую с земли сухую ветку, было что-то раздражающее. Янгред ненадолго зажмурился, стиснул зубы. Образ – как сам он ломает собственному офицеру хребет – не уходил. Скверный знак.

– Хельмо, – воззвал к их разуму он, – сейчас подавлен. У него достаточно бед и дум. Ему предстоит довести нас до столицы, и ему сейчас не до базарных торгов.

– Не могу не отметить, что это его проблемы, а не ваши, – опять прокашлявшись, подал голос Дэмциг. Он говорил ровно, но тяжело. – Я не отрицаю ценности товарищеского духа, товарищество и крепкая армия суть едины, но прямо так…

– Может, дело в том, что… – Дорэн криво усмехнулся, – не все у вас чисто? И награда у вас какая-то своя? – Хайранг открыл рот, видно, чтобы опять одернуть товарища, но не успел. – Что так вас манит, почему вы не отлипаете от этого князька? Или это дела не черни вроде нас, но царственных особ, к коим вы прибились?..

Дэмциг и Лафанцер переглянулись так, будто рядом взорвался порох, но смолчали.

– Откуда такие домыслы? – быстро спросил Янгред. На простую зависть худородного к родовитому это не походило. Голова Дорэна медленно повернулась. К Лисенку, замершему с каменным лицом. – Так. Ясно…

Что ж, вот и он – «сговор». То самое слово, которое не зря свербило ум день за днем. Просто не верилось. Вот, значит, кто шептался за спиной! Янгред потерянно посмотрел Хайрангу в глаза и едва не взвыл, когда тот, пробормотав что-то непонятно кому, их опустил.

– Как ты мог решить такое? – выдохнул Янгред. – И что ты решил? – Догадки сыпались одна другой гаже. – Что я сам присвою все ваши деньги? Что мечу в наместники нашей долины, а то и на место братьев, если кампания меня прославит? Что Хельмо потом и мне поможет сесть на трон или протолкнет к своему царю в фавориты?

– Я… – начал Хайранг. Он глядел только на устланную хвоей землю.

– Да скажи уже! – Янгред понял, что едва не кричит, сглотнул. – Скажи хоть, что ненавидишь меня, скажи, что не простишь никогда, я же пойму, я все время пытаюсь, я…

Лисенок поднял глаза, и слова застряли в горле. Так он глядел в детстве на других, чужих детей. И в первую минуту, когда увидел вернувшегося ко двору Янгреда.

– Я не знаю. Потому что не знаю нового тебя. И ты не вправе меня за это судить.

Тишина, повисшая меж ними, была холодной, несмотря на разлитое в воздухе солнечное сияние. Янгред чувствовал: в эту минуту остальные офицеры очень даже не против оказаться в другом месте, жалеют о том, что затеяли. Это будило злорадную радость. Но, к сожалению, не отменяло необходимости как-то решать ситуацию и призывать всех к порядку. А боль… с болью можно и пожить, ничего нового. Тем более с заслуженной.

– Что ж, – и еще раз Янгред с усилием сглотнул. Шагнул вперед, вперился взглядом в Дорэна. Помолчал, давая хотя бы ему шанс извиниться за резкий выпад, но тот лишь набычился. Смело. Эту бы смелость да в правильное русло, прежде чем она по-настоящему заслужит кары. А пока он продолжил: – Если тебя… вас всех… так интересуют мои личные цели, то нет. Хельмо нечего мне дать, я защищаю его потому, что дал обещание, и на мне оно лежит в большей степени, чем на вас: на договоре моя подпись. Он племянник царя и должен уцелеть. Столица должна быть освобождена. А если интересно и другое… помимо слова «выгода» есть на свете слово «привязанность».

– Привязанности никогда не позволяли вам так закрывать на чьи-либо ошибки глаза, – откликнулся Дорэн и прибавил: – Раньше.

– Да? – Янгред снова посмотрел на Хайранга. Захотелось припомнить фрукты, которым тот обрадовался, спасибо, что раздавать не начал. Лисенок явно это понял.

– Мы просим, – быстро вмешался Дэмциг, чуя бурю. Голос теперь звучал почти заискивающе, – не так много. Но согласитесь, мы вправе сомневаться…

– Не во мне ли, друг мой? – Янгред позволил себе снисходительно наклониться к его лицу. Вдруг захотелось напомнить, кто здесь карлик и должен быть поосторожнее. Это сработало: Дэмциг не отступил, но нервно заерзал. Не мог он не заметить и того, что Янгред положил ладонь на рукоять меча.

– Что вы, ваше огнейшество! Ни в коей мере не в вас, но наш Хельмо что-то…

Дешевое устрашение, дешевая же капитуляция. Ожидаемо.

– Сомневаясь в моих союзниках, – ровно перебил Янгред, – вы сомневаетесь во мне. Я уже сказал: мы поговорим о деньгах. И приложим все силы к тому, чтобы вчерашнее не повторилось. Но я приказываю подчиняться Хельмо. Вспомнить эту Ринару. И…

– А ты готов, – вдруг тихо оборвал Хайранг. Быстро же пришел в себя, – не прикрываться нами? Готов пойти и лично приказать это людям? Тем, кто оставил семьи. Тем, кто лежит раненый или ляжет сегодня, если Хельмо снова поставит свое горе выше, чем…

– А ТЫ НЕ ПРОБОВАЛ ХОТЬ РАЗ ПОСТАВИТЬ ЧЬЕ-ТО ГОРЕ ВЫШЕ СВОЕГО? – Прогремело над лесом, прежде чем Янгред бы сдержался. И за этим криком были все иные несказанные слова.

«Тех, чьи дома разоряют». «Того, на ком огромный груз». «Того, кого не любит отец».

Он не осознал, как вскинул меч, – и Хайрангу пришлось задрать подбородок. Не сразу понял он и то, что повторяет свою же давнюю мерзость. Под Инадой, защищая Хайранга, он поднял на Хельмо оружие. Здесь, под Басилией, он поднял оружие на Хайранга, защищая Хельмо. И одновременно подумал: какого беса он все оправдывается, подлизывается? Какого беса Хайранг, знавший, как Эндре Отважный поступил с сыном, носится со своей обидой как с пиратским сундуком? Какого беса он, забравший у Янгреда жену, вообще ведет себя так, будто ему должны? Сколько можно им обоим жить прошлым?

– Попробуй, – прошептал Янгред. – Пора. Взрослый уже.

Лисенок не дернулся, дал клинку оцарапать горло. Он и не отвел глаз; взгляд был спокойный, упрямый – опять как в детстве, когда он проигрывал в драке. Там Янгред сразу протягивал руку, помогал встать, и они сражались по новой. Здесь рука тоже была уже протянута – но не за что хвататься, кроме острого металла.

Остальные выросли у Хайранга за плечами мгновенно, как по волшебству. Поразительно, все четверо теперь стояли против Янгреда; никто – рядом. На лицах Дэмцига и Лафанцера читались ужас и беспомощное непонимание, на лице Дорэна – угроза. Но их Янгред едва видел. До Лисенка сузился весь мир.

– Скажи прямо. Хочешь заставить меня предать союзников и поступиться честью? – сдавленно прорычал ему Янгред. – Тогда сражайся.

– Что?.. – выдохнул Хайранг. Упрямство с лица мигом стерлось.

– Сразись со мной, – повторил Янгред отчетливее. Рука с мечом дрогнула. – Один мой приятель, пират, говорит, что именно так на кораблях сменяют капитанов. Новый должен убить старого. Вот и все. Убей меня. Давай, пора нам попрощаться…

И он засмеялся, сам не зная, над чем, и слыша: смех звучит дико. Хайранг тоже это услышал и – именно теперь – побледнел.

– Янгред, нет, подожди… – забормотал он. – Я… нет! Я же не это имел…

Все еще на «ты», надо же. Плевать. Янгред оборвал его:

– Есть идея получше. – Он отвел оружие от Хайранга и поочередно нацелил на каждого из других. – Вы все. Против меня. Сейчас. Вместе или по очереди, неважно. Тот, кто выживет, может забирать всю армию и принимать любые решения. И…

– Ты болен, – теперь перебил Хайранг. Его голос упал. – Ты понимаешь, что говоришь? Мы здесь не… не чтобы повторять за Дрэ́миром. Не ставь нас в один ряд.

Янгред опустил оружие и всмотрелся в его глаза. На губах сама расплылась улыбка.

– А я ставил? – сплюнул он. – Ты делаешь это сам или я ошибаюсь?

Хайранг промолчал, а остальные и вовсе попятились. Но отбросить отвратительное воспоминание в третий раз Янгред не смог. Он и так слишком долго с этим боролся.

Дрэмир был еще одним офицером, которого Янгред выделял. Бывший послушник, чуть старше Хельмо и Дорэна. В нем тоже клокотали амбиции, но за бесцветным голосом, размеренными жестами и неизменно – даже на пьяных пиршествах – прямой осанкой это было едва заметно. Дрэмир хорошо взвешивал решения, умело дрался и воплощал слова «внешность обманчива»: высокий, лысый, с пронзительным взглядом, он казался неприятным, пока вдруг не улыбался во весь рот. Дрэмир одним из первых вызвался на поход, возмущенный выходкой Сивиллуса. И… первым же поддался прелестному письму.

Лусиль начала присылать такие с юркими железнокрылыми мальчишками, похожими на недокормленных птенцов, после Тарваны. Самозванка – точнее, конечно, Влади Стратег, его руку и слог Янгред узнал легко, – действительно умела прельщать. Раз за разом королевич уверял наемников, что, во-первых, шансов справиться с таким превосходящим противником у них нет, во-вторых, ради таких дикарей, как острарцы, не стоит обострять и без того глубокий конфликт Осфолата и Свергенхайма и, наконец, в-третьих, его, Янгреда, просто обманывают. Нет у Хинсдро денег, а если пока есть, то скоро кончатся. То ли дело Сивиллус. Если наемники перейдут к нему, заплатит он щедро. Может, и землю какую даст, хотя с таким добром он расставаться не любит, нужно уговаривать, но Влади поспособствует, из глубокого сочувствия и уважения, и далее, далее. Похожие письма получали многие офицеры: королевич понимал, что в тонкой дипломатии серия ударов по разным мишеням имеет больше шансов на успех, чем целенаправленное долбление по одной. И вот, слабина нашлась.

Протянув письмо, Дрэмир действительно сказал, что есть над чем подумать. Его настораживало непонимание, где, собственно, ждут деньги и когда их можно будет хоть увидеть. Он усомнился в том, что быстрая предоплата была знаком щедрости, а не пылью в глаза. Посетовал он и на то, что кампания затягивается: не пора ли идти к богатой столице, какие котлы? В общем, Дрэмир сказал многое, что Янгред слышал теперь. И возможно, он бы задумался… но вместо этого Дрэмира он убил. Потому что тот, не слушая ответных доводов, заявил: «Можешь делать что хочешь, но я увожу своих к лунным, и ты должен позволить это всем. Земли можно получить иначе, не умирая за бестолковый сброд, едва освоивший черепаху». Потому что добавил: «Солнечный принц тебе что, дороже всех нас?» Потому что, когда его попросили выбирать выражения, он сделал ровно то, что Янгред только что предложил остальным, – напал. Они сцепились, и в конце концов Янгред задушил его голыми руками, как дезертира. Собравшиеся здесь, в лесу, об этом знали и на тот момент не осудили: кампания шла удачно, Ринара еще не случилась, а у Дрэмира – все видели – в последнее время участились склоки с собственными солдатами. Но теперь другие офицеры повторяли за ним. Повторяли, уже зная, какая участь может ждать и их.

– Никто не сможет и, более того, не захочет быть… капитаном, – лепет Хайранга заставил Янгреда очнуться. Он встряхнулся и выкинул из памяти посиневшее лицо с пустыми глазами. – Армия подчиняется только тебе. Тебя любят. Слушают. И мы…

– Не болтай за всех, – отрезал он. Говорить было трудно.

Янгред поглядел на Дорэна – его реакция интересовала особенно. Этот офицер, крутой нравом, всегда позволял себе больше, чем прочие. Янгреда обычно не задевали его дерзости, а прямота по-своему располагала. Дорэн вполне мог согласиться на поединок, но… тот вдруг, пусть хмуро, но кивнул, прикусив губу, и поддержал Хайранга:

– Не нужно возводить напраслину. Никто из нас не настроен враждебно ни к Хельмо, ни тем более к вам, и мы выполним все боевые задачи, которые сегодня поставили. – Его голос стал тише. – Мы хотим лишь напомнить, что вы наш командир прежде всего.

Наш. Янгред кивнул. Выполнят. Отлично.

Все они понурились. Никто, казалось, не собирался накалять ссору, но молчание давило. Тянуть это дальше было невозможно. А главное, Янгред наконец сумел действительно вернуться в настоящее, увидел себя со стороны и ужаснулся. Он никогда не разбрасывался офицерами. Бунтовщики – дело другое, но эти четверо правда не бунтуют. Они устали. Боятся. Не хотят бесконечно писать на Пустоши письма со словами «Ваш сын, муж, брат, отец погиб». И теперь-то их недовольство точно не беспочвенно.

– Что ж… – медленно начал он, тоже избегая глядеть им в глаза, не то стыдясь, не то злясь, уже не понимая сам себя. – Славно. В таком случае постарайтесь пока сами удержать в повиновении солдат, напомните им об этом. Что они меня «любят». Что я всегда их слышу и деньги будут. Ваше жалованье, – он въедливо посмотрел на вскинувшегося Дэмцига, – ведь не случайно выше жалованья мальчишек, носящих снаряды? Вы не случайно, – меч задел вызолоченный плечевой доспех Лафанцера, – носите знаки отличия? Я ваш командир прежде всего, и чей-то еще друг потом, несомненно. Но, надеюсь, и вы в этот сложный момент останетесь моими соратниками, а не крысиным сбродом. Знаете, что делают с крысами на пиратских кораблях?

– Что? – спросил Дэмциг не без любопытства и потер залысину.

– Ловят по одной, заколачивают всех в бочку и топят. Наша первая крыса уже пошла.

Он знал: они вздрогнут. Он ощутил озноб от этих мерзких слов и сам. Вроде не грозит, но… предостерегает.

– Должен сказать, не стоит вам так якшаться с разбойниками, – открыл рот Лафанцер. – Дурное влияние, оно…

Его остановили сразу три выразительных взгляда. Спор был исчерпан, сгущать краски не стоило. Наконец Дэмциг улыбнулся за всех, Дорэн кивнул, а Лафанцер даже поклонился. Только Хайранг стоял истуканом и глядел в никуда.

– Время не ждет, господа. – Янгред отступил первым. – Готовьтесь к бою. Я поговорю с Хельмо о золоте, ныне же отдаю вам свою трофейную долю. Лунные плотно встали в этих краях, богатых предателей много. Будет, что взять, главное не перепутать с неприкосновенным добром.

– Нам не нужны ваши… – запальчиво начал Дорэн. Янгред осадил его:

– И опять: не говори за всех. Деньги не пахнут.

И, натянуто усмехнувшись, он ушел в лагерь. Он не оборачивался, но казалось, Хайранг поначалу хотел его догнать. Впрочем, Лисенок так и не приблизился, и стоило немалых усилий отказаться от мстительного желания пойти обсудить с Инельхалль, во что ввязался ее новый ненаглядный. Интриги, денежные склоки… о боги. Он никогда таким не был, не боялся трудностей, привязался к Хельмо и уважал его, он…

Пришлось себя осадить. Деньги? Они были важны Дэмцигу и Лафанцеру, разменявшим по четвертому десятку; может, и Дорэну, мечтающему выбиться из грязи в блестящий свет, но не Лисенку. Лисенок же, не решившись говорить наедине, просто примкнул к тем, кто, казалось, мог помочь ему повлиять на Янгреда. Образумить. Надавить. Вот только это не утешало, а сильнее всего ранил простой факт: как раз спокойный, дружеский разговор вдвоем, скорее всего, бы на Янгреда повлиял. Но Лисенок этого не понял.

…И Басилию, и Адру взяли довольно быстро, трофеи оказались впрямь богатыми, досталось даже энное количество неплохих пушек. Но немалыми были и потери, и недовольны остались те, кому не хватило ночлега в городах. Янгред еле избежал беспорядков. К счастью, в этом командующие – и те, с кем состоялся неприятный разговор, и остальные, – помогли. Но общие настроения напоминали шторм, и можно было не сомневаться: ситуация усугубится.

Об этом сказал и Хайранг, когда, уже заняв с прочими офицерами гостевой терем и передохнув, Янгред позвал его на пару слов. Вообще-то он собирался переступить через себя и извиниться хотя бы за крик, но не успел.

– Я знаю, ты злишься, но молчать не стану. Снова, – произнес тогда Хайранг, глядя в окно узкой деревянной галереи. – Люди болтают разное, некоторые из пехоты, когда конница умчалась, правда подходили к солнечным обозам. Не один Лафанцер. Золота мало, не хватит на всех, а они хотят его сейчас. Не откладывай, пожалуйста, разговор.

– Ты не веришь Хельмо? – напрямую спросил Янгред. При всех он не задал вопрос напрямую, теперь решился. – Ты ведь говорил иное. Говорил не раз.

Хайранг поморщился, как от боли, и даже ненадолго закрыл лицо руками.

– Речь не о вере, Янгред. А об усталости. Многие правда до сих пор злятся на смену маршрута, все чаще порываются поживиться у местных, занять их дома без спросу – как сегодня, я еле всех расселил. – Он подошел ближе, понизил голос. – И это не все. Есть разговоры хуже. О том, чтобы вовсе повернуть, уйти в Свергенхайм, ну а по пути взять все свое, например в тех речных городах, где уже есть наши гарнизоны…

Янгред замер. Это окончательно выбило его из колеи и заставило похолодеть. А в следующий миг к вискам наоборот хлынула кровь, замолотила там.

– Повторяю! – рявкнул он так, что Хайранг подпрыгнул. – Для дисциплины есть командиры. Включая тебя! Ты хоть пресекаешь эти разговоры?

Хайранг молчал. Теперь он опять крутил в пальцах застежку плаща. Черненая серебряная пластина мерцала в длинных, покрытых старыми шрамами пальцах. Пресекает. Конечно. Но не может пресечь до конца и сам тоже устал.

– Что долина? – воззвал Янгред к его разуму. – Она уже нас не прельщает? Ее не отдадут, если кто-то будет разбойничать или сейчас резко повернет домой!

Хайранг вздохнул еще мрачнее и осадил его одним взглядом. Медленно застегнул плащ заново, поправил его, пригладил волосы и только тогда заговорил. Голос стал ледяным:

– Объясню прямо. Все хуже. Отчаянные головы, особенно из бывших подразделений Дрэмира, желают идти прямо на нее сейчас. Формально все по договору: мы выгнали войска Луноликих с немалой части территории Хинсдро. Мы в своем праве. Долина уже наша.

– Не говори мне о таком. – Янгред едва ли не оскалился, вовремя спохватился: это ведь не Лисенок придумал. И едва ли одобрял, иначе не стал бы докладывать. – До столицы еще идти и идти. Все те, кого мы «выгнали», засели там. Никаких интервенций не будет, мы не уподобимся поганым осфолатцам. Мы… мы другие! И должны остаться собой.

Хайранг пристально, устало всмотрелся в него. На миг даже показалось, что жалеет, показалось, что сейчас хотя бы краем рта улыбнется и хлопнет по плечу. Не улыбнулся. Не хлопнул. Тихо выдохнул сквозь зубы, покачал головой и сказал:

– Тогда повторю мой совет: поговори с Хельмо скорее, реши вопрос с деньгами. А если не утрясется… помни. Нельзя отпускать наших солдат гулять по этим землям одних. Нельзя. Они слишком глубоко вмерзли в лед и не вернутся туда просто так. Я сам не хочу возвращаться. И… – он помедлил. Явно колебался, продолжать ли. – Я понимаю, что ты тоже. Правда, понимаю, почему Хельмо и этот край так важны для тебя. – Слабо, грустно, на миг он все же улыбнулся. – Что ты там сказал про чужое горе? Возможно, ты прав, я во многом больше похож на лед, чем на пламя, в отличие от тебя. Но твое горе я никогда не забывал.

– Просто оно меня не оправдывает, – Янгред закончил сам, прекрасно видя: Лисенок боится это сказать. – Да. Но спасибо. За… хотя бы за широко открытые глаза.

Тот кивнул и, попрощавшись, пошел прочь. Извинения застряли в горле, раскаленная боль заполнила голову. Янгред ничего не сказал и Хельмо, радовавшемуся победе: радость эта и так горчила из-за странной, точно богами осужденной, но все же случившейся смерти Штрайдо. Просто сослался на усталость и остался в комнате. Ждал. Чувствовал себя в клетке все больше и больше. Думал о Дэмире, над трупом которого Хельмо его застал. Думал о том, что даже тогда сухо пояснил, мол, убил предателя, а острарцев это не касается. Стоило хоть намекнуть на причины ссоры. Может, уже тогда все бы разъяснилось и сгладилось.

Взгляд не отрывался от пляшущих на ветру занавесок. Казалось, они мечутся так же тревожно, как мысли. Янгред вздохнул и сомкнул ресницы – пространство перед веками тут же окрасилось в красно-рыжий. Цвет солнца. Нет. Пламени. Пламя жгло, вместо того чтобы греть, и заставляло задавать пустые вопросы. В пламени все горели, горели и никак не могли сгореть собственные слова. «Слово чести». Чести. Чего стоит честь для них обоих?

Глухо, сдавленно Янгред застонал и впился в подоконник дрожащими пальцами.

– Я знал, что что-то не так.

Голос рядом заставил болезненное марево дрогнуть. Янгред открыл глаза, с усилием повернулся и понял, что больше не один. Сколько он так простоял, пытаясь ветром выдуть из мыслей тревогу, а на деле увязая в ней глубже? Хельмо, незаметно вошедший, пристально на него смотрел, возможно, давно. Весь в белом, даже привычная вышивка – орнамент в виде перьев или листвы на вороте рубашки – отсутствовала. И эта белизна сейчас почти резала глаза, как и блеск солнечного знака под ключицами. Рубашку захотелось вдруг сжать. До судороги. Но Янгред стоял камнем.

– Что-то не так, – тихо повторил Хельмо, не здороваясь. – Прости, если долго, я пришел как смог, спешил… Сядем? – Он кивнул на сундук у окна, потом на кровать.

– Нет, я… не задержу, – пробормотал Янгред и сразу осознал, как это звучит. «Я зову тебя не выпить, не поболтать. Я не хочу находиться с тобой долго, хотя нам пора бы праздновать победу, как обычно». Хельмо наверняка понял это, но не выдал. Нахмурился совсем мимолетно, кивнул, сказал в пустоту:

– Ты устал, вижу. Ладно, тогда не буду навязываться. Что у тебя случилось?

«У тебя? У нас». Янгред, не зная, зачем, попытался улыбнуться – тщетно. Начал искать нейтральные слова, чтобы начать издали, – а они не подбирались, резко забылся вообще весь солнечный язык. А серые глаза, ясные и строгие, глядели неотрывно. Хельмо не любил ходить вокруг да около, как и сам Янгред. Пора было решаться, но с языка рвалось одно.

«Ты честен со мной?» Прямой вопрос – гром с неба, ясного и синего. Такие не задают друзьям, плечом к плечу с которыми много дней проливал кровь врага.

– Твои все гадают, – Хельмо, видно, понял, что ему почему-то сложно, решил завести разговор сам, – почему ты так быстро ушел после казни. Я тоже. Мы беспокоились.

Беспокоились… Янгред сделал вдох и наконец произнес:

– Мои… в таком случае они лицемеры, Хельмо. Знаешь, офицеры на днях доложили мне о волнениях в рядах войск. Вымотали меня. Мне теперь тяжело с ними рядом.

Хельмо не перебил ни разу. Янгред не говорил много, не называл имен – только признался, что волнения пошли от ближнего круга. Когда в памяти мелькнули их потерянные лица, виски опять закололо и говорить стало труднее. Его, никогда не чуравшегося насущных вопросов, сейчас удивительно отвращала необходимость постоянно произносить «золото», «плата»; отвращала просто потому, что он не сомневался: Хельмо вот-вот оскорбленно спросит напрямую: «Ты хоть понимаешь, в чем меня винишь?» Не может быть иначе, такой человек. А он все молчал, застыв. Продолжил молчать, когда Янгред почти умоляюще закончил:

– Я надеюсь, и они, и солдаты ошибаются, а вы просто прячете золото надежнее. Но я должен в этом убедиться и убедить их, чтобы продолжить кампанию. Извини.

Хельмо кивнул, устало зажмурился на пару секунд. Губы шевелились, но он по-прежнему не отвечал. Впился зубами в нижнюю, посмотрел в окно – на сонный город, на виселицу, видную отсюда. Три мерно покачивающиеся петли были пустыми, рядом девочки в бело-красных юбках бегали наперегонки. Одна споткнулась, упала в пыль. Хельмо снова посмотрел Янгреду в глаза и наконец заговорил, тихо и тускло:

– Они не ошибаются. Все действительно непросто. Я обещаю, вы получите оплату и не одну награду сверх нее, но прямо сейчас мне нечем тебя обнадежить.

Послышалось? Янгред мотнул головой. Она отозвалась болью.

– Нечем?.. – бессмысленно переспросил он.

Хельмо прислонился к подоконнику рядом и, ссутулив плечи, опять глянул вдаль. Ветер тут же заиграл его волосами, кидая пряди на лицо, скрывая выражение. Что там было, досада, страх, стыд? А впрочем, не все ли равно? Нет. Должно быть, но нет. Это и плохо.

– Казна была почти пуста, когда я уходил. – Хельмо правильно понял вопрос. Начал крутить на пальце перстень, поворачивая то печаткой внутрь, то наружу. – Мне отдали все, что осталось. Дядя предложил заплатить не половину, а меньше, зато вперед; не в середине пути, как указал в договоре, а при встрече. Чтобы вас успокоить. И решить вопрос дальше.

Янгред уже едва не выл от усиливающейся головной боли, но заставил себя усмехнуться.

– Вот оно что. Решить вопрос…

Он и не представлял, что Хельмо в принципе способен складывать такие простые, ничем не окрашенные слова в такие мерзкие, тошнотворные предложения. И не представлял, что каждое будет бить хуже камня из пращи. А белая рубашка все больше слепила.

– Какой славный способ пустить мне пыль в глаза, – пробормотал он, не сразу поняв, что говорит словами покойного Дрэмира. Хельмо вспыхнул, резко повернулся к нему.

– Не тебе ! – Голос звучал уязвленно, и отвращение – от одного только сверкания его глаз – сцепилось в груди с другим чувством. – Дядя пообещал, что все недоплаченное вы получите. Повторю: пообещал даже больше. Мы бы никогда…

Он явно готовился оправдывать царя и себя до остервенения. И может, у него бы даже получилось. Слова его всегда, всегда рано или поздно находили путь в сердце или разум Янгреда. Он сам не знал, чем это объяснить, но… так. Не тем же, что свет проникает всюду? Даже если. В этих словах света на было в помине. Янгред понимал: правильнее просто оборвать их, сразу назвав вещи своими именами:

– Значит, ты пошел на обман сознательно.

Хельмо дернулся, как от оплеухи, но не возразил, только опустил погасшие глаза.

– Не думал, – ровно, как мог, заговорил Янгред, – что ты смыслишь в политических хитростях. Оказывается… смыслишь. Но мой тебе совет на будущее: чтобы проворачивать такое без проблем, не подрывай к себе доверия. Атаки с массовой гибелью солдат, которым не суждено увидеть обещанные деньги, его определенно подрывают.

Звери в груди – злость и жалость – грызлись до визга, голова кипела. Как и в лесу после совета, как и с Хайрангом, Янгред знал, что бьет, не хотел бить и все равно бил точно по незажившей ране. Но в этот раз Хельмо выдержал и взгляд, и слова. Лицо осталось непроницаемым, лишь глаза опять ярко блеснули, выдавая подступающий гнев.

– Я ничего… – Он запнулся, облизнул губы. – Я ничего не проворачивал. Я просто должен спасти свой дом. Почти любой ценой.

Янгред, в первый миг закипевший, наоборот, почувствовал озноб.

– Почти? – переспросил он, а внутри заклокотал нервный смех. – Как твоя Имшин? И что же удержало бы тебя от великого спасения родины нашей кровью?

Хельмо опять вздрогнул, но смотрел все так же прямо. Он отчеканил:

– Будь у меня малейшие сомнения, что дядя – пусть с отсрочкой – выплатит вам все, что обещал, я не стал бы так поступать. Но…

Янгред не выдержал и все-таки засмеялся, а в ушах звенел, звенел звериный вой. Хельмо глянул не со страхом – с тревогой, будто боялся, что он упадет без чувств. Даже потянул руку навстречу, поддержать за плечо… Захотелось ударить по ней, но Янгред лишь стиснул зубы и зло спросил:

– У тебя были гарантии? Или ты не сомневаешься лишь потому, что он пообещал?

Рука упала. Но Хельмо без колебаний кивнул.

– Он государь, Янгред. Он всегда держит…

Доверие. Ах да, тут все на доверии. Как глупо, нелепо, стоило понять еще под Инадой, а он… он сам играл по этим правилам! Играл, даже когда умирали его люди! Разве нет?

– Государи, – выдохнул он, сжимая кулаки, – держат где-то треть обещаний в среднем, наиболее незатратные. Пора тебе это уяснить.

Хельмо расправил плечи и резко отступил от окна. Больше Янгред не видел его лица.

– Ты его не знаешь, – голос все еще звучал твердо, с обидой.

– Ты, возможно, тоже. – Янгред догадывался, что доводы разобьются об стену, но молчать не мог. Вспомнил все предупреждения братьев. Вспомнил и безумный разговор с Имшин. – Хинсдро Всеведущий – умный политик, но ты не думал, почему в народе некоторые зовут его Гнилым? И о том, как славно два прозвания работают вместе? Всеведущая Гниль… уверен, что не выгораживаешь ее прямо сейчас?

Когда Янгред развернулся, кулаки Хельмо тоже сжались, а вот глаза стали спокойными, как и голос. Они снова полнились светом. Незнакомым, ледяным светом.

– Ладно, довольно, – отрезал он. – Я понимаю ваши опасения, но, еще раз, развеять их мне пока нечем. Завтра мы снимаемся и идем на Озинару. Это богатый монастырский город, он осажден больше месяца. За ним главная дорога на столицу, и в договоре указано, что именно после Озинары вы получите свою половину денег. Там они точно есть. И там…

– А сколько Басилий и Адр мы будем штурмовать в пути? – перебил Янгред. Хельмо осекся, впервые глянул затравленно. – Посмотри вокруг. Просто посмотри и очнись. И даже если все пойдет по плану… – Пальцы опять впились в подоконник до боли. – Если будет так, ты правда думаешь, что это правильное решение? Без гарантий, без… всего?

Хельмо молчал, но именно от его молчания, кричащего и дробящегося в блеске усталых глаз, жалость победила гнев. Предательски, непостижимо победила, и Янгред сделал навстречу шаг, ощущая босыми ногами прогретый солнцем дощатый настил. В Свергенхайме пройтись по какому-либо полу босиком было немыслимым. Даже в теплое время.

– Не думаешь. Я вижу, – прошептал он. – Тебе стыдно… Было с самого начала.

Хельмо кивнул, но не отступил и глаз не отвел. Только до белизны сжал губы, скрывая их дрожь. Схватил ртом воздух. Промолчал.

– Люди встревожены, – снова заговорил Янгред, борясь с ощущением, будто стоит на раскаленных углях. – Сегодня победа подняла их дух, но ненадолго. Мы выносливый народ, Хельмо. Привыкли ко льду, к пламени, к пеплу. Нам не страшно ночевать без крыши и идти двадцать часов без перерыва. Но мы не хотим умирать просто так. – Янгред помедлил и все же шагнул еще ближе, совсем близко, почти вплотную. – Страх слепит тебя, знаю, ответственность – торопит. Но попытайся понять, почему все уперлось в деньги. Во что еще?.. – Губы невольно скривились. – Мы на многое готовы, Хельмо, но мы наемники. Солдаты хотят однажды вернуться, а если не вернутся, – чтобы их семьи что-то получили. А мой долг… – Янгред запнулся. Он стоял точно против Хельмо и видел его опустевшие глаза, – привести домой побольше живых. И защищать их в походе. Даже от тебя. И от себя.

Он осекся: снова вспоминал ток крови, замедляющийся под руками. Он даже не заколол Дрэмира, не застрелил – задушил, глядел потом на следы собственных пальцев на чужой шее. А Хельмо… Хельмо, вошедший в шатер и понявший, что не добьется объяснений, глядел на него. С жалостью. Так же как посмотрел сейчас, прежде чем собраться и шепнуть:

– Да, я понимаю. Все понимаю. Ведь долг у нас один.

Ответ, казалось, унес ветер – так тихо он прозвучал, но головы Хельмо не опустил. Янгред в очередной раз лихорадочно подумал: они одного роста, почти одного возраста, так похожи, близки… но разделяет их то, что не преодолеть. Никак. И, вместо того чтобы промолчать, подождать, он неожиданно для себя заговорил снова, оправдываясь:

– Я пытался. Я уже остановил их, впервые на реке, второй раз – после совета. Они готовы были бросить тебя раньше, я не смогу удерживать их вечно. Я…

Хельмо охнул, бесшумно отступил. Стало ясно: не стоило этого говорить. С таким видом смотрят, как рушатся замки. И как падает небо.

– Не можешь. – Он взял себя в руки опять, бросил взгляд за окно и снова – на Янгреда. Глаза ничего не выражали. – И не нужно. Если веры нет, воевать вместе бессмысленно. Вам, видимо, правда пора домой.

Меж ними повисла тишина – Янгред просто не поверил, что услышал это. Открыл рот, осознал, что опять забыл чужой язык, но все равно Хельмо опередил его, продолжив:

– В Басилии все же нашлись добровольцы – из подпольного движения. Пришли уцелевшие из Ринары, в основном, женщины и юнцы, но тоже неплохо. И в Адре все сопротивленцы примыкают ко мне. Мы идем дальше одни.

Янгред молчал, не зная, что ответить, да и зачем. Он ощущал себя сквернее с каждой секундой, потому что представлял этот виток разговора иным. Ждал, что с ним будут держаться… как сам он держался с Хайрангом и прочими. Ждал обещаний, угроз, в конце концов – увещеваний, что их связывают обязательства, не говоря о сговоре. Шрамах на руках. Десятках разговоров. Страхе друг за друга. Нет. Ничего этого не вспомнили.

– Когда все кончится, – продолжал тем временем Хельмо, но Янгред слышал, скорее, эхо в голове, – мы пересмотрим договор. Вполне возможно, часть земель вы получите. И тот «золотой» обоз вы можете забирать в качестве платы за… мою ошибку. Полной доли каждому не выйдет, но кое-что наберется. Больше, увы, нет ничего.

Хельмо говорил взвешенно и мирно, ровно о том, о чем и подобало, – о своих нарушенных обязательствах. Нужно было выдохнуть, нужно было возблагодарить богов за компромисс, за адекватного, совестливого, честного, насколько возможно, союзника, но нет… вся эта правильность, эта покорность, эта мучительная, пустая попытка загладить вину и ободрить приводили в бессильное бешенство. Ободрить? Его, командующего могучей армией, того, кому уже ничего не грозит? Прежде чем осознал это, Янгред оборвал его:

– Вот так просто? Ты поведешь свою горстку на смерть, вот так? Сам?

Но из Хельмо будто за минуту выпили все силы. Потирая лоб, он просто ответил:

– Я не вижу выбора. Бог поможет.

И мир снова, как в лесу, пошел трещинами. Янгред выдавил, едва себя слыша:

– Вот только тебе обещал помочь я.

И тогда Хельмо отвел глаза. Ему словно стало еще стыднее, вот только… за себя ли? Он слабо, незнакомо усмехнулся, и Янгред понял этот смешок. Повисла тишина. В ней Янгред повторил про себя собственную фразу о чести. Боги… и он назвал лицемерами своих людей? Он, который сначала дал обещание, потом обвинил, а теперь не знает, чего хочет добиться?

– Янгред. – Хельмо опять посмотрел на него – с пониманием, от которого затошнило и опять сжались кулаки. – О таком думать точно не стоит. Честь и дружба ни к чему не обязывают, когда нарушаются обещания. Мы на войне. С армией этим не расплатишься. Ты и так сделал многое, а мне не стоило начинать с обмана. Ты прав, я и сам это знал.

И Хельмо улыбнулся, тепло и, казалось, уже спокойно. Снова… ободряя. Янгред не нашел ответа даже для себя, не то что для него. Они молчали, казалось, целую минуту, но на самом деле занавески на окне за это время взлетели и качнулись всего пять или шесть раз.

– У меня только одна просьба… – медленно начал Хельмо.

Янгред кивнул, едва его слыша. По спине бежал озноб, в груди пекло.

– Амуниция, оружие… То, что мы взяли у вас. Позволишь оставить?

Он знал все слова, но не понимал их. Молчал. Хельмо продолжил почти с мольбой:

– Эти доспехи и оружие не раз уже побывали в битвах, они не в лучшем состоянии и…

Лед, сковавший его, треснул. Оставить оружие? Да что, что, о боги, это спасет?! Янгред понял: больше нельзя молчать или он сгорит заживо. Но смог лишь выдохнуть:

– Да, о чем речь… Можно, конечно. И я дам еще. Все, что мы везли.

Хельмо улыбнулся. Это была уже привычная, теплая улыбка. Солнце.

– Спасибо. И давай не будем держать обид, если это возможно. Хоть между нами, про дипломатию я не говорю, это решаем не мы. – Голос дрогнул. – Прости. За все. Я… тебя очень полюбил.

И Хельмо неуверенно протянул руку. Янгред молча сжал ее – заныли раны, с которых там, в Инаде, все началось. Боль разлилась в крови. Заполнила все существо. Выпила последние силы и взамен – неожиданно – вернула рациональность. Оружие, значит, и амуниция. А взамен – золотой обоз и пересмотр договора. Нет. Так не пойдет.

– Это… – размыкая пожатие, выдавил наконец он, – не все, чем я могу помочь. Давай поступим чуть мудрее, чтобы дядя не снес тебе голову. Он не одобрит твой выбор.

… Если, конечно, уцелеет хотя бы чья-то голова, Хинсдро или Хельмо.

– О чем ты? – спросил он. Без надежды. Скорее с немым «Что ты носишься со мной?».

Янгред поспешил объяснить. Еще когда ему сказали о количестве золота, у него появился план, но прежде он его отверг: мысль была слабовата, учитывая, перед каким рубежом расходились дороги. И все же так был шанс хоть чуть-чуть помешать краху кампании, который виделся сейчас, а еще избежать раскола: Янгред понимал, что не все, далеко не все офицеры думают как та четверка. Есть те, кто тоже принял войну как свою. Есть те, для кого решение Янгреда обесценит все ранее сделанное. Есть те, для кого слово «честь» громче слова «награда». Так пусть сохранят первое и получат второе.

Но кое-чего, к сожалению, план не отменял. Лисенок был прав.

Нельзя отпускать их гулять по этим землям одних.

Нельзя.

7. Взаимно бесчестно

Сивиллус Луноликий придирчиво разглядывал в зеркале свое отражение – белые волосы, светлые глаза, крупные поры на тонком носу. То ли казалось, то ли за последние недели он раздобрел, оплыл. Штаны опасно жали, на лестницах одолевала одышка. С этим пора было заканчивать. Конечно, всему виной то, что в королевстве царит выжидательная тишина, занять себя нечем, а праздность – друг и предвестник круглого живота.

С Влади и Лусиль все было иным. Дети любили охоты, военные смотры, балы. Они не скучали; Влади всегда занимался чем-нибудь интересным, завершив ту часть государственных дел, что возлагалась на его плечи. Открывал музеи. Строил обсерватории. Таскал ко двору ученых и путешественников. На него, неизменно все успевающего, всех успокаивающего и всем раздающего советы и участие, любо-дорого было смотреть, да и самому сидеть сиднем не хотелось. Сейчас же Сивиллус откровенно тосковал. Хоть сам езжай в эту Острару. Мысль-то недурная, вот бы увидеть, как Сыч падет.

Вести с полей были разными, но последние обнадеживали. Дети, пусть потеряв часть захваченного, наконец осадили Ас-Ковант, встали плотным кольцом. Конечно, Сыч готовился заранее и пока держался, но сдача города была вопросом времени. В столицу больше не привозили продуктов, воды, дров, а главное – орудий. И если переждать сравнительно легкое, сытое время Зеленой Сестрицы и Краснощекой Красавицы…

Сивиллус поморщился. Живые названия времен года – простецкие, вульгарно-крестьянские, – все еще ходили в Осфолате, оставшись едва ли не последним наследием общей культуры. Красивые новые прозвища, на манер тех, что ходят у соседей, – Снежие, Листвие, Ветрие – приживались плохо, людям чем-то милы были прежние. Но это ненадолго. Влияние Цветочных королевств в Осфолате куда сильнее острарского. Побольше бы еще цветочные сюда приезжали, открывали какие-нибудь дела, нанимались на службу… во флот, например, ох, как не хватает моряков! Флот и раньше-то был слабоват, а в последние годы вовсе истрепался, спасибо мерзким рыжим язычникам, никак не желающим уступить дрянной проливчик. Казалось, не станет твердолобого Эндре – и отрывай Ервейн с руками, но нет. Три его глуповатых уродца пока вполне себе справлялись с защитой земель, даже сейчас, когда большая часть их армии где-то гуляла. Чему, впрочем, удивляться, гуляли-то сухопутные… и мешали его, Сивиллуса, детям!

Ну, пытались мешать. Не могли, Сивиллус все-таки хорошо воспитал свою молодежь. Правильно он когда-то наплевал на условности и пошел здесь имперским путем: Лусиль, как царевны и королевны прошлого, выросла воином, на диво цветочным гостям, у которых принцессы, как правило, все же больше походили на принцесс. И это дало плоды.

Сивиллус уже дружелюбнее улыбнулся отражению, поправил волосы и вернулся за стол. Нужно было написать еще пару писем – все туда же, друзьям в Цветочные земли, и, конечно, не мешало отослать весточку детям. Они ее наверняка ждут. Особенно девчонка. Да, точно, Лусиль ждет даже больше, чем родной сын, этот-то вечно строит недотрогу.

То, как беззаветно Лусиль привязана к нему, наполняло Сивиллуса сразу двумя теплыми чувствами. Первое – вполне естественное удовольствие; второе – крепкая уверенность: все, что он захочет, Лусиль достанет. Сейчас, как и испокон веков, Луноликие хотят Острару. И здорово, что кто-то пустился даже на такую авантюру! Все-таки да, не зря он завел целых двоих детей, один Влади бы не почесался. У него отличные задатки, но ему нужна эдакая «искорка» – чтобы работать, а не погрязать в высоколобом добродушии.

Сивиллус взял лист и, размашисто написав обращение к детям, – имя Лусиль первым, чтобы порадовалась, – начал выводить формальные напутствия, перемежая их с рассказами о скучных событиях при дворе. Он писал и представлял ее – невысокую, но гармонично сложенную, златовласую, синеокую. Прекрасно видел, как она гарцует на кобыле, красуясь перед войском. Ему чрезвычайно с ней повезло: в Лусиль сочетались именно те наивные обломки истории, которые так подкупали и простой люд, и даже тех, кто выше. Лусиль была бойка, обаятельна и хитра. Идеальная царевна. Королевна. А королева?.. Пожалуй. Не была бы еще бесприданница. Но как раз это она и пытается исправить, и, если исправит, приданое будет великолепное, всем хватит. Правда, если вдруг все окажется не так хорошо, как видится, с Лусиль случится неприятность. Гадкая, очень гадкая вещь. Ведь помимо какой-никакой армии острарский престол сторожит кое-кто еще, и этот кое-кто крайне избирателен, а особенно не терпит самозванцев. Остается гадать, как в свое время проскочил Сыч… хм. Может, это получилось как раз потому, что Сыч-то ничего из себя не строил. Скользкий, скучный, беспородный, он, по крайней мере, всегда оставался верен себе, его изворотливый ум и чопорную учтивость Сивиллус помнил со времен Вайго. Лусиль же…

Лусиль даже письма уже порой шутливо подписывала: «С любовью, твоя солнечная царевна». Вроде в этом читалась ирония, а вроде в нее верил и тамошний народ. И даже здешний, слыша об успехах кампании, уже пошептывался: а ну как правда он, Сивиллус, в свое время цареву дочь спас, пригрел? Лусиль могло это сбить с толку. Сбить…

А впрочем, сбить ли? Может, наоборот открыть глаза?

Сивиллус не видел никого из приплода Вайго, не пришлось, зато знал, что в дворцовом тереме – среди нянек, стрельцов, дворни – жило немало златовласых и голубоглазых. Многие имперцы были такими; сейчас эта кровь пусть смешалась с грязью, но уцелела, особенно в столице. Не вызнать уже, чья Лусиль дочь. Знала бы сама – многое было бы проще. Но она не знала. В день свадьбы Сивиллус точно это понял и, может, впервые ощутил к ней подлинную жалость. Не как к сироте – сироток-то он всегда привечал – а как к абсолютно потерянному человеку, не ведающему, кому и чему он принадлежит. По похожим причинам Сивиллус, как ни странно, жалел гнездорнских дикарей. Недолюди, недоптицы… могучие, но все равно жалкие. Пока единицы, как, например, Цу, рвутся воевать или проявлять себя иначе, большинство так и довольствуется грязью гнезд. Традициями вроде людоедства и обязанности рожать минимум троих «птенцов». Чистотой крови и помыслов: жениться на иноверке, возжелать мужчине мужчину, переехать в другой край – все грехи. Слепо верят они в свою Деву и в святое правило: первее всего оно, родное гнездо. И родное гнездо всегда право, что бы ни случилось, нужно быть на его стороне.

Что там, кстати, Цу, интересно? Неплохой ведь, его бы держать поближе впредь. Лусиль и Влади он не нравится, а вот Сивиллусу очень даже приглянулся. Неглупый, остроумный, жесткий, даже умеет читать и писать на нескольких языках. С момента как там у себя поднялся в армии, сделал ее куда боеспособнее, а некоторые части даже… адекватнее, или как назвать то, что они начали стричься и перестали жрать людей? И внешность интересная на фоне лунных придворных: кожа что медь, глаза эти… Сивиллус усмехнулся своим мыслям, а потом тихо вздохнул. Влади, Лусиль, Цу… за всех них он мог только молиться. Это и делал, раз за разом вышибая из собственной головы крамольную мысль.

«А ну как я послал их всех на смерть?»

Увы, осталось ждать. Вернется ли приемная дочь царевной или мертвой, третьего она для себя все равно не видела. Вернется ли сын с богатой женой или с лютым горем. Вернется ли недоптица-недочеловек вообще. Сивиллус во всех трех случаях склонялся к первым вариантам, но и вторые нехотя держал в уме. Все-таки слишком Влади сходил по Лусиль с ума, как начал мальчишкой, так и не перестал. А Цу был чересчур непредсказуем, в Большом Гнезде и прежде зрело недовольство им, не как офицером, а как… э-э-э… гражданином, если есть у них там такое понятие. Ладно, время покажет.

Конечно, и Влади, и Цу, и солнечный народ будут в ужасе, если девочка погибнет уже там, в столице, сразу после военного триумфа. И самому сложно будет смириться. И придется изворачиваться, уверять всех, что виноват Сыч, черная душонка, колдун поганый. А там и деваться некуда, земли-то уже у Осфолата под пятой… Земли. Купленные кровью. Кровью… дочери? Сивиллус вздохнул и пробурчал:

– Пусть все обойдется.

Он едва не добавил «как-нибудь». Но «как-нибудь» не было его любимым словом. Он предпочитал определенные местоимения, так как неизменно знал, что делать.

Вот только не сейчас.

«Я всем сердцем скучаю по вам, дети. Возвращайтесь поскорее. С любовью, ваш отец. И привет моему птичьему вожаку».

Прибавив последнее, вполне искренне, Сивиллус задумчиво усмехнулся и начал запечатывать письмо. Можно было надеяться, что доставят его уже в покоренный Ас-Ковант.

* * *

В прорезях нависших веток синело ночное небо. Хельмо вглядывался в сверкающие точки, но не мог сложить ни одного знакомого созвездия. В голове бесконечно крутилось: «Однажды Иларван увидел падающую звезду…» Но все звезды были неподвижны, лишь безмятежно подмигивали. Хельмо повернулся на бок и закрыл глаза.

«Янгред.

Как ты и просил, пишу, пока могу застать тебя в Инаде или по пути к ней; надеюсь, ваши корабли еще не отбыли. Все идет хорошо. Осада с Озинары снята, завтра выступаем на столицу. Путь должен быть спокойным, мне уже доложено, что под Ас-Ковантом с нами соединятся части Первого ополчения. Вместе мы прорвем оцепление и после этого погоним Самозванку прочь, уже по-настоящему, без пощады – как в Басилии и Адре.

Еще раз благодарю за здравую мысль заплатить причитающуюся половину хотя бы части солдат – самым верным – и взять их с собой. Настроения в той твоей тысяче разительно переменились к лучшему, впрочем, я ни в коей мере не упрекаю их в расчете. Это правильно, речь ведь о наемниках, как ты и напомнил. И мне все это только на руку. Могу полагать, тебе тоже, ведь ваше участие в финальных военных действиях ставит под вопрос пересмотр договора. Подумав, я и вовсе решил настаивать на сохранении большинства условий. Твои солдаты сыграли сегодня значимую роль. Не буду повторять, какую роль сыграл прежде ты.

Последнее. Хайранг. Определенно, он заслуживает отдельных слов благодарности; возможно, это повлияет на его продвижение по вашей службе. Его помощь бесценна. Он продолжает обучать ратников, и это дает плоды. У него дар наставника, совсем как у Грайно Грозного, хотя нравом они ничуть не похожи. Не говоря о том, как он покладист и разумен. Я рад, что из всех командующих именно он остался со мной. Он всегда мне нравился.

Надеюсь, ваш путь спокоен. Надеюсь – и верю – что вы не причиняете никому вреда, впрочем, я бы об этом уже знал. Еще раз благодарю за твое благоразумие, да и за все прочее, и прощаюсь. Счастливой дороги по морю, надеюсь, как можно больше раненых вы довезете до Пустоши живыми.

Берегите себя. Я никогда вас не забуду. Теплый привет Инельхалль.

Хельмо»

Отправлено на закате. Правдивое по содержанию, но насквозь неискреннее письмо, такое показательно отчужденное, что наверняка Янгред рассмеется и отметит вслух: «Да что он из себя корчит?» Зато вряд ли о чем-то и догадается.

Ему не нужно знать, что, по данным дальней разведки, Самозванка собрала почти двадцать тысяч человек. Не нужно знать, что части Первого ополчения измотаны, практически обезглавлены, да и рядовой состав сильно поредел. Не нужно знать, что два дня назад от дяди пришло дышащее гневом письмо, в котором он даже не молил торопиться, а лишь спрашивал, ждать ли помощи вообще. И точно Янгреду не нужно знать, что все время, когда не должен что-либо делать и решать, Хельмо то падает в прошлое – в спасительный свет первых триумфов – то прощается с жизнью, без страха, почти равнодушно.

Шансов снять осаду и тем более сразу пойти на второй рывок почти нет – он это понимал. Сегодняшнее сражение лишило его шести мортир и почти трехсот человек, а пустота внутри лишала воли. Даже яркий закат на куполах храмов не придал ему сил. Сияние напоминало размазанную кровь, а красивые певучие голоса монахов, пусть восхваляли свободу и храбрость воинов, терзали сердце. Монахи были худые, осунувшиеся, лихорадочно сверкали их запавшие глаза. Слишком долго они сражались, осталось их мало – в основном, старые; молодежь почти всю перебили, многих сожрали. Хельмо не выдержал службу в храме – вышел на середине какого-то псалма. Весь холм, где храм стоял, был усыпан могильными камнями, и каждый отбрасывал тяжелую густо-болотную тень.

Хельмо даже не остался ночевать в монастыре, хотя ему щедро предлагали келью, где останавливались обыкновенно государь с семейством. Он уступил это право огненным офицерам, а сам вернулся за ворота, в лагерь – туда, где хоть сейчас мог побыть один. Вокруг висела тишина: усталые солдаты заснули уже почти все, никто ничего не праздновал. Только шелестели редкие деревья да стрекотали кузнечики.

– Пустишь к костерку? – спросила вдруг эта сырая тишина.

Два запыленных сапога оказались точно напротив; к квадратному носу левого прилипло серое окровавленное перышко. Поморщившись, Хельмо скользнул взглядом выше и увидел Черного Пса. Тот лениво прочесал бороду пальцами, позвенел колечками.

– Хорошо у тебя горит, у Черного Пса-то с сухопутным огнем не вяжется. Ненадолго я.

Хельмо невольно подметил: в речи целых два личных местоимения, смягчился акцент. Пират постепенно перенимал грамматику у тех, с кем путешествовал, подстраивался под них. Понимать его становилось проще.

– Да я рад. Оставайся, – позволил Хельмо, покривив душой: рад он не был, впрочем, не обрадовался бы и кому-либо другому. Но возражать не нашлось сил.

Черный Пес, скрестив ноги, присел к огню. Тот действительно трещал бодро, хотя Хельмо совсем про него забыл, давно не подбрасывал щепок. Ему было холодно вовсе не от сырости ночи, и вряд ли от такого холода хоть что-то бы спасло. Черный Пес бросил:

– А славно сегодня повоевали. Хороший-таки из тебя командир.

Хельмо с усилием приподнялся, сел, решив, что больно жалко выглядит. Пират цепко вглядывался в него черными чужеземными глазищами, теребя толстый браслет на запястье – из висельной веревки Штрайдо сделал, якобы на удачу. Казалось, слова были искренними, не попыткой подольститься. Хельмо натянуто улыбнулся и возразил:

– А вышло бы опрокинуть врага, если бы сами озинарцы не вдарили из-за стен? Полумертвые, изморенные, а все равно помогли. Я же…

Его веско оборвали:

– Увидели – ты идешь. И воспрянули. – Черный Пес разве что пальцем ему по-учительски не погрозил. – За этим и нужен капитан, команду встряхнуть в шторм и в штиль – первее прочих дел. Первее даже суда, мателотажа[8] да честной дележки добычи.

Хельмо вспомнил: старые и юные служители в ризах, с мечами – простыми, одинаково грубо выкованными в единственной озинарской кузнице. Вспомнил: в воздухе – тени воинов-защитников с крыльями. На этих крыльях, то ли из плотной бумаги, то ли из тонко выделанной прочной кожи, летали самые тощие, с почти прозрачными руками, лицами, ребрами, – видно, те, кто отдавал другим свои пайки. Потом, когда все кончилось, когда выжившие спустились с неба, Хельмо посмотрел каждому в глаза, и из тех глаз тоже глянула на него близящаяся погибель. Не свет.

– Нет, – чуть резче, чем хотел, выпалил он.

– Чего «нет»? – Черный Пес склонил голову.

– Капитан без хорошей команды – никто.

– Тоже правда, – покладисто согласился пират, пожав плечами. – Разве ж спорю?

Они замолчали. Черный Пес потянул плотные крупные руки к огню и начал растирать, довольно что-то бурча. Хельмо подумал, что надо бы выпить воды, в горле совсем пересохло, и полез в дорожную сумку. Нашел флягу, потом – свою деревянную чашу. Одновременно пальцы задели что-то твердое, холодное, блеснул округлый обод. Хельмо вздохнул и затолкал иноземный алюминиевый кубок – подарок Янгреда – подальше, убрал и свою чашу. Пить расхотелось, голова сама понурилась. Черный Пес это заметил.

– Чахнешь что-то и сохнешь, победе не рад… Нехорошо.

Хельмо не ответил, но голову поднял. Через силу заговорил о другом:

– Не надумал повернуть, как еще под Басилией сделали некоторые ваши? Сегодня была удачная битва, но дальше… людей у Самозванки много. Очень. Полчища.

– Знаешь же. – Пират махнул левой, изувеченной рукой. – Черный Пес не за побрякушки воюет. И доползет до пташки, один или с тобою – плевать. Не пробуй Черного Пса гнать, Хельмо, подохнет – так подохнет. Да и… – сквозь бороду пират улыбнулся с внезапной теплотой, – главное-то Черный Пес помнит. Главное, чтоб тебя не бросить. Обещания держишь. Всегда.

Хельмо вздрогнул. Только сквернее стало от решительных этих слов из уст отпетого разбойника, почему-то доверившего ему свою просоленную шкуру. Тоже доверившего. И пусть это обещание было исполнить куда легче, лишь бы дойти до дяди, но…

– Не всегда, Черный Пес, – прошептал Хельмо. – Увы. Но тебя не подведу.

Он лег и повернулся на бок, не стал даже подкладывать под голову сумку. Пират снова въедливо на него глянул, щелкнул языком и повторил:

– Чахнешь и сохнешь. Брось. Все обойдется.

Если он, Хельмо, постарается, то многое, да. Но не все.

– Да, я сделаю, что обязан, и ничто этому не помешает. – Хельмо сжал губы: было страшно снова падать в эту боль. – А лишнее оставим. Я сам во всем виноват.

Снова они замолкли. В отдалении раздался нежный колокольный звон, прокатился над лагерем тихим плачем, запутался в кронах деревьев. На него отозвались птицы. Сильнее подул ветер.

– Отпевают погибших? – спросил Черный Пес. – Красиво как подвывают…

Хельмо бездумно кивнул, не став поправлять: «Поют». Язык еле ворочался, глаза хотелось закрыть, плащ натянуть до носа. Надо было отвадить пирата… Но теперь поздно, только терпеть. Может, сам уйдет? Но тот явно не собирался. Почесав затылок, потянувшись и подсев ближе, вдруг заявил:

– А забавно ведь, похож ты. На второго, рыжего капитана, ушедшего своей дорогой. Ну совсем будто одной крови. Или «одного неба», как верит госпожа.

Хельмо закутался плотнее. Становилось все поганее, и разговор… к чему, ну к чему? По телу побежал озноб – не то от самого упоминания Янгреда, не то от того, как ожило в памяти тяжелое объяснение, а с ним осознание: оба они – «одна кровь, одно небо» – поступили взаимно бесчестно. И не сказать уже, глядя, сколько пройдено, чья бесчестность страшнее – утаившего правду о деньгах или бросившего на полпути. И хоть были причины у обоих, легче ли? Сердце ныло, хотелось одного – вернуться в прежние дни и что-то исправить. Например, в день знакомства, в минуту, когда покидали Инаду и хватило мужества сказать: «Дядя не велел отдавать ключи». Янгред тогда принял это спокойно, может… принял бы и прочее? Нет, нет, вряд ли. Но может, тогда что-то пошло бы иначе, не случись Ринары? Ринара…

Как жаль, что он не Янгред с перекованным сердцем.

– Нет, – шепнул Хельмо. – Не похож. Слабее, глупее, жальче.

– И еще… на этого, другого. – Черный Пес точно не слышал. – На брата госпожи.

– Брата? – Хельмо не сразу сообразил, о ком речь, слишком было плохо. А когда сообразил, в груди екнуло. И до спрятанного добрались, тронули грязными пальцами. – Названого? Грайно Грозного? Нет. На него я не похож тем более, он всех мог бы уберечь.

Черный Пес покачал головой:

– А себя-то не уберег, говорят. И царя от измены. Госпожа много плакала. Оттого, что умер в позоре, да еще и непонятно где захоронен…

– Измена, говоришь… – Хельмо вздохнул. – Не знаю. Порой кажется, всюду они, невозможно вообще жить, кому-нибудь не изменив. А не кому-нибудь – так себе.

Он все же прикрыл ненадолго глаза, закусил губы. Вспомнилось письмо, точнее, целый абзац о Хайранге, с которым Хельмо на самом деле было непросто. Он не знал, но подозревал: разумный добрый лис не просто так лезет из кожи вон, уча рекрутов, не просто так не садится есть за общий стол и постоянно отводит глаза. Поначалу думалось: тоскует по Инельхалль, но потом пришли другие догадки: искупает что-то. Видно, и с ним связаны волнения в армии. Разлад. Но Хельмо не допытывал, не ждал правды. Помогает, не ропщет – уже хорошо.

– А ты вот стараешься, – сказал Черный Пес. – Второй капитан ведь за это тебя полюбил тоже. Заметил?

– «Полюбил»… – повторил Хельмо, стараясь не думать о самой сути слов, резанувших сердце. Спросил: – Как же ты так сказал-то, у вас же…

– Про свое нельзя, – отрезал Черный Пес, усмехнувшись. – Про чужое – можно.

Хельмо кивнул, в который раз удивляясь невольно, каково же отказаться от слова «любовь»? Что вообще может быть без любви, семейной ли, дружеской, к верному коню, дому или Богу? Снова тихо запели колокола. Черный Пес сделал странное – запрокинул голову, вытянул губы и завыл, вторя. Получилось жутковато, мысли снова нашли дурной путь. И Хельмо, вглядываясь в пламя, попросил зачем-то:

– Расскажи-ка мне… а как у вас хоронят мертвецов?

Пират перестал выть, покосился на него с удивлением.

– А хороши ли такие разговоры к ночи?

Хельмо вздохнул, отметив, как трудно воздух идет в легкие.

– Я не буду спать, мне неважно.

Теперь даже в том, как Черный Пес оглаживал бороду, был тревожный упрек. «Чахнешь», – снова прочиталось в глазах, полуприкрытых тяжелыми, замазанными сурьмой веками. Но пират этого не произнес, видимо, пожалев. Сел удобнее, встряхнул головой.

– Нечего особо рассказать. Если человек хороший, сжигаем и развеиваем прах над водой, выбрав время, когда ветер дует к его родине. А если плохой и труп свеженький, пускаем кровь да сбрасываем акулам. Пусть лакомятся. Душа-то после этого тоже не соберется, не вернется, вся в клочки. Не только тело.

Лучше бы дальше выл. Какой дикий обычай. Но кто такой Хельмо, чтоб судить? Для большинства союзников – тоже дикарь. А теперь еще и дикарь, не держащий слово.

– А если и человек нехороший, и труп закостенелый?.. – вяло спросил он.

Черный Пес, нисколько не сбитый с толку, хрипло, раскатисто рассмеялся.

– Да кто таскает с собой закостенелые трупы врагов? Это так была, присказка. Всем успеваем пустить кровь, всех акулам. Акулы – твари благодарные. Все сжирают.

Хельмо задумался: а правда ведь. В детстве он мечтал в том числе о морских путешествиях, но теперь-то понимал: жить в море – это жить прямо под боком у смерти. Не акула, так чудище, не чудище – так шторм, мор или пиратские соседи. Он вздохнул. Черный Пес понял его печаль неправильно и, подавшись вперед, доверительно глянул сверху вниз.

– Ну, выше нос. Тебя бы развеяли по ветру… Что ж. – Он начал, кряхтя, вставать. – Пойду покемарю. И тебе советую. Вон, смотри, животина бредет, греть тебя.

Бум, на котором важно возлежала Ринара, действительно трусил к Хельмо. Он вздохнул. Несколько раз по пути он уже пытался оставить кому-нибудь сдружившихся питомцев, боясь, что однажды – например, при внезапной атаке на переходе, – они попадут в самую бойню и погибнут. С приближением к столице опасность росла, но пес неизменно бежал за отрядами, догоняя Хельмо, и кошка тоже, кажется, не желала менять хозяина. Может, они послушались бы Янгреда или Инельхалль, но тем, когда уходили, было не до животных.

Бум лег подле Хельмо, лизнул его и шумно задышал в ухо, кошка осталась на своем троне, но даже она глядела словно бы жалостливо и немо вторила пирату: «Сохнешь».

– Поспи, – настойчиво повторил Черный Пес и вдруг отечески потрепал Хельмо по волосам. – Бедовый… сколько тебе еще бед-то? Ух, заставил бы рыжего капитана по доске погулять за то, что бросил тебя. Золотишко золотишком, а на море-то шторм.

«Мы не в море». Но Хельмо не ответил. От всех этих разговоров накатила еще более гадкая пустота. Чтобы от него наконец отстали, он опять закрыл глаза и не открывал их, пока шаги пирата не удалились, а потом стал смотреть на белеющий вдалеке, за костерками и шатрами, чернокупольный храм. Единственный, где почему-то не было вечернего молебна.

Опустилась ночь. С ноющим сердцем, с дрожью по всему телу, с мыслями всего об одном человеке, с которым привык делить шатер, Хельмо задремал.

* * *

Никто не видел этого: как шла меж спящих воинов богато обряженная фигура. Никто не замечал: жемчужным блеском сияет некогда смуглая кожа. И совсем немногие поняли бы: нет дыхания, лишь звенят серьги и подвески, постукивая о просвечивающие сквозь натянутую кожу кости. Темно-алый дым, вырываясь изо рта, не сразу таял – летел и чадил.

Он ступал, не оставляя следов – никаких, кроме кровавых капель и капель чистой ледяной воды. Он знал, куда движется, знал, кого ищет, и все силы тратил на то, чтобы не как тогда, не уподобиться образине, от которой без памяти убежала златовласая девушка. Он держал спину. Вышагивал, а не корчился. Только дойдя до нужного костра, он упал.

– Хельмо…

Мальчик – все еще мальчик, ничуть не изменился, – открыл светлые глаза, но не дрогнул. Нет, все же изменился: не тлело в глазах этих столько боли, не тлело, даже когда бессердечный Хинсдро отдалился. То была другая боль. Взрослая. Знакомая. Боль проигранных боев, задушенных надежд, израненного сердца, гаснущего рассудка.

– Узнаешь меня, Хельмо?.. – шепнул, улыбнулся. Хотелось обнять.

Но с пустым выражением мальчик смотрел на него, а может, сквозь него, и молчал. Ждал чего-то, подрагивая от холода. Оставалось только говорить:

– Ты вырос… вырос и, кажется, творишь большие дела. Да ведь?

Времени было крупицы; он не полагал, что сможет вообще уйти настолько далеко. Что-то помогло, что-то в воздухе, напитанном колокольным звоном. Бог простил? Пусть так. А Хельмо… Хельмо, кажется, наконец понял. Не устрашился, навстречу не потянулся, но впился жадным, изнуренным взглядом и отозвался:

– Мне не хватает тебя, Грайно. Как хорошо, что ты тут.

Проснулась спавшая рядом кошка, распахнула голубые – как у той девушки, как у Вайго, как у бога Хийаро – глаза. Ее-то было не обмануть, она тут же вскочила и зашипела, но Хельмо словно не слышал. Ему не разобрать было «Пшел, пшел вон, к бесам!».

– Если бы… – он запнулся, все же вытянул руку, – если бы ты был жив, я спросил бы тебя, как быть, когда превращаешься в пустоту и теряешь все самое дорогое.

Ладонь его была в чудовищных шрамах, будто раз за разом ее пронзало шипами. Собственный голос предал. Вспомнилось далекое, зазвучал в голове голос Хинсдро.

«Тебе со мной считаться». Не посчитались. И уже вряд ли.

– И я бы ответил, – только и удалось шепнуть, накрывая руку своей. – На все.

Мальчик все глядел, похоже, думая, что грезит. Может и к лучшему, стало вдруг жаль, и все потеряло смысл. Что с ним сталось? Куда делись улыбка и румянец? Не… не станет ли сам он завтра мертвецом? Озинару терзали в последнее время чужаки. Что-то тут творилось дурное, жаль, не выходило понять, не хватало сил. Может… может, неспроста перестал приходить Вайго? Неспроста семь лет плен был одиноким? А ну как идет большая война? Что, если вся жизнь, положенная на то, чтобы никто пальцем не тронул Дом Солнца, была напрасной? Ладонь сжалась, блеснуло на пальце Хельмо золото. Гербовое золото, царев перстень! Подозрение обратилось в уверенность. И еще мучительнее захотелось вырваться.

– Пожалуйста, Хельмо! – Он не понимал, стенает ли, воет, цепляясь за теплые со сна пальцы? – Помоги мне хоть ты! Помоги! Пусть…

Кошка зашипела опять и оскалилась: «Уходи к бесам!» Но он произнес несколько простых слов, – те, что не пожелала выслушать девочка, от которой тоже пахло кровью, смертью и потерей. Так знакомо, так остро, словно… Ведь он так и подумал, увидев ее, но не ошибся ли?..

Хельмо выслушал без страха, но не кивнул. В глазах его горела скорбь, руку он отнял.

– Ты лишь снишься, – тихо сказал он. – Жаль. И жаль, даже во сне ты несчастен и бесприютен. Но скоро мы встретимся, я знаю.

И ему – мертвому – стало холоднее от неколебимости этого предсказания.

– Нет, нет… Пожалуйста, Хель…

Он знал: последний слог уже не получится, кончились силы. Кошка наконец не стерпела, с яростным воплем прыгнула на него – но упала в траву. А он уже обращался в сгусток дыма, и его неотвратимо, тысячей рук оттягивало назад. К воде.

Вскоре она обступила его со всех сторон. И он снова захлебнулся.

* * *

Хельмо все же сумел поспать, и долго: может, пригрелся с животными, а может, свое взяла усталость. Так или иначе, ему даже что-то пригрезилось – такое же промозглое и тоскливое, как явь. А проснувшись, он нашел на рубашке пятно темной крови. Чужой крови? Раны о себе не напоминали. Или Ринара полакомилась ночью птичкой?

Приободрившиеся солдаты тоже просыпались, здоровались, проходя мимо, звали к своим кострам: жалели одиночку. Хельмо отвечал рассеянными кивками, щурясь от света, все думая… пытаясь собрать неприятное сновидение целиком, как мозаику из закопченного стекла. Что-то упорно терялось, что-то самое важное, самое тревожное.

Почесывая шею под бородой, приблизился Черный Пес и пожаловался:

– Скверная ночка. – Зевнул, показав клыки. – Покойники вот снились.

Хельмо, вздрогнув, глянул ему в лицо. Оно не выражало ничего особенного.

– Похоже, и у тебя тоже? – Пират упер руки в колени. – Чего, акул видел?..

Хельмо, собираясь с мыслями, покачал головой. Сгорбился, запустил пальцы в волосы, бегло расчесал их – отметил, что засалились, вымыть бы. Взгляд скользнул по росистой траве и наткнулся на кровавую цепочку следов, ведущих куда-то прочь. Да, определенно Ринара никого ночью не ловила и не ела: следы человечьи. И теряются, кажется, у храма.

– Не акул, – прохрипел Хельмо, поднимая голову, и быстро нарисовал в воздухе солнечный знак. – Собирай-ка своих. Надо бы нам идти отсюда, да поскорее…

Последние осколки нашлись. Да, он действительно все вспомнил.

8. Дороже золота

После разговора в тереме они прощались еще раз, но через силу. Казалось, поняли друг друга, правда не оставили пустых обид. Не расстались врагами, не затаили ножей за спинами, договорились держать связь. Да, вроде все решили верно, но было погано. Дружба? Предал, опять. Слово чести? Не сдержал, отправил сдерживать другого, зная: Лисенку, в отличие от остальных троих, хотя бы совестно за то, к чему все пришло. И ему точно можно доверять не только с точки зрения «не предаст», но и с точки зрения «выстоит». Ведь может?

Но даже сейчас Янгред стискивал зубы, сжимал кулаки. Слова «вы, прежде всего, наш командир» уже не отрезвляли и не утешали; его душила злоба на себя – не настоявшего и не переломившего офицеров, а потом, при объяснении, еще и припомнившего Хельмо много дурного. И ни ясное небо, ни лазурные стены Инады, ни ласковый бриз не помогли с этой злобой совладать. А хуже грызло отчаяние.

Полученное письмо Янгред бездумно сворачивал раз за разом, пока не превратил в крошечный квадратик. Бумага была дешевая, мялась и рвалась по сгибам. Такая же тусклая, как текст. Безжизненные благодарности. Нелепые восхваления Хайранга – подстрекателя! Упрямые уверения, что все в порядке и будет только лучше. Напутствие… «Берегите себя».

Это он должен себя беречь. Должен, но не сможет. И просто не захочет.

Янгред швырнул письмо в воду. Оно тут же начало размокать и вскоре утонуло. Хотелось бежать или провалиться сквозь землю: тоска все сильнее выпускала когти, чтобы вот-вот впиться наглухо и обрушиться гневом на всех, кто рядом. Кого нужно вести домой, словно детей, а ведь треть старше него самого.

Конечно, будь у него выбор, он услал бы домой Хайранга и поступил бы, как велели честь и сердце. Свою тысячу он вдохновил бы биться до конца и победить, он побеждал превосходящего противника и с меньшей численностью. Но Хайранг был прав: армию нужно вернуть самому, ведь она зла на обман, дом ее уродлив и скуден, а дорога туда полна соблазнов. Тут Лисенок не справится, не дорос. Янгред не сомневался: не будь его, кто-нибудь вроде Дорэна уже подстегнул бы остальных действительно аннексировать долину, а то и что-нибудь еще. Поэтому – с ними, следя за каждым шагом, пресекая каждый опасный разговор, принимая на себя все недовольство. До Свергенхайма. Или…

Янгред напряженно всмотрелся в городские ворота. Вести, которых он с угасающей надеждой ждал, должны были принести оттуда. Только бы успеть, только бы хоть раз эти недоумки сделали то, что он потребовал, и сделали правильно. Не размениваясь на вопросы. Не разнюхивая. Не отнимая у него последний, жалкий шанс. У него и у других.

– Кхе-кхе… – Кашлянули в кулак, и на Янгреда упала знакомая тень. – Тут дошел слух, ваше огнейшество. От местных или еще от кого-то… желаете послушать?

Поморщившись от предупредительно-сладкого тона, Янгред устало повернулся, но даже не вынул босых ног из реки, возле которой сидел. Дэмциг. Вот кто отирался рядом, сверкая нагрудником, потной плешью и модным красным плащом.

– Да, мой друг, – от слов захотелось плюнуть. – Докладывай. Как ты мог заметить, я стал еще внимательнее к слухам, особенно из уст моих благородных, верных офицеров.

Янгред не старался смягчить тон. Если прежде он держал себя так, чтобы младшие чувствовали себя с ним не только спокойно, но даже вольготно, то теперь это ушло. Наверное, он очень неприветливо смотрел: Дэмциг напряженно вздохнул и, возможно, в который раз вспомнил о своем скромном росте. Переступив с ноги на ногу и передумав садиться рядом, он наоборот встал попрямее и сказал:

– Самозванка почти все войска стянула к столице. У нее… тысяч пятнадцать.

– Двадцать, – пресно поправил Янгред, а внутри все опять перекрутило до тошноты. – Ты бы разведданные хоть обновлял, прежде чем мне тащить.

Водянистые глаза уставились на него, лицо вытянулось.

– Так вы знаете? – скрыть потрясение, и вовсе не от осведомленности командира, у Дэмцига не вышло. Он побледнел, сглотнул. – Двадцать тысяч, разрази меня…

– Я же сказал, – внимать причитаниям Янгред не собирался. – Ни один слух больше мимо меня не проскользнет. Все знаю. – Он вынул из воды одну ногу и поджал к груди. Физиономия Дэмцига все мрачнела, хотелось отвернуться. Жалкий фарс. – А интересно, дружище. Зачем душу-то травишь? Вроде не я тебе не доплатил, не я сгубил твоих солдат. Злорадствуй с кем другим, а?

Голос звучал ровно, взгляда Янгред все же не отвел. Но внутри он чувствовал такое недоброе пламя, что сам от него задыхался. Может, притвориться сумасшедшим? Взять, да и сигануть в реку, не дожидаясь ответа? Он ведь будет максимально формальным. Или лицемерным. Мол, «Я хотел как лучше» или «А что не так-то?».

– Ваше огнейшество, чт-т… – Дэмциг поморгал с глупым видом, облизнул губы, но вместо ожидаемых слов вдруг взорвался, топнул, зачастил, сбивчиво и почти сердито: – Да нет же, нет! Ничего я такого не… я правда не… я… я!

Он потерялся в словах, хлопнул себя по лбу, даже застонал. Янгред вяло ждал.

– Поразило это меня! – снова, уже тише заговорил командующий, и полные губы его вдруг затряслись. – Пятнад… двадцать тысяч, а! А там ведь наши остались. Да и мальчик. Своих-то у него…

…Нет. Свежих резервов – точно нет. Еще бог знает, сколько умерло в пути. Глаза Дэмцига говорили все это. И говорили совсем не со злорадством.

– Может, тысячи четыре с половиной сейчас набежало, – ответил Янгред все так же тускло. – Может, пять-шесть, если присоединился кто из защитников Озинары. Будет, дай Семейство, десять: от Первого ополчения мало что уцелело, воевод, говорят, убили всех. Думаю, он будет сам командовать боями. Насколько это возможно.

Дэмциг опять переступил с ноги на ногу, нахохлился, словно престарелая птица, засопел. Янгред больше не желал видеть его глаза, только приглядывался ко всей полноватой, но осанистой, крепкой фигуре, к начищенному мечу, к новехоньким сапогам. Дэмциг был старше в два раза, честно и спокойно нес службу, по головам не лез. Воины его всегда были лучше всех обмундированы и в походах едва ли не первыми получали жалованье. За своих он стоял горой, да и к чужим был добросердечен. К слову, крысиных повадок прежде не имел. Так что может и зря Янгред в мыслях его бранил. Можно было представить, каково ему ныне – в чистом плаще, но с пятном на совести. Можно… но впустую.

– Что, жалко тебе их? – желчно спросил Янгред. – Что, правильно до столицы не дотерпели?

Дэмциг тоскливо, невнятно забормотал:

– Да если бы не та глупая проволочка! Не хитрость дурацкая с деньгами! – Он словно умолял о чем-то и Янгреда, и себя. – Да можно было же сказать заранее, отсрочку попросить! Да разве бы я… да разве бы мы… да они же там дети совсем, как ты, как мои…

Янгред молчал, даже когда Дэмциг, резко замолчав, полез за платком и стал вытирать якобы пот, но, скорее, что-то в глазах. Он отстраненно думал о том, что и в отрядах – несмотря на неплохие трофеи, на то, что, по крайней мере, часть денег получена, и на то, что близко возвращение домой, – царят отнюдь не радостные настроения. Ничуть они не улучшились в сравнении с днем, когда увидели Ринару. Люди не поют, мало разговаривают, даже костерки едва полыхают. Более того – почти все солдаты отказались от щедрого предложения временного боярского правительства ночевать в Инаде. Предпочли открытый воздух.

– Так что же? – вернув голосу некоторую сердечность, спросил Янгред и наконец глянул Дэмцигу в лицо. Ему важно было кое-что понять, понять вопреки всему. – Если бы нашлись вдруг деньги, повернул бы? Пошел бы Хельмо на помощь? Своих бы уговорил?

– Где же им найтись… – только и проскулил Дэмциг, комкая платок.

– Повернул бы? – упорствовал Янгред.

Младший командующий вздохнул, вытер лоб снова и, не отводя взгляда, кивнул.

– Да не пришлось бы их особо уговаривать. Стыдно им. Обижены из-за золота, да, но и про войну понимают все. Не вчера родились.

Значит, не подвели глаза и чутье. Что ж, уже неплохо. Янгред слегка улыбнулся и отвернулся, снова опуская ногу в ледяной поток.

– Славно, если не врешь. И я бы повернул. Но эскадра уже скоро, так что ничего не сделать. – Он вздохнул. – Ты прав. Что-то еще сказать имеешь?

Секунды три Дэмциг медлил и, казалось, колебался, но наконец откликнулся:

– Нет, ваше огнейшество.

– Ну так и иди.

Дэмциг расшаркался и ушел. Даже его спина выглядела виноватой, и от этого Янгред на миг испытал бессмысленную, едкую радость. Плохо не ему одному. Интересно, а каково Лисенку? И… ирония-то какая. Весь поход его берег как незнамо что, трясся, только бы Инельхалль не осталась опять одна, а теперь взял – и…

Впрочем, с Инельхалль беда иная.

Он посмотрел на свое отражение в водной ряби. Вспомнил: река эта видела и встречу с Хельмо, и сбитень у костра, и ссору, и примирение – все первые вехи долгого пути. Так почему отражается в ней сейчас кто-то совсем чужой? Янгред зажмурился и вслепую поднял ногой брызги, чтобы незнакомый рыжий ублюдок исчез. Сегодня ему снова снился Хельмо, одиноко сражающийся с огромной морской тварью. И теперь – точно неспроста.

Пять тысяч. Пять тысяч человек идут на убой. Да еще четыре-пять тысяч тех, кто сбежится по столичным дорогам, кто не истекает кровью в канавах, не попал в плен, не потерял веру и не присягнул Самозванке. Что сделают эти десять тысяч против двадцати? И двадцать – не последнее число. Самозванка, пока до нее доберутся, подтянет еще людей. А дальше? Десять тысяч падут. Среди них – тысяча воинов Свергенхайма, и Янгред не знал, что предпочел бы: чтобы эта тысяча была верна солнечным до конца или чтобы хоть часть выжила, бежав с поля боя. Он должен был желать второго, как командир на чужой войне, но надеялся на первое. Тогда он утешит себя тем, что хоть попытался что-то сделать.

Янгред все не открывал глаз. Так он просидел две или три минуты, слушая шум реки, шорох ветра в траве и отдаленные голоса. Молчали птицы. Молчал весь мир. И более всего хотелось раствориться в нем, стать костями, которые ничего уже не слышат и не ведают.

– Корабли, Звереныш. Кажется, прибыли.

Легкая ладонь тронула темя; Янгред сразу узнал прикосновение, очнулся. Ледяной Клинок стояла рядом, рассеянно смотрела в сторону – на городские ворота, только что распахнувшиеся, выпустившие гонца на огнегривой лошади. Уже звонили в Инаде колокола, разносился по округе стук копыт. «Пора. Пора!» Омерзительное слово.

– Спасибо, – проговорил Янгред с усилием и не шевельнулся. Она тоже застыла.

– Ты не рад. А что скрывать, и я не счастлива. Я предпочла бы остаться с ним.

С Хайрангом? Или с Хельмо? Возможно, и то и другое. Вопреки ожиданиям Янгреда – не опасениям и не надеждам, уже просто ожиданиям – узнав, что Лисенок сделал, Инельхалль не прокляла его. Она, конечно, была совестливой и честолюбивой, она уважала Хельмо, но слепым альтруизмом не страдала. Она тоже отвечала за людей, и некоторые боевые подруги хотели домой. Хайрангу она прямо сказала: «Я тебя не поддержу, но и не осужу. Только знай, что за такое Иларван гневается, и платить мы, похоже, будем оба». Янгред случайно это услышал. И к тому моменту уже знал, что она права: расплата близко.

– Ты ведь отправил… – она поправилась, – отпустил… – снова не нашла слов и просто сказала очевидное: – Они ведь вряд ли вернутся. Но я не сужу и тебя.

Сердце лишь сильнее сжалось. Вот как, не судит… Весь путь до Инады они не говорили ни об этом, ни о чем ином – с тех пор как Янгред запретил эриго оставаться с Хайрангом. За это он прилюдно получил от бывшей супруги оплеуху и по армейским законам мог, даже должен был ударить в ответ, но не ударил. Он просто бросил: «Собирайтесь» и ушел, не слушая, какие там проклятья Ледяной Клинок орала ему вслед. Весь последний вечер он предпочитал не замечать, как Инельхалль и Хайранг шепчутся со старшей среди монахинь: алые матери-настоятельницы имели право венчать. Было горько, но не из-за этого. Просто их отношения ведь в последние недели налаживались. Начали после смерти Дрэмира. Дрэмира, которого Ледяной Клинок, как оказалось, знала ближе, чем Янгред полагал. Мог и догадаться: много ли в армии опальных священников? Все вскрылось, когда он созвал совет, где признался в убийстве, и жена вдруг сказала первой: «Он никогда не был надежным человеком». Губы ее тряслись. Перераспределив «осиротевшие» части, Янгред оставил ее поговорить. Взял за руку, как позволял себе лишь в прошлом, и поцеловал пальцы, холодные, как у русалки. Боялся, что она не поймет. Но она поняла – промолчала, пряча мокрые глаза. Он тихо спросил: «Тебе все еще снится твой ребенок?» А потом она позволила коротко себя обнять. Сейчас все снова рухнуло: Инельхалль избегала его взгляда и словно окаменела. Ветер развевал ее отросшие волосы; кулаки, как и у самого Янгреда, были сжаты. Инельхалль все силы прикладывала к тому, чтобы выглядеть спокойной, но получалось неважно. И в ее горе снова был виноват он.

– Что ж, – пробормотала она хрипло. – Все.

Гонец приближался, но Янгред почти перестал его видеть. Мысли, раздробленные и накаленные, метались в прошлом. Цепи. Деревянная чаша. Бешеная атака под Тарваной. Сговор на корабле. Перья в воздухе Адры. Пираты. Кошка. Казалось, память обо всем этом походе, о Хельмо, о самом солнце очень хочет умереть, но не может. И агония будет вечной.

– Ваше огнейшество, честь имею! – прозвенело рядом.

…И снова Инада. Ворота. Цепи. Они все-таки лопнули, их тянули слишком сильно.

Гонец спешился, подскочил, поклонился. Это действительно был посланник Свергенхайма, кто-то из новоприбывших: лицо выглядело бледным в сравнении с подзагоревшей кожей Инельхалль. За плечом реяло знакомое серое знамя.

– Суда готовы! – распрямляясь, доложил юноша. – Можно погружать раненых. Командор просил торопиться, отплытие на заре, вскоре в этих водах обещают шторм…

Янгред кивнул. Он едва сосредоточился на том, что до него доносили, куда яснее слышал грозу над Басилией. Именно там, когда перед ним едва не упали на колени, он по-настоящему понял Хельмо, понял, в чем проклятое «колдовство», о котором говорил даже Лисенок. Не в живом нраве, не в храбрости и упорстве. Всего-то в том, что он как раз вечно принимал чужую боль как собственную, и только свою загонял поглубже. Он – и мужеством, и веселостью – очень понравился бы ёрми. Ёрми… знала бы она, какую глупость, а может, наоборот, самый здравый поступок за всю жизнь ее наследник сейчас пытается совершить.

– Да, мы все сделаем, – сказал Янгред и наконец поднялся. Поколебался. Видя, что гонец словно ждет еще чего-то, понизил голос: – Но скажи… нет у тебя послания для меня? Какого-нибудь… – он пристально глянул на юношу, – особого?

Да или нет. От «да» или «нет» зависело все, до «да» или «нет» мир сузился. Янгред облизнул губы, сухие и обветренные. Они были солеными то ли от пота, то ли от ветра.

– Да, – гонец, выдохнув с явным облегчением, тоже заговорил тише. – Вам… вам письмо от Его Величества. И кое-что еще.

Он ожидаемо не уточнил, от какого именно «величества». Янгред тоже не адресовал отчаянное послание кому-либо конкретно из Трех Королей, зная: кто бы ни получил его первым, другие братцы непременно сунут туда носы в поисках интриг между строк. Не найдут, и хотя бы один, хотя бы наперекор другим, может решиться.

– Кое-что еще, – повторил с нажимом гонец, кашлянул и красноречиво покосился на Инельхалль, навострившую уши. Янгред тоже спохватился и мягко велел ей:

– Собирай своих и вели другим делать то же, – но когда она, кивнув, понуро пошла прочь, прибавил: – Пока я никого не отпускаю в порт. Буду держать речь. Для всех.

Инельхалль вздрогнула, потом обернулась – с удивлением и досадой. Наверняка решила, что он собрался оправдываться, наверняка уже прикидывала, кого из девиц сможет заставить презрительно свистеть и фыркать. Но, ничего не спросив, она лишь встряхнула волосами, прибавила шагу и вскоре скрылась среди шатров.

– Уф, наконец-то. – Гонец вытер взмокшее лицо, подступил к Янгреду ближе, еще понизил голос и нервно зашипел: – Слушайте, командор зол и требует объяснений. В его распоряжение отдали девять фрегатов, и он чуть не отказался вести их, когда в последний момент короли изменили указ и появился десятый корабль, груженный…

– Серебром? – нетерпеливо перебил Янгред. – Что, много его там, да, да?..

Гонец кивнул, глядя круглыми от удивления глазами. Размахал руками гору.

– Трюм забит… страсть как боялись, что прознают пираты.

А Янгред уже готов был его расцеловать. И пиратов – за то, что не прознали, а вернее вполне сознательно, возможно, и по чьей-то указке, не тронули – тоже.

– Славно! – выдохнул он, сдерживая порыв. – Я непременно все объясню командору. Скачи, передай, что я скоро буду. И еще…

Гонец, уже более-менее одолевший недоумение, предупредительно уточнил:

– И еще что?..

Янгред улыбнулся. Впервые за последние дни это вышло легко.

– И еще передай, что ему не стоит бояться. За серебром будет кому присмотреть.

Юноша покосился на своего коня так, будто он мог что-то прояснить, и пробормотал:

– Эм-м. Верно я понимаю, что оно никуда не плывет?

Рассмеявшись, пусть даже понимая, что рано смеяться, Янгред потрепал его по плечу.

– Полно моргать, полно, друг мой. Да, все верно, но вперед, и поживее давай. – Он даже подтолкнул гонца в спину, всучил ему поводья. – Время сейчас дороже золота.

И серебро тоже. Намного.

Не успел гонец снова вскочить в седло, как Янгред уже сорвал с письма сургуч.

«Братец!

Должен сказать, ну и задал ты задачку! Если б не прослышал о твоей хитрости, о том, что ты, даже выведя Свергенхайм из солнечной кампании, ухитрился оставить Свергенхайм в солнечной кампании, вряд ли я стал бы тратить на тебя бесценные силы. Знаешь, как я сначала испугался за свой гениальный план?! Знаешь, сколько плах заготовил для дезертиров и самую красивую – для тебя! Уходить в конце пути, надо же, надо же! Ну, к дельцу. Хотя ты загнал меня ну в очень узкие временные рамки, я его провернул. Должен сказать, у меня получилось выдоить из домена твоей чокнутой бабки даже больше заявленного тобой: там обнаружились недурные соляные карьеры, да и промысел морского зверя идет бойко. Но это «больше» я сложил в казну! Должен же я был что-то поиметь, и, заметь, мне хватает мужества признаться, потому что я самый честный король! Ох, я увлекся. С армадой отправляю то, что ты затребовал, если наш вздорный командор Ореанг, конечно, не придет в ужас от тучи денег, которую вынужден будет тащить через океан. Впрочем, погрузку совершили инкогнито, тут уж я расстарался, так что командору нечего опасаться. Да и я пригрозил, что отрублю ему башку, если он и дальше будет так на меня орать!

Ты вряд ли будешь отрицать, что управиться с таким, имея в запасе неделю, почти невозможно, но ты ведь меня знаешь, я все для тебя сделаю. Ты в неоплатном долгу передо мной, но так и быть, ладно, мудрые короли прощают долги лучшим вассалам. Ты стоишь этого, брат, я-то знаю, ты хитер и настаивал неспроста, твоя продажа – не более чем выгодное вложение, с которого ты (а надеюсь, мы!) получишь только большую прибыль. Я тебя поддерживаю: боги с ней, с Громадой. Едва ли тобой владеют какие-то там сантименты или, не дай Семейство, желание сбежать в Неизведанное, или куда так рвался кто-то из знаменитых острарских офицеров, как бишь его? Ладно, неважно, так или иначе, я жду от тебя блестящих результатов и скоро сообщу народу, что часть его в ближайшие месяцы сможет перебраться на наши новые, чудесные, уютные территории. Птички, цветочки, речки, грибы… ты знаешь, как я люблю грибы, особенно белые? Не разочаруй людей. И меня. Но вообще я все больше убеждаюсь, что зря недолюбливал тебя в детстве. Ты не дурак.

Здесь можно закончить, но я, выполняя братский долг, скажу. Не то чтобы мне было дело, но твое решение меня в глубине души тревожит. Оно такое быстрое, а письмо было таким… отчаянным? Ты так не пишешь и не поступаешь. Могу только гадать, для чего тебе внезапно потребовались деньги и почему ты просто не попросил их в долг у нас, своих сюзеренов и родственников. Пусть то, с чем ты расстаешься, давно тобой заброшено, но… память? Ты ведь любил Гюллрейль, да и вообще, это все странно. Нет, я не стал разбрасываться уговорами, тем более покупатель сразу нашелся, и все же уже сейчас, когда сделанного не воротить, я настоятельно советую тебе подумать. Ты действительно поступил по уму и сердцу? Ты знаешь, куда тебе возвращаться? И… вернешься ли ты вообще, Янни? Или есть еще что-то, что ты скрываешь? В общем, слушай, если ты захочешь по прибытии выкупить домен назад, обратись ко мне, и мы попробуем что-то придумать. Что за королевский сын без земли, что за человек без родины? На этом благословляю тебя на добрые свершения, прощай.

Богами коронованный

Его Величество

Твой брат»

Три абзаца написаны были разным почерком, разными чернилами, явно с перерывом. Так же странно выглядели три подписи, раскиданные на существенном расстоянии. Янгред усмехнулся, вчитываясь, определяя последовательность. Ритрих, Эрнц, Харн. Скорее всего, так. Первый, грубоватый и помешанный на самовосхвалении; второй, особенно нудный и силящийся упрочить власть победами, и третий, пекущийся о незаконнорожденном брате чуть больше остальных. Харн вообще отличался от близнецов: глубже во все вникал, писал грамотнее, да и нравом был тише. В заботливых словах его было здравое зерно, и эти же вопросы мешали окончательно смириться. По сердцу? Точно. По уму? Кто знает.

«Человек без родины…». Бесприютный скиталец.

Пусть так.

Видя, что части собираются, Янгред пошел людям навстречу. В роще заходились трелями птицы, под босыми ногами приминалась каждая травинка, а запах близкого моря все крепнул. И, как и бегущее время, как и серебро, заполнявшее корабельный трюм, как и оставляемая за спиной река, это казалось сейчас намного дороже золота.

9. Прятки в темноте

Ей девять, она – чья-то дочь. Волосы ее заплетены в две косы неуклюжими руками отца: он нередко заплетает их сам. Женщины из дворни-то не жалуют верткую девчушку, смотрящую всегда прямо и таскающуюся больше с уличными бродяжками, чем с детьми своего круга. «Наказание, – качают головой они. – Как же она будет?» – «Как я, – смеется папа, и солнце его улыбки греет всех. – Поди я плох?» Все мирятся: как не любить папу?

Сегодня она играет с теми, с кем делит кров: дочками кухарки и постельничего, сыном садовника, тройняшками конюха. И Анута тоже тут, и дети главы Разбойного приказа, и приемыш писаря, и поповский сын. Они сговорились и устроили большие прятки, потому что дворцовый терем пустует. Взрослые почти все умчали на охоту: в лесу, говорят, много в этом году зайцев да медведей. Долго не вернутся родители.

Она никак не придумает, где спрятаться, и в поисках места взбегает по потаенной лесенке в восточном крыле. Спешит крадучись наверх, под самую крышу. Коридор тут узкий, треугольные окна все распахнуты, пахнет стружкой и смолой. Раньше она редко тут бывала – собственная спальня в другом конце терема, среди золота и росписей. А тут просто, тихо и пусто: живут в основном ловчие и псари, которые все уехали. Сквозит до дрожи. На улице хмуро, и сумрак особенно густится по углам.

Она озирается, понимая, что вернуться вниз уже не успеет: вот-вот кончится счет, и Зилько, один из мальчишек конюха, пойдет искать. Умнее остаться! Нырнуть в тень, в закуточек, а может, найдется лавка или… вот! Проскакав вдоль окон, она его примечает – огромный, украшенный аметистами ларь. Ларь ютится в округлой стенной нише, и рядом местечко в самый раз для нее. Она, в восторге от находки, забирается в убежище, забивается поглубже, но так, чтоб видеть коридор. Она ждет, довольная собой; даже подумывает выскочить и напугать Зилько, когда тот появится…

Но появляется не Зилько. Вовсе не он. Злое золото издали режет глаза, распугивая сумеречные тени, почему-то хочется вдруг сжаться в комок…

– Где моя царевна? – кличет нежный голос. – Где, где моя царевна?

* * *

Лусиль ждала с азартом охотника – даже подрагивала нога, как у собаки в предвкушении добычи подрагивает хвост. Нужно было потерпеть, но она едва справлялась с тем, чтобы не выскочить из-за пушки, за которой притаилась. Глянула на часы, дернув их из кармана, – скоро. Щелкнула крышкой, убрала, потом, передумав, положила на край бойницы. Отец подарил. Жалко, если покорежатся.

Ночь стелилась ясная, воздух бодрил. Прислонившись к каменной кладке, Лусиль запрокинула голову и лениво стала считать звезды. Нужно же убить время. И отвлечься от дурного сна, который никак не удавалось вспомнить целиком.

Он почему-то вымотал душу – когда Лусиль проснулась, ее тошнило и знобило. Такое в последнее время часто случалось с ней под утро, а сегодня недомогание вовсе разбудило до полуночи. Некоторое время она, обездвиженная неясным страхом, лежала навзничь, глядя вверх, на потолок шатра. Но постепенно сердце успокоилось, осталось только раздражение. Проклятые сновидения. Хоть глотай пилюли, настойки – что угодно, что их прогонит. Странное часто грезилось Лусиль в последнее время. Иногда чудовища, иногда долгие падения в бездну, но нередко – что-то более осознанное, четкое, поддающееся толкованию и вроде даже не ужасное. Ужасало иное: порой казалось, будто сны про нее. Как сегодняшний: со светлым теремом, звонким смехом, белокурой девочкой, робко сжимавшей ее ладошку, прежде чем разбежаться прятаться. Сестра, подружка?

Лусиль отвела глаза от неба, поджала колени и ухватила себя за волосы, пропустив пару прядей меж пальцами. Косы… она никогда не носила кос. В Доме Луны они были не в моде даже у прислуги, только у крестьянок Лусиль случалось видеть колоски, украшаемые иногда шишками и васильками. А тут – сплошь и рядом. У всех.

Она вздохнула и с неудовольствием ощупала свою грудь, живот. Пальцы пробежались по звеньям, кажущимся хлипкими что овечья шерсть. Нет, конечно, металл есть металл, и судя по острарским воинам, защищает он неплохо. Стрела или пуля пробьет, но не факт, что с первого раза, особенно если расстояние большое, а с близкого стрелять будет некому. Да что там… в нее вообще будет некому стрелять.

Время еле ползло. Захотелось снова ухватить часы, но Лусиль одернула себя. Вместо этого, опять подняв голову, попыталась представить того, кого караулит. Как он бежит вдоль бойниц, опрометчиво одинокий. Как спешит сюда, на эту башню, где дозорная стрельчиха, которой он доверяет, откроет люк и пустит на лестницу. Нужно успеть, обязательно, а то заругают. Лусиль криво усмехнулась и покосилась в темноту за другой пушкой. Девчонка лежала там, скрючившись, кровь под телом была едва видна. Даже дернуться особо не успела… видно, защитники Ас-Кованта выдыхаются, измор берет свое.

Она еще раз мысленно похвалила себя, а потом пожалела о главном: что Влади и даже более решительные командующие не согласились пробовать такую диверсию в большем масштабе. Ну, чтобы железнокрылые потихоньку, по одному-два, подняли замаскированных солдат на башни столицы, чтобы там всех вырезать и дальше – разгуляться. У Второго ополчения тактика работала на ура: не один город они повергли, просочившись за стены хотя бы в малом количестве и дальше вытворив кучу дряни, от взрыва кораблей до наглейшей зачистки. Увы, Влади подобное отметал сразу. Во-первых, уверял, что в случае проигрыша урон будет невосполнимым, а во-вторых, твердил: «Если ты своя тут, не стоит так хитрить». Не стоит… почему? Да потому что «свои» не хитрят, бесы их раздери. Царевна – так иди напрямик, сияя ликом. До конца. Да что там… Влади и от сегодняшней диверсии был бы в ужасе, а еще в больший пришел бы, поняв цель.

Лусиль закусила губу, снова вспомнив недавнее пробуждение. Когда, отвлекшись от пряток в тереме, она осторожно повернулась влево, ложе рядом пустовало. Не было причин беспокоиться: Влади могли разбудить по делу, он мог захотеть подышать воздухом. Еще недавно Лусиль бы успокоила себя этим, но в последние дни – дни осады, тревог, вылазок врага и кошмаров – стала мнительнее. Резко села, стала шарить вокруг: вдруг перелег? Потом встала, и ноги заныли – отекли, вот мерзость. Наконец она направилась к выходу, на легкие дуновения ночного ветра. Но быстро застыла: с ними долетело кое-что еще, и потянувшаяся к пологу рука опустилась сама. Снаружи говорили. Нет. Ссорились.

– Чую, чую. Ничего хорошего ее там не ждет.

Цу. И он говорил нервно, зло, на сильно повышенных тонах.

– Ваше «чую», командующий, – ответил холодно Влади, – пока видится мне простым малодушием. А может, и чем-то хуже. Буду прям, я вас просто не узнаю.

Все-таки потянув краешек полога, Лусиль увидела: двое стояли шагах в пяти, друг против друга, почти зеркально: одинаково прямо держа спины, скрестив руки на груди. Влади казался еще бледнее обычного, Цу, впрочем, тоже.

– Не надумывайте лишнего, королевич, – он натянуто усмехнулся. – И подумайте лучше о королевне. Что вы будете делать, если она постр…

Значит, Лусиль не ошиблась, речь о ней. Но что такое могли обсуждать эти двое?

– Да какое «пострадает», скажите на милость! – рявкнув, Влади закусил губу и вздохнул. – То есть… я, наверное, понимаю. Она вечно рискует, да, и если бы я мог убрать ее из первых рядов хотя бы теперь, я бы убрал. Но я не могу. Вы ее знаете.

Лусиль сжала полог: последнее Влади произнес… отчаянно. Устало. Без тени гордости и восторга. Будто говорил не о боевом товарище, а о глупом ребенке.

– А вы все же действительно любите ее, – Цу ответил тише, мягче, но тут же лицо его ожесточилось. – Но речь не о том. Совсем. И, поняв это, вы пожалеете.

– Да что я должен понять, объясните! – Влади всплеснул руками. Было видно: он все же волнуется, ищет смысл в том, что слышит, но найти не может и оттого сердится. – Что вы подвергаете сомнению? Королевна – залог успеха, единственная, кому откроют ворота. Но главное… – он вздохнул, – королевна вложила в это предприятие много сил. И если вы тоже… если ваше отношение к ней похоже на мое, постарайтесь это уважать. Ей нужна поддержка, я не просто так прощаю ваши поползновения…

Цу сузил глаза. Последние слова ему, несомненно, не понравились.

– Убил бы вас, королевич, – зло прозвенело в воздухе. – Нелетучая тварь.

Влади с унылым смешком отбросил со лба белую прядь.

– Очаровательно звучит. Но моя жена, боюсь, огорчится.

– Знаю, – тускло откликнулся он, и Влади вдруг опять смягчился, сцепил руки, заговорил почти просительно:

– Есть еще кое-что важное, что я прошу учитывать, прежде чем лишний раз открывать рот. В последнее время королевна недомогает, и не надо впустую тревожить ее. Ее желаниям лучше потворствовать по мере сил. Тем более, это наши общие желания.

В этот раз неожиданно усмехнулся Цу, переспросил странным тоном:

– Недомогает?..

Прошиб пот, ноги опять заныли. Лусиль опасливо потрясла сначала одной, потом второй. Значит, они заметили, оба что-то заметили. Влади настороженно шагнул к Цу.

– А что с ней еще? Вы же не слепой, правда? Она изменилась.

Тот молчал, лицо его окаменело, глаза забегали. Видимо, пожалел, что вообще в это полез. Влади, почувствовав слабину, заговорил быстрее, сбивчивее, беспомощнее:

– Я даже не знаю… может, кто-то травит ее? А может, ее прокляли в том священном городе? Например… – он вдруг сжал кулаки, – из-за того, что ваши люди посмели осквернить его каннибализмом? – Глаза блеснули. – А я предупреждал! Мы оба! Я вас…

– Птенец, да одумайтесь вы! – взревел вдруг Цу и оскалился. Выволочка точно его задела. – Что вы выдумали? Не нужно клеветать на нас, лучше протрите глаза, выдохните и…

Но Влади уже подступил совсем вплотную. С Цу они были почти одного роста, королевичу пришлось лишь чуть привстать на носки, и даже это он сделал с опасным достоинством. А потом вкрадчиво, тоном Сивиллуса, прошипел:

– То, что вам благоволит отец, ни от чего вас на защитит, поверьте… наоборот. Вы принадлежите Луне, всем нам, с потрохами, прямо сейчас. А еще вы уже не мальчик. Должны быть мудрее нас, а не устраивать пустые истерики. – Он оскалил белые, ровные зубы. Лусиль в который раз подумала, что это весьма аппетитное зрелище. – Повторяю в последний раз. Если еще раз вы посмеете дискредитировать сомнениями наши войска, наши планы, надежды моей жены…

Цу вздохнул, скривился, но неожиданно даже не отпрянул. Его раздражение улеглось так же резко, как вспыхнуло. А потом он потупил глаза – будто получил пощечину.

– Прошу… – редко когда он говорил так мирно, почти дружелюбно. – Тише, королевич. Похоже, на истерики горазды мы оба, но я ничего не имел в виду, кроме…

Видеть это – как вызверяется Влади, как тратит время на эту летучую обезьяну, разбудившую его среди ночи, как сходит с ума на пустом месте – было уже невыносимо, а еще унизительно. Быть предметом разговора, а не участником? Ей? Хватит. И, потеряв терпение, Лусиль одним движением отдернула полог, стремительно вышла из шатра.

– Командующий? – окликнула она. – Муженек? Что происходит?

Оба, Влади и Цу, повернули головы, на лицах отразилось одинаковое замешательство. Испугались ведь! Правильно. Лусиль хмуро приблизилась и уперла руки в бока.

– Милуетесь? – Она не стала ждать ответа, усмехнулась. – Позволите присоединиться? Что такое важное вы обсуждаете? Почему вдвоем?

Они молчали. У Влади на щеках выступили неровные пятна румянца, Цу поджал губы. Лусиль бесцеремонно ткнула его пальцем в грудь, выбрав первой жертвой:

– Вы, как я успела понять, сомневаетесь в успехе кампании? Сейчас, в паре шагов, думаете, я не возьму город? Я… не буду скрывать, разочарована. Мне казалось, мы наконец поладили и поняли друг друга.

Цу пялился на нее в упор – это опять был тот тупой взгляд, который Лусиль ненавидела. По глазам ничего нельзя было прочесть, да один их вид вызывал отвращение. Но прежде чем она отвернулась бы, Цу кашлянул и прохрипел:

– Я лишь должен предупредить. В Ас-Кованте вам грозит опасность, королевна. Не приближайтесь к… – он облизнул губы, – птице. Я чувствую, она – зло для вас.

– Птица? – Лусиль подняла брови, сделала вид, что задумалась. – То есть вы? Что ж, с превеликим удовольствием буду держаться от вас подальше. Как обычно.

– Я… – Цу глупо открыл рот, но осекся. Лусиль хмыкнула.

– Или вы что-то еще имеете в виду? Хватит мычать, ну!

Она все гадала, соберется ли он, сможет ли объяснить, чем морочил голову явно разгневанному Влади. Цу собрался и даже попробовал, но выдал разочаровывающую чушь:

– Да. Я имею в виду существо, которое сопровождает царский род. Не знаю, известно ли вам… но чтобы править этой страной, нужно понравиться еще ему. И сейчас оно благоволит вашему сопернику. Неизвестно, как оно примет вас.

Лусиль кивнула, сощурилась: поняла наконец, о чем речь. Злато-Птица… острарская страшилка, любимая у попов, гордость этих дикарей. Та, что раздает направо-налево счастливые перья, та, что восседает у царя на плече. Двуглавая курица, по некоторым другим оценкам, того же Штрайдо. Прожорливая, тупая, жирная и готовая ластиться к кому попало, кто громко не орет и не топает ногами.

– Так вы волнуетесь! – умилилась она и даже вполне искренне прижала руки к груди. – О боже, Цу, вы за меня опять волнуетесь! Это трогательно!

– Ой ли… – пробормотал Влади. Лусиль подошла к нему, потерлась лбом о плечо, а потом медленно подняла на Цу глаза. Тот уныло наблюдал.

– Бросьте, – она сменила тон на строгий, властный. – Немедленно бросьте, как, собственно, вам и велел мой муж. Я – царица. Так или иначе, я стану тут царицей. И мне придется подружиться с этой тварью, она вряд ли что-то мне сделает.

Цу молчал, глядя с явным сомнением. Лусиль взгляд отвела, потому что в ушах зазвучал опять нежный призрачный вопрос: «Где моя царевна, где, где моя царевна?» Что же было дальше?.. Там вроде и птица эта мелькала… или нет?

– И все же, – с некоторым усилием продолжила она. Их с Цу глаза снова встретились. – Вы правы, кое в чем правы: близкая опасность для наших войск, несомненно, есть. И, учитывая ваше рвение о нас печься, без вас тут не обойтись. Точно.

– Лу… – предостерегающе начал Влади. Он вряд ли мог догадаться, о чем речь, но тон Лусиль знал не хуже улыбок. Всегда слышал, когда туда прокрадывалась жажда крови.

Лусиль не стала церемониться и с ним, лениво оборвала, обращаясь лишь к Цу:

– Первой моей мыслью… – она осклабилась, – было взять столицу быстрее, выкрав ребенка Сыча. Но… – Лусиль поймала взгляд Влади и успокаивающе улыбнулась. – Я передумала. Вдруг ты не будешь любить меня такую подлую, а, мой королевич? Да?..

Ее снова затошнило, она даже сделала паузу, чтобы выдохнуть. Влади приобнял ее, глухо выругался и, не ответив на вопрос, быстро спросил:

– Так. Что ты собираешься ему поручить, не согласовав со мной?

Не согласовав. Да, именно так, но игры кончились, ставки повысились. Лусиль ощущала это и прежде, а сегодняшний разговор укрепил ее в убеждении. В ней сомневаются. В нее не верят. О ней говорят, как о какой-то… хворой шавке, за спиной! Хватит. Пора все заканчивать, и именно так, как решит она. Она сдернула руку Влади со своих плеч и сжала, сдавила пальцы до хруста и заговорила снова:

– Я много слышала о Втором ополчении и, каюсь, не смогла ни разбить его, ни купить. Я виновна также в том, что изначально его недооценила. Но… – Влади дернулся, она сдавила его руку еще, – выводы я сделала, теперь, когда оно… поредело. И они бесценны.

Ноздри Цу затрепетали. Лусиль улыбнулась этому зрелищу и закончила:

– Похоже, наша главная проблема – даже не бастард Эндре, а местный полководец, которому он подчинялся, пока не ушел. Воевода Хельмо – он молод, но не так глуп, как казалось, и быстр. Вне сомнения, нужно покончить с ним. Жаль, прежде я этого не понимала.

– Лу, я вовсе не уверен, что какой-то мальчишка… – начал Влади.

Она топнула ногой. Она – хотя даже не до конца понимала почему – не сомневалась. Что-то было в слухах об этом человеке. Что-то очень нехорошее.

– Принесите мне, – она опять напрямую обратилась к Цу, – например, его голову. Или сердце, но голова кажется мне более убедительным трофеем. Наколем на пику.

– Лу! – снова попытался влезть Влади, но его заглушил одобрительный рокот:

– Прекрасная мысль, намного лучше прежней. Велите лететь искать их войска сейчас?

Цу воспрянул, подобрался. Эта кровожадная готовность ко всему здорово подняла Лусиль настроение. Правда, то, что он так и не понял некоторых… деталей, ее даже чуть огорчило. Неужели это всегда такой выбор: либо крылья, либо мозги?

– Нет, – возразила она. – Мне давно доложили, где их войска находятся. Скоро он сам появится. У него мало людей, он устал и подавлен предательством, но я не сомневаюсь…

Она зачем-то посмотрела на Влади. Тот молчал, более не вмешиваясь и онемев. Не уязвленный. Напуганный. Да чем, что такого в убийстве взрослого, опасного врага-иноземца?

– Но я не сомневаюсь, – упрямо продолжила Лусиль, – он не боится. И после боя я не возражаю против вашего ужина, командующий. Поняли?

– Да, – коротко ответил Цу, усмехнувшись. – Благодарю за честь.

Лусиль милостиво кивнула и махнула ему:

– Прочь. И не попадайтесь-ка в ближайшее время. Я нескоро прощу вам…

«…сомнения во мне». Влади, впрочем, тоже. И никому.

Когда Цу улетел, Лусиль повернулась к своему королевичу и не сдержалась:

– Значит… вы думаете, я сдаю позиции? Неприятно.

Они по-прежнему держались за руки, чужие пальцы похрустывали. Лусиль не спешила ослаблять хватку, но Влади терпел. В ответ он даже улыбнулся:

– Вынужден за него вступиться. Он тревожится за тебя. Ты сама не своя.

Лусиль раздраженно вздохнула: на сквозняке, после знатной перепалки, она снова чувствовала себя нормально – полной сил, здоровой и готовой действовать. Все домыслы о яде и проклятьях казались сущей нелепицей, а в голове зрели отличные решения.

– Я неважно сплю, Влади, – ровно напомнила она. – Беспокоюсь оттого, что осада затянулась. У меня достаточно причин унывать и таять, но я не сдамся.

Отец ведь ждет именно этого. Недавно дал понять вполне четко.

– О, ты не таешь, – неожиданно пошутил Влади. Лусиль насторожилась. – Ты, наоборот, стала как-то покруглее на местном воздухе и квасе. Тебе идет.

Что? Он нарывается? Опешив, Лусиль в бешенстве наступила ему на ногу.

– Что за дерзости, мой королевич? Доспехи на мне по-прежнему прекрасно сидят!

Благо, он не стал усугублять спор и примирительно отступил:

– Ладно-ладно. Может, мне кажется. Но на квас ты налегаешь, ха.

Что тут было ответить? Вкусная дрянь, правда. Они помолчали – все стояли, и обоих, кажется, не тянуло назад в шатер. Лусиль задумчиво подняла голову к звездному небу. Оно было красивым и ярким уже в ту минуту, дух захватывало. Расслабила руку: зачем ломать Влади пальцы, такие красивые? И снова вдруг услышала его мягкий голос:

– Лу, я… я очень рад, что ты не стала красть царевича. Это, конечно, уберегло бы нас от многих потерь, но…

Надо же. И он не умнее Цу? А вот это уже совсем грусть-печаль.

– Да, – пряча усмешку, оборвала Лусиль спокойно. – Ты прав. Пусть лучше умрет последний, кто может отомстить за царя. Нам не нужны бунтующие провинции.

Влади опять замолчал. Было видно: он по-прежнему недоволен приказом Цу. Это раздражало все больше: какого беса? Может, он вообще думает, что Лусиль нужно взять корзинку с цветами и пойти по дороге, осыпая всех встречных? В начале войны он не был так щепетилен. Или дело просто в том, что Лусиль действует исподтишка, вместо того чтобы вызвать загадочного Хельмо на поединок? Вот еще. Мараться об него…

– Ты будущий король, – отмахиваясь от этих вопросов, сказала она. – Я ценю твои благородные порывы. Но лучше бы ты сейчас учился у отца.

– И у тебя? – Глаза его оставались грустными. – Лу…

– А ты… – свободной рукой Лусиль мягко стукнула его по плечу, – хоть понимаешь, хвалишь меня или хулишь? Я хочу лучшего для нашей страны, мой королевич. И для нас.

Но Влади лишь покачал головой:

– Лучшее для нас – это мы сами.

Звучало лучше всех слов на свете. Но правдой не было.

– Милая иллюзия, Влади. Милая, но не для королей.

Он вздохнул. Лусиль поняла, что перестаралась, да и душой покривила: что ей было надо, кроме ее королевича, если так подумать? Да ничего, остальное было не совсем ее собственными желаниями. Только отца. Отца, его министров и какого-то маленького злобного создания, сидящего внутри. Ну и хватит о том. Потянув Влади за руку, она предложила:

– Идем спать. Надо отдохнуть. А что потом… потом все и решим.

Они вернулись в шатер и легли, но для Лусиль это снова не был спокойный сон. Так… маневр. Продремав минут сорок, она проснулась, чтобы тихо выйти на улицу. Добраться до того участка лагеря, где стояли железнокрылые. Найти одного из тех, с кем успела более-менее поладить за поход, и заставить сделать то, что требовалось, – отнести ее сюда. Прикрывшись приказом Цу, конечно.

И вот она на оборонной башне Ас-Кованта. Близится полночь. А маленький царевич, как доложили соглядатаи из города, вот-вот закончит с парой прикрывающих его стрелецких сыновей чистить пушки и побежит домой. В ночных дозорах Совенок, разумеется, не остается, мало ли, хватятся, но задерживается допоздна, потому что замученному царю некогда его проверять. Дурачок… думает отличиться в бою.

По башням побежала волна желтых огоньков – дозорные передавали друг другу, что все в порядке, позиции чисты, врага поблизости нет. Когда очередь дошла до нее, Лусиль встала. Судьба здесь сыграла ей на руку: в Остраре, при всей кажущейся наивности, знали толк в осторожности, переклички чередовались – то световая, то голосовая, через каждый час. Голосовую Лусиль бы не одолела, но Совенок убегал обычно после световой.

Она вышла из-за пушки, шагнула к башенным ласточкам и, подняв фонарь из лимонно-желтого стекла, описала им круг, как все. «Нет врага, нет, все чисто». Нет врага… только ваша царевна. Царевна, которая вот-вот вас освободит. Лусиль покосилась на стрельчиху, лежащую в углу, – та не шевелилась. Может, и погибла, хотя, приземлившись, Лусиль не лютовала. Ударила рукоятью меча в затылок, нанесла пару неглубоких колющих ран. Железнокрылому – как его там, Оцеку? – вмешиваться не велела, мгновенно прогнала, чтобы не отсвечивал: не та архитектура, что в Цветочных землях, статуей не прикинуться. И так чудо, что долетели, воспользовавшись парой облаков и двухминутной пересменкой дозоров. Вернется в условленное время – когда острарские башенные часы пробьют полночь. Когда все будет кончено… а точнее, готово. Чтобы забрать уже двоих.

– Вайра, Вайра, не опоздал я? – прозвенел за спиной тонкий оклик.

Лусиль усмехнулась, различив быстрые шаги. Тени были глубокие, облачение на ней – острарское, да и внешностью эта Вайра на Лусиль походила: выше и стройнее, но белокурая, с хорошей осанкой, с густыми волосами, заплетенными, правда…

– Чего ты без косицы, а? – спросил царевич, и Лусиль внимательнее вслушалась в его голос. Приятный. Писклявый пока, но уже не лишенный какой-то… мелодичности? Скоро сломается. Лусиль помнила, как разительно переменился голос Влади, когда похожее случилось. Как начал пробирать, будоражить… Красивым мог бы стать и этот.

– Привет, малыш, – почувствовав, что он уже совсем близко, она поставила на стену фонарь и с улыбкой развернулась. – Я немного… Другая сегодня, да?

Наконец она увидела его – отродье Сыча. Черные волосы, желтоватые – не как у Цу, но тоже яркие – глаза, смуглая кожа. Чернокровец как есть, в отца, у которого и такое прозвище, а еще долговязый, длинноногий, остролицый. Ничего примечательного, кроме самого взгляда, растерянного, но бесстрашного даже теперь. Когда ладонь Лусиль плавно легла на рукоять пистолета, сжала…

– Не дури, – ласково попросила она, уже вскидывая оружие и готовясь нацелить мальчишке в лоб, но не успела. – Аргх…

Она правда упустила секунду, в которую он сильно согнулся, скользнул прямо под ее рукой, с маху ударил лбом в грудь. Одновременно обхватил обеими руками, сдавил, опрокинул – и пистолет выпал, не выстрелив, а затылок встретился со стеной. Перед глазами хлопнуло, Лусиль взвыла, не лишившись чувств только чудом.

– Ты не Вайра! – заверещал мальчишка, когда она вывернулась и прижала его к камням; забился, не давая поймать свои запястья. – Вайра, Вайр…

Лусиль отвесила ему затрещину, но оглушить не смогла: не железной же перчаткой била. Голова мотнулась влево, он увидел свою подружку и попытался завизжать громче.

– Заткнись! – шипя, Лусиль зажала ему рот, но в следующий миг сама оказалась навзничь на камнях. Маленькая тварь явно училась драться, бог знает, у кого, но она уже выхватила то ли из-за пояса, то ли из-за сапога нож и тянула к горлу Лусиль. – Ах ты…

Значит, по-хорошему, бескровно не выйдет. Значит, во время капитуляции Хинсдро увидит сыночка в не очень здоровом виде. Лусиль изогнулась, подсекла его, вмазала кулаком в живот и швырнула со всей силы в стену. Услышала хруст позвонков и вскрик, рванулась на эти звуки, выхватывая меч, но клинок, едва обрушившись, обо что-то лязгнул. У мальчишки меч – небольшой широкий палаш – тоже был. И окровавленный, мотающий головой, с расфокусированным взглядом, Совенок все равно успел его выхватить.

– Ты ее убила, убила! – вместо того чтобы кричать, тихо запричитал он, отражая удар за ударом и пытаясь наносить свои. Лусиль загоняла его в угол молча, не желая тратить ни слова: внутри клокотала злость, ныл ушибленный затылок. – Ты кто такая, кто?..

Поняв ее маневр, он попытался повторить свой – ускользнуть в сторону, воспользовавшись худобой и юркостью. Не смог: Лусиль подсекла снова, с силой ударив по коленям, он свалился, но грамотно, набок, и тут же развернулся, не подставив спину. Клинки снова сшиблись, почти до искр, и, пораженная этим упрямством, Лусиль все же выдохнула:

– Твоя царевна, птенчик. Ну же, сдавайся.

Глаза его округлились, рот задрожал, но драться он не перестал. Взгляд пробежал по лицу Лусиль, по ее вздыбленным волосам, по клинку и зажегся яростью.

– Так ты папу пришла убить!

– Нет-нет, тебя, – снова сделав голос ласковым, шепнула Лусиль и попыталась придавить его ногой, но не успела: он сам лягнул ее и отпрянул.

– Ты ничего не сможешь!

– Да неужели, – умилилась она, видя, как шатко он встает.

– Я тебя с башни скину! – на полном серьезе пообещал он и бросился в бой снова, надо сказать, быстро. Лусиль с сожалением покосилась на пистолет, отлетевший слишком далеко. Все затягивалось.

– Слушай, малыш! – Пришлось отступить, но ни один удар мальчишки все равно не причинял ей вреда. Он был что щенок: понял уже, что зубы есть, а пользоваться пока не совсем научился. – Не глупи, ты ведь видишь, я уже тут. Завтра город падет…

– Завтра придет Хельмо! – рявкнул он хриплее, чем прежде, но глаза блеснули страхом. Лусиль легко заметила это и заверила:

– Хельмо не придет, можешь считать, что его больше нет. – Впрочем, слова возымели не тот эффект, на который она надеялась: царевич зарычал, ринулся в новую атаку. – Глупый… я же не хочу тебе вреда.

Особого вреда. По крайней мере, сейчас. Но знать это ему не обязательно, Лусиль понимала – и молча отбивалась, цепко следя за движениями Совенка, пытаясь понять технику. Бестолковая… второй рукой владеет плохо, не понимает, как ее использовать, привяжи за спиной – и то толку было бы больше. На это она и нацелилась: по-лисьи извернулась, шмыгнула вбок, рубанула по незащищенному запястью – в надежде перебить сухожилие или отрубить хоть пару пальцев. Лишь задела, но мальчик взвыл и прижал ладонь к груди. А вот запала и сосредоточенности не потерял, отбил следующий удар и даже почти достал сам. Неплохо. Особенно для такого возраста.

– Сдайся, – снова предложила она, наблюдая, как голубой стрелецкий кафтан заливает кровь. – Сдайся, или я всего тебя в куски порублю. Я смогу…

– Убирайся! – выпалил он и опять наскочил, получил вторую рану в бедро, согнулся, но отбился. – Скользкая! Уродская! Гадина! – От очередной атаки он припал на колено и выронил меч, но как оказалось, нож все еще был при нем, и, когда Лусиль неосторожно приблизилась, лезвие вонзилось ей в правое запястье.

– Гаденыш! – зашипела она, прилагая все силы к одному – не разжать пальцы. Снова ударила его по лицу, схватила за волосы, швырнула на камни. – Цеплючий… весь в отца, да?

Он все сжимал нож, скалился, глаза горели упрямой яростью – на миг Лусиль запнулась, вспомнив кое-что. Лес… бродяжка, к которой выходит ухоженный белокурый мальчик с собаками. Он что-то говорит, улыбаясь, а она, не слушая, кидается, и валит его на рыхлый мох, и хватает за горло, глядя, наверное, примерно так же…

– Это мой престол, – зашептала она, щерясь и рассматривая царевича ближе. Наконец удалось поймать его за здоровую руку и обезоружить, но окровавленной он схватил ее за волосы. – Мой, слышишь ты? Да даже если и не мой, то не ваш, точно не ваш, вам…

– А-А-А-А! – завизжал Тсино на одной ноте и дернул волосы так, что в голове словно что-то взорвалось. Лусиль еще раз ударила его, пошатнулась, а в следующий миг что-то заметила боковым зрением, что-то… знакомое, близко-близко, меньше, чем в шаге.

Злое золото. Оно резало глаза острее ножа.

– А-А-А! – завопил Тсино, но уже как-то иначе.

Боль пронзила грудь и лицо, заставив на секунду лишиться сознания. И вспомнить сон.

* * *

Всполохи слепят издали, из-за поворота, заставляют моргать. Ах вот что – птица! Злато-Птица прилетела, может, потерялась? Сердце наполняется теплым восторгом: можно и высунуться, погладить, она славная и красивая, и в прятках не выдаст, но…

– Где моя царевна? – повторяется ласковый зов. – Ах вот ты где, златоперая…

Она появляется следом, на противоположном конце коридора, – высокая, худая, как и неизменно, в белом платье, расшитом жемчугом. Величественно протягивает руку, и птица вспархивает туда, склоняет головы в знак приветствия. Клекочет, возя по полу хвостом. Глядят задумчиво пустые глаза, сжимаются малиновые губы.

– На охоте все… да? И эти на охоте? А тебя не взяли. Как и меня…

Странный голос. И хочется почему-то отпрянуть, и хочется забиться дальше в нишу, замереть, перестать дышать. Только бы не заметила! Разозлится ведь! Не понравятся ей такие игры, а то и решит, что следят за ней. Она…

Кто же она? Почему так дурно? Почему никак нельзя попадаться?

– Выпущу тебя, – летит, льется нежный голос. – Выпущу, бедняжка, если сделаешь кое-что. Сделаешь ведь? Ты любишь меня…

Падает из хвоста птицы одинокое перышко. Необычное оно – алое, будто кровь. Издавна говорят: удачу приносят эти перья. Вот только это подбирать не хочется.

– Передашь кое-что стрелецкому воеводе Ерго, царевна? – глуше становятся слова, но все еще слышны. – Тому, у которого один глаз. Помнишь его? Да? Найдешь в лесу?

Птица говорить не умеет, но поводит левой головой – плавно, живо. Похоже на кивок: «Все сделаю». И горькая, страшная улыбка расцветает на знакомом лице.

– Умница. Ну так слушай.

Шире белая рука распахивает окно, устремляется взгляд в серое небо, по которому бегут быстрые клочья туч. Ветер близкой бури отчетливо доносит сказанное:

– Врага нашего, воеводу Грайно – умертвить. Он не достоин суда и слова государева, такова наша воля.

Грайно. Имя – что воронов крик.

Падают первые хлопья снега. И улетает птица, и провожает ее холодный взор.

– Такова… моя… воля.

Бежит дрожь по покатым плечам – и белая фигура, знакомая фигура, уходит прочь, запахнув одежды. Кажется, плачет, по крайней мере, то и дело подносит дрожащие руки к лицу и шепчет не пойми кому: «Поберегись, солнце, поберегись…» Скоро в коридоре остается гулять только ветер. И звенят-плачут стекла, точно жалуясь ему: «Беда, беда какая-то стряслась!» Подхватывает ветер алое перо и уносит прочь.

Никак, никак теперь не вылезти из стенной ниши. А Зилько все не появляется, да уже и забыт Зилько. Нет веселых пряток. Есть неясный ужас. А еще начинается гроза.

И гроза эта будит.

* * *

Она заблуждалась насчет кольчуг: может, и защитят от пуль, но не от когтей. Сияющая птица, бог знает откуда прянув вперед, упала на грудь, с яростным клекотом толкнула, впилась – и жалобно зазвенели металлические колечки, осыпаясь гроздьями.

– Уйди! – взвизгнула ослепленная Лусиль, и второй удар когтей пришелся по лицу. Оно вспыхнуло, слава богу, удалось вовремя зажмуриться, но кожу на правой щеке точно раскроили.

Может, и так, Лусиль не видела. Она ничего не поняла: ноги предали, подогнулись – и огонь затопил даже мир под сомкнутыми веками, снова голова ударилась о камни от падения. Птица не была большой, это единственное, что Лусиль осознала. Не больше крупного павлина – изящная, небойцовая. Но она орала – орала и обжигала, вспарывала когтями-лезвиями везде, где доставала, пыталась достать клювами выше – по щекам, по глазам. Лусиль билась, каталась хуже собаки, надеясь придавить мерзкое существо или свернуть ему хоть одну шею, отворачивалась до хруста в позвонках и получала удары в виски. Пальцы соскальзывали с раскаленных перьев, все попытки перевернуться встречали новые раны, в ушах стучало от крика, резкого, как визг пилы, и гулкого, как колокольный звон. Точно кричало само небо. Сами камни. Сам город.

«Самозванка! Самозванка! Самозванка!»

Лусиль дернулась в очередной раз, силясь увернуться, но клювы были близко. Когти разодрали уже почти всю верхнюю часть кольчуги, губы стали соленые от крови, из носа она тоже шла. Лусиль понимала: нужно и самой кричать, звать на помощь, неважно кого, хоть своих, хоть чужих. Но ужас сковал ее сильнее боли, и после того первого визга из горла вырывались только хрипы. Пальцы тряслись, липкие, горячие.

Тварь ненавидела ее – Лусиль это чувствовала, чувствовала все острее, точно ненависть была ядом на клювах и когтях. Ненавидела за то, что явилась без приглашения, ненавидела за то, что обидела мальчишку, ненавидела за лежащую стрельчиху, но пуще всего…

«Самозванка! Самозванка!» – птица завопила вслух, на всю башню, долбанула клювом Лусиль в переносицу, и та наконец очнулась, тоже завизжала, потеряла последнее мужество и попыталась закрыть ладонями лицо.

– Отстань от меня! – Дернулась, тщетно. – Отстань! Отпусти!

Она не понимала, почему не может сбросить такое маленькое создание, не понимала, почему словно скована, не понимала, почему никак не поднимется, не швырнет мерзость в стену или под ноги, не раздавит… а еще страшнее было не понимать другое.

Почему она кричит?

– Самозванка! Самозванка поганая! – Уже не один голос, а тысячи древних голосов, возможно, проклинающих тысячи более древних властителей.

– Боже, боже! – Кто-то еще бежал к ней, топая по камням, а птица все бесновалась. Когти вспороли Лусиль плечо, порвали цепочку с лунницей, дернули…

– Нет! – взмолилась Лусиль, ощущая горячий ток крови по груди и животу, скрючивая пальцы, на которые один за другим сыпались удары клювов. – Я… я не…

– Королевна! – закричал туманно знакомый голос издали, но еще раньше раздался другой, ближе – тоненький, сердитый:

– Оставь ее, хватит, хватит, не трогай, не убивай, нельзя!

Этот голос она тоже знала.

Лусиль не поняла, что случилось раньше, – детские руки оторвали птицу или взрослые подхватили ее саму. Но она сразу открыла глаза, застонала, потрясла головой и ясно увидела царевича, судорожно прижимавшего пернатое, вымазанное кровью, вопящее чудовище к себе. Оно било крыльями и лапами, а он глядел не гневно, но испуганно – и медленно, точно колеблясь, пятился туда, откуда прибежал. Лусиль пристально посмотрела в его желтые глаза, рвано выдохнула, захотела сказать что-то – сама не поняла, что, – но не успела.

– Стража! Стража! – громче завопил мальчик, развернулся и побежал прочь. – Враг!

Загремели первые выстрелы, загомонили мужские вопли, замерцали фонари. Но хлопнули тяжелые крылья, раскрываясь, – и Лусиль стремительно взмыла, в ту же секунду потеряв сознание. Она надеялась, что беспамятство будет черным. Что там не останется места крови и боли. Но беспамятство полнилось криком, жгучим солнцем и дымом.

И там наконец-то ждала правда.

* * *

Усталая и испуганная, она вытирает слезы златокудрой девочке. Они ровесницы, но одета подружка лучше – в платье-купол цвета утренних лучей. Только что она подралась с братом и сестрой, которые, сговорившись, всегда ее обижали. Да еще папа с мамой с утра кричали до хрипоты.

Голоса и теперь раздаются из дальней светлицы. И холодно от них, и страшно.

– Не плачь, ну не плачь… – бормочет Лусиль, чувствуя мокрые дорожки под пальцами. – Ты же ничем не хуже! Ты самое настоящее солнце!

Подружка – Димира – слабо улыбается, но плакать не перестает. Царь и царица через две или три двери от покоев продолжают кричать, грохочет разбитая ваза. И ничем это не заглушишь, но Лусиль пытается:

– А в следующий раз дашь брату в нос, как я тебя учу!

– Ты храбрая, свет мой, такая… – Димира всхлипывает. – Лучшая, лучший страж!

Лусиль довольно улыбается: как не будешь храброй, когда перед глазами всегда папа? И как – если судьба у тебя особая, неотрывная от царевых детей? Впрочем… и у этой плаксы перед глазами храбрец, не хуже. И что? Младшие брат с сестрой дразнят ее – родительскую любимицу, отбирают вещи, портят одежду, вот и это платье заляпали свиной кровью с кухни. Конечно, баловство, рева не стоит, но все равно…

– Не смей плакать. Перестань, – требует она. – Ну чего ты?

– Устала… Еще мама и папа… опять, у-у-у…

– А это вовсе не твоя беда, – отрезает она, хоть и екает в груди. – Взрослые всегда из-за ерунды брешут, а потом мирятся и смеются. Такие они.

– А вдруг и я виновата? – шепчет Димира одними губами. Вся дрожит.

– Да при чем тут ты? Забудь. Забудь… Свои у них страсти.

Она и сама не знает, в ком или в чем теперь дело. Это прежде были вездесущие любимцы, особенно Грайно, на которого ополчилась царица. Лусиль вспоминает вдруг, как по глупости сболтнула это мальчику, который ей нравился. Сболтнула и другое: «Больно неразлучны они, царь серьги ему дарит, ты знаешь, почему?» Мальчик был ее старше, красивый, воеводин ученик… Но он смутился, огорчился, заявил лишь, что Грайно хороший, а прочее ничье дело, и больше с ней не разговаривал, дурак. Впрочем, сейчас-то это все в прошлом, ведь…

– Они скоро перестанут, я уверена, – только и шепчет она. – Все пойдет на лад.

Никаких серег. И васильковых венков вроде того, который воевода однажды прямо у Лусиль на глазах надел царю на голову. Там, в запущенном Царском саду недалеко от терема. Ведь Грайно нет. Погиб после того, как Злато-Птица взмыла в серое небо, унося слова царицы Риссы. Прочих любимцев царь от себя тут же удалил; казалось, с этой переменой должны были кончиться ссоры, вся любовь досталась бы семье, но… нет.

Царь и царица больше не кричат. Димира не плачет, опять неуверенно улыбается и подносит зачем-то ладони к ушам. Зажать их, что ли, хочет? Нет, шепчет:

– Может, и так. Дай бог так! – Медлит, глядит ласково. – А ты такая добрая, можно… давай я тебе подарю, а?.. – И доверчиво тянет руки навстречу, уже к ушам верной подруги. – Как они делали… Папа. С Грайно.

Незнакома эта тяжесть на мочках ушей. Сняла печальная царевна красивые сережки, сняла и вдела Лусиль в уши. Два солнышка сияют теперь по обе стороны лица, и можно их потрогать, и погладить, и погреметь их подвесками, и возгордиться…

– Дорого. – Щеки заливает краска. – Не надо!..

Не скажешь ведь ей, глупой, что сережки, даренные царем, не только к дружбе были, но и к греху и беде. Сама знает. Но требует:

– Бери, бери! – Снова вытирает глаза тонкой рукой. – Я бы тебе все подарила, свет мой, все, что есть. И платья, и лошадь, и… свою корону.

Страшно от этого, светло – и страшно до слез. Ком в горле:

– Что ты! А я… я…

Ей нечего отдать, не папины же дешевые бусы из кораллов, и потому она, решившись, вкладывает в чужую ладошку свой солярный знак на шнурке. Вкладывает, не думая… и обе они вздрагивают от грохота, и взвизгивают, и жмутся друг к дружке.

– ПОГАНАЯ! – кричит царь.

Беда и грех. Вот они, беда и грех.

Захлопывается первая тяжелая резная дверь: царь запирает в светлице жену. Захлопывается вторая – отрезает стрельцов. И идет он прочь, на ходу сбрасывая с крючьев масляные лампы, и рычит – о грехе, о пламени, о грязных душах и Полчищах. А лампы бьются. И загораются. Легко им дается дорогая древесина.

…Ей снится: двери грохают по всему терему, звук преследует зверем. Царь – огромный, страшный, с перекошенным лицом – идет по коридорам, запирает всех, кого находит. Кого-то он бьет. Убивает в коридоре стрельца. Второго. Третьего спускает с лестницы и ломает ему шею. Этот третий – папа.

А скоро всюду пахнет дымом.

…Ей снится: она бежит зайчонком, в ушах звенят чужие сережки. Горло щиплет, в глазах горячо: она не успела утащить за собой подружку. Та, дуреха, ринулась к царю. Позвала: «Папа, папа!», может, даже обняла, хотя этого уже не удалось увидеть. Наверное, думала, что так его успокоит. Остановит. Спасет. Не спасла. Хрупкая была у нее шея.

…Ей снится: она выскакивает через какой-то из черных ходов. Несется по двору и голосит. Многие, слыша шум, уже бегут к царскому терему, а она – прочь, прочь.

За воротами людно, застрял в заторе расписной купеческий обоз. Туда она и забирается – в убежище шуб, красивых башмачков, фарфоровой посуды. Обоз направлялся в Осфолат, на ярмарку. И почти все время до этих земель она проводит в тяжелой дреме, постепенно стирающей ей память и иссушающей слезы. Тают и слова:

«Я отдам тебе даже свою корону».

Зачем теперь, не помня об этом обещании, Самозванка явилась за подарком?

* * *

Небо было слишком близко – синее, звездное, холодное. Поняв это, Лусиль нервно задергалась, но – к ее же счастью – раны слишком ныли, чтобы удалось высвободиться из знакомых, грубых, крепких рук. Она лишь застонала, переведя затуманенный взгляд со звезд на того, кто ее нес. И, прежде чем услышала бы мерзкий голос, сипло велела:

– Нет, ни слова, Цу. Сама знаю.

Он тихо хмыкнул и неожиданно сжалился, промолчал. Лусиль вслушалась, но не различила звуков, кроме шелеста его перьев. Острарцы не стреляли или… она осторожно покосилась вниз. Да нет, наверняка палили что есть сил, только не могли достать. Цу поднялся очень высоко – как и обещал в один из ранних дней похода. Пейзаж отсюда казался невзрачной коробкой с игрушечными домами, деревьями, шатрами.

– Как вы, королевна? – все же спросил Цу осторожно. – Вы целы, не бойтесь. И снаружи более-менее, и внутри.

– Вы лекарь, что ли? – вяло уточнила она. – Или успели меня полапать?

– Вижу, – лаконично пояснил он. – И… слышу. Вы бы иначе говорили меньше.

– Ну да, – согласилась она и неловко замолчала. Чувствовала: что-то не так.

Они еще немного пролетели молча – Ас-Ковант остался довольно далеко. Цу начал плавными кругами снижаться, а Лусиль задрожала: круги эти словно рождали ветер. Кровь на ранах стыла, по коже бежали мурашки, а особенно холодно было почему-то левой стороне головы. Лусиль нетвердо подняла руку, ощупала волосы и вздохнула. Части не хватало: то ли Тсино выдрал, то ли его крылатая питомица, будь она…

Питомица. Всполох огня ожил в памяти, и Лусиль снова застонала, уже не от боли.

Самозванка. Самозванка. Теперь-то она все поняла.

– Вам повезло, – Цу все же нарушил тишину, – что я успел. Птица могла вас…

– Спасибо, Цу. Правда, – мягко перебила Лусиль. Она была благодарна, но чтобы ее распекали, не желала. – Спасибо, но у вас, насколько я помню, был иной приказ.

Глаза и зубы его сверкнули.

– Выполню. Не сомневайтесь.

Теперь-то точно, и чем скорее, тем лучше. Лусиль кивнула, зажмурилась, пряча слезы. Отчего они выступили, от боли или от совсем другого? Сердце заныло – или все-таки ребра? Лусиль вздохнула и, чтобы отвлечься, спросила напрямую:

– Сдал меня ваш пернатый? Оцек?

Цу снисходительно подтвердил:

– Он. И если бы я не… стремился к реформам, велел бы своим же сожрать его за то, что не доложил сразу.

– Вы и друг друга жрете? – опешила Лусиль. Про это она не слышала. За весь поход! Своих изменников она расстреливала, про огненных слышала, что там в ходу удушение, а эти…

Цу неожиданно вздохнул – так, словно ему было неловко.

– Мы сложный народ, королевна. Не берите в голову, не хотите – никто его не съест.

– Не хочу, – призналась она и, подумав, добавила: – Он выполнял приказ. А я сама виновата в том, что…

Слова перепутались, а из пораненной груди помимо воли вырвался хрип, слишком похожий на всхлип. Цу опять сжалился: прикинулся, что не слышал, уставился вниз, делая очередной круг. В лагере горело больше огней, чем когда Лусиль улетала: ясно, все на ушах. Что подумают, увидев ее? Что если, например, она не сможет идти? Позор. А главное, как глядеть в глаза Влади? Она солгала. Пообещала не трогать ребенка, а сама отправилась по его душу. Впрочем… может, его удовлетворит наказание, которое Лусиль понесла. Мальчишка по-звериному сражался, птица довершила дело, а потом он ее еще и…

– Цу, – через силу позвала Лусиль. – Я правильно поняла, царевич эту тварь оттащил сам? Пожалел?

– Да, – отозвался он, явно не решаясь ничего добавлять.

– Понятно, – только и выдавила она, опять прикрыв глаза. Дурак наивный. Чтоб ему.

– Я против зла птенцам, но, наверное, мог попробовать его… – начал Цу, похоже, ожидая брани.

– Нет, – тут она перебила. Даже в жар бросило. – Нет, Цу, нет, вы все сделали верно, и хорошо, что успели. А я вот ошиблась. Буду и дальше воевать так, как воевала. В лоб.

Как царевна. Не как Самозванка. Если получится вообще продолжить.

– Что случилось? – вдруг спросил командующий напрямик и даже чуть наклонился.

Он глядел с жалостью. Он! С жалостью! Лусиль упрямо покачала головой: ответ был, но, может, даже Влади, не то что этому, не стоило ничего слышать. И она, украдкой проверив карман и найдя там отцовские – не отцовские – часы, фальшиво улыбнулась.

– Я устала, меня побили, я хочу спать. Неужели непонятно? Шевелитесь.

Цу мирно, мягко засмеялся и нырнул вниз. У Лусиль закружилась голова, но она вытерпела. Молчала, стиснув зубы, пока он не приземлился на траве возле командирского костра. Вокруг столпились солдаты, и лунные, и крылатые. Зашептались, некоторые и возгласов не сдержали, увидев свою королевну в таком плачевном состоянии. Лусиль усмехнулась дерзко, как только могла, и скорее спрыгнула у Цу с рук. Ноги не подвели, только в груди опять заныло и из некоторых ран по новой хлынула кровь.

– Спать, спать, на что смотреть! – рявкнула она и замахала руками, точно разгоняя кур. Самые сообразительные послушались, на прочих нужно было еще крикнуть, но она не успела.

– СПАТЬ, СЛЫШАЛИ? – рыкнул Влади. Он спешил навстречу из группки младших офицеров. Подскочил, хотел обнять Лусиль, но заметил раны и, охнув, только предложил ей руку. – Ох… так и знал. Горе мое…

Он не кричал, не глядел с упреком, даже не хмурился – только ждал, пока она обопрется на локоть. Лусиль оперлась. Сразу стало легче. Она даже решилась ощупать лицо, прикинуть, насколько уродливым оно могло стать. Но ран оказалось меньше, чем она ждала, большинство все же пришлось на грудь и руки. И волосы… бедные волосы…

– Я совсем лысая? – жалобным шепотом спросила она.

Влади осекся, уставился на нее во все глаза и нервно засмеялся с видом: «Это важно?!»

– Нет, нет, зачешем, будет не видно… – второй рукой он легонько погладил ее по макушке, предусмотрительно найдя место без крови. Опять обвел толпу взглядом и повысил голос: – Правда! Расходитесь! Ополчение к полудню будет в окрестностях. Скоро станет жарко.

Наконец люди послушались. Цу обменялся с Влади взглядом, сухо кивнул и тоже, не прощаясь, пошел прочь. Наконец-то. Наконец они остались вдвоем, и Лусиль решилась глянуть своему королевичу в глаза. Пусть уже скинет маску невозмутимости, пусть закричит и оскалится, как в ссоре с Цу: повод есть. Но он не кричал. Не скалился. Лишь грустно смотрел.

– Насколько же ты в отчаянии… – сказал он совсем не то, чего Лусиль ждала. И она тоже передумала, решила быть честной. Хотя бы с ним. Чего бы это ни стоило.

– Да. – Сглотнула. Дрожащей рукой поправила волосы. – Да, Влади, да. Все… плохо.

– То, что ты его не поймала? – мягко уточнил он. – Царевича? Разве?

Лусиль покачала головой. Почувствовала себя как перед прыжком в воду, но… прыгали-то они вместе. Всегда. И, закусив губу, она отчеканила:

– Нет. То, что я знаю теперь свое настоящее имя. – Он замер. – Совершенно омерзительное имя. Меня зовут…

Он не менялся в лице, слушая, не изменился и когда Лусиль смолкла, вытерев глаза: вспомнила отцов, и родного, и нет. Только вздохнул, снова погладил ее по здоровому участку головы, а потом, склонившись, поцеловал в лоб. Лусиль зажмурилась. Захотелось провалиться сквозь землю. Он держался так, будто ничего не поменялось. А ведь поменялось все.

– Мне нравится это имя, – шепнул Влади. – Красивое. А теперь пошли к медикам. Ты, извиняюсь, напоминаешь раздавленную вишню. Симпатичную, но это тревожно.

«Мы проиграли, Влади! Мы, скорее всего, уже проиграли!» – кричало все внутри, Лусиль сама не понимала, почему. В какой момент она, так иронично настроенная, вдруг начала пусть немного, но верить в свою царскую кровь? В какой момент решила, что это важно? Почему не может теперь отступиться и чувствует себя… Словно обворованной?

Обворованной? Может быть. Но кое-что у нее все еще есть.

– Я люблю тебя, Влади, – просто сказала она и, забыв про раны на руке, снова сжала его пальцы. Мягко и нежно. Как сжимала всегда. – Но вишню припомню.

Они засмеялись, и на сердце чуть полегчало. Нашлись даже силы идти. К тому же…

Если Цу выполнит приказ, все еще может обойтись.

10. Серебряная клятва

– Мы не смогли. Прости, Хельмо. Нам пришлось отступить.

Хайранг опустился на одно колено, но это не был знак верности. Он едва дышал, окровавленные волосы липли к лицу, на нагруднике виднелась вмятина. Голос обрывался.

– Сколько? – спросил Хельмо. Хотел спросить другое, но привычно услышать число и как можно скорее добавить к прежним потерям было нужно.

– Я не могу сказать точно, но несколько десятков пленных. – Хайранг не поднимал глаз от мокрой травы. – И не меньше трех дюжин убитых. Раненых… Хельмо, там была картечь, так что тоже немало. Но все готовы идти снова. Как и я. – Он заговорил быстрее. – Мы почти прорвались на западе, мортиры пробили брешь в обороне лунных, свежие части быстро не подтянутся, да еще королевна, по слухам, ранена, а значит, с координацией…

Хельмо глубоко вздохнул и остановил его:

– Не сейчас. Действуем по плану, атакуем ближе к вечеру, зато пробуем со всех сторон сразу: тут много лесов, незаметно окольцевать их должно получиться.

– Кольцо вокруг кольца… – Хайранг слабо улыбнулся, качая головой. – Не ищешь ты легких путей.

– Если получится полукольцо до реки, уже неплохо, – успокоил его Хельмо. Он сам ненавидел, когда фронт растягивается, но Ас-Ковант знал слишком хорошо, чтобы обольщаться: одних, даже главных ворот, мало, брать нужно сразу несколько, примерно как в Басилии, но без мелких маневров. Наскоком, пользуясь тем, что лунных со спины простреливают из города, а снаружи окружает ополчение. – А пока… – он уверился, что Хайранг не может встать, и подал руку, – отдохни и людям вели. Как голова?

Пальцы в железной перчатке уцепились за его ладонь, Хайранг с трудом выпрямился.

– Чугунная. Но не из-за атаки. Сам понимаешь.

– Понимаю… – медленно отозвался Хельмо, но ничего не смог добавить.

Какое-то время они просто смотрели друг на друга, не расцепляя рук. Ненастное небо распухло, словно труп утопленника; к ночи можно было ждать беспощадного ливня. Плохо. Очень плохо для большой атаки, а ну как еще и гроза, неверные вспышки… но надо. Сейчас. Пока есть поддержка изнутри. Пока не все башни разрушены лунными пушками, а разрушенные удается споро чинить. По слухам, сам Тсино там, в обороне, каждый день…

Да. Нужно рисковать. Но нужно и думать, что делать, если не получится.

– Хайранг, – заговорил снова Хельмо. Он думал не день, не два и окончательно пришел к тому, что пора это произнести. – Я бы хотел еще дать тебе некоторые… указания. Наперед. Как своему доверенному лицу.

Доверенному. Хайранг разжал руку, опустил. Точно услышал боль в этом слове.

– Я… слушаю, Хельмо. Сделаю все, что смогу.

Он говорил решительно, но глядел замучено. Ну… хотя бы глядел, это лучше, чем прежняя виноватая отчужденность. Хельмо больше не сомневался: с Хайрангом связан бунт наемников. Возможно, он что-то сказал Янгреду. Интересно… а потом? Знал он, что его самого отправят умирать? «Умирать…» Пора назвать вещи своими именами. В таком составе, если лунные сразу не смешаются и не собьются, если опять дадут организованный отпор, ополчение поляжет в лучшем случае наполовину. Хельмо потер веки. Голос совсем охрип.

– Я хочу, – он всмотрелся в светлые ясные глаза, немного похожие на его собственные, – чтобы, когда… если станет ясно, что мы обречены, ты попытался хоть кого-то увести и ушел сам. Я не говорю о бегстве раньше; я знаю, ты так и не поступишь, но…

Хайранг молчал. Лицо его почти пополам рассекала рыже-кровавая прядь. Хельмо с усилием продолжил:

– Сам понимаешь. Я бросаю все силы и иду до конца, каким бы он ни был, иначе смысла нет. Силы защитников кончаются. Отдадим столицу – отдадим все. Но тебе… – Он увидел, что Хайранг еще больше побледнел, и коснулся его плеча, – гибнуть за компанию незачем. Когда меня убьют, подхвати командование с оставшимися из моих старших, возглавь их, они предупреждены. Но потом, когда и их не останется…

– Тебя не убьют, – прошептал Хайранг.

Хельмо вымученно улыбнулся. Ему было все равно, но этого он говорить точно не смел.

– Мне бы твою веру.

– Нет, – упрямо повторил Хайранг. – Мы их переломим. Или…

– Или твоя молодая жена будет плакать о тебе, если ты не послушаешься, – мягко прервал Хельмо. – Этого я не хочу. У нее и так не самая счастливая судьба.

Хайранг вздрогнул, но ответил без промедления, и тон его был уже иным. Чеканным. Холодным. Далеким от благодарности за милосердие.

– Мне казалось, ты нас достаточно знаешь. Инельхалль, скорее, будет плакать, если я тебя послушаюсь. Она ушла от одного… малодушного мужа, не чтобы найти такого же.

«Малодушного». Вот так он о Янгреде, храбром, добром? Хельмо разозлился на себя за то, как захотел возразить, с каким трудом удержал детское: «Не смей, он давно другой». Да? Всколыхнулась горечь: здесь-то его нет. Вот только и эту горечь Хельмо уже отринул. Сам теперь поражался на нее: какого беса он обманщик, хоть на миг поставил себя выше тех свергенхаймцев, что полегли в Басилии или идут домой ни с чем? Какого беса надеялся на какое-то особое к себе и своей беде отношение? Какого?.. И он сказал что думал.

– Янгред хороший человек, – он и сам слышал свой дрожащий голос, но ничего не мог поделать. – Хороший, слышишь? И мы оба не дети с тобой, прекрасно знаем, почему все так. Вряд ли и ты бы со мной рядом бился, если бы вам не нашлось денег.

Это не было оскорбление, не была попытка поссориться. Благо, Хайранг понял это, не поменялся в лице, даже слабо улыбнулся. Кивнул. И вдруг грустно прошептал:

– Да. Конечно. Это я со злости. Перед ним я уже вряд ли извинюсь, а ты… прости.

Он все улыбался, но глаза горели, особенно ярко горели в кругах теней. Губы тряслись, синие от холода, разбитые. Хельмо вздохнул. Этого он и опасался. Он пересилил себя и, понимая, что не совсем искренен, но нельзя иначе, сказал:

– Помни главное, прошу. Я не держу на тебя зла, ни за что. Ты обучал людей, давал хорошие советы. То, что тебя отправили сюда, не значит, что ты должен платить жизнью за…

Он осекся: Хайранг вдруг засмеялся, качая головой. Поднял руки, так потер лицо, что оцарапал его. Взглянул Хельмо в глаза прямо, спокойно. И точно сковал льдом.

– Отправили? – шепнул он. – Нет. Я сам выбрал, чем и за что платить, Янгред не слишком пытался меня удержать. Не заблуждайся, Хельмо, оба мы… – голос зазвенел, но Хайранг с собой справился, – не подлецы. Во всяком случае, на поле боя.

Хельмо на миг смежил веки. Правда навалилась новым грузом. Что с ней делать?

– Я и не говорил, будто ты… – впустую начал он.

– Тогда не гони меня. – Хайранг отступил. На его золоченый наплечник упала капля дождя. – Я буду рядом. И поверь, прослежу, чтобы тебя не убили. Ты нам нужен, а сейчас советую тоже отдохнуть.

Хельмо собрался и попытался воззвать к его разуму, напомнив:

– Хайранг, то, что я тебе велел, это не дружеское пожелание, это…

Впрочем, Хайранга он уже и правда знал. Не удивился, услышав твердое:

– Нет. Не приказ. Приказать предательство нельзя. Во всяком случае, не мне.

И он нетвердо пошел прочь под усиливающимся дождем. Хельмо опять вздохнул и, поколебавшись, направился в противоположную сторону, к своему шатру. Хайранга он пообещал себе вразумить позже: может, передумает, увидев масштаб риска?

…Ас-Ковант пока стоял. Это вселяло надежду, но Хельмо отступал уже трижды, ни один прорыв успеха не имел, удавалось разве что отвлекать врага, пока в городе починят башни. Между отдельными частями вялые бои продолжались даже сейчас. Хельмо не слышал стрельбы и лязга, но чувствовал их всей кровью. Отчаяние только поэтому еще не захлестнуло с головой: солдаты не сдавались, огненные – тоже. Они правда шли до конца.

Задергивая полог, Хельмо едва поборол грызущее ощущение, что находится не там, где нужен. Может, должен объезжать и напутствовать ряды, может, пробовать какую-нибудь очередную диверсию. Но он не мог. Не осталось сил. Нужно скопить их к вечерней атаке, а вот если и она захлебнется… ох, лучше не думать. Опустившись на ложе, не позволив себе приклонить голову, а только привалившись к щиту, Хельмо обессиленно зажмурился. Перед глазами тут же проступили раскисшая земля, окровавленное оружие, осыпающийся камень.

Из его одиннадцати тысяч осталось восемь. Из двадцати двух – около того – тысяч солдат Самозванки уцелело девятнадцать. Равные потери… но каким страшным это число было для армии Острары и каким смешным для врага. Впрочем, Самозванка не ждала и этого, не ждала, что так заполыхают бои под столицей и что осажденные будут так помогать из-за стен. Тсино. Бывшие друзья Грайно. Его ученики, те, с кем Хельмо рос.

Прежняя тоска – по Янгреду и его офицерам, по вере в победу, по ощущению, что спина прикрыта и так будет всегда – терзала уже меньше. Она обессмыслилась: мертвые не знают печали, а Хельмо до смерти оставалось две-три атаки. Может, лежа в крови на поле боя, он еще раз вспомнит какие-то подвиги и надежды, солнце и дядино благословение, улыбки огня, поцелуи русалок, костры, звезды… А может, не успеет – тем лучше. Жаль, кое-что все же не вышло… Черный Пес. Когда Хельмо погибнет, некому будет исполнить обещание. Удивительно, что, чуя это, пират еще не сбежал, не пробрался в город тайно, не перешел на сторону Самозванки и, более того, лично застрелил двоих из отряда, попытавшихся так поступить. Что-то держало его рядом. Держало всех. Сколько непостижимых верных душ обрел Хельмо за поход – первый, последний. Некоторые души он под конец потерял, свою тоже, но тут – сам виноват.

«Псы… странные они, – зазвучали в голове чьи-то давние слова. – Местами будто люди. Верные до слепоты. Этот вон даже веревку не рвал». Веревку. Не рвал. Что за глупый пес… Это про капитана Вольницы было? Про Бума?

Или…

Незаметно Хельмо увяз в топкой дреме; ноющие от сырости раны не смогли помешать этому. Путались мысли, ускользали звуки. Прошлую ночь он не спал, до этого спал пару часов. Близился настоящий сон, вечный.

Надо было только подождать.

* * *

Придавил плечи груз, трясутся губы, дышать трудно. А знакомый палаш дрожит в руках, играет серебром на стылом уличном свету. За воротами кто-то воет.

– Я думаю, он был бы рад отдать это тебе. – Тяжелый голос, блеклый. – Может, мы не ладили, но он тебя любил, за то я благодарен. Пусть спит с миром, а ты – владей.

Дядя стоит напротив, осунувшийся и хмурый, хотя о чем ему горевать? Не оплакивать же Грайно, впору, скорее, смеяться. Размышляя так, Хельмо впервые в жизни не радуется ласке, от которой отвык, до тошноты хочет оказаться подальше, забиться в угол, заткнуть уши. Но ведь палаш… дядя принес палаш. Хоть какую память.

– Я бы… только если бы он сам отдал… – лепечет Хельмо и пытается вернуть оружие. Но дядя уже спрятал руки за спину и словно злится:

– Хочешь, чтобы я у царя спросил разрешения? Так ведь спрошу. Царь наверняка знает, чего бы твой наставник хотел. Он о нем все знает, все.

Нехорошо он сузил глаза, а вот складки в углах рта не гневные – горестные. Ясно: Вайго, конечно, Вайго. Не думал дядя, что гибель Грайно станет не освобождением от прежних бед, а началом новых. Бранил, называя растратчиком и безумцем, не мог предугадать, что, как отберут у врага жизнь, сам дядя с большинством любимцев окажется в опале, под подозрением, отлучен от царя. Вот и мается теперь.

– Так берешь? – почти рычит, хотя рычать не умеет.

– Беру, – шепчет Хельмо, только чтобы кому-то из них двоих полегчало.

И дядя выдыхает:

– Славно. Носи с честью.

Хельмо прижимает оружие к себе, бережно убрав в украшенные бледной бирюзой ножны. Рукоять хорошо лежит в руке, будто палаш родной, будто ковался для Хельмо. От этого только хуже. Не ребенок, нельзя плакать, но первая слеза бежит по щеке и жжется. Как теперь жить, кто учить будет?

– Пойду я, свет мой. – Хинсдро, кажется, понимает, треплет по плечу. – Царь меня к себе наконец зовет… может, смягчился. А может, я его утешу чем, не знаю.

Утешить… как его утешить? И надо ли? Хельмо снится: когда дядя уходит, в укутанную черным плащом спину летят отчаянные слова, почти крик:

– Дядя, Грайно не отпели! Я знаю, не отпели и на болоте оставили. Почему? Ведь выяснили, что никакого заговора он не устраивал, нет, это против него…

Дядя оборачивается резко, зыркает колюче. Вокруг ярких глаз особенно хорошо видны болезненные тени. Точно болотные огоньки глядят из трясины и велят: «Молчи».

– Куда лезешь… царь сам решил! – Голос срывается опять на рык. – Царь решил, слышишь, ты? – взблескивают глаза. – Не я, где мне? Или хочешь, чтобы и это спросил?

И чудится вдруг, будто сам дядя вот-вот завоет не то от страха, не то от горя. Хельмо не отступает, но потупляется, крепче прижимает к себе ножны. Он не ощущает себя на свои тринадцать, словно стал снова ребенком, едва научившимся ходить и говорить.

– Нет… нет, дядя. Не надо. И… я знаю. Тяжело тебе. Прости.

– И ты. – Дядя тоже спохватился, устыдился, видно. – И ты, Хельмо, зря я…

Но Хельмо все понимает.

Царь едва оправился от лихорадки – и почти все время молчит, не пирует, не смотрит войска. Не принимает послов, редко выходит к народу. Теперь никто и сам не хочет говорить с царем лишний раз. Хотя Грайно Грозный умер, Вайго Властный словно забрал себе его прозвище. Боятся его как никогда прежде, ведь жалеть не дает. Только Грайно давал. И жене, еще живой, но замкнувшейся и подурневшей. Но с женой тоже все неладно.

– Пойду… – дядя, хромая, скрывается за воротами.

Покинутый, Хельмо во сне прижимается подбородком к рукояти чужого палаша.

И просыпается наяву, когда холодная сталь касается его щеки.

* * *

– Я пришел за твоей головой.

Ни вскочить, ни даже понять что-то он не успел – блеснули в сумраке желтые глаза. Удар раскроил мятые покрывала на месте, с которого Хельмо шарахнулся прочь, в ушах зазвенело: лезвие широкого меча наскочило на червленый щит. Закололо в висках, но, превозмогая дурноту, Хельмо перекатился по траве в поисках хоть какого-то оружия.

– Стой!

Враг – железнокрылый – заставил его прянуть в сторону, противоположную той, где были палаш и пистолет. Прежде чем его бы настигли, Хельмо схватил знамя на металлическом древке, вскинул почти наудачу. Клинок лязгнул по железу. Хельмо напряг руки, вскочил, опять отпрянул, выпрямился, судорожно вздохнув. Железнокрылый смотрел пристально, исподлобья – широко расставленные дикие глаза на лице цвета меди.

– Не кричишь… – протянул он на чистом солнечном наречии. – Не зовешь своих.

Хельмо, лихорадочно оценивавший его сложение и наличие другого оружия, начал подступать. Железнокрылый, явно насмехаясь, шагнул назад. К счастью, пистолета у него не было: дикари, как ни боролись с ними лунные, почти не признавали огнестрел. Они любили пускать кровь, и чем больше, тем лучше. Особенно в поединках один на один.

– Раз ты здесь, в лагере кипит бой, – наконец произнес Хельмо. Немигающие глаза с кривыми зрачками буравили его. – Так к чему звать тех, у кого полно забот?

За мгновение до последнего слова дикарь взлетел и обрушился сверху. Рубящий удар срезал Хельмо прядь волос, задел кожу на темени. Даже не это, а сама близость смерти – свист клинка подле уха, рычащий выдох – сбила дыхание. Но удар удалось отразить, удалось устоять и, отступая, ударить самому – ногой, кованым каблуком по крылу. Хельмо не приходилось драться с железнокрылыми вот так, не считать же штурм Тарваны, когда его сбили с лошади. Но уже тогда, катаясь с похожей тварью по траве, он узнал: крылья чувствительны к боли. Дикарь зашипел; за секунды, что он приземлялся, возвращал равновесие, распрямлялся, Хельмо метнулся в угол, к оружию. Пистолет был далековато, да и порох мог отсыреть без защитной смазки. Так что Хельмо выбрал верный палаш, с силой дернул из ножен. Напасть не успел: волна острой боли в боку заставила покачнуться.

– Зря не кричал, – засмеялись рядом. – Я пришел один.

Конечно, железнокрылый настиг его быстрее, чем он просчитал, и только рваность собственных движений спасла от удара насквозь. Но кровь хлынула, участок кольчуги, принявший атаку, разлетелся звеньями. Отбиваясь, Хельмо закусил губы, шатнулся. Он еле стоял, вязкие судороги разбегались по телу. Знобить стало сильнее – не первая рана за день.

– Она разрешила тебя сожрать, – прошептал дикарь, подаваясь ближе. – Ей нужна только твоя голова.

– Меньше… – огрызнулся Хельмо, парируя очередную атаку и силясь не думать об этих словах: они пугали куда больше, чем смерть, – болтай…

На поясе был еще кинжал, кажется. Но прежде чем мелькнула мысль, железнокрылый левым кулаком ударил в бок, прямо по свежей ране, и отшвырнул вторым ударом в корпус. Хельмо встретился затылком с собственным щитом и рухнул. Перед глазами поплыло, спина и шея взорвались болью, а в следующее мгновение дикарь опять был рядом.

– Меньше?.. – Рука впилась в волосы, вздергивая с земли.

Хельмо рванул с пояса кинжал и попытался вонзить железнокрылому под ребра. Сталь лязгнула о броню нагрудника – знакомую, слегка мерцающую, пусть и отливающую красным и похожую на перья. Лезвие сломалось, как кусок льда, а дикарь рассмеялся.

– У нас есть пара похожих вулканов. И мы украли у твоих дружков этот секрет давно…

Он произнес это почти с жалостью – и ударил Хельмо рукоятью меча по лицу. Казалось, в голове что-то треснуло, но сознание не погасло: в последний момент он чуть вывернулся, уклонился и получил удар слабее, чем мог. Рот все равно наполнился кровью, шум в висках стал рваным и набатным. Превозмогая себя, Хельмо уставился на противника и усмехнулся. Кое-что просто не укладывалось в голове, с самого начала:

– Бегаешь на привязи у Самозванки… так ты птица или псина?

То, на что он пусть мало, но рассчитывал, не сработало. Железнокрылый встряхнул его за волосы, поднимая выше, и осклабился.

– Что дурного в хорошей привязи? Не то что колдовская погань ваших царей…

Слова что-то значили, что-то, от чего еще пуще пробрал озноб.

– Жалкие черви, – глаза дикаря сверкнули омерзением. – Вы не заслуживаете того, что имеете. Знаетесь с чудищами, блудливыми чужаками, мертвечиной…

Хельмо в очередной раз рванулся и сумел вскользь ударить его по оскаленным зубам. Хватка не разжалась, но ослабла достаточно, чтобы вырваться, отскочить, опять схватить палаш. Разогнуться уже не получилось: бок саднил, словно там не хватало куска плоти. Может, и не хватало – смотреть не хотелось.

– Да… – вытирая кровь, шепнул железнокрылый. – Я точно тебя сожру.

За его широкой спиной снова раскрылись крылья. Он бросился быстрее ядра и опрокинул Хельмо, вжал в землю, передавив локтем горло. В дыхании ощущался смрад крови, от которого замутило сильнее. Хельмо каким-то отчаянным животным усилием скинул с себя мощное жилистое тело и успел ударить палашом. Клинок бы вонзился в живот, если бы дикарь не извернулся, не откатился в сторону. Но все же Хельмо его достал: рубаха под нагрудником окрасилась алым, лицо дрогнуло, и железнокрылый не сразу встал. Хельмо, помня, что это существо, пусть могло, но не убило его спящим, дал ему подняться, прежде чем атаковать. Да и сам он выдохся, в голове билось: Колдовская погань…

– Что ты знаешь про Вайго? – прохрипел Хельмо.

Удар. Второй. Он отступил на подгибающихся ногах, упал на колени.

– Он был ничтожеством, – ухмыльнулся дикарь, сильнее пригвождая его к земле. – Такой же раб слезливой чуши, как ты. Кстати, понравилось в Ринаре? Мои люди старались…

За скрестившимися клинками Хельмо видел окровавленное лицо, с которого не сходил оскал. Трепетали ноздри, кривые провалы зрачков вгрызались в сознание, и без того расплывающееся от ярости и боли. Дикарь словно собирался вбить его в землю. Как когда-то испуганные кони вбили в ринарскую дорогу труп Уголька. Значит, вот кто за всем стоял. Впрочем, можно было догадаться.

– Неужели… – выдавил Хельмо и закашлялся, сплюнул кровью, – тебе это нравится?

– Я верен, – ответил равнодушный шелестящий шепот, – лишь своей королевне.

От крови уже сделался липким подкольчужник, раны жгло. Хельмо чудом увернулся от очередного удара кулаком, не дав окончательно выбить дух из едва подчиняющегося тела. Но слова были хуже, заставляли терять рассудок. Все сложнее было владеть собой. Красный смех незнакомой девушки звенел в голове. Красная пелена крепла перед глазами.

– Самозванке, хочешь ты сказать! – рявкнул он, задыхаясь.

– Царского в ней больше, чем во всех, кто там… – отрезал железнокрылый почти благоговейно. – Кем бы она ни была… во что бы ты ни верил… она достойна…

Ринара все стояла перед глазами, кровавая, темная, мертвая. Оттуда взывали сотни голосов. Взывали они и с моря. Со дна Хора. Из канав и могил. Отовсюду.

– Она забыла о своем боге, – шепнул Хельмо. Гнев вдруг ушел, схлынул резко, как штормовая волна. И вернулась капля сил. – А мы нет. Это наш дом, наш!

Дикарь в попытке добить подался корпусом вперед и открылся. Хельмо, пользуясь этим, резко нырнул вбок, извернулся и с силой всадил палаш ему в спину.

Казалось, он упустил шанс: клинок прошел криво, не должен был серьезно задеть. Но что-то то ли треснуло, то ли хрустнуло – и железнокрылый вдруг, хрипло охнув, осел на колени. Глаза расширились. Рука с оружием разжалась, когтистые пальцы схватили воздух. Хельмо выдернул палаш; алая лужа удивительно быстро хлынула к его сапогам. Он ничего не понимал, бил ведь наудачу. Не ждал, что вот так кончится бой. Но бой…

– Нет. – Дикарь согнулся. Впился в траву. – Нет, нет.

…но бой, кажется, кончился. Кровь все лилась.

Он говорил без булькающих хрипов, выдающих пробитые легкие, он не лишился чувств. Но огромные крылья выглядели странно, неестественно, будто… Хельмо все пытался понять, на что похожа эта бездвижная обвислость, то, что левое оказалось выше правого. Наконец понял: у озинарцев, у монахов, с их хитрыми, но неживыми конструкциями, крылья, если их приладить плохо, смотрелись примерно так. У дикаря они больше не шевелились – казались не частью тела, но деталью плохо скроенного скоморошьего костюма.

– Нет…

Он упал на бок. Было видно, как он стискивает зубы, чтобы не стонать.

Хельмо опасливо приблизился, вгляделся. Огромный корпус, жесткие волосы с тем же странным отливом, что и перья. Мутный взгляд, лицо в крови. Глаза встретились – и накатил безумный морок, от которого Хельмо замер с занесенным палашом. А человека ли он ранил? Не птица ли упала перед ним с недвижными крыльями, несколько сухожилий которых он, видно, перерубил? Дикарь зажмурился. Из прокушенной губы тоже текла кровь.

– Как… тебя зовут? – хрипло спросил Хельмо. Просто чтобы морок отступил, чтобы все снова стало правильным. У птиц нет имен.

– Цу, – донеслось до него, и палаш дрогнул в руке.

– В каком ты звании? – так же сдавленно задал он новый вопрос. У птиц нет и званий.

Дикарь закашлялся, шея его напряглась, ногти впились в траву.

– Командующий легиона железнокрылых. И я прошу…

Хельмо все смотрел, как он корчится, и брезгливо ждал последнее слово: «…пощады». Рука дрожала, перед глазами стоял уже не красный, а белый туман. В сердце больше не оживали прошлые смерти, но пульсировала злость: этот дикарь напал подло, ранил перед решающей битвой, а теперь пресмыкается. Наслышан о доброте Хельмо. Ну конечно… раз приготовил ринарский подарок именно ему. «Нет!» – чуть не слетел с губ рык, но не успел. Цу опять замер, сильнее уткнулся в траву и шепнул:

– …убей. – Он не открывал глаз, едва шевелил губами. Дрожали короткие ресницы. – Без крыльев она меня не примет. И никто… без крыльев нас нет.

Она. Как же все просто на этой войне. Она полна глупых верных псов. С обеих сторон.

Цу разлепил веки и глянул в упор, жадно, умоляюще.

– Ну… же. Не смей щадить, глупый птенец, не смей.

Хочет пасть героем. Нет, просто пасть. Чтобы все кончилось хоть как-то, чтобы забыться и сбежать от позора и боли. Хельмо сам не осознал, как вдруг усмехнулся, горько и понимающе. Нет, нет… нет. Такого конца он не подарит никому, раз не может подарить себе. На милосердие это уже не похоже, зато вполне сойдет за тактическое решение. Он сглотнул. Ноги едва держали. Рука с палашом опустилась, и стало словно легче даже раненому боку. А дикарь тихо, злобно завыл, крупно дрожа. Все понял.

– Я не убиваю просто так, Цу. – Хельмо отступил. Отвернулся, борясь с новым мороком: есть у них с этой тварью что-то общее, одна беда. – Я не знаю, почему тебя подослали сейчас, почему мы встретились не на поле битвы, но раз так, от моего клинка тебе не умирать. – Он пошатнулся, охнул. Надо сесть на минуту, отдышаться, а потом звать часовых. – У меня много пленных. Тебе доверяет сама королевна. Так что…

– Тем хуже тебе!

Он не увидел, скорее почувствовал – как зажглись отблеском последней силы желтые глаза. Когда Хельмо оглянулся, Цу уже вскочил, ринулся вперед, левой рукой схватив меч. Хельмо понимал: слишком мало расстояние, поздно, да и не слушается тело – не то что не парирует атаку, даже не уклонится. И, не защищаясь, он лишь глядел, как приближается окровавленная сталь, глядел и думал: не страшно, так будет лучше. Всем. Он это…

Ударил гром, и опять взорвалась болью голова. «Заслужил, заслужил!» – слово разбилось на осколки. Хельмо сжал виски, согнулся, но все же увидел: Цу взревел, выронил меч, схватился за плечо – и упал ничком. Его доспех пробила пуля. Пылающие глаза наконец закрылись, тело обмякло, и только рот все сводило судорогой ярости.

Хельмо медленно повернулся, не в силах даже разогнуться. Янгред стоял у входа в шатер, перезаряжая пистолет. Взгляда он не поднимал, отросшие волосы закрывали лицо. За спиной, в небе, бесновалась пожирающая серая буря. Кто-то кричал. Шумел. Бежал.

– Ты? – только и произнесли губы, соленые, разбитые. – Ты здесь…

Янгред не откликнулся – казалось, он не видел ни того, в кого стрелял, ни того, кого спас, а был занят только оружием. Руки подрагивали. Глаза горели. Наконец он закончил и медленно, как-то нетвердо вернул оружие на пояс. И сделал шаг вперед.

Хельмо не ринулся навстречу – не смог, нет, не посмел. Зачем? Он ведь понял, что грезит наяву, что дикарь отправил его во Тьму и пожирает плоть. Янгредом либо обернулись Полчища, либо тьма поглотила его раньше, поглотила и привела в последний раз. Мол, поговорите. Объяснитесь. Простите друг другу обиды. Но он – предатель – не имел права на эту милость. Он даже выпрямиться не мог, так болела голова, а постепенно боль, как огонь по щепке, расползалась по всему телу. В глазах вскипали слезы.

Янгред подошел еще немного. Поднял взгляд. Во тьме раздалось хриплое, неверящее:

– Хельмо?.. – увереннее, мягче. – Хельмо… я успел.

Нет. Ноги все-таки предали, бок пришлось закрыть дрожащими пальцами. Хватая ртом холодный воздух, он начал оседать подле Цу, зажмурил глаза. Но, как и когда-то, ему не позволили упасть. Янгред был уже рядом, поднял за плечи, поддержал. Видя, что этого мало, – обнял, окутав острым запахом пороха и ливня.

– Нет, нет, не смей умирать… не смей, рано, рано.

Хельмо глухо засмеялся. Так он не знает? За смехом с губ слетел стон, тьма надвинулась и разлилась в крови, и, пересиливая себя, Хельмо отпрянул, забормотал:

– Я уже не знаю, как… просить прощения. Правда, не знаю, мне даже себя не простить. Иди… своей дорогой, мой мертвый друг.

Разговор в Адре, померкшая ложь вспыхнули в сознании по новой, по телу пробежала судорога. Хельмо поднял голову, увидел, что Янгред не сводит с него расширенных, потемневших глаз, и попытался сказать еще хоть что-то. Чего не сказал. О чем очень жалел.

«Мне не хватало тебя».

«Я не хотел, чтобы мы умирали».

«И пусть твои кости услышат птиц».

Вместо этого он опять стал падать, а слезы и кровь потекли по лицу. Янгред снова сжал его плечи, но руки казались слишком тяжелыми и сами тянули вниз.

– Нет. – Голос звучал издалека, звучал странно из-за ненужной, пустой тревоги. – Нет, Хельмо, нет, слушай меня, слушай! Я здесь! Мы все! Мы не уйдем…

– Моя клятва… – шепнул он. – Я…

Ладони казались все тяжелее, в них не получалось впиться. Бок разрывался, мир гудел, шатер заваливался куда-то. И Хельмо сдался – смежил залитые алым веки, больше не вглядывался в того, кто возвышался над ним и даже в кромешном мраке походил на огненного – чужого – бога. А потом бог этот наклонился.

– Я же говорил. – Его прижали ближе, но не остановили падения. Затылка коснулась сырая трава. – Нет. Я дойду с вами. С тобой. До конца. Слово чести. Теперь это… наш дом.

Наш.

Тьма, сомкнувшаяся с эхом собственных слов, была теплой и спасительной. И в ней Хельмо остался один.

* * *

Пусть нарушенное слово солнечного воеводы было золотым, сдержанное слово огненного командующего – серебряное – оказалось дороже. Мчатся во вспышках молний конники, бежит пехота, а в небе воет буря. Башни все в огнях и пламени, грохочут пушки. Кидаются друг на друга люди, крылатые и бескрылые.

У королевны были высокие ставки – правда и приданое.

У воеводы Дома Солнца выше – родина и честь.

Но она так и не замкнула кольцо, а он не смог окружить ее, потому лишь, что пощадил дикаря и пожелал обменять.

Едва одолев боль, со списком своих солдат он послал Луноликой слова: «Бери кого хочешь для защиты, но приходи сама, это твой крылатый пес». И она приняла горькую дерзость. Пришла. А он, сам того не осознав, вдруг окликнул ее по настоящему имени.

– Сира? Так это… ты?

Оно прозвенело в воздухе – короткое, простое, нецарское. Прозвенело и словно ударилось о сияющий доспех белокурой королевны. И скривилось ее расцарапанное в нескольких местах лицо, и блеснули глаза. Прямо у шатра воеводы начался бой.

Мчатся во вспышках молний конники, бежит пехота, а в небе воет буря. Башни в пламени и огнях, но огней все больше, а пламени все меньше. Лунные растерялись. Они не смогли понять, почему вдруг там, на краю вражеского лагеря, королевна нарушила правила обмена, выхватила меч и ринулась на воеводу, проклиная его странными, злыми словами.

– Хвостик, хвостик, такая же дрянь, как был он! Все всем портишь! Все!

Воевода не выдержал долгого боя – упал на колени, и его заслонил другой, с огненными волосами. Оглядел королевну, скрестил клинок с ее клинком. Хотел велеть: «Убирайся со своим пленным, пока отпускаем». Не успел: вокруг уже скалились и лязгали металлом, щелкали затворами, сбивались плечом к плечу. Одна за другой части с обеих сторон приходили в движение. Они видели: все неладно. Кто-то кого-то… обманул?

Это не штурм, но и не оборона занятых рубежей. Это побоище: все бросаются на всех, конные топчут пеших, а канавы все до единой красны от крови. И дрожат в небе ослепительные молнии, и бегут быстрые тучи, и клубится тьма. Падают лошади, люди, птицы. Смотрит на это мальчик в оборонной башне. Смотрит царь, наконец нашедший его и порывающийся увести. И чудятся царю всюду тени, злые, голодные тени.

«То ли еще будет. Все только начинается».

Он не спал сегодня, все молился – молился о прозрении. Тщетно гадал, спасется ли страна. Терзался вопросом, где так ушибся сын, сначала врал ведь, что лошадь скинула, а потом и вовсе понес околесицу. Искал слова для тех, кто еще защищал его, и для тех, кто затянул старую песню: «Откроем ворота, глянем ближе на девчоночку». Не нашел ни для кого, даже для себя. А когда город заполнился пушечным громом и оказалось, что сына в тереме нет, – пошел туда, куда повело сердце.

Мчатся во вспышках молний конники, бежит пехота – а в небе воет буря. Башни все в огнях, но пламени больше нет – потухли штурмовые пожары от ливня. Пушкари стреляют вовсю. И хотя страшно пока надеяться, тем более верить, видится глазу почти невозможное там, внизу. Огнегривых и молочно-белых лошадей больше, чем серых, а в небе почти ни одной твари, похожей на уродливую птицу.

Лунные, кажется, отступают.

Часть 3

Дом тьмы

1. Боярское посольство

Хельмо рассматривал свои сложенные на коленях руки. Голова его понурилась, брови сдвинулись, и вся поза дышала напряжением. Когда Янгред с порога окликнул его, он даже не поднял головы: был где-то в мыслях, и глубоко.

Приезжавшие по «срочному делу» думские только что отбыли. Янгред, столкнувшийся с ними в одном из коридоров терема, долго еще слышал гулкую сердитую поступь. Глянув в раздосадованные лица, он прибавил шагу: почти не сомневался, что разговор не удался. Не потому ли гости не остались на пир? И вообще, какое дело не ждало до послезавтра, когда войско, вернувшееся из похода, торжественно войдет в столицу? И что могло пойти не так? Когда эти важные разодетые мужчины едва приехали, они лучились любезностью; уходя же, кипели, а один – высокий, рыжий, с квадратным породистым лицом – на ходу рвал какую-то бумагу, шипя: «Щенок…» Для Весенней слободы – уютного поселения под столицей – такие настроения были странными. Горожане, гордые честью приютить героев, постоянно находили поводы для улыбки или бодрого тоста. Еще утром все было отлично.

– Скоро пир у городского головы, – снова нарушил тишину Янгред, уверившись, что ответа не будет. – Прощальный. – Он постарался усмехнуться. – Наверное, подарят нам очередные кафтаны, или кольчуги, или…

– Я помню, – отозвался наконец Хельмо. – Но не пойду.

Он произнес это, не поднимаясь с небрежно застланной постели. Да он и одет был не для праздника – белая рубашка и штаны, ноги босые. Под ослабленным воротом поблескивал острыми лучами солнечный знак, который Хельмо вдруг поймал, выпростал и затеребил, точно желая сорвать со шнурком. Янгред нахмурился.

– Раны беспокоят? – спросил наудачу. Переступил порог, пошел навстречу.

Хельмо покачал головой и наконец поднял ее. Смотрел он устало, глаза и вправду горели каким-то нездоровьем. Янгред приблизился и наклонился.

– Врешь ты мне… – говорить он старался мягко, чуя неладное, – не понимаю, где, но врешь.

Хельмо скрипнул зубами и с силой потер лоб – точно пытался проснуться, но не мог. Глаза он отвел, но видно, понял: не отстанут. Снова посмотрел на Янгреда, потом почему-то на свой палаш, висящий в углу, и сказал:

– Я лучше выехал бы в столицу прямо сейчас, Янгред. Устал я от этих пиров, от шума, от плясок. Как ты на это смотришь? Поехали?

Янгред даже не сразу нашелся с ответом: подобных планов у них не было и в помине. К тому же о пире Хельмо говорил с каким-то омерзением, что здорово не вязалось с его нравом и настроем. Все время, что они – «царевич да королевич», победители лунных – возвращались с севера, Хельмо на каждом привале терпеливо таскался по знатным гостям, говорил речи, даже детей благословлял и на свадьбы заглядывал. Не то чтобы Янгред был в восторге от того, как бурно Дом Солнца отмечает победу, но и дурного в том не видел. Намучились люди, натерпелись, набоялись. Тем более, именно сейчас вовсю проявлялась их щедрость. Янгред сомневался, что ему нужно столько шуб, сапог и драгоценных камней, сколько всучили. А вот его люди подобные подарки принимали с радостью.

– Я бы и рад, – озадаченно сказал он. – Но ты обидишь своих соотечественников, да и как-то… глупо это. Что тебе полдня? Завтра же утром выезжаем.

Правый кулак Хельмо сжался, блеснуло золотом гербовое кольцо.

– Я должен скорее увидеть дядю, – коротко ответил он.

Янгред и вовсе растерялся: прозвучало это зло. Хельмо встал – видимо, решил привычно померить комнату шагами, а еще это был хороший способ спрятать взгляд. Определенно, что-то разладилось, но что? Может, дядя прислал какое неласковое письмо? Опять ругает за медлительность? Нет причин, столице ничего не грозит и вообще страна почти очищена – трудами Хельмо же. Наоборот, был наказ со всеми общаться, быть милостивым, чтобы, как обычно, народ воспринимал милость как царскую.

– Скучаешь? Могу понять, – осторожно начал Янгред, хотя не сомневался: в другом дело. – Но напомню: людям мы обещали отдых. Не будем дергать их, ладно? До столицы день пути, послезавтра повидаешься с дядей, а сегодня идем пировать. – Он помедлил и вспомнил кое-что. – Кстати, к утру прибудут еще части. Инельхалль с Хайрангом… вместе все поедем, как пиратская команда!

Хельмо коротко рассмеялся, но не ответил. Скрестил на груди руки, потом обхватил себя за плечи, будто замерз. Янгред в очередной раз уцепился взглядом за шрам меж его носом и губой – след от рукояти меча железнокрылого, широкий и темный. Лицо теперь казалось старше, грубее, решительнее, но в ту минуту… в ту минуту словно вернулись дни, когда Хельмо легко было расстроить неосторожным взглядом и словом. Он казался беспомощным и… затравленным. Да, наконец Янгред подобрал слово, и оно ему не понравилось.

– Иди на пир один, – попросил Хельмо. Ходить по комнате он так и не начал, наоборот, вернулся к кровати и сел. – Кто-то же должен там быть. Передай, что мне неможется.

– Вот еще. – Янгред, потеряв терпение, уселся рядом, ухватил богатое ало-золотое покрывало и набросил Хельмо на плечи. Пошутил про царскую мантию, но зря: тот вздрогнул, еще сильнее нахмурился и вдруг скинул ткань почти яростно.

– Перестань!

Да что такое? Захотелось уже просто взять его за плечи и повернуть к себе. Встряхнуть, глянуть в глаза, зная: взгляд этот Хельмо выдерживает не всегда. Столько прошли вдвоем – а теряется, прямо говорит порой: «Страшно ты смотришь». Боги знают, что там страшно, но сейчас это было бы на руку. И все же он не решился, лишь мягко, но настойчиво спросил:

– Что сказали тебе эти люди? Ведь в них дело, правильно?

Хельмо молчал.

– Что сказали тебе бояре? – Янгред сцепил руки в замок. Догадка вдруг появилась: – А ну как всполошились-таки? В чем-то винят тебя и домой не пускают? – Он с отвращением вспомнил давние беседы с собственными офицерами и легко перенес их на бородатых дураков, наверняка нервничающих не меньше от некоторых разговоров в народе. – Ну-ка, в чем? Может, в каком сговоре со мной или…

Хельмо вдруг засмеялся, снова. Но это был странный смех, а в обратившемся на Янгреда взгляде читалось потрясение. Угадал суть ссоры? Даже челюсть свело от злости.

– Трусы! Да неуже… – начал он, но Хельмо перебил:

– Наоборот, – прозвучало тихо. Смех оборвался. – Наоборот, Янгред, только что я держал в руках презанятный… документ. Некую грамоту, где мне предлагают свергнуть Вторую династию и занять престол. Ярго, Фелоро… вот тот рыжий и тот чернявый, который все время потирает руки… они особенно настаивали.

Янгред остолбенел. Теперь он не смог выдержать светлого взгляда, полного… нет, не только гнева. Непонимания. Неверия. Ужаса.

– Да с чего… – но опять его перебили. Хельмо зашипел, явно цитируя увиденное:

– «Ибо не Хинсдро наш спаситель, прошло его время. Острарой всегда правили с мечом в руке, а не со счетами, и дабы упредить войну, не бывать на престоле простым боярам…». – Он сглотнул. Губы дрогнули в горькой улыбке. – И детям их. То есть на пути еще Тсино, царевич. – Тут он принялся тереть шрам. Янгред молчал, чувствуя: это не все. Хельмо, совладав с собой, продолжил, тускло и желчно: – Я смеялся, пока не увидел размаха. Грамота подписана половиной столичной думы, есть и областные подписи. Я же… – слово он сплюнул, как если бы попробовал горький хлеб, – герой! Видел, как народ тянется? А песни помнишь? «Как явились свет царевич да…»

Он не стал заканчивать строку. Янгред мысленно поблагодарил его: стало как-то тревожно. С другой стороны, резон в происходящем он видел, как минимум, понимал подоплеку. И, стараясь помягче подбирать слова, напомнил:

– Ты все же не вправе бранить их за правду, Хельмо. – Он взял его руку, повернул гербовым перстнем вверх – чтобы золото поймало солнечный блик. – Ты же сделал для страны то, на что никто не надеялся, ты. Привел войско. Разоблачил обманщицу. Ты…

– Нет! – Хельмо едва глянул на него и, точно в бессилии, спрятал в ладонях лицо. – Янгред, правда иная. Я погубил не меньше, чем спас, и не спас бы даже этого, если бы не ты. Пару раз, знаешь, дядя писал, что я могу зарваться… Так вот, я не зарвался. Иллюзий о своем величии у меня нет. Надеюсь, хоть ты это понимаешь.

Опять он запнулся, отмахнулся и хотел встать, но Янгред удержал его. Заглянул в глаза и, испугавшись их обиженного блеска, поспешил уверить:

– Понимаю. Ты самозванец, мы самозванцы, все такое, да.

Хельмо остался сидеть, но опять ссутулился, уставился в пол. Когда он заговорил, голос был сдавленным, прерывался, как если бы ему не хватало воздуха:

– А понимаешь… понимаешь кое-что еще, друг мой?

Теперь Хельмо схватил его за руку и грубо сжал, как когда-то в Инаде. Кожа была персиково-бледной, не такой белой, как у самого Янгреда, но и не разительно темнее.

– А тебе пойдет… – бессмысленно раздалось в тишине, – и я бы за тобой пошел.

Так же резко Хельмо убрал руку, скрутил перстень и, сжав его меж пальцами, приложил к кисти Янгреда. Замер на пару мгновений, чему-то улыбнулся, надел кольцо обратно.

– Что за… – Янгред и сам охрип. Хельмо угрюмо посмотрел ему в глаза:

– Все просто. Ты, продав домен, заплатил войску, которое нанял я. Ты спас столицу: не приди вы вовремя, атака бы точно провалилась. Один я бы не справился, Янгред, и это я тоже понимаю. Можно сделать и так, чтобы понял народ. Так, может…

Взгляды столкнулись хуже клинков, никогда они так не смотрели друг на друга, даже ссорясь. В глазах Хельмо клубилось злое отчаяние, которого видеть не хотелось, но куда денешься? Янгред выдержал, лишь во рту пересохло. А потом снова непривычная, отталкивающая и такая жалобная улыбка появилась у Хельмо на губах.

– Так, может, будешь нашим царем, а? Если это право меряется подвигами, ты заслужил его больше. Царевич да королевич, слова народные, народу и решать.

Янгред очнулся, отстранился. Он понимал, что разговор надо кончать. Вообще непонятно, как они докатились до такого? В голове злорадно захихикали Тройняшки: «Да чего ты, смотри, все само в руки идет, не то что нам». Янгред едва не зарычал.

– Хельмо, я понимаю твое возмущение, но ты несешь… – начал он, но оборвал упрек. – Просто скажи, что ты сейчас шутишь. Скажи, и мы все забудем.

Хельмо упрямо молчал. Янгред решился его все же встряхнуть, сопротивления не встретил. Плечи были холодными, напряженными. Он разве что не дрожал.

– Ты рассуждаешь о большой политике, – пришлось снова заговорить жестче. – Действительно большой, это не дележка пирога и даже не выбор пиратского капитана. Твои бояре недоумки, раз цепляются лишь за силу. Вайго был силен, да… но и дураком не был.

– А я вот дурак, не спорю ведь, – уныло бросил Хельмо. – О чем и…

– Я не это имею… – возразил Янгред.

– Я имею! – Хельмо повысил голос. Встряхнул головой, и его будто прорвало. – Да, именно так, они не понимают! – он говорил все запальчивее. – Если бы дядя не рискнул, ничего бы не было! Если бы он не попросил помощи, мы бы не встретились! Я и остатки дружины сгинули бы, обороняя дороги. Никакого царевича. Никакого королевича.

Янгред кивнул. Что возразишь? Даже представлять такое не хотелось.

– Но сколько я ни говорю, – продолжал Хельмо, – народ слеп. Бояре тоже не хотели слушать, видел бы ты, как они усмехались в бороды. – Он вздохнул. – А ведь это они помогали дяде со дня воцарения, все решения с ним принимали, знали про все его жертвы…

Но видно, жертвы казались им недостаточными, а стареющий правитель, всю войну просидевший в столице, – ненадежным. Они боялись, что в следующий раз он не спасет ни себя, ни других. И, как ни печально, Янгред мог понять это. Взять его Тройняшек… проклятье, да они еле мечи держат! Располагают могучей армией, да, но сами в бою и командовании им будут бесполезнее мешков с песком. И это в стране, где правители испокон веков водили армии. В стране, где воинов почти столько же, сколько крестьян.

– Чего ты ждал? – тихо спросил он, поняв, что лучше проговорить это вслух. – Народ не видел царя в своих рядах, хотя, судя по Вайго, привык, что царь в пекле боя. Хинсдро просто нарушил ваши традиции и расплачивается за это. Всегда приходится платить. А вот ты их воплощаешь. – Он поймал недобрый взгляд и поспешил уверить: – Нет, нет, это не значит, что я поддерживаю бояр, но их можно понять и простить. Им тревожно.

Может, зря он пытался донести такие вещи: пусть со стороны все виделось ясным, Хельмо с его самоотверженной сыновней любовью предпочитал слепоту. Янгред даже ждал, что он разозлится сильнее, станет спорить, обзовет дикарем. Но неожиданно он улыбнулся.

– Ты призываешь меня к прощению? Ты?..

Пожалуй, это правда было удивительно. Но не настолько.

– Я, – просто ответил он и хмыкнул. – Дурное влияние. Есть тут личности…

Хельмо невесело рассмеялся, качая головой. Ну правда ведь… где ему заиметь подданных? Он слишком прям и честен, чтобы лавировать меж их желаний, страхов, интриг. Не терпит грязи, расчета. Не дай бог, убьет кого-нибудь, слишком сильно разочаровавшись.

– Ладно… что ты сделал с боярами-то? – спросил Янгред, надеясь скорее закончить непростой разговор. Хельмо опять махнул рукой.

– Прогнал и велел не помышлять о подобном. А грамоту порвать.

Без последствий? Янгред нахмурился.

– Думаешь, они так просто отступятся?

Хельмо решительно кивнул.

– Они явились без плана, так, с… замыслом и бумагой. В основном, льстили, спрашивали, верю ли я дяде и доволен ли положением, уточняли, насколько сильна поддержка моих «славных огненных друзей» и все такое…

– Сильна, – уверил Янгред.

Хельмо улыбнулся, но тут же помрачнел и продолжил:

– Я не великий интриган, ненавижу все это, но также понимаю главный их мотив. Бояре обманываются не только нашими успехами, но и тем, что я молод, думают, мной можно будет управлять. В общем. – Он встряхнулся, все же встал, глянул требовательнее и строже. – Чем скорее я прибуду в столицу, чем скорее выкажу верность дяде, тем скорее все их помыслы развеются. Они увидят, как мы едины и верны друг другу.

– Ну, возможно… – отозвался Янгред.

Хельмо уловил сомнение в его голосе и прибавил:

– Я дал понять, что ни при каких обстоятельствах не займу трон. Даже если он случайно освободится. И, надеюсь, они поняли.

Янгред все же почувствовал омерзение: ну что за… крысы. Только страна выкарабкалась из Смуты, а они снова готовы толкать ее туда почем зря. Как раз потому, наверное, что сами сидят в теплых палатах. Не знают войне цену. Поморщившись, он спросил:

– Они намекали, что убьют царя, если ты согласишься? Они ведь понимают, что ты не стал бы пачкать рук.

Хельмо все так же мрачно кивнул.

– Не прямо, но достаточно ясно. У них у всех есть дружинники и связи в страже.

Янгред лишь вздохнул. Ох, несдобровать царю, если вдруг Хельмо не прав. А тот украдкой покосился на него и вдруг лукаво, ершисто усмехнулся:

– Да, так и живем. Не коришь хоть, что отказался? Ты ведь у нас принц крови, а…

Вроде дурачился, а вроде глядел с беспокойством. Правда, что ли, боялся насмешек? Вечно он с этим «я недостаточно хорош, умен, амбициозен, а вот ты…». Янгред помотал головой, вызывающе, но добродушно ухмыляясь. Ну хватит уже. Наигрались.

– Я бастард – это раз. И два – я знаю, как тяжела корона, тем более чужая, тем более на бедовую голову. Поверь… – он помедлил, посерьезнел. – Я всегда поддержу тебя, а значит, того, кого поддержишь ты. Хинсдро, значит, Хинсдро.

«Главное, чтобы и он поддержал нас, когда вернемся». Но этого Янгред не произнес. Ему кровь из носа, как важно было найти для острарского царя кредит доверия и добродушия. Не припоминать ему, например, обман с деньгами.

– Ты поступил мужественно и верно, – после промедления подытожил он, тоже поднимаясь. – Но, возможно, стоило задержать гостей за такие речи? Это не шутки.

Хельмо устало сомкнул ресницы, ветер из приоткрытого окна растрепал его волосы. Скорее всего, он сам думал о похожем, но все-таки себе не изменил.

– Это старейшие сторонники дяди, почти друзья. Он не простит их самовольное убийство, может и не поверить, решить, что я погорячился, испугался, не так что-то понял… – Он снова посмотрел на Янгреда, пожал плечами. – Я не политик, он знает. Да я и не судья боярам, у меня нет такой власти. Буду лишь следить. Чтобы, не дай бог…

– И не обсудишь с ним это? – уточнил Янгред. Ответ был ожидаем.

– Доносительством я могу сгубить их. – Хельмо даже вздрогнул. – Дядя жесток к тем, в кого теряет веру, особенно сейчас. И я понимаю. Какие времена – такая и расплата.

Янгреда невольно передернуло.

– Это ведь не твои слова? Последние.

– Да. Его.

– Опасное воззрение, недоброе. Пусть и вполне верное для государя в беде.

Хельмо неожиданно опять слабо улыбнулся и предостерег:

– Не ляпни такое ему. Именно с этими словами он подписывал соглашение, где обещал вам землю. Он ведь скажет: «Не надо – так не надо!»

Янгред рассмеялся, но Хельмо его не поддержал. Улыбка угасла, и повисла тяжелая тишина, в которой испуганным псом прильнул к полу даже ветер. Солнце едва грело.

Они молчали долго, и неизвестно, чьи мысли были безрадостнее. Янгред вот вспоминал, как в шатре, после нападения крылатого, Хельмо бредил, метался и, даже уложенный на землю, шептал, что мертв, оба они мертвы. Он истекал кровью и ударился головой, Янгред решил даже, что застал агонию, но обошлось. Прибежали монахини, выгнали его. Он пошел было выяснять у Лисенка, что планируется на фронте, опешил, услышав: «Все или ничего», но даже вопросить: «Вы спятили?!» не успел. Хельмо, шатающийся, перевязанный, появился среди солдат и принялся отдавать распоряжения. Он по-прежнему словно бредил, его никак не удавалось поймать и разговорить, но нет, все его действия были осознанными, просто быстрыми. С Янгредом он почти не общался, только зыркал раз за разом – будто до конца не верил во встречу. В какой-то момент Янгред не выдержал, подошел сам, протянул руку и… легонько постучал его пальцем по лбу, заменяя этим всякие там девичьи поцелуи. Шепнул: «Чего ты? Я правда здесь. Справимся». И Хельмо улыбнулся.

Это должна была быть безумная, но хоть слаженная атака: силы почти уровнялись, наемники, получившие серебро, воодушевленные ставками и возмущенные подлостью людоеда, рвались в бой. Получилось иначе из-за Лусиль… Сиры. Стрелецкой дочери, которая, как оказалось, когда-то была личным стражем царевны и нравилась маленькому Хельмо. Как он глядел на нее, узнав. Как тер глаза разбитыми руками, как не решался окликнуть… но окликнул. И она, придирчиво рассматривавшая пленного дикаря, испугалась, глаза выдали все. Дальше ни о каком организованном наступлении говорить было нельзя, скорее о месиве. Бились вечер и ночь. От трупов к заре много где нельзя было пройти. Пал бедняга Илги, пал не один офицер и трое из восьмерицы, ранили Дэмцига и Дорэна. Но случилось то, на что Янгред не надеялся: лунные уступили. Правда, скорее всего, дело было не только в доблести ополчения и горожан, но и в девчонке. Она и на обмене выглядела странно – исцарапанная, с залысинами, словно бы, как и Хельмо, не совсем здоровая. Возможно, вскрывшаяся правда ее деморализовала. Судя по тому, как вяло она боролась дальше, похоже. Хельмо и Янгред оставили преследование только у границ. Освобождать последние города поручили наиболее свежим полкам, сами с большей частью армии двинулись назад. И, казалось, все хорошо, но вот поди ж ты. Из огня да в крысятник.

Янгред совсем уже приуныл, как вдруг почувствовал внимательный взгляд. Повернулся, приосанился, через силу заулыбался:

– Что? Еще есть жалобы?

Зря сказал: Хельмо смутился, явно пожалел, что открыл душу. Видно же, как хотел замолчать склоку с боярами, сохранить сор… в избе, или как тут говорят? Янгред решил уже ободрить его, сказать «Спасибо за честность», – но не успел. Хельмо прошептал:

– Они очень не вовремя. Я и так уже несколько дней места себе не нахожу, все вспоминаю одни твои слова…

– Мои? – Янгред потер подбородок не без опаски. Он много чего болтал, разного.

– Давние, – кивнул Хельмо. – Под столицей сказанные, если, конечно, в бреду они мне не пригрезились.

Янгред ждал. Он сам плохо помнил, что говорил, когда вломился в шатер и увидел Хельмо с не то прокушенным, не то пробитым боком, едва живого, возле злобного дикаря. Но вряд ли что-то, о чем мог правда пожалеть.

– У тебя нет теперь дома из-за меня. – Хельмо не сводил с него глаз. – И… ты назвал своим наш. Что ты имел в виду?

А, опять он собрался посыпать голову вулканическим пеплом… Зря. От сердца отлегло, Янгред потянулся, взъерошил себе волосы на макушке и прошел к подоконнику. Влез на него, подождал, пока Хельмо подойдет. И тогда, наклонившись, просто спросил:

– А как думаешь?

Хельмо покачал головой. Он, кажется, не думал, только расстраивался все больше.

– Не знаю, но так или иначе, должен знать. И должен как-то помочь тебе, но ты не просишь, и меня это злит! – Последнее он рявкнул, сразу спохватился, поправил сам себя: – Это не ты виноват. Просто твоя… щедрость меня убивает, и я даже не знаю, наверное, больше всего я хотел бы, чтобы ты…

Он замолчал, шумно выдохнул. Отвернулся и сказал явно не то, что собирался:

– Чтобы дядя наконец со всеми вами расплатился. Чтобы взамен своей ты получил землю в долине, ты заслуживаешь ее как никто. Чтобы…

Янгред не удержался и поддразнил его, сделав обиженный вид:

– То есть вот так? «Сослужил службу – ступай с царева двора»?! А я-то думал…

Хельмо растерялся, опять рассердился: явно не мог сейчас оценить шутку.

– Я не это имел… – он осекся, уставился в упор. – Погоди. Что?

Янгред тоже всмотрелся в него. Помедлил, вдруг усомнившись: а стоит ли озвучивать? Ладно Хельмо, но царь может оказаться иного мнения, боги знают. Тем более рано что-то загадывать, пока не решены денежные вопросы. И все же загадать хотелось, хоть немного. Поднять настроение им обоим, в свете свежих боярских интриг.

– Вообще-то, – Янгред сощурился, – я подумывал сменить сюзеренов. И… пока выбрал вас. Мне кажется, я вам не помешаю. Мне же будет скучно просто сидеть, даже среди птичек и цветочков, я так не привык.

Хельмо чуть подался вперед, вытянул шею. Казалось, ему не терпится перебить, но он ждал, опять теребя солнечный знак. Янгред продолжил мысль:

– Буду честным: вы очень отстали, вашу армию нужно реформировать. И еще честнее: скорее всего, братьям моя громкая слава не понравится, они будут опасаться, как бы кто-то по примеру твоих бояр не решил возвести на их престол меня. – Он помедлил, но решил и признаться. – Да и… не хочу я назад к ним. Не хочу в холод. Не хочу ничего, я не соврал тебе там, под Инадой. В кампании я искал ответы. И вроде нашел.

Он замолчал. Теперь стало тревожно: а если Хельмо просто не поймет всего этого? У него-то дом есть, защита этого дома для него священна. Как для него выглядит решение Янгреда, чем не бегство, как в детстве? Скажет: «Опять тебе неймется». Спросит: «Совсем родину не любишь?» И станет только хуже. Но вдруг Хельмо хлопнул в ладоши, просиял, даже ахнул. Одним прыжком, точно подброшенный, он уселся рядом и округлил глаза.

– Это замечательно! – выпалил радостно, но спохватился, принял серьезный вид. Лишь блеск во взгляде выдавал волнение. – И ты прав насчет всего! Реформы нужны, проводить некому, и нам не помешает бдительный глаз за боярами. Так что, если правда захочешь остаться, я попрошу за тебя дядю. – Он помедлил и все же пробормотал: – Не верится… я рад, Янгред… Я и не надеялся… – Он осекся: увидел, как Янгред приложил к груди ладонь. Испугался: – Ты что? Поплохело?

Янгред не знал, что ответить. Просто то ли от сказанного, то ли от услышанного в ответ незнакомо екнуло сердце. Едва придя в Острару и впервые подняв голову к здешнему солнцу, он ведь подумал об этом – о доме, который мог бы обрести. И позже думал не раз. Неужели правда это то самое место, то самое время? Неужели поэтому он так яростно тут сражался? Птички, цветочки, бесы их раздери… и люди, такие, как Хельмо.

– Считай, выражаю признательность, – нашелся Янгред. – Сердечную, как говорится.

– Да не надо. – Хельмо улыбнулся, спрыгнул на пол. К счастью, он ничего не понял, а Янгред вряд ли смог бы объяснить. – Это же самое малое, чем я могу… – он запнулся, засуетился. – Только у нас тут диковато, и не уверен, что тебя устроит жалованье, а уж то, что я не дам тебе насадить совсем свои порядки и придется меня слушаться…

Янгред слушал молча. Да. Пока он точно не хочет больше никуда идти. Не дальше города, где поклонится царю и заберет последнее, что причитается по договору. А братья… братья найдут кого-нибудь еще, на чьем загривке смогут ездить. Или поумнеют. Не такие они и плохие, с ними можно и ладить. Просто на расстоянии.

– Пожалуй… – Он оглядел городские крыши и подмигнул Хельмо, – я приживусь.

Негреющее солнце светило слишком ярко, чтобы хоть немного в этом сомневаться.

2. Плохие друзья

Стрельцы, столько защищавшие Ас-Ковант от внешнего врага, сегодня боролись с врагом внутренним, не менее огромным: встав цепью у главных ворот, отгоняли галдящий люд. Горожане с ночи пытались прорваться за стены, столпиться подле них, окружить въездную дорогу. Многие тащили цветы и ягоды, и свежий хлеб, и пестрые ленты, и колокольчики – кто что считал достойным. Каждый старался пролезть вперед или хоть чуточку ближе, лишь бы раньше увидеть защитников Острары, вернувшихся с уже почти безоговорочной победой. Воодушевленный народ не тревожила оговорка «почти»: последние отряды Самозванки, она сама и ее супруг затворились в приграничной Ольяне. Вероятно, зализывали раны, не в силах двигаться дальше. Хинсдро уже решил через какое-то время отправить в обход Хельмо посла с приказом снять осаду. Пусть Самозванка и королевич убираются, не станут они напрашиваться снова. Как ни выгодно пленить подобных пташек, это же… дети. Пусть лучше вшивый мерзавец Сивиллус оценит жест доброй воли от почти павшего, но в конце концов победившего противника. Оценит, утрется и впредь думает дважды. Жаль, это – представлять перекошенную рожу Луноликого – в последние дни осталось чуть ли не единственным, что возвращало Хинсдро тень веселости.

Он должен был торжествовать: столица, страна, трон спасены. Должны были улетучиться малейшие тревоги: народ более не приходит толпами к терему, не жалобится, исчез замаячивший было риск голода. Башни починили. Покладисты, даже слишком, стали бояре. Все уладилось лучше, чем Хинсдро мог мечтать. «И слава! Слава царю!» – так завершили очередную главу хроники, где скрупулезно велось описание тяжелых дней Смуты.

Слава царю Хинсдро! Разве нет?

Земля дрожала; даже стоя на наспех сколоченном помосте, Хинсдро это чувствовал. Чувствовал и Тсино: скакал рядом, тянулся вперед.

– Едут… – прошептал он, привставая на носки, точно надеясь заглянуть за стены. Завопил уже в голос: – Еду-ут!

Толпа откликнулась: в едином порыве, с оханьем и шепотками нахлынула на ворота. Снова стрельцы удержали ее, предостерегающе завопили, шустро побежали и рассыпались, оцепив весь въезд и расчистив путь. Тсино, ненадолго отвлекшись от попыток посильнее вытянуть шею, взволнованно ухватил Хинсдро за руку, заглянул в лицо.

– Ты расскажешь ведь Хельмо? Что на Царской башне я из пушки стрелял!

Хинсдро нервно, принужденно рассмеялся:

– Раз я даже не надрал тебе уши, что ж, почему не рассказать?

– А как я Самозванку…

– Тсино! – тут Хинсдро голос повысил. – Врать нехорошо, я тебе уже говорил, хватит. Хельмо вот свои подвиги не приукрашивает…

О да, это чужой грех. Народный. Глухая досада всколыхнулась с новой силой.

– Я не… – начал обиженно сын, но махнул рукой. – У-у-у, сам расскажу.

Надулся еще, надо же. Постыдился бы. Тсино и так, как его ни вразумляли, дорвался до того, чего хотел. Наловчился сбегать и из терема, и от лекарей, с которыми работал: менялся одеждой с детьми стрельцов, дурачил стражу и мчал на башни. Дозорные успели полюбить ловкого мальчика и ужаснулись, когда однажды его увел царев конвой. Состоялось разоблачение прямо во время битвы за столицу. Да еще ерунда эта, которую сын сочинил: якобы в один из вечеров они со Злато-Птицей чуть не поймали Самозванку! Совсем от рук отбился… а как ревел белугой, не сумев сбежать в армию к «братцу»! Обижен теперь… Хинсдро вздохнул и сжал плечо сына: будет так вертеться – точно свалится. А земля уже дрожала так, что сомнений не осталось: идут.

Войска приближались без барабанов, без любой другой музыки. Были только бодрый грохот, лязг брони, нестройные песни. Слух сразу резануло: к солнечным словам примешивались чужеродные – рычащие, отвратительно хлесткие. Целыми фразами вплетались в привычные куплеты так ловко, будто были там всегда. Несомненно: Хельмо не мешал своим брататься с дикарями. Неизвестно, какие еще ухватки приобрели солдаты.

Ворота раскрылись, медленно и торжественно. Стрельцы бросились в стороны, с новой силой начали теснить народ, чтобы никто – совсем в исступленном восторге – не сиганул под копыта. Но пока можно было не опасаться: люди притихли. Взгляды, все как один, устремились вперед, туда, где колыхались красные и серые знамена. Сияли доспехи. Стройно вышагивали лошади – в первых рядах сплошь белые, ладные, огнегривые. Завизжали в толпе дети, да и не только. Хинсдро усмехнулся: а ведь зрелищно обставлено. Кони чужеземцев выглядели впечатляюще, удивительно подходили к золотым солнцам на флагах.

– Хельмо! – вдруг выдохнул Тсино. – Вон, вон!

Поначалу, когда люди и лошади появились, казалось, их никто не возглавляет. Но стоило первой шестерке всадников ступить в ворота, как двое, что были в самой середине и единственные не держали знамен, выехали вперед. Шепот прокатился по толпе.

Осознание кольнуло сердце: племянник потерял инрога. Во всяком случае, он красовался на снежном огнегривом создании с богатой посеребренной сбруей. Не сказать, что Хельмо выглядел хорошо: бледный, осунувшийся, очень худой. Говорили, он получил серьезные раны и не отдыхал достаточно, чтобы их залечить, – подобная опрометчивость на нем сказалась. Но, скорее всего, один Хинсдро, повидавший немало воевод, заметил это; остальные видели лишь, с какой гордостью и изяществом Хельмо держится в седле, как развеваются его волосы, как он улыбается. И правда повзрослел, возмужал. Шрам на лице его только облагораживал. Да, вполне себе герой, не поспоришь.

Хельмо выехал вперед не один, и, силясь совладать с волнением, Хинсдро отвлекся на его спутника. Он ожидал узнать кого-то из восьмерицы, да даже ушлого плюгавого кочевника, которого племянник по каким-то причинам привечал. Нет. Человека подле Хельмо Хинсдро не знал. Он вообще очень давно не видел никого… похожего.

Это был хорошо сложенный молодой язычник – белокожий, рыжий, с тяжелыми волнами распущенных волос. Броня его сияла золотой инкрустацией, поверх накинут был черный плащ, удерживаемый скрещенными поперек груди цепями, тоже желтого металла. В выправке виделось что-то от… Вайго? Впрочем, тень его померещилась Хинсдро во всем – в том, как юноша обернулся, обласкав взглядом коротковолосую девушку-воеводу из первой шестерки; как приподнял руку, приветствуя народ; как заулыбался Хельмо. Хинсдро охнул, потер лоб. Наваждение пропало, и пришло здравое объяснение: вероятно, это и есть тот знаменитый полководец, а о нем ходили слухи, будто он… как там… ублюдок? выродок? бастард!.. самого Эндре. Оно и видно. В дрожь бросает.

Они двинулись вперед слаженным шагом. Ряды конников втекали следом в ворота. Хинсдро бездумно считал их и ждал, пока Хельмо достигнет помоста. Условлено было, что там он остановит шествие, а после того как царь приветствует его лично, армия продолжит ход по городу. Когда настанет время ее расселять, высший состав отбудет на Царев двор. Хинсдро обеспокоенно подумал, что племянник может опьянеть от внимания и забыть весь церемониал, но Хельмо не забыл. Перед помостом он окликнул спутника. Оба остановились. Хельмо снял с луки седла рог и протрубил призыв: «Все внимание!»

Ряды начали замирать. Звук рога покатился назад: младшие командующие подхватывали его. В этой по-своему мелодичной, низкой волне гула утонули крики, шептания, вздохи толпы, а когда рог стих, настала пронзительная, почти трепетная тишина. Теперь слышен был даже свист ветра, не говоря уже об отдельных чихах, жужжании мух и собачьем скулеже.

– Папа, папа, пошли!..

Тсино вовсю дергал его за рукав, сам едва не скулил. И опять Хинсдро ощутил раздражение: тринадцать скоро, а ведет себя не лучше пятилетнего! Пришлось выдохнуть: нет… нельзя кричать. Хинсдро удержал сына рядом и мягко, просительно прошептал:

– Погоди немного. Дай же им хоть остановиться. Сейчас пойдем.

Хельмо начал было спешиваться, но при первом же движении судорога пробежала по лицу, а пальцы, сжимавшие поводья, дрогнули. Раны напомнили о себе. Это заметил и спутник: соскочил с лошади – и вот уже спокойно, уподобляясь слуге, протягивает руку, окованную металлом. Хельмо принял помощь, оперся, спешился, выпрямился как ни в чем не бывало – будто не выказал прилюдно слабость. Что… неужели настолько больно, что не мог сам слезть? Или в другом дело? Хотел так, хотел подчеркнуть: «Вон как я за вас настрадался»? И ведь толпа его жалела, судя по дружескому шепоту, по умиленным возгласам. Молодой священник подскочил, поднес золоченую чарку ключевой воды, которую Хельмо с поклоном выпил. Юноша отступил в толпу. Новая улыбка озарила лицо Хельмо, переведшего дух. Он отпустил спутника, оглядел всех, открыл рот, сделал было шаг в сторону помоста…

Это произошло в то же мгновение. Подобно звуку рога, разнесшему приказ остановиться и замолчать, это напоминало волну. Во всяком случае, с помоста Хинсдро почудилась именно волна, покатившаяся складно, стройно, без промедлений…

Не могло быть для него шторма страшнее.

Народ склонял перед Хельмо головы, пряча взоры, опускался на колени. Людей словно мягко подталкивало что-то невидимое – в самой тишине, в ясном небе, в разлитом всюду свете. Хельмо тоже оцепенел, а Хинсдро увидел: волне поддались и стрельцы. Они опустились не так низко, но каждый припал на колено, опершись на бердыш. А последним медленно, с достоинством склонился вдруг и рыжий дикарь, а на губах его заиграла отталкивающая, гордая бесовская улыбка. И это не было худшим.

«Спаситель… Освободитель… Царевич…» – повторяли люди на разные лады, и Хинсдро прекрасно понимал, к кому обращены слова. Все, включая последнее.

– Идем! – снова потащил его Тсино.

Больше Хинсдро не противился. Его словно оглушили, застучало в ушах, а по краям взора расползлась на миг вязкая темень. Но все прошло: он понял вдруг, что Злато-Птица по-прежнему сидит на перильцах помоста, чистит перья. Не летит к Хельмо, вовсе и не замечая его. Кинув на нее благодарный взгляд, Хинсдро последовал за Тсино.

Народ не двинулся, когда они спустились. Разум спросил: может, люди поклонились все-таки ему, царю, просто заранее? Но у Хинсдро никогда не получалось себе лгать; он понимал: волна пошла, когда легкая нога Хельмо сделала первый шаг. И едва ли в тот миг разряженная масса вообще помнила, что у нее есть правитель. Зубы свело. Но пришлось улыбнуться.

Хинсдро и Тсино подошли. Хельмо глянул на них испуганно, его впалые щеки загорелись. Он опять шагнул вперед, прижал ладони к груди, попытался что-то сказать…

– Ты вернулся! – выпалил Тсино и рванул ближе.

Беря с собой сына, Хинсдро и опасался, что тот позволит себе какую-нибудь ребячью выходку: завопит с помоста, или побежит со всех ног, или – потеряв остатки воспитания – бросится «братцу» на шею. Тсино сделал хуже. Намного. Вдруг замерев, точно столкнувшись с чем-то, он глянул на Хельмо иначе. Робко. Снизу вверх. Выдохнул:

– Ты нас спас. Спасибо тебе.

И опустился на колени вслед за всеми.

Стало еще тише, ветер обдал нежным насмешливым холодом. В этой тишине, слыша изредка чьи-то покашливания и всхлипы, Хинсдро понял наконец, что только они и остались стоять – лицом к лицу. Он и Хельмо. Царь и воевода. Царь и…

Племянник таращился, точно проглотив язык, глупо моргал. На него хотелось закричать, но еще больше хотелось закричать на Тсино: «Ты с ума сошел? Кем ты нас выставляешь? Кто мы ему, но главное, кто он нам?» Поздно. Сын уже склонился, что теперь, демонстративно поднимать его за шиворот? Что подумает народ? Кого засмеет?

– Дядя… – шепнул Хельмо, краснея сильнее. Хорошо притворялся смущенным.

– Спасибо тебе, – овладевая собой, принимая иное решение, повторил Хинсдро за сыном. – Ты спас нас. Хотя я не верил. И я… я даже не знаю, чем тебе за это отплатить.

И пусть все увидят величие своего царя. Пусть запомнят его, а не пустую помпу, с которой вступил в город сиротка со своим странным рыжим дружком. Хинсдро тепло улыбнулся племяннику, стиснул зубы и последним преклонил колени. Голова закружилась.

– Нет, вставайте, вставайте, вы что?.. – А ведь жалко прозвучало, вот дурень!

Пробрала дрожь, когда Хельмо, склонившись, поцеловал в лоб и поднял на ноги сначала Тсино, потом его. Встретившись взглядом с внимательными, полными ожидания и нежности глазами, Хинсдро заставил себя улыбнуться снова, не вырвал рук из изувеченных, покрытых шрамами ладоней. А когда Хельмо, прошептав: «Здравствуй, дядя», сам покорно наклонил голову, он вернул благословляющий поцелуй и громко, отчетливо произнес:

– Добро пожаловать домой, мой свет. Скоро мы отметим твое возвращение и устроим пир в честь твоих обретенных друзей. Пока же продолжи путь, покажись людям.

Удалось спрятать все, что грызло и царапало. Сияя, Хельмо особенно крепко стиснул Хинсдро пальцы, прежде чем отступить, коротко поцеловал их – ну что за подхалимство! – и вернулся к лошади. Взлетел на нее, напрочь забыв о ранах. Еще более гордо, уверенно, радостно выпрямился и помахал толпе, а толпа завопила бессмысленное, бурное «А-а-а!». Но Хинсдро ясно услышал в этом: «Слава царю! Слава Хельмо!» Слава. О да.

Народ уже вставал, расправил плечи и рыжий язычник. Но еще пока он стоял коленопреклоненный, Хинсдро видел: темные глаза неотрывны от него и Хельмо, не выражают того, что должны. Никакого почтения, другое, и это другое – звериное – не исчезло, когда царь и племянник рассыпались в нежностях. Так волк мог бы охранять овечку. От всех на свете, даже от старого породистого пса.

– Вы главнокомандующий Свергенхайма? – спросил его Хинсдро. Беседы было не избежать, и стоило хоть начать самому. – Как ваше имя?

– Да. Янгред, – отозвался незнакомец с рычащим акцентом и дернул заросшим подбородком – сухо, скорее кивая, чем кланяясь. Уязвленный, но не удивленный, Хинсдро кивнул, пробормотал «Очень приятно» и все-таки пообещал:

– За ваше мужество и… заботу я отблагодарю и вас тоже. Любыми дарами.

Надменное лицо с тяжелыми веками и полными губами хранило невозмутимость, солнце ослепительно блестело на наплечниках и цепях. А волосы правда были огнем.

– Вы знаете, за каким даром я пришел. – Перчатка прошлась по прядям у виска, отбрасывая их назад. Каждый палец венчался когтем. – Более ни в чем мы не нуждаемся, разве что в крыше над головой и в скромной пище.

Учтиво улыбаясь, Хинсдро прищурился. Внутри он кипел. Бастард? Принц? Да хоть король, он не вправе держать себя подобным образом со старшими и въезжать в чужой город с видом едва ли не хозяина! Всему. И всем. Тут так не принято, такое никому не дозволено. И Хинсдро невинно, даже не зная, чем пытается уколоть, каким домыслом, уточнил:

– Неужели? И вам или вашим людям не приглянулось в пути ничего больше?

Пару мгновений они смотрели друг на друга – не сражаясь, но оценивая. Хинсдро показалось, он все же задел этого человека, во всяком случае, поймал на чем-то… нечестном. Хорошо бы. Но дикарь не дал увериться в правоте: расплылся вдруг в непринужденной ухмылочке, даже хохотнул мелодично и раскатисто, разом превратившись из особы королевской крови в простака-солдафона, у которого все шутки про свиней и штаны.

– По чести сказать, мне приглянулись все ваши земли! – заявил он. – Но я умею вовремя останавливаться. – На губах все играла улыбка, а вот глаза оставались холодными, словно предостерегали. – Чего бы это ни касалось, поверьте.

Разбойничье обаяние и отличная выдержка, опасное чутье и острый язык. Такого не заткнешь за пояс, по крайней мере, сразу. И что он мог найти в таком наивном увальне, как Хельмо? Спелись же, судя по всему, есть что-то, кроме голого расчета. Ладно… мудрее понаблюдать. И Хинсдро сдержал себя, уступил и поощрительно кивнул:

– Славное качество. Благодарю еще раз. Вы получите все заслуженное скоро.

«Очень скоро», – отдалось в рассудке, и на пару секунд народ вокруг потемнел, потемнело и небо. Дикарь опять кивнул. Хельмо окликнул его, и он пошел прочь, более не оглядываясь. Хинсдро хмыкнул и потрепал подскочившего Тсино по волосам.

– Какие у нас с тобой важные гости… правда?

– Да, папа! – не понял желчи сын и мгновенно перешел на свое: – Илги жалко… убили его, представляешь? Зато новый конь красивый! Как думаешь, он сахар ест?

Снова протрубил рог. Командующий язычников все же кинул взгляд через плечо и тронул лошадь одновременно с Хельмо. Хинсдро проводил их глазами.

– Представляю. Да. Новый… Нас ждет много нового, кажется.

Да, есть гости похуже кочевников. Этот вон гордый, губа не дура, а какие замашки… А некоторые вещи не снились и простаку Вайго. Например, от ушей этого принца, конечно, не ускользнула ни одна сказанная во время церемониального приветствия фраза. Так и должно было быть, но… не увидели ли что-нибудь лишнее его ледяные глаза?

Войско удалялось, сын что-то тараторил, а мысли Хинсдро неуклонно тяжелели. Именно сегодня, в светлый день возвращения героя, их опять заполонила какая-то мутная, липкая черная дрянь. Первые сгустки подкрадывались и ранее: когда победил Хельмо, когда славили Хельмо, когда ваяли его статую и служили в храмах за его – не государя – здравие. Но тогда Хинсдро боролся. Заслуженно, твердил он себе. Все заслуженно. И делают это, просто зная: он, царь, горд своим защитником. Своим родным человеком.

Теперь же стало горько, дурно. Почему-то казалось: и так-то шаткий мир пошатнулся сильнее. А ведь сгинула угроза, последняя тень прежней династии оказалась всего-то стрелецкой дочерью. Неужели не бывает пусто свято место? Страшно подумать, но было у Хельмо и Лусиль общее: светлые глаза, стать, удаль. И кое-что страшнее: оба привели иноземцев. Первая – с войной. Второй – с миром. «Козел в огороде», глупый безобидный… Да ну? Иноземцы Лусиль ушли ни с чем, эти же смогли отнять… нет, не отнять, получить в дар!.. плодородный кусок земли. Так от кого в итоге сильнее пострадает страна? Не будет ли жадным Трем Королям мало подачки? У них тысячи подданных, голодных и гордых, готовых побороться за лучшую участь. А какая у королей карающая длань… рыжая… наглая… и ведь едва ли принц Янгред такой один. Как… как они с Хельмо глядят друг на друга, знает Хинсдро эти взгляды. Если племянник о чем-то попросит и что-то новое пообещает, дикари ведь вылезут из кожи вон, и будет измена. Возможно ли?..

– Отыщу, – процедил он сквозь зубы, не сразу поняв, что его слышат.

– А? – Тсино глянул с удивлением.

– Отыщу для гостей лучшие комнаты, – произнес Хинсдро громче и улыбнулся.

– Ух, а мне так не терпится рассказать про свою драку с Самозванкой! – заладил сын.

Хинсдро посмотрел на него огорченно. Ну как так? Не замечал ведь за враньем, если не считать хитрости с обороной столицы. Хотя нет, замечал! Например, когда услать хотел…

– Тсино, – все же воззвал к нему Хинсдро и глянул строже. – Слушай, свет мой, ты, что ли, правда… вот настолько храбр? Чтобы сразиться с ней лицом к лицу, даже если…

Даже если это хоть как-то возможно, хотя Вайра – девушка, с которой сын подружился на башнях и которую однажды правда оглушил и ранил вражеский лазутчик – ни о какой Самозванке не говорила. Вообще ничего почти не помнила о том дне.

– Я и сам не знал этого, – просто ответил Тсино. Даже обижаться не стал. – Многого о себе не знаешь, пока война не начнется.

«И не кончится», – шепнуло призрачное, темное эхо в голове и засмеялось, но… Хинсдро решил сдаться. Просто кивнул, погладил сына по волосам. Был он храбр, еще как. Пошел, видно, даже не в свою мать, а в чужую. В мать Хельмо. В глупую, глупую Элию.

– Но Хельмо точно храбрее! – не унимался Тсино, и снова Хинсдро промолчал. Вспомнил кое-что, особенно когда взгляд сам, помимо воли, устремился к дворцовому терему и обрамляющему его правое крыло неухоженному Царскому саду.

Что в бою, что на пирах она была чудо как хороша. От женихов, как расцвела, отбою не было, но, как и многие в ее кругу, мечтала она о царе. Может, по праву. Не девка. Искра. Голос зычнее всех пел песни, а когда ее совсем заносило и она лихо прыгала на стол плясать, остроносые сапоги – красные, большинство воевод предпочитали этот цвет – превращались в два язычка пламени. Любила она пляски не меньше, чем палашом сносить головы. Многим она была чудна, ну, кроме одного: бузила на пирах даже больше мужчин, царя могла перепить. Вот и в тот дурной вечер налакалась так, что едва передвигала ноги. Ее вырвало прямо на сапоги Хинсдро, выволокшего непутевую в сад, проветриться. Просто не хотелось, чтобы она опозорила его, этим он старался все объяснить. Родная кровь, одно семейство…

– Дурная голова, – прошипел он. Куда хуже испорченных сапог была боль в ноге: сестрица на нем висла. – Ты же только родила, куда такое? Еще в поход завтра…

Не дай бог, муженек сейчас еще придет, начнет шуметь, мол, «Дай нам перед смертью надышаться, изверг!». Хорошо хоть, пока его нет. Элия наконец разжала руку, отпрянула и повалилась – лицом прямо в заросли лекарственной ромашки. Хинсдро не стал ее поднимать, только присел рядом и положил руку на горячую спину. Он делал так в детстве, когда она плакала. Она сразу успокаивалась.

– Хи-и-инсдрик, – протянула она. Вечно поганила его имя, лепила туда ласковый, а на деле презрительный суффикс. – Я тебя люблю. Нет, правда. Не бросай…

Вылезать из пахучего куста она не собиралась. Хинсдро отвернулся и посмотрел в темноту, на другие заросли. Синели колокольчики или фиалки, целая поляна. Все в этом саду походило на сорняки, плевать. А впрочем… он сощурился. Васильки, ну конечно, васильки.

– Как… – безнадежно обронил он, лишь бы отвлечься. – Куда денусь?

– Знаешь, я ведь сначала думала, – она пошевелилась, дернула сапогом, – это потому, что у тебя своей жизни нет.

Хинсдро усмехнулся, но промолчал: с пьяными никогда не спорил. А с пьяной сестрицей спорить – себе дороже. Она шмыгнула носом:

– Но нет. Ты просто… душевный, а я вот лупила тебя в детстве, дура. Помнишь?

И не в детстве. В последний раз вот проткнула ему ногу палашом, когда он не хотел выдавать ее за колкого, резкого Ксильро – брат с сестрой росли без отца, и как старший все решения принимал Хинсдро. Уступил он, не страшась расправы, а скорее подумав: раз так поступила бестия, значит, вправду влюбилась. Поняла, что не светит ей царь, даже гнева его не побоялась: не выносил Вайго, когда свои на своих нападают, мог наказать. И все же слова не растрогали Хинсдро, а насторожили. С чего вдруг «дура», сроду Элия не каялась. Она завозилась – густые копны черных волос двигались по траве на манер большого паука, в них позвякивали золоченые колокольцы – а потом вдруг проскулила:

– Прости меня, а? За все.

Он скривил невольно губы. Как у нее просто все. А подозрение не ослабевало: да что за разговор? Вряд ли просто мед и водка развязали язык.

– Бог простит, – осторожно сказал Хинсдро, но руку не убрал. Сестра вздохнула.

– Хинсдрик… – прозвучало совсем сипло.

– Ну что еще? – В сердце крепло дурное предчувствие.

Элия приподнялась, посмотрела на него. Глаза – серые, в отца, пытливые, но детские, – блестели слезами. С губ смазалась краска, пополз с щек и румянец. Да… не удивительно, что царь все реже в ее сторону смотрит. Есть ему, на кого посмотреть.

– Тошно мне, – призналась тихо, почти трезвым голосом.

– Не удивительно – столько вылакать! – осадил он, но и сам понял: неискренне сердится, может, и лицо что-то выдает. Точно выдало, когда слух уловил:

– Не оттого.

Проскулив это, сестра подползла ближе и вдруг положила ему на колени голову. Хмельным духом от нее тянуло так, что у Хинсдро у самого глаза чуть не заслезились.

– Слушай… – Язык ее уже не заплетался. – Знаешь же, куда Вайго нас ведет. На Инаду ту самую, к пиратам да чудовищам…

– Знаю, – досадливо подтвердил он. – И?..

Из-за этого ведь полаялся в очередной раз с Грайно. Хотя перспективы тот рисовал хорошие, царя прельстившие легко, Хинсдро был в ужасе. Сколько потратить придется… а сколько полягут. Но, ожидаемо, его не послушали, Грайно ухитрился сманить даже его думных союзников, своих обычных врагов. Торговлей. Словами про верфи и флот, который сможет обезопасить юг. Слишком соблазнительно. Денег пришлось дать, добро – тоже.

– Боюсь я, – отчетливо сказала сестрица, и Хинсдро прошиб пот. Она? Боится?!

– Чего? – бездумно спросил он, и она залилась слезами сильнее.

– Не знаю… не знаю… но что, если мы не вернемся?

Сестрица схватила его за руку – ладонь была взмокшая, тоже горячая. А он не знал, что думать, что отвечать. С детства сестра мало чего боялась, поход выдержала не один. Неужто мать в ней проснулась, вот так вдруг? Когда только родила, не было подобного, совершенно неинтересен ей был гукающий младенец, Ксильро и тот был к сыну ласковее. А теперь? Впрочем… можно понять ведь. Третий год идет Хельмо. Яснее он глядит, говорить пытается, вовсю изучает то, что попадается под руку. Страшнее такого бросать, уже не кусок мяса, а человек, да еще и несмышленый.

– Наш… – Элия сглотнула и повторила горькую мысль Хинсдро: – Хельмо… останется сироткой.

И она ткнулась ему в колени, заревела пуще. Как бы ее снова не вывернуло, кафтан попортит… но Хинсдро не двигался, сидел, глядя в переплетения черных веток. Проклятый Грайно. Глупый Вайго. Поганые все эти красные петухи.

– Не останется, – сказал наконец он и положил руку сестре на макушку. Не то чтобы верил себе, но продолжил: – Чушь, никто тебя не убьет. Жаль, конечно, что долг для тебя первее всего и ты даже не думаешь с нами остаться…

– А царя бросить? – Элия опять на него глянула сквозь слезы, но теперь колюче, сердито. – Не могу так… сам знаешь.

Может, и знает: такая она, царева любовь и любовь к царю. Любит Вайго Элию и Ксильро, зовет своими соколами. Так же он зовет одного лишь человека, это честь. Хинсдро вздохнул. Они помолчали, а потом сестра села и прижалась к нему, снова ухватив за руку.

– Хинсдро… – Она назвала его по имени нормально, мягко. – Хинсдро, слушай, если нас убьют, ты его не оставляй. Пожалуйста. Царь позаботится, Грайно тоже, но ты пойми: я не о том, чтоб просто в люди вышел. – Заикаться она все же начала. – Я про… про… ты же меня когда-то любил, хоть немного, я про это, я…

– И люблю, – глухо сказал он, понимая: не может иначе. Элия опять зашмыгала носом. Что тут ответишь? Надо утешить, завтра в поход. – Хорошо. Конечно. Если что-то случится, я выращу. И не оставлю. Все равно у меня самого… – он криво усмехнулся, – как ты заметила, действительно нет жизни. Я-то с кем попало не…

Сестра стукнула его по спине, довольно сильно, и он отмахнулся. В конце концов, к чему бранить Ксильро? Да, не ладили в детстве, да, Ксильро одного поля ягода с Грайно и царем, но не поспорить ведь: любит сестру. И сына любит, с рук все не спускает…

– Спасибо, – тихо сказала Элия, и они вскоре вернулись на пир. А уже через несколько месяцев Хинсдро пришли вести о ее смерти, и Хельмо правда пришлось забрать.

Оказалось совсем несложно его полюбить. Проще, чем Хинсдро думал, ведь тогда казалось, что от сестрицы сыну достались только серые глазищи, а от Ксильро – буйные светлые кудри и тонкий овал лица. Живость и интерес к военному делу тоже достались, но в остальном… В остальном это было иное существо – ласковое и чистое, удивительно честное. Проблемы бывали, только когда при нем кого-то обижали или когда ему взбредала в голову излишне смелая идея. Он не дерзил. Не заводил плохих друзей. Тянулся к знаниям. В ранние годы Хинсдро порой казалось, будто это… нет, конечно, нет, но будто это его сын – чуть лучше, храбрее, в другую сторону глядящий, – но его. От одиночества и тоски он крепко хватался за эту ложь. А потом о дружеском должке вспомнил Грайно и пришел, чтобы снова все испортить. Будь. Он. Проклят.

– Отец, а я помочь могу? Могу? – Тсино выдернул Хинсдро из воспоминаний, удивленно зыркнул на его сжавшиеся кулаки. – Что? Обидел я тебя чем, надоел?

– Нет, нет… – пробормотал он. Дышалось плохо, по спине тек пот. Они уже вошли в просторные сени терема, вокруг сновала челядь: додраивала окна и полы, таскала лавки, перекликалась. Тсино явно заражала эта суета. – Что ты хочешь сделать?

– Что угодно! – опрометчиво заявил Тсино, и Хинсдро не отказал себе в удовольствии.

– Тогда на кухню иди. Зайцев потрошить, скажи, что я разрешаю. Любишь ратный бой – люби и такое. Хельмо твой вон зайчатину обожает, если я ничего не забыл.

К его удивлению, Тсино нисколько не почурался грязной работы, радостно подпрыгнул и, на бегу кинув в руки дядьке свой нарядный кафтан, умчался за ближайшей кухаркой, как раз тащившей большую корзину репы. Неужели правда на все готов был? На все ради ненаглядного «братца»?

Пусть так. Только бы готов на все был он один.

Снедаемый совсем уже мрачными мыслями, Хинсдро отдал еще пару распоряжений к празднику, выбранил полового за непонятное грязно-черное пятно в углу и надолго затворился в своих покоях. В зеркале он на минуту увидел кого-то другого, но не придал этому значения.

3. Тот, кто придет с мечом

С высоким криком из Охотничьей башни вылетел сокол, росчерком прорезал небо, описал широкий круг. Позднее время выбрал для охоты – так подумал Хельмо, провожая птицу взглядом. Против закатного солнца она быстро превратилась в угольный силуэт и так же быстро сгинула из мыслей.

Янгред был там, где Хельмо и думал: развалился на крыше, блаженно, по-кошачьи щурясь. Он часто выбирался сюда, в комнатах ему не сиделось. Хельмо пошел навстречу. По черепице он шагал осторожно, опасливо. Мальчишкой он и сам неравнодушен был к высоте, но в день пожара в дворцовом тереме – когда Вайго швырнул с третьего этажа дружинника, когда тот упал поломанной куклой – стал относиться к ней иначе. Страшна высота. Чем выше поднимаешься, тем хрупче становишься. Но здесь, именно здесь, все же было хорошо.

Родительский терем Хельмо занял в четырнадцать: дядя сократил законный срок наследования на год. Терем не примыкал к дворцовому, но стоял на одной с ним территории – Царевом дворе. Здесь жило большинство думных бояр, послов и воевод, а сразу за высокой оградой – стрельцы. Хельмо не жаловал свой запущенный дом. Единственное, что примирило его с наследством, – настойчивость дяди. «Уже мужаешь. А ну как женишься? Куда жену приведешь? Давай, обживайся заранее. Что за дом без человека? И что за человек без дома?» Он не хотел переезжать и, даже переехав, не обустроился. Из родительской дворни никого не осталось, новой он не взял. Хельмо просто не бывал тут, старался чаще ездить по делам, да и благо, при дворе порой устраивались пиры, охоты. Всякий раз, возвращаясь на считанные часы, Хельмо встречал укоряющий взор темных окон. Дом вздыхал, стоило шагнуть на крыльцо. Тосковал. Обижался. «За что меня не любишь, хозяин?» Дядя был прав: что за дом без человека?

Теперь все ощущалось иным. Хельмо наконец-то рад был вернуться: больно изнурил его поход. К тому же он смог предложить кров Янгреду, Инельхалль и Хайрангу, взял зверей. Было непонятно, кто и насколько задержится, получится ли задуманное, но, так или иначе, вместе жилось здорово. За день удалось вымести сор, вымыть окна и вернуть в терем подобие уюта, в первый же вечер закатить пирушку для своих. Не все шло гладко, Хайранг с Янгредом, например, так, видно, до конца и не помирились… но это терпимо. Победа сблизила офицеров, всех. Даже надменные прежде Дорэн с Дэмцигом стали относиться к Хельмо как-то иначе: то ли возгордились победой и обрадовались двойной – двойной ведь! – оплате, то ли правда зауважали. Они оказались куда симпатичнее вблизи, столица им понравилась, Дорэн даже в кого-то влюбился. А вот Янгред… у Янгреда кое-что явно не ладилось.

– А я думаю, где тебя носит. – Он повернулся еще до того, как Хельмо поравнялся с ним, и глянул с тревогой. Делая вид, что не замечает этого, Хельмо сел рядом, поставил в ногах глиняный кувшин, затем – деревянные чаши и поудобнее устроился.

– Я не просто так. Кое-что принес! – Выдернув пробку, Хельмо разлил прозрачный золотистый напиток. Там заискрилось солнце. Янгред заинтересовался, сел прямее. – Это медовуха. Наконец завезли на наш рынок. Значит, город совсем ожил.

Янгред взял ближнюю чашу и принюхался.

– Занятно. Вы что, во все добавляете мед? Так жизнь слаще?

Хельмо усмехнулся.

– Я слышу зависть человека, у которого дома нет пчел!

– Ничего, будут, – уверил Янгред и коснулся его кубка своим. – Ну… за тебя?

– За тебя, – повторил Хельмо и сделал глоток. Оба замолчали, глядя на алеющее небо.

Огненные стояли в Ас-Кованте шестой день. Их тепло встретили: бедные и богатые сразу открыли двери для ночлега. Никому не пришлось разбивать лагерь под стенами; в конце концов оказалось, что желающих приютить героев больше, чем самих героев: у местных ратников ведь были свои жилища, куда они тоже звали боевых товарищей. Особенно, конечно, многим горожанам хотелось заполучить в гости загадочных эриго, но почти весь женский легион поселился с алыми монахинями при монастырях и Шести Братьях.

Дядя отдал флигель терема командованию Свергенхайма: там жили Дорэн, Дэмциг, Лафанцер и еще с дюжину офицеров пониже. А вот Янгред отказался еще до того, как его позвал Хельмо; Хайранг тоже. Оба оправдались тем, что не привыкли к «царской роскоши» и устали от обилия народа вокруг. Хельмо не сомневался: не всем этот отказ понравился, а отговорка про «роскошь» вряд ли убедила, учитывая знатное происхождение обоих. Это его обеспокоило уже тогда. И, что скрывать, задело.

Дядя был очень приветлив с гостями, в первый же день устроил в их честь пир, Янгреда и Хельмо посадил близ себя. В городе все налаживалось, стол ломился от яств. Для иноземцев ничего не жалели; они как должное принимали подношения вроде колец и мехов, а Инельхалль даже расхаживала в жемчугах, расшитом птицами платье и кокошнике. Но опять же, подаркам радовались все, кроме Янгреда, которого прельстили лишь искусная, но все равно скромная деревянная чаша с яшмой и гравированные серебром боевые наручи. Все это подарили ему главы ремесленных слобод, а вот лично от царя он не принял ничего – ни лошадь, ни кинжал, ни украшенную рубинами цепь. Это тревожило еще больше. При этом Янгред держался вполне светски. Оставался учтивым, охотно и красиво рассказывал военные байки. Очаровал боярских жен, и даже в его грозном акценте многие видели что-то крайне привлекательное. И все же на каждый дар Янгред прямо говорил: «Вы знаете, зачем мы здесь, прочего не нужно». И дядя мрачнел.

– Он обещал поставить печать и отдать тебе ключи уже послезавтра утром. Вот чего я сумел добиться. – Хельмо произнес это, нарушая тишину. – Доволен?

Он ожидал, что Янгред оживится, но тот только сдвинул брови и уставился в свою чашу так, будто увидел там червяка. Губы скривились. Ответа не последовало. Не верит?

– Он это сделает, – настойчиво проговорил Хельмо, стараясь скрыть досаду. – Он назвал точный срок, а насчет цифр он щепетилен. Ты просто не представляешь, как…

Янгред поднял глаза и задумчиво, точно прикидывая что-то, на него посмотрел. Волосы он сегодня – довольно непривычно – убрал в хвост, но пару прядей трепал ветер. Поймав одну, Янгред резко, явно болезненно накрутил ее на палец, прежде чем затолкать к остальным. Хельмо вздохнул: продолжать расхотелось.

– Ну что такое? – устало спросил он и взмолился: – Пожалуйста, перестань дичиться, а? Что тебя у нас смущает, что? Мы так стараемся, а ты…

– Хельмо, – оборвал вдруг Янгред. Сделал еще глоток из чаши, такой большой, что почти осушил ее. – Слушай, а… что ты думаешь насчет похода на Ольяну? – Хельмо опешил от такого грубого ухода от ответа, но перебить не успел. Янгред все больше загорался, казалось, вот-вот вскочит. Он даже не в своей манере рубанул воздух рукой. – Самозванка еще там, с ней крылатые! Возьмем парочку отрядов, орудия… Нанесем финальный удар, некоторые мои тоже считают, что он нужен! И…

Хельмо улыбнулся, ощутив облегчение. Но было оно секундным: в памяти зашевелился похожий разговор. Местами они поменялись, но суть не изменилась: один пытался утащить куда-то другого, да поскорее. А причины утаить. Ох… как хотелось поверить, что Янгред смурной, потому что чахнет от скуки, но не один день Хельмо его знал. Он тоже сделал еще глоток из чаши, дивясь приторности: то ли отвык, то ли меда многовато. Собрался. И вкрадчиво спросил:

– Куда спешишь? Люди должны передохнуть, а Лусиль… Сира… никуда не денется, а денется – пусть.

– А если… – начал Янгред, но Хельмо не хотел слушать домыслы ради домыслов.

– Не вернется, нет. Она получила урок. И да, мы можем принять участие в штурме Ольяны, но не сейчас. – Он потер бок. – Дай подлечить раны. Честно, я ужасно устал, а про людей и говорить нечего, нам далеко до твоих жизненных сил, уймись. – Хельмо примирительно постучал чашей по его чаше. – Лучше выпьем-ка еще. За общие победы. Которые были и которые…

Но Янгред не стал пить, а лишь опять тяжело, пристально посмотрел исподлобья. Лицо, вроде загорелое, казалось сейчас сероватым. Хельмо едва не потупился. Может, не стоило притворяться дураком? Может, правильнее было прямо спросить: «Не веришь ему, да?»

– Да. – Янгред поджал губы, а Хельмо вздрогнул: услышал эхо ответа на незаданный вопрос. – Да, ты, наверное, прав, но пойми, у меня есть сомнения насчет происходящего…

– Какие? – Хельмо отвел чашу от губ и сжал. Наконец-то! – Какие, скажи, и я постараюсь их развеять. Ты… правда думаешь, дядя может вас обмануть? Дать сюда войти, а потом заявить: «Никакой земли»? – Он даже засмеялся. – Янгред, это не только низко, но и опасно. Вас много, народ за вас, в Остраре осуждают ложь, и…

– Нет, – отрезал Янгред и поставил чашу у ног. От его тона веяло стужей.

– Что нет? – безнадежно спросил Хельмо. – Мои доводы – не доводы?

– Я сомневаюсь не в обещании Хинсдро по поводу долины. – Но обрадоваться Хельмо не успел: Янгред закончил. – Я не верю ему самому. И тебе не советую. Держись подальше.

Вот так. Вслух. Тишина меж ними висела несколько длинных секунд, Хельмо не понимал, как ее нарушить. Умолял себя не отвечать резко, твердил себе: «Это не оскорбление, нет, нет, просто недоразумение». Но Янгред словно поставил цель его разозлить.

– Тебе не стоит оставаться в столице, – жестко продолжил он. – По крайней мере, пока все эти интриги не утихнут. Без тебя на это есть шанс…

– Да какие интриги тебе все мерещатся? – тихо, но так же твердо перебил Хельмо. – И, главное, при чем тут я? Здесь мой дом. И здесь едва все закончилось.

– О нет. – Тон Янгреда зазвучал еще мрачнее. – Боюсь, все только началось.

– Эй! – Хельмо вздрогнул и отставил кувшин подальше, поняв, что чуть не задел его ногой. Чашу он тоже поставил на крышу, найдя место поровнее. – Да что за… Проклятье! – Досадная догадка перекрутила все внутри. – Я понял, понял… Не стоило рассказывать тебе про то боярское посольство, так и знал.

Янгред отвернулся, сцепил руки в замок. Кровавое солнце вызолотило хищный профиль и блеснуло в отстраненном взгляде. Обиделся? Возможно, ведь, воссоединившись, они пообещали друг другу больше не врать. Захотелось оправдаться, сказать хоть «Зря я тебя взвинтил», но Хельмо не успел. Янгред строго, так, будто догадывался об ответе, спросил:

– Он, кстати, так и не узнал? Головы все целы?

Хельмо было чем его удивить, и он торжествующе заявил:

– Узнал. И, конечно, расстроился, но все обошлось. Вот как раз сегодня мы поговорили и об этом… знаешь, стало куда легче.

Янгред лишь насторожился.

– Подробнее.

Хельмо хотел подурачиться, сказать что-нибудь вроде «Царские это дела!». Но глядели на него так, что он не решился, уступил. Перед глазами ожила украшенная самоцветной мозаикой тронная зала, и солнце из окон, и сапфировые тени, и фигура, ходящая туда-сюда обугленной птицей. Пристальный взгляд, горький вопрос: «Что же ты не сказал про слободу?» Хельмо и не думал, что повернется так гадко. Он долго пытался решить, как предостеречь дядю, не повредив старикам, но не успел: все выдал батюшка, которому один из бояр исповедовался. И единственное, что Хельмо смог выдавить в ответ на упрек, было:

– Разве исповедь – не тайна?

Дядя невесело усмехнулся, потер лоб. Как же у него седины прибавилось…

– Тайна, коли не опасна, Хельмо. Эта же была таковой.

Стало горько и почему-то правда совестно. Почему, если он не согласился, если даже в мыслях заговора не держал? Правда надо было донести? Все же доносят. Тяжело хромая, дядя прошелся рядом, потом резко остановился, словно споткнулся. Спросил в никуда:

– Как же они так?..

Хельмо почти ощущал его отчаяние, липкое и черное. Попытался утешить:

– Они лишь помыслили, не бери это в голову. И отступились, увидев мой гнев. – Пришел еще довод, на собственном горьком опыте с наемниками уже проверенный. – Знаешь, верность лишь крепчает, если раз закалить ее сомнением и…

Похоже, зря он начал – только вызвал новый удар на себя.

– Так ты верность их закалял? Спасибо.

Как же тускло, разочарованно дядя глядел, никакой души не хватит выдержать. Хельмо стиснул зубы. Нет, нет, он знал, что не виноват, был уверен: поступил по чести. Не произошло же беды! Но как не понять измученного дядю? Как не потерпеть? И он приблизился, выдохнул, сказал то, что казалось ему главным:

– Ты знай одно. Учини они что, я все равно бы тебя защитил.

Дядя не откликнулся ни на искренние слова, ни на движение: Хельмо протянул руку. Дядя не вынул ладони из складки широкого рукава, не улыбнулся, а только посмотрел рассеянно в окно. Там кружило в небе воронье и плавилось белое солнце.

– И мальчика моего жизни лишить хотели…

Хельмо вздрогнул, вспомнив, что почувствовал в ту минуту сам.

– Тсино… они говорили о постриге в монахи.

– Правильно. А в келье можно и придушить.

– Дядя! – К голове прилила кровь, но, стукнув пару раз в висках, наоборот, отхлынула. Хельмо закусил губы. Он стоял теперь изваянием, а дядя опять сутуло ходил вокруг. Его тень дрожала на мелких каменных пластинках, дрожала слегка и сама фигура. Похоже, немалый его обуял страх.

– И… что ты в следующий раз сделаешь, если кто подумает пойти против меня? – спросил он вдруг. Ровный, холодный голос этот с дрожью не вязался. – Скажи.

Ответ казался Хельмо очевидным, он не колебался ни секунды:

– Всякого, кто пойдет, остановлю. Уничтожу!

Дядя замер напротив, коснулся плеч и глянул в упор.

– Это не ответ, свет мой. Остановишь, если пойдут. А если подумают?..

Глаза блеснули, прожгли. Так бывало и в детстве: ответы, которые хотел слышать, дядя будто подсказывал. Вот и здесь Хельмо знал, что подарило бы ему прощение, но знал также, что не сможет этого сказать, ни ради чего. Никогда. И он шепнул, не отводя взгляда:

– Помыслы – не поступки. Помыслы разные бывают и…

Хинсдро взглянул еще строже и грустнее, отпустил и перебил глухо:

– Так, может, и ты о чем-нибудь помышлял? Что-нибудь замышлял?

Тут Хельмо вспыхнул. Сердце заколотилось, вскипела обида: за что? У него болели сегодня раны, как никогда уродливым казался шрам на лице, он провел утро, утешая семью одного из своих погибших дружинников, все… надоело! К дяде он пошел в надежде на приятный разговор за вином, на какую-нибудь прогулку, а не на выволочку в кабинете. Но опять он с собой справился и попросил мягко:

– Не обижай меня. Прошу. Хватит. Я люблю вас и скорее сам за вас умру.

В последние дни, в тепле среди друзей, он очень хотел жить, но это было не важно. И, наконец, он вроде достучался: дядя и сам остолбенел, обмер, будто осознал, что не врага бьет. Другой страх проступил в его глазах, унялась дрожь.

– Ох… – Лицо смягчилось, спина распрямилась, и он тихо, ласково рассмеялся. – Ох, свет мой. – На миг зажмурился, потер веки. – Прости меня, прости, погорячился я… правда, и виноват в том не ты, а мои старики. Обижен я, что скрывать. Что за царь я…

Хельмо кивнул, но отвечать не стал: накатила усталость, а с ней – все равно нежность. Плохо дяде пришлось, совсем себя изгрыз здесь, теперь, похоже, будет шарахаться от всех вокруг. Моложе многих бояр, а выглядит-то ужас. Они неловко помолчали, а потом обнялись и заговорили о делах. На вопрос, будут ли бояре наказаны, дядя ответил, что решит позже, как уймется сердце. Он казался подавленным, но уже не злым, Хельмо надеялся на лучшее и уходил почти с легкой душой. И что? Душу по новой мотает Янгред, эти двое стоят друг друга, будто родня! Вот и теперь он заявил:

– Нечему радоваться. Ты всем этим сильно себе повредил.

– Вряд ли, – возразил Хельмо, поморщившись. – И вообще. Глупость, несерьезно он это. Нет стран, где карают за мысли…

– Но многие правители бы этого хотели, – отрезал Янгред мрачно и все же, будто смилостивившись, добавил: – Хотя я понимаю тебя. Мои братья тоже весьма боятся инакомыслящих. Но каждый раз, когда они пудрят этим мои мозги, я одно отвечаю…

– Что? – с надеждой спросил Хельмо, и Янгред, выпятив подбородок, поучительно изрек:

– «Как пойдет кто на тебя с мечом – от меча погибнет. До того не беспокой меня попусту».

Звучало неплохо. Хельмо повторил про себя и прикинул, как отнесется дядя к такой отповеди. Впрочем, развеселиться он не успел, Янгред по новой заладил свое:

– И все же наши обстоятельства разные. Ты действительно уже не просто воевода, Хельмо, люди видят в тебе царя. Думаешь, он не видит? И он не рад.

Хельмо закусил губу: вспомнил, как глядели на него бояре и как потом он уверял себя, что все это – лишь сиюминутное помутнение душ. Собравшись, все же напомнил:

– Я не вижу в себе правителя. Разве не это главное? Царя на цепь не сажают.

Янгред посмотрел на него с иронией и горечью: видимо, вспомнил Вайго. Решив не нагнетать, Хельмо принужденно засмеялся, даже принял шутливо-обиженный вид и подтолкнул его в плечо.

– Так, перестань. Ты обижаешься, потому что он не вынес тебе ключи на парчовой подушке. Я понимаю. Зря он медлит…

Но Янгред с раздражением прервал его:

– Хайранг, между прочим, замечает похожее и волнуется. – Он начал даже подниматься. – Так что подумай-ка еще наедине с собой, а я пока прогулялся бы в саду и…

– Никуда ты не пойдешь! – Возмущенный Хельмо удержал его за рубашку. – Слышишь, огнейшество? Сядь сейчас же, мы не закончили! И мед не допили…

Янгред со вздохом подчинился, но глянул так, будто беседует с ним стена, и стену эту ему вдобавок ужасно жаль. Потер глаза, спросил безнадежно:

– Ну и что ты хочешь, раз ты все равно меня не слушаешь?..

– Слушаю, – возразил Хельмо, стараясь говорить поровнее. Как ни было обидно за дядю, ссориться не стоило. Он даже улыбнулся. – Я никого не слушаю, как тебя, но сейчас ты не прав. Что, думаешь, меня захотят убить, даже не царя? – Янгред на полном серьезе кивнул. – Ты с ума сошел! При дворе и так-то давно нет распрей, а тем более кому нужны воеводы?..

– А Грайно твой? – устало напомнил Янгред.

Хельмо вздохнул. Он понимал, что, если не донесет то, что думает, разговор будет повторяться, а то и выльется в придворную склоку. Надолго ли дяде хватит сил терпеть прикрываемую церемониалами, но все равно то и дело выпячивающуюся подозрительность Янгреда? И как после такого говорить о долгосрочной службе?

– Та распря как раз и была последней. – Хельмо постарался отогнать эти опасения. – И поверь, все помнят, к чему противостояние думных и ратных, и в частности то убийство, привело. А еще не забывай: Грайно заподозрили в подлости, из-за этого все так повернулось. Так что же тебя удивляет, что я стараюсь никого попусту не подозревать? Тем более дядю, которого люблю и с которым нам нечего делить. – Тут он хмыкнул, осененный новой мыслью. – И, знаешь, будь я тобой, я опасался бы скорее, что он придушит тебя, это ведь вам он должен ценную вещь. Так, может, это мне надо за вами приглядывать?

Но он не увидел и тени ответной улыбки, Янгред лишь кусал губы. Издав горестно-укоризненный стон, Хельмо навзничь повалился на крышу и закинул руки за голову.

– Зануда… дикий, как я не знаю кто!

Но на него поглядели сверху вниз, с прежней горечью.

– Как ты неосмотрителен, как доверчив, как…

– Янгред! – оборвал он.

– Да?.. – Может, в тоне поймали наконец предостережение.

– Пойми, он вырастил меня, – произнес Хельмо. – Дал все, что мог, даже больше, поверил в меня. А ты намекаешь, будто он теперь хочет меня извести. Хотел бы ты, чтобы тебе сказали так о наставнике, о бабушке, о Хайранге или…

– Это иное! – Но, говоря, Янгред отвел глаза. Хельмо вздохнул.

– А в чем различие? Я упорно не вижу. Мы доверяем любимым людям. Нет?..

Янгред покачал головой; лицо окаменело, но только на мгновение. Тут же уголки губ дрогнули в слабой – настоящей ли? – улыбке. Спорить он вдруг прекратил.

– Хельмо… – окликнул мягче, почти даже… робко? Что-то новенькое. Хельмо вяло передразнил его мимику: поднял бровь. – Знаешь… а ведь ты задолжал мне историю.

– Что? – Тут он потерялся совсем, а вот Янгред воодушевился, почти как когда говорил об Ольяне.

– Про мой замок, Хельмо.

– Твой что? – недоумевал он, пытаясь вспомнить, какой замок мог остаться у огнейшества. Но тот, усмехнувшись, уже пояснил:

– Ну, Звездный. В нашей долине.

– А-а! – вспомнил Хельмо, но насторожился. С чего вдруг такое? Идет на мировую, пытается увести разговор подальше, куда ни один теленок не добежит? Ну, пусть так. – Я…

– Да я ее знаю уже сам. – Янгред махнул рукой. – Кое-кто из наших услышал от ваших и мне передал. – Тон опять неуловимо поменялся. – Может… тебе напомнить?

– Ну я вообще ее тоже… – начал Хельмо, но осекся: Янгред подался ближе.

– А все-таки давай напомню, а? Тебе вроде бы нравится, как я рассказываю.

Правда, рассказчик из Янгреда был непревзойденный. И голос, и само то, как он все выстраивал, Хельмо завораживало – еще одна черта, роднящая с дядей. Вообще много их было, черт: нелюбовь к охоте, подозрительность, да еще это… И все же чудился в предложении некий подвох. Или вызов? С другой стороны, под вечер, за медом, все лучше пустого перемывания дядиных костей. Может, удастся наконец отвлечься.

– Ну давай, – пожал плечами он. – Она одна из самых загадочных для нашей страны. Мало кто в нее верит. Я сам, если честно, не совсем. Да еще язычество это…

– А я – да, пожалуй, – вздохнул Янгред. – В последнее время все больше.

И, устроившись рядом на прогретой черепице, он тихо заговорил.

Язычество, иначе не назовешь. Это были апокрифы, с ними боролись, переписывать их запрещали, но как появилась печать, снова зазвучали по уголкам Острары древние слова. А главное, кое-что их подтверждало. Ничего было с этим не сделать.

Некоторые просвещенные жители Империи и в древности не верили священному писанию. «Люди зародились из земли…». Разве возможно такое? Как? Прямо из грязи? А что же сейчас не зарождаются? Много было вопросов, а ответа – ни одного. Зато говорили, что Замок – не замок вовсе, а корабль с неба. И не Бога корабль, а людей. Жили они когда-то на иной планете, но прилетели искать лучшей доли. Почему еще замок так гладок и холоден? Почему не пускает внутрь и не поддается разрушению? Почему стены стучат как металл и разве что не ржавеют, а крыши сияют в ночи?

Древних предков, по легенде, прибыло немного. Корабль-то один, а значит, за лучшей долей отправился маленький отряд. И не просто за лучшей. Они искали помощи, потому что родной их дом захватил какой-то враг и сами они победить его не смогли. И вот, угнетенный народ украл вражеский неболет и снарядил лучших, чтобы те, добравшись до иного обитаемого мира, привезли спасителя или оружие. Беглецы пролетели сквозь звезды. Оказались здесь. Но были они уже другими.

Мчась сквозь небесную черноту, они успели потерять счет времени и часть товарищей, заблудиться и перессориться; кое-кто сошел с ума. Кончилась еда, почти кончилась вода – и иные сошедшие на землю напоминали трупы. Путь был страшнее цели. Его не хотелось повторять, да и получится ли? Корабль упал. Его предстояло еще чинить, а никто не умел. И вот, под ясным солнцем, на зеленой траве малодушие мало-помалу овладело большинством в отряде. Они решили не возвращаться, тем более, как им казалось, на этой прекрасной дикой планете нет ни спасителей, ни оружия – она будто только родилась. Она свободна. И здесь можно хорошо зажить.

«Мы исполним долг иначе, – сказал сын одного из царей захваченных далей, – мы возродим наше величие. И, может, когда-нибудь мы найдем к нашим братьям иной путь. А если нет… разве лучше будет, если не спасется никто вообще?»

С этим все согласились. Все, кроме одного. У этого одного, чьего имени не осталось, была там, на порабощенной планете, жена, и во что бы то ни стало он хотел вернуться к ней. Вот только никто его не слушал.

Предки эти верили еще не в Хийаро. Молитвы они возносили Синей Лебедице, Богоматери, сотворившей вселенную из яйца. Богоматерь любила детей своих, а лучших даже награждала сиянием – настоящим ореолом вокруг головы и тела… но одного она никому никогда не прощала, за одно жестоко наказывала. Неверность.

Лебедица явилась к беглецам в попытках образумить их и напомнить, зачем им даровано спасение. Но измученные люди стали швырять в Нее камни. Только один – тот самый – закрыл Богоматерь собой. Камни полетели и в него. Видя, что его вот-вот забьют насмерть, Лебедица велела: «Отступись. С вами все решено». Он не пожелал, и тогда она показала ему видение – как жену его убивают захватчики. И понял он, что такая судьба постигла семьи всех дерзнувших сбежать. Он упал замертво с разорвавшимся сердцем – и кольцо его, деревянное венчальное кольцо, вспыхнуло и почернело. У прочих в отряде тоже были кольца, дружеские, супружеские… но они остались целы, ведь эти люди от своих ближних отреклись.

Лебедица исчезла – и никогда больше не являлась. Беглецы постепенно заполонили планету, смешались с местным народом, забыли прошлое, точнее, стали стирать его как позорное пятно. Никто среди них больше не сиял. Никто не возносил Богоматери молитвы. И только обычай с кольцами остался, и кольца эти продолжают сгорать – потому что Лебедица по-прежнему покровительствует всем влюбленным, верным друзьям, связанным узами.

Говорят, это Она однажды наслала Полчища, не сумев удержать в себе черную материнскую обиду. Говорят, она же, испугавшись, упросила иного Бога, Милосердного Воителя Хийаро, снизойти к потомкам межзвездных беглецов-предателей. Говорят, Злато-Птица, которую Хийаро оставил людям, – тоже Лебедицино дитя и знамение того, что однажды они получат прощение. Кто знает… но не потому ли иные из них вновь начинают сиять?

Хельмо слушал задумчиво, с некоторым успокоением. Да, сердце его утихло, как утихало в детстве – когда о Звездном Замке и Синей Лебедице говорил дядя. Но вот Янгред закончил, пристально посмотрел на него, и в глазах прочиталось: «Думаешь, я тебя тут развлекаю? Понял, к чему клоню?» Хельмо, поскольку правда не понял, все же сказал:

– И правда… красиво ты говоришь. Спасибо.

Но Янгред даже не улыбнулся.

– О чем эта история, Хельмо, как тебе кажется?

Теперь он почувствовал себя на уроке по какому-нибудь там закону Божьему или истории. Поморщился, но ответил все же очевидное:

– О любви? Верности? Кольца и правда не только супруги носят. Друзья, братья…

– Она о том, – глухо возразил Янгред, – что иногда те, кого мы любим всем сердцем и на кого возлагаем все надежды, нас все же предают. И нужно быть готовым.

– Господи, нет! – Хельмо сел. Схватил опять кувшин, наполнил чаши. Надо же все настолько переврать! – Так. Пей сейчас же, пей. Или я тебя отсюда просто скину.

Удивительно, но спорить Янгред не стал. Послушно чокнулся с ним, выпил, даже налил себе еще. Хельмо сделал то же и глянул опять в небо. Оно успело налиться сумеречной синевой, вернулся с охоты сокол. В городе зажигались первые огни. Сосредоточенно, упрямо Хельмо вглядывался в них, считал, сбивался, снова считал. Пытался справиться с собой: его разрывало сразу несколько чувств. Грусть за дядю. Досада на судьбу. Тепло к Янгреду, так пытающемуся его бог знает от чего защитить. Непонимание: от чего, почему, не сошел ли он вообще с ума, бабка-то у него была странная. А вот страх… страха не было, ни тени.

– Ты признай самое простое, – снова заговорил Янгред. Злым его голос не был, но угрюмость оттуда не уходила. – Похож ваш царь на загнанного зверя, Хельмо. Может, потому видит во всех врагов, даже в близких. Разве нет?

Не поспоришь, как ни хотелось. Дядя здорово сдал за осаду, ему необходим был отдых – без забот. Но разве не все они в таком отдыхе нуждались? Хельмо снова посмотрел Янгреду в глаза и взял за плечо, коротко сжал пальцы на рубашке. Серой. Не острарской.

– Он устал и тревожится за сына. Скоро все наладится. Надо переждать.

Он сполз по крыше ниже и опять лег, а голову запрокинул. Синева манила.

– Так, может, переждем в походе?

Хельмо поморщился. Янгред все еще упрямился и вдобавок забывал о главном.

– Ты прости, – он помедлил, – но я все равно не готов брать огненных туда. Не раньше, чем вы получите ключи, больше никаких затянутых обязательств. Ваш бунт…

Он не стыдил намеренно, но догадывался: Янгред устыдится. То отступление с последнего рубежа лежало булыжником на его совести, сам признавался. Пользоваться этим не стоило, но как иначе, если закусил удила? Янгред дернул плечами и сухо напомнил:

– Деньги уплачены. Люди будут слушаться. Кто не будет – убью, хватит с меня.

– И все-таки. К тому же… – Хельмо опять повернул к нему голову, – я, повторюсь, доверяю дяде, но хватит ему медлить. А ну как перенесет сдачу долины, узнав, что ты собрался в поход? Хочешь этого?

Янгред досадливо возвел глаза к небу. Этот довод его вроде пронял.

– Не хочу. Братцы уже душу мне вымотали: когда, когда…

– Вот! – Хельмо перелег на живот и подпер руками подбородок, поставив на крышу локти. – Это первое дело, я и сам выдохну, ну а дальше… – он решил хоть в чем-то пойти на попятную или, по крайней мере, сделать вид, – дальше ладно уж, поговорим об Ольяне снова, а ну как я тоже заскучаю? – Не желая бурной радости, он поспешил повторить: – Но не раньше, чем через пару дней, слышишь? Нет. Послезавтра ты получишь ключи, а завтра…

– Что завтра? – отчеканил Янгред. Просветлевшее было лицо снова напряглось.

– Да ничего. – Хельмо отпил из чаши, делая вид, что не заметил этого. – Ты сам должен помнить, завтра у Тсино день рождения. Дядя устраивает пир, я должен там быть с боярами, воеводами, их супругами и детьми…

– А, – с облегчением ответил Янгред и уточнил: – Да. Что дарим?

Он улыбнулся: царевича успел, может, не полюбить, но зауважать, особенно когда услышал довольно странную историю о том, как он лично бился с Самозванкой. Странную-то странную, не все в нее верили, но Янгред, кажется, да, и Хельмо тоже, вспоминая роль в этой истории Злато-Птицы и пару швов у Лусиль на лице. Да и красочно, гладко Тсино рассказывал. Такое сложно выдумать, даже ребенку.

– Правда… – он смутился: вспомнил последнюю вещь, которую должен сообщить, – ты, и никто из вас, не приглашен. Ну, именно завтра. Не обижайтесь, это не знак нерасположения, просто первым будет что-то вроде семейного праздника, а уж потом…

Янгред окаменел, глаза его сузились. Настолько оскорбился? Хельмо снова обругал себя: ну мог ведь больше настаивать, мог даже сказать дяде какую-нибудь глупость вроде «Я без него никуда, он мне теперь как брат». Иноземцы все-таки, щепетильные люди… наверное, у них какие-то свои церемониалы, связанные с праздниками правителей. Вроде того, что сюзерен обязан пригласить всех-всех вассалов.

– Извини… – начал он, но Янгред перебил, и стало ясно, что волнует его иное:

– Семейного праздника в сотню гостей? Бояре, воеводы, семьи…

Хельмо только фыркнул:

– Ну, у нас свои представления о семье! Чего, не заметил?

Янгред молчал. Точно порывался опять сказать что-нибудь в духе недоверчивого дикаря. Вроде «Надевай туда кольчугу», «Ничего не ешь там», «Сбеги до полуночи». Этого не хватало! Хельмо постарался скорее отвлечь его и развеселить:

– И, кстати, мне не только поэтому надо там быть. Я кое-что хитрое задумал…

Вроде удалось: Янгред заинтересованно поднял брови.

– Что же, м-м-м? Украсть чего или кого?

– Да ну тебя! – Хельмо рассмеялся. – Хотя… в какой-то мере. Мне, как ты помнишь, надо выполнить обещание, данное Черному Псу. Так вот, он хочет перо Злато-Птицы – для Имшин: по поверьям, сияние излечивает безумие. Да только дядя в его нынешнем настроении не поймет, может поскупиться, вот я попросил Тсино достать нам одно. Завтра на пиру он мне его как раз отдаст.

– Оно же светится так ярко! – Янгред тоже усмехнулся. Хельмо хмыкнул:

– Спрячу под рубашку, буду сам светиться. Все напьются и подумают, им чудится. Все как в той легенде.

Янгред задумчиво глянул на него поверх чаши. Улыбка его медленно гасла. Ненадолго, похоже, он дал увести себя от унылых дум.

– О боги. Может, все-таки проще попросить перо у самого царя, просто позже? Обожжешься еще…

Но Хельмо ждать не хотел. Ему не терпелось расплатиться еще с одним союзником, так много для него сделавшим. Черный Пес его, конечно, не торопил, хорошо проводил в столице время, но обязательство маячило в уме навязчиво, да и за Имшин было тревожно. А ну как правда выздоровеет? Порадуется, что кончилась война, покается перед дядей, мальчишки ее перестанут мотаться по морям неприкаянные… И Хельмо бодро помотал головой, не преминув припомнить Янгреду глупые домыслы:

– Ты что же это? А ну как дядя перо отравит? Совсем страх потерял?

Янгред улыбнулся, качая головой. Не было похоже, что ему смешно, но он пробормотал одно: «Ну хоть не напивайся, от этого тоже умирают», – и сам же разлил по чашам остатки медовухи. А потом, чокнувшись снова, все-таки не выдержал – добавил:

– Будь там поосторожнее все-таки, а? – Ничего поучительного и злого в голосе не было, только усталость. И Хельмо, сжалившись, пообещал:

– Постараюсь. – Он решился и добавил: – А ты будь к нам потерпеливее, ладно? Тебе тут жить, если не передумаешь. Не только со мной, Бурго и прочими людьми, которые тебе нравятся. С дядей тоже.

Янгред, не сводя с него взгляда, кивнул. Ответил в своем духе: кровь застыла в жилах.

– Главное, чтобы вы жили.

Хельмо уверил, что так и будет, и залпом допил приторно-сладкий мед. Звезды горели уже ярко, как алмазы. Становилось все холоднее. Скоро с крыши они ушли.

4. Чароит

Он приходит на двор без приглашения и не тратит на экивоки больше двух фраз. Говорит просто, будто явился за ему одному принадлежащей вещью:

– Ну, пора мне завет отца его выполнять. Воеводство написано ему на роду.

Больно отдаются простые слова, тем больше, когда за ними следует упрек:

– Ты вон все равно женишься, тебе с молодкой уже не до него. Все видят.

Все. А главное, он сам. Но глаза, эти глаза… светлые, на иноземный манер подведенные, незлые, но дерзкие… глаза хозяина. Хозяина, который и не помнит, как был чумазым рабом.

– На роду, – голос Хинсдро пока верен, и на верхней ступени крыльца он возвышается гордо, – никому ничего не написано, кроме царевичей. Не понимаю я, о чем ты.

Усмехается Грайно, оглаживает тонкие усы. Внизу стоит, а глядит свысока.

– Брось, – тона не повышает, ласков даже, мол, «Сам подумай». – Видишь же, он подле стрельцов вечно шатается, интересуется…

Как и многие дворовые мальчишки. Или все же нет, чаще? И сейчас ведь где-то там, возле пушек играет. Не во что попало, а в войну.

– А что, ты его хочешь… – Тут Грайно фыркает, наступает, – за книги посадить? И за счеты? Не в Думу же его прочишь? А то, может, в монахи? – Смеется, не презрительно, а заливисто, словно дитя. Представить не может такой судьбы для мужика.

– Кто знает, он еще мал… – Но голос предает все же, падает немного. И Грайно ловит это, шагает ступенькой выше. Напоминает прохладно и деловито:

– Не опоздай, вот мой совет. В этом возрасте начинается ратное ученичество, и я повторю: родители хотели для него именно этого. И… – он медлит, – Вайго хочет. Он обе ветки вашего рода любит, и головастую, и боевую. Но любит порознь. Прими это.

В волосах его васильковый бабий венок, ухмылка – наглая. И не удержаться:

– А ты все свои желания прикрываешь желаниями царя? – Рвутся и дальше горькие вопросы. – И почему так жаждешь, чтоб и Хельмо однажды сложил голову? Что не уймешься-то никак? Мало тебе…

Темнеют глаза Грайно, раздуваются ноздри. И слова про царя его задели, и попрек насчет Элии. А ну как ударит? После пиров между думными и ратными случались и не такие ссоры, большинство царевых любимцев из тех, что с оружием, не гнушались за него схватиться. Впрочем, Грайно среди них был на особом счету не просто так, склоки чаще разнимал, чем затевал. Как и Хинсдро. За это они друг друга прежде уважали.

– Ладно, – опять вдруг улыбается воевода, щурится и словно уступает. – Ладно, правда, не мне решать… Но и не тебе. Ну давай спросим, что ли? Эге-ей! Хельмо!

И он, вдруг стремительно и грациозно развернувшись, первым шагает с крыльца – навстречу забежавшему во двор мальчику, что тащит под мышкой деревянный меч. А тот, ошалело замерев, роняет игрушку и поднимает огромные глаза. Не со страхом, нет.

– Зд-дравствуй… – лепечет в ответ, мягко и благоговейно.

Грайно склоняется – ей-богу, сокол над гусенком. Статный, поверх кольчуги накинут отороченный мехом кафтан, позвякивают в черных прядях бубенцы. Хинсдро еще только хромает к племяннику – а Грайно уже протягивает жилистую руку, всю в перстнях, и мальчик, в восторге от такого панибратства, ее пожимает.

– Здравствуй, мо́лодец! – Грайно подмигивает, косится на Хинсдро и быстро, не ходя вокруг да около заявляет: – А я вообще-то к тебе пришел. Звать тебя в ученики.

Тяжела дорога через двор, развезла все Зеленая Сестрица. Надо было палку взять, но с палкой Хинсдро старается не ходить, стыдно, тем более при воеводах, скачущих шустрее гончих псов. Наконец доковыляв, он останавливается у Грайно за спиной: не дает что-то подойти ближе. И не надо, видно уже, что у Хельмо на лице. Не то, на что надеялся.

– Что… п-правда? – Тот распахивает глаза еще шире. – Меня?..

– Правда, – кивает Грайно, но спохватывается: понимает, что так запросто нельзя, почуют подвох. – Только вот проверю сначала. Слегонца. А ну-ка… поднимешь?

И он вынимает из ножен палаш – в длину-то не многим меньше самого Хельмо, а тяжеленный… Вкладывает украшенную бирюзой рукоять прямо в маленькую ладошку, отступает и нагло опирается Хинсдро на плечо. Ленивое движение – с любопытством склоняет голову, так, что снова смешливо звякают бубенцы в волосах. Шепчет:

– Смотри, смотри…

Хельмо и глазам не верит, и ушам, но пальцы сжимает, не колеблясь. И – удивительно – действительно взмахивает смертоносной бандурой, даже делает почти круговое, почти красивое, почти опасное движение… его, правда, заносит в конце, и Хинсдро замечает: он потянул кисть, в ней даже хрустнули тоненькие суставы. И все же он не разжимает руку, быстро обретает равновесие, поднимает смущенно глаза. Разумеется, Грайно широко улыбается. Доволен. Хлопает в ладоши коротко и веско:

– Добро, добро! В отца, в мать! – Склоняется снова. – Так что, пойдешь ко мне?..

Тишина дрожит над грязным двором. Хинсдро ловит взгляд Хельмо – вопросительно-счастливый, по-прежнему недоверчивый и… просящий. Да, просящий. И, как ни ноет сердце, как ни ноет нога, слова нужны одни. Хинсдро говорит их, не зная, сладил ли с тоном, сделал ли его достаточно ровным или что-то прорвалось лишнее, огорченное:

– Чего смотришь? Тебя ведь спрашивают. Хочется – иди. Я…

«Я тебе не хозяин». Но он добавляет вместо этого:

– Я благословляю.

И просиявший Хельмо горячо выпаливает, возвращая воеводе палаш:

– Да! Спасибо! Да!

Блестят глаза Грайно. Интересом, да, но прежде всего торжеством.

– Тогда жду тебя завтра в Ратной слободе, – вид он принимает самый строгий, даже грозит: – К заре, понял? Не опаздывай. – Распрямляется, и вот уже играет на губах прежняя улыбочка, взмахивает смуглая рука. – Бывайте, оба. Славного вечерка.

И он бодро идет прочь, оправив кафтан и венок. У ворот оборачивается – и бросает Хинсдро мирный, но снисходительный взор. «Вот видишь? Тут ты меня точно не переиграешь». Тот отводит глаза: пропади пропадом, бес. А потом спрашивает у Хельмо то, что не может не спросить, ведь все еще звучит в ушах тоненький хруст сухожилий.

– Рука очень болит? Пойдем, попрошу тебе найти мазь да перевязать шерстью…

Это его сын. Все еще его. И так просто он его не отдаст.

* * *

Хинсдро поглядывал в зеркало, а там все это отражалось, да так ярко, будто случилось вчера. Насмешливые глаза Грайно, счастливый Хельмо, бирюза на палаше, грязь, в которой вязли ноги. Красная шерстяная нитка, что в три мотка опоясала детское запястье. Желтые леденцы-солнца, принесенные Иланой с рынка и отдававшие горечью. Горчило в тот вечер все, и позже ничего не подсластили даже ласковые слова самого Вайго: «Хорошего ты мальчишку вырастил, Хинсдро, Грайно мой не нахвалится». Грайно. Мой. Не для Грайно он растил этого ребенка! Не для царя! И не чтобы узнать теперь о предательстве.

Как он глядел, пытаясь оправдать бояр… Как обижался, будь неладен. Умело притворялся, что не понимает своей вины, а, наоборот, во всем прав. Умело избежал всех неудобных обещаний, умело выпутался. Чего теперь от него ждать?

«Не отдам, не отдам…» Недолго ведь Хинсдро это себе твердил, быстро Хельмо стало не узнать – точно как в быличках, где детей ворует и подменяет нечисть. Нет, незлобивая открытость осталась, и ластился он по-прежнему, будто не заметив в жизни перемен: «Дядя то, дядя это…» но Грайно вытащил на свет всю родительскую лихость, добавил немало своего: упрямства, свободолюбия, велеречивости – именно той велеречивости, что не переспоришь. Запретил плакать, улыбаться велел на всякий выпад. Отучил слушаться других, вбил в голову: ничего нет важнее чести и страшнее подлости, а единственный хороший подсказчик – не старший по летам, не власть имущий, не семья даже, а собственное сердце. Переделал. Под себя и под своего царя. И теперь… что теперь? Совсем не узнать Хельмо ныне, когда дело довершила война. Больше светлого спасителя родины – гордого, независимого и во всем напоминающего тех, кто спасал ее прежде, – никак не принять за сына чернокровца. Он дитя страстолюбца, такой же страстолюбец, как бы ни выказывал нелепое смирение, как бы ни клялся в любви. И вдобавок… как и матушка, он завел очень, очень плохих друзей.

В зеркале Хинсдро увидел и первого из них – рыжего ублюдка с надменными глазами цвета ночи. Того, который все ходил кругами, караулил, выжидал, как голодное животное. Ничего не брал из рук, ничего не рассказывал о себе – все о дворе, да сражениях, да иноземных нравах, да совсем уже невероятностях вроде подводных кораблей. А как умело при этом стелется в мелочах, ища расположения! Вот, например, охоты якобы не любит, как он, Хинсдро, и пока все с воплями гоняют зверье, вечно толчется рядом. Вот только так уж и не любит? Хищнику зубы не спрятать. Скоро все вылезет, скоро. Нет… нельзя этого допускать.

Он много думал, колебался, но вчерашнее все довершило: измена с боярами, бесконечное «Огненным пора в свою долину», гордое упрямство. А чуть раньше – невинный вопрос попа-доносчика: «Чего дивишься, если после темных времен люди всегда тянутся к солнцу?» Наивная душа… сказал ведь, прикрывая свой поклеп, защищая Фелоро и прочих, чтобы не дай бог чего не вышло. А по сути напомнил: «Ты – не солнце. И тебе им не быть». Так, может, правильнее солнце наконец погасить? Старое солнце, конечно же, и ненадолго. Ведь новое уже набирает силы, почти взошло.

Сегодня новому солнцу тринадцать лет.

И пусть скверно, непросто было думать о подобном, одновременно запаковывая в расписные коробы подарки: новый, под руку Тсино выкованный палаш с гранатовой инкрустацией, и звонкие шпоры из Ойги, и сбрую – в стойле ждал вороной жеребенок-инрог. Но Хинсдро надеялся на лучшее, точнее, почти не сомневался: скоро все горькие опасения останутся в прошлом, и не только они. Лукавый герой умер, не помешает. Вайго – тем более. У нового царя есть свой сын, который вырастет совершенно другим.

У него не будет плохих друзей. И плохих братьев.

* * *

Тсино стоял у входа в залу, прижимаясь лбом к резным дверям. Вслушивался, не идут ли стрельцы, считал минуты: сколько осталось, прежде чем придется зайти и увидеть накрытые столы и убранные знаменами стены, и улыбки, и ароматный пар от яств? Тсино наверняка ждали с нетерпением, ведь сегодня его праздник. Тринадцать. До совершеннолетия два года.

Было отрадно встречать рубеж не ребенком, а уже мужчиной. Много сказала ему осада, много он о себе понял. И, может, неправильно это, нескромно, но не хотелось отпираться, когда стрельцы вроде Вайры звали его храбрым, и способным, и опорой. Хельмо вот очень понравились рассказы о башенной обороне, его рыжему другу-принцу – тоже. Тсино много с ними говорил, когда они брали его на охоту, как взрослого. Даже историю о Самозванке они не встретили сердитыми криками: «Ты все сочинил!», не то что отец. Хотя можно понять, отцу сейчас непросто. Отец. Слово показалось вдруг тяжелым, как камень.

Вспомнилось, как стало страшно за него, когда Самозванка явилась. Как забилась мысль: «Она зарежет его, задушит или…» В голову не пришло, что на него самого, на наследника охотится девочка – иначе он назвать ее не мог. Маленькая, круглолицая, синеглазая… у нее была, конечно, грудь, и плечи, скорее, девичьи, чем детские, но все же. Маленькой она казалась еще из-за того, как смотрела, одновременно зло и… испуганно? Как воображаемые воеводы во время давнего разговора у отца в кабинете. Как кто-то, кто пришел на чужой двор отнять игрушку, но сам до конца не понимает, зачем она ему нужна. Может, поэтому Тсино выиграл? Правда, смог, ну, почти. Неясно, что было бы без птицы, но сердце подсказывало: все равно бы победил. Он-то знал, за что дерется, знал – про толстого Хэно, сад, Вайру, окрестных коров, ручьи на холмах, землянику на опушках, покой отца… А Самозванка? Понимала она? Вряд ли. Судя по ее глазам, она не поняла даже, почему Тсино оттащил птицу. Простого не поняла: нельзя впустую лить кровь, никакие подвиги и удачи этого не стоят, беречь всех надо, и врагов тоже. Так Хельмо говорил. Всегда-всегда.

Приободрившись, Тсино улыбнулся в предвкушении: сегодня братцу предстояло помочь. Да еще просьбу оказалось легко исполнить, интересно только, зачем? Но Хельмо точно расскажет попозже, на пиру и расскажет, их обещали посадить рядом. Давно Тсино не сидел с ним… соскучился. Даже на праздниках последних дней не получалось, вечно отец выгонял за детский стол, а Хельмо и рыжий Янгред как раз таки оказывались на почетных местах среди бояр. Завидно становилось. Ну куда Тсино за детский стол? Там некоторые еще даже вилкой плохо орудуют. Ничего, ничего. Сегодня все по-другому будет.

Тсино приложил ладонь к груди: заколотилось вдруг сердце. «Все будет по-другому», – повторил он вслух и осознал наконец: что-то грызет, расцветает над ребрами тревога, такая примерно, с какой он в злосчастный вечер бежал к Вайре. Умом понимал: скорее всего, пустое, нельзя этого показывать, гости подумают, что он болен, да и отец огорчится пуще прежнего. Отец… Захотелось вдруг убежать. Почему?

Отец и так чем-то расстроен, был расстроен еще вчера. Все ходил по зале кругами, потом сидел на троне, понуро завесив волосами лицо, затем стоял у окна и провожал солнце так печально, будто наутро оно не вернется. Тсино не успел подслушать, о чем был разговор с Хельмо, но остальное видел – пока в коридоре караулил Злато-Птицу. Гадал, нет ли какой беды. Подбегал то и дело к двери, подсматривал в щелку. Войти не смел.

Сегодня отец так осунулся, будто и не спал. Снова, уже намеренно наблюдая за ним в скважину кабинета, Тсино видел, как тот стоит перед картой Острары, как тоскливо на нее глядит, как очерчивает кинжалом области. Слышал бормотание, но не различал; ловил взглядом злые, похожие на бесенят сгустки теней по углам. Они тоже заметили Тсино: попытались заслонить вид, когда отец отошел к столу и достал из ящика два ларца. Но перо полыхнуло под одеждой, и тени, взвизгнув крысами, вернулись на места. А проморгавшись, Тсино увидел, как отец вынимает из одного ларца – лазуритового – связку больших ключей, а из другого – аметистового – тяжелый золотой перстень.

Подержав и то, и другое в руках, отец убрал ключи назад, спрятал ларец с ними. Перстень же он надел на палец, а затем достал из ящика еще что-то, блеснувшее меж ладоней. Флакон – в таких он держал травяное лекарство «для хорошего сна и настроения», таких у него было много. С мрачным лицом, не разжимая губ, он принялся выкручивать пробку.

Тсино ничего больше не подглядел: раздались шаги часовых, пришлось удирать. Не хотелось, чтобы отец расстраивался еще оттого, что сын видит и понимает его беды. Лучше притвориться, что мал, бестолков. Что остается ребенком, что не «отобьется от рук, как Хельмо», хотя несправедливость это, выдумка, Хельмо ни от чего не отбивался, наоборот! Ну а про себя Тсино решил на пиру не спускать с отца глаз, быть с ним поласковее и поприветливее, не творить шалостей. Ну, кроме одной, но это ради Хельмо и какого-то из его друзей. Может, для рыжей девицы-красавицы, может, для умного молодого офицера, похожего на лису, может, для веселого бородатого пирата, а то и для самого принца Янгреда! Неспроста же его на пир не позвали, хотя отцу он вроде нравится?

Большое теплое перо чуть-чуть щипалось под вышитой рубашкой. В другом конце коридора уже звучали шаги: отец вел караул. Тсино выпрямился и развернулся к ним с открытой улыбкой, кивнул. За дверью все громче, веселее звучали хмельные голоса.

* * *

Две звезды вместе вспыхнули и вместе поднялись – высоко, каждая над своим горизонтом. У первой горизонт устлан был полями и изумрудно-черными чащами; вторая странствовала от заросших кровавыми тюльпанами холмов к мерзлой Пустоши.

Однажды звезды встретились, и света стало столько, что озарили они полмира. Однажды пролитая кровь стала знаком их верности друг другу, а серебро – знаком верности своей клятве. Но кончилось их время светить. Тонет сияние в собственном отражении в чароитовой чаше, а на руке, что ее протягивает, – золотой перстень с горным хрусталем. У самоцвета, чистого как слеза, – тайное дно. Легко спрятать там несколько капель из маленького флакона, ведь и сами они чище слез.

Вокруг шумит, пылает веселый пир. Много спето песен, сказано тостов. Только царевич тоскует, тревожится. Не раз уже он обращал взор на отца, так часто, что заметил, как над тем самым чароитом прошла медленно рука с перстнем, как засверкал в свечном пламени горный хрусталь, как заплакал самоцвет и пролил прозрачные слезы в золотисто-рыжий напиток. Но ничего не произнес Тсино, только камень на сердце стал тяжелее. Вспомнилась снова давняя ночь. Самозванка с потерянными, затравленными глазами. Пришла она отнимать игрушки. И не одну жизнь. Тошно стало, убежать опять захотелось, спрятаться в какой-нибудь сундук даже, но отец уже начал – по древней царской традиции:

– Воевода мой, жалую тебя чашей в знак доверия и любви. Колдовской чароит дарует силу и удачу. А наполнена она тем морошковым вином, которое ты так полюбил, воюя с новыми друзьями… За победы и здравие, счастье и покой, твои и наши. Выпьем!

И он смолк, улыбаясь. Поддержали его ликующие крики: «Слава Хельмо! Слава!» Потянулась рука с перстнем навстречу, замерла в ожидании, произнесли губы: «Примешь?»

И вот, пир шумит, пылает. Тонет странное сияние от белокурых волос в густо-лиловом чароите. Глядят в ответ серые глаза, тепло, благодарно. Просты слова:

– Выпьем. И пусть никогда меж нами не будет обид.

Под десятками взглядов Хельмо делает первый глоток. В далекой ночи Самозванка шепчет: «Это мой престол, а если и нет, то не ваш!» Бьет. Пытается отрубить Тсино руку, голову, всего порубить в куски… а он не боится, потому что знает, за что дерется.

Не боится и сейчас.

– Брат! – Тсино хватает его руки, не дав пить дальше. Разлить бы вино, опрокинуть, но камень с сердца тогда не упадет. За что, за что сражался отец в Смуту и… победил ли? Что, если нет? И губы шепчут: – Брат… Давай разделим чашу, как делят верные воины.

Он осушает чужой кубок до дна, уже видя, как вскакивает побледневший отец, слыша, как еще кто-то – там, в дверях – кричит, и зная: по углам пляшут бесы.

Свет меркнет. И остается лишь яркое перышко на груди.

5. Широко открытые глаза

Ничего не уберегло, ни огненный отряд, якобы пирующий в другом крыле терема, а на деле приглядывающий за боярами, ни Инельхалль, переодетая прислужницей и проникшая на царев праздник. Отрава подействовала быстро: царевич умер, еще не рухнув на пол. Он не дышал, когда Янгред с другими командующими, разогнав часовых стрельцов, влетел в залу.

Инельхалль громко, на хорошо выученном острарском вопила, указывая на царя: «Яд!» Близ нее, замершей с золотым блюдом в руке, ширился пустой круг: жалась к стенам челядь, сбивались в кучки вставшие было бояре. Но можно было не сомневаться: все слышали. И все смотрели то на нее, то на помертвевшего царя. Каменная чаша, расколотая на две половины, валялась на полу, словно дикий увядший цветок.

– Тсино! – То был шепот, но казался он оглушительнее крика. – Свет мой… – И вот царь вскочил, и опустился подле сына на колени, и обхватил свою голову руками. Окликнул еще раз, пальцы скрючились, весь он затрясся. – Свет… нет, нет, нет…

Кроме этого стенания, кроме сбивчивых вздохов, тишина была пронзительная: еще не взорвалась вопросами, визгами, воплями. Некоторые гости сидели как куклы, некоторые даже держали кубки поднятыми. Но вот треснул лед: прорезались шепотки. Дорэн и Лафанцер ринулись мимо столов к царю, стрельцы, очнувшись, попытались остановить их, но не успели. Все больше огненных врывалось в залу, строилось вдоль стен. Молча. Угрожающе.

– Измена! – тонко заголосил, кажется, тот самый нервный Фелоро, вечно все мывший и начищавший. Тишины не стало совсем. – Интервенция!

– Едва ли, при всем уважении. – Дэмциг, оставшийся у дверей, навел на боярина пистолет, и тот, подавившись, замолчал. – Ваше огнейшество! – Дэмциг повысил голос: гомонили все больше, все заполошеннее. По лицу его тек пот. – Хельмо тоже?

Янгред не ответил. На миг он забыл, как зовут того, кто его окликнул.

Он видел: Хельмо лежит навзничь. Рядом с царевичем, в пяти шагах, но никто не обращает внимания на его распростертое тело, разбитую голову. Даже Инельхалль лишь оцепенело озирала гостей; кокошник свалился, и она на него наступила. Не ждала беды, не верила, походила в эту минуту на себя маленькую. Подскочил Хайранг, шепнул что-то, и оба покинули «мертвый круг». Острарцы шарахнулись подальше – видно, боясь расправы. Но за спинами их тоже были солдаты, с пистолетами на изготовку. Несколько рыкнули: «Никто не выйдет!» Двери уже оцепили. А Янгред, оглушенный, стоял и просто смотрел. Смотрел на все, кроме того, что само стояло перед глазами.

– Изме… – снова завопил кто-то, но получил удар в зубы, в этот раз от своего же бледного как полотно, шатающегося соседа с перемазанным винным соусом лицом.

– Царь молчит… – пьяно выговорил этот кто-то, обтерев усы. – И ты молчи!

Царь не молчал – выл над сыном, качаясь и терзая волосы; его не трогали ни чужие, ни свои. Вой чадил в воздухе, оседал копотью – сиплый, надрывный. Начали всхлипывать и некоторые боярские жены, потом дети; мужья пугливо зашикали, но солдатам было не до них – взглядами они лишь выхватывали плачущих в толпе, мельком. Большая часть и вовсе глядела в одну точку. На чашу. На того, чья бледная рука застыла возле ее ножки.

– Убит?.. – спросил прямо Дэмциг, а потом повысил голос до рева: – ЯНГРЕД!

Он делал то, что всегда – требовал, молил за всех. «Сделай что-то! Успокой нас!» И это подействовало как оплеуха: Янгред очнулся наконец, сорвался с места, присел подле Хельмо и приподнял его за плечи. Руки не слушались. Хуже, чем в Инаде, после цепей.

– Эй… – Мир раздвоился, в душной зале стало вдруг холодно – будто в лед превратились все кости разом. Солдаты все глядели, и каждое лицо было что отражение: полно или ужаса, или гнева. – Эй, эй… – Янгред прижал ладонь к груди Хельмо, ощупал шею, но замер: голова склонилась, как у мертвой птицы. Сердце не билось. Глаза были закрыты, черты окостенели. Костенело и тело, по нему с каждой секундой разливался жгучий, страшный, ни на что не похожий жар. Конечно… он явился без кольчуги, подметилось отрешенно. Впрочем, она бы не спасла.

Дэмциг велел кому-то держать бояр на прицеле, грузно побежал навстречу. Вдруг зарыдала одна эриго, но замолчала: на нее зашипели подруги. «Не плачь, дура, не смей, не накликай!» И поступь, и голоса Янгред слышал как сквозь воду, а может, они мерещились. Другие слова бились в висках, снова и снова: «Я люблю его. Нам нечего делить». Множество слов, в которые он так и не поверил. И все равно дурак. Нужно было ломиться сюда всеми правдами и неправдами, нельзя было уступать, нельзя было…

– Хельмо!.. – выдохнул Янгред, встряхнул его впустую, и тут же осознал, что, возможно, делает хуже, вообще не знает, что делать. – Проклятье! – Обхватив одной рукой плечи, поднес другую к серым губам, по новой ощупал шею над воротом, сжал запястье. Все же уловил, кажется, слабый ток крови. Вскинулся, и Дэмциг споткнулся на ровном месте, застыл столбом. Понял. Сложил руки, словно молясь. Что-то забубнил.

Все теперь глядели на Янгреда, только на него. Даже некоторые солдаты жались друг к другу, точно беспомощные козы. Было ясно: никто не собирается отдавать никаких приказов, просто не знает, что и кому приказывать. А приказ нужен, иначе скоро сюда сбежится много тех, кто сделает все только хуже. Впрочем куда хуже?

– Янгред, – просительно пролепетал Хайранг и покосился на царя, который замер, уткнулся лбом сыну в грудь, до сих пор не смел даже его приподнять. – Что нам…

«Убейте его». Это и только это рвалось, стоило глянуть на широкую сутулую спину. Нутро перекрутило, Хельмо, которого Янгред все прижимал к себе, словно горел, а лица вокруг – даже Дэмцига, Лисенка, царевича – казались чудовищно искаженными, напоминали Шелковую Мистерию масок, скорбных, испуганных, злых. Несколько масок – пьяных, ничего не понявших – смеялось за дальним столом. Нет… Нет, так нельзя. Кто, если не он? И Янгред глубоко вздохнул, мягко опустил Хельмо на пол, кивнул на царя и велел:

– Вяжите его. И в темницу. Охрана усиленная, можно кого-то из восьмерицы.

Он не услышал, но почувствовал, как все выдохнули. Ожил, завертелся, стал обычным уродливый масочный мир. Дорэн и Лафанцер подошли вплотную, схватили Хинсдро и подняли, отрывая от сына, – царь не вскрикнул, не рванулся, только опять провыл что-то сквозь зубы. Хайранг, тоже подойдя, сдернул с его указательного пальца золотое кольцо, повертел в руках, а затем, в чем-то уверившись, поднял над головой и огляделся.

– Царев перстень? – спросил он и повторил громче, злее: – Царев?!

– Измена! – завопили снова среди пирующих, уже громче, в несколько глоток.

– Убивают!

– Измена, измена!

Было ясно: гости все больше приходят в себя. Еще немного – и начнут ломиться на волю, немного – и придется стрелять. Собственные солдаты нервно скалились, поднимали пистолеты, но оружие было и у стрельцов. Вопли нахлестывали один на другой; у Янгреда в голове они дробились и будто отскакивали от мозаичного пола, где все лежал царевич, пусто глядящий перед собой. А в груди кипело бешенство, рука рвалась к поясу: тоже вынуть пистолет, проредить визжащую, орущую шваль. Пусть замолчат. Пусть только замолчат, ведь их крики хуже ножей. Но сорваться и поднять оружие Янгред не успел: в стороне, где-то над головой, раздался вдруг шепот, хриплый, просящий:

– Закройте ему глаза. Закройте…

Царь. Командующие – и Дорэн, и Лафанцер – оба вздрогнули и не двинулись, только крепче сжали тиски на чужих плечах. Но дома у них были семьи. Они понимали.

– Закройте… – все шептал, шелестел Хинсдро. – П-пожалуйста…

Удивительно, как легко было различить мольбу среди заполошенных воплей. Янгред ее услышал; задохнулся от дурноты и окончательно осознал: кончено. Да, все кончено. Дом? Дом здесь? О боги, и он поверил? Все тут так же, точно так же, как среди льда и пепла, нет, хуже, потому что это еще и прикрывают высокопарной ересью о доверии. А он… он сам дал слово чести, сам его исполнил, сам явился сюда и привел на убой Хельмо. Не сам ли виноват в том, что пришло в гнилую голову царя, как это повернулось, как…

Мысли оборвались. Их сменил мелодичный смех. «И вы позавидуете мертвым…»

Взгляд сместился, поймал рыжие подтеки на полу. Морошковое вино, Хельмо подмешали отраву в морошковое вино, которое, хотя Янгред и угощал бояр, больше никому не понравилось. Конечно, проклятье, морошковое вино, ведь тогда можно справедливо задать вопрос, откуда оно на пиру. И другой: «Ключи? Тебе ключи, убийца?..»

– Закройте… пусть он не видит… – твердил Хинсдро, безумно глядя в пустоту. А мальчик все смотрел на отца, на брата, на тех, кто, чуя беду, не помешал.

Царь качнулся, спрятал в ладонях лицо, опять затрясся. Было ясно: он не будет изворачиваться и обвинять иноземцев, не будет делать ничего, что задумывал. Хорошо. Может, крови прольется меньше. Может, удастся хоть что-то спасти. Ничего не слыша, не ощущая, Янгред склонился над Хельмо, ослабил ему ворот. Убедился: пульс еще есть, шепнул: «Держись, я здесь». Задушил звериный порыв – броситься на царя, размозжить ему голову о камни, перестрелять хотя бы пару этих бородатых рож…

Нет. Пока нет. Пока бьется этот пульс, все, кому Хельмо доверял, даже самые твари, будут жить. И он лишь громко, ровно подозвал нескольких солдат, которым велел:

– Воеводу домой, к нему эллинг. Никого больше не пускать, увижу…

Заканчивать было не нужно: вряд ли хоть что-то не читалось в глазах.

Он поднялся, шатнувшись, будто пьяный. Прошел к царевичу, наклонился и, стараясь не заглядывать в лицо, сомкнул веки. Дрогнула тонкая кожа, укололи руку густые ресницы. Его опять замутило. Руку захотелось вымыть, а лучше – содрать с нее кожу. И со всего себя.

– Спасибо, – шепнул царь.

Янгред выпрямился. «Убейте», – отдавалось в голове, пока он глядел в ответ. Почему-то думал: что сказали бы братья, видь они это? Почему-то не сомневался: они были бы… не на стороне безутешного отца. И Янгред только спросил вкрадчиво, улыбнувшись:

– Так что, государь? Измена это? Что же ты не зовешь на помощь?

Тот покачал головой и взгляда не выдержал. Поглядел опять на сына, поглядел вокруг и, поняв, чего от него требуют, громко, отчетливо сказал боярам, воеводам, стрельцам:

– Я грешен! – Перешел на крик во вновь сгустившейся, растерянной тишине. – Я! Нет здесь измены, никакой, только мой грех!

Никто, кроме по-прежнему плачущих и хнычущих, не посмел открыть рта, а несколько бояр медленно попятились. Дорэн с Лафанцером повели царя прочь. Янгред увидел, как сам Дэмциг вместе с какой-то подскочившей крупной эриго бережно поднимают Хельмо, чтобы тоже унести, и отвернулся. Царевич на полу будто скован был спокойным сном.

И не было в том сне места ничьим грехам.

* * *

Клубится тьма в кабинете, никому отныне не принадлежащем. Сгустки ее сплетаются у пола, поднимаются вдоль стен, вьются по всем уголкам. Торжествуют: столько ждали и наконец, кажется, победили. Правду говорят: добрый Боженька изгнал Полчища Тьмы, вспоров ей брюхо, выпустил солнце и луну, но так и не смог по-настоящему защитить людей. Он ведь не мог защитить их от самих себя? Слабые… жалкие. Никогда не хватало им света надолго, раз за разом они начинали то войну, то распрю помельче да поподлее. Брат шел на брата, жена предавала мужа, поп писал донос на паству. И идет. И предает.

И пишет.

И будет так вовеки веков. Таков мир, не переделаешь. Не зря иные верят, что из грязи зародились, не зря. Грязью были – грязью будут. Грязью и пеплом, пеплом быть – особенно славно. Жирным, вездесущим, удушливым… Как родительская обида. Как супружеская ревность. Как раздавленная подкованными сапогами или тяжелой короной мечта.

Тьма окутывает парсуну Вайго Властного, танцует на золоченой раме. Едва приподнятые уголки полных царевых губ разъезжаются в чужой, жадной ухмылке, но глаза – синие, словно речная вода, – зажигаются усталой печалью.

Где вы, соколы мои? Кто мертв, кто заточен в темницах.

Где вы, люди мои? Испуганы, да молчите, готовые, чтоб вас снова попрали.

Где вы, свежая кровь, громкие голоса, ясные умы? Задыхаетесь, пробиться не можете, света дать достаточно, ведь всюду грязь и пепел, грязь и пепел, да кости старые, да бороды нечесаные, да зубы оскаленные, да взгляды испуганных стариков.

Нельзя, нельзя давать дорогу молодым. Нельзя, нельзя пускать в свой дом чужих, даже тех, кто спас твою жизнь. И нельзя, нельзя их слушать. Иноземец хуже боярина.

Грех совершили – страшный, подлый. Но грехи только начались, и кружит пепел, и танцуют тени, и дорог им теперь открыто больше.

А страстолюбец не может ничему помешать. Трещина бежит по парсуне.

Где вы, соколы мои? Кто мертв, кто заточен в темницах. Никого не осталось.

* * *

Никому не дозволили покинуть терем. Солдаты встали на входах, с ними – стрельцы, что приняли их сторону, таких оказалось больше, чем Янгред ожидал. Света не гасили, столица должна была верить: пир продолжается; верить, пока не станет ясно, что делать. С пленным царем, с мертвым царевичем, с сухим фактом: пресечена и Вторая династия. Так что дальше? Но это Янгреда пока не занимало. Оставив распоряжения командующим, он и сам вернулся в чужой дом, хотя не понимал, нужен ли там. Но он обещал:

«Я с тобой». И должен был быть.

Комната плыла и качалась, по-прежнему знобило. Монахини, четыре разом, суетились над Хельмо: сняли с него кафтан и сапоги, обтирали чем-то виски, жгли в курильницах черный ягель с вулканов – обезболивающее. Синеватый дым окутал Хельмо, но даже в дыму было видно: по лицу расползается отдающая лунным светом бледность, под веками наливается чернота, потемнели губы. Наверное, что-то похожее видели древние люди, когда умирал их бог.

Янгред не приближался – привалился к стене у двери, теребил ворот, то и дело дергал шеей, задирая голову к потоку, как если бы на него накинули висельную петлю. Мутило. Стоящее перед глазами лицо царя не давало ясно думать; действия женщин казались суматошными, пустыми. Он стиснул зубы, сжал кулаки на ткани рубашки: нельзя отвлекать их, нельзя тем более пугать гневом. Он не знает о медицине ничего, не ему учить эллинг работать, они вытаскивали людей в мир живых не год, не два, не три. Но он едва не сорвался, когда Хельмо пустили кровь, разгоняя дурную, и она потекла в таз – темная, вязкая. Нормальная никак не шла, да осталась ли? Так нельзя, они добьют его, а не спасут! Совсем молоденькая послушница оглянулась, напоролась на его взгляд и, выронив курильницу, испуганно затеребила рукав старшей, мол, «Злится командир!». Янгред не стал дожидаться вопросов, махнул и вышел скорее прочь. Там саданул кулаком по стене и снова к ней привалился. Вспомнил, как выл царь. Зарычал, смежил веки. Различив приближающиеся спешные шаги, вяло подумал: еще монахини, стрельцы, гонец с очередной поганой вестью? Не угадал. Тихий голос, прежде обычно успокаивавший, оцарапал слух:

– Как дела?..

– Плохо, – только и выплюнул Янгред.

– Я знаю эту отраву. – Глаза пришлось открыть, голову повернуть. Хайранг стоял перед ним и старался выглядеть спокойным, вот только руки тряслись. – Чем меньше ее примешь, тем медленнее она убивает. Но убивает почти всегда.

Янгред промолчал, а Лисенок не сразу сумел продолжить: тоже краем глаза заметил кровь в тазу. Потупился: явно боялся собственных слов и чужого лица, боялся комнаты, боялся валящего оттуда дыма и движущихся фигур. И правильно боялся.

– Яд на метеорной крошке, – он судорожно сглотнул. – Из Цветочных королевств. Говорят, Эндрэ убили таким, видишь, как кожа одновременно сереет и светится? – И снова он себя пересилил, посмотрел на Хельмо. Покачал головой: – Шансов…

– Он принял совсем немного, если я понимаю правильно, – перебил Янгред. – Он очень сильный. И прошло мало времени.

Из комнаты повеяло сквозняком, а ягелем запахло сильнее, кислее, до рези в носу. Теперь, когда он прогорел, эллинг открывали окна и прогоняли остатки дыма. Кто-то что-то толок в ступке, кто-то тащил еще таз. Опять кровь пускать будут? Хайранг словно сжался.

– Прекрати скулить раньше времени, – сухо велел ему и себе Янгред и попытался отвлечься на что-то насущное: – Как там бояре-то? Бунта нет?

– Многие поняли. – Лисенок с усилием расправил плечи. – Царь же сам повинился. А он там бормочет, раскачивается… – Глаза блеснули уже иначе: не болью, ужасом. – Кажется, тоже не жилец. Обезумел, даже показания дать не сможет, если… если… – То ли от сквозняка, то ли от своих же пророчеств Хайранг вздрогнул, запнулся и, как Инельхалль в пиршественной зале, стал вдруг похож на ребенка. – Янгред, что делать? Ты хоть понимаешь, в какой дряни мы оказались по самое горло?! Это грубое вмешательство в дела другого государства! Это… это же почти…

Интервенция. Да. Только без единого выстрела по жертве. И с такими выстрелами в грудь от нее самой, что вряд ли уже оправишься.

Янгред безнадежно обернулся. Хельмо пришел в себя, но метался на постели в горячке; его руки пытались перевязать. Кровь, уже светлая, нормальная, пропитала всю перину и подушку. Волосы занавесили лицо, скрыв чудовищное, неестественное свечение.

– Царь-то тварь… – пробормотал Янгред, едва слыша, что там шепчет Хайранг.

– Что?..

Но ответил он не сразу, головы тоже не повернул: смотрел за происходящим в комнате. Монахиня присела подле Хельмо и удержала с удивительной для хрупкого сложения силой, вторая влила в рот то, что было у нее в ступке. Первая стала бережно, говоря что-то, наклонять его голову над тазом, удержала за плечи. Рвота пошла кровавая. Хайранг, тоже явно заметив это, едва ли не завыл.

– Ему конец… И нам…

Его обычное самообладание, решимость, с которой он, например, пошел с Хельмо на столицу… где они? Повернувшись, Янгред едва узнал эти глаза и на миг задумался, как выглядит сам. Так же? Неужели все они сейчас, что дети? Даже Дэмциг… Дэмциг, старый волк, глядел так, будто не прочь спрятаться под стол. И Ледяной Клинок… и Дорэн… Но вместо жалости Янгред почувствовал вдруг совсем иное – омерзение, чужеродное, как кость в горле, но неодолимое. И припечатал, прежде чем Лисенок бы добавил что-то:

– Заткнись. Ты мне надоел. Еще раз начнешь ныть – я тебя ударю.

Хайранг уставился на него без обиды или злости, лишь с удивлением. Янгред ждал, что вот-вот глаза привычно сузятся, а брови сдвинутся, губы приоткроются в холодном ответе, блеснут лисьи зубы, но нет. Хайранг заморгал и пролепетал:

– Прости. Прости, прости… Я понимаю, тебе куда хуже, чем всем нам.

Понимает. Да неужели? Янгред глядел на него, не смея больше оборачиваться, кусал губы и пытался удержать горькое «Правда?!». Хорошо он и прочие понимали все под Басилией и в Адре. Хорошо понимали сегодня, на пиру, когда проклятая Инельхалль все проглядела, не выручила! И смели ведь еще пищать, пресмыкаться, требовать каких-то приказов, каких-то действий… Янгред захохотал. Хайранг вздрогнул.

– Над чем ты?..

– Над всем, – ответил он, но вроде справился с собой. Устыдился, окликнул снова, тронув за локоть: – Лисенок, слушай, – говорить ровно было выше всяких сил, но как иначе? – Внимательно слушай, все правильно, но сделать ничего нельзя. Да, мои братья ничего не знают. Да, мы рискуем, удерживая в заложниках столько важных людей. Но…

Тусклая улыбка все же проступила у Хайранга на губах, и слова застряли в горле. А он поднял голову и посмотрел поверх плеча Янгреда. В комнату. На Хельмо.

– Но он вам важнее, ваше огнейшество, да? Не спасение, так расплата, вер…

– Прекрати! – Ненадолго хватило самообладания. И дело было не в горькой правде, нет, просто внезапное гадкое обращение, напоминание: «Прежде всего командир, потом остальное», и исчезнувшее «ты» выбили враз почву из-под ног. Ударить захотелось сильнее. Прижать к стене до треска в затылке. Прогнать. И он зарычал: – Слышишь? Прекрати делать вид, будто мы чужие, прекрати звать меня так, хватит! – Он задохнулся, но слова лезли и лезли. – Ты лжешь себе, Лисенок, и унижаешь нас обоих! Тебе не сбежать, думаешь, когда я повернул войска, я за одним Хельмо шел? Ты… ты…

Он понимал, что взбесился не ко времени, но не выдержал. Умолк, а Хайранг все так же напряженно глядел за его плечо. Глаза блестели. Губы дрожали. Судя по всему, с Хельмо не происходило ничего хорошего. Запах дыма все щекотал ноздри, мешаясь с запахом крови.

– Хайранг, – снова окликнул Янгред. Понял: без продолжения не будет и ответа. – Да, ты снова прав, во всем. Я не дам Хельмо умереть так просто, и я никого не оставлю безнаказанным, если это произойдет. Тебя что, возмущает это?

Хайранг наконец очнулся, посмотрел на него. Сильно прикусил губу и ответил словно нехотя:

– Удивляет, Звереныш. Только-то. И… пожалуй, пугает, но это уже иное.

Янгред кивнул. Последнее он как раз понимал. Первое задело, но он все же сказал:

– Ты злишься на мальчишку, который тебя бросил, Хайранг. Я знаю, все еще злишься, как я злюсь на отца. Считаешь жестоким. Но люди меняются. Ты поменялся тоже…

– Вряд ли сейчас время для таких перемен, – шепнул он устало, но дальше снова заговорил тверже, суше: – Янгред… не будем об этом, меня другое волнует. Ты обещаешь, что никого не оставишь безнаказанным. Ты понимаешь хоть, что это значит?

«Другое». Никогда он не умел врать, но зачем мучить его?

– Да. – Янгред не отвел взгляда. – Конечно. Как сделал бы ради тебя, например. Ради многих из вас.

Хайранг прикусил губу опять, покачал головой. Было ясно: слова он услышал, тихо повторяет про себя, не знает, как относиться. Но он не среагировал, а когда заговорил, голос был совсем уже отчужденный, тусклый:

– Проблема в том, Звереныш… что ради меня не нужно убивать чужих царей.

– О чем ты? – Янгред немного опешил, но когда Хайранг трусливо потупился, все понял, взорвался вновь: – Лисенок! Говори что хочешь, но я его повешу! Это не обсуждается, кольцо ты видел сам! Плевать, как это будет обставлено, мятежных бояр мы уже…

Он осекся: сильнее накатили тошнота и озноб. Мир вдруг потемнел, но именно в этом кишении изломанных теней стало спокойнее, куда спокойнее. Здесь не играло роли ничего, кроме решимости: так, только так. Хайранг, чьи глаза округлились как монеты, вроде продолжал говорить, но Янгред видел только слабое шевеление губ и качание рыжих прядей.

– …потому что это не рядовой боярин… – пробилось на край сознания, а дальше Янгред только смотрел на то, что происходит у Хайранга за плечом.

Там что-то клубилось – черные ошметки, обрывки, пыль. Несколько вихрей плавно двигались по обитому деревом коридору, выли, сталкивались, расходились. С каждым витком они подрастали, стали уже почти в человеческий рост, до ноздрей добрался их запах – горелая бумага и плоть, зацветшая вода и заскорузлое тряпье. Кровь, ягель, еще какие-то там благовония, которые жгли эллинг – все пропало.

– Янгред?.. – Хайранг закашлялся.

Он явно ничего не видел, хотя пара вихрей была уже в шаге. Они кружились, кружились… в одном кое-что проступало. Янгред сощурился, гадая, может ли быть прав, а когда понял, сердце зажглось торжеством. В вихре улыбнулись – белыми зубами, тут же улыбка погасла и кружение замедлилось. А Хайранг все скулил, ныл, умолял, чуть не плача:

– Мне страшно. Очень, очень, и я хочу справедливости, Янгред. Хочу, но пойми… Нас осудят, сделают изгоями. Могут и развязать новую войну, а мы устали, не готовы к ней. И…

Вихри за его спиной плясали, все, кроме одного. Гарь вокруг него вилась уже медленно, напоминая, скорее, рой мух, зато сам силуэт проступил четко. Могучий мужчина, обгорелый примерно на две трети. Еще можно было понять, что волосы у него золотые, лицо бледно-персиковое, примерно как у Хельмо, глаза синие, а зубы что жемчуг… Мужчина улыбнулся. Кивнул Янгреду как равному. Сжал обугленный кулак. И с губ само сорвалось:

– Не бойся, Хайранг. Нас хватит.

Тот, осекшийся на полуслове, понял наконец, что на него не глядят. Обернулся. Посмотрел на человека, стоящего в шаге, и на вихри подле него равнодушно, снова беспомощно уставился на Янгреда:

– Что? Куда ты там?..

– Нас хватит, – повторил Янгред. – Ручаюсь. Нас здесь любят, а вот царя нет, ты бы знал, какую измену не так давно задумали бояре…

– Что? – глупо повторил Лисенок. Он не видел, как вторая рука обожженного человека – культя скорее, из пальцев уцелел один, зато на нем сияло золотом знакомое кольцо, – ласково легла ему на плечо. Слишком увлекся спором. – Янгред, ты же не…

– Если он… – Янгред медленно обернулся, бросил в комнату очередной взгляд. Хельмо снова лежал навзничь, монахини, кажется, пытались вернуть его в сознание, – если он умрет, Хайранг, все будет, как я уже сказал. – Каждое слово унимало душу. – Не нужно бояться, это правильнее признать. – Он помедлил. Вспомнил теплое, солнечное, потерянное и прижал одну руку к сердцу. – Это теперь мой дом, Хайранг… Мой. И мы его исправим.

Хайранг опять вздрогнул, охнул. Его глаза забегали, а обугленный человек улыбнулся. С его лица отвалился шматок кожи, но он не заметил. Лисенок пролепетал:

– Ты сошел с ума. Ты ведь шутишь со мной? Нет, он не твой! Не смей! Как…

Человек покачал головой с укором, мол, «Так у тебя офицеры воспитаны?». И когда Хайранг, наконец вроде почувствовав зловонную хватку, попытался отойти, Янгред не пустил его, наоборот, грубо притянул ближе.

– Куда?..

Хайранг был без брони, и сквозь ткань рубашки он почувствовал кожу – ровную, теплую кожу того, кому не грозит смерть. Тепло… не жар предательской отравы. Пальцы сжались на плечах до боли. Хайранг сдавленно зашипел и дернулся, повысил голос:

– Хватит, Ян… – Ладонь зажала ему рот. Обугленный человек одобрительно кивнул.

– Почему же? – Туман в голове осушил горло, слова царапали его так же, как собственные ногти царапнули чужую кожу. – Я ведь принц, Лисенок. Забыл? И я не хуже моих коронованных тряпок. А ты барон… и ты мне важен. Что со мной будет без друзей?

Синие глаза на обожженном лице при этих словах вспыхнули угольями, потом померкли. «Не волнуйся, всех друзей поймаем, сохраним». Уцелевшая рука схватила Хайранга за шею сзади, не давая отвернуться, а Лисенок не замечал, только пытался вырваться от Янгреда. Шарил вокруг глазами, явно надеясь позвать на помощь.

– Не бойся, не надо. – Янгред все зажимал ему рот, но взгляд поймать не мог, никак. И все равно говорил, говорил, ясно слыша себя со стороны: – Братья будут за нас, Лисенок, все одобрят. Мы ведь… особый народ, несмотря на все обиды, самый стойкий. Мы на страже чужой чести, мы победили не одну державу, мы умны и милосердны. – Он улыбнулся. Хайранг замычал. – За таким человеком мы и пошли. Хельмо еще лучше нас. И я лишу покоя и его убийцу, и тех, кто вовремя его не сверг. Кому нужен народ, выбирающий таких царей? – Лисенок мотнул головой. – Никому. Хватит им гнить, хватит ползать. Огонь…

Огонь всегда прав. Прежний царь это знал.

Кто-то все шептал и шептал его голосом – и ослаблял его боль. С губ не пропадала широкая улыбка, скулы свело. Так он не улыбался никогда, никто в Свергенхайме так не улыбался, это ведь был край теней, боящихся выказывать малейшую радость, знающих: мир может увидеть ее и отнять. Чужая улыбка; он отравился ею, нет, он впустил ее в себя, как и все эти черные вихри. Пепел? Пусть. Терем, кажется, отстроили на месте прежнего, почти на обгорелых костях Властного. Что ж. Славно.

Притихший Хайранг пытался уже не вырваться, а хоть отстраниться и поверхностно, редко дышал – точно к нему взывал кто-то, от кого можно подхватить заразу. Замолчав, Янгред убрал руку от его губ, а обугленный человек отпустил шею. В комнате за спиной было тихо, слышался только чей-то кашель. Но сейчас важность потеряла и она.

– Что молчишь? – шепнул Янгред, понимая: убьет. Убьет, если не переломит.

– Звереныш… – Что-то знакомое. Странное какое, глупое, детское слово, и это вместо ответа? Янгред поборол желание снова заткнуть его или ударить и сплюнул:

– Что, стал слишком хорош для такого, мой предатель? Когда? Это страшнее Адры? Страшнее всего малодушия, всего, что я тебе прощал?

Наконец он услышал: ходят по комнате монахини. Уловил стон, заклинающий шепот, чьи-то утешения. Сердце все же откликнулось: они что, отпевали Хельмо? Все кончено? Но даже страх не пробился сквозь ярость, обиду и азарт. Они наполняли жизнью. Они у Янгреда были общими с обугленным человеком у Лисенка за спиной. И они могли заменить все.

– Отвечай! – Янгред повысил голос и опять встряхнул его плечи.

Хайранг, белый как полотно, лишь стискивал зубы. Наконец губы зашевелились, слабо, робко, испуганно, и он споткнулся на длинных нескладных ногах. Янгред поморщился и все в том же темном тумане услышал свой требовательный рык:

– Что?!

Зашумело в ушах, но он все-таки различил:

– Очнись. Они не виноваты. А это не ты.

Скорее хрип, чем слова. Янгред опять рассмеялся, смех заколол глотку. Они… это ведь люди. Весь этот дурной народ, от низших до высших. Не виноваты, что ими правит тварь. Не виноваты, что слушают ее и отвешивают ей поклоны.

– Разве не каждый сам выбирает крылья и кандалы? – шепнул Янгред. – Или…

– ХВАТИТ!

Хайранг дернулся быстрее лисицы, толкнул его к стене, схватил за волосы, а в следующее мгновение что-то острое уперлось в шею. Кинжал. Острое лезвие охладило разгоряченную кожу, прижалось чуть сильнее и… прогнало дурман. Глаза горели совсем рядом. И были, кажется, полны слез.

– Это не ты, – твердо повторил Хайранг. – И я тебе не позволю…

Он дышал тяжело, рвано. Не отступал, не давал освободиться, и с каждой секундой мир становился четче, приглушенный свет – ярче. В какой-то миг перед глазами будто полыхнула молния – и все тело пронзила жгучая боль. Так же быстро она схлынула, Янгред закашлялся и недоуменно моргнул. Лисенок, наоборот, не мигал вовсе, а рука его окостенела.

– Каждый выбирает сам, – отозвался он с расстановкой. – Но не за других.

Они молчали, а за плечом Хайранга что-то происходило. Обугленная фигура снова рассыпалась, превращалась в вихрь, и все они словно… отдалялись. Пять шагов. Десять. Какая-то часть Янгреда требовала высвободиться, догнать их, удержать, слиться с ними. Какая-то ныла так, будто сама горела. А какая-то все еще была скована льдом. Колени дрогнули. Кинжал у шеи показался вдруг желанным избавлением. А Хайранг шепнул:

– Ты выбрал уехать, не сказав ни слова, хотя знал: у меня нет друзей, кроме тебя. Я выбрал отвернуться от Хельмо, а потом – пойти за ним. Инельхалль выбрала полюбить меня. – Кинжал затрясся. – И было еще немало выборов, которые никогда не будут правильными и понятными для всех, но на каждый есть причины. Ты прав, люди меняются. Ты прав, обиды нужно отпускать, и я делал многое неправильно, но я точно знаю… – Костяшки пальцев Хайранга были уже белыми. – Ты изменился не в этом. Ты выбрал не этот путь, когда пришел сюда. Ты не такой. Ты почти как Хельмо. И именно поэтому когда-то я… я подумал, что должен защитить тебя от твоего же отца. Хоть попытаться.

Почти как Хельмо. Янгред опустил глаза и увидел у ног Хайранга горку пепла. Там блестело золотое кольцо.

В комнате снова раздался стон, пробравший до костей, и хлипкий заслон – других забот, других разговоров – рухнул. Янгред едва не развернулся, не ринулся к обагренной постели, но чем бы он помог? Отдал бы часть своей крови? Он слышал, что эллинг умеют ее переливать и иногда это помогает, но иногда убивает. К тому же с его кровью, скорее всего, что-то стряслось, иначе почему Хайранг наставил на него нож, точно на взбесившееся животное? В повисшей тишине он вздохнул, и впервые вздох получился глубоким. Что с ним? Что он нес? Он опять глянул под ноги. Никакого пепла, только тени стали густыми и тяжелыми. Обернулся. Девушки заботливо укладывали Хельмо головой на подушку.

– Знаешь, почему еще я сходил с ума без тебя? – прошептал Хайранг. Янгред с усилием посмотрел на него. – Все просто, Звереныш, очень. Ты всегда воплощал в себе то, чем я хотел быть. Силу, веселость, жизнелюбие и честность, а еще огромное-огромное сердце. Мне казалось, ты совершенно случайно выбрал именно меня, может, чтобы еще ярче блистать на моем фоне, не знаю, все равно… – Янгред возмутился, открыл рот, – неважно, но я смотрел на тебя как на пример, а когда ты ушел, остался будто один среди туманных гор. Понял: ты-то только рад избавиться от моей блеклости. Понял: ты-то без друзей не останешься. А я… я… мне куда идти?

– Я… – под беспомощным, грустным взглядом Янгред не смог продолжить. Сказал другое: – Мне никогда не нужен был фон. Мне нужен был друг.

«Почему же потом перестал?» – издевательски спросило что-то внутри, и он закусил губу, вздохнул, шепнул лишь:

– Прости еще раз. Я… я сожалею. И… я благодарен. За твои открытые глаза.

Может, не поссорься они с Лисенком, прежде чем Янгред отправился на войну; не звучи в ушах и прежде его звонкое, отчаянное «Он не любит тебя! Ты ему как игрушка! Тебя убьют, а он и не заметит!», правда об отце уничтожила бы его.

– А я выбрался, как смог, и теперь должен тебя предупредить. – Хайранг сглотнул. Оружия он не убирал, тон его снова стал жестким, сухим. – Огромные сердца опасны. Мы уже знаем здешнюю историю. Если ты уподобишься Вайго, я тебя убью, заберу ключи от долины и уведу наших из этой клоаки, а прежде оборву муки Хельмо, раз не можешь ты. Я…

Вряд ли он сам верил себе, вряд ли справился бы, но угроза подействовала вмиг. Оборвет муки?.. Янгред, забыв почти все, о чем хотел спорить и сказать, отступил, загораживая проем, сжал кулаки. Сама мысль была что последняя отрезвляющая пощечина.

– Ты много берешь на себя, Лисенок. Не зарывайся.

Хайранг убрал оружие в ножны, взглянул пытливо, устало.

– Тогда иди и смотри за ним. А я буду смотреть за боярами. Если что, доложу.

Лицо его совсем побледнело, глаза померкли, из него словно тоже выкачали всю кровь. Он шагнул назад. Янгред его все же удержал, в этот раз осторожно, готовый к отпору.

– Знаешь, – сказать это оказалось удивительно просто, – без тебя и я был как в туманных горах. И порой остаюсь. Как сейчас.

– А он? – Хайранг неожиданно мягко кивнул на дверь. Янгред улыбнулся.

– Это иное. Ты прав, с ним мы слишком похожи. Он, если вдруг поднимет на меня нож, сразу убьет. А ты просто вернешь мне разум.

– Он вряд ли поднимет… – так же тихо возразил Хайранг, и Янгред осторожно, не уверенный, что получит взаимность, протянул навстречу руку.

– В том и беда. Бывают дни, когда нельзя иначе.

Они все же обнялись – коротко, но тепло. От волос Лисенка омерзительно пахло гарью, нет, не так, паленой плотью. Почему?.. Янгред даже хотел спросить, в чем он успел вываляться. Рассеянно посмотрел поверх его плеча в коридор и тут вспомнил, что ему что-то мерещилось, что-то такое гнусное – вот как раз пока они ссорились. Что же…

– Ладно. – Лисенок отстранился. Усмехнулся, даже фыркнул: – Мебель не переворачивай, терем не поджигай.

Он пошел прочь. Янгред вернулся в комнату, откуда выветрился уже весь дым. Хельмо тяжело, чутко дремал, вздрагивая всякий раз, как кто-то приближался. Губы его были искусаны в кровь, зато с них сошла чернота; лицо из бледно светящегося стало просто серым. Хорошо это, плохо?

– Что дальше?.. – шепнул Янгред.

Девушка, стоявшая подле окна, улыбнулась ему, и по одним только глазам он узнал: та же, что и под Инадой, и под столицей обрабатывала Хельмо раны. Азинайль. Последняя надежда. Которую он хотел «прикрепить» к восьмерице официально, да так и не прикрепил. Остальные прибирались в комнате, унося вещи и снадобья, вытирая пол от крови.

– Ждем солнца. Оно в этих краях целитель. Тем более красное солнце зари.

Янгред не нашелся с ответом, лишь поблагодарил. Эллинг, сообщив, что останутся отдыхать в соседней комнате и придут на первый же зов, тихо вышли. Он же уйти не мог. Умом понимал: правильнее выспаться, мало ли что ждет завтра. Сердцем чувствовал: не будет пока облегчения. До зари долго еще. Но нет. Подождет. Хоть попрощается, если все тщетно.

Оставив приоткрытым одно окно, он вернулся к постели и на лежащей поверх одеяла руке Хельмо заметил мурашки. Жар сменил озноб – может, скорее от шока и истощения, чем от новой угрозы? Да, наверное, раз эллинг решились отойти. Иной это холод, нежели в зале, где Тсино обратился в костяное изваяние. А если нет…

«Всех убью». – Тени от предметов опять налились чернотой, и Янгред спешно тряхнул головой. В ней зазвенело. Что он там нес Лисенку, правда? И ведь… верил себе. Ненавидел своих офицеров, убежденный, что они не понимают глубину его скорби, готов был сеять ужас, иначе это не назовешь. Что мог он сделать с царем? А с Острарой? Точно кто-то шептал: «Разрушай, разрушай до основания, грабь, гони всех в какие-нибудь рудники и на болота, веди сюда свой народ, старый для края этого плоховат». Что… что это? И куда делось все, что никогда не позволяло думать так. Представилось вдруг: на месте Лисенка Хельмо. Слушает, пока ему зажимают рот. Не может возразить, лишь смотрит, волосы сияют не ядом, солнцем…

А потом поднимает нож и вонзает в горло. Так, как и должен.

Но этого не случится. Больше никто сегодня не умрет.

– Я не поступлю так с твоим домом, – прошептал он, не зная, могут ли его слышать. Взял руку Хельмо, коснулся губами золотого гербового перстня, потом сжал крепче и стал просто слушать пульс. – Никогда. Слово чести.

Выживет – может, поцелует и в лоб. Странный обычай, наивный, но эриго, вон, почти все целы, а Инельхалль вовсе цветет и пахнет.

Янгред не хотел даже смыкать веки – боялся, что Хельмо станет хуже. Но они упрямо опускались, и, прислонившись к спинке старого кресла, он вскоре сдался, зажмурился всего на минуту. Стал отрешенно думать о словах Хайранга. Повторяющаяся история. Вайго. Предательство. Чье? Опять Хинсдро? Не проклята ли эта земля? Или…

Он проснулся, когда небо уже светлело. В комнате, кроме него, никого не было.

6. Крылья и кандалы

Конь с хрипом завалился на бок, едва Хинсдро спешился. Поддев сапогом вздувшийся и в последний раз опавший, весь в мыле, бок, он выругался и ненадолго поднял взгляд к ясному, но почему-то беззвездному небу. Уже четвертая лошадь. Четвертая, а время убегало. Сколько осталось? Никто не оборачивался туда в одну ночь, да и не пытался, зачем бы? Впрочем, ложь. Кое у кого надобность возникала. Этому кое-кому, впрочем, всегда везло. Людоедский должок помог. Проклятые дикари очень быстры, а на долгах своих – просто помешаны… Да только нет. Ничего у Вайго все равно не получилось.

Не вернулся к нему лукавый герой. Если память не изменяет, – ни разу не показался и не заговорил, сколько царь ни наезжал в Озинару, сколько ни отсыпал золота попам. Глух оставался черный омут, глух и словно бы пуст. Не дрогнула вода даже в день, когда, по словам местного настоятеля, Вайго выл, звал, а по воде пустил плавать венок из васильков.

В один из последних дней своей жизни.

Почтовая станция светилась окнами недалеко. Побоявшись оставлять хрупкую ношу в холодной ночной росе, Хинсдро побрел по высокой, густой траве вперед. Ноги дрожали, болели: он не привык столько проводить в седле, не привык и кричать, требуя своего, – а ведь приходилось уже несколько раз, чтобы скорее седлали коней. Благо, вид тела на руках вместо того, чтобы будить подозрения, торопил. Конюшие и станционные смотрители думали, что путник с горящими глазами везет умирающего, чтобы тот испустил дух в священных землях, а может, там поправился. О, если бы они могли представить. Если бы хоть кто-то приметил, что свешивающаяся детская рука холоднее и тверже камня.

Хинсдро споткнулся, шатнулся и все же замедлил шаг: понял, что иначе просто повалится. Прижал Тсино к себе, с сожалением обернулся на инрога. Славный был, ласковый, сразу видно, холеный. У Хельмо, вон, похожий прожил много лет, пока не разорвало ядром. Хельмо… но на этой мысли задерживаться было смерти подобно, Хинсдро сжал зубы и выгнал ее взашей. Что сделано, то сделано. Цена высока, страшна, но поздно казниться, нужно главное исправить, самое дорогое вернуть. Спасибо мальчишке ясноглазому из восьмерицы, тому, что всю войну письма возил от племянника, тому, что сегодня почему-то пожалел да отомкнул темницу, когда прочую стражу всполошил явившийся на двор пьяный народ. Сказал: «Верю, ты не со зла и исправить все можешь». Узнать бы имя наконец: такого можно и в личные стражи к Тсино. Хороший. Верный. Наивный. Если только…

Да. С ним, Хинсдро, чудо случится, ведь он не Вайго, нет на нем таких грехов. Тем более нет грехов на сыне. Вайго-то пьяный и сам, хватая руку Хинсдро и стискивая до синяков, не раз стенал: «Грех, грех… Там Бог был, а я убийцу схоронил, убийцу ведь, пусть и за благое дело, да еще согласия не испросив…» Не у Бога не испросив! У убийцы, у него! Вскипела злость от воспоминания, да схлынула.

Собравшись, Хинсдро пошел дальше, но левая рука все ныла, точно попала в призрачную хватку. Вайго многих хватал, с кем говорил: за бока, за плечи. Особенно когда каялся, когда разило от него виной и водкой, когда он сетовал: «За что, кто меня предал, не ты ли? Ты его не любил!» Хинсдро обижался – так, что все же вырвался однажды, вырвался, да и сказал: «Не любил, да не убивал, царюшка. На меня греха не возводи. Ближе ищи». Ближе. Он ведь… не позволил себе лишнего? Нет, нет, даже не намекал, сам уверен не был, сам тут же оробел. Но не забудет, как рассмеялся Вайго. Злобный был смех, чужой. Будто бесовской.

«Ближе, говоришь? А поищу».

Скоро не стало его. Потому что запомнил совет. Нашел предателя, покарал, а с ним – многих, кто виноват не был. И поныне, просыпаясь иногда в поту, сжимая в ладони оплавленный медальон жены, Хинсдро шептал в темноту: «Не я виноват! Не я!» Он попытался шепнуть это и теперь, но не смог и только прибавил шагу. Представил почему-то лицо Хельмо, еще живое, в миг, когда подносил чашу к губам. Что-то сказал такое…

«Пусть больше не будет меж нами обид». Не будет. Теперь точно не будет, сложно обидеть мертвеца. Хинсдро опять прижал к себе сына, стараясь не думать о том, какой он каменный, каменный даже в этой скрюченной позе. Уже не пошел – побежал.

На губах все чудился вкус пепла.

* * *

Крылья оказались тяжелы, как справлялись с ними голодные, ослабшие монахи? Стальной немочью наливались руки, кружилась голова, и плыли внизу темная зелень полей да ленты рек. Сверзнешься – костей не соберешь, Хельмо понимал. Лишь тем себя утешал, что слаб из-за отравы, из-за того, что ему пускали кровь. Было в том и хорошее: никогда столь невесомым не казалось тело. Призрачной ощущалась плоть, легче будто стали даже кости. Припомнилось: учителя в детстве говорили, у птиц кости пустые. Так и летают – ветер в полостях свистит, в перьях путается да гонит.

Крылья монахов были бесперыми – каркасы, обтянутые не то тканью, не то кожей, пусть и подогнанной под вид оперения. Хельмо щупал материал, но так и не понял, что это. Выпытывать было некогда, одно он спросил, ворвавшись в Царский монастырь, где жили соратники-озинарцы: «Есть пара? Удержат?» Вспомнил убитого дружинника Вайго, выкинул скорее из мыслей: отравленному не разбиться. Молодой инок обошел Хельмо, глядя со страхом: явился тот в окровавленной рубахе, перебинтованный, босой, бледный. Но на вопросы кивнул и, услышав «Славно», так же молча помог приладить конструкцию к телу. Все они были такие – от мира далекие. Надо воеводе полетать – пусть летит.

Конечно, с земли взлететь не хватило сноровки, хотя иные и это умели. Разбегаться, прыгать и падать, ловя ветер, пришлось с колокольни. Хельмо с жизнью все же попрощался, он ведь даже не был ловким, как огненные, не привык к высоте. Тем более, монахов наверняка держала в воздухе вовсе не нехитрая конструкция, изобретенная в отчаянии, – их бережно нес Хийаро. Они были людьми божьими, и в битве Бог берег их. С чего ему делать такие подарки воеводе, тем более воеводе, отягощенному грехом?

«Мою погибель принял Тсино. Мою. Потому что я снова был слеп и глуп».

Горестная мысль и заставила в конце концов решиться, глубоко вдохнуть, промчаться через каменную площадку, да и сигануть с нее вперед, покрепче зажмурившись. Время не ждало. Да, Тсино выпил его отраву, Тсино погиб, но если так… если так, не быть ему пленником в Озинаре, не томиться, как Грайно. Нет.

«Отпустите меня. Похороните меня». – Стон дышащей алым туманом фигуры преследовал Хельмо давно, как и воспоминание – цепь красных следов на утренней траве. В походе, на краю гибели, Хельмо на время заставил себя поверить: разговор тот – все же сон, а кровь – так это кто-то охотился, пронес мимо убитого зайца, чтобы втихую, не делясь с товарищами, зажарить и съесть. Не являлся Грайно, не мог, ушел, куда уходят все.

Мертв и… не отпет.

«Царь так решил, слышишь? Не я, где мне?..» Твердя это, дядя злился. Нет, не просто злился, ему было страшно; ужас переполнял глаза. Что-то он уже тогда слышал или подозревал. Хельмо, тонувший в собственном горе, не понимал этого, теперь понял. Сон под Озинарой не был сном. И не так удивительно, что Самозванка, по некоторым слухам, бежала оттуда без оглядки.

Теперь страх подгонял Хельмо: только бы обогнать или настичь. Бешеной скачки он, обескровленный и ослабленный, не выдержал бы, оставалось небо. Летя вперед, торопя безразличные ветра, он все представлял Тсино худой гниющей тенью. Представлял бродящим вокруг храма и умоляющим кого-нибудь его освободить или хотя бы поговорить, поиграть с ним. Неужели и на такое согласен дядя? Как… Впрочем, дядя отравил его, Хельмо. Что вообще он в таком случае знал о дяде? Прав был Янгред. Пора привыкнуть: Янгред всегда прав. И ведь спас опять, точно спас, даже в бреду Хельмо чувствовал его постоянное присутствие и об одном жалел – что не может утешить, сказать: «Поделом мне».

Что ж. Тем правильнее новое решение. Это его, Хельмо, боль, его кровь, его предательство. И он сам должен как-то – как угодно – это остановить.

Едва очнувшись, увидев кровь на постели, ощутив, как тело ломит, Хельмо понял: его в который раз вырвали из лап Тьмы. Вырвали и собрали заново, но кого благодарить? Комната была пуста, только какая-то фигура горбилась в кресле, точно облитая ржавой водой. Глухое дыхание, знакомая грива. Хельмо приподнялся и глянул в белое лицо. Окликнуть не успел – навалились черные воспоминания. Как Тсино отнял чашу, как упал, как мир расцветился безумными болезненными красками и погас. Хельмо, кажется, сделал шаг, только потом рухнул. И весь этот бесконечный шаг ловил взгляд дяди. Пытался спросить: «За что?»

Хельмо собрался и сел. Было темно, дрожали занавески на сквозняке. Хотелось встать, понять, верны ли ноги. Подойти к окну, подышать глубже, погасить пожар отчаяния и горя. Где Тсино? А… дядя? Янгред убил его? Сердце отозвалось страхом, и стало противно от самого себя, противно до слез. Да что он опять как пес? Пес, которого лупят цепью по морде, пинают сапогом, гонят под дождь. А он все ластится и ластится, лезет и лезет.

– Янгред, беда! – Оклик заглушил горький шепот: «Щенком-то ты меня любил». Хельмо вскинулся, повернул голову к двери. Хайранг, появившись без стука, застыл на пороге, моргнул, вряд ли веря глазам, наконец нерешительно улыбнулся.

– Жив… – пробормотал потрясенно, облегченно.

– Жив, – откликнулся Хельмо, с усилием встал и, приложив палец к губам, пошел навстречу. – Тише, тише, я в порядке…

Ноги еле держали, но выдать эту слабость он боялся куда меньше, чем другую. Моргать старался почаще, надеясь, что сойдет за сонливость. Вряд ли. Янгред был прав, Лисенок такие вещи видит. Стоило приблизиться – и изящная ладонь, вся в изумрудных перстнях, которые ему тут надарили в избытке, сжала плечо. Весь вид Хайранга говорил: «Мне жаль». Может, правда жаль. А главное, он понял, что вслух жалеть не нужно.

– Янгред велел доложить, если… – начал он.

Хельмо кивнул: это напряженное «если» его сильно встревожило.

– Мне и докладывай.

Хайранг пару секунд поколебался, но не заспорил, наоборот, выдохнул. Ему явно хотелось доложить хоть кому-то и перестать мучиться одному. Он открыл рот. Хельмо, бегло обернувшись, взял его за рукав и повел в коридор. Янгреда будить расхотелось: тот выглядел так, будто сам чем-то отравился, а потом еще бодрствовал у постели не один час.

– Царь сбежал, – выпалил Хайранг, едва Хельмо остановился. Явно опасаясь гнева, заверил: – Стрельцы и дружина ищут, только вот, думаю, кто-то из них ему и помог… – Он осекся. Спохватился, потер лоб. – Ой, ты же ничего не знаешь! Не помнишь. Не…

– Не понимаю, – сдавленно подтвердил Хельмо.

Ничего, кроме очевидной вещи, которую нужно лишь подтвердить.

Хайранг ухитрился все объяснить предельно кратко, в пять или шесть не самых цветастых, но точных предложений, каждое из которых резало хуже ножа. Дослушав, Хельмо опять попытался сладить с болью, но и в тело, и в душу она впилась только крепче, пришлось даже зажмуриться.

– Плохо тебе? – В тон Хайранга все же прокралась жалость, он опять коснулся плеча. – Пойдем-ка, обратно ляжешь.

– Нет. – Хельмо опять себя переборол, открыл глаза, вгляделся в его лицо и понял, что оно стало за последнюю минуту только несчастнее. – Так. Ты мне не все сказал. Продолжай. Что, город горит? Бунтует? К ответу требует?

Хайранг посмотрел в окно. Было видно: он опять колеблется, но в конце концов паника победила желание не тревожить Хельмо лишний раз.

– Хинсдро украл тело сына, – сказал он и сам вздрогнул. – Не знаю, чего боялся, может, что мы вскрывать будем… Куда он мог его повезти хоронить? Не знаешь?

Хоронить ли? И страх ли руководил им? Это было сродни ведру ледяной воды. В ушах зашумело, но призрачно, звонко: вспомнились колокола, особые, тонкоголосые колокола… Хельмо охнул, покачнулся и, опершись о стену, скривился: заныли перевязанные запястья. Хайранг, с беспокойством наблюдая за ним и уже не ожидая ответа, продолжил:

– Мы опросили заставных стрельцов. На западе сказали, был недавно всадник, мчал на Озинару. Выслали погоню, вдруг…

– Правильно, – оборвал Хельмо. Все встало на места. – Все правильно. Отлично.

Выпрямившись, он понял, что может потерпеть боль. Это просто с непривычки, изнежился на отдыхе, прежде и не такое бывало.

– Бери отряд, – велел он. – И быстрее, загоняйте лошадей. Он едет туда.

К чести Хайранга, он не вытаращился, не начал допытываться: «Откуда ты знаешь?», не заявил, что ему нужно все согласовать с другими. Возможно, ему что-то объяснил взгляд Хельмо, возможно, он наконец начал по-настоящему ему доверять. Спросил лишь:

– А ты…

– Я вперед. Но иным путем. Привез тут в столицу пару умельцев.

– А…

Хельмо обернулся, проследив взгляд Хайранга. Янгред не двигался, успел откинуть голову и отвернуться от полоски света, но так и не проснулся. Чуткий слух изменил ему – совсем, похоже, не осталось сил. Вид его возле замаранной собственной кровью постели пугал. А главное… Хельмо понял, что просто не хочет вмешивать его. Не хочет больше делить разочарование, боль и… кару? Возможно, и кару. Он сказал:

– Это моя семья. Мне разбираться, а с него хватит. Поспеши, осталось немного.

Благо, и тут Хайранг не упрямился, наоборот, кивнул благодарно: «Ты не представляешь, насколько прав», – и побежал. А их «немного» утекало сквозь пальцы прямо сейчас, утекало с каждой минутой, но Хельмо уже видел впереди поблескивающие маковки куполов. Озинара вся была светлая, стройная, со стен успели смыть копоть, а укрепления подлатать. Город мирно дремал на своем огромном зеленом холме.

Вновь вышла луна, когда ноги спружинили о мокрую траву перед знакомым храмом. Опуститься оказалось проще, чем взлететь, хотя при соприкосновении с землей вновь закружилась голова и еще тяжелее показалась конструкция крыльев, крепящаяся к поясу, к плечам. Хельмо сбросил ее, стараясь не повредить. Вдали маячил силуэт: по озаренному молочным светом лугу бродила лошадь – без царской сбруи, совсем простая. Хельмо скорее пошел вперед. Вид храма, белого как кость, но с куполами цвета сажи, вселял не благоговение – ужас. Взбегая по ступенькам, Хельмо силился не думать о том, каково годами томиться за стенами. Но когда тело заныло и он остановился выдохнуть, его все же настигли другие мысли, о живых.

Он попытался найти в них злость, вспыхнуть, как вспыхнул в минуту, когда победил Цу. Но нет, злость спала́, зато сердце грыз страх, страх, один страх. Не того, что дядя снова попробует убить его, нет. А того, каким вот-вот предстанет – безумным, с трупом на руках. Не человеком уже. Чудовищем. Таким, как Вайго, швырявший из окон собственных людей.

Хельмо обернулся, взгляд его остановился на мирно пасущейся лошади. Она старательно рыскала в поисках чего-нибудь вкусного в траве. Вспомнилось опять, как дядя нашел в стойле Илги. Увидел – а тот заинтересованно затрусил навстречу, но тонкие ноги разъехались. «Нахлебника лукавый герой подкинул?»… Беззлобные задумчивые слова, миска молока и надежда, что Хельмо не потерял его окончательно, пойдя к Грайно в ученики. Лошадь подняла голову. Хельмо быстро отвел взгляд. Не время такое вспоминать, о таком думать. Сам спешил как безумный, готов был свернуть шею, а теперь мнется? Он решительно шагнул вперед, распахнул тяжелые двери и ступил под своды сердечного придела. В голове воцарилась пустота, дрожь оставила тело, и только сердце все ныло и ныло. Нет пути назад. Нет прошлого. Ничего нет, кроме поединка, каким бы он ни был.

– Здравствуй, дядя, – Хельмо сказал это, еще даже не видя, но уже спустя секунду увидел. Дядя стоял впереди, у самой воды, лицом к каменному Хийаро. Он не двигался и казался погруженным в раздумья или околдованным.

На оклик он обернулся, но глянул так, будто не узнал. Медленно кивнул, не разомкнув губ. Теперь Хельмо видел: Тсино у него на руках, белый и окостеневший, такой маленький… Вещь, не человек. Захотелось отшатнуться, но пришлось пойти вперед еще быстрее.

– Отпусти его, – получилось хрипло, жалобно. Хельмо сам слышал в голосе страх.

Дядя очнулся: нежно глянул в мертвое запрокинутое лицо Тсино, потом снова – на Хельмо, уже иначе, с омерзением и разочарованием. Спросил удивленно:

– Почему? Вряд ли он против со мной прогуляться. И вряд ли правда хотел за тебя умирать. Свет мой… тебе его не погасить.

Озноб разбежался от босых стоп, сковал жилы. Хельмо закусил губу. Дядя все смотрел – похожий из-за темных одежд и волос на ворона, улыбающийся, с величественно расправленной спиной. В его взгляде даже не было ярости, лишь все та же странная брезгливость. Она ранила сильнее. Она приказывала: «Уйди. Исчезни. Умри».

– Ты… – набравшись мужества, отозвался Хельмо, – ты задумал дурное. Ты дурное уже сделал, а теперь хочешь сделать еще хуже. Он…

– Я точно ничего не сделаю хуже, чем ты, – шепнул дядя, и взгляд обжег: теперь там запылало почти отчаяние. – Господи, Хельмо… почему тебе все мало? Тебя явно кто-то любит, раз ты выжил, а ты все равно так рвешься отнять у меня святое, – снова он посмотрел на сына, потом поднял голову к потолку. – Почему? Почему ты всюду? Почему…

– Да за что?!

Хельмо не хотел спрашивать, не хотел слышать ответа – боялся его, каким бы он ни был. Но вопрос вырвался сам, горько, громко, отчетливо. Даже без продолжения «…ты меня ненавидишь?» он звучал почти как плач или скулеж того самого пса. Дядя усмехнулся и, все так же стоя вполоборота, склонил голову к плечу – точно растерялся, точно и ему стало стыдно за то, что храбрый племянник, освободитель страны, так унизился. Он и не ответил – заговорил быстро, горячо, словно обращаясь к кому-то невидимому:

– Не быть тебе царем, не ты страну из Безвластия поднимал. Люди глупы, Хельмо, им подавай красивые зрелища да величественные поступки. Ты только на них и горазд…

О другом. Почему о другом, почему?.. Потерялся от этого и Хельмо, пробормотал:

– Да не желаю я быть царем, я… – Дядя засмеялся, и голос предал совсем. От неверия, от презрения, от ненависти, которые окутывали со всех сторон. – Да почему ты так?! Почему? Когда я твою веру потерял? Что я сделал?

Не в боярах ведь дело, нет, незачем себя убеждать. Что-то и раньше было – в письмах, в торжественном въезде, в первых пирах. Иначе уже глядел дядя. Иначе говорил. А если правду себе сказать… иное что-то было уже в день, когда Хельмо отправился в Инаду. А ну как и победы ему тогда не желали, а мечтали лишь не видеть как можно дольше?

Снова дядины глаза посмотрели в упор. В горле встал тяжелый комок.

– Правда не понимаешь, – он улыбнулся, – мой свет?..

Другим тоном, иначе ему говорили прежде эти слова – святое ласковое обращение для самых близких родных, друзей, соратников. Стало еще холоднее и гаже, Хельмо попятился, невольно заслоняясь и от взгляда, и от оклика, и от улыбки.

– Да, – отчетливо произнес он. Лучше так, лучше еще унизится, но услышит все раз и навсегда. – Я не понимаю. Я люблю тебя. И не понимаю.

Снова дядя будто сплюнул:

– Глупому люду – глупый царь…

Хельмо заставил себя вскинуть голову. Ему по-прежнему улыбались.

– Ты выбор, Хельмо. – Дядя покачал головой. – Выбор, который народ увидел и вбил в головы. Хочешь ты чего-то, нет… неважно, пока ты есть, они не успокоятся, пока ты есть, будут гадать, а как бы жилось с тобою на троне. И чего бы ни нагадали, многие будут верить: с тобою – лучше, чем со мной. Лучше ведь всегда там, где нас нет, и так, как мы не сделали.

Хельмо долго молчал, понимая: ничего не возразит, не предскажет, не знает народной воли и того, сколь капризна или верна его любовь. О похожем говорил с Янгредом, на похожее тот намекал. Горько, иронично улыбнулся, услышав «Царя на цепь не сажают», промолчал, а все же… Но кое-что было незыблемо. Хельмо упрямо покачал головой, шепнул:

– Но этот выбор не мой.

Дядя желчно, неверяще оскалился.

– И дружки твои тебя точно не переубедят?

– Нет. – Хельмо вновь сделал шаг. Дядя рассмеялся уже в голос и досадливо бросил:

– Пил бы вино побыстрее. Если правда хочешь нам добра.

Он отвернулся и медленно начал опускаться на колени; уже опустившись, бегло оглянулся вновь. Хельмо почти подошел, протянул умоляюще руку.

– Пожалуйста, не делай этого. Ради… ради него и себя.

Но больше дядя не оборачивался.

– Ты сказал мне «люблю», не раз. Так почему мешаешь спасти того, кого люблю я?

– Не спасти, – откликнулся Хельмо. – Измучить.

Он хотел приблизиться наконец вплотную, даже коснуться, но замер: опять отказали силы. Бросило в жар, в холод, заныли руки и бок, будто там что-то искрило. Потому что, смотря на труп в трясущихся руках, он вдруг ощутил себя как в детстве, когда впервые увидел дядю с крохотным свертком: как тот улыбался, и баюкал его, и не сводил с него взора. Как тогда рванулось из груди сердце, как защипало в глазах, как голос невидимого Грайно осадил: «Не смей!..» И как захотелось подбежать, и тронуть за руку, и спросить…

– А меня? – услышал он собственный голос из того детства. Не смолчал. – Меня ты хоть когда-то любил? Хоть немного? Разве я…

И дядя снова на него посмотрел – пристально, незнакомо, уже даже без ярости. Будто сквозь мутное стекло или стену. Он не отвечал – от этого в сердце дрожала, звенела нелепая, ненужная, ничего не меняющая надежда. Хельмо должен был задушить ее, должен был намного раньше, но не успел. И теперь мог лишь безропотно слышать:

– Любил, Хельмо. Очень любил. Но думаешь, просто это – долго любить чужое? Чужое дитя, чужую мечту, чужой дом? Задай этот вопрос своему рыжему дикарю… – Он явно хотел добавить еще что-то злое и горькое про Янгреда, но Хельмо не дал. Тихо ответил:

– Он смог. Иначе за всю твою ложь у нас еще в походе отняли бы полстраны. Он любит нас, потому что больше ему любить нечего, знаю, это другое, но…

Но, кажется, и этого не стоило говорить.

– Поразительно, Хельмо! – Дядя перебил резко, почти напевно, а лицо его опять ожесточилось. – Так знакомо, и ты еще что-то мне говоришь! Царь-герой… и его иноземный воевода! Или наоборот? Он будет попородистее тебя. Как там? «Царевич да королевич»?..

Глаза все горели. Казалось, дядя едва сдерживается, чтобы не ринуться на Хельмо. Но нет, он лишь продолжил чуть глуше, насмешливее:

– Будет вам слава, если сможете сплясать на наших костях. Серебро, золото, победы… Только дам обоим совет: не женитесь на ком попало, осмотрительнее ищите подруг. Царица-то когда-то жизнь всем испоганила: тебе, мне, стране…

– Царица?.. – выдохнул Хельмо. Слова эти казались лишь окончательным доказательством безумия, путаницы в дядиных мыслях. – При чем тут она?

Хотя он ведь помнил много странного о делах этой семьи. Помнил, например, как Сира, привставая на цыпочки, чтоб дотянуться к его уху, грустно и сердито шептала: «Снова твой учитель приходил. Бедная Рисса плакала, а царь кричал на нее». А Грайно… что о Риссе говорил он? Да ничего такого, Хельмо и не лез особо, видел лишь порой, как Грайно грустно перебирает украшения в огромном ларце. Спрашивает вроде в шутку: «Может, подарим что царице? Смурная она, я виноват». И Хельмо, зная, что на «Почему ты-то?» ответа не будет, просто подцеплял из ларца какой-нибудь сапфировый перстенек, или подвеску-птицу, или еще что, но Грайно его выбор никогда не одобрял. Дарил ли что-то сам?

Снова дядя тихо, даже мягко засмеялся. Взор же его опустел, там появилась уже другая, далекая, болезненная тоска. С такой он скрывал что-то в детстве, поясняя: «Мал еще».

– Твоя Имшин думала, я Злато-Птицу подослал? Дура, как есть… Я-то чуял, что без Грайно не станет лучше. Беда-то не в нем, он только вещь, такая же вещь царя, как и все мы.

– Из-за вещей не убивают! – выдохнул Хельмо.

И не сходят с ума так, что все вокруг начинают умирать.

– О нет, из-за них как раз чаще всего, – усмехнулся дядя. – Взять хотя бы эту Смуту, чем земли – не вещь? Но особенно смешно, когда одна вещь, возомнив что-то о себе, вдруг берет и убивает другую, правда? А хозяин потом и ее саму – в огонь, в огонь…

Что-то плеснуло в омуте, затрепетали дальние цветы. То ли гул, то ли вой пронесся под сводами, и у Хельмо опять застыла кровь в жилах. Засиявшая луна осветила черную рябь, и каменные плиты, и усталый лик Хийаро. Дядя окончательно отвернулся, более, видно, не желая тратить свое время на Хельмо. Выдохнул:

– Вернись ко мне, мой мальчик. И правь, я все тебе отдам.

Хельмо не успел помешать: дядя мягко столкнул Тсино вниз. Без плеска и шума вода сомкнулась, стала еще чернее, вместе с телом поглотив разом все лунное сияние. Застыла, помертвев, как то, что приняла в себя.

– Нет! – Хельмо очнулся, бросился к омуту.

Дядя, мгновенно вскочив, заступил ему путь, схватил за плечи и оттолкнул. Хельмо ринулся опять, хотел ударить, но не смог, увидев искаженное горестным безумием лицо и красные, воспаленные глаза.

– НЕ СМЕЙ!

Занесенная рука замерла, с губ слетело все такое же жалкое: «Одумайся…» Но оскал стал лишь шире и злее; скрючившись, пальцы схватили Хельмо за рубашку, и он на мгновение оцепенел от яростного крика:

– Все испортил! Больше не испортишь!

В тот же миг дядя сам ударил его под ребра. Дух вышибло, вся боль – от старых ран и отравы, от кровопускания и полета – вернулась разом, захлестнула и оглушила. Оседая на колени, Хельмо попытался глотнуть прохладного воздуха. По щекам потекли слезы, от второго удара хлынула из носа кровь.

– Больше… не… испортишь, – исступленно повторил сквозь зубы дядя, нависая над ним. Лицо плыло у Хельмо перед глазами, но наудачу он вытянул руку, шепча:

– Вытащи Тсино. Не надо. Не…

– Как котенка!.. – Последним ударом дядя сбросил его в омут. В тело впились тысячи холодных игл, и Хельмо потерял дар речи. – Клянусь!..

Вода сомкнулась коконом и зашумела в ушах. Одной рукой его держали за горло, другой – за волосы и трясли, мотали. Не удавалось ни разжать, ни даже ослабить хватку, одежда тянула ко дну. Два раза Хельмо все же выныривал и видел еще сильнее исказившееся лицо дяди, пылающий взгляд, вздыбленные волосы. Ловил обрывки брани:

– Ты-то не встанешь, не позволю… я тебя здесь только убью, а зарою на дороге…

Захлебываясь, теряя рассудок, он хотел ответить: «Как угодно, когда угодно, только… только прекрати». Но язык не слушался, кровь мешала дышать, сознание пропадало рывками, а боль и холод отзывались судорогами в мышцах, тошнотой, звуком лопающихся в голове колоколов. И только вода жалела, утешала. Сладко шептала, баюкала, обволакивала желанной, необходимой тишиной. Ласковая, как мать. Ласковая, как смерть.

«Зачем противишься? Зачем бьешься? Зачем сердце так надрывается? Спи…»

Тело все сопротивлялось. Еще на миг удалось вырваться на поверхность. Шепнуть:

– Пожалуйста, не делай зла.

«Больше никому, кроме меня».

Его опять встряхнули и ударили лбом о каменную кладку. В наползающей мгле расплылось яркое облачко крови. От помутившегося взгляда ускользнул последний блик луны, и, покоряясь, Хельмо посмотрел вниз, в поднимающуюся к нему черноту. Она дышала и казалась непроглядной. Лишь очередное чудовище, которое он не победил.

«Прости меня, Тсино. Тебе не дадут умереть». Он сдался.

Если бы он мог, сказал бы дяде главное, последнее. То, в чем никогда никому не признавался, даже себе. Простое: «Я ведь учился доброте у тебя».

Он понял это не сразу, да и задумался не так давно. Когда его собственная доброта стала кидаться в глаза Янгреду; когда тот однажды спросил напрямую: «В кого ты такой?» Тогда Хельмо лишь напомнил: «Я сирота, не знаю. Наверное, с Грайно брал пример». Но позже ответ все же нашелся, нашелся… не далее чем пару дней назад и оказался очень простым.

Он учился доброте у того, кто простил сестре искалеченную ногу и взял к себе сироту.

Он учился доброте у того, кто пусть не любил воевод, но ни на одного не доносил.

Он учился доброте у того, кто ненавидел охоты, не ходил на бои медведей и петухов и всегда оставлял жеребенку в стойле миску молока.

Он учился доброте у своего дяди, которого очень хотел звать отцом.

А теперь тот, у кого он учился, его наконец убил.

«Как котенка…» Хельмо зажал уши, зажмурился, попытался закричать. Кровавая вода хлынула в рот, тело содрогнулось в ознобе, но чернота под веками вдруг перестала быть непроглядной.

Теплое чистое золото заблестело в ее глубине.

7. Мертвые сыновья

Они выступили из омута почти сразу – и Хинсдро, так и не начавший нормально дышать, отшатнулся, на миг решив, что ему грезится. Ноги предали, он оказался на полу, разбил ладони и колени, но не заметил боли. Под его неотрывным взглядом двое вынесли на руках третьего, недвижного, и бережно уложили. Глаза Хельмо были закрыты, на лоб и щеки налипли волосы. Волосы эти тепло светились. Но на лице застыло страдание, и струйка крови бежала из левой ноздри.

– Братец! – Родной голосок пронзил до костей, заставил дернуться навстречу. Но Тсино не заметил, упал над тем, кто все не шевелился и не открывал глаз, обнял трясущимися руками и зашептал испуганнее: – Просыпайся! Я же яд выпил, я! Не ты! Вставай!

Он поднял на миг глаза, увидел отца и запнулся. Задрожал, словно живой.

– Свет мой! – выдохнул Хинсдро, хрипло, горячо, радостно. Попытался подняться, чтобы к нему бежать, почти смог, потянул навстречу руки. – Свет…

Не солгал царь. Его мальчик ходил, говорил. Его мальчик был здесь. Его мальчик…

– Хельмо… – и Тсино отвернулся.

Упало сердце, застряли в горле слова. Его мальчик горько плакал, плакал, все поняв и уткнувшись лбом в чужую холодную грудь, комкая ткань светлой рубахи. Промозглым, страшным было его горе. Скорее нужно было обнять, прижать к себе, утешить чем-нибудь, во что он поверит. «Все вышло случайно». «Все шло к этому». «Пойми, он был… опасен». Одна за другой фразы вспыхивали в голове, как пламя на фитильках свечей, и одна за другой гасли, точно кто-то их задувал. Ложь. Снова ложь. И… снова?

«Не делай зла…» Не молил он о пощаде. Было это безнадежное напутствие.

С каменной головой, на трясущихся ногах Хинсдро шагнул было сыну навстречу уже с другими словами на языке: «Прости, прости, у меня не было выбора». Но Грайно – кошмарно разложившийся, белый, с местами отошедшей от костей плотью, зато весь в уцелевших своих звонких украшениях – заступил дорогу грозно, уверенно. И тут он был хозяином. И тут.

– Оставь.

Глаза остались такими же – серебристыми, пристальными, дикими. Живыми. Когда он говорил, алые облака дыма срывались с бескровных губ, не таяли, лишь сталкивались и сгущались, делая еще более тяжелыми сами слова:

– Ну что, доволен? По-твоему все вышло… да?

Хинсдро молчал. Его мальчик, невредимый мальчик, склонившийся над Хельмо, ничего не замечал вокруг, и оставалось лишь смотреть. Голова то и дело поворачивалась, ряженую фигуру хотелось оттолкнуть, а может, получится и пройти ее насквозь?.. Грайно, точно прочтя мысли, ухмыльнулся. Почернелая улыбка была не та, что при жизни.

– Ну-ну…

Пустая была эта улыбка, как у скоморошьей маски, за которой прятался он на последнем своем пиру. Погасив ее, он горько покачал головой:

– И я таким был. Почти как живой. До поры. А потом еще похорошел, видишь?

Он протянул руку навстречу – осклизлые струпья, костлявые пальцы, ветви вен, видные под кожей. И золото, серебро, самоцветы колец… Подступил вплотную. Коснулся щеки Хинсдро, и было это что выловить из болота да прижать к лицу гнилую корягу.

– Ты его, кровинку свою, проклял, – шепнул он. – А мне – врагу – услужил.

Хинсдро больше не мог смотреть на сына: слишком душило его горе. Тсино все касался лица и шеи Хельмо, силился, но не мог ни встряхнуть его, ни приподнять. Нарядная одежда на нем была что птичье оперение, белая рубашка Хельмо – что саван. Только сейчас Хинсдро понял вдруг: при племяннике ни палаша, ни пистолета. Безоружным сюда ринулся, даже босым, чтобы…

…Вразумить? Или убить голыми руками? «Не делай зла, не делай…»

– Вот, значит, кому помешала моя жизнь, – шепнул Грайно. Похоже, он говорил все о том же, о своем. – Вот кто сам не решился меня застрелить. А могла. Хорошо стреляла…

Помимо воли, как ни надрывалось все внутри, как ни хотелось ринуться к Тсино за прощением, Хинсдро остался на месте. Ему должно было быть все равно, но почему-то не было, и он спросил с безнадежной, недоверчивой усмешкой:

– Разве это тайна для покойника? Кто жизнь забрал?

Грайно склонил голову к плечу, хрустнули кости, а волосы заколыхались на сквозняке. Казалось, сейчас смеяться начнет, но нет, наоборот помрачнел сильнее, впервые опустил глаза. И показался вдруг хрупким. Беспомощным. Юным. Таким, каким, наверное, впервые увидел его такой же юный царь. Может, правду говорят: в смерти все мы что дети.

– Наивны живые, думающие, что мертвецы все ведают. – Взгляд Грайно блеснул скорбной луной. – Прикованные, как я, точно не ведают вовсе ничего. Рисса… слепая Рисса.

Обида дрожала в этих словах.

– Слепая ли? – сложно было сдержать вопрос. Вспомнились царицины красные от слез глаза да лукавые слова Иланы: «Страшна женская месть». – Едва ли. Наоборот.

Но Грайно сжал на миг кулаки.

– Любили ее, как я не полюбил бы никогда. Всею любовью, какая могла ей принадлежать, она владела, любовью лучшего на свете человека. А прочее…

Вот же дурак. Неужели правда не понимает? Хинсдро глянул на воду, тихо спросил:

– Видел ты тут васильковый венок, а, лукавый герой? – По глазам понял, что не будет ответа, рассмеялся, сам не ведая над чем. Осознал вдруг, как устал и от живых, и от мертвых страстей. – Да, Вайго любил ее. Он многих любил, и что дружба, что любовь для него были неотделимы. Тебе ли не знать, почему царице было так больно и почему все вышло у вас так, как вышло. Ты… – и это вырвалось, вырвалось наконец! – Ты постыдился бы.

Ему было что вспомнить – как эти двое, царь и воевода, вместе шли в бой, как «тешили» послов на пирах и охотах. Как один, стоило второму захворать или раниться, спешил к нему; как смыкались в приветствии ладони, а лоб прижимался ко лбу. Как Вайго с его неловкими пальцами плел васильковые венки, потому лишь, что цветок этот в Остраре был знаком воинской удачи, а Грайно напоминал о родных морях. Все это было любовью. Такой, на которую завидно глядеть, такой, от которой щемит внутри, даже если нет за ней ни ласк, ни поцелуев. Никому, никогда Вайго не жалел любви, но всегда были те, кому доставалось больше. А были и те, на ком вся прочая любовь держалась, что дом на опорах.

Грайно молчал – лишь смотрел в ответ, и видно было, что хочет он шагнуть назад в воду, лишь бы не говорить об этом. Не шагнул, кивнул, точно покоряясь, и прошептал:

– Не мог я от него отступиться. И не хотел. Пока не стал здесь узником.

Отступился, когда попытались по-настоящему удержать?..

– Страстолюбец, – горько слетело с губ. – Что он, что ты, да и она вас стоила. Упрямцы, гордецы…

– Почему ты думаешь, что это скверно, когда страстно любят, страстно дружат, страстно ненавидят и теряют – тоже страстно? – Снова вдруг коснулась его скулы гнилая рука. – Ты ведь и сам не лучше. Сам… Я всегда это знал. Тем ты мне и нравился.

Сам. Разве? Это он-то, вечно всех пытавшийся удержать? Царя от страстей, сестру от безумств, Грайно от авантюр… Но вспомнилось мгновение: сын вырывает чашу у Хельмо, и пьет отраву, и глядит, безмолвно спрашивая: «Как же так?» Похоже глядел и Хельмо, с появления здесь до последней минуты. Он ведь, даже отравленный, наверное, не верил. Знал: никогда ни на кого Хинсдро не поднимал прежде руку. Сегодня утром, точно чуя что-то дурное в судьбе, вдруг подарил ему подобранных в походе собаку с кошкой, потому что Хинсдро они понравились, а он оказался первым, на кого они променяли прежнего хозяина. Обнимая его, обещая холить и лелеять подарок, Хинсдро в очередной раз подумал: как жаль. Жаль, что племяннику нет больше веры. Думал ли о подобном Вайго, сжигая свою Риссу, предательницу Риссу, и детей ее, и даже ее друзей и подруг, ну а потом…

– НЕТ! – Крик вырвался, когда, заметавшись взором, Хинсдро все же остановил его на племяннике. Когда захотелось вдруг самому приподнять его голову, положить себе на колени. Когда страшно стало от этого желания. – Я не такой, Грайно! Не тащи меня за собой! Я…

Грайно устало, а может, жалостливо молчал. Что видел он у Хинсдро в глазах, почему не насмехался и не спорил? Ждал. И собственный взгляд его, беса, напоминал о священниках, смиренно, без укоризны слушающих исповеди. Хинсдро все твердил:

– Нет, я никогда, я, я… – Он запнулся, отпрянул. Бросило в жар. – Страсти – огонь, он все сметает на пути, не умеет прощать, так нельзя. Его нужно обуздывать, нужно…

«…Просто я тоже не сумел. Всего раз. Один, один раз, почему меня нужно наказывать?»

Грайно плавно поднял руку. Над ладонью зажегся язычок пламени. Заплясал в глазах, оживил золотом мертвую кожу. Грайно улыбнулся огоньку с нежностью, как ребенку.

– Огонь греет. Что мы без него? Посмотри, потом ведь с нами будет вот так… – Пламя погасло: сырая темнота дыхания просто задушила его. Грайно сжал кулак. – Особенно если некого взять за руку. Если рядом – предатели и больше никого.

Они помолчали. Вокруг все клубились, разрастались тяжелые кровавые облака. В горестном раздумье Хинсдро поглядел на Грайно и, наконец собравшись, сказал то, что не год и не два носил на душе, носил, сам того боясь и раз за разом отрицая:

– Знаешь… мне на самом деле жаль, что тебя не стало. Не было бы беды, если бы не та охота и слухи о заговоре, не было бы ничего. Я же… – Он оправил то, что было на плечах. Меховой плащ, подаренный семь лет назад, – я же с тобой примирялся по-настоящему. И… – все внутри сжалось, – может, иначе было бы с Хельмо, если б не все это. Да?

Поделили бы они его как-нибудь, точно бы поделили, как делили все. Не был бы он таким неприкаянным, не тянулся бы так к дружбе, любви, подвигам. Не… не боялся бы так подвести, обидеть, не прийтись ко двору. Не рос бы, что вьюн, лишившийся опоры, солнечный, живучий, но совершенно потерянный без других. Грайно выслушал, не перебивая, не кивнул, но вдруг засмеялся. Не поверил? Кто знает, вправе был. Он смеялся долго, все окутываясь и окутываясь дымом, и наконец – из-за этой кровавой завесы – все же ответил:

– Верю, Хинсдро, верю. И страх твой вижу, чую, разделяю. Да только… – ладонь махнула что клинок, отогнала кровавые клубы, – нечего больше бояться. Ты все потерял.

Хинсдро отвел глаза. Тсино сидел над Хельмо, будто окаменев; от груди его разливался слабый теплый свет: сын вынул из-под рубашки золотое перо и сжал меж ладоней. Оно блестело все ярче, освещало двоих – мертвого и мертвого. Братьев. Сыновей. Грайно тоже посмотрел на них, посмотрел так, будто это его родные дети, это он должен был защитить их, но вместо этого сгубил. Снова в сердце всколыхнулась злоба, так всколыхнулась, что захотелось одернуть: «Не смотри, мои, мои, а с тебя, твари, все и началось!» Но Хинсдро сжал зубы, промолчал. Понимал: слова эти лучше сказать самому себе.

– Если бы ты знал, – вновь заговорил Грайно с горечью, – на что обрекаешь сына. Отсюда же не выбраться, нет… – Он посмотрел на свои чудовищные руки. – Я помню все раны, всю боль, они тут, – левая ладонь коснулась лба. – И тут. – Он тронул сердце. – Всякий раз, пытаясь выйти к кому-то, а потом снова падая в омут, я захлебываюсь. – Он измученно содрогнулся. – Вайго лишь убивал меня снова и снова, потому я и избегал его, злясь и мучаясь, я гадал, как он мог не спросить моей воли, ну а потом… – Снова он посмотрел устало на руки. – А потом то, во что я превратился, уже могло свести его с ума. Когда плыл по омуту васильковый венок. Который я так хотел, но не смел взять.

Хинсдро не ответил. Ком встал в горле, сжались кулаки, когда он вдруг представил это: пьяный царь вот тут, на краю, а мертвый воевода там, на дне, и меж ними венок из синих цветов. И губы, с трудом разомкнувшись, сами шепнули:

– Ты так и не простил Вайго за свой плен?

Грайно смотрел долго, задумчиво, но все же шепнул наконец:

– Простил. И тоскую. Но тебе… – голос его смягчился, – я не друг тебе, но я прошу: не проходи через это. И не проводи других.

Хинсдро не успел ответить: снова услышал у воды всхлип, а потом и шепот.

– Проснись… проснись, пожалуйста!!!

Такой отчаянный был голос, что и Грайно очнулся от наваждения, повернул голову.

– Как убивается твой мальчик… – вздохнул. – Наверное, как Хельмо по мне, да? Может, и верно: краса в глазах тех, кто ею любуется, а горе в глазах тех, кто из-за него плачет.

Хинсдро не решился больше смотреть на Грайно, боялся почему-то увидеть его лицо. Сколько там боли, отчаяния и злорадства? Он упрямо взглянул вперед. Золотое перо теперь лежало у племянника на груди и подрагивало: казалось… грудь эта слабо вздымается.

Хинсдро, остолбенев, все смотрел, пытался понять, не чудится ли. Волосы Хельмо померкли, глаз он не открыл, Тсино не мог до него дотронуться и только плакал… но зрение, кажется, не обмануло. Правда ведь, дышит. Пытается дышать, борется. Правда, кто там, наверху, так его любит? Кто и теперь толкает в спину убийцу, шипя: «Беги, беги, пока не поздно! И не делай зла». Не делать поздно. Сделано все. Но…

– Хельмо! – Еще даже не осознав этого, Хинсдро бросился мимо Грайно вперед. Поднять, привести в чувство, помочь выкашлять воду – случалось ведь пару раз вылавливать из речки заигравшуюся или перепившую сестру. Хинсдро уже точно видел: Хельмо дышит. Затрудненно, редко, но если успеть…

– Не трогай! – Он застыл: дорогу вдруг заступил сын. Поднял голову, сверкнул глазами, завопил еще громче: – Не смей больше к нему подходить, не смей! Я…

– Свет мой!

Никогда не был голос сына таким страшным. Хинсдро все пытался его обойти, а он визжал, словно щенок, силился оттолкнуть и повторял свое «Я…». А в глазах металось другое слово, только бы не услышать, не услышать, не дать ему сорваться с искаженных мучением синих губ. Хинсдро протянул руки, коснулся ледяных щек сына, позвал умоляюще:

– Солнце мое, подожди, не надо, не…

Поздно.

– Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ!

Царевич зарыдал горше, кровавые облачка вырвались уже и из его рта. Он отпрянул, глянул пусто, злобно ощерился. Правая сторона лица пошла гнилью, глаза затуманились. И Хинсдро окончательно понял весь смысл слов Грайно. «Все потерял».

Тсино, будто враз обессилев, просто отошел с пути, и к Хельмо наконец удалось приблизиться. Кровь все текла из его носа, была кровь и на лбу, и на одежде… Страшно смотреть. Грайно подступил, молча встал над ними, и Хинсдро безнадежно спросил:

– Можешь ты забрать мою жизнь вместо его? Вместо хоть чьей-то?..

Грайно возвел глаза к белому лику каменного бога. В голосе его снова была лишь горечь:

– Ты что, думаешь, я повелеваю чужими смертями, а тем более жизнями? Мертвы твои дети. Ты их убил. Совсем как Вайго, и мне ничего здесь не сделать.

Как же иначе? Хинсдро кивнул, не смея ни умолять, ни бранить. Грайно стоял над ним, возвышаясь в холодной мертвой стати, и луна играла в его браслетах, серьгах, бубенцах, вплетенных в волосы. Он глядел с болью – на сгорбленного Тсино, на Хельмо, к которому точно так же не мог притронуться. А тот лежал недвижно, долго еще будет дышать? Мертв. Но может, Грайно имеет в виду иное. То, что было в глазах. То, что погасло в сердце.

– Хорошо. – Хинсдро не узнавал свой выцветший голос. И свою решимость. – Вольному воля. Справлюсь сам.

Когда он опустился на колени, сын, собравшись с силами, снова попытался в него впиться, оттащить, но руки уже потеряли всякую власть над плотью. Хинсдро почувствовал их холод и дрожь, ничего больше – точно сквозняк овевал его, плача и проклиная.

– Ты предатель! Зверь! Ты…

– Тсино… – Он заглянул в глаза – желтые, светлее собственных. Еще живые. Взгляд резал, но говорить нужно было так же, как в мирные минуты прошлого, как когда гнал спать или делать уроки. – Оставь его. Дай мне помочь. Я больше не причиню ему вреда. Обещаю.

Тсино не верил – это оставалось лишь принять. Его губы повторили: «Ненавижу», слово это вонзилось ножом. Но все же он послушался и опустил руки. Просто стоял и снова плакал.

Хинсдро склонился к Хельмо ближе, приподнял. Убрал режущее глаза перо, бросил в воду. Коснулся шеи – действительно, стучала еще кровь, удивительно, что бы с ним ни делалось за поганый поход, поганые дни в столице, – стучала. Секунду Хинсдро вглядывался в измученное лицо, потом перевернул холодное, кажущееся куда хрупче обычного тело, уложив животом на свои колени. Надавил на спину раз, другой, снова…

– Он будет жить, свет мой. – Он не смотрел на сына, боялся вновь встретить вражий взгляд. И только ладонь снова и снова давила на худую спину поверх мокрой рубашки.

«А вы – нет. Я вас отпущу. И сам тут не останусь».

Он умолял и про себя, обращаясь уже к Хельмо: «Пожалуйста, нет». Умолял: «Прости за то, что я совсем тебя не знаю и забыл, почему не хотел отдавать». Умолял: «Если все же уйдешь, будь там счастливее всех, кого оставляешь». Еще движение руки – и Хельмо очнулся. Дернулся, сплевывая воду, и из горла вырвался хриплый вздох. Он закашлялся, забился, вскинулся и, распахнув глаза, вновь упал – навзничь, на камни. Его колотило, но дышал он все глубже. Хинсдро быстро скинул плащ и набросил на него.

– Тсино… – Хельмо без страха посмотрел на мальчика, затем на Хинсдро. – Ты…

Ощущая ком в горле, он резко отстранился, хотел встать, прежде чем его бы оттолкнули так же, как оттолкнул сын. Но Хельмо судорожно – как в детстве – впился в его ладонь холодными, но живыми пальцами, сжал, и вдруг затрясло от этой горячей немой мольбы не уходить. Это не могло быть прощение, но это была надежда, и он шепнул:

– Нет, нет. Куда вы без меня?

Хельмо опять зашелся кашлем. Что-то за спиной засияло золотом.

Теплая вспышка сорвалась с левой руки каменного бога, и Хинсдро вдруг увидел: там больше никого нет. Настоящая, живая Злато-Птица взмыла к темному куполу и упала в воду.

Свет померк. А каменный идол плавно шагнул вперед.

* * *

Хельмо видит дядю, сгорбленного и выцветшего. Видит, но не может позвать, не может шевельнуться. Почему? Только что ведь дышал и говорил, только что цеплялся за его ладонь, не веря: жив, нет, спасен. А дядя смотрел на него как в детстве, склонялся, кажется, поцеловать в лоб, кутал в плащ… Но больше этого нет. Тело, полное боли, не слушается, дядя замер в стороне, а над ним нависает каменная фигура, стоит, что судья. Длинные у исполина волосы, сверкает легким серебром кольчуга. Нельзя его не узнать, да и кому, как не хозяину, встречать, бранить гостей? Слишком шумели гости. Слишком кричали.

– Прости меня… молю, господи, прости, – шепчет дядя. Даже на колени не смог опуститься, лишь понурил голову. А волосы его белеют – медленно и странно, от кончиков вверх, точно покрывается инеем голая земля.

– Прощу. – Красивый у Бога голос, зычный и нежный сразу, ни на один другой не похож. – Я всех прощаю, даже царей… Их прощать приходится чаще всего, знаешь?

Дядя беспомощно, устало оглядывается. Не стало ему легче, знает он: «Прощу» – лишь слово. Не исправить им настоящей беды.

– Заберешь меня вместо сына? – медлит. – Хоть одного, одного оставь…

«Сына». И сердце сжимается, робко теплеет, ничего с этим не сделать. Глупый пес, глупый… но такова природа псов.

– Нет. – Бог качает головой. – Нет, не та цена.

– Как упросить тебя? – кажется, вот-вот дядя все же упадет на колени.

Это качание головы уже строже.

– Никак, и не просьба это, а трусость. Умереть за свои дурные деяния каждый горазд. Жить, искупая, – немногие.

Снова дядя стыдливо опускает голову, не смеет спорить. Они молчат, а Хельмо все холоднее. Смотрит он в темный слюдяной потолок, смотрит на своды, потом – на еще двоих, что лежат рядом. На Грайно, мрачного, величественного и мертвого. На Тсино, словно очарованного добрым сновидением. Снова пробует шевельнуться, взять за руку хоть кого-то из них. Не может. И переводит глаза на Бога, на дядю.

– Видишь ты эту воду, царь? – тихо спрашивает Бог. Омут, весь в жемчужно-серебряной ряби, волнуется, будто слушает. – Какая черная, правда?

А вода-то светлее ясного дневного неба. Сияет из самой глубины, и в розоватых лепестках кувшинок тоже трепещет свет, другой, золотой. Обман здесь. Обман в самой улыбке на каменных губах. Не может же Бог быть слепцом.

– Нет, – шепчет дядя. Не боится возразить. – Вода… не черная.

И Бог смеется, точно ждал именно этот ответ и теперь очень рад.

– Правильно. Она была иной, когда я воскрес.

– А что потом? – Есть в вопросе и страх, и вина. – Мы все испортили? Всегда все портят люди с их страстями…

Замирает смех Бога. Иным становится взгляд, пропадают оттуда лукавство и ласковость.

– Страсти, говоришь? Да, может быть. Убивают они… но и жизни без них нет.

Молчит Хинсдро. Глядит он теперь на Хельмо, на Тсино, на Грайно.

– Он сказал, страсти – живой огонь.

Тянется к Грайно мертвая рука.

– Я говорю, страсти – мертвая тьма. Но оба мы правы. Да, лукавый герой?..

И Хельмо видит: темнеет, рассыпается тело рядом. Не окликнешь, не сожмешь пальцы: ничего вмиг не остается от Грайно, кроме колец, серег, бубенцов. Истлело печальное лицо, одни кости лежат на камнях. Сгустки алого дыма летят вверх, к лунному сиянию. Тают. И, как ни больно, на сердце легчает. Давно ему пора.

– Куда он?.. – спрашивает дядя.

Но Хельмо знает: ему не ответят.

– Этот ключ, – шепчет Бог, медленно погружая ладонь в воду, – разлился после моего воскрешения. Я хотел, чтобы он служил людям, чтобы возвращал жизнь светлым душой. Да только вовсе не достойных несли вы сюда. Кто убийцу, кто ревнивца… Потемнела вода, давно никого не воскрешает, лишь держит – пуще кабалы. Давно не видела светлая вода светлых душ. Сегодня – увидела. Вот я и пришел тоже посмотреть.

И он правда опять смотрит. На Тсино, на Хельмо. Добрый этот взгляд, но что-то в нем от ледяной зимы и бездонного неба.

– Мой мальчик… – шепчет дядя. Шепчет, тоже глядя на Тсино, потом на Хельмо. – Мои… – Волосы его совсем уже белые, чистая изморозь. Чернеет только одежда.

– Нет, поздно тебе плакать, – откликается Бог, и словно ветер наполняет храм. Поднимается из воды ладонь. – Поздно, теперь я о них позабочусь, позабочусь и о тебе.

Дядя закрывает лицо ладонями. Никогда он не казался таким маленьким и бессильным.

– Да будет так, боженька. Да будет.

Тянется рука, грозно нависнув над Хельмо. Капля воды падает на губы.

И становится страшнее, чем было в бою.

8. Чудо и прощение

В утренней тишине разносилась заупокойная молитва – два десятка голосов повторяли слова на древнем священном диалекте. Янгред не все понимал, но успокаивался, слушая.

Он стоял в толпе, низко надвинув капюшон. Часть монахов сгрудилась на ступенях, часть – на колокольнях-маяках. Янгред вглядывался не в них – только в траву под ногами, в дрожащие капли росы, иногда в ясное небо. Но что-то особенное чудилось ему в стройных голосах, что-то, чему было не подобрать объяснение. Голоса словно приходили из какого-то иного мира. Как чудо, которое он застал, ворвавшись в храм на заре. Ведь чудо?..

– Да воспряне, да воскресе, да воссияе, да покаеся…

Тело лежало в гробу, укрытое царским знаменем – алое полотнище, золотое солнце. Янгред все смотрел на него, до слепоты, потому что выше смотреть не хотелось. Стыла кровь, и словно кто-то стенал в усталом рассудке, стенал и звал: «Я жду тебя, я тебя жду». Янгред помотал головой, отгоняя наваждение, а потом зажмурился: накатили печаль и усталость. Когда он снова посмотрел вперед, гроб уже подняли, чтобы нести на богатые, запряженные парой вороных лошадей дрожки. Мертвому предстояло покоиться не здесь.

Янгред проводил взглядом напряженные спины могильщиков, проводил и монахов. Были в процессии что черноризцы, что одетые в бело-золотые хламиды. Те, кто отпевал заложных покойников. Те, кто славил Господа за то, что не дал случиться по-настоящему огромной беде. По-настоящему огромной… Для кого как. Янгред горько усмехнулся, а потом опустил глаза, снова почувствовав тепло возле бока: Тсино все прижимался к нему, обхватив за пояс, точно родную мать.

– Ну что ты?.. – мирно спросил Янгред.

– Жалко его, – прошептал царевич. Янгред только вздохнул.

– Так ведь и должно было быть, давно.

Тсино вздохнул так же тяжело, не вздыхают еще так дети.

– Каково это? Когда самый близкий – и вот так?..

Янгред вздрогнул. Оторвал все же от себя цепкие руки, наклонился – благо, Тсино был высоким, делать этого сильно не пришлось. Желтые глаза смотрели строго, устало, с таким пониманием, что в горле становилось сухо. Но Янгред улыбнулся и сказал:

– Надеюсь, мы с тобой никогда этого не узнаем.

Он вспомнил, как проснулся в спальне терема, словно само тело загорелось. Как подскочил, как вылетел в коридор, а потом на Царев двор и вовремя поймал Лисенка, который пытался тихо, но недостаточно тихо собрать хотя бы дюжину лучших солдат и офицеров. Сначала Янгред решил, что Хельмо умер, потом – что все же начинается бунт, а потом оказалось, что Хайранг ничего и не знает, кроме конечной точки будущего маршрута. И, отбросив порыв придушить его за попытку «Не будить, тебе и так досталось», рявкнув лишь: «Как бы опять не досталось тебе!», он вскоре уже с другими мчался к Озинаре. Чтобы увидеть то, во что до конца не верил до сих пор. Хельмо, израненного, но вроде живого. Тсино, живого и вовсе безусловно. Седого царя, отрешенно глядящего в пустоту. И скелет в богатых украшениях. Видел Янгред и кое-что еще, но признал это, только когда Лисенок, отведя его от столпившихся солдат, с заиканием спросил: «Статуя… она… ходила?» Да, Янгред видел. В мгновение, как они распахнули храмовые двери, как, завидев издали Хинсдро, угрожающе закричали. Каменный исполин, сделав последний шаг по светящейся воде, встал на место и поднял руку с мечом. На другой руке сидела птица. Образ стоял перед глазами и сейчас.

– А все-таки, Тсино, – тихо начал Янгред, взяв царевича за плечи. Тот сначала глядел ясно и невинно, но по тону быстро понял, к чему ведут, и нахохлился. – А ну как Самозванец ты? Или есть здесь какое черное чародейство?

– Ч-че-ер-рное ч-чар-родейство! – передразнил он с улыбочкой: потешался иногда над свергенхаймским акцентом. Мирно возразил: – Не волнуйся. Белее белого. Это правда был Бог, если мне… всем нам… не приснилось. А если приснилось, то все равно чудо.

Янгред его не выпустил. Взял за руки, теплые, худые, вполне себе настоящие. Мальчишка как мальчишка. И ведет себя, как раньше.

– Ну-ка скажи мне, – велел он, – как брата твоего зовут?

– Хельмо-о, – с удовольствием протянул Тсино, хотя это у него уже спрашивали. Зачастил: – А папу Хинсдро, а маму Иланой, а любимую борзую Тиквой, а любимого сокола Огурцом, потому что перья у него, мне кажется, зеленоватые такие…

Янгред нахмурился, легонько тряхнул его. Вроде и хотелось засмеяться, оставить все домыслы, но не выходило. Чудной край – Острара, но чтобы тут кто-то воскресал…

– Хватит мне про перья и огурцы. Скажи что-нибудь, что можешь знать лишь ты.

Тсино засопел, зафыркал не хуже жеребенка: все это они уже проходили. Янгред допытывал и царя, и его, и Хельмо допытал бы, будь тот в сознании. Сам не мог понять, почему сильнее даже, чем к Хинсдро, прицепился к ребенку, может, потому, что его одного видел мертвецом?.. Видимо, царевичу окончательно надоело оправдываться. Он сам поймал руки Янгреда, отпихнул легонько, упер свои в бока и сузил вдруг глаза.

– А слушай-ка… хочешь, скажу то, чего точно никто знать не может? А я знаю, потому что всю ночь, пока в храме не оказался, мертвый рядом с вами летал.

Янгред вздрогнул; Хайранг, который стоял все это время рядом, но не вмешивался и лишь внимательно слушал, – кажется, тоже. А Тсино все смотрел, вызывающе, но без лукавства или злости. И захотелось проверить, захотелось правда что-то окончательно понять.

– Ну давай… – Тон все же выдал некоторую опаску.

Плохая была идея.

– Ты ночь возле Хельмо просидел, – начал Тсино, и Янгред насторожился: ну точно уловка, это царевич просто угадал. – Ты от темных вихрей отбивался, которые тебя заколдовать хотели. – Вспомнился запах гари от волос Хайранга. Невольно сжались кулаки. Но тут Тсино заулыбался, сделал голос слаще, даже понизил и закончил: – А еще ты Хельмо руку целовал. И думал поцеловать его в лоб. Как мой папа. А меня поцелуешь?

Лисенок закашлялся, вытаращился, но смог промолчать. Первым захотелось стукнуть его, царевича – только потом. А он, словно напрашиваясь, добавил:

– И слезы ты еще лил, вот…

– Нет! – Янгред не выдержал. Он точно помнил, слез не было! – Ничего я не…

– Да ладно тебе. – Тсино покровительственно потрепал его по плечу. – Я их тоже лил, когда решил, что он утонул. И не стыжусь. Потому что взрослые мужчины такого уже не стесняются! Не знаю, что за дурак придумал, будто только женщинам можно плакать.

Нет, правда, отвесить бы этому воскресшему смачную оплеуху, даром, что царевич.

– Ох! – только и сказал Янгред, ощущая себя, пожалуй, беспомощным. Он действительно смутился, хоть сквозь землю проваливайся. Вопросы отпали, важнее стало другое: – Так, если кто-то об этом узнает, Тсино, если об этом узнает, например, Хельмо…

– Я могила, – вклинился Лисенок, хотя спрашивали не его. – За пару лишних лесов в моем земельном наделе.

Хорош друг! И что он там такое лепетал про туманные горы без дружбы, про «фон», про прочие глупости? Ему палец в рот не клади. Или вот это он у Янгреда и перенял? Под недобрым взглядом Лисенок лишь усмехнулся, заправляя прядь за ухо.

– Шучу, Янгред. Нет, правда, я хочу должность наместника, не меньше.

– А я хочу отца навестить! – потребовал Тсино, вовремя прерывая их разговор. – Еды ему вон отнесу… поесть же надо.

– Только с конвоем, я тебя сейчас отведу, – милостиво согласился Хайранг, и Янгред кинул на него благодарный взгляд. Самому-то ему даже слово «царь» произносить лишний раз не хотелось. Он не был пока к этому готов, слишком много всего предстояло… принять.

В первые минуты в храме он почти озверел – едва вбежав и увидев царя над Хельмо, дернул с пояса пистолет. «Убью» – билось внутри, но за один щелчок затвора выдержка все же победила. Царя Янгред просто схватил и оттащил – не оттолкнул, не швырнул на камни. Почувствовал с удивлением, что суставы тонкие и вообще тело сухощавое. Вроде не открытие, у него и лицо было скуластым, костистым, совершенно не боярским, но все же. Богатые одежды, золотые регалии, тяжелые брови – все прибавляло Хинсдро иллюзорной статности, дородности. А теперь вот. Кости, казалось, можно раскрошить. Еще белый весь, кусает губы… Руку свело непонятной судорогой. Стало тошно.

– Здравствуй, Янгред. – Царь поднял глаза. Вырваться он не пытался.

Было дико слышать от него свое имя, так веско и в то же время мягко, мирно: оно даже на первых, не омраченных еще разладом пирах произносилось иначе, будто сквозь зубы, с полупроглоченным первым звуком. Янгред едва сдержал рык. А Хельмо все лежал у их ног.

Почуяв неладное, подскочил Хайранг, суетившийся с другими возле Тсино. Хотел тронуть за локоть, но застыл, на миг встретившись глазами, испугался. А золотой взгляд царя все горел немым ожиданием: «Ну что же, ты победил, я проиграл, покажи норов». Нет. Не покажет, не мальчишка же. И Янгред удержался в холодном уме. Он просто отвернулся, присел рядом с Хельмо, проверил его пульс и, глянув на царя снизу вверх, велел:

– Отойди от него подальше. – Он опять посмотрел на Хайранга. – Буди настоятеля, если он еще не всполошен. И поищите медика, пока не прибудут эллинг.

Лисенок, позвав пару солдат, ушел. Он тревожно оборачивался весь путь до двери.

– Я не думаю, что ему… – начал Хинсдро. Янгред опять уставился на него, но это был не Хайранг, так просто не замолчал, – …серьезно что-то грозит.

Это позже Янгред услышал странную историю о разговоре с Богом, об исцелении и воскрешении. А тогда он, конечно, понял все иначе, не стал слушать, лишь с оскалом уверил:

– Пожалуй, да. Поход показал мне, что яда, пары поврежденных ребер, удара головой и утопления мало, чтобы его убить.

Он готов был добавить: «Не стоило проверять», – но оказалось не нужно: Хинсдро отвел глаза, кровь совсем отхлынула от его землистых щек. Он посмотрел на сына, окруженного солдатами, потом на каменного идола. Янгред коснулся скулы Хельмо, подложил ладонь под затылок. Вспомнил сон о шторме и драконе. Сбылось, только чернее черного оказалось чудовище и ближе близкого.

– Мало. Слышишь? – прошипел он, поднимая Хельмо на руки: совершенно не хотел, чтобы сейчас его тащили неосторожно несколько человек. Медленно выпрямился, еще раз посмотрел на Хинсдро и вкрадчиво продолжил: – Даже странно, что случилось это не в первый же день. И весьма жаль, потому что я был бы начеку. Но тебе удалось меня обмануть. Ничего, больше не удастся.

Их глаза снова встретились. Золото в радужках царя даже сейчас сверкало тем ярче, чем сильнее сдвигались брови. Янгред не сразу понял: это не гнев. Не сразу понял, почему была такая долгая пауза. Наконец царь отозвался, иным уже голосом, хриплее:

– Я тебя не обманывал. Даже не пытался. И никого. Я просто…

Он не нашел слов и отступил на шаг. Губы сжались, было похоже, что более с них ничего не сорвется, и Янгред от этого почувствовал злое, гнетущее облегчение. Больше слов от того, кто в ногах валяться должен, не иначе, – больше ярости, а для нее не время.

Вернулся Хайранг с высоким бородатым священником, на груди которого тревожно колыхалось крупное серебряное солнце. Янгред кивнул солдатам на Хинсдро, велел: «Взять, я скоро вернусь», – и пошел прочь. Становилось душно. Хотелось скорее выйти на воздух, еще скорее – унести Хельмо подальше от мучителя, глядящего в его лицо так тоскливо.

– Я просто не справился, – донеслось в спину. – Я слабее вас. Вот и все.

И Янгред чуть не споткнулся: понял, что это сказано не в надежде на милосердие.

Позже он поговорил с царем еще раз, в темнице, на удивление без повышенных тонов. Они обсудили многое, и хотя ясности не так чтобы прибавилось, сердце чуть успокоилось. Хинсдро сказал две простых вещи:

– Если я не исправлю все, что сделал, или оступлюсь вновь, мой сын умрет. Он живет теперь в долг. И после… всего я не хочу снова быть царем. Тсино уже довольно большой.

– Недостаточно, – резонно напомнил Янгред.

– Два года до его совершеннолетия рядом может побыть Хельмо… – начал Хинсдро, и с какой же надеждой, почти мольбой он это сказал. Будто не сам отравил вино на пиру. Будто не мотал Хельмо душу день за днем. Янгред поджал губы. Царь это заметил, но понял иначе и поспешил уточнить: – Разумеется, все обязательства перед твоими братьями он…

– Славно, – отрезал Янгред. В этом он и не сомневался. – Но Хельмо раз за разом, – он подчеркнул эти три слова, – давал тебе понять, что не хочет на трон. Не для того, чтобы туда все же попасть.

Царь понуро помолчал. Потом, вдруг оживившись, пристально глянул на Янгреда, даже подался чуть ближе. Глаза опять блеснули, и он шепотом спросил:

– Тогда, может, ты?.. Умный, знаешь уже нас, с регентством точно справишься…

Невероятно. Стало и смешно, и тошно: царь словно продавал хворую кобылу, не понимая, почему никто ее не покупает. Впрочем, нет, понимал: не стал настаивать, когда Янгред, вдруг почувствовав вместо отвращения жалость и почти страх, быстро покачал головой. И услышал:

– Жалок я. Знаю. То слезать не хотел, то тащу силком. Простите меня оба.

Что там Янгред говорил Хельмо? «Дурное влияние»? Неужели настолько оно тлетворно, совсем сердце размягчилось? Янгред вздохнул. Мягко взял руку царя, повернул к свету и посмотрел на золотой гербовый перстень. Хинсдро тут же попытался скрутить его, приняв взгляд за приказ, но Янгред не дал, резко встал с лавки, на которой прежде сидел.

– Не нужно. Носи пока. Есть у меня мысли.

Сейчас, когда Хайранг с царевичем ушли, мысли к Янгреду вернулись. И он решил заглянуть к единственному, с кем мог бы их обсудить.

Хельмо отдыхал в жилой части монастыря на севере Озинары, где обычно ночевали проезжие вельможи. То были не тесные кельи иноков, но обширные, с огромными окнами покои, чистые и тихие. Только скромность убранства – деревянная мебель без резьбы, полы без ковров, крошечные светильники – напоминала, что здесь все же нет приюта праздности, излишней роскоши. И дышалось здесь почти так же легко, как на воздухе.

Хельмо лежал, расслабленно откинув голову, левая рука – на груди. Было непонятно, спит или нет, непонятно, насколько ему плохо. Когда Янгред увидел его у воды, показалось, что ран не прибавилось, а какие были, словно… поджили? Позже царевич объяснил это все так же странно: якобы посветлевшая храмовая вода снова, как в древности, стала целительной. «Что, и воскрешающей?» – сурово спросил Янгред, не зная, как это проверить. Но царевич только пожал плечами: «Ну вот же я».

Янгред не успел окликнуть Хельмо – тот, видимо, услышав шаги, проснулся, начал оглядываться, приподнялся на локте. Лишнего стула или кресла поблизости не было, так что Янгред прислонился к окну. Скрещивая руки на груди, он первым делом изрек:

– Больше не сбежишь. Мы нагнали сюда достаточно войск.

Хельмо едва ли обратил внимание на шутливую укоризну в его голосе – все крутился, лицо непрерывно менялось, отражая тщетные попытки понять происходящее. Свою спальню он явно не признал. Янгред следил – и всякое желание допрашивать его, как царевича, пропадало, зато приходило облегчение. Невредим. В уме. Прежний.

– Где мы? – наконец беспомощно спросил Хельмо, снова откидывая, нет, роняя голову на подушку и потирая лоб. – Теперь-то я точно умер?

Янгред хмыкнул. Слова, полные не иронии, а усталости, отозвались болезненно, но он решил скорее сменить гнев на милость.

– Не надейся. – Он помедлил, понял, что хочет подойти. Здравомыслие о себе все же напомнило, и для начала с языка сорвалось: – Ну-ка, какое мое любимое животное?

Хельмо вытаращился. Янгред спохватился, поняв, что напрямую они это никогда не обсуждали, разве что догадаться можно. Хельмо, благо, хоть не стал допытываться «Что на тебя нашло?», понял: не для забавы спрашивают. Потер подбородок и осторожно ответил:

– Точно не собака, вряд ли лошадь… может, овца? Ты как-то нежно о них отзывался.

Янгред расцвел. Больше ничего можно было не спрашивать, и он пошел к кровати, на ходу переводя разговор обратно на дела:

– Ну, что снилось-то? Долго ты дрых.

– Я летал… – пробормотал Хельмо, пошевелился опять и поморщился: видимо, плечи до сих пор ныли. – На монашьих крыльях. А потом…

Он осекся и обвел покои новым взглядом. Вздрогнул, нахмурился, принялся тереть кулаками глаза. Янгред уже едва сдерживал смех, видя это праведное изумление. Хельмо, кривя рот от боли, все-таки сел прямо и возмутился:

– Да чему ты радуешься так ехидно? Давай объясняй.

Несмотря на решительный тон, он заметно волновался. Скорее всего, вот-вот воспоминания оживут, хлынут в голову, и неизвестно, что там обнаружится. Янгред вздохнул, присел наконец рядом и улыбнуться. Ноздри защекотал слабый, но отвратительный запах кувшинок и воды, запах близкой гибели. Ничем не лучше запаха гари там, в тереме.

– Будучи, как вы выражаетесь, язычником, – мягко начал он, – я не уверен, что могу правильно поведать тебе такие вещи, но…

– Так, – в привычной манере «никаких вокруг да около» оборвал Хельмо. – А ну докл… рассказывай как есть.

Янгред фыркнул: то, что он целовал гербовый перстень, не подразумевало немедленную присягу и полную покорность. И все-таки он, смилостивившись, не стал острить и подчинился. Хельмо выслушал, не перебивая, а потом надолго задумался, уставившись в окно. Янгред задумался и сам. В очередной раз понял: со стороны все звучало сомнительно.

– Веришь? – прямо спросил он.

– Не знаю. – Хельмо взбил себе подушку, устроился удобнее. – Но если Тсино жив, предпочту поверить. Бог уже вершил удивительные дела. Что для него одна жизнь? Да и кажется… кажется, в полусне и я что-то видел. Хотя не уверен, мне… – он запнулся, – мне было очень плохо.

Янгред кивнул, пробормотав лишь: «Понимаю…» Посмотрел на перстень Хельмо, точно такой же, как у царя, разве что с печаткой поменьше. Хельмо тоже на него взглянул, закусил губу, но снимать не стал, лишь накрыл ладонью.

– Он попытался меня спасти. И вроде спас.

– Но сначала утопил, – тихо напомнил Янгред. – И отравил. И…

– Я… – Хельмо поднял глаза. Янгред не решился отвести свои, плевать, пусть там читаются печаль и злость. – Я не знаю, Янгред. Но война показала мне, что правильнее судить по последнему решению. Когда кто-то уходит, но возвращается. Или нападает, но…

Оба замолчали: продолжать было не нужно, да и какой смысл спорить? Янгред смотрел на ясное небо за окном, опять вспоминал светлую воду в храме, а кроме нее – другое. Собственное безумие в чужом тереме. Он там тоже напринимал решений, одно другого лучше. Но верным оказалось последнее.

– Это решать только тебе, – сказал он. Хельмо улыбнулся.

– Я решу, как соберусь с силами, ну, хоть что-то, – пообещал он. Вздохнул. – Знаешь, я уже думал… все. Столько смертей было рядом, но эта нашла, и, может, пора, может, всем станет без меня и моей глупости как-то легче?

– Не говори так, – Янгред оборвал его, прежде чем сам это осознал. – Нет, Хельмо. Нет. Если твой… царь и образумился, то только благодаря тебе.

– Или Богу, – возразил Хельмо. – Скорее ему.

Опять они замолчали. Было ясно: всем существом Хельмо вернулся туда, в омут, в минуту, когда его предали еще раз. И чем бы это ни кончилось, незачем ему там задерживаться. Янгред задумался. Новая догадка озарила его резко, как солнечный луч, угодивший прямо в глаза. А что, если… И он, сделав самый хитрый вид, нарушил тишину:

– Может, и так. Но тогда я, кажется, знаю, почему ваш Бог помогает еще и нам. Ну, что раз за разом мы оказываемся в нужное время, в нужном месте.

Мысль была шальной, наудачу. Но Хельмо, кажется, стало интересно:

– Да? – Он оживился. – Так поведай мне эту тайну, о мудрый дикарь.

Да не было тут особых тайн. А вот если имеется зерно истины, то волосы у некоторых местных попов точно встанут дыбом. И у свергенхаймских тоже.

– Ваш Бог ведь спустился с неба? – начал Янгред. – Он странствует среди звезд?..

– Ну да. – Хельмо вытащил из-под ворота солнечный знак на шнурке. – Он любит звезды, северное сияние, радугу…

– Так не он ли наш Небесный Скиталец, Бог с той стороны? – торжествующе спросил Янгред. – И эта ваша помешанность на свете… Если так, то наши религии, как и наши народы, должны быть очень дружны! Видно, это судьба. Помню еще, ты мне рассказывал про то, как у тебя огонь на маяке цвет менял. А я – так просто обожаю звезды.

Неплохо сошлось ведь, даром что ересь. Хельмо помолчал задумчиво, а потом вдруг изобразил дурашливый полупоклон, от которого на лицо упали волосы.

– Да у тебя недюжинные способности к богословию! – Он отвел прядь и опять прилег. Было видно: ему полегчало. – Где ты их прятал?

На губах заиграла улыбка, но глаза остались серьезными. Он верил. Правда верил в эту пустую сказку. Пустую… В голове отдался собственный голос, слова из легенды, сказанные Иларваном: «Да святится Твое имя». Хийаро их определенно заслужил. И Янгред рассмеялся.

Они еще долго говорили – уже о делах. Если бы вчера Янгред мог предположить, как посоветует поступить с престолом, вряд ли бы себе поверил, но сейчас это казались единственно здравым. Хельмо внял без колебания. Удивительно, даже после всего он верил. Янгред не знал, можно ли вычерпать эту веру хоть чем-то. И надо ли?

– Если что-то пойдет не так… – тихо, успокаивая, скорее, себя, подвел разговору итог Янгред, – люди Пустоши теперь ближе, они выручат.

Но тут Хельмо как раз мыслил трезво и сурово:

– Кто приведет-то их, если не ты? Твою-то голову отрубят вместе с моей, если ты не передумал наниматься к нам в войско.

– А Лисенок?.. – Янгред, припомнив кое-что, подмигнул: – Он тут требует должность наместника. И я поговорю об этом с братьями, потому что так мы получим сразу двух наместников: Инельхалль ведь пойдет в довесок! Да и любишь ты его. Любишь, если вспомнить, как нахваливал в письме!

Хельмо насупился, начал отнекиваться, но потом засмеялся. Смеялся долго, светло и наконец опять поднял глаза:

– Ну, все-таки не так, как тебя.

Янгред усмехнулся. Он никуда деваться и не собирался, теперь – точно нет. Слишком страшно оставлять этих людей без присмотра.

Думая каждый о своем, они помолчали. Солнце за окном поднялось еще немного выше, и в комнате стало прохладнее, задул легкий ветер.

– Янгред, – снова позвал вдруг Хельмо. Тот поднял глаза.

– Съездим в Ольяну? – прозвучало так просто, но так внезапно, что он растерялся.

– Уже подвигов жаждешь? Опять?

– Другого, – покачал головой Хельмо. – Жаль мне Сиру, ведь она боится возвращаться домой без приданого. Что бы еще ее тут держало?

Первая любовь, значит, заела… Зарычать опять захотелось: ну что это за тяга печься о дурных людях? Сира его чуть не убила. И это только первый в списке ее грехов.

– Надеюсь, не подаришь ей пару городов? – опасливо спросил Янгред. Учитывая доброту Хельмо, он бы даже не удивился. Но тот покачал головой:

– Земля – это люди. Ничего такого не будет. Но если в храме правда случилось чудо… – он убрал солнечный знак обратно под рубашку, – то это чудо и для лунного народа. Они все еще наши братья. Пусть и идем мы разными дорогами. Пора это принять.

Братья, не только враги. Янгред покачал головой: правда это, но не простая. Не понять ее народу, у которого и братьев-то нет.

– Куда клонишь? – продолжил выпытывать он.

Хельмо лишь улыбнулся. Было похоже, что сам он в восторге от своего плана.

– Скоро расскажу. Нас не убудет, поверь. А сейчас пойдем в храм.

И, продолжая улыбаться все так же загадочно и решительно, он начал подниматься.

9. С миром

Лусиль не вняла просьбам, не открыла ворота Ольяны. Выехала сама, стараясь попрямее и поувереннее держаться в седле, и даже показала храброе величие: не взяла отряд. Лишь с десяток железнокрылых сели на городской стене, чтобы наблюдать издалека.

Вражеские командиры на белых огнегривых лошадях ждали шагах в ста от ворот; казалось, никого больше нет на подъездной дороге. Лусиль недоверчиво скривилась: как же, выманивают, не иначе. Было глупо соглашаться, силы пока есть, Ольяна верна – город приграничный, древний, здесь испокон веков жило много лояльных людей. Конечно, уйти придется. Отец не велит сбежавшим войскам поворотить, прямо пишет: «Быстро домой!», точно зовя загулявшихся детей со двора. Все ведь узнали: царевна Лусиль – лишь Сира, стрелецкая дочь. Зло брало при мысли: он, все он. «Хвостик» Грайно, как он вообще мог ее запомнить и узнать, с ним столько детей дружило! И что теперь ему надо? Не извиняться же приехал. А ну как мстить будет за то, что подослала людоеда и побила царевича?

Лусиль подъезжала все ближе, храбрилась, но было скверно. Она жалела уже, что вразумила Влади, рвавшегося с ней, словами: «Кто-нибудь должен вернуться к отцу». Услала королевича на бастион, велела взять мушкет на случай провокаций. Влади упирался долго, предлагал сделать все наоборот, но в конечном счете, как и всегда, уступил. У Лусиль в том был расчет: зная себя, она опасалась, что разрядит мушкет врагам в головы просто так. От затянувшейся неопределенности она совсем потеряла покой. Угроза жизни Влади могла померещиться ей в простой улыбке. И тогда она не только не принесет домой хорошее, но и приволочет дурное – целую армию злобных рыжих дикарей, будь они неладны.

– Здравствуй, Сира!

Хельмо крикнул это издали и, сделав жест соратнику не двигаться, поехал навстречу. Она не откликнулась на гадкое, чужое, так и не приросшее назад простецкое имя. Поджала губы, промолчала, остановила лошадь. Вздернув подбородок, стала ждать, пока с ней поравняются. Дождавшись, смерила воеводу равнодушным взглядом.

– Здравствуй, Сира, – повторил Хельмо, решив, что его не слышали.

– Меня не так зовут. – Прежде чем ответить, Лусиль выдержала небольшую, еще на один презрительный взгляд паузу. – Имей уважение.

Лошади стояли почти вплотную. Хельмо растерялся, потупился, но тут же опять посмотрел светлыми глазищами. Вспомнилось: в детстве она от этих глаз млела, они казались такими добрыми, приветливыми. И сейчас не было в них злости, но и кротости не было.

– Лусиль. – Хельмо учтиво склонил голову. – Королевна Лусиль Луноликая.

Издевался. Еще и издевался! Точно как в лагере под столицей. До сих пор Лусиль не до конца понимала, почему тогда растерялась от его оклика, почему не сделала недоуменное лицо, мол, «Как-как вы меня назвали?», почему не спросила: «Чем докажешь?» Но похоже, правильно она призналась хоть Влади, а может, стоило признаться и всем своим, чтобы не было в рядах такой растерянности. Некоторым, и не только острарцам, ведь правда было не все равно. Некоторые верили, что сражаются за настоящую царевну. А она… она дала эту надежду уничтожить чужому длинному, ядовитому языку. И вот, пожинала теперь плоды. Видно, правда не доросла до настоящих войн.

– Королевна, – горько передразнила Лусиль, приосаниваясь. – От царевича слышу!

Знала ведь: в народе еще недавно прочили его на трон. Поди расстраивается, что родная семья не пустила, завидует Совенку. Если и нет, слова его явно задели, он покраснел:

– Нет, что ты, я не царевич, я…

– Да мне-то что за дело? – прервала она, настороженно наблюдая, не дернется ли, не потянется ли к пистолету. – Что тебе надо? Гнать нас пришел?

Хотела надерзить, даже нарваться, заявив: «А не уйду!» Изменило на миг благоразумие, победила досада. Но Хельмо, опережая ее, ровно, непринужденно ответил:

– А прогоню, если захочу.

Да, все те же глаза, светлые и добрые, только не по ее честь теперь доброта. Другое в глазах затаилось – предостережение, мягкое, ненастойчивое. Нет, он не нападет сейчас, ясно. Не нападет, но многое потом, если что, припомнит.

– Я даю вам шесть дней, – продолжил Хельмо, не дожидаясь ответа. – Шесть дней, за которые мы съездим по делу и вернемся. Если не уйдешь, порушим стены и никого уже не выпустим просто так. Будешь прорываться с боем, можешь и не прорваться. Поняла меня?

Лусиль еще злее поджала губы. Засвербила новая мысль: закричать, позвать на помощь. Железнокрылые перепугаются. Перепугается Влади, выпалит по врагам. Да только…

«Катись ты к бесам», – так и не сорвалось с языка. Зачем? Она будет выглядеть только более жалкой, эдакой карликовой собачонкой, подгавкивающей на волка. На двух волков.

– Сира. – Снова к ней обратились гадким именем. Лусиль поморщилась, но все же глянула Хельмо в лицо. Оно вдруг удивительно переменилось: пропала угроза, черты смягчились. – Сира, ты еще можешь вернуться домой. В Ас-Ковант.

Просто не верилось. Только что грозил, а теперь так искренне зовет! Ее, разорительницу своих городов! Совсем слепой, что ли? Или головой ударился? И Лусиль рассмеялась раньше, чем сообразила, что смеется. Не бахвалясь, вполне искренне.

– Домой? – переспросила она сквозь смех. – Домой?!

Смешно. Так, что на глаза навернулись слезы. Не стирая их, Лусиль крепко зажмурилась да и осталась так на пару секунд. Она ощущала: губы от улыбки одеревенели, а во рту кровавый привкус из-за прокушенной щеки. Но давать слабину было нельзя.

– Ведь нет твоей вины в том, что сбежала, – продолжал Хельмо, помедлил, вздохнул. – А то, что натворила, можно искупить. Даже… самое страшное. Все мы что-то искупаем.

Это он про Ринару. Наверное, видел ее в кошмарах до сих пор. Лусиль не видела, но с каждым днем вспоминала все с большим… пока не стыдом, но страхом и омерзением. Глупая. Целый город – на мясо. Ради чего, чему это помогло? И что бы она почувствовала, все же став царевной и проехавшись по останкам тех улиц? Этого она не знала, зато другое понимала ясно: нет, такое не искупить. Даже если бы она хотела.

Лусиль собралась и смерила Хельмо новым взглядом. Такой весь нарядный, чистый, светлый… чужой. Чужое все, от алых носов сапог до жемчужных пуговиц синего кафтана, от русых небрежных вихров до коротких неухоженных ногтей. Он немо воплощал в себе всю эту безумную страну – дикую, беспородную, шумную. Наивную и клыкастую, жалкую и могучую. Тряпичное сердце, на дне которого таилось стальное. И со всем этим ей больше не хотелось иметь ничего общего.

– Не нужен мне ваш дом, – выдохнула она. – У меня свой есть.

Даже если и там не ждут.

Хельмо не удивился, не разозлился. Наоборот, вдруг улыбнулся и кивнул, будто говоря: «Так и знал». Даже глаза засветились, точно он радовался за Лусиль. И, прежде чем она одернула бы: «Чего скалишься?», воевода отчетливо, тепло произнес:

– С богом. Тогда прими кое-что от прежнего дома. В пути не утянет.

Так он деньги привез? Откуп? Чтобы скорее она все же убралась?

– Подачки мне не нужны! – выпалила Лусиль, чувствуя, как крепнет бессильная злость.

– И все же прими. Что для отца, что для мужа…

Говоря, Хельмо спешился. Лусиль осталась сидеть, крепче сжала поводья. Воевода не смутился ее недоверием; оказавшись на земле, полез в седельную сумку, а вскоре опустил на обочину дороги три предмета, один страннее другого. Лусиль недоуменно на них взглянула: бутыль, украшенная драгоценными камнями, золотое птичье перо и корона – крошечная, с ободом усыпанных яхонтами солнечных лучей. Ее она спустя миг узнала. Защемило сердце.

– Первый дар залечит раны, а светлую душу, может, и воскресит, – тихо сказал Хельмо. – Второй прояснит безумный разум и осветит путь. Третий просто дорог тебе как память, знаю.

Память… Боялась ее Лусиль теперь как огня. Но не поспоришь. Она кивнула.

– Ну… – Не дожидаясь ответа, Хельмо вскочил обратно на лошадь. – Прощай, Сира. Ничем больше мне тебе не помочь, но, может, с этими дарами тебя встретят теплее, может, поймут, что мы хотим мира. А не возьмешь – оставь. Кому-то сгодятся.

Хельмо развернулся и поехал назад, к рыжему принцу, как ни в чем не бывало ждавшему поодаль. Вскоре они уже убирались прочь. Больше ни угрозы, ни улыбки, ни выстрела.

Лусиль спешилась и все же взяла «дары». Корона… ее ведь хотела подарить ей маленькая плакса, ее плакса Димира. Узнала Лусиль и перо: такими сверкал хвост гадкой Злато-Птицы. Удивительно, но на сердце, стоило коснуться пера, стало поспокойнее. Ненадолго, правда, сразу вспомнились выдранные волосы и расцарапанное лицо. Бутыль же… внутри была светящаяся вода. Ее Лусиль повертела в руках особенно подозрительно: проверить бы, а ну как отрава? Но сама пить не решилась.

В городе она сказала Влади лишь пару слов, уговорилась встретиться позже, бросив: «Все в порядке». А затем, ведомая спонтанной решимостью, направилась в казарму железнокрылых. Предстоял разговор, нелегкий, да и, что скрывать, не самый приятный. Лусиль и так избегала его не одну неделю. Вроде и нечего было стыдиться, вроде не за что извиняться, служба есть служба… а все же. И вот, видно, пришло время.

– Мы уходим, Цу, – не здороваясь, заявила она с порога. – Поднимайте своих. Хватит тратить время в этой дыре.

Командующий, который сидел на постели и, как довольно часто в последнее время, смотрел в стену, поднял глаза. Взгляд показался Лусиль еще более «птичьим» и бессмысленным, чем обычно, но то ли из-за пера за пазухой, то ли из-за чего-то еще она не почувствовала настоящего раздражения. Она пересекла порог, подошла ближе. Понимала, о чем еще нужно сказать, но слова подобрала самые неловкие:

– Мне жаль. Правда. Ну, поедете на лошади.

– Вы давно не почитали меня вниманием, королевна…

Можно было подумать, что ее не услышали, но Лусиль заметила, как болезненно скривился тонкий рот командующего точно на слове «лошадь». Захотелось оправдаться:

– Знаете ли, были дела. Когда часть жителей города регулярно пытается выкурить тебя или бодается с другой, верной частью, на болтовню времени маловато.

Цу кивнул без выражения. Точно его не задело показное равнодушие.

– Знаю, королевна. Мне следовало более старательно исполнять ваш приказ.

Это он об убийстве Хельмо. Ну-ну, спохватился. Лусиль раздраженно фыркнула.

– Приказ порос быльем. Ничего тут не сделать. Лучше скажите-ка мне…

Лусиль прошлась по комнате, брезгливо оглядывая ее – обшарпанную, необжитую. Когда здесь ютилась местная солдатня, наверное, было еще гаже. При Цу, с его привычкой распахивать настежь окна, тут хотя бы всегда оставалось свежо. И, слава богу, он не тащил сюда человечину. Впрочем, откуда бы, в городе никто давно не сражался. Железнокрылые ели то же, что осфолатцы, а Цу отказывался от пищи вообще.

Лусиль более въедливо оглядела командующего – похудевшего, хмурого, с едва теплящимися огоньками в глубине глаз. Цу сидел, обнаженный по пояс, – были видны все его шрамы, включая свежий, под правой лопаткой. Формой он напоминал самое ироничное, что только можно, – лунный серп.

– Совсем не двигаются? – Лусиль указала на крылья. Цу покачал головой.

– Отрежу, как соберусь с силами. Скоро ведь начнут гнить.

Лусиль помимо воли вздрогнула: вдруг вспомнила, как летала что с Оцеком, что с Цу. Свист ветра, пустоту вокруг, крошечные сокровища в больших шкатулках внизу – дома и реки на фоне зелени. А дух-то захватывало. Скорее всего, быть чьей-то ношей – не то что парить на собственных крыльях; воображение у Лусиль всегда работало слабовато, чтобы получилось представить себя птицей… Впрочем, и не хотелось, ей нравилось на земле. Но то она, а гнездорнцы привыкли к полетам. И, надо сказать, к концу похода противоестественность этой привычки перестала пугать и отвращать.

– У нас-то вас, может, подлечат? – тихо спросила она и призналась: – Я прямо говорила об этом с отцом. Он готов предоставить медиков.

Цу приподнял выразительные темные брови, сцепил руки в замок.

– В вашем королевстве лечат крылатых дикарей?

От этой иронии висельника Лусиль рассердилась и резонно напомнила:

– Крылья крыльями, но руки пришивают.

Цу хрипло засмеялся, но это был мрачный, фальшивый смех. Лусиль злилась все больше – оттого, что вынуждена была просто слушать, оттого, что не могла помочь, оттого, в конце концов, что все же ощущала вину. Зачем вообще она натравила Цу на Хельмо? Потихоньку прибила бы сама в бою, и может, все было бы иначе. Может, все дальнейшее – вовсе расплата за эту ее подлость и за то, что на ребенка напала? Бог знает. Бог… Нет, ну не мог же он принять сторону острарцев, нет! В который раз подумав об этом, Лусиль даже щелкнула зубами, а Цу вдруг захотелось напомнить: надо радоваться, что не лишился головы, например! Вот тогда было бы совсем плохо, а так… какой вообще прок в крыльях? Это же уродство, болезнь, какой-нибудь там… как говорят ученые… рудимент от древнего зверья. Будь прок от крыльев, их бы всем людям оставили.

– Спасибо, королевна, – прозвучало в тишине, неожиданно мягко.

Лусиль, увлекшаяся придумыванием колючих ответов, неохотно прервалась. Вглядываясь в нее, Цу продолжил:

– Но я даже не уверен, что вам стоило меня обменивать. Тем более стоит ли лечить?

Она тут же воспользовалась возможностью отомстить за всю эту угрюмость:

– Справедливости ради признаюсь, что я колебалась. Влади меня убедил.

– Королевич?.. – Цу постарался скрыть разочарование, но не смог. Лусиль кивнула. Она лукавила, но и откровенничать не собиралась, привяжется еще пуще прежнего…

– Добрая душа. Потерянные девочки, хромые котята, подбитые птички – ни против чего не может устоять.

– Дурное это качество или хорошее? – задумчиво, куда-то в сторону бросил Цу.

Лусиль пожала плечами:

– Какое есть. За то и люблю. – Она спохватилась. – А насчет лечить вас… говорю же, отец готов. А медики у нас хорошие.

– Я же больше не… – слово он произнести все же не смог.

Лусиль поддразнила его излюбленным образом: согнула руки, сунула кисти под мышки, помахала, изображая курицу на заборе.

– Отцу нравятся не ваши крылья. А мозги. – Удержаться оказалось сложно. – Не знаю, с чего он решил, что у вас они есть, но гордитесь. – Она все же смилостивилась. – И я рада. Правда. Все-таки вы меня почти спасли. И вообще хорошо служили.

Они помолчали. Лусиль подошла ближе. Она так до конца и не перестала бояться этого существа и не могла быть уверена, что прониклась к нему симпатией… но и уходить, сухо отдав приказ, было как-то неправильно. Она присела рядом и попросила:

– Будьте пободрее. В небе, на земле, неважно.

Цу лишь смотрел воспаленными желтыми глазами. Бесшумно подрагивали его ноздри – точно обнюхивал, запоминал. Становилось неуютно. Лусиль хотела даже возмутиться, что нехорошо так нюхать королевскую особу, просто чтобы разрядить напряжение, но неожиданно командующий спросил:

– Рассказали ему?

– О чем? – не поняла Лусиль.

Он не ответил, но она по лицу поняла: о «болезни». Усмехнулась.

– Нет, все некогда. Да я и сама недавно только поняла. Есть ли смысл рассказывать? А ну как прогонит меня отец?

– Прогонит, – протянул Цу, точно пробуя это слово, и невыразительно сказал: – Тогда идите со мной. Я не прогоню.

– Не прогоните, – повторила Лусиль с грустной усмешкой. – Да только и ваш дом мне тоже не нужен. У меня свой есть.

– У нас говорят, дом – не место. Дом – люди.

Надо же. Кто-то, наверное, к такому знанию всю жизнь идет, спотыкаясь и ранясь, а кого-то с ним воспитывают. Удивительно, что именно дикарей-людоедов.

– Потому и не нужен, – просто отозвалась Лусиль. – Не сердитесь. Вы всегда знали. И… – она помедлила, – вроде в свое гнездо вы и сами не рветесь. Так к чему такое решать?

Цу кивнул. Теперь Лусиль стало вдруг его вправду жаль. Сложный. В голове столько всего и птичьего, и человеческого, и гнездорнского, и лунного… и неприкаянный какой-то. Столько лет уже, а неприкаянный. Теперь еще бескрылый. Бр-р. Невезение какое-то, и не поможешь ничем. Хотя… Взгляд метнулся к самоцветной бутыли, которую, еще зайдя, Лусиль поставила у ног. А что, если не соврал Хельмо? Вдруг правда поделился чудом? Лусиль снова задумчиво посмотрела на Цу, помедлила и наконец сказала:

– Отвернитесь. У меня есть одно лекарство. Не знаю, что оно, правда, лечит…

Цу опять посмотрел на нее, и она поняла: вместо «лекарство» он слышит что-нибудь вроде «отрава». И даже не расстраивается. Вот же дурачье. Лусиль усмехнулась и повторила:

– Отворачивайтесь-отворачивайтесь. Чего испугались? Я приказываю.

Она едва удержалась от какой-нибудь шутки про разные вещи, которыми иногда развлекается с Влади в спальне… Но не время. Хватит с этого бедолаги.

Цу отвернулся. Лусиль подошла.

Широкая сильная спина была покрыта шрамами; некоторые рассекали ее всю, но самым страшным казался все равно тот полумесяц. Надо же, маленький какой, а горя сколько. Лусиль открыла драгоценную бутыль, вылила воды на ладонь и несколько раз провела по коже командующего. Там, где упали капли, она засветилась, нагрелась, а потом след клинка Хельмо исчез. Цу, похоже, ничего не чувствовал: так и не шевелился. Не уснул ли? Лусиль бесцеремонно взялась за одно из серых маховых перышек и с силой дернула.

– Ну?

Командующий аж подскочил. Крылья шевельнулись и одним движением раскрылись. Лусиль, вовремя успевшая вскочить и отойти, довольно заулыбалась.

– Вы правда верно служили мне, – сказала она, когда он изумленно обернулся. – Было бы бесчеловечно даже по моим меркам везти вас домой таким. Имейте в виду, что тайну я вам не открою. И не болтайте направо и налево. На самом деле…

Командующий порывисто поднялся, пошел к ней. Лусиль, внутренне вздрогнув, осталась на месте. Этого только не хватало. Еще в любви начнет клясться…

– На самом деле, – продолжила она, – мне надо было на ком-то проверить снадобье. Сначала думала лошадь поранить, да пожалела. А тут вы.

Цу остановился в шаге и… улыбнулся. Не обиженно. Понимающе. Передумал подходить вплотную, угасла какая-то не самая разумная мысль в его дурном уме. Лусиль пожала плечами. Цу все-таки немного приблизился и, взяв ее за руку, коротко поцеловал запястье. Вполне галантно, по-лунному, жевать ладонь не стал. А она не стала вырываться, и ей не так чтобы совсем не понравился жар его жесткой сухой ладони. Ну подумаешь, птичья лапка.

– Собираемся, – тихо сказала Лусиль. Он ее отпустил. А она, уже уходя, предостерегающе напомнила: – Только никого на радостях не сожрите!

Она покинула казарменный двор, ни разу не обернувшись, хотя самолюбие подсказывало: Цу провожает ее взглядом из окна. А может, давно с птичьим курлыканьем вылетел в окошко, чтобы покружить в облаках. Дикари, что с них взять. Так или иначе… ей будто стало полегче. И уже чуть меньше она злилась на Хельмо, меньше вспоминала его самодовольную рожу и больше – слова. «Мы хотим мира». Может, не пустые?

Влади она нашла там, где и ожидала, – на крепостной стене, недалеко от ворот. Оттуда они вдвоем часто оглядывали земли, которые почти-почти стали их. Лусиль испытывала тоску от этих видов, Влади, наверное, тоже, но вслух никто из них не признавался. А когда королевич накрывал ее руку своей и улыбался, досада отступала. Сегодня Лусиль взяла его за руку сама, выведя из задумчивости. Вид был ясный, светлый, зеленый. Умиротворял.

– Что, королевна, домой? – спросил Влади, повернувшись.

– Домой, королевич. И не просто так, а с трофеями!

Он заинтересовался. Она рассказала о двух из трех даров. Особенно впечатлила Влади живительная вода; повертев бутыль в руках, он улыбнулся.

– Если она и впрямь так чудодейственна, отец, может, и совсем перестанет унывать. Хотя знаешь, он и без даров удивительно рад уже тому, что мы целы.

– Целы… – эхом отозвалась Лусиль и усмехнулась. Правда ведь, отец сильно понизил ставки, сложно сказать, отчего. А что самое интересное… какие-то такие нотки сквозили в его посланиях еще возле столицы. Дурное, что ли, чувствовал? Или просто скучал?

– Тебя никто не выгонит, – решив, что она переживает все о том же, твердо сказал Влади. – Правда. Мне кажется, он уже понял, что такое настоящие сокровища. И еще одну вещь он знает давно по собственному опыту… – Тут он вздохнул. – Плох не тот правитель, который проигрывает войны. А тот, который не умеет вовремя их останавливать.

Хорошее утешение, правда. Но ненужное, Лусиль и сама успела это понять. Даже смотря на ольянцев, большей частью вполне дружелюбных, она испытывала уже не то, что прежде, много дней назад, поедая дареный виноград. Здесь тосковали не по ней лично и ее владычеству. Не по Осфолату. Даже не по Вайго. Здесь тосковали просто по какой-то… другой, новой жизни, потому что она вдруг замаячила на горизонте. А не будет ее – утихнут. И выдохнут. Как уже сейчас выдохнула сама Лусиль.

– Кстати, это не все, – тихо сказала она и положила на камни крепостной стены маленькую корону. А потом крепче сжала руку Влади и прислонила к своему животу. – Ты был прав. Не насчет кваса, но все же.

Влади молчал несколько мгновений. Потом лицо его еще немного посветлело, и оттуда изгладилась последняя тревога. Он все понял.

– Боже…

– Если отец все же захочет изгнать меня… – начала Лусиль.

Влади прищурился, улыбнулся шире.

– Пусть попробует. Придется гнать троих. Да и… – угол его рта дрогнул в новой усмешке, – нет, нет, ни один король не будет достаточно глуп, чтобы отказаться от такого инфанта. В нем же будет все лучшее от нас.

– Или худшее? – подмигнула Лусиль. Ей уже совсем не было страшно.

– Тоже не так плохо, – отозвался Влади. – А может, даже еще лучше.

И они засмеялись.

* * *

– Да. Думаю, и не могло быть иначе.

Хельмо смотрел на могилы уже долго, но заговорил впервые. Надгробия тянулись вверх: одно из золотистого камня и истертое, другое – темнее, скромнее, свежее. Под ним разрастались васильки, в то время как первое оплетал бело-розовый вьюнок. Хельмо улыбнулся, тронул темный камень бледной ладонью.

– Ну прощай, Грайно. Увидимся.

«Как можно позже».

Янгред молчал, чувствуя некоторую неловкость. Чтобы не мешать, не смущать даже случайным лишним взглядом, он рассеянно читал надписи на золотистом камне. Царю Вайго посвятили много пышных, торжественных слов; строки, сплетаясь в сплошной текст, восхваляли его храбрость и силу, величие, доброту… Все очень громкое. Все очень пышное. И только внизу, теряясь в траве, виднелись отдельные, выбитые явно иной рукой слова.

«Будь в мире с собой, мой царь. И да простят тебя все, кого ты не простил».

– Это дядя выбил, – сказал Хельмо, проследив взгляд Янгреда.

Тот слабо усмехнулся. Что ж, может, и правильное решение.

Они положили венок из ринарских ромашек на находящуюся рядом – по другую сторону от царя – могилу Риссы, покинули кладбище в предместьях Ас-Кованта, отвязали лошадей и тронулись вперед. Они не спешили – и так сильно опередили отряд.

Дни нового и на ближайшее время последнего похода пролетели быстро, спокойно. Вспоминая их, Янгред подумал, что лучшего способа оставить позади храмовый ужас и придумать нельзя. Каждым шагом они словно сбрасывали беды с плеч. Начиная от прощания с Самозванкой, заканчивая веселой и богатой на байки у костра прогулкой до Инады – с Черным Псом. Тот все же получил свое перо: Тсино дерзнул вырвать новое у Злато-Птицы, за что та его клюнула, но сменила гнев на милость после горсти вишни.

Все сбылось: едва перо осветило тесную комнату, взор Имшин прояснился. Она перестала заламывать руки и качаться, недоверчиво уставилась на пирата, застывшего у порога. Черный Пес шагнул навстречу. Имшин не сделала того же, но и не отступила. Она так и стояла, и на легком сквозняке трепетали ее темные отросшие волосы. И… она улыбалась, казалась счастливой. Ничего не спросила о своем пророчестве. Ничего – о царе.

Странной была эта любовь-нелюбовь, как назвать… Янгред и не думал, что на следующий день Черный Пес соберется прочь: прибыл его корабль. На вопрос: «Поссорились уже?» он уверенно покачал головой, на вопрос: «Почему тогда?» ответил лишь: «Что должен был, сделал, и будь что будет». Но потом сжалился, пояснил:

– Мальчики. Черный Пес же увез ее мальчиков да не велел возвращать, пока она безумна. Назад пора. Они там, на Гара-Голе, на островах Вольницы… надеюсь, не превратились еще в настоящих пиратов.

Почти все местоимения были теперь на месте. А еще он так ухмылялся, что Янгред не сомневался: надеется Черный Пес на противоположное. Пират крепко пожал руки ему и Хельмо. Недолго смотрел на них исподлобья, явно над чем-то раздумывая, наконец изрек:

– Случится беда – зовите. Мое имя любой головорез знает. Понадобится – хоть флот приведу да монстров морских на веревке. У нас там этого добра много. Хоть и зовемся мы Крысами, но ведь неплохие Крысы, а?

Хельмо поблагодарил его. Янгред недоверчиво фыркнул. Пират особенно остро на него глянул, осклабился и произнес:

– А если где ваш остров загадочный вдруг увижу… ну, из баек… свистеть тебе?

Янгред подумал, что хорошо бы. Но лишь на миг, по привычке. Ничего почти от нее не осталось. И он сказал:

– Свисти, да не мне. У меня дом есть. А вот у братцев моих такое знание можно выменять на серебро.

– Ай, да не одной ли мы крови? – одобрительно засмеялся пират, хлопнул его по плечу и попрощался окончательно: – Ну проваливайте, проваливайте, не отпугивайте нам ветер. И… – он спохватился, подмигнул Янгреду. – Ты этому… Лисенку привет! Скучать я буду по его зеркальной броне.

И он ушел. Глядя, как со своим сыном – таким же черноволосым, ширококостным, но пока без бороды – Черный Пес стоит у штурвала, Янгред в задумчивости сказал:

– Может, и вправду не так плохо наше решение?

Теперь об этом предстояло узнать.

Ворота Ас-Кованта приближались. Отряд, уже стянувшийся, шел к ним, и невольно Янгред с Хельмо опять начали торопить коней. Обоих гнала тревога – смутная, глубокая, теперь она подняла голову. Кончилось время последних странствий. Стук копыт нарастал.

Ворота распахнулись. Янгред и Хельмо увидели толпы: те опять порывались встречать героев с цветами, лентами, хлебами. Стрельцы удерживали народ, покрикивая и вяло угрожая бердышами. Впрочем, при появлении первых всадников люди замерли. Многие были настороженны, Янгред это замечал и понимал причину.

Слухи бродили по столице с ночи пира. Там якобы отравили царевича, с ним и воеводу, а царь, напоивший их из чаши, возвел вину на себя, ведь он попросил у иноземных гостей бочонок морошкового вина и, разумеется, вино проверили, прежде чем оно попало на стол. Хинсдро перепугал и бояр, и не до конца понимавших его язык наемников, услышавших одно: измена. Царя посадили под замок, гостей начали стращать…

Но к утру выяснилось: в кислющее вино, которое на радость гостям решили потихоньку подсластить, случайно добавили вместо выжимки сахарного липового цвета выжимку морок-дерева – хитрого кустарника, плоды которого издревле использовали в лекарственных сонных зельях, да чтобы, пугая кого-нибудь, прикидываться мертвыми. Хельмо от этого стало совсем скверно, а Тсино к утру оправился. В конечном счете обошлось с обоими. И потому тем более удивился народ, когда спустя неделю царь вдруг объявил странную новость.

Он подвел срок своей мирской жизни. Ровно через два года – как Тсино исполнится пятнадцать – царь собирался удалиться в монастырь. И никому он не дал поколебать свое решение. Конечно, два года – срок немалый, но неплохо знали Хинсдро Всеведущего в народе: решениям своим он не изменял, принял – не миновать.

Не было ли у него размолвки с племянником, а может, с союзниками? Нет ли заговора? Наверное, об этом думал народ, по крайней мере, эти мысли Янгред читал во взорах. Читал, даже остановив коня и спешившись, озирая толпу. Многие шептались. Каждый смешок или писк ребенка, каждый собачий лай доносился четко. Четкими были и шаги.

– Здравствуй, мой воевода.

Янгред видел: двое сходят с помоста. Царь и царевич приближались неторопливо, хотя Тсино явно не терпелось побежать. Хельмо нервно улыбнулся. Он крепко, до судороги стискивал поводья одной рукой, все мысли были у него на лице. Что дядя? Не наговорил ли людям дурного? Не сообщил ли, что в город не друзья идут, а враги? Не перебил ли оставленных наемников? Но к нему обратились тепло и тихо:

– Мы ждали тебя. Пусть в этот раз тебя не было мало, но ждали еще больше. Добро пожаловать домой.

В следующее мгновение Хинсдро опустился перед ним на колено, то же сделал Тсино. А за ними знакомая волна, пронизанная почти осязаемым облегчением, пошла по толпе. Хельмо тоже опустился на колени против дяди. А тиски на сердце Янгреда чуть разжались.

– Я рад вернуться. Теперь – по-настоящему.

Когда они поднялись, дядя поцеловал его в лоб. Кивнул, внимательно оглядев, обошел, и приблизился к Янгреду. Тот – тоже поначалу склонившийся – уже выпрямился. И понимал, что просто не может скрыть всю тревогу.

Бесы – или во что там верят острарцы? – еще здесь. Всегда были, всегда будут. Янгред не понимал этого – почему верит в них, хотя в Свергенхайме нет ничего похожего. Но он верил. Все яснее с каждым днем он вспоминал, что видел в тереме Хельмо, что пришло с Царева двора, частично построенного на обугленных костях. Черные вихри горя, страсти, зависти, злобы. Копоть скорби и страха. Зола отчаяния.

Но больше он этого не боялся. Где есть люди, там и бесы. Вечен этот бой.

– И тебе добро пожаловать домой, бесприютный, – сказали ему. – Парчовой подушки нет, но как уж есть.

И, произнеся это громко и отчетливо, царь Хинсдро Всеведущий вручил командующему армии Свергенхайма, Огненному Янгреду, ключи от Эрейской малой долины.

Эпилог

Место всякого царя, измучившего свой народ, – в краю глубокой тьмы, там, где нет воды, звезд и улыбок. Край этот далек, дороги оттуда нет, но есть там окна – множество окон в живой солнечный мир. В старых зеркалах. В парсунах и идолах. В густых тенях.

Там и мое место.

Много лет смотрел я с тоской и жалостью, много лет моя кожа горела, хоть сам я давно истлел. Много лет я никому не мог помочь, хоть и понимал: началось все с меня. Не с жены моей, что могла бы стать пиратской баронессой, или храброй воеводой, или мудрой главой приказа, а стала птицей в золотой клетушке. Не с боярина моего, что так боялся и меня, и за меня. И не с тебя, мой сокол, мой друг, моя последняя нить к вольной воле.

Я смотрел. Тени мучили меня. У прислужников боярина моего не получалось никак снять со стены проклятую мою парсуну. Но теперь все позади, и сама она треснула вдоль, и пропало с нее мое лицо. Но все еще смотрю я сквозь зеркала и тени, идолы и другие парсуны, те, что хранят прежние мои друзья. Смотрю со спокойным сердцем на свою Острару.

Она так бескрайня, что, не загоняя коней, земли ее не пересечь быстро. Она светла и полна чудес: двуглавая моя птица все еще здесь, ожила святая вода, незыблем Звездный Замок. И пришли сюда огненные люди с добрым цветным огнем.

Правит здесь юный Тсино I – по доброй воле и с ясной головой. Нет у него пока прозвища, но уже все говорят: с ним будет весело и спокойно, как до Великого Безвластия и даже лучше. Он светел душой, храбр сердцем, окружен мудрейшими. Хельмо Миротворец. Огненный Янгред. Молодые бояре, сменившие наконец своих отцов. Нет в Думе ссор, потому что нечего больше делить, а есть лишь много дел, которые нужно сделать.

У Тсино согласие со всеми соседями. Со Свергенхаймом – Пустошью Ледяных Вулканов, где властвуют Три Брата, наконец научившиеся приходить к единству, хоть и угощающие иногда друг друга отравой. С Цветочными королевствами, которые всегда предпочитали худой мир доброй ссоре. С Пиратской Вольницей. И даже с Домом Луны, где на престол взошел Влади VII Стратег, а с ним рука об руку – Лусиль I Гордая. И да продлится этот мир дольше. И да умножатся их годы. И да будут их страсти живительным пламенем, а не мертвенной тьмой.

И слава новому царю. Всем царям, для которых мир превыше власти.

А я… а я знаю, что недолго мне еще томиться в краю глубокой тьмы. Все, кого любил я, уже по мою сторону, ждут меня, и скоро мы встретимся. Слышишь ли ты меня, мой друг, мой сокол? Ждешь ли хотя бы того, чтобы я попросил прощения за твои оковы?

Верю, что ждешь. И сможешь разбить мои.

Примечания

1

«Ты выскажешь все злое, назвав кого-то неблагодарным. Ведь неблагодарный – словно мышь, затаившаяся в суме, или змея, свернувшаяся на груди».

2

Бабушка / старая наставница (сверг.).

3

Разведчиков, лазутчиков (в соответствии с допетровской терминологией).

4

Единорога.

5

Стационарные камнеметы.

6

Аспидохелон – мифическая морская черепаха (или рыба), гигант, чью спину покрывают скалы-наросты и иногда растительность. В средневековых бестиариях упоминается, что морякам случалось принимать ее за остров, и это приводило их к гибели: «остров» ведь в любой момент может уйти под воду вместе со всеми, кто на него сошел.

7

Такая технология и в нашем мире появилась в XVII веке. Изобретатель одной из первых подводных лодок Корнелиус Дреббель жег селитру в отдельном маленьком отсеке, чтобы его экипаж не задохнулся, когда весь набранный на поверхности кислород иссякнет. Лодка могла находиться под водой несколько часов.

8

Пиратский однополый брак.

Content

Екатерина Звонцова
Серебряная клятва

Пролог

10 лет назад Боярин без сердца

12 лет назад Король без чести

8 лет назад Царь без воли

Часть 1 Великая смута

1. Козел в огороде

2. Чужаки и костры

3. Вдовье горе

4. Королевна и ее птицы

5. Солнце, сладость, лед

6. Яблоки раздора

7. Гнилое золото

8. Цепь событий

9. И вы позавидуете мертвым

10. Смертные боги

Часть 2 Успеть пройти

1. Воровская честь

2. Сговор

3. Темная половина

4. Запах падали

5. Смутные надежды

6. Слово чести

7. Взаимно бесчестно

8. Дороже золота

9. Прятки в темноте

10. Серебряная клятва

Часть 3 Дом тьмы

1. Боярское посольство

2. Плохие друзья

3. Тот, кто придет с мечом

4. Чароит

5. Широко открытые глаза

6. Крылья и кандалы

7. Мертвые сыновья

8. Чудо и прощение

9. С миром

Эпилог

Примечания