Григорий Чеботарев

Правда о России. Мемуары профессора Принстонского университета, в прошлом казачьего офицера. 1917—1959

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2007

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2007

Предисловие

Среди факторов, серьезно тормозящих формирование в американском обществе взвешенного понимания проблем России, не последнее место занимает тот факт, что среди миллионов людей, которые приехали в США из Восточной Европы на великой волне иммиграции конца XIX и начала XX века, настоящих русских было весьма мало – преобладали представители нерусских национальностей, тем или иным образом пострадавших от царского самодержавия и угнетения. Несколько десятилетий подряд подавляющее большинство тех, кто получал иммиграционные визы по «русской» квоте, составляли евреи. В больших количествах приезжали также финны, поляки и представители других «невеликорусских» элементов. Великоросс среди иммигрантов был редкостью. Так и получилось, что тон значительного числа устных и письменных высказываний о России в Соединенных Штатах задавали люди, принесшие с собой горькие воспоминания и негативные эмоции по отношению к русским как к нации.

Причиной раскола людей на исторической территории Русского государства послужили никак не связанные с национальностью идеологические вопросы, но описанная выше ситуация и здесь сильно исказила картину. Американцы традиционно сочувствуют любой оппозиции – не важно, революционной или нет, – направленной против автократической или монархической системы правления. Более того, русские оппозиционеры и революционеры всегда привлекали к себе внимание и интерес серьезных американских специалистов по России (не

в последнюю очередь речь идет о тезке автора этих строк, Джордже Кеннане, 1845–1923 гг.). Ученые были склонны выступать представителями и защитниками этих людей, особенно потому, что часто у тех не было иной возможности донести свои взгляды и воззрения до мировой общественности. Односторонний характер иммиграции в эту страну тоже сыграл свою роль – ведь революционное движение в России в последние десятилетия перед революцией состояло в значительной степени из людей нерусских национальностей, в отношении которых к царскому режиму смешались и национальные чувства, и идеологические воззрения.

Невозможно, да и не нужно отрицать, что царское правительство совершало невообразимые глупости по отношению к нерусским национальным элементам; невозможно отрицать и беды ранней промышленной эпохи, и неудовлетворенность интеллигенции, которая на рубеже веков оказывала на российское общество столь заметное влияние. Понятно, что американское общественное мнение в значительной степени питалось взглядами антирусских, антицаристских и антикапиталистических элементов на территории империи, а потому едва ли могло быть сбалансированным. И в монархической системе, и в национальном развитии России, конечно, были недостатки, и они вызывали заслуженную обеспокоенность со стороны прогрессивной общественности других стран. Но в России было не только это. В изначально искаженном общественном мнении зарубежья почти теряются важные черты российской действительности – это и русская национальная гордость, и те очевидные элементы терпимости, нити которых, по-видимому, всегда присутствовали в ткани русского самодержавия; это и громадный экономический и образовательный рывок последних лет перед Первой мировой войной; это и блестящий фейерверк творческих достижений в области культуры, осветивший на российской сцене конец старой империи.

Искаженное, однобокое представление о дореволюционных реалиях России стало причиной серьезных ошибок в понимании как самой революции, так и последовавшего за ней советского периода. Самая серьезная из этих ошибок состоит в том, что дореволюционная Россия представляется страной неразвитой и неразвивающейся. Создается впечатление, что без масштабных жестокостей и жертв сталинской эры в такой стране не появились бы ни достойное народное образование, ни современная экономика. Но едва ли менее серьезной ошибкой представляется недооценка американцами силы и обоснованности русского национального чувства, без чего трудно понять двойственность в отношении среднего русского к советскому режиму. В этом отношении странным образом смешаны национальная гордость и стыд, неловкость за явные недостатки советской системы. В результате возникает болезненная чувствительность к иностранной критике (а ее в США в последние годы хватало), которая дискредитирует не только идеологию, но и народ, не только систему, но и страну в целом.

В этих обстоятельствах представляется полезным дополнить мемуарную литературу воспоминаниями человека, которому удалось совместить серьезное и конструктивное отношение к своему нынешнему американскому гражданству с воспоминаниями о детстве и юности в России, где на первый план выходят многие позитивные стороны дореволюционной России. Читая это повествование, испытываешь чувство полного непонимания – как могла цивилизация дойти до такой политической шизофрении, когда она способна была так много давать одной части своей молодежи и при этом вызывать яростное отторжение со стороны другой ее части. Но так было. Все, кто долго жил в России, имели возможность убедиться: когда ставился вопрос, которое из двух противоположных и вроде бы несовместимых явлений русской жизни истинное, то ответ всегда был один – оба. Так и в данном случае. Аицо монархической цивилизации, которое встает со страниц этой книги, практически никак не соотносится с тем ее обликом, который считали столь неприемлемым революционеры. Однако это лицо тоже существовало, и важно напомнить об этом нынешнему поколению американцев.

Воспоминания охватывают множество эпизодов: это детство автора в семье офицера донской казачьей гвардейской части (позже штабного офицера) в Царском Селе; знакомство его матери с императрицей и ее дочерьми и их общая работа в лазарете во время войны; неудачная попытка Керенского организовать вооруженное сопротивление большевикам в первые дни после второй революции 1917 г.; неудачная попытка генерала Каледина вскоре после этого организовать казачье сопротивление большевикам на Дону; гражданская война на юге России; и, наконец, жизнь в эмиграции и возобновление контактов с Россией в 1950-х. В каждом случае профессор Чеботарев что-то добавляет к известным историческим данным – что-то новое, или подзабытое, или просто не слишком приемлемое для среднего англоязычного читателя. Особенно важными представляются воспоминания периода Гражданской войны; здесь на первый план выходят главные пороки антикоммунистических сил – отсутствие единства, недостаточная поддержка со стороны народа, путаница в отношениях с западными союзниками и в целом то отрицательное воздействие, которое оказала на политическую жизнь России тяжелая и неудачная война. Особо следует отметить критику автором некоторых ложных концепций в отношении казачьего сопротивления большевикам в 1917 г., общепринятых в Америке. Речь идет о том, что в представлении американцев казачье сопротивление большевикам отражало намерение большинства населения значительной части бывшей Российской империи навсегда отделиться от традиционного Русского государства и обрести полную независимость. Сей исторический миф настолько укоренился в этой стране, что воплотился в резолюции конгресса 1959 г.; эта книга призвана пролить свет на реальную ситуацию и помочь Америке от него избавиться.

Заслугой автора является стремление сделать свои мемуары как можно более подробными и точными. Чувствуется рука опытного ученого и инженера, что очень ценно в такого рода документах. Любой из тех, кому приходилось продираться через огульные утверждения и экстравагантные односторонние претензии, характерные для значительной части русской мемуарной литературы, будет благодарен профессору Чеботареву за скрупулезное и педантичное внимание к деталям.

Джордж Ф. Кеннан

Введение

Моей милой американской жене

Я постоянно старался не осмеивать человеческих поступков, не огорчаться ими и не клясть их, а понимать.

Спиноза. Политический трактат

В конце января 1937 г. я с комфортом устроился в одном из блоков общежития для старшекурсников в Принстоне, где иногда жили и холостые преподаватели. Я тогда только что приехал из Каира: получив приглашение Принстонского университета, я оставил пост инженера на службе у египетского правительства.

В один из первых вечеров в мою дверь постучал студент, выразивший желание взять у меня интервью для газеты Daily Princetonian.

Это его первое задание на журналистском поприще, сказал он мне, и он забыл дома записную книжку. Не могу ли я дать ему немного бумаги для заметок? Кроме того, у ворот колледжа его ждут, как он выразился, две «кошечки», поэтому не буду ли я любезен рассказать ему как можно быстрее все о своих приключениях во время Гражданской войны в России? Глаза его горели нетерпением.

Я с ужасом представил себе фантастическую историю, которая может появиться в газете, стоит мне только открыть рот и что-нибудь сказать. Поэтому я, как мог, уклонился от рассказа.

Через день или два (29 января) Daily Princetonian поместил на первой странице заголовок: «На факультете появился НОВЫЙ ПРЕПОДАВАТЕЛЬ – БЫВШИЙ БОЕВОЙ КАЗАК. ЧЕБОТАРЕВ НЕ ХОЧЕТ ВСПОМИНАТЬ войну».

С тех самых пор американские друзья – а им временами приходилось выслушивать мои воспоминания – убеждали меня записать кое-какие события, свидетелем которых мне довелось быть. Многие из них представляют исторический интерес; некоторые важные детали этих событий или вовсе нигде не описаны, или описаны с искажениями и в красных, и в белых публикациях, причем совершенно по-разному.

До недавнего времени я считал, что начну работать над мемуарами после ухода в отставку. Я не собирался ограничиваться описанием отдельных виденных мной событий, а хотел попытаться дать как можно более полную картину многоликой российской жизни, о которой в американском обществе сложились поразительно неверные представления.

За последние восемьдесят лет эти неверные представления сильно испортили отношение американцев к русским. До того отношения были вполне дружескими – высшая их точка приходилась на американскую Гражданскую войну, но в дальнейшем на них повлияло множество событий.

Вероятно, начиная с последней четверти XIX в. одним из важнейших факторов стал состав европейской эмиграции в Соединенные Штаты. Ее влияние постепенно изменило представления целой страны. Иммигранты разных национальностей приезжали в США из разных стран, но большинство из них имело одну общую черту – давнюю вражду и предубеждение против России, хотя и по разным причинам.

До 1917 г. в Соединенных Штатах почти не было великороссов. После Первой мировой войны сами русские – и красные, и белые, – внесли вклад в нелестный образ своей страны и своего народа на Западе. Красные вовсю старались преувеличить недостатки Российской империи, чтобы оправдать собственный, гораздо более значительный, произвол; белые эмигранты говорили почти исключительно о жестокостях красных и не хотели признавать, что в СССР делается хоть что-то хорошее.

После Второй мировой войны новая волна иммиграции еще больше исказила картину. Причиной тому стал совершенно непростительный пункт Ялтинского соглашения: этот пункт обязывал западных союзников выслать насильно в Советский Союз всех тех, кто покинул его пределы после 1939 г. и оказался на оккупированной территории Германии или ее союзников. По этой причине очень немногим русским и украинцам удалось избежать выдачи красным – только тем, кто сотрудничал с пронацистскими группами и кому они после падения Гитлера помогли скрыть свое прошлое.

Наивная надежда на «старину Джо» Сталина, беспощадного советского диктатора-грузина, которую питали некоторые американские лидеры времен Второй мировой войны, привела Вашингтон к разочарованию и противоположной крайности.

Началась организованная кампания по привлечению к этой проблеме американского общественного мнения. Понятный страх перед дальнейшей коммунистической агрессией наложился на антирусские предубеждения новых иммигрантов – и в результате слова «русский», «коммунистический» и «империалистический» совершенно перепутались. В некоторых случаях, похоже, такая путаница даже создавалась искусственно и вела к гротескным перегибам, венцом которых стал так называемый «Закон о порабощенных народах» (U.S. Public Law 86–90), единогласно принятый конгрессом США в июле 1959 г.

Мало кто из американцев понимает, что в этом законе речь идет не только о суверенных странах, таких как Польша, Венгрия и другие, упомянутых в той части Ялтинского соглашения, которую нарушил Сталин. На самом деле Закон 86–90 призывал к расчленению российских территорий в соответствии с глобальной географической схемой, которая очень напоминает ту, что выдвигали в прошлом нацистские и кайзеровские захватчики, нападавшие на Советский Союз и Россию и желавшие их политического покорения и экономического подчинения.

Мало того, Закон 86–90 обязывал США помогать неким мифическим странам, таким как «Казакия» и «Идель-Урал», в «восстановлении их свободы и независимости». Само название «Казакия» было «открыто» в Центральной Европе между двумя мировыми войнами. Поэтому мне показалось, что я, как бывший офицер и донской казак и как американский гражданин с более чем двадцатилетним стажем, легко смогу раскрыть злонамеренный обман, жертвой которого стал конгресс Соединенных Штатов, – правда, жертвой добровольной.

Однако на все просьбы позволить мне дать показания под присягой перед соответствующими комитетами конгресса я получил отказ. Ни опубликованные письма в разные редакции, ни статьи и обращения не дали никаких видимых результатов. Главная причина этого, по-видимому, почти полное отсутствие у американцев реальных знаний о России и русских, и особенно о том, что на самом деле стояло за конфликтами, определившими характер исторических событий в Восточной Европе.

Поездка в СССР в качестве члена делегации США по обмену в области фундаментостроения в 1959 г. (по поручению президента Национальной академии наук в Вашингтоне) произвела на меня глубокое и в целом благоприятное впечатление. Первый визит на родину после сорокалетнего отсутствия убедил меня, кроме всего прочего, в том, что непонимание Запада (в том, что касается подлинного духа событий в России) распространяется не только на историю, но также и на современную жизнь.

Меня изумляет, например, что такой умный, хорошо информированный и порядочный человек, как Уинстон Черчилль, говорил о России – причем, очевидно, вполне серьезно – как о «загадке, обернутой тайной». В том, как Россия реагирует на действия Запада, нет ничего загадочного – и никогда не было. Ужасные человеческие потери России в Первой мировой войне породили яростное возмущение народа против правящих классов, допустивших из-за своей недальновидности такие страдания. В результате вирус марксизма, пришедший с Запада, попал на плодородную – временно – почву. Это привело к величайшим потрясениям; много лет после победы коммунистической идеологии Россия как страна сильно болела. А близорукие действия западных стран, кульминацией которых стало нацистское вторжение, только затягивали болезнь и не давали России вернуться к здоровым и нормальным отношениям с внешним миром. Мало кто в Америке это понимает. Мне кажется, что дело не только в том, что людям на Западе трудно понять смысл далеких событий. Недостаток воображения не позволяет им представить, как может повести себя человек в чуждых и никогда не испытанных обстоятельствах.

И все же в нашу ядерную эпоху судьбы мира могут зависеть от того, придут ли Россия и Запад к лучшему взаимопониманию. В этом отношении принципиальное значение приобретают различия между национальными устремлениями русских как народа и целями коммунизма как интернациональной идеологии, привнесенной в Россию с Запада. Действительно, если считать, что агрессивные действия коммунистов в последние сорок лет являются естественным проявлением национальных качеств, присущих русским как нации (а именно это утверждает человек, написавший Закон 86–90), то идея расчленения России, даже с риском вызвать всемирный ядерный холокост, может показаться не такой уж безумной. Однако если угроза миру кроется в коммунистической идеологии, то положение не безнадежно, так как влияние идеологий и их содержания со временем изменяется. Я утверждаю, что верно второе.

Я вырос в русской военной семье, близкой к верхушке общества, и сам служил в российской армии – и я знаю, что все популярные сегодня утверждения о том, что русские всегда стремились к мировому господству, полная чепуха. Кроме того, я увидел в СССР признаки изменения коммунистической идеологии и вообще перемен к лучшему. Если не мешать, этот процесс неизбежно продолжится, а угрозы из-за рубежа могут только существенно замедлить его.

Проблема эта настолько сложна, что даже изложить ее на нескольких страницах невозможно. Именно поэтому я принял решение написать эту книгу, о которой думал много лет.

Теперь, когда я пишу эти строки, я уже приближаюсь к возрасту, когда можно будет прекратить преподавание и уйти в отставку. Однако при нынешнем уровне академических пенсий я, пока будут здоровье и силы, не смогу отказаться от инженерного консультирования. Поэтому я отказался от первоначального намерения уйти в отставку и засесть за мемуары, а вместо этого решил написать воспоминания прямо сейчас и расширить рамки книги, включив туда мои недавние впечатления от посещения Советского Союза.

Я постараюсь сосредоточиться на человеческой стороне событий, которым я был свидетелем за «полвека с хвостиком» своей сознательной жизни. Основой, естественно, послужат мои личные впечатления, а особое внимание я постараюсь уделить первым и последним десятилетиям.

Книга разделена на три части. Первая охватывает период до начала Гражданской войны, то есть до ноября 1917 г. Вторая посвящена непосредственно Гражданской войне. Третья часть состоит из двух глав: в первой кратко изложены события моей жизни, а в последней главе – описаны мои впечатления от поездки в Советский Союз (1959 г.).

К счастью, мне удалось сохранить кое-какие документы, помогающие освежить память. Это, например, послужной список моего отца; дневник, или скорее журнал, моей мамы за период с 14 июня 1915 г. по 1 января 1918 г.; несколько личных писем ко мне от бывшего донского атамана генерала Петра Краснова, написанные за границей с 1922 по 1941 г., и другие материалы. Я также старался сверить свои воспоминания с опубликованными данными – это, например, официальные документы, собранные белградской Донской исторической комиссией; мемуары французского маршала Жоффра, германского генерала Людендорфа, американского и британского военных атташе и др. Полезным также оказался просмотр в Нью-Йоркской публичной библиотеке микрофильмов петербургских газет за 1913–1914 гг., которые мы получали дома и которые помогли мне документально подтвердить многие факты.

Я сомневаюсь, что этот мой труд будет встречен аплодисментами. Естественно ожидать враждебной реакции со стороны сильно умножившегося за последнее время класса профессиональных ненавистников России, но и многим другим отдельные части книги могут не понравиться. Например, кое-кто из моих немецких друзей, возможно, будет недоволен напоминанием о том, что в Германии агрессивные намерения расчленения России и ее тевтонской колонизации возникли задолго до Гитлера. При кайзере Вильгельме они вновь оживились и началось организованное их планирование, а Первая мировая война вспыхнула в тот момент, когда Германия была готова к ней в военном и промышленном отношении гораздо лучше, чем Россия. Католикам может не понравиться напоминание о прошлых вторжениях в Россию, за которые ратовали воинственные экстремисты от церкви. Однако все это факты, которые общественное мнение на Западе должно знать и помнить; нынешнего примирения тевтонцев и галлов под крылом Рима (которое я приветствую) может оказаться недостаточно для сохранения мира и выживания человечества. Важно, чтобы за ним последовало примирение тевтонцев и славян, христиан и евреев, а также Римско-католической и Русской православной церквей.

Красным в России часть моего повествования, возможно, тоже придется не по вкусу. Речь в данном случае о тех эпизодах Гражданской войны, мой рассказ о которых противоречит их официально утвержденной и опубликованной версии. С другой стороны, часть белых эмигрантов до сих пор слепо придерживается догмата «непримиримости» – хотя, надо сказать, не без внешнего поощрения и давления со стороны иностранных пропагандистов, у которых больше рвения, чем дальновидности. Эти люди и их друзья, вероятно, обидятся на меня за благоприятные впечатления, привезенные в 1959 г. из поездки в Советский Союз, – некоторым из них неприятна была сама мысль о такой поездке, даже в составе официальной американской делегации.

Я не виню тех людей с обеих сторон, чье суждение в этом вопросе омрачают глубоко эмоциональные воспоминания о родных и близких, трагически сгинувших в жестоких бурях, которые пронеслись над многострадальной землей нашей родины. Я считаю, что мне очень повезло – мои родители умерли естественной смертью, имеющей лишь косвенное отношение к революции, – от тифа. Никто из моих родственников не погиб иначе чем в открытом бою, – а я всегда был уверен, что наношу противнику не менее тяжелые удары, чем те, что он наносит мне и моим близким. Более того, я вышел целым и невредимым из нескольких сложных ситуаций – причем в некоторых случаях благодаря тому, что люди редко забывают добро и часто платят за него той же монетой. Наконец, я уверен, что те люди, которые действительно погибли мученической смертью в то «смутное время», превыше всего любили Россию и не хотели бы, чтобы их именами и памятью за границей возбуждали ненависть к ней и готовили новые несчастья не только ее народам, но и всему миру.

Я не могу согласиться с теми, кто считает, что мы, эмигранты из России, будучи гостями Америки, не должны критиковать действия ее правительства и конгресса в отношении России. Я в большом долгу перед многими американцами за то, что в трудный момент они оказали мне неоценимую помощь. Вероятно, самый большой дар, полученный мною от Америки, – моя милая жена, урожденная Флоренс Дороти Билл. Имея англосаксонских и ирландско-шотландских предков, живущих на этом континенте уже около трехсот лет, она помогла мне понять многие стороны американской жизни, чуждые и непонятные тем, кто не родился и не вырос здесь. Без ее помощи и любящей заботы я вряд ли смог бы успешно вынести то психологическое давление, которое человек русского происхождения часто испытывает за границей, если пытается полноценно включиться в интеллектуальную жизнь. Вот почему я посвятил эту книгу именно ей.

Я считаю, что прямой долг американских граждан русского происхождения – не молчать, когда они видят систематический и намеренный обман американского общественного мнения в вопросах, связанных с Россией. Обман этот может повредить миру, а эти люди принадлежат к тем немногим, кому известны подлинные факты.

Некоторые украинские сепаратисты гневно писали мне: «Вы американский гражданин, но ваше сердце по-прежнему в Москве!» Отчасти это действительно так, часть моего сердца безусловно остается в России, но другая его часть – здесь, в Америке. В результате мое желание способствовать взаимопониманию и улучшению отношений между двумя странами не может нанести вред ни одной из них – ведь конфликт между ними может привести только к «взаимному уничтожению», как метко заметил сенатор Фулбрайт.

В этой книге я буду говорить преимущественно о том, что является неверным в представлениях Запада о России. Это не потому, что я считаю Россию всегда правой, просто в последнее время на Западе появились сотни публикаций, где смакуются и преувеличиваются недостатки России – прошлые и настоящие, реальные и выдуманные. Поэтому я считаю, что главное для меня – показать американской публике, какой несостоятельной кажется вся эта пропаганда ненависти и страха человеку, выросшему в России.

Вначале я попытаюсь показать, насколько ошибочны многие представления о Российской империи, популярные здесь в настоящее время. Дело не в том, что мне нравится монархия (на мой взгляд, эта политическая система мертва); просто без знания о прошлом невозможно понять настоящее.

Я уверен, что многие американцы верно оценят такой подход. Я буду считать, что мои усилия не пропали даром, если эта книга заставит хотя бы некоторых людей повнимательнее вглядеться в исторические реалии и задуматься о своем отношении к русскому народу и к России!

О произношении и терминологии[1]

В процессе изложения я, вероятно, буду время от времени использовать оригинальные русские слова (в дополнение к их английскому переводу) – в тех случаях, когда это поможет донести точные эмоциональные или смысловые оттенки их значения до тех читателей, которые хотя бы немного понимают по-русски. Эти русские слова будут написаны латинским алфавитом, обычно с использованием системы транслитерации Нью-Йоркской публичной библиотеки. Однако существует и несколько других систем транслитерации. В этой связи полезно сделать несколько пояснений.

Русский алфавит происходит от древнегреческого. То же можно сказать об алфавитах других славянских народов – сербов и болгар, – к которым христианство пришло из Византии. Таков и современный украинский алфавит[2]. С другой стороны, славянские народы, к которым христианство пришло из Рима, – поляки, чехи, словаки, хорваты и словенцы – пользуются латинским алфавитом.

Примерно две трети букв русского алфавита непосредственно соответствуют греческим; одни из них имеют аналоги в латинском алфавите, другие нет. Буквы оставшейся трети – специфически русские. Звуки, которые отображают эти буквы, в латинском алфавите можно передать только при помощи сочетания букв, причем сочетания эти в разных языках разные.

Я проиллюстрирую это утверждение на примере собственного полного имени.

На русском оно выглядит так:

Григорий Порфирьевич Чеботарев

В соответствии с системой Нью-Йоркской публичной библиотеки его следует записать так:

Grigoriy Porphyrievich Chebotariov

Первым здесь стоит имя, данное мне при крещении (Григорий, что соответствует английскому Грегори). Вторым стоит имя по отцу, отчество; поскольку моего отца звали Порфирий, то отчество мое будет Порфирьевич, что означает «сын Порфирия».

Большинство людей, имеющих некоторое представление об элементах алгебры и математических символах, без труда узнает в первой букве моего отчества греческую букву π, то есть «пи». Вторая буква, о, означает то же самое, что и в латинском алфавите. Третья буква выглядит как латинская р («пэ»), но на самом деле происходит от греческой буквы ρ («ро») и произносится соответственно. Четвертая буква тоже происходит от греческой φ («фи») и тоже произносится соответственно.

Последняя буква моего отчества и первая буква фамилии – ч — напоминает цифру 4. Это чисто русская буква. Обозначаемый ей звук в латинском алфавите можно отобразить несколькими способами, в зависимости от того, какой язык при этом используется. Так, в итальянском достаточно будет буквы с; в английском придется использовать сочетание ch; во французском – tch; в немецком – tsch; в польском – С£ и т. д.

Первым важным документом, написанным латиницей, для меня стал берлинский инженерный диплом 1925 г. На нем моя фамилия была фонетически записана по правилам немецкого языка и начиналась с сочетания Tsch. Через двенадцать лет я переехал в Америку; в феврале 1941 г., оформляя американское гражданство, я легко мог поменять фамилию или хотя бы ее написание. К тому времени, однако, я успел уже опубликовать несколько технических работ под фамилией, которая, как и в дипломе, начиналась с Tsch. При этом я понимал, что такое написание создает в повседневной жизни немало неудобств – многие американцы, видя мою фамилию впервые, не могут двинуться дальше придушенного «Т-с-с-с-ч-ч…» и далеко не сразу понимают, что Ts произносить не следует.

Однако я предпочел и дальше мириться с подобными неприятностями, но не создавать путаницы с авторством моих предыдущих работ – а она была бы неизбежна, если бы я избавился от первых двух букв фамилии. Ведь в этом случае мои первые работы во всевозможных списках и каталогах размещались бы на букву Т, а более поздние – на букву С.

Произношение последнего слога моей фамилии также представляет некоторые проблемы, хотя и гораздо менее серьезные. Окончание «ев», характерное для многих русских фамилий, произносится «iov» или «ioff». Не задумываясь о том, что буква е в окончаниях, написанных латиницей, будет читаться иначе, многие русские эмигранты, впервые столкнувшись за границей с необходимостью написать свою фамилию латиницей, писали ev или eff. Я выбрал второй вариант. Однако в 1941 г. при оформлении гражданства я поменял окончание фамилии на ioff как более фонетически правильное. Моя и без того длинная фамилия стала еще на одну букву длиннее. Поэтому судья поначалу был сильно удивлен моим желанием – пока я не объяснил: я не хочу, чтобы произношение моей фамилии сильно отличалось от того, как она произносилась во время двух войн, в которых я участвовал. В результате мое американское имя выглядит так:

Gregory Р. Tschebotarioff

В тексте этой книги, говоря о себе самом до отъезда из России и о своих покойных родителях, я буду использовать фонетически правильное написание Chebotariov, а не нынешнее официальное написание фамилии – по-английски оно гораздо хуже читается.

В России нет вторых имен. При крещении Русская православная церковь дает только одно имя. Понимая, что большинству американцев больше чем достаточно моей труднопроизносимой фамилии, я решил сократить отчество до второго инициала «П.», который и вошел в официальный вариант моего полного американского имени. Однако и красные, и белые русские обращаются ко мне «Григорий Порфирьевич», так как никакие юридические формальности и чужие обычаи не могут изменить имени отца, а в России вежливым всегда считалось, и до сих пор считается, обращение по имени и отчеству. Такая форма обращения в книге будет часто использоваться, и я приведу еще несколько примеров.

Моего деда со стороны отца звали так же, как меня, Григорием, поэтому к моему отцу следовало обращаться «Порфирий Григорьевич». Моего деда со стороны матери звали Иван Степанович Дубягский; в русском языке окончания отчества в мужском и женском варианте образуются по-разному, поэтому моего дядю по матери звали Николай Иванович Дубягский, а маму – Валентина Ивановна Дубягская до замужества и Чеботарева после.

По-русски к человеку никогда не обращаются просто по имени, что обычно для Америки. Зато родные, приятели-одноклассники и другие очень близкие друзья часто пользуются той или иной уменьшительной формой его или ее имени. Так, дядю по отцу Ивана Григорьевича я называл дядей Ваней, а дядю по матери Николая Ивановича дядей Котей (хотя обычная уменьшительная форма этого имени «Коля»); меня называли Гришей, маму Валей, а мою сестру, которую в крещении тоже звали Валентиной, – Алей, чтобы дома можно было понять, к которой из двух Валентин обращаются.

Если люди были достаточно близки, чтобы обращаться друг к другу уменьшительными именами, они также говорили друг другу «ты» вместо формального «вы». Это была как бы промежуточная степень фамильярности. Так, например, все офицеры части говорили друг другу «ты», но старшие обращались к младшим просто по имени, а младшие к старшим – по имени и отчеству, хотя и на «ты». И в армии, и в гражданских кругах младший мог поступать так только после того, как старший по возрасту или по званию человек первым предлагал ему выпить «на ты» – совершенно так же, как немцы пьют на брудершафт, прежде чем начать говорить друг другу «Du» вместо «Sie».

Многие русские имена, которые я буду дальше называть, имеют западноевропейское происхождение. Некоторые из них я прежде видел написанными только по-русски, так что мне придется транслитерировать их самому; возможно, сами их владельцы использовали бы другое написание.

Хотелось бы упомянуть еще один очень важный пункт, порождающий на Западе большую путаницу понятий. На Западе одним словом – Russian – обозначают и русского по национальности, и гражданина страны. В русском же языке эти понятия легко различимы: слово «русский» использовалось и используется до сих пор для обозначения человека русского по национальности, а слово «российский» применялось для обозначения гражданина многонациональной Российской империи, или России, как ее называли для краткости. Примерно так же сейчас говорят о гражданине СССР как о «советском» гражданине.

Правда, следует признать, что границу между понятиями «русский» и «российский» не всегда легко определить. Например, можно говорить и о «русских войсках», и о «российских войсках», а вот сказать «Русская империя» нельзя.

Во всяком случае, русский язык позволяет различить при необходимости эти два понятия, что невозможно на английском и других европейских языках. Поэтому иногда я буду использовать термин «российский», чтобы подчеркнуть, что речь идет о совокупности всех народов, образующих Российское государство, а не только о русском народе.

Правда о России

Мемуары профессора Принстонского университета, в прошлом казачьего офицера

1917–1959

Часть первая

Императорская Россия и Февральская революция 1917 г

Глава 1

Жизнь нашей семьи до Первой мировой войны

История нашей семьи

Я родился 15/28[3] февраля 1899 г. в Павловске, небольшом гарнизонном городке в нескольких милях к югу от императорской резиденции Царское Село и в 17 милях к югу от Санкт-Петербурга (в настоящее время Ленинград[4]), который в то время был столицей Российской империи.

Мои дедушки и бабушки происходили из разных частей страны, поэтому я наполовину донской казак, на четверть великоросс и на четверть украинец. Моя фамилия происходит от украинского слова «чеботарь», что означает «сапожник». Это слово используется на всем юге России, не только на Украине, но и восточнее, в тех областях, где проживают говорящие по-русски донские казаки. Поэтому есть Чеботаревы-казаки, а есть и множество других Чеботаревых, не имеющих к казакам никакого отношения. Эта фамилия вообще часто встречается в России.

Мои дедушка и бабушка по отцовской линии происходили из донских казаков, а отец мой, Порфирий Григорьевич Чеботарев, был офицером Донской казачьей гвардейской батареи, расквартированной в Павловске. На момент моего рождения он был капитаном.

Имея в виду вопросы, на которые мне часто приходится отвечать за границей, следует, вероятно, пояснить с самого начала, что донские казаки – это не род конной полиции, что они не обязательно поют в мужском хоре и что фонетическое сходство названия «Дон» с именами Дон-Кихот и Дон-Жуан совершенно случайно.

Казаки – это сложное, чисто русское явление, не имеющее в западном мире параллелей и соответствий. По сути дела, казаки – потомки прежних жителей приграничья, которым в свое время вменялось в обязанность охранять рубежи России. Они сохранили древние привилегии свободных людей и права на большие земельные наделы, а также обязанность держать в своем доме собственных лошадей, седла и оружие в постоянной готовности к немедленному выступлению и действиям против иностранных захватчиков.

Казаков обычно называли по названиям рек, вдоль которых они селились. Самой древней и большой группой было казачество Дона, за ним шли казаки Кубани, Терека и Урала. Все они поселились вдоль соответствующих рек в те времена, когда реки эти были немирными границами. Именно поэтому казачьи районы назывались «войсками». Все казаки говорили только на великорусском языке; исключение составляли кубанские казаки, 60 % которых говорили по-украински и были потомками запорожцев – еще одного, отдельного типа казаков.

К концу XIX в. границы России сдвинулись к югу и востоку, далеко за пределы основных казачьих поселений к западу от Уральских гор. Хотя казачьи земли больше ста лет административно входили в состав Российской империи, казачество в значительной степени сохранило прежний традиционный уклад жизни. Их земли по-прежнему назывались «войсками», хотя казаки составляли в них уже не большинство, а лишь около 47 % населения. Развитие угледобычи, промышленности и торговли привело к значительному притоку «иногородних» с севера и запада. По сравнению с новоприбывшими большинство казаков были зажиточными – а следовательно, консервативными фермерами. Перед революцией казаки составляли в своих областях меньшинство, но все же только в Области войска Донского проживало около трех с половиной миллионов казаков.

В обмен на подтверждение древних привилегий и прав на исключительное владение землей в своей области донские казаки давали правительству Российской империи пятьдесят один армейский и два гвардейских полка первоклассной кавалерии и вспомогательной конной артиллерии. В донских степях разводилась и значительная часть лошадей для регулярной русской кавалерии.

Я не слишком много знаю об истории своей семьи. Однако даже то, что мне известно, может представлять общий интерес – это один из множества примеров того, что высшее общество Российской империи вовсе не было таким закрытым, как часто изображают.

Мой прадед по отцу Яков Чеботарев хозяйствовал на земле. Родился он в казачьей станице Казанской в северной части Области войска Донского, служил в донском казачьем кавалерийском полку и в 1831 г. отличился в войне с поляками. Его части приказано было спешиться и атаковать укрепленные польские позиции в пешем строю. В то время форма казачьих офицеров, как и всех офицеров русской армии до Первой мировой войны, была серой и отчетливо выделялась на фоне коричневой формы нижних чинов. Поэтому польские стрелки без особого труда прицельным огнем убивали русских офицеров одного за другим. Без командиров казачья атака захлебнулась. Прадед Яков был тогда всего лишь капралом, но он принял на себя командование всей частью, собрал людей, атаковал и после рукопашной схватки захватил польское укрепление. По-моему, в детстве я слышал, что речь шла об укрепленном редуте в Праге (восточном предместье Варшавы на правом берегу Вислы), но я не уверен, что все правильно запомнил.

За тот бой прадед был произведен в офицеры и награжден крестом Св. Георгия – высшей боевой наградой императорской России. Им, как крестом Виктории в Англии или медалью Конгресса в США, награждали только за личный героизм, проявленный на поле боя.

После войны прадедушка вернулся домой, завел семью и вырастил много детей. Как кавалер ордена Св. Георгия, он пользовался немалыми привилегиями. В частности, он мог себе позволить отправить старшего сына служить в Новочеркасск, столицу донского казачества. Парень сумел проявить себя, стал правительственным чиновником, а позже написал отцу, что хочет в благодарность помочь одному из своих младших братьев получить образование. Семейный совет выбрал на эту роль второго по старшинству сына. Однако во время жатвы с ним произошел несчастный случай – парень наткнулся на вилы и потерял глаз. Семья решила, что это станет для него серьезной помехой в учебе, и отправила вместо него в Новочеркасск следующего брата, Григория, – моего деда и тезку. Времени приготовить для него городскую одежду уже не оставалось, и дедушка отправился пешком в Новочеркасск – за 170 миль – в костюме своего старшего брата, который был меньше его ростом. Позже я встречался на Дону со стариком – моим двоюродным дедом, – и он не без юмора рассказывал мне об этой истории и о том, какое зрелище представлял собой дедушка Григорий, когда явился в Новочеркасск в тесной одежде, из которой далеко торчали руки и ноги.

Это не помешало деду успешно завершить среднее образование и даже получить стипендию на обучение в Санкт-Петербурге, в Технологическом институте. С отличием закончив его, инженером он вернулся на Дон. Дед принимал участие в строительстве Юго-Восточных железных дорог от порта на Азовском море – Ростова-на-Дону – через Новочеркасск на Воронеж – город за северной границей Области войска Донского (см. карту Д). Все это происходило, вероятно, в конце 1860-х гг.

После открытия Юго-Восточной дороги дедушка получил звание капитана армии и участок земли возле города Харцизска на границе с Украиной. Позже этот район стал частью Донецкого угольного бассейна, но первое время дедушка сдавал свою землю в аренду под выпас скота. Как рассказывал мне позже дедушкин брат, однажды в Новочеркасск к дедушке пешком пришел пастух и спросил, что дедушка даст ему, если он, пастух, привезет ему угля с его земель – за сто с лишним миль. Дедушка пообещал ему сто рублей (около пятидесяти долларов золотом). Пастух ушел и через некоторое время вернулся с телегой превосходного антрацита. Как выяснилось, однажды пастух заметил, что из норы на склоне холма выскочил суслик с почерневшим мехом; он стал копать и через несколько футов наткнулся на пласт антрацита.

Дедушка дал ему сто рублей, как обещал. Кроме того, в благодарность за находку он назначил этого пастуха управляющим небольшим рудником, который тут же и основал.

Вскоре после этого дедушка Григорий умер от пневмонии. Его вдова, моя бабушка Прасковья Ивановна, тоже казачка (Хераскова) по рождению, вскоре вновь вышла замуж за отставного казачьего генерала Петра Рыковского. Его попечением ее угольные копи превратились в крупное и прибыльное предприятие. Они стали известны как Рыковские копи и сохранили это название даже после того, как в начале 1900-х были проданы за несколько миллионов рублей некоему французскому концерну.

Брат моего деда рассказал мне один эпизод, имевший место в конце 1870-х или в начале 1890-х гг., задолго до продажи рудников. Механик-шотландец по имени Хьюз основал неподалеку от Рыковских копей, но уже на украинской земле, механическую мастерскую. Его дела тоже пошли в гору, и мастерская превратилась в крупное металлургическое предприятие, поселок при котором до самой революции носил русифицированную версию фамилии основателя – Юзовка; во время правления грузинского диктатора он был переименован в Сталино.

Между Рыковскими и Хьюзами поначалу сложились дружеские добрососедские отношения. Затем однажды Хьюз решил продемонстрировать друзьям свору чистокровных гончих, только что привезенных из Англии. Он совсем забыл про ручного медведя, прикованного к столбу у ворот бабушкиного имения. Гончие набросились на медведя, который в то время был уже взрослым, и он их всех убил или покалечил. Взаимные обвинения и споры о том, кто виноват в этом инциденте, положили конец дружбе между семьями.

Я читал, что советский премьер Никита Хрущев работал когда-то в тех местах шахтером на французском руднике – вполне возможно, на одном из тех, что прежде принадлежали моей бабушке. Во всяком случае, насколько мне известно, условия работы на шахтах в тех местах были достаточно тяжелыми. Высококачественный антрацит залегал там сравнительно тонкими пластами, фута по три толщиной, и прокладывать высокие штреки, где человек мог бы встать во весь рост, было экономически невыгодно. Шахтерам в забоях приходилось передвигаться чуть ли не ползком. Поэтому меня не слишком удивляет, что очень многие из них во время и после революции стали ярыми большевиками.

После второго замужества бабушки отец мой, второй и младший из ее сыновей, был отправлен в Новочеркасск в пансион только что созданного Донского кадетского корпуса и после этого оказался в значительной степени предоставлен сам себе. Его выпуск был в корпусе первым, а сам отец был лучшим в классе. По традиции, которая соблюдалась в то время в русских учебных заведениях всех уровней, его имя, как лучшего ученика в классе, было выгравировано золотыми буквами на белой мраморной доске, укрепленной на стене главного зала.

После Новочеркасского кадетского корпуса отец поступил в Михайловское артиллерийское училище в Санкт-Петербурге и стал юнкером. Здесь следует пояснить, что кадетский корпус – а их было в России немало – представлял собой милитаризованную школу с пансионом. Там мальчики получали общее среднее образование – на уровне американской школы второй ступени. Их готовили к профессиональным военным училищам, аналогичным по уровню американской академии в Вест-Пойнте. Учащиеся военных училищ назывались юнкерами, в то время как слово «кадет», в отличие от американского варианта, обозначало лишь подготовительный уровень. Кроме того, в России было не одно училище на всю армию, а отдельные училища для артиллеристов и инженеров (где учились три года) и несколько училищ для кавалерии и пехоты (где учились два года). Выпускники получали звание второго по старшинству лейтенанта, причем в разных родах войск это звание называлось по-разному: в регулярной кавалерии – корнет, в казачьих войсках – хорунжий, в пехоте и регулярной артиллерии – подпоручик.

В отличие от Соединенных Штатов в России название «Академия» применялось только для научных и образовательных учреждений высшего уровня. Существовало всего три учебные академии – Академия Генерального штаба, Михайловская артиллерийская академия и Военно-инженерная академия. В эти учебные заведения направляли лучших – но только после нескольких лет службы офицерами в войсках.

Отец окончил Михайловское артиллерийское училище в 1893 г. вторым по списку; лучшим стал еще один донской казак, друг отца Александр Васильевич Черячукин, и именно его фамилия была выгравирована в том году на мраморной почетной доске училища. После этого отец до 1910 г. служил в Донской казачьей гвардейской артиллерийской батарее – сначала лейтенантом, а с 1906 г. командовал ею в чине полковника. В 1895 г. он был откомандирован в Михайловскую артиллерийскую академию, которую окончил двумя годами позже первым по списку – и вновь его имя попало на мраморную доску почета. Выпускники академии, по существу, являлись полноценными инженерами-технологами и могли выбирать – служить ли в этом качестве в одном из военных арсеналов или вернуться в часть. Отец выбрал второе.

На фотографии (фото 3) можно увидеть отца в полной парадной форме полковника казачьей гвардейской батареи. Золотой значок справа на груди (где обычно носили знаки академических достижений) выдает в нем выпускника Михайловской артиллерийской академии. Этот значок, однако, академическим не считался и носился на мундире с левой стороны, как и значки других аналогичных учебных заведений или частей, в которых офицер служил прежде. На фото они едва видны.

Портрет моей матери (фото 4) относится примерно к тому же времени, он парный к портрету отца. Мать моя была дочерью Ивана Степановича Дубягского, служившего военврачом в армии на Балканах во время войны 1877–1878 гг. На момент замужества дочери и до своей смерти (около 1905 г.) он был главным врачом военного лазарета в Павловске. По национальности он был русским (великороссом).

На фотографии (фото 5) он снят с семьей и друзьями на веранде своей квартиры при Павловском госпитале. Слева от него – жена, моя бабушка с материнской стороны Ольга Сергеевна. Я не помню ее девичьей фамилии, но она происходила из Чугуева, небольшого городка в верховьях Донца, в 27 милях к югу от Харькова – главного города Восточной Украины. Мне часто приходилось слышать, как она называла себя «хохлушкой»[5]. Ее дочери от первого брака не вышли замуж и потому сохранили фамилию покойного отца – Тихомировы. Одна из них, тетя Маня, на фото сидит второй слева, а вторая, тетя Юля, – пятой слева. Остальных я назвать не могу. Очень возможно, что одна из двух женщин справа – Ася Эрдели, с которой мои незамужние тетушки были очень дружны и которая часто приезжала в Павловск вместе с ними. Она была арфисткой, причем, вероятно, хорошей; после революции она осталась в России и стала солисткой Большого театра.

Тетушки Тихомировы работали в Санкт-Петербурге учительницами. Кажется, они были как-то связаны с миром искусства и дружили с семьей Прокофьевых. Помню, каким негодующим тоном они рассказывали о всевозможных препятствиях и злоключениях, с которыми сталкивался молодой Прокофьев, добиваясь признания.

Примерно до момента, когда были сделаны фото 3 и 4, мои родители были достаточно состоятельными. Судя по акциям Полтавского земельного банка, которые я нашел в бумагах отца, бабушка Рыковская подарила ему перед женитьбой или непосредственно на свадьбу 200 000 рублей (100 000 долларов золотом). Кроме того, она ежегодно выплачивала сыну немалое содержание. Для службы в гвардии это было совершенно необходимо, поскольку офицерское жалованье едва покрывало те суммы, которые офицеры вносили «в общий котел» – много денег уходило на балы и приемы, которые непременно должна была устраивать любая гвардейская часть.

Казачья батарея отца представляла собой парадную часть и постоянно принимала участие во всевозможных военных парадах и шоу, примеры которых можно увидеть на фотографиях 6 и 7. Вторая из этих фотографий была сделана во внутреннем дворе Екатерининского дворца в Царском Селе перед главным зданием дворца, в тот момент, когда царь Николай II, как почетный полковник батареи, принимал доклад ее урядника.

О мастерстве возничих батареи можно судить хотя бы по тому факту, что, насколько мне известно, ей – единственной из всех воинских частей – разрешалось на некоторых парадах проскакать карьером в едином строю по сравнительно небольшому закрытому двору и вылететь через узкие ворота (которые можно увидеть на заднем фоне справа от головы сержанта на фото 7). При этом втулки колес пушечных лафетов проносились всего в нескольких дюймах от изящных кованых решеток этих исторических ворот.

У отца было две верховые лошади, у мамы одна, у меня тоже был пони. Кроме того, у нас было две упряжные лошади с коляской и санями, а автомобиль французского производства в семье появился еще в 1907 г., когда подобная вещь была редкостью.

Летние каникулы мы часто проводили за границей, в основном во Франции. Я немного помню Сен-Мало и соседний Параме, где мы провели лето 1906 г., но почти не помню Ниццы или Биаррица, куда выезжали два предыдущих года.

Однако отношения между отцом и его матерью, моей бабушкой, постепенно портились. Началось это, видимо, в тот момент, когда бабушка Рыковская, немного спустя после рождения дочери, поняла, что от второго брака у нее уже не будет наследника мужского пола. Ее второй муж старел, и она внезапно решила, что отец мой должен выйти в отставку из гвардии и в будущем взять на себя управление угольными шахтами. Даже если бы для этого потребовалось дополнительно учиться, в этом не было бы ничего особенно необычного. Я слышал, например, про одного офицера лейб-гвардии Казачьего полка по фамилии Бородин; он решил, что военная служба в мирное время его не прельщает, вышел в отставку, поступил в Санкт-Петербурге в Горный институт, окончил его и стал инженером. С началом Первой мировой войны он вернулся в свой прежний полк. Отцу было бы даже проще; ему, вероятно, зачли бы полностью или частично многие курсы, пройденные в артиллерийской академии.

Тем не менее отец отказался выполнить требование своей матери. Между ними никогда не было теплых отношений, она почти не интересовалась его воспитанием – отец многого добился собственным трудом и любил свою профессию артиллериста. Бабушка была очень недовольна. Она всегда командовала в семье и привыкла, что все родные, помня об ее огромном богатстве, стремились угодить ей. Однако старший брат отца поддержал его решение. Отношения между Рыковскими и двумя сыновьями бабушки от первого брака все более осложнялись, а затем произошел полный разрыв. Бабушка лишила сыновей наследства.

Отец обратился по команде с просьбой о переводе в часть, где ему не пришлось бы тратить столько денег на представительские расходы. Его назначили командовать Донским казачьим дивизионом – то есть двумя батареями, расквартированными на Украине, в Чугуеве. Как уже упоминалось, это родной город моей бабушки с маминой стороны. Мы провели там вместе с ним лето, но к осени вернулись на север и сняли в Царском Селе квартиру; я пошел в школу. Мы знали, что отца скоро должны вызвать и назначить на должность старшего инструктора офицерской артиллерийской школы. Офицеры, чаще всего капитаны, перед назначением командирами батарей должны были год проучиться на курсах повышения квалификации – зимой в корпусах школы в Царском Селе, а летом на полигоне в Луге, примерно в 90 милях к югу.

В 1912 г. отец был переведен в личный штаб великого князя Сергея Михайловича, главного инспектора артиллерии русской армии, и назначен офицером для особых поручений. Первым поручением его было проэкзаменовать всех офицеров-артиллеристов западных военных округов России по обслуживанию и ремонту полевых пушек. Несколько месяцев ему пришлось ездить от одного гарнизонного городка к другому. Позже при встрече с офицерами-артиллеристами меня часто спрашивали, не родственник ли я тому полковнику Чеботареву, приезда которого они в свое время ожидали с таким трепетом. Считалось, что его доклады будут иметь большой вес при рассмотрении новых назначений и присвоении званий, а отец, очевидно, в технических и служебных вопросах имел репутацию человека требовательного.

Второе поручение отца в штабе великого князя было гораздо более интересным. Он провел несколько месяцев на Балканах, изучая, как сербская и греческая армии во время войны 1912–1913 гг. (против Турции, а затем против Болгарии[6]) использовали тяжелую артиллерию.

Семейный интерес к истории

Что касается интереса к истории, то отец всегда в этом подавал мне пример и стимулировал мой интерес. В 1905 г., когда отмечался семидесятипятилетний юбилей Донской казачьей гвардейской батареи, он написал и издал на собственные средства прекрасно иллюстрированный 192-страничный том, посвященный ее истории. Позже, за границей, мне повезло достать экземпляр этой книги. В ее заглавии можно увидеть полное официальное название батареи отца. Цифра 6 в названии обозначает ее порядковый номер в составе гвардейской бригады конной артиллерии. Бригада обеспечивала артиллерийскую поддержку тринадцати полкам гвардейской кавалерии, из которых три были казачьими. Несмотря на номер 6, батарея была единственной казачьей частью гвардейской конной артиллерии.

Полные официальные названия всех гвардейских частей начинались с приставки немецкого происхождения – лейб-гвардии… (от немецкого Leib-Guard – телохранитель), но даже в отдаленном прошлом это почетное наименование лишь отчасти отражало назначение гвардейских частей.

Ко времени царствования Николая II функции охраны персоны царя исполняли личный его величества Конвой и личный его величества сводный полк. Последний был сформирован в последнее десятилетие перед Первой мировой войной из особо надежных капралов, набранных из разных гвардейских и армейских частей. Конвой состоял из двух сотен (то есть эскадронов) кубанских и терских казаков.

И кубанские, и терские казаки Конвоя носили традиционное платье – черкески, длинные кафтаны ниже колен с широкими рукавами и несколькими газырями (то есть нашитыми сверху гнездами для патронов) на груди. Поскольку казаков Конвоя можно увидеть рядом с царем на большинстве официальных фотографий, за границей прочно укоренилось мнение о том, что черкеска – типичная казачья одежда, которую носили все казаки. Это не так. По происхождению – это традиционная одежда кавказских горцев, которых в северных предгорьях сдерживали кубанские и терские казаки, поселенные там специально для этой цели. Эти и только эти казаки переняли у горцев их традиционную одежду[7] и дали ей название по имени воинственного мусульманского племени черкесов – своих основных противников.

Казаки Донского, Уральского и нескольких Сибирских войск носили форму того же типа, что и остальные части российской армии, исключая широкие штаны с цветными лампасами шириной два с половиной дюйма, которые с небольшим припуском заправлялись в сапоги. Лампасы разных казачьих войск различались по цвету – красные у донских казаков, фиолетовые у уральских, желтые у забайкальских и т. п. В гвардейских частях лампасов не было. Но казаков всегда можно было узнать по тому, как залихватски носили они свои фуражки, и по торчащему из-под козырька чубу – одной из традиционных казачьих привилегий было разрешение не стричь коротко волосы, как делали в остальных частях русской армии.

А теперь вернемся к истории Донской казачьей гвардейской батареи, написанной моим отцом. Значение одного факта из этой книги, представляющего общий исторический интерес, я осознал много позже, когда прочел в Америке о «казачьем генерале Линкольна». Так называли бригадного генерала Джона Бэзила Турчина. Предполагалось, что до эмиграции в Америку в 1856 г. он служил в императорской гвардии и был офицером донской казачьей артиллерийской части. Но Турчиным он стал только после эмиграции. В книге отца есть список всех офицеров, служивших на батарее, приводятся их имена, когда и откуда пришли они на батарею и на какой пост ушли. В этом списке под номером 12 я обнаружил Турчина под его подлинным именем – Иван Васильевич Турчанинов.

Большая часть интересных исторических деталей в книге отца имеет отношение к турецкой кампании 1877–1878 гг. и к абиссинской экспедиции 1898 г.

Мало кто из американцев представляет себе, насколько сильна была среди русских всех сословий искренняя симпатия к славянским и греческим братьям-христианам, не одно столетие страдавшим от гнета турок-мусульман. Тринадцатилетним мальчиком я сорвал голос во время демонстраций на улицах Санкт-Петербурга, вопя лозунги в поддержку антитурецкой Балканской коалиции 1912 г. Могу заверить вас как очевидец, что в этих демонстрациях совершенно искренне и добровольно участвовало множество людей всех возрастов.

Турецкая война 1877–1878 гг. известна в России и в славянских Балканских странах как Освободительная война.

Американский военный атташе тех лет Ф.В. Грин[8], который провел всю кампанию 1877–1878 гг. в русской армии, высоко оценил роль России на Балканах, проявив при этом здравомыслие, глубокое понимание и прозорливость.

Отец всегда активно интересовался этой кампанией. Он заказал даже копию картины (см. фото 8) и повесил ее в гостиной. Оригинал картины находился во дворце великого князя Михаила Александровича. На ней изображен один из эпизодов той войны – переход колонны генерала Рауха по горной тропе, которую турки не позаботились перекрыть, считая непроходимой. Донская казачья батарея, как показано на картине, действительно потеряла зарядный ящик, но остальные упряжки прошли; в результате русские войска зашли туркам во фланг и вынудили их оставить укрепленные позиции. Ф.В. Грин в своих мемуарах перечисляет все те же части колонны Рауха, которые приводит в своей книге и мой отец.

В нашей гостиной висела еще одна картина, побольше, которую отец лично заказал и оплатил художнику. На ней был изображен еще один эпизод все той же турецкой кампании. Сержант Донской казачьей гвардейской батареи Аведиков вынужден был задержаться в болгарской деревне, чтобы починить ось двуколки с денежным ящиком батареи, и отстал от стремительно наступавшей гвардейской конной дивизии (частью которой была батарея). С ним было всего восемь казаков. К тому моменту, когда ось была починена, со всех сторон деревни уже были отступающие турецкие войска. Турки, правда, не знали о присутствии казаков.

Сержант Аведиков решил вырваться из окружения, атаковав самую слабую на вид турецкую часть – отряд пехоты из шестидесяти с лишним человек. Он мобилизовал безоружных мужчин деревни и приказал им зайти по оврагу в тыл туркам и по его сигналу кричать «ура» и шуметь, чтобы турки подумали, что рядом находится крупный русский резерв. Болгарские крестьяне, ненавидевшие турецких угнетателей, с готовностью согласились. Четверо из восьми казаков Аведикова должны были атаковать с другой стороны. Сам он с четырьмя оставшимися казаками направился по другой лощине на перехват турок. Подъехав к неприятелю вплотную, он внезапно выскочил из лощины, застрелил турецкого офицера и двух солдат, – а тут и болгары подняли в тылу турок ужасный шум, так что те без долгих раздумий сдались. Аведиков не только вернулся на батарею с денежным ящиком, но и привел пленных турок!

Сержант Аведиков был награжден солдатским Георгиевским крестом и произведен в офицеры. На фотографии 9 можно увидеть его в форме хорунжего Донского казачьего полка – после производства офицера всегда переводили служить в другую часть. Гвардейская батарея восторженно проводила его на своих позициях в Сан-Стефано, у ворот Константинополя.

Отец нанял художника, господина Бакмансона, и поручил ему съездить в Болгарию, где в селении под названием Дервент было еще немало крестьян, помнивших атаку Аведикова двадцать пять лет назад. Так что на картине в нашей гостиной сцена эта была изображена очень точно и, разумеется, в соответствующее время года.

Казакам в России часто поручали особенно сложные задания. Примером может служить экспедиция Императорского географического общества в Абиссинию в 1898 г. Судя по всему, в этом предприятии присутствовали важные политические мотивы. То было время серьезных трений по африканскому вопросу между Англией и Францией и одновременно растущего сотрудничества между Францией и Россией. Абиссинская церковь представляла собой ветвь Коптского христианства и относилась к восточно-православному вероисповеданию. Благодаря близости религий Абиссиния сильно тяготела к России.

Для охраны экспедиции был сформирован отряд из отборных офицеров и солдат двух гвардейских донских казачьих полков и гвардейской казачьей батареи. Командовал отрядом полковник Артамонов из Атаманского полка. Он и двое казаков, одним из которых был капрал Щедров с нашей батареи (фото 10), двигались с элитным полуторатысячным отрядом абиссинского дадязматчи (генерала) Тассамы в одной из войсковых колонн, которые негус (король) Менелик направил (согласно сообщениям парижской l’Illustration) расширять границы своих владений. Направлялся отряд в район Белого Нила. Где-то на пути они встретили французского офицера, направлявшегося к месту слияния рек Собат и Нил. Он присоединился к отряду, но в пути заболел. Отец рассказывал в книге, что из-за болезни француз был не в состоянии переплыть (или хотя бы попытаться переплыть) Нил и водрузить французский флаг на его левом берегу, чтобы «утвердить права Франции на эту большую территорию». Вместо него это сделали полковник Артамонов, урядник его полка Архипов и капрал гвардейской батареи Щедров. Отец приводит в книге дословный рассказ Щедрова об этом опасном предприятии.

Создается впечатление, что все это было вспомогательной операцией для поддержки основных действий под Фашодой, городком на Ниле примерно в ста милях к северу от этого места. Французский офицер Маршан пришел с отрядом из Французского Судана и занял Фашоду 10 июля 1898 г., в результате чего Франция чуть было не оказалась втянутой в войну с Англией. Непосредственную роль в развитии событий тогда сыграл Китченер. В конце концов Франция уступила, и 11 декабря 1898 г. Маршан оставил крепость. И мне кажется не простым совпадением тот факт, что вскоре после этого (весной 1899 г.) Русская географическая экспедиция покинула Абиссинию и вернулась в Санкт-Петербург.

Полковника Артамонова и двух его казаков принял и наградил на особой аудиенции лично царь. Императорское географическое общество на заседании 15 мая 1899 г. также наградило их медалями. Судя по фотографии (рис. 8), капрал Щедров получил за это предприятие еще одну какую-то медаль. А вот две серебряные цепочки у него на груди справа ведут к двум серебряным часам, заработанным на родной батарее. В русской армии подобными часами нередко награждали победителей в соревнованиях между полками, где солдаты состязались в стрельбе, джигитовке, рубке лозы и тому подобных воинских искусствах.

Интересно отметить, что французская версия рассказа о пересечении Нила появилась в парижской l’Illustration только через год с лишним – 13 января 1900 г. Не считая неизбежной, очевидно, западной журналистской клюквы[9] (капрала Щедрова превратили в «бригадира Sochtchedroflf», а полковника Артамонова, донского казака, в «отпрыска очень древнего боярского рода»), в целом французский рассказ отдавал должное личной храбрости троих русских. Вот что они писали: «…Лодок не было; ни абиссинские солдаты, ни местные негры ни за какие деньги не соглашались плыть через широкую, глубокую и стремительную реку, населенную гиппопотамами и крокодилами».

С учетом международной политической ситуации меня не удивляет, что l’Illustration ни словом не упомянула ни о водружении французского флага, ни о присутствии в отряде Тассамы больного французского офицера. Статья не слишком убедительно объясняет подвиг Артамонова и его людей необходимостью «провести разведку на левом берегу» Нила. У читателя могло создаться впечатление, что весь поход был чисто абиссинским предприятием, прихотью негуса Менелика, а несколько храбрых русских, случайно оказавшихся поблизости, просто решили помочь. Мне кажется, все это наглядно показывает, каким надежным другом была Российская империя: она помогала союзникам и не требовала признания своих заслуг.

В начале Русско-японской войны 1904–1905 гг. в русской армии был внедрен новый тип полевого орудия – замена более старой модели, которую можно увидеть на фото 6. При этом упряжки остались прежними. Гвардейская батарея стала первой казачьей частью, получившей новые орудия. После этого на фронт отправилась команда из двенадцати обученных отцом инструкторов-добровольцев, которые должны были помочь всем казачьим артиллерийским частям освоить новую технику. На фотографии 11 можно увидеть эту команду в черных меховых шапках Дальневосточной армии.

В последние четыре года перед Первой мировой войной были отпразднованы памятные даты трех не связанных между собой иностранных вторжений в Россию с Запада – из трех предыдущих столетий. По поводу всех трех юбилеев устраивались многочисленные торжества, благодаря чему исторические факты, имевшие отношение к этим событиям, глубоко запечатлелись в моей памяти.

В 1909 г. исполнилось двести лет Полтавской баталии, в которой Петр Великий нанес королю Швеции Карлу XII решительное поражение. Вторгаясь на Украину, шведский король ошибочно полагал, что его тайный союзник гетман Мазепа привлечет на его сторону местное население.

В 1912 г. исполнилось сто лет вторжению Наполеона в Россию, битве при Бородине, которая ничего не решила, сожжению Москвы и катастрофическому зимнему отступлению французских войск.

Но особенно богатым на исторические годовщины оказался 1913 г. Сначала – трехсотлетнего краха польского вторжения[10] в Россию. Поляки привели с собой претендента на русский трон, который тайно принял римско-католическую веру. Они захватили Москву, но местное население восстало и уничтожило самозванца. Смутное время прекратилось с избранием на трон Михаила Федоровича Романова, который в 1613 г. стал первым царем династии Романовых.

Затем – столетие битвы при Лейпциге, где особенно отличился лейб-гвардии Казачий полк. Бригада французских кирасир генерала Латур-Мобура пробила строй прусской пехоты, опрокинула прусскую батарею и уже неслась вверх по склону холма, с вершины которого за ходом сражения наблюдали три монарха-союзника – русский и австрийский императоры и король Пруссии. Казалось, ничто уже не преграждало путь французам, однако за холмом находились донские казаки гвардейского полка. Александр I приказал им контратаковать. Что казаки с успехом и проделали. Они осуществили самую впечатляющую и зрелищную, вероятно, кавалерийскую атаку в мировой военной истории и при помощи пик отбросили кирасир назад. Я не знаю ни одного другого случая, когда за кавалерийской атакой, как в театре, наблюдало бы такое множество сановных особ[11].

В награду за подвиг полк в марте 1814 г. был удостоен особой чести – триумфально войти в Париж первым из трех союзных армий, впереди даже трех монархов.

На английской гравюре того времени (фото 12) изображено, как последние ряды донских казаков проходят под воротами Сен-Мартен впереди царя Александра I, его августейших союзников и их армий.

Парижане, по всей видимости, не сохранили враждебных воспоминаний об этом полку, хотя он в составе оккупационных сил стоял в городе несколько месяцев. На фото 13 представлена французская карикатура того времени – верный ординарец удерживает застенчивого гвардейского офицера-казака от встречи с парижскими девицами.

По приказу императора на полковых знаменах было выгравировано название «Лейпциг», а день памятной атаки – 4 октября (по старому стилю) – объявлен праздником полка.

Гвардейская батарея всегда была тесно связана с лейб-гвардии Казачьим полком. Петербургская газета «Русский инвалид» напечатала в 1913 г. к столетию знаменательного события стихотворение отца, посвященное «героям Лейпцига». Позже в Париже его перепечатал Музей полка, а в 1963 г. оно было вновь опубликовано в связи с 150-й годовщиной.

На фотографии 14 можно увидеть, каким представлял себе этот полк француз более позднего поколения, знаменитый художник Эдуард Детайль. Именно так на самом деле выглядели эти замечательные люди, такими знал их и я.

Наполеоновские войны – один из многих примеров, опровергающих утверждения о том, что стремление к мировому господству представляет собой русскую традицию, а не цель коммунистических экстремистов. Если бы это было так, то русская армия, прогнав Наполеона от Москвы в 1812 г. до Парижа в 1814 г., не вернулась бы вскоре после этого домой. На самом же деле уже через год наших солдат там не было, и стоит вспомнить, что Веллингтону в 1815 г. пришлось одному разбираться при Ватерлоо с Наполеоном, вернувшимся из изгнания с острова Эльба.

Мое детство и учеба в школе

В дни моего детства Павловск был совсем маленьким городком. Тогда в нем были расквартированы всего лишь три батареи.

Зато летом Павловск буквально оживал. Из Санкт-Петербурга на дачи приезжало множество горожан. Ежедневно проходили симфонические или другие концерты на открытом воздухе или в большом зале, примыкавшем к железнодорожному вокзалу и большому парку, открытому для публики. В наш парк приезжали даже из столицы.

Павловск был частью личных владений великого князя Константина Константиновича. Наша семья была очень дружна с семьей павловского градоначальника, генерала гвардейской конной артиллерии в отставке Эдуарда Эдуардовича Гееринга. Семья градоначальника могла пользоваться территорией личного дворца великого князя (см. фото 63)[12], и я часто вместе с ними играл там в теннис.

Великий князь был высокообразованным человеком и литератором; под псевдонимом К. Р. он опубликовал несколько неплохих стихотворений и пьес. Он занимал пост генерал-инспектора и заведовал всеми военными кадетскими корпусами.

По случаю дня рождения старшей дочери великий князь поставил в своем Павловском дворце написанную специально для нее пьесу – «Свадьба Солнца и Весны» – и пригласил детей офицеров, расквартированных в Павловске и окрестностях, принять участие в этой постановке вместе с его детьми в ролях всевозможных цветов, растений и животных – героев пьесы. Мне было тогда семь или восемь лет; мне дали роль третьего из четырех головастиков. На каждом из нас были надеты серые рейтузы и серое жесткое папье-маше с длинным хвостом вроде плавника сзади, с огромными, яркими выпученными глазами над отверстием для лица и отверстиями для рук на уровне груди. Чтобы забраться в это хитроумное приспособление, каждому ребенку требовалась помощь нескольких взрослых, – костюмы были сделаны по мерке и плотно облегали тело. Мы должны были станцевать вместе несложный танец и спеть писклявыми голосами песенку (я до сих пор помню первые четыре строчки).

Это событие особенно запомнилось, так как в первом ряду на представлении сидели царь с семьей, а значительную часть зрителей составляли другие Романовы – родственники великого князя.

В Павловске не было школ, поэтому до десятилетнего возраста я занимался только дома, в основном под личным маминым руководством. Чтобы как следует учить меня, ей и самой приходилось много заниматься, но она, казалось, воспринимала это как должное. Как и отец, мама была первой в своем классе и по окончании Павловского[13] института в Санкт-Петербурге получила золотую медаль.

Особое внимание при моем обучении уделялось иностранным языкам. Отец не хотел, чтобы я стал профессиональным военным. Он предпочел бы для меня карьеру в консульской службе Императорского министерства иностранных дел, где не было необходимости в личных представительских расходах.

В возрасте пяти лет у меня появилась гувернантка-француженка. Когда мне было семь, ее сменила англичанка, которая тоже жила с нами. Одновременно приходящая учительница не давала мне забыть французский. В возрасте девяти лет мне наняли учителя-немца, а английский и французский я продолжал поддерживать уроками. Все это время я регулярно занимался русским языком и ежегодно сдавал проверочные экзамены, так что когда я наконец пошел в школу, то оказался одним из самых младших в классе. При такой методике обучения я еще в детстве мог переключиться на любой из четырех языков или перевести с одного из них на другой.

Все это требовало больших усилий. Не могу сказать, что в то время занятия доставляли мне удовольствие, но общая подготовка и особенно знание языков очень пригодились мне после революции, и я много раз с благодарностью вспоминал своих родителей, которые заставили меня приобрести все эти знания. В том возрасте и при том способе, которым меня учили, иностранные языки воспринимаются с легкостью, примерно так же, как ребенок узнает и запоминает свой родной язык.

Много позже, лет через двадцать, я подумывал об эмиграции в Южную Америку и даже начал изучать испанский язык в школе Берлитц в Бремене на вечерних курсах – тогда я работал инженером и днем в офисе разрабатывал железобетонные конструкции. Я почти не добился успехов в испанском и в конце концов бросил занятия. С тех пор я убежден: тем фактом, что многие русские бегло говорят на нескольких языках, мы обязаны не каким-то особым способностям, а времени и методу обучения, которому следовали во многих образованных и умеренно обеспеченных русских семьях.

Общение с несколькими разными учителями-иностранцами имело еще то преимущество, что при этом компенсировалось возможное отрицательные влияния этих людей на впечатлительного ребенка. Я почти ничего не помню о своей гувернантке-француженке, кроме ее горячего патриотизма, который в то время сильно повлиял на меня. Вскоре я уже вполне разделял ее чувства и взгляды. Когда ее сменила девушка-англичанка, я поначалу наотрез отказывался иметь дело с представительницей нации, которая сожгла Жанну д’Арк. После этого отец запретил кому бы то ни было, кроме нее, разговаривать со мной на каком бы то ни было языке. Эта мера вкупе с тем фактом, что мисс Эдит Хэдленд оказалась очень милым человеком, в конце концов преодолела мое сопротивление.

Общение с людьми разных национальностей, которые порой вкладывали в одни и те же слова разный смысл, и наблюдение за тем, как по-разному подходили к ним наши старшие, само по себе расширяло наш жизненный опыт. Приведу некоторые примеры.

Ника Курисс, один из моих друзей, узнал смысл английского выражения «to pull someone’s leg» (букв, «потянуть за ногу»; обычно употребляется в смысле «морочить голову, разыгрывать». – Пер.) и решил подшутить над французской гувернанткой своей младшей сестры – пожилой старой девой величественного сложения и поведения. Он вежливо обратился к ней по-французски: «Mademoiselle, permettez moi de vous tirer la jambe?» («Позвольте мне потянуть вас за ногу?») «Mais vous n’oserez pas!» («Но вы не посмеете!») – возмущенно ответила она. «Я сделал это! Я сделал это!» – ликующе вскричал мой приятель и затанцевал прочь.

Немного раньше этого случая мы с несколькими друзьями в сопровождении двух английских гувернанток смотрели парад в Царском Селе (на той же площади, которую можно увидеть на фото 7). Там позади группы старших офицеров справа на фото были устроены места для гостей. День был солнечный, и разноцветные мундиры воинских частей придавали зрелищу яркость и красоту. Но девушки-англичанки, наверное, тосковали по дому, а потому громко обменивались замечаниями о том, как глупы эти русские и как неразумно в век пулеметов носить такую форму. В конце концов, к нашей великой радости, сидевший позади нас солидный пожилой человек наклонился вперед и заметил по-английски с безукоризненной вежливостью: «Красные мундиры и медвежьи шапки на лондонских парадах гораздо практичнее, не правда ли?»

Ближе всего к открытому столкновению с иностранными наставниками мы оказались в 1913 г., когда я вместе с двумя приятелями и их учителями отправился на продолжительную велосипедную прогулку. Мне тогда было четырнадцать. Нику Курисса, которому было шестнадцать, сопровождал добродушный худой учитель-англичанин мистер Фрай, а Митю Гееринга, которому было тринадцать, – учитель-немец, чрезвычайно неприятный человек. Я помню только его прозвище, Пучеглаз, которое мы дали ему из-за глаз навыкате. Он был студентом и учился в университете эстонского города, который сейчас называется Тарту. Русское название этого города – Юрьев, но в то время там заправляли балтийские немцы и он назывался Дерпт. Большая часть курсов в Дерптском университете преподавалась на немецком языке. Пучеглаз, хотя и был гражданином России, постоянно носил типично немецкую студенческую фуражку с эмблемами какого-то студенческого союза Германской империи. Первая остановка у нас была в Красном Селе, где располагался летний лагерь императорской гвардии и где нас приняли офицеры одной из регулярных батарей гвардейской конной артиллерии. Мы все пообедали в офицерской столовой и узнали, что на плацу только что приземлился гигантский четырехмоторный самолет «Русский витязь» русского конструктора Игоря Сикорского[14]. Еще через год этот же самолет поднял в воздух шестнадцать пассажиров, чем намного превзошел все прежние достижения. В то время шли горячие споры между сторонниками аппаратов легче воздуха и самолетов. Пучеглаз не хотел признавать будущее ни за чем, кроме цеппелинов, тогда как мы, естественно, с энтузиазмом принимали успехи и достижения Сикорского. Пучеглаз же не только сам не хотел идти смотреть на самолет Сикорского, но и запретил нам идти без него. Нашу проблему решили два молодых лейтенанта, которых задело высокомерное поведение Пучеглаза за обедом. Они потащили его смотреть на лошадей в стойлах, а мы тем временем выпустили воздух из шин велосипедов обоих учителей, забрали у них ручные насосы, чтобы они не смогли нас преследовать, и укатили прочь. «Русский витязь» был окружен военным караулом, но командир, выслушав нашу историю, решил, что мы заслуживаем особой награды. Он лично провел нас на борт, в просторный салон самолета. Когда мы вернулись, Пучеглаз сходил с ума от ярости, но мистер Фрай принял нашу сторону и сказал, что тот сам напросился.

Заняться преподаванием в России иногда пытались довольно странные личности. Самым необычным из моих учителей был англичанин по имени мистер Мэйс. Мне тогда было лет двенадцать. В прошлом мистер Мэйс был капитаном торгового судна; он всегда говорил о себе как о «перекати-поле» и утверждал, что нигде не задерживается больше чем на три месяца. У нас, однако, ему не удалось продержаться даже этого срока. Услышав из моих уст кое-какие рассказы о приключениях мистера Мэйса в те времена, когда он поставлял оружие японцам, а прежде того бурам, отец вынужден был уведомить преподавателя об увольнении через две недели. Причем отец хотел, чтобы я понял: он увольняет мистера Мэйса не потому, что тот работал на японцев в то время, когда они воевали с нами, но исключительно потому, что он работал на буров в то время, когда они воевали с его собственной страной, Англией. И это при том, что сам отец, как большинство русских, симпатизировал в этом конфликте не англичанам, а бурам. Когда же мистер Мэйс попытался объяснить свое прошлое тем, что «деньги не пахнут», отец тут же выплатил ему двухнедельное жалованье и велел собирать вещи и немедленно уезжать.

В то время большинство общеобразовательных школ в России были устроены по немецкому образцу и назывались примерно так же, как в Германии: гимназия делала упор на классическое образование, а реальное училище – на естественные науки. В Царском Селе были школы обеих разновидностей. Я поступил там в гимназию в середине 1909 г. и проучился в ней около двух лет. Здание школы выглядело тогда почти так же, как и полвека спустя, когда мне пришлось вновь увидеть его (см. рис. 62). Пока мы жили в Павловске, до которого было меньше двух миль, наш кучер каждое утро отвозил меня в школу и каждый день после окончания занятий приезжал за мной.

В моем классе были дети разного социального происхождения. Например, у нас учились князь Путятин и мальчик по фамилии Викентьев, сын местного извозчика. Эти двое часто дрались, причем начинал обычно Викентьев: он бегал за Путятиным и непрерывно выкрикивал: «Ты не князь, а грязь». В начале войны этот сын извозчика стал пехотным офицером; он был значительно старше меня и поэтому смог поступить добровольцем в армию раньше, чем я. В 1916 г. я случайно встретился с ним, – его грудь была украшена множеством ленточек – боевых наград, а на рукаве было несколько нашивок за ранения.

Среди других мальчиков в нашем классе был один по имени Соломон, очевидно еврейского происхождения; однако он был прихожанином Русской православной церкви и дворянином, то есть принадлежал к знати. У нас учился также один из нескольких сыновей местного фотографа-еврея Оцупа, который конкурировал с официальным придворным фотографом Ганом. Все четверо упомянутых мной мальчиков после революции эмигрировали.

Еще один мальчик, о дальнейшей судьбе которого мне приходилось слышать, – Книппер, племянник знаменитой актрисы Книппер-Чеховой, вдовы писателя Чехова. Он остался в Советском Союзе и приобрел известность как музыкант. Вскоре после начала Второй мировой войны я оказался в Принстоне, в доме друзей, и услышал там записи советских военных песен. Одна из них, «Полюшко-поле», показалась мне замечательной – в ней будто слышится приближающийся стук конских копыт и яростная решимость всадников, скачущих навстречу вторгшимся немцам. Песня приближается, звучит все громче и тверже, – а затем вновь затихает вдали. Я взглянул на подпись и прочел имя композитора – моего бывшего одноклассника Льва Книппера.

В нашей школе был еще один ученик, имя которого впоследствии обрело зловещую и страшную славу. Это был племянник нашего преподавателя немецкого языка Розенберга. Он учился не в моем классе, и я помню его смутно – этот парень держался очень замкнуто, но почему-то часто становился мишенью для наших снежков. Именно он во время Второй мировой войны организовал и возглавлял недоброй памяти министерство по делам восточных территорий Гитлера.

В середине 1911 г. я был принят в старший из трех подготовительных классов Императорского училища правоведения в Санкт-Петербурге. Это было одно из двух «учебных заведений для привилегированных», принимали туда только детей наследственной знати. Из военных учебных заведений ему соответствовал Пажеский корпус.

Первым в училище назывался самый старший класс; вместе со вторым и третьим он составлял трехгодичный старший курс университетского уровня; стоячие воротники форменных тужурок его студентов были отделаны золотым галуном, отличавшим их от студентов четырехгодичного младшего курса уровня средней школы – учеников четвертого, пятого, шестого и седьмого класса, – галун у которых был серебряный, как у меня на фото 17. Эта фотография сделана, когда мне было шестнадцать лет и я учился в пятом классе Училища правоведения. Отвороты на рукавах и воротник моей тужурки были зелеными. Ученики Императорского лицея носили точно такую же форму, ее можно было отличить от нашей только по цвету (их цвет – красный).

Вне стен училища студенты обоих учебных заведений зимой должны были носить безупречно белые перчатки из свиной кожи и треуголки – треугольные шляпы вроде тех, что присутствовали в парадной форме старших морских офицеров большинства стран. Говорят, одна английская гувернантка, только что приехавшая в Санкт-Петербург, была очень удивлена молодостью и количеством на улицах людей, которых она приняла за русских адмиралов.

Такое облачение, должно быть, отлично годилось для студентов в те времена, когда все они могли позволить себе разъезжать по городу на лихачах (дорогих извозчиках в колясках или санях с особенно быстрой лошадью). А вот в набитых электрических трамваях – транспортном средстве, которым по финансовым соображениям пользовался я сам и многие мои одноклассники, – оно было в высшей степени непрактичным.

В училище действовала военная дисциплина. Директором училища традиционно назначался генерал-майор в отставке, а инспектором по делам учащихся – отставной полковник. В мое время директором был генерал Мицкевич, поляк, а инспектором – полковник Гольтгауэр – балтийский немец. Оба они ходили в форме. Мы должны были отдавать по-военному честь не только им, но и любому мальчику старше нас классом, которого нам случалось встретить на улице.

Считалось, что училище должно готовить юристов для Министерства юстиции. На самом деле мало кто из выпускников выбирал профессию юриста, большинство шло служить по ведомству иностранных дел. Училище было основано немецким герцогом Ольденбургским, который женился на сестре царя Александра I, поселился в России и был пожалован всеми правами члена императорской семьи и титулом принца Ольденбургского. Его сын, носивший этот же титул, был попечителем нашего училища – чем-то вроде всесильного попечительского совета в лице одного человека.

Наш Ольденбургский слыл человеком, мягко говоря, эксцентричным. Так, например, в период революционных волнений 1904–1905 гг. он решил, что директор училища недостаточно делает для искоренения в его стенах левых настроений. Недолго думая, он разрешил студентам самим исключать одноклассников или налагать на них менее серьезные наказания по результатам общего голосования в классе. Были избраны президенты классов, которые должны были работать вместе с директором и студентами первого – старшего – класса. Последние имели право провести расследование и пересмотреть любое суровое наказание. Но если решение было одобрено, то оно уже становилось окончательным – директора достаточно было просто поставить в известность.

Уже через несколько месяцев в училище было уничтожено всякое дыхание левой мысли. Тем, кто занимался охотой на ведьм, некого стало преследовать, и они обратили свою нерастраченную энергию на то, что в Америке называют «хэйзингом» (hazing), а в России прежде называли «цук».

Мне представляется чрезвычайно интересным, что демократическая Америка терпимо относится к традициям хэйзинга, принятым во многих американских школах и университетах, тогда как подавляющее большинство интеллектуалов императорской России протестовало против них и считало их унижающими человеческое достоинство.

«Цук» достиг своего максимума лет через шесть после начала – то есть примерно в то время, когда я и мои одноклассники учились в младшем (седьмом) классе, так что мы испытали на себе всю его тяжесть. После этого наступила реакция и явление пошло на спад.

В нем не было ничего особенно ужасного, но надоедало здорово. Приходилось, например, стоять навытяжку, пока тебе задавали глупые вопросы, и произносить в ответ не менее глупые предписанные фразы. Так, на вопрос «Когда погибает душа рябчика!» правильный ответ был: «Когда оказывается в желудке директора училища генерал-майора Мицкевича». Одного из моих одноклассников заставили сидеть на шкафу в корзинке для бумаг и будто бы изображать Будду – держать сложенные ладонями руки перед собой по-индийски на уровне подбородка и одновременно ритмично, как метроном, качать головой из стороны в сторону, от одного плеча к другому. И так несколько минут.

Во время вечерних самостоятельных занятий старшие мальчики развлекались тем, что приказывали жертве из младших написать за определенное время сочинение определенной длины. В нем не обязательно должен был быть какой-то смысл, да и темы обычно давали совершенно бессмысленные. Например, мне однажды велели за двадцать минут написать сочинение на шесть страниц о «Влиянии детей из негритянского племени ням-ням на движение трамваев по Невскому».

Спальни всех четырех классов младшего курса располагались в одной чрезвычайно длинной комнате над главным входом в здание училища на Фонтанке в Санкт-Петербурге, напротив Летнего сада. Когда мы учились в седьмом классе, нам, чтобы добраться до своих вещей в маленьких шкафчиках рядом с кроватями, нужно было пройти мимо кроватей учеников шестого класса. Мы должны были торжественно маршировать, вытянув руки по швам ладонями внутрь, и повторять перед каждой кроватью, не важно, был там кто-нибудь или нет: «Позвольте пройти!» И нередко какой-нибудь бездельник, дождавшись, пока мальчик пройдет до конца ряда, лениво протягивал: «Обр-ра-атно!» и гонял его таким образом туда и обратно по проходу, пока ему не надоедало.

По большей части «цукание» происходило после занятий, когда разъезжались мальчики, жившие дома. Эти мальчики вообще сильно отличались от тех, кто жил в училище, – пансионеров. Численно классы делились примерно поровну. Родители большинства пансионеров жили в отдаленных частях империи и мало могли влиять на воспитание своих детей. Насколько я мог судить, тон среди них, к несчастью, задавали несколько не слишком привлекательных личностей. Дневные мальчики сильно от них отличались и были гораздо интеллигентнее. Я подружился с некоторыми из них и решил тоже уйти из пансиона, жить дома и ездить каждый день в училище из Царского Села. Три с половиной года, вплоть до окончания в 1916 г. младшего курса, я так и делал.

Поначалу мама была против. Она боялась, что мне будет слишком тяжело. Конечно, мне приходилось нелегко, ведь в один конец надо было добираться больше часа. Однако, довольно неожиданно, отец сразу же поддержал меня.

Оказалось, что сам он в свое время отказался мириться с «цуком» в том единственном, насколько я слышал, месте в России, где была тогда распространена эта практика, – в Николаевском кавалерийском училище в Санкт-Петербурге. Именно в этом училище отец собирался учиться по окончании Донского кадетского корпуса в Новочеркасске. Новичков в училище называли «зверями» – аналогично тому, как в американской академии Вест-Пойнт их называют «плебеями».

В первый же день в училище отца остановил какой-то старшеклассник и задал вопрос: «Зверь, какой горизонт у мусорной кучи?» – на что отец ответил: «Да уж пошире твоего». Последовал скандал, в результате которого отец подал заявление о переводе в Михайловское артиллерийское училище, о котором тоже подумывал. Там никогда не было никакого «цука», и администрация была рада принять отца, поскольку он был лучшим в своем классе. Администрация же кавалерийского училища тоже рада была от него избавиться – там его сочли опасным бунтовщиком против освященных временем традиций.

Некоторые традиции русской армии

Как только какое-то явление признавалось «традицией» воинской части, его, как правило, начинало поощрять вышестоящее начальство. Считалось, что традиции помогают поддерживать esprit de corps[15] и гордость за свою часть, а следовательно, и моральный дух войска. Традиции, однако, иногда были довольно забавными.

Например, лейб-гвардии Павловский пехотный полк был сформирован при императоре Павле, который был курнос. Поэтому в то время в Павловский полк отбирали только курносых офицеров и солдат. Позже это превратилось в традицию полка. У меня и у самого слегка вздернутый нос, поэтому стандартной шуткой при встрече со мной был вопрос, почему я не служу в Павловском полку.

«Пук» тоже каким-то образом стал считаться традицией Николаевского кавалерийского училища. В этой связи вскоре после перевода отца в артиллерийское училище возник серьезный конфликт. Впервые жертвой «цука» стал не одинокий казак, а целая группа новичков – выпускников Донского кадетского корпуса. Все они выросли вместе и были дружны между собой. По одной из традиций студентам кавалерийского училища полагалось носить шикарные мундиры, сшитые за свой счет у дорогого портного. Некоторые из казаков-новичков происходили из небогатых семей и не могли себе этого позволить. Однажды ночью двое старшеклассников, которым успел уже надоесть решительный отпор молодых казаков на любые попытки «цукать» их, порезали в клочки сапоги одного из казаков победнее, решив, что они не соответствуют принятому в училище высокому стандарту одежды.

Тем не менее сапоги эти были у бедняги единственными, ни на что лучшее у него просто не было денег. Старшеклассники же считали, что если он так беден, то ему вообще нечего делать в училище. Остальные казаки выяснили, кто были эти старшеклассники, подловили их в тихом месте и так отхлестали нагайками[16], что тех пришлось увезти в больницу. Когда же перед строем был задан вопрос: «Кто это сделал?» – все казаки эскадрона – а их было больше двадцати – сделали шаг вперед. Каждый из них нанес хотя бы один удар, чтобы не было вопроса об индивидуальной ответственности. Любые жесткие действия против всех учащихся-казаков сразу вызвали бы на Дону глубокое недовольство.

Проблема, с которой столкнулось в данном случае руководство училища, была в конце концов разрешена – в училище создали отдельный казачий эскадрон. Он получил традиционное казачье название сотня\ его учащиеся носили широкие штаны с красными донскими лампасами. Вскоре здесь возникла новая традиция – не «цукать». Таким образом, в одном училище одновременно бок о бок существовали две противоположные традиции.

Это довольно типичный пример того, насколько разными могли быть отдельные части русской армии. Разнообразие поддерживалось еще и тем, что по традиции для поступления офицера в полк требовалось формальное согласие офицерского сообщества. Такая процедура должна была по идее способствовать созданию в полку дружеской и комфортной для всех атмосферы. В гвардии и некоторых старейших частях эта традиция распространялась не только на офицеров, но и на офицерских жен. Если офицер собирался жениться на девушке, чье происхождение остальные сочли бы неподходящим, товарищи-офицеры могли предложить ему покинуть полк и перевестись в другую часть. Обычно женитьба на девушке из интеллигентной семьи (врача, инженера или промышленника) не вызывала возражений, даже если семья невесты и не принадлежала к знати. Не вызывали возражения актрисы – если после замужества они оставляли профессиональную сцену (любительские спектакли были популярны везде). Однако торговое сословие считалось неподходящим для гвардии. Мне приходилось часто слышать об офицерах, которые вынуждены были переводиться из гвардии из-за женитьбы на какой-нибудь богатой московской купчихе. Отношение к купеческому сословию, судя по всему, основывалось отчасти на общем представлении о том, что торговлей невозможно успешно заниматься, не запятнав своей чести обманом и другими сомнительными делами, а отчасти на неприятии – по крайней мере, теоретически – женитьбы ради денег.

Выражение «честное слово» имело совершенно буквальный смысл. Если становилось известно, что офицер нарушил слово, его изгоняли из полка, и мало кто после этого соглашался пожать ему руку.

На контакты с политической полицией смотрели весьма косо. Жандармы – военно-политическая сила империи – носили форму, похожую на форму регулярной армии, но младшие армейские и гвардейские офицеры часто старались не отдавать честь старшим жандармским офицерам. Многие американцы, услышав от меня об этом, высказывали невероятное удивление, так как это противоречило укоренившимся неверным представлениям о прежней России. Поэтому я приведу здесь цитату из книги Джорджа Кеннана[17], который резко критиковал практику ссылки в Сибирь, действовавшую в России при Александре III.

Говоря о капитане Николине, жандармском офицере и коменданте политических тюрем на рудниках Кары, где работали заключенные, Кеннан отмечает, что он «производил неприятное впечатление», и продолжает: «…но я тем не менее оказался не готов к той презрительной, почти оскорбительной холодности, с которой принял его майор Потулов…»

Потулов был офицером регулярной армии и начальником тюрем Кары. Кеннан добавляет: «…Николина в крепости ненавидели и презирали все офицеры регулярной армии как тайного агента и информатора…»

Подобное отношение со стороны офицеров раздражало полицию, и телефоны даже гвардейских офицеров часто прослушивались. Так, отец, услышав в трубке подозрительные звуки, сердито восклицал в микрофон: «Опять какая-то сволочь подслушивает!»

Согласие офицеров было необходимо и для зачисления в часть вольноопределяющегося — непереводимый, но (по-русски для русскоговорящего человека) вполне произносимый термин, которым в русской армии обозначали образованного призывника, обладавшего в армии, независимо от происхождения, особыми привилегиями. Вольноопределяющиеся носили ту же форму, что и остальные рядовые, их отличал только особый цветной кант по погону. Но при этом питались они в отдельных столовых или даже вместе с офицерами. В учебной команде части, где из способных солдат готовили на случай войны офицерский резерв, из них тоже формировали отдельную команду.

Все это указывает на то, что даже в старой России отношение к образованию было похвально уважительным и стремление к нему поощрялось. Но мне не кажется, что меры эти были разумны, – ведь они лишали наших интеллектуалов уникальной возможности близкого общения с представителями массы простых людей, у которых они тоже могли бы многому научиться. Забавный инцидент произошел в 1912 или 1913 г. в 22-й артиллерийской бригаде, если я правильно помню. Один старый сержант заставлял свою учебную часть, отделение за отделением, выполнять какое-то полевое упражнение. Первое отделение состояло из простых деревенских парней, которым природный здравый смысл и жизненный опыт помогали с легкостью понять, что от них требуется, и выполнять нужные действия. Второе отделение, состоявшее исключительно из городских образованных мальчиков, раз за разом заваливало упражнение. Наконец сержант (сам он тоже был из крестьян), потеряв терпение, построил отделение и проорал: «Здесь вам не университет! Мозгами ворочать придется^ Один из оскорбленных солдат был связан с левой прессой, так что случай этот был приведен в статье как доказательство «ретроградского» и враждебного отношения к интеллектуалам в армии. В среде офицеров, включая и моего отца, случай этот вызвал много веселья. Теперь, после многих лет общения со студентами университетов разных стран, я тоже убежден, что тот ославленный сержант на самом деле был человеком очень мудрым и наблюдательным.

Вообще говоря, в русской армии было не больше приверженности к мертвой букве устава, чем, скажем, в британской, – в чем я с большим удивлением убедился в 1920–1921 гг. в Египте. В этой связи русские офицеры нередко вспоминали строчку из приказа Петра Великого: «Не должно правил держаться, яко слепец стены…»

Кроме того, в отличие от некоторых западных армий неподчинение приказу в бою обычно не каралось, если вело к успеху. Мне часто приходилось слышать характерную пословицу: «Победителей не судят!» Пословица эта, судя по всему, возникла в XVIII в., во время войн с Турцией. Говорят, что русский главнокомандующий фельдмаршал Румянцев решил проучить молодого, делающего успехи генерала Суворова, которого не любил за дерзость. В 1773 г. он послал Суворова вести осаду турецкой крепости Туртукай, настрого приказав ему не рисковать – не штурмовать крепость, где оборонялся крупный гарнизон. Придя на место, Суворов обнаружил, что у турок достаточно жилья и припасов, а вот его небольшому войску придется добывать пищу в разоренных окрестностях. Так что он, в нарушение прямого приказа, устроил внезапный штурм и захватил крепость. В довершение этого самовольного поступка Суворов вместо формального доклада о своих действиях направил Румянцеву следующее двустишие:

Слава Богу, слава Вам,

Туртукай взят, и я там.

Разъяренный фельдмаршал приказал отдать Суворова под трибунал, но, поскольку тот был генералом, такой приказ требовал утверждения со стороны монарха. Екатерина II отклонила его, приписав процитированную мной фразу о победителях, которая позже стала пословицей. В некоторых отношениях это была здоровая традиция, и все же немало молодых офицеров поплатились жизнью за попытку провести вопреки приказу какую-нибудь отчаянную операцию – я сам был свидетелем одного такого случая.

Жалованье офицера в российской армии было, вероятно, самым низким среди всех армий Европы. Если исключить гвардию и еще несколько особых частей, то у большинства офицеров не было частных средств, и они с трудом сводили концы с концами. Служить их заставлял Долг с большой буквы – долг по защите своей страны, которая так много вытерпела в прошлом от иностранных захватчиков и которой в будущем предстояло страдать еще больше.

Высшие социальные слои Российской империи

Санкт-петербургское общество вовсе не состояло исключительно из великороссов или хотя бы просто россиян по происхождению. Напротив. Количество и разнообразие иностранных фамилий, которые можно было там встретить, было почти столь же велико, как сейчас в Соединенных Штатах. В обе страны приезжало множество людей из самых разных земель. Те, кому страна нравилась, оставались в ней навсегда и со временем ассимилировались. Главная разница состоит в том, что в Россию по большей части ехали представители высших слоев общества, а в Америку – в основном трудяги.

В жилах царя Николая II текло всего несколько капель русской крови. Его мать, вдовствующая императрица Мария Федоровна, вдова Александра III, была урожденной датской принцессой Дагмарой, и еще трое его предков по мужской линии (Александр II, Николай I, Павел I) брали в жены немецких принцесс. Мать императора Павла, Екатерина II, тоже была немкой. Так что сам Николай II был наполовину датчанином, по крайней мере на 15/32 немцем и в лучшем случае на 1/32 русским. Я говорю «в лучшем случае» в предположении о том, что настоящим отцом царя Павла мог быть один из русских фаворитов Екатерины II. Если же исходить из официальной версии о том, что он был сыном несчастного царя Петpa III, в жилах которого тоже было немало немецкой крови, – то получится, что последний русский царь Николай II по крови был русским меньше чем на 1 процент.

Немцы, которых мне приходилось встречать в России, четко делились на два типа. Первые жили большими группами, сохраняли свою национальную идентичность и связь с фатерландом. К этой группе принадлежали, например, балтийские немцы. Они составляли верхушку общества балтийских провинций Российской империи, где немцы столетиями правили местным населением – эстонцами и латышами[18]. Балтийские немцы в большинстве своем считали, что обязаны верностью только трону, но не России как таковой. К этой же первой группе принадлежали поволжские немцы – колонисты-фермеры, которых во времена правления Екатерины II пригласили переехать из Германии в Россию и поселиться одной большой группой в среднем течении Волги.

С другой стороны, было много немцев, которые приехали в Россию сами по себе в разные времена и полностью обрусели. Были и промежуточные случаи – так, я знал людей, которые в России ощущали себя скорее немцами, но позже, оказавшись после революции в Германии, почувствовали себя скорее русскими.

Другие иностранцы, не немцы, были сильнее изолированы от прежней своей родины и, по всей видимости, гораздо легче и полнее теряли свою национальную принадлежность. И таких людей в России было много.

Во-первых, немало было французов – в основном из аристократических семей, – которые бежали в Россию от гильотины. Мой дядя по матери, Николай Дубягский, женился на девушке по фамилии Клапье де Колонью. Французский она знала хуже меня. Моя сестра в Царском Селе часто играла с соседской девочкой, отец которой, Шаперон де ла Рэй, был офицером лейб-гвардии Кирасирского полка. Когда в декабре 1916 г. я поступил на службу в Запасную батарею гвардейской конной артиллерии, двое таких же, как я, молодых офицеров в полку носили французские фамилии – Шателен и Андро. Из четырех (включая нашу) семей в Царском Селе, которые объединились, чтобы давать детям уроки танцев, одна тоже носила французскую фамилию – Корбе.

Последним командиром бригады гвардейской конной артиллерии был барон Владимир Иванович Вельго – португалец по происхождению, не знавший ни слова по-португальски.

У друзей моего детства в Павловске – Геерингов – отец был немцем по происхождению, а жена его была урожденной баронессой Рамсей. Ее предки-шотландцы в свое время попали в Россию через Швецию.

В санкт-петербургском институте, где я учился (см. фото 60), я знал одного студента-инженера по фамилии Левенгаупт. Он был потомком шведского генерала Левенгаупта, служившего Карлу XII. Под Полтавой генерал сдался в плен и после этого остался в России[19]. Еще один студент-инженер того же института носил фамилию Андреолетти; его отцом был итальянский специалист-тоннельщик, который приехал работать на строительстве железной дороги на Кавказе и тоже осел в России.

Я уже упоминал подругу моей тетушки, арфистку Асю Эрдели. Она была венгерского происхождения, как и один из моих преподавателей-офицеров в Михайловском артиллерийском училище – капитан Шоколи.

Мой друг Митя Гееринг женился на девушке по фамилии Крейтон. Не знаю, сколько эта семья прожила в России, но после Гражданской войны мне довелось давать одному из ее родственников, полковнику Крейтону из лейб-гвардии 4-го пехотного полка, уроки английского. Мы с ним находились тогда в одном лагере в Египте под Тель-эль-Кебиром. Ему удалось связаться с представителями другой ветви своей семьи, которая все это время жила в Англии, и те пригласили его к себе. Поэтому он хотел освоить язык, чтобы иметь возможность, попав в Англию, общаться с ними.

Разнообразие национальностей и смешанных браков в высшем обществе старой России не ограничивалось иностранцами; наверх сумели пробиться и многие представители национальных меньшинств империи.

Директором Артиллерийского училища в мое время был генерал Карахан, татарин; командиром моей батареи – полковник Невядомский, поляк. Среди моих одноклассников и знакомых по Училищу правоведения я помню князя Гедройца из литовского королевского рода; трех братьев Каджар, племянников последнего персидского шаха этой династии; князя Мякинского, татарина; князя Мхеидзе, грузина; армянина, полное имя которого я позабыл – но помню, что оно начиналось с приставки Тер-, означавшей благородное происхождение; Севастопуло, грека по национальности; многочисленных украинцев, считавших себя вполне русскими; двух братьев Поллан французского происхождения; нескольких мальчиков немецкого происхождения – барона Тизенхаузена, фон Плаффиуса и других. Один из лучших моих друзей и соседей по Царскому Селу, Ника Курисс, был сыном лейб-гвардии гусарского полковника в отставке – литовца по происхождению.

Расквартированная в Варшаве лейб-гвардии кавалерийская бригада полностью состояла из поляков, а офицерами в ней служили польские аристократы. В момент начала Первой мировой войны командовал ею генерал барон Маннергейм, швед по происхождению, ставший позже знаменитым финским фельдмаршалом. Гвардейскими частями Петербургского округа одно время командовал татарин-мусульманин, хан Нахичеванский. Полковник Маккормик в своей книге упоминает о том, какое удивление он испытал, когда по прибытии в Россию в 1915 г. его представили офицеру лейб-гвардии, который должен был сопровождать его на фронт. Сначала Маккормик даже решил, что офицер этот – японец. Это был князь Тундутов, калмык и буддист. Среди видных петербургских семейств были Абаза – черкесы и Кочубеи – украинцы, чей предок был предательски убит тайным союзником Карла XII Мазепой. Несомненно, можно привести множество других примеров.

Правда, большинство перечисленных выше лиц были представителями местной знати. Тем не менее путь наверх через государственную службу был в какой-то степени открыт для любого человека. Выдающийся пример – генерал Антон Деникин. Во время Первой мировой войны, при царе, он командовал армией, а во время Гражданской войны был Верховным главнокомандующим Добровольческой (белой) армией. Дед его был крепостным. Любой, кто становился офицером в армии или на гражданской службе, становился и дворянином пожизненно. К офицеру полагалось обращаться «ваше благородие», что соответствует немецкому «Euer Wohlgeboren». К полковнику обращались «ваше высокоблагородие» (опять же калька с немецкого «Euer Hochwohlgeboren» – обращения, которое еще использовалось официально во времена кайзера Вильгельма). Это был заимствованный обычай, и ходило много шуток о том, как с продвижением по служебной лестнице чудесным образом улучшается происхождение человека. Наконец, к генералу или гражданскому чиновнику соответствующего ранга следовало обращаться «ваше превосходительство».

Генеральское звание в армии, соответствующий ранг на гражданской службе или звание полковника в гвардии давали право на наследственное дворянство.

Казаки в императорской России занимали совершенно особое место как свободные люди, никогда не знавшие крепостного права. Так, мой отец начал службу в казачьей гвардейской части, хотя и не принадлежал к российской знати. Однако возможность отправить меня учиться в Императорское училище правоведения он получил только в конце 1911 г., когда были закончены все формальности и он стал потомственным дворянином, – а началось оформление вскоре после того, как отец был произведен в полковники и принял в 1906 г. командование Казачьей гвардейской батареей.

Большинство казаков были зажиточными и потому консервативными фермерами, революционная пропаганда почти не оказывала на них влияния. Правительство империи злоупотребляло этим и предпочитало использовать для усмирения беспорядков казачьи части, а не обычные части, менее благонадежные политически. Казаков это возмущало; они, как я слышал, даже направляли через своих командиров петиции с просьбой не использовать их против демонстрантов чаще, чем части регулярной кавалерии. Действия эти петиции, правда, почти не возымели, – только в гвардии.

В отношении петербургского общества к казакам всегда переплетались уважение к боевым качествам казачьих войск и покровительственная снисходительность к казачкам, которым всегда можно поручить грязную работу. Казаки в ответ смотрели на светских кавалеров сверху вниз и считали их неженками и пижонами. Любопытна в этом отношении история генерала Бакланова. В середине XIX в. этот казачий командир принимал участие в покорении кавказских горцев-мусульман, тяготевших к единоверческой Турции. Бесстрашие и подвиги Бакланова стали легендой, и царь Александр II выразил желание увидеть славного героя в Санкт-Петербурге. На первом же приеме царь увидел высокого казака позади толпы придворных и спросил, почему тот не встал впереди. Утверждается, что Бакланов ответил: «Ваше величество, мы, казаки, привыкли быть в первых рядах только в бою!»

Отношения с иностранцами

Нередко можно прочитать о том, что русские вроде бы по природе своей испытывают беспричинное недоверие к любым иностранцам. Это неправда. В дни моей юности русские действительно не доверяли некоторым иностранцам, но только представителям враждебных стран – и не зря. Уроженцев же дружественных стран встречали с распростертыми объятиями. Мальчиком я имел возможность наблюдать то и другое отношение, особенно летом 1912 г., часть которого я провел с отцом в лагере Офицерского артиллерийского училища под Лугой, в 85 милях к югу от Санкт-Петербурга.

Отец, как старший инструктор, был очень занят организацией офицерских курсов, так что мы с одним кадетом, тоже сыном инструктора, много времени проводили с нашим соседом капитаном Новогребельским. Он отвечал за большое стрельбище лагеря и часто брал нас с собой на инспекционный объезд стрельбища на небольшой открытой дрезине с бензиновым двигателем. Дрезина двигалась по узкоколейным железнодорожным веткам, пересекавшим стрельбище во всех направлениях. Помню, как-то Новогребельский – поляк-католик, – буквально кипя от возмущения, рассказывал нам о приезде норвежского военного атташе. Он был в ярости оттого, что ему пришлось показывать «этому родичу немцев», как он выражался, движущиеся мишени и другие нововведения своего полигона. На следующий день настроение его немного поднялось – он объяснил, что первыми угощать гостя обедом будут в отряде конной артиллерии, знаменитом своими выпивохами. Мы с приятелем-кадетом решили посмотреть на это представление и спрятались в кустах возле офицерской столовой. Норвежский офицер в форме прибыл вовремя, осмотрел лошадей, которых ординарцы держали для него под седлом, в готовности, и вошел в здание столовой. Обед затянулся, из распахнутого окна до нас доносились громкие тосты, выкрики, затем пение. Наконец к крыльцу было приказано подать коляску, и несколько ординарцев вынесли к ней норвежца. Двое русских офицеров проводили его до железнодорожной станции и уложили как можно удобнее, но по-прежнему мертвецки пьяного в забронированное купе поезда в Санкт-Петербург.

Через несколько недель процедура повторилась, на этот раз с одним из помощников германского военного атташе. Похоже, его начальство прослышало о том приеме, который был оказан в лагере норвежцу, и прислало самого сильного своего питуха. Надо сказать, ему удалось после обеда выйти из столовой и сесть в седло, чего не в силах было уже сделать большинство принимавших его офицеров. Те, кто смог, уехали смотреть артиллерийские стрельбы, но, как радостно рассказывал нам на следующий день капитан Новогребельский, немецкий офицер, как ни старался, не сумел поднять к глазам свой полевой бинокль.

Особенно теплым было отношение к офицерам дружественных стран – болгарам, французам и сербам. Тот же капитан Новогребельский сделал нам с приятелем особое одолжение. Вместе с двумя болгарскими офицерами нам разрешили забраться в крошечное сооружение из армированного бетона и бронированной стали, помещенное среди артиллерийских мишеней. Мы отправились туда задолго до времени начала стрельбы и, добравшись, отослали лошадей и ординарцев назад. В стене этого бункера со стороны, противоположной ведущим огонь батареям, была длинная горизонтальная щель, и через нее можно было видеть мишени. До некоторых из них от бункера было всего несколько футов. В тот день предполагалось стрелять не бронебойными снарядами, а только противопехотной шрапнелью – снарядами из тех, что заполняются круглыми свинцовыми пулями; почва на полигоне была песчаной и рикошет осколков или пуль нам не угрожал. Тем не менее при необходимости щель можно было закрыть бронированной плитой с перископами.

Представьте себе впечатления тринадцатилетнего мальчишки. Над головой взрывалась шрапнель, мимо свистели пули; слышно и видно было, как повсюду вокруг нас в песок и в мишени били пули. Не менее интересным оказалось и время, проведенное с болгарами. Их форма была очень похожа на форму русской армии. Два славянских языка настолько похожи, что мы вскоре обнаружили, что можем понимать друг друга. Так мы и разговаривали – мы по-русски, они по-болгарски.

К русской армии была прикреплена в порядке обмена большая группа французских офицеров. Один из них, капитан Лавернье, не снимая французской военной формы, прошел полный курс Офицерского артиллерийского училища. Он был прикреплен к группе, которой руководил мой отец, и был частым гостем в нашем доме. Я помню также, как мои родители принимали у себя его командира, полковника Нолле. Я до сих пор храню маленький золотой брелок, который преподнесли отцу его офицеры по окончании курса. Он весь покрыт русскими кириллическими инициалами; но есть там и буквы латинского алфавита: «G. L.» – инициалы Лавернье.

Отец вернулся из своей балканской командировки горячим поклонником сербской армии и народа. Он приобрел там много друзей и в ответ на испытанное гостеприимство принимал в нашем царскосельском доме многих сербов, приезжавших в Санкт-Петербург. Среди них было, конечно, много сербских офицеров-артиллеристов, но я помню, например, и седовласого Спалайковича – выдающегося сербского дипломата.

Я сохранил сербскую королевскую награду, которой тогда был удостоен отец, – орден Св. Саввы третьего класса. Мне понравилась надпись на нем на церковнославянском, который равно понятен и сербам, и русским: «Трудом своим все приобретете».

Канун мировой войны

Лет примерно с десяти меня сажали за стол вместе со взрослыми, даже если в доме были гости – с условием, что меня будет не видно и не слышно. Выполнять это условие мне было совсем нетрудно – ведь я мог при этом слушать интереснейшие разговоры! Мама установила и строго соблюдала правило, по которому на вечеринке о профессиональных артиллерийских делах можно было говорить не больше десяти минут; но можно было без ограничений обсуждать международные дела, военную и общую историю – ее и саму все это очень интересовало.

Балканские войны 1912–1913 гг. в каком-то смысле стали предварительным раундом Первой мировой войны. Немцы в своем яростном стремлении возобновить традиционный Drang nach Osten – марш на восток – очень рассчитывали на помощь Турции. Реорганизацией турецкой армии занималась германская военная миссия под началом генерала Лимана фон Сандерса, который позже стал турецким фельдмаршалом и получил титул паши. Одного его присутствия, по мнению некоторых немцев (я сужу по своим преподавателям немецкого), было достаточно, чтобы гарантировать поражение славяно-греческой коалиции, армии которой получали помощь от Франции и России.

Сокрушительное поражение турок и освобождение от турецкого ярма последних областей Европы, населенных славянами и православными христианами, оказало сильное сдерживающее влияние на стремление Берлина и Вены на восток.

Кроме того, Австро-Венгрию очень тревожило то действие, которое могло оказать укрепление Сербии на ее собственных подданных-славян, особенно на чехов, которые с трудом переносили правление немцев и венгров – двух доминирующих национальностей империи Габсбургов. Милитаристская пресса Австро-Венгрии призывала к решительному контрнаступлению, разгрому и завоеванию Сербии и расчленению России. Считалось, что эти страны – вдохновители славянских волнений в империи Габсбургов. Все это пересказывали санкт-петербургские газеты, которые мы получали. В Австрии открыто обсуждали, на сколько частей следует разделить Россию – восемь, двенадцать или, может быть, пятьдесят.

В этой связи в Вене вновь оживилась кампания, начавшаяся там же где-то в 1890-х годах. Суть ее состояла в разжигании антирусских настроений среди украинцев австрийской провинции Галиция (из общего числа украинцев более 90 процентов жили в России и меньше 10 процентов – в Галиции; см. карту Е). Создавая во Львове (Лемберге) украинский университет и предпринимая другие подобные меры, австро-венгерское правительство стремилось превратить украинскую ветвь русского народа в отдельный «угнетенный» народ, а затем посеять семена сепаратизма и в самой России. Эта кампания имела успех только среди тех украинцев Галиции, кто либо непосредственно принял католическую веру, либо, сохраняя внешние обряды Восточной церкви, признал главенство Папы – последняя группа называлась «униатами».

Однако значительная часть населения Восточной Галиции и прилегающих к ней горных районов Венгрии не захотела отказаться от православной веры и упорно пользовалась русским письменным языком как литературным. Такие люди называли себя «карпаторусскими». Многие из них эмигрировали в Америку; сами они и их потомки здесь до сих пор называют себя так. Среди них еще есть старики – живые свидетели преследований, которым подвергался их народ.

Кампания преследования и устрашения особенно усилилась в последние пять лет перед началом Первой мировой войны как в Австрии (административной частью которой являлась Галиция), так и в Венгрии. Рассказы об этом в российской прессе вызывали по всей стране сильное возмущение, особенно с учетом того, что немцы в России всегда занимали привилегированное положение.

В самой Германии антирусские австрийские меры встречали полную поддержку. Канцлер Бетман-Гольвег произнес речь, в которой подчеркнул Rassengegensaetze (расовые противоречия) между славянами и немцами. Повсеместно цитировали Бисмарка, который будто бы сказал, что «славянству нельзя позволять поднимать его грязную голову». Немецкие законодатели поддержали меры по ускорению немецкой колонизации польских земель в восточных провинциях Пруссии. Часть германской прессы обсуждала вопрос о том, можно ли сделать Россию немецкой колонией, и пришла к выводу, что можно.

В этой связи по обе стороны границы горячие споры вызывало российско-германское торговое соглашение 1905 г., срок действия которого должен был вот-вот истечь. Россия вынуждена была заключить это соглашение в тот момент, когда она в результате Русско-японской войны и внутренних революционных беспорядков была сильно ослаблена. Соглашение позволяло Германии вывозить из России продовольствие по необычайно низким ценам; естественно, это затрудняло промышленное развитие России, которое подстегнул Манифест 1905 г. о даровании народу конституции и созыв Думы.

Срок действия соглашения истекал в 1916 г., а в 1914 г. должны были начаться переговоры о его продлении. Чем ближе к дате начала переговоров, тем громче раздавались призывы к полному пересмотру условий торгового договора. Германская же пресса, наоборот, писала о том, что его необходимо продлить без всяких изменений.

В 1912 г. германский рейхстаг проголосовал за громадные кредиты на быстрое и решительное усиление наступательной мощи немецких армий, особенно тяжелой артиллерии, которое предполагалось завершить до 1915 г. Эти меры только отчасти можно объяснить поражением и, следовательно, ослаблением Турции; в то время считалось, что Германия таким образом пытается оказать давление на Россию в связи с переговорами 1915 г. и продлением торгового соглашения.

Мой отец, как я уже говорил, на месте изучил действие тяжелой артиллерии в Балканских войнах 1912–1913 гг. и пришел к выводу, что в следующей войне она может сыграть решающую роль. Он часто высказывал сильное беспокойство в связи с тем, что Германия может получить серьезное преимущество, – ведь Россия не торопилась отвечать на ее программу перевооружения 1912 г. Россия начала реализацию собственной программы только в 1914 г. После завершения в 1917 г. эта программа должна была вывести российскую тяжелую артиллерию почти – но не вполне – на уровень, которого Германия достигла в 1914–1915 гг.

Я полностью согласен с выводами русского военного историка-эмигранта генерала Н.Н. Головина. В своем исследовании, после анализа российской программы 1914 г., он писал: «Мы можем предположить со значительной долей вероятности, что именно страх перед завершением этой реорганизации стал одной из существенных причин, заставивших германский Генеральный штаб выбрать для своей «превентивной войны» 1914 г.».

Незадолго до начала Первой мировой войны осенью 1914 г. я не раз слышал, как отец и его друзья в разговорах высказывали опасения о том, что в ближайшее время может произойти именно это – очень уж момент для Германии удачный.

Убийство эрцгерцога Франца-Фердинанда в Сараеве очень обрадовало, должно быть, берлинских милитаристов. Но если бы этого не произошло, для вторжения в Сербию наверняка нашелся бы какой-нибудь другой предлог.

Глава 2

Первые два с половиной года войны

Очерк военных действий

Я часто встречал американцев, все представление которых о роли России в Первой мировой войне сводилось к тому, что русские войска потерпели катастрофическое поражение при Танненберге. Я до сих пор не встретил ни одного американца, который не удивился бы, услышав, что это поражение России было сравнительно незначительным в общем ходе вещей, что это был тщательно рассчитанный риск и что эта жертва России обеспечила ее западным союзникам победу на Марне – и, следовательно, окончательное поражение Германии в Первой мировой войне.

Россия действительно потеряла при Танненберге почти три армейских корпуса, но из-за стремительного и рискованного (намеренно!) марша русских войск через покрытый лесами и озерами укрепленный район Восточной Пруссии у германского главнокомандования не выдержали нервы, и с Западного фронта были сняты два армейских корпуса. Именно их отсутствие в критический момент битвы на Марне позволило осуществить «Марнское чудо», когда французы сумели остановить германское наступление. Маршал Жоффр, главнокомандующий французскими войсками, с благодарностью признал это в своих мемуарах. Я процитирую его слова и приведу еще несколько цитат из трудов современных военных историков, так как мои личные воспоминания об этих событиях и о том, что было известно о них в России, здесь часто встречают недоверие.

Германский план Шлиффена – план ведения войны, названный по имени разработавшего его генерала графа фон Шлиффена, возглавлявшего германский Генеральный штаб до 1906 г., был хорошо известен и во Франции, и в России. План этот основывался на том факте, что на мобилизацию России из-за больших пространств, громадных расстояний и недостаточного развития сети железных дорог должно было потребоваться на пару недель больше, чем Германии. Исходя из этого, фон Шлиффен предлагал сосредоточить основные силы на западе и раздавить Францию молниеносной атакой, пока русские войска не успеют сколько-нибудь серьезно углубиться в территорию Пруссии. Затем предполагалось при поддержке Австро-Венгрии обратить всю мощь Германии на Россию.

Неудивительно, что французов беспокоила возможность такого поворота событий. Франция заранее просила Россию в случае нападения на нее отреагировать сразу же и ввести войска на территорию Германии, не дожидаясь завершения мобилизации. Маршал Жоффр писал, что принципиальная договоренность об этом была достигнута еще в 1911 г. В своих мемуарах он описал визит во Францию начальника русского Генштаба генерала Жилинского и заметил: «Наши союзники согласились начать действовать сразу, не дожидаясь, пока их армии будут полностью сконцентрированы». Это согласие Россия еще раз подтвердила во время визита самого Жоффра в августе 1913 г. Сам маршал так написал об этом: «Великий князь[20] заверил меня в том, что моя просьба будет удовлетворена. Он прекрасно понимал необходимость стремительных наступательных действий русской армии, как бы они ни были на первый взгляд рискованны; ибо, исходя из предположения, что немцы в самом начале войны попытаются раздавить наши силы, очень важно было любой ценой добиться хотя бы некоторого облегчения на нашем фронте. Дальнейшие события показали, как великодушно и верно этот вельможа сдержал свое слово; я считаю своим долгом сказать об этом здесь, и позже у меня будет возможность еще раз повторить слова благодарности. Франция никогда не забудет той великой услуги, которую оказали ей союзники».

События развивались именно так, как того ожидали и боялись во французских и русских военных кругах. Не обращая внимания на нейтралитет Бельгии, Германия стремительно двинула войска на север Франции. Российская империя сдержала свое обещание; две русские армии в ходе чрезвычайно опасной операции (см. карты А и В) вторглись в Восточную Пруссию задолго до начала на западе решающей битвы на Марне. 1-я русская армия под командованием генерала Ренненкампфа вынуждена была двигаться на запад без всякого контакта со 2-й армией генерала Самсонова. Между двумя русскими армиями оказалась укрепленная немцами полоса озер. Самсонов вынужден был продвигаться на север отдельными колоннами без достаточного количества тяжелой артиллерии по укрепленной лесистой местности, где каждый дюйм земли был прекрасно известен противнику и где развитая железнодорожная сеть позволяла ему быстро перебрасывать свои силы по коротким внутренним линиям из одной критической точки фронта в другую. Фон Людендорф заметил: «…нам удалось собрать на поле боя почти столько же войск, сколько было у противника». Это сражение в России известно как битва на Мазурских озерах, и это название подходит ему больше, чем битва при Танненберге[21].

Не подлежит сомнению, что двое немецких командующих – фон Гинденбург и фон Людендорф – сумели блестяще воспользоваться особыми преимуществами своей позиции, а двое русских командующих совершили немало тактических ошибок. Все это, однако, не идет ни в какое сравнение с глобальной стратегической ошибкой германского главнокомандования, которая заключалась не только в том, что из Франции были выведены два немецких армейских корпуса, но и в том, что сняты они были с ключевого – правого – фланга германских войск, где в результате у армии фон Клюка не хватило резервов, чтобы опрокинуть французскую контратаку. Если бы не это, Германии, скорее всего, удалось бы сразу, в соответствии с планом Шлиффена, сокрушить Францию и выиграть войну.

Маршал Жоффр писал в своих мемуарах и об этом. В частности, он упоминает, как поразило его перехваченное (17/30 августа) германское радиосообщение, где говорилось: «Полностью уничтожены три русских армейских корпуса, взяты в плен два командира корпуса и еще 70 000 пленных…»

Французский маршал отмечает: «И все же, несмотря на катастрофу, русские сделали для нас в точности то, что я от них ожидал; ибо, как я узнал на следующее утро, в тот самый момент, когда из Танненберга были получены эти дурные вести, два германских армейских корпуса уже покидали наш фронт, направляясь в Восточную Пруссию».

Карта А

Европейские границы Российской империи

Чуть дальше, в записи за 18/31 августа 1914 г., он продолжает: «…самые важные новости прибыли из Бельгии; в них сообщалось о передвижении германских войсковых эшелонов с запада на восток и утверждалось, что их прохождение через Берлин подтверждено. Было отмечено тридцать два эшелона, которые двигались, очевидно, в направлении России. Таким образом, сомнений не оставалось: результат русского наступления начинал сказываться на французском фронте, и вражеское давление на наши войска должно было неизбежно ослабнуть».

Начальник штаба германского Восточного фронта генерал фон Людендорф так написал об этом в своих мемуарах: «Решение ослабить наши силы на Западном фронте было преждевременным, но, конечно, мы на Восточном фронте не могли этого знать, так как донесения с Запада поступали благоприятные. Но особенно роковое значение сыграл тот факт, что подкрепления для Восточного фронта были сняты именно с правого фланга, где шли решающие бои…»

Одновременно с наступлением двух армий в Восточной Пруссии еще четыре русские армии – 4, 5, 3 и 8-я – были сконцентрированы на Юго-Западном фронте и начали успешное наступление против основных сил австро-венгерской армии (сосредоточенных в Галиции), в направлениях, показанных стрелками на карте В.

Там был и мой отец. В начале войны он был назначен командовать 58-й артиллерийской бригадой, прикрепленной к 58-й пехотной дивизии так называемого второго эшелона. Это означало, что в мирное время таких частей не существовало, они формировались в процессе мобилизации в основном из резервистов, а офицерские кадры выделялись из «материнской» дивизии. В качестве «материнской» выступила

5-я дивизия, расквартированная в украинском городе Житомире между Киевом и австро-венгерской границей (см. карту Б).

Поспешно сформированная 58-я дивизия приняла участие уже в первых столкновениях в Галиции между наступающими русскими и контратакующими австро-венгерскими частями. Последние, вероятно, знали, что 58-я – дивизия второго эшелона, и бросили против нее свои лучшие части, тирольских альпийских стрелков. Они стремились прорвать в этой точке русский фронт, но попытка оказалась безуспешной. Мало того. 13/26 августа 1914 г. отборные немецко-австрийские горные стрелки трижды выдавливали резервистов 58-й дивизии с позиций, однако каждый раз пехота перестраивала ряды под прикрытием сорока восьми полевых орудий отцовой бригады и возвращалась. Отец расположил свои пушки в непосредственной близости, за гребнем ключевого холма, и они каждый раз ураганным огнем прямой наводкой отбрасывали тирольцев. За этот бой отец был удостоен креста Св. Владимира четвертого класса с мечами – второй по старшинству российской боевой награды после креста Св. Георгия.

Галицийская операция завершилась полным успехом. Австро-венгерские войска понесли большие потери, оставили большую часть территории провинции и отступили в карпатские горные проходы, уйдя из гарнизона в крепости Перемысль (известной также под своим польским названием Пржемышль). 58-я получила приказ присоединиться к осадным силам. Поскольку осадной и даже просто тяжелой артиллерии практически не было, осаждающие не пытались взять крепость при помощи бомбардировки или штурма. Через шесть месяцев осажденные попытались прорваться через один из секторов сомкнувшегося вокруг них кольца. Их удалось отбить артиллерийским огнем – атакующих просто не подпустили к русским траншеям. На следующий день (9/22 марта 1915 г.) 117 000 защитников Перемысля сдались. Отец в то время командовал всей артиллерией атакованного сектора; за эту операцию он был произведен в генерал-майоры.

После этого 58-я была отправлена в Карпаты. Главные проходы Карпатских гор, соединявшие Галицию с Венгрией, были уже захвачены русскими войсками. На фото 16 можно видеть отца на венгерских склонах прохода Ужок возле древнего русского города Ужгород, который венгры называют Унгвар. Отец и другие русские офицеры рассказывали мне о том, какие сильные чувства они испытали, обнаружив в глубине вражеской территории карпаторусские деревни, которые на протяжении столетий прятались в горах и, несмотря на преследования, сумели сохранить национальную идентичность и православную веру.

Тем временем на севере сражения продолжались с переменным успехом. Немцы не сумели воспользоваться своим успехом на Мазурских озерах (под Танненбергом) и не смогли прорвать примыкающую к ним линию русских укреплений на польской реке Нарев вдоль южной границы Восточной Пруссии. Часть территории Восточной Пруссии оставалась в руках русских вплоть до марта 1915 г. (об этом писал Людендорф). Австро-германское наступление из Силезии на Варшаву поздней осенью 1914 г. было отброшено. Такое положение вещей сохранялось до мая 1915 г. – около девяти месяцев с момента начала войны.

После этого ситуация радикально изменилась. Западный фронт во Франции стабилизировался; началась окопная война, что позволило немцам перебросить на восток значительные ресурсы – не только для того, чтобы смягчить давление русских войск на Австро-Венгрию, но и чтобы, по словам генерала Людендорфа, «…попытаться добиться решительного успеха в войне с Россией».

Исход военных операций 1915 г. определил тот факт, что резервы боеприпасов в России не были рассчитаны на долгую войну и уже подходили к концу. То же самое можно сказать и об остальных воюющих сторонах. Однако развитая промышленность Германии и западных союзников России позволяла им без труда восполнять запасы. Преимущественно сельскохозяйственная экономика России не была на это способна, а Франция и Англия смогли начать снабжение России военными припасами только в 1916 г.

В этих обстоятельствах российское главное командование выбрало естественную стратегию – медленно отступать и стараться выиграть время. Австрийская Галиция и российская Польша стали разменной монетой в этой игре. Стремясь замедлить продвижение германских войск, русские не только не эвакуировали крепость Новогеоргиевск, оседлавшую Вислу к северо-западу от Варшавы, но и дополнительно укрепили ее. 58-й дивизии вместе с другими частями приказано было занять в крепости оборону.

Отец мой сразу понял всю безнадежность этого предприятия и отправил домой все свои ценные вещи и бумаги. Его курьер прибыл в Царское Село 14/27 июля 1915 г. Еще через тринадцать дней, 9 августа (по новому стилю; 27 июля по старому), крепость была окончательно окружена.

Мы все были ужасно расстроены. Если даже считать, что гарнизоном крепости решено было пожертвовать из стратегических соображений, жертва эта – если вспомнить недавний опыт бельгийских крепостей, которым удалось продержаться всего по нескольку дней, – выглядела совершенно бессмысленной. Новая германская тяжелая осадная артиллерия (калибр орудий, преимущественно гаубиц, доходил до 42 см, или 16,8 дюйма) способна была очень быстро разрушить любые укрепления. Совсем недавно я с интересом прочел замечания генерала Людендорфа по поводу осады Новогеоргиевска: «Поразительно, что великий князь допустил такое развитие событий, тогда как позже Брест-Литовск и Гродно были эвакуированы. Он должен был бы сказать себе, что удержать крепость невозможно и что укрепления находятся в недостаточно хорошем состоянии, чтобы выдержать навесной огонь тяжелых гаубиц».

58-я дивизия должна была составить гарнизон нескольких фортов на южном берегу Вислы, где отец был назначен командовать всей артиллерией. Немецкий генерал фон Безелер, взявший незадолго до этого бельгийскую крепость Антверпен, направил удар на форты северного берега и сосредоточил там же огонь своей тяжелой артиллерии. После взятия северных фортов южные оказались открыты с тыла и тоже сдались через одиннадцать дней после начала осады – 7/20 августа 1915 г.

Отец позже рассказывал мне, что немецкие фронтовые офицеры вели себя вполне прилично. Командир германской дивизии прислал адъютанта, чтобы пригласить высших офицеров дивизии в свой штаб. Поехать, однако, не удалось, пока он не прислал свой транспорт – он не ожидал, что 58-я дивизия перед сдачей уничтожит все, что может быть использовано неприятелем, включая лошадей (их всех пристрелили). Тем не менее немецкий генерал и офицеры его штаба не садились за стол, пока не прибыли – с опозданием на несколько часов – русские офицеры.

В немецком тылу, по рассказам отца, дела обстояли совсем не так. После короткого пребывания в Нейссе в Силезии отца перевели в похожий на тюрьму старый замок Меве в низовьях Вислы в Восточной Пруссии. Это было одно из тех полу штрафных мест содержания пленных, где немцы ввели особенно жесткий режим – как они утверждали, в ответ на будто бы плохое обращение с пленными немцами в России. Отец говорил мне, что, по-видимому, это было всего лишь предлогом. На самом деле немцы стремились таким образом оказать давление на украинцев, казаков, татар и других представителей российских меньшинств – тех, кто не польстился на послабления, которые немцы предлагали им в других, особых лагерях, и отверг сепаратистскую пропаганду о будущем расчленении России, которую интенсивно вело в подобных лагерях правительство кайзера Вильгельма.

К приходу зимы 1915 г. – а зима в том году выдалась поздняя – германское наступление было наконец остановлено примерно на той самой линии, которая не только продержалась до революции февраля 1917 г., но местами была даже отодвинута назад в 1916 г. Но это сравнительно короткое отступление (см. карту В) 1915 г. обернулось колоссальными человеческими жертвами – недостаток оружия и боеприпасов в постоянных сдерживающих операциях приходилось компенсировать человеческими жизнями. Именно эта ужасная бойня в основном послужила причиной того отношения народа к войне, которое привело к революции и в конечном итоге к победе большевистских идей.

В дневнике моей матери я нахожу следующую запись за 28 февраля ⁄ 12 марта 1916 г.:

«Вечером на меня произвел большое впечатление разговор с извозчиком…

«Французы ударили по ним не так, как мы, – дай Бог им здоровья. Они [французы] валили их целыми рядами, в то время как мы посылаем наших людей на смерть с голыми руками. Наше правительство, черт бы их побрал – народ повсюду озверел, и даже та страна, как ее там, что последней объявила нам войну, хоть и маленькая, – Болгария, хоть и маленькая, но тоже стоила нам полмиллиона жизней. Мы теряем людей, не деньги – никакие деньги не купят нам людей…»

Дальше мама добавляет: «Вот вам глас народа, настроение политических клубов – настроение чайной».

В это время из Франции и Англии уже начинали поступать боеприпасы, но это не могло погасить глубокий гнев, разгоревшийся в душах людей по всей стране. Гнев этот был вызван неисчислимыми страданиями, а причиной их стала в основном промышленная неготовность России к войне.

Тем не менее до февраля 1917 г. не было ни серьезных беспорядков в войсках, ни дезертирства, ни других нарушений дисциплины. Летом 1916 г. русское командование даже предприняло очень успешное крупномасштабное наступление, известное как Брусиловский прорыв – по фамилии генерала, командовавшего Юго-Западным фронтом. О значении этого наступления можно судить по следующему комментарию из мемуаров маршала Жоффра: «…наступление австрийцев в Трентино приняло угрожающие масштабы. Русские, по просьбе Италии, решили приблизить дату своего наступления, и теперь оно было назначено на 4 июня».

Вот опять армия Российской империи, не щадя себя, бросилась помогать союзникам. По свидетельству британского военного атташе генерала Нокса, меньше чем за два месяца наступления Россия потеряла 450 000 человек – хотя и нанесла по крайней мере в полтора раза больший ущерб противнику. Масштабы одной только этой операции полностью затмевают Танненберг.

Это русское наступление 1916 г. помогло союзникам не только в Северной Италии, но и во Франции. Генерал Людендорф, бывший на тот момент генерал-квартирмейстером всей германской армии, в своих мемуарах упоминает «поразительные победы России над австро-венгерскими войсками» и через некоторое время продолжает: «Австрия постепенно переломила итальянское наступление и направила войска на Восточный фронт. Теперь итальянская армия начала контрнаступление в Тироле. Аицо войны совершенно переменилось».

Британский военный атташе генерал-майор Нокс писал:

«Австрийцев отогнали назад по фронту суммарной длиной 195 миль – из 255 миль, которые они укрепляли на протяжении девяти с лишним месяцев; при этом наступающая армия была по техническому обеспечению значительно слабее их собственной.

Внезапный успех неприятеля, который, как они считали, был решительно разбит в 1915 г., стал для берлинских стратегов грубым и неожиданным ударом. К тому же и момент был неудачный – наступление под Верденом было в полном разгаре и все сильнее сказывалось на людских ресурсах Германии. Немцы, однако, быстро пришли на помощь союзнику».

Далее генерал Нокс продолжает: «Брусиловский прорыв стал самым выдающимся военным событием года. Он превосходил другие операции союзников и по масштабу захваченной территории, и по количеству уничтоженных и взятых в плен солдат противника, и по числу вовлеченных вражеских частей. Благодаря этому продвижению и захвату части Румынии Россия оттянула на себя огромные силы неприятеля. Следующие цифры говорят сами за себя. Против Англии и Франции 1 июля, в день начала наступления на Сомме, действовали 1300 батальонов. 1 января 1917 г. их было 1327. России на Восточном театре 4 июля – в день начала Брусиловского наступления – противостояли 509 германских и 534 австрийских батальона; 1 января 1917 г. против нее действовали 854 германских, 708 австрийских и 24 турецких батальона. Таким образом, на Восточном театре силы неприятеля выросли на 345 германских, 174 австрийских и 24 турецких батальона, против увеличения всего на 27 германских батальонов на Западном театре военных действий. Этот вклад в дело союзников был достигнут с такими техническими ресурсами, над которыми на Западном театре только посмеялись бы, и Россия оплатила все свои успехи кровью. За двадцать семь апрельских дней армии Брусилова потеряли 375 000 человек, а к концу октября их потери уже превысили миллион человек».

Итак, официальные британские данные свидетельствуют, что в канун Февральской революции 1917 г. российская императорская армия связывала на своем фронте на двадцать процентов больше вражеских войск, чем объединенные силы Англии и Франции.

Генерал Нокс совершенно прав, когда пишет, что: «Накануне революции перспективы кампании 1917 г. выглядели лучше, чем в марте 1916 г. перспективы кампании на тот год».

Всеобщая дезорганизация, наступившая в стране после февральской революции 1917 г., свела все жертвы России на нет. Если не считать психологической травмы, вызванной гигантскими человеческими военными потерями, то самым серьезным фактором, вызвавшим общее возмущение масс против своих правителей, оказались слухи вокруг трагической фигуры императрицы Александры Федоровны. Каприз судьбы дал мне возможность многое увидеть своими глазами и заглянуть в суть описываемых событий.

Дворцовый лазарет в Царском Селе

В самом начале войны мама моя стала сестрой милосердия, или сиделкой. На фотографии 17 можно увидеть всю нашу семью военного времени, примерно через год после начала войны. Мама в форме, которую она носила почти постоянно в течение четырех лет. Я в форме Императорского училища правоведения, а мою младшую сестру Алю почти заслоняют ее кукла и мой французский бульдог Грибуй, которого обычно звали просто Булка. Рядом с нами находились, но на фото не видны, французская гувернантка сестры и горничная, игравшая в нашем доме также роль кухарки.

В своем рассказе я буду использовать слово «сестра», так как оно лучше, чем обезличенное «сиделка», отражает теплое отношение всех классов населения России к женщинам, которые во время войны посвятили себя заботе о многочисленных раненых. Обращались к ним обычно «сестра», а сами раненые при обращении или в разговоре часто использовали уменьшительно-ласкательный вариант «сестрица».

В начале войны практически все светские дамы надели форму сестер милосердия. Поскольку мама была дочерью врача, ее отношение к обязанностям сестры милосердия было более профессиональным. Кроме того, она была одной из очень немногих дам в Царском Селе, кто уже имел опыт подобной работы – во время Русско-японской войны 1904–1905 гг. она добровольно работала в лазарете и даже закончила курсы сестер милосердия.

Последнее обстоятельство, видимо, и послужило причиной того, что маму, хотя она и не принадлежала к придворным кругам, в начале войны пригласили присоединиться к группе царскосельских дам и работать вместе с императрицей и двумя ее старшими дочерьми – великими княжнами Ольгой Николаевной и Татьяной Николаевной, которым тогда было соответственно девятнадцать и семнадцать лет. Двух других дочерей, Марию и Анастасию, сочли слишком юными для работы в лазарете.

Для императрицы был организован особый небольшой лазарет. Располагался он в отдельном одноэтажном здании (мне кажется, первоначально там был изолятор для заразных больных) в парке на территории главного Дворцового лазарета – трехэтажного сооружения, которое в мирное время служило больницей для местного гражданского населения. Эта больница содержалась на средства императорского дворца, отсюда и ее название.

Главное здание Дворцового лазарета с началом войны было отведено под лечение раненых солдат. В небольшом флигеле, где должна была работать императрица, лечили в основном раненых офицеров, но иногда и солдат тоже. Там была собственная операционная и штат, а хирург и врач приходили из главного здания. Для личных нужд императрицы и двух великих княжон отвели особые комнаты.

Очень скоро маму назначили старшей сестрой этого флигеля и его операционной. На фото 18 она сидит рядом с императрицей; женщина по другую сторону от супруги царя – главный хирург лазарета княжна Вера Игнатьевна Гедройц, дальняя родственница моего одноклассника по Училищу правоведения и тоже, как и он, из королевского литовского рода. Эта в высшей степени замечательная женщина и прекрасный человек всеми силами пыталась противостоять дурному влиянию на императрицу фрейлины Анны Александровны Вырубовой. Я не помню уже, кем были вне госпиталя С.И. Добровольская и У. Ф. Львова. В.А. [Варвара Афанасьевна] Вильчковская – жена отставного полковника Вильчковского, возглавлявшего какой-то отдел гражданской администрации Царского Села, – непрерывно работала в госпитале до самой революции.

Мама начала вести дневник[22] в тот день, когда получила в лазарете послание отца с известием о том, что может ожидать его в ближайшем будущем в крепости Новогеоргиевск, куда он был направлен с 58-й дивизией. Дневник начинается так: «14 июля [27 июля 1915 г.] позвонил Гриша. От отца прибыл курьер с письмами и посылкой. Гришук привез все на своем велосипеде около 10 утра. Никогда не забуду испытанную горечь и боль. Почему судьба посылает еще и это испытание? Перспектива осады, полной изоляции и плена – именно то, чего я безумно боялась… Великие княжны трогательно внимательны…»

Наверное, мне стоит кое-что здесь объяснить, чтобы было понятнее. Императрица Александра Федоровна родилась и выросла как немецкая принцесса Гессенская. После замужества она приняла русскую православную веру. Похоже, она искренне стремилась понять свою новую родину и приспособиться к ней и прилагала к тому немалые усилия. К несчастью, она совершила ошибку, обычную для представителей Запада, – поверила, что только мистический характер обрядов Русской православной церкви способен отразить подлинный дух русского народа. Личные несчастья, сильно повлиявшие на нее, довели ее духовный мистицизм до гротескных крайностей. Безусловно, очень значительную роль в этом сыграла болезнь ее единственного сына и наследника трона цесаревича Алексея.

Алексей был болен гемофилией, малейшая ранка вызывала у него длительное кровотечение и даже угрозу для жизни. Врачи не могли вылечить мальчика, зато мрачный полуграмотный сибирский крестьянин Григорий Ефимович Распутин то ли в самом деле способен был облегчить его состояние, то ли просто сумел убедить в этом императрицу. Во дворце он с успехом играл роль святоши. Императрица отказывалась верить правдивым рассказам о его распутной жизни в Санкт-Петербурге, которая ни для кого, кроме нее, не была тайной. Народ тем не менее из-за разгульной жизни Распутина вне дворца пребывал в уверенности, что он и во дворце, должно быть, ведет себя точно так же. Это совершенно естественно. Иногда даже кажется, что он намеренно создавал у людей такое мнение.

В результате престижу императорского трона в глазах народа – причем в критический период его истории – был нанесен неизмеримый вред. В этом отношении «дело Распутина» заставляет вспомнить «дело с ожерельем королевы»[23](Collier de la Reine) – скандал, в который оказалась безвинно вовлечена Мария-Антуанетта, последняя королева Франции. В ее жизни и трагической судьбе много и других черт, вызывающих в памяти жизнь и судьбу Александры Федоровны, последней императрицы России.

Я однажды встретил Распутина, или, точнее говоря, налетел на него. Направляясь после занятий из Санкт-Петербурга домой, я успел уже сесть в вагон пригородного поезда на Царское Село, как вдруг вспомнил, что забыл купить вечернюю газету. Я вылетел из вагона, в который собирался войти Распутин. Я был в форме Императорского училища правоведения – треуголке, белых лайковых перчатках и все такое – и Распутин отступил в сторону. Одновременно к нему придвинулись два человека, похожие на телохранителей, – очевидно, «на всякий случай». Когда я проходил мимо Распутина, наши глаза встретились, и я никогда не забуду испытанное в тот момент неприятное чувство – с тех пор я твердо убежден, что он обладал гипнотической силой.

Мама понимала, что является свидетелем событий, подробности которых позже, скорее всего, приобретут большое значение. На страницах своего дневника за 26 июля ⁄ 8 августа 1915 г. она записала:

«Чтобы отвлечься, я попытаюсь кратко изложить «исторически» интересные детали за последний год: начали работать Императрица и Великие Княжны в августе [1914 г.]. Сначала как они были далеки! Целовали руку, здороваясь с княжнами, и этим дело кончалось. Вера Игнат[ьевна Гедройц] читала лекции в их комнате с полчаса, там всегда была А.А. [Вырубова]; затем шли на перевязки, княжны – солдат, Государыня и А.А. [Вырубова] – офицеров…

Ноябрь и декабрь [1914 г.] были периодом особенно трогательного культа Государыни – она очень приблизилась к жизни офицеров, так просто, мило и добро… сидела у их постелей, интересовалась всем – даже подробностями их жизни.

В начале декабря [1914 г.] они уехали путешествовать. С дороги присылали чудесные телеграммы от сестер – Александры], Ольги, Татьяны[24] и Анны [Вырубовой] – от последней напрасно; у нее нет никакой чуткости — «Скучаем по нашим милым раненым, к которым так привыкли». Прислали варенье с запиской «от трех сестриц». Вернулись 13-го [26-го], и Государыня слегла. Расширение сердца, усталость и какое-то серьезное оскорбление в Москве. Мы не видели ее до Рождества».

У царя Николая II была репутация человека слабого, всегда подпадавшего под влияние последнего собеседника. Судя по всему, он был очень добрым человеком, исполненным благих намерений, прекрасным отцом и мужем. Все это замечательные качества, но их недостаточно для того, чтобы играть роль успешного самодержца – роль, к исполнению которой его совершенно напрасно подталкивала жена. Мне нередко приходилось выслушивать мнение, что из него получился бы первоклассный командир полка – в том смысле, что это максимальный уровень ответственности, который он способен был нести.

Очевидно, сначала Николай согласился с тем, что нужно прижать Распутина, и даже сделал это. Но после этого не предпринял ничего против главной опоры Распутина при дворе и доверенного лица императрицы, А.А. Вырубовой. Почувствовав затем внешнее давление и требования принять меры и против нее тоже, он, напротив, встал на защиту своей жены – очевидно, из чувства личного и семейного долга, – наказал большинство известных критиков императрицы и даже изменил отношение к самому Распутину. С этого момента и критика в адрес императрицы, и неразумная реакция царя на нее только усиливались, что в конце концов и сделало революцию неизбежной. Необходимость перемен носилась в воздухе задолго до действительных событий.

Поворотным пунктом стало фатальное решение царя принять на себя командование всеми действующими войсками Российской империи – решение, навязанное ему императрицей.

Мама питала к императрице большую личную симпатию. Безусловно, у этой женщины было множество проблем. В дневнике за 17 июля [30 июля 1915 г.] мама записала: «Как же временами ее девочки, с их обычной живостью, обижают ее. Вера Игн[атьевна] рассказывала о свадьбе Одер. [?] – «в Павл[овске], там живет его старая бабушка, – немка, – и затем добавила, улыбаясь: – последнее тщательно скрывается». – «Конечно ему приходится это скрывать, я вполне его понимаю, она ведь и впрямь может оказаться настоящей кровожадной немкой», – вырывается у О[льги] Николаевны]».

Создается впечатление, что у императрицы было больше обычного проблем со свекровью – вдовствующей императрицей Марией Федоровной, которая ей совершенно не доверяла. В мамином дневнике обнаруживаю запись за 24 октября ⁄ 6 ноября 1915 г.:

«Интересное и откровенное замечание сделала Государыня во время последнего визита Государя: [далее по-французски]

«Он уехал в Петроград повидаться с матерью – он должен поговорить с ней, им нужно так много сказать друг другу. Если я приезжаю, она молчит».

Далее под той же датой мама так описывает и комментирует визит императрицы в госпиталь:

«[Она] сидела долго с работой в столовой. Одна из княжон играла в пинг-понг, другая в шашки [с выздоравливающими офицерами], кто читал, кто болтал, все просто и уютно. Госуд[арыня] сказала Вар[варе] Аф[анасьевне]: [далее по-французски]

«Посмотрите, как малышки забавляются – как покойна эта простая жизнь, – а большие сборища, высшее общество – бр-р-р! Я возвращаюсь к себе совершенно разбитой – я должна заставлять себя говорить, видеться с людьми, которые, я отлично знаю, против меня, работают против меня… Двор, эти интриги, эта злоба – как это мучительно и утомительно. Недавно я наконец была избавлена кое от кого, и то лишь когда появились доказательства (Орлов, надо думать, и Джунковский?)[25]. Когда я удаляюсь из этого общества, я устраиваю свою жизнь, как мне нравится. Тогда говорят: «C’est une exaltee» [экзальтированная особа – фр.]. Осуждают тех, кого я люблю, а ведь для того, чтобы судить, нужно все знать до деталей. Часто я знаю, что за человек передо мной; достаточно на него раз взглянуть, чтобы понять: можно ему доверять или нет».

Бедная, несчастная… [продолжает мама] Такой она мне и рисовалась всегда – сама чистая и хорошая, цельная и простая, она томится условностью и мишурой большого света, а в грязь Гр. [Распутина] она не может поверить, – а в результате враги в верхних слоях и недоверие в нижних. Если бы только они могли увидеть ее и узнать, что она такая, какой ее знаем мы!»

Большинство маминых подруг принадлежали к «обществу», но не к придворным кругам. Я помню, как дома она поначалу часто защищала императрицу как человеческое существо и слышала в ответ, что она, мама, подпала под личное обаяние императорской семьи и потому не верит, что императрица наносит стране вред. В конце концов мама изменила свое мнение об императрице, но она была с ней в недостаточно близких отношениях, чтобы пытаться что-то изменить. Читая дневник, можно проследить, как постепенно уходило ее первоначальное восхищение государыней. Тем не менее о двух великих княжнах она отзывалась всегда с неизменной теплотой.

В записи за 22 января [9 февраля 1916 г.] мама упоминает слухи о скором разводе царя. Слухи оказались пустыми, и мама замечает: «…И все же какой это был бы прекрасный жест – уйти в монастырь; все обвинения в прогерманской позиции тут же отпали бы, все безобразные слухи о Гр. [Распутине] улеглись и, возможно, дети и сам трон избежали бы огромной опасности».

Это было написано больше чем за год до революции. Зная причины общественного недоверия, мама наблюдала, как императрица делает один неверный шаг за другим, и тревожилась все больше и больше.

Если императрица лишь изредка наведывалась в госпиталь, то две старшие великие княжны бывали там постоянно, и мать моя успела близко подружиться с ними и полюбить их. Они, казалось, рады были заняться реальной работой и выскользнуть на время из своей золоченой клетки – дворца. 17/30 июля 1915 г. мама записала:

«Они трогательно любят своего отца. Вываривать шелк пришли пешком. «Папуля привез нас, но не захотел заезжать внутрь; мы прошли от ворот пешком» – Т[атьяна] Николаевна]. Разматывая шелк, мы сидели бок о бок и болтали; они расспрашивали о Порфиреньке[26], о детях; как мы жили в Красном [летний лагерь гвардии], куда ездили. Уехали после 11, предложили подвезти меня на машине; я поблагодарила, но нужно было еще выварить бак шелка, и я провозилась с ним до половины первого ночи.

20-го они приехали снова, чтобы закончить приготовление компрессов.

21-го операция Залив. [?] прошла хорошо. Шелк подавала Т[атьяна] Н[иколаевна], О[льга] Н[иколаевна] инструменты, я – матерьял. Вечером опять приехали чистить инструменты; сидели все в уголке подготовительного кабинета, в страшной тесноте. Открыли сами окна, сами притащили шелк. О[льга] Н[иколаевна] опять сказала: «Мама кланяется вам, Валентина] И[вановна], особенно… А хорошо здесь… не было бы войны, мы и вас бы не знали, как странно, правда?»

Скребли усердно мыльцем, спиртом, готовые инструменты сами клали в шкап. Офицеры удивлялись: «Ведь есть денщики, отчего вы себе руки портите!»»

Они честно пытались выполнять свою часть работы по операционной. 28 января /12 февраля 1916 г. мама замечает: «Сегодня «папа» снова уезжает в армию. Я думала воспользоваться этим временем, чтобы выварить шелк, поскольку Т[атьяна] Н[иколаевна] наверняка будет занята – боюсь, что бедняжка слишком устала. Но она догадалась: «Ну скажите мне, пожалуйста, что за спешка. Как вы хитры – а я сначала и не догадалась – ведь срочных операций нет, – почему вы можете дышать карболкой – а я не могу?» – настаивала она. Оставили до следующей недели. Госуд[арыня] позволила».

Они не привыкли общаться с людьми – я нахожу в дневнике запись за 16/29 января 1916 г.: «Сегодня Т[атьяна] Н[иколаевна] ходила со мной вместе после перевязок у нас наверх, на перевязку Попова. Милая детка ужасно только конфузится, когда надо проходить мимо массы сестер; схватит меня за руку: «Ужас, как стыдно и страшно… не знаешь, с кем здороваться, с кем нет»».

И параллельно этой робости при первой встрече с посторонними людьми в них был горячий интерес к образу жизни обычных людей, о котором они почти ничего не знали. Однажды что-то помешало фрейлине, которая обычно забирала великих княжон из госпиталя, приехать за ними, и она просто прислала экипаж. Девушки ухватились за возможность самостоятельно исследовать окружающий мир – хоть чуть-чуть! – и приказали остановить экипаж возле Гостиного Двора – пассажа с магазинами; они хотели купить что-нибудь. В форме сестер милосердия их никто не узнавал (фото 19). Однако они быстро поняли, что не только не имеют с собой денег, но и не знают, как именно делают покупки. На следующий день они подробно расспрашивали маму об этом. Этой истории нет в мамином дневнике, но она навсегда застряла в моей памяти – так я был поражен существованием людей, которые ни разу за всю свою жизнь ничего не купили.

Однажды вечером дома я ответил на телефонный звонок. Мужской голос спросил, действительно ли это номер 222[27], велел мне подождать минутку, а затем незнакомый мне молодой женский голос спросил Валентину Ивановну (мою маму), затем добавил: «Кто это? Гриша?» Мне тогда было шестнадцать, и мне не понравилось, что незнакомая девчонка назвала меня уменьшительным именем, поэтому я спросил: «А вы кто?» – «Татьяна Николаевна», – был ответ. Я не мог сразу поверить, что действительно разговариваю с дочерью царя, и переспросил довольно глупо: «Кто?» – «Сестра Романова Вторая», – ответил голос. После этого я смог только пробормотать что-то неразборчивое и позвать маму к телефону.

Очевидно, великие княжны знали все о семьях сотрудников и раненых госпиталя. Они стремились проводить там как можно больше своего свободного времени (фото 20), болтая с офицерами. Естественно, не обходилось и без легкого флирта, что вызывало временами обеспокоенные записи в мамином дневнике. По всей видимости, мама воспринимала свои обязанности неформальной наставницы очень серьезно и была полна решимости не допустить никаких сплетен о девушках, которых успела так полюбить.

В мамином дневнике я нахожу немало упоминаний об убийстве Распутина, которое произошло в середине декабря – 17 числа [30 декабря 1916 г.]. Факты в большинстве своем общеизвестны, включая и последовавшие за ним сравнительно мягкие, но политически катастрофические наказания виновным. Тем не менее я процитирую два особенно характерных абзаца.

Запись за 30 декабря 1916 г. ⁄ 12 января 1917 г.:

«…новая вспышка безумной ярой ненависти – все классы с пеной у рта о ней говорят. Пока она победила – Трепов, Ипатьев уволены. Недаром говорила: «Довольно я страдала, больше не могу. Надо в бараний рог свернуть». Вот, значит, кровь, и с великой целью пролитая, не дает счастья, – наоборот – новое озлобление, вспышка реакции…»

Запись за 5/18 февраля 1917 г.:

«Несколько дней назад у Ольги выскользнула такая фраза: «Может, его и нужно было убить, но не так ужасно – мы же семейка, стыдно признавать, что они родственники»[28].

Вскрытие показало, что его легкие были полны воды. Его руки были подняты и закоченели – его утопили еще живым».

В день убийства Распутина, но, очевидно, еще до того, как императрица узнала о нем, она принимала на аудиенции во дворце хорошую подругу нашей семьи, жену генерала Мрозовского, бывшего тогда начальником Московского военного округа. В записи за 30 декабря 1916 г. ⁄ 12 января 1917 г. мама замечает в связи с событиями 17/30 декабря 1916 г.:

«Манечка Мроз[овская] была на приеме – на нее произвели сильное впечатление ее [императрицы] нервность и горечь – «Ноги моей не будет в Москве – я поеду туда, где меня ценят по достоинству, – простой народ любит меня, – а Москва, Петроград – «ужасные города» (это было сказано по-английски)…»

Именно в этом заключалась подлинная драматичность ситуации и самый большой грех Вырубовой – она, похоже, ввела императрицу в заблуждение и заставила всерьез поверить, что простой народ на ее стороне.

Примерно в это же время великой княжне Татьяне Николаевне пришла в голову идея организовать перевод моего отца из немецкой тюрьмы в нейтральную страну. Очень мило с ее стороны, но я сомневаюсь, что отец принял бы такую помощь. Мама точно была очень расстроена и встревожена возможными последствиями этого шага – ей рассказала о планах дочери императрица, очевидно с самыми добрыми намерениями. 5/18 февраля 1917 г., за три недели до революции, мама записала:

«Два дня назад Государыня неожиданно приехала повидать нас, в первый раз после «события» [т. е. убийства Распутина]. В хорошем настроении, мила, временами думает о чем-то с отсутствующим выражением на лице. Она подошла ко мне, милостиво:

«У меня были сестры [после взаимной инспекционной поездки миссии Русского красного креста в Германию]. Сказали, что видели вашего мужа. Думаю, возможно будет организовать его перевод в нейтральную страну. Если доктора не захотят это сделать, может быть, у меня получится».

Последняя деталь встревожила меня, – косвенное подтверждение слухов о ее вмешательстве [в отношения с Германией]. Не верю и никогда не поверю, что побудительная сила желание помочь им [немцам]. Единственное объяснение, которое кажется верным: полное уничтожение Германии] принесет с собой падение Гогенцол[лернов] – опоры всех монархий в Европе, на которую они рассчитывают в случае, если трон сына закачается».

Думаю, осторожная мамина оценка, вероятно, близка к истине. Однако я не верю, что все то, что печаталось в Америке по поводу влияния императрицы на решения военной кампании, может быть близко к правде. Верхушка военного командования состояла из людей такого калибра, как генералы Алексеев, Брусилов и другие, и они никогда не допустили бы ничего подобного.

Во второй половине лета 1915 г. я тоже недель шесть или около того проработал в Дворцовом госпитале. Инициатива, конечно, принадлежала маме. Она сказала мне, что в главном здании, куда поступал большой поток раненых (это было время медленного, страшного и кровавого отступления русских войск), нужны рабочие руки. Она привела меня и представила княжне Гедройц как «нашего нового добровольца». Мгновение хирург изучала меня, затем велела явиться через два часа в операционную.

Оказалось, что на это время назначена ампутация гангренозной ноги одного из недавно прибывших солдат. Княжна Гедройц приказала мне держать обеими руками ампутируемую ногу солдата – фиолетово-зеленую штуку довольно отталкивающего вида и запаха (мне выдали резиновые перчатки). Тем временем сама она срезала плоть сразу над коленом и завернула наверх, с тем чтобы позже, отпилив кость выше этого места, можно было вернуть плоть обратно и сделать из нее упругую подушку под кость. Она велела мне отнести ногу в ведро в углу комнаты, затем сразу же позвала назад и вгляделась мне в глаза. Очевидно, ее удовлетворило то, что она там увидела, и она сказала, что я назначен временно санитаром в операционной. Я не думаю, что держать эту гангренозную ногу было действительно необходимо, – ведь она была плотно пристегнута к столу, да и пациент находился под действием эфира; она просто хотела проверить мои нервы, прежде чем назначить на эту работу.

Я провел в госпитале оставшиеся шесть недель моих летних каникул; мне довелось стать свидетелем множества операций самой разной сложности – от ампутаций до трепанации черепа. Мои обязанности заключались, главным образом, в том, чтобы переложить раненого с кровати на каталку, отвезти в операционную, переложить там на стол и после окончания операции повторить все то же в обратном порядке. Большинство крепких мужчин тогда были в армии, и санитарами в госпитале работали мальчишки. Я был покрепче других, поэтому поднимать тяжести чаще всего звали меня.

Сложнее всего было возить на перевязку раненых с раздробленным бедром. Все они были жертвами германских фугасных осколочных противопехотных снарядов. Русские войска, стремясь сдержать наступление противника, вынуждены были часто предпринимать штыковые контратаки, причем практически без поддержки артиллерии, так как снарядов почти не было. Нога такого раненого находилась на вытяжке в специальной корзинке из жесткой проволоки. Предполагалось, что одного раненого должны переносить два мальчика, но мы на опыте убедились, что синхронизировать движения так, чтобы не вызывать у солдата с раздробленным бедром жуткой боли, невозможно. В конце концов мы разработали следующий способ. Раненый садился и обхватывал меня руками за шею; после этого я пропускал одну руку под то место, «где спина перестает называться таковой» и ладонью поддерживал верхний конец корзинки с заключенной в нее ногой; одновременно второй рукой я поддерживал второй конец корзинки и вторую, здоровую, ногу. В таком положении я мог поднять раненого – обычно все они были истощены и очень худы – и с разворота пересадить его на каталку, не вызвав при этом болезненных стонов.

Иногда, если у меня выдавалась свободная минутка, я мог поболтать с ранеными, почитать им письма из дома с вестями о друзьях и родных, которые были или убиты, или тоже покалечены, написать ответы. Раненые у нас были со всех концов страны. Именно тогда я осознал, какие ужасные жертвы вынуждены приносить народы России, и понял всеобщее возмущение. Ведь большей части этих жертв можно было избежать, если бы страна лучше подготовилась к войне. Тогда я научился глубоко уважать и любить простой народ моей родной страны.

Императорское училище правоведения в военное время

Моя работа в качестве санитара в операционной царскосельского Дворцового госпиталя стала возможной только во второй половине лета 1915 г. В первой половине мы были заняты другой работой, тоже связанной с войной. Принц Ольденбургский на время превратил все Училище правоведения в фабрику по производству марлевых противогазовых повязок.

Ольденбургский занимал какое-то очень высокое положение в Российском Красном Кресте, и ему доверили производство этих изделий, как сейчас говорят, «в аварийном режиме». Повязки призваны были обеспечить солдату первичную защиту против ядовитых газов, которые немцы первыми представили миру как новый вид оружия и реально применили против русских позиций под Варшавой. Запуская производство, принц сразу же столкнулся с организационными трудностями, в первую очередь с недостатком квалифицированной рабочей силы. Поэтому, с характерной для него внезапностью, он решил мобилизовать учащихся нескольких училищ, в том числе нашего Училища правоведения, где он был единственным – всесильным – попечителем.

Он объявил нам об этом посередине экзамена по латыни, который при этом и отменил к нашей безмерной радости. Этого экзамена мы все особенно боялись и ожидали там расплаты за всевозможные проделки, которые устраивали в течение года над учителем – человеком по фамилии Вольдемар. Он был очень мал ростом – я бы сказал, чуть выше пяти футов, – и, видимо, остро чувствовал этот свой недостаток. Пытаясь его исправить, он носил сшитые на заказ туфли на высоченных каблуках и короткую стрижку, известную в России как ежик. При такой стрижке волосы обрезают очень коротко, чтобы они стояли вертикально, обычно не длиннее дюйма, – но у Вольдемара волосы были по крайней мере в два дюйма длиной. В дополнение к этому он почему-то считал, что латынь необходимо учить так, как если бы это был живой язык. Как представлю, что вот он стоит передо мной и тараторит по-латыни, – меня даже сейчас пробирает дрожь. Все эти забавные особенности делали его естественной мишенью для любых шуток и проказ, какие только способны измыслить мальчишки.

Я упоминаю обо всем этом потому, что к 1930-м годам он стал премьер-министром независимой Литвы Вольдемарасом и проявил, как мне говорили, диктаторские замашки правого толка. Я всегда пытался понять, как мог он управлять страной, если поддерживать порядок в классе из пятидесяти мальчиков ему не удавалось почти никогда.

Тот экзамен 1915 г. был исключением. Как большинство экзаменов в русских школах, он был обставлен не просто строго, но даже с некоторой торжественностью. Вольдемар и еще один учитель сидели за большим столом, покрытым зеленым сукном. На столе были разложены билеты, причем их было немного больше, чем мальчиков в классе.

Традиционно весь курс делили на нужное число билетов и на каждом билете писали тему и конкретные вопросы по ней. Мальчиков вызывали по очереди, в алфавитном порядке; каждый тянул билет из стопки, разложенной на зеленом сукне веером, текстом книзу, и направлялся к одной из трех или четырех классных досок, развешанных по стенам позади экзаменаторов. После этого давалось несколько минут, чтобы спокойно подумать над полученным вопросом. Отвечать надо было устно, но на доске можно было написать все, что отвечающий считал нужным.

Экзамен уже начался, когда внезапно появился Ольденбургский. Мальчик, дежуривший в тот день, подал обычную команду: «Встать! Смирно!» Принц – массивный румяный пожилой мужчина – всегда ходил в генеральской форме, хотя и был в отставке. Он кратко объявил, что училище становится фабрикой по производству противогазовых устройств и что никаких экзаменов проводиться не будет, – и ушел делать свое объявление в других аудиториях.

Вольдемар не воспринял объявление буквально и продолжил экзамен. Однако уже через несколько минут после ухода Ольденбургского к зданию училища начали подкатывать грузовики и разгружать рабочие столы и прочее оборудование, а также материалы для работы. Через большие стеклянные двери классной комнаты мы видели, как все это проносят мимо, но экзамен все еще продолжался. Моя фамилия располагается в самом конце списка, составленного в соответствии с русским алфавитом, и я уже начинал тревожиться. Я знал, какие части курса были уже вытащены другими учениками, и видел, что на столе оставались темы, которые я хуже всего знал. В данном случае Ольденбургский явился перед нами в необычной роли ангела-спасителя. Он вскоре появился так же неожиданно, как в первый раз, и, увидев, что его приказ не выполняется, испустил возмущенный рык. Потрясая перед Вольдемаром тяжелой тростью, с которой не расставался, Ольденбургский ревел, что теперь, когда на фронте умирают солдаты, не время для латыни; можно использовать среднегодовые оценки; все экзаменационные оценки, которые уже выставлены, учитываться не будут.

С этими словами он смахнул тростью оставшиеся экзаменационные билеты и списки на пол и приказал нам убираться из класса. Мы вышли – и были в полном восторге!

Все училище принялось за работу с большим энтузиазмом – у нас не было выходных ни по субботам, ни по воскресеньям. Каждый учащийся должен был выбрать для себя одну из примерно двенадцати специализаций: нарезать марлю полосами шириной 3 дюйма и длиной около двух футов (так, чтобы концы можно было связать за головой взрослого мужчины); пришивать к полосе посередине подушечку из сложенной в несколько слоев марли (она должна была приходиться на рот солдата); вкладывать внутрь полосы две свернутые из марли затычки для ноздрей; туго сворачивать все это в плотный маленький цилиндр; смачивать его в растворе какого-то химиката; плотно заворачивать маску в вощеную бумагу (я занимался именно этим); класть получившийся пакет на пятидюймовый квадрат пропитанной чем-то ткани с намазанными клеем тремя краями; затем складывать тканевый квадрат и маленьким валиком прокатывать его проклеенные края. В результате получался маленький герметичный пакетик, который, если его разорвать, мог на несколько часов обеспечить некоторую защиту от ядовитого газа.

За шесть недель одно только наше училище изготовило около 160 000 таких пакетов. Этого, вместе с изделиями других мастерских, должно было хватить на первое время. Позже производство примитивных средств защиты было прекращено, так как появились более эффективные модели.

Следующий учебный год (1915/16) был небогат событиями, если не считать одного инцидента, к которому я был причастен и который перескажу, так как он иллюстрирует довольно своеобразные отношения, сложившиеся в то время между русской прессой и некоторыми видными деятелями правого толка.

Я уже описывал «цук», или дедовщину, которой мы подвергались четырьмя годами ранее. Большинство ребят в нашем классе испытывали отвращение к «цуку»; мы сумели искоренить эту ерунду, когда стали старшими младшего курса – то есть классов, дававших общее образование. Тем не менее пресса обвинила нас в прямо противоположном, а вышестоящее начальство не позволило открыто опровергнуть лживую публикацию. Вот как это произошло.

Одного из мальчиков в нашем классе чрезвычайно не любили, и по очень серьезным причинам, в которые я не буду вдаваться; скажу только, что они не имели никакого отношения к политике. Я буду называть этого мальчика Н. Однажды после окончания занятий, когда мы все шли по коридору, Н. попытался промчаться мимо и обогнать всех, чтобы побыстрее уйти домой. При этом он столкнулся с моим одноклассником Бутурлиным, и тот в ответ толкнул его так, что Н., вертясь, отлетел ко мне. Я толкнул его еще на одного одноклассника, Карпова, который тоже проникся духом нашей затеи. Через несколько минут мы трое уже вели Н. по коридору (он рычал и ругался), перекидывая его друг другу, как мячик. Когда мы наконец отпустили его, он выкрикнул что-то угрожающее, что, мол, расквитается с нами, но мы не обратили на его слова никакого внимания, решив, что это обычное для него проявление дурного характера.

На следующий день нас всех троих внезапно взяли под арест и поместили в отдельные изолированные комнаты. Вскоре ко мне в комнату пришел полковник Гольтгауэр и предложил выбирать между извинениями перед Н. и исключением из училища. Г-н Н.-старший позвонил директору и угрожал написать письмо в прессу, если мы не извинимся перед его сыном. Очевидно, Н.-младший сказал отцу (тот был видным человеком в мире искусства и пользовался общим уважением), что мы преследуем его за отказ участвовать вместе с нами в издевательствах над мальчиками младших классов. Это, разумеется, была полная ерунда. Я заявил об этом и решительно отказался извиняться. Позже я узнал, что Бутурлин и Карпов тоже отказались. Более того, когда остальной класс узнал о происшедшем, то общим голосованием было принято решение не только запретить нам извиняться, но и исключить Н. из училища. Старосты старшего курса рассмотрели и одобрили решение класса, которое затем было официально доведено до сведения директора. В соответствии с процедурой, которую установил ранее для училища принц

Ольденбургский, исключение Н.-младшего стало делом решенным. Он больше в училище не появлялся.

Тем временем г-н Н.-старший выполнил свою угрозу и написал письмо, в котором изобразил жуткую картину преследований, которым будто бы подвергался его благородный сын. Письмо было опубликовано одной из ведущих российских газет. Он благоразумно не упомянул в письме наших фамилий, так что мы, даже через родителей, не могли предпринять никаких законных действий. Принц Ольденбургский, в свою очередь, запретил училищу предпринимать что бы то ни было – возможно потому, что случаи издевательств, упомянутые в письме Н., действительно имели место в прошлые годы, хотя и прежде, чем Н.-младший поступил в училище, а значит, не имели никакого отношения ни к нему, ни к нам.

Письмо г-на Н.-старшего оказалось настоящим подарком для всевозможных авторов редакционных статей. В то время им приходилось нелегко; все, связанное с Распутиным и его пикантными приключениями, подвергалось строгой цензуре. Так что наша история дала долгожданный выход их с трудом сдерживаемому возмущению. В консервативной прессе стали одна за другой появляться статьи, клеймящие дикие нравы, будто бы царящие в Императорском училище правоведения, – при том, что даже описанные в них случаи были не более дикими, чем хэйзинг во многих американских университетах.

Встревоженные выпускники училища, жившие в Петрограде, организовали неформальную встречу и расспросили еще нескольких учеников нашего класса – двое моих приятелей и я сам по-прежнему находились под арестом. Выпускники рекомендовали немедленно освободить нас и официально опубликовать подлинные факты. После этого директору пришлось освободить нас без всяких взысканий. Ольденбургский одобрил это решение, но приказал игнорировать прессу; «Собака лает, ветер носит» – были его слова. Эту крестьянскую русскую поговорку в то время часто повторяли и использовали для оправдания политически глупого отношения к прессе, столь характерного в тогдашней России для многих лидеров правого толка. Конечно, поведение части прессы слишком часто и не заслуживало лучшего отношения, но все же существовали и честные журналисты! Они могли бы сообщить читателям подлинные факты, если бы только были к ним допущены.

Несмотря на то что мне приходилось каждый день ездить в училище из Царского Села, я, как и другие мои одноклассники, жившие вне стен училища, принимал участие в дискуссионных группах. Так, например, цитата из Спинозы, которой я начал введение к этой книге, запомнилась мне именно тогда. Насколько я помню, смысл ее сводился к тому, что человеческие действия не должно осмеивать, порицать или хвалить, но только понимать. Примерно тогда же я заинтересовался философией йогов – обстоятельство, которое позже косвенно помогло мне получить помощь в очень сложной ситуации.

В часы отдыха в училище очень популярна была игра в шахматы. Огромную роль здесь сыграло то, что незадолго перед войной в Санкт-Петербурге проходил всемирный шахматный турнир, и третье место на нем – за такими гигантами шахмат, как Ласкер и Капабланка, – занял Алехин, в то время студент старшего, университетского, курса нашего училища. Позже Алехин и сам стал чемпионом мира, но уже как представитель Франции, где он осел после революции.

После выпуска весной 1916 г. наш класс практически в полном составе ушел в армию, причем большинство не по призыву, а добровольцами. Только троим или четверым мальчикам не удалось сделать это по состоянию здоровья.

Михайловское артиллерийское училище

На момент окончания общеобразовательного курса Училища правоведения мне было семнадцать лет и три месяца. Чтобы поступить на действительную военную службу в возрасте до восемнадцати лет, необходимо было представить письменное разрешение родителей. Мать моя, однако, решительно воспротивилась этому на том основании, что в отсутствие отца она одна не может взять на себя такую ответственность. Очевидно, немецкая военная цензура никогда не пропустила бы к моему отцу письмо с подобным запросом от меня. Я, казалось, был в тупике, но тут на помощь мне пришел случай.

После интернирования в Германии отцу, как и другим военнопленным, разрешалось отправлять и получать по одному письму в месяц и по одной открытке – то ли раз в неделю, то ли раз в две недели, я забыл. Он нумеровал их все, так что мы узнали бы, если бы что-то пропало. В одном из самых первых писем отец написал, что проводит время за сочинением стихов и посвящает их «моей милой Вале». Мама сразу же поняла, что это означает. Вскоре после обручения с мамой отец написал стихотворение того типа, который известен в России по французскому названию – акростих. Первые буквы каждой строки, если читать их вертикально, образуют фразу. В стихотворении отца это была та самая фраза – «моей милой Вале». Попробовав приложить этот принцип к письму отца, мы поначалу ничего не получили, но вскоре обнаружили, что, если взять вторую букву в каждой строке, получится недлинная фраза.

Это навело меня на мысль. Если отец может делать это, то почему я не могу? Небольшая практика показала, что это возможно. Наверное, в печатном тексте добиться этого было бы гораздо труднее, но при письме от руки несложно было незаметно менять слегка длину слов в каждой строке, переносить их и т. п., так чтобы получился желаемый результат. Через несколько дней я отправил отцу письмо, в котором сообщал, что тоже занялся поэзией, и при помощи акростиха просил разрешения пойти добровольцем в армию.

Через два или три месяца пришел ответ: «Согласен Условие Родное Училище Батарея». На это потребовалось тридцать пять букв.

Маме ничего не оставалось, как подтвердить разрешение отца. Я приложил его письмо, все заставленное штампами германской военной цензуры, к моему формальному прошению о приеме в Михайловское артиллерийское училище в Санкт-Петербурге, который в начале войны на волне антинемецких настроений был переименован в Петроград. В российских артиллерийских кругах моего отца хорошо знали, и способ, при помощи которого я получил его разрешение, тоже произвел на администрацию училища некоторое впечатление. В мае 1916 г. я стал юнкером – то есть студентом 7-го ускоренного военного курса.

Время учебы оказалось счастливейшим временем моей жизни – тяжелая, но хорошо организованная и направленная работа; разумная дисциплина и управление; близкие по духу товарищи-юнкера; светлые надежды на будущее, как мое собственное, так и моей страны. Ситуация на фронте заметно улучшилась – от союзников начали поступать боеприпасы, и наступление Брусилова имело явный успех. Мы были слишком заняты подготовкой к отправке на фронт и не обращали особого внимания на слухи о Распутине и другие признаки деморализации в тылу воюющих армий.

Обычный трехгодичный курс училища был урезан до семи месяцев за счет исключения всех общеобразовательных предметов, таких как дифференциальное исчисление и другие разделы высшей математики. Основное внимание в обучении уделялось обслуживанию различных типов полевых орудий, организации стрельбы из них, прицеливанию, составлению несложных карт, верховой езде и командованию солдатами.

Сложилось так, что большинство юнкеров моего курса пришли в училище из гражданской жизни – многие были уже зрелыми людьми с опытом работы юристами, инженерами и т. п. Мне приходилось слышать замечания преподавателей о том, что наша группа была гораздо более ответственной и надежной, чем другие, почти параллельные нашему ускоренные курсы – такие как 6-й и 8-й, где большинство составляли мальчики из кадетских корпусов (милитаризованных средних школ).

Я не знаю, когда именно он возник, но, когда мы пришли в училище, кодекс чести успел уже стать одной из его традиций. Мы все свято следовали ему и считали, что никто из нас не имеет права помочь приятелю-юнкеру сжульничать во время одного из многочисленных тестов и экзаменов. Нельзя было даже смолчать, если кто-то другой делал это, поскольку от того, насколько хорошо мы освоим свою специальность за те несколько месяцев, которые есть в нашем распоряжении, будут зависеть не только наши собственные жизни, но и жизни других людей. Администрация училища поощряла эту традицию, но по существовавшим на тот момент армейским правилам не могла официально признать ее существование. Так что офицеры не покидали классной комнаты во время письменных экзаменов, хотя их присутствие было всего лишь формальностью[29].

Я был одним из самых младших на курсе, но, несмотря на это, вскоре заработал себе на погоны две узкие лычки младшего портупей-юнкера (капрала из студентов). Во многом я был обязан ими умению ездить верхом, которое выгодно отличало меня от большинства других юнкеров. Многие из них до училища никогда не имели дело с лошадью и первое время представляли собой в седле довольно грустное зрелище. Позже, в летнем лагере в Красном Селе, меня выбрали ездить форейтором на передней паре одной из упряжек шестерней, возивших наши полевые пушки. Обычно на заднюю пару форейтором назначали самого большого и тяжелого человека, так как от него зависело торможение пушки в тот момент, когда движущаяся упряжка должна была замедлиться; зато на переднюю пару нужен был искусный наездник. По сравнению с британскими и американскими армиями в русских артиллерийских упряжках постромки между первой и второй парой лошадей были значительно более длинными (см. фото 6). При этом постромки следовало держать натянутыми даже на крутых поворотах, иначе задние ноги средней пары лошадей могли в них запутаться – что вызвало бы падение лошадей или, в лучшем случае, внезапную остановку упряжки. Передний форейтор должен был быстро и умело разворачивать свою пару и ни в коем случае не допускать провисания постромок. Такой тип упряжи требовал значительного искусства верховой езды, но, несмотря на опасность, позволял добиться большей скорости и маневренности упряжки. При активных действиях кавалерии в начале Первой мировой войны и позже, во время Гражданской войны, это давало серьезные преимущества.

Когда орудия снимали с передка, за лошадьми смотрели специальные коноводы. Делалось это для того, чтобы все мы, юнкера, во время стрельб могли по очереди брать на себя обязанности разных номеров орудийного расчета. Кроме того, каждый из нас получал возможность направлять огонь батареи на новую цель под критическим оком командира.

Другие военные училища тоже стояли лагерем неподалеку от нас, и все мы дружески общались между собой, включая и казачью сотню Николаевского кавалерийского училища. А вот обычный эскадрон этого училища заслужил прочную нелюбовь всех остальных. Пехотным частям поневоле приходилось мириться с тем, что николаевские юнкера проносились мимо них по какой-нибудь сельской немощеной дороге рысью или галопом, поднимая тучи пыли и выкрикивая старую шутку: «Пехота, не пыли!» Но двум артиллерийским училищам очень не понравилась шутка, которую кавалеристы сыграли с нашими соседями, юнкерами Константиновского артиллерийского училища, которое прежде было пехотным и подвергалось потому постоянным насмешкам.

Дело было в день рождения командира эскадрона Николаевского училища. Утром, проснувшись, этот офицер с изумлением увидел перед крыльцом своего домика нацеленную в дверь 3-дюймовую полевую пушку. К необычному подарку была прикреплена поздравительная записка от юнкеров эскадрона. В середине ночи, которая выдалась очень темной и бурной, несколько кавалеристов эскадрона пробрались на позиции соседнего Константиновского училища и потихоньку укатили оттуда крайнюю полевую пушку. Их за эту проделку всего лишь мягко пожурили, а вот для юнкера-артиллериста, охранявшего орудия, дело обернулось серьезно. Он спрятался от проливного дождя в караульной будке и даже не заметил пропажи. Военно-полевой суд исключил его из училища и отправил на фронт рядовым.

Я помню и множество других мальчишеских выходок – так что нельзя сказать, что мы только работали. Лично у меня, правда, практически не было времени для подобных развлечений, так как вскоре после прибытия в лагерь я получил особое задание, отнявшее у меня все и без того ограниченное свободное время.

Нашему училищу часто поручали испытание и оценку новых образцов артиллерийских устройств. Так, например, 4,5-дюймовую легкую гаубицу британского производства прислали в училище вместе с англоязычной инструкцией по обслуживанию. Однажды вечером на поверке всем юнкерам, которые считали, что способны перевести с английского технический текст, приказано было немедленно явиться к капитану Шоколи, отвечавшему за испытания гаубицы. Явилось нас трое, и я был назначен ответственным за перевод, поскольку оказался единственным в группе портупей-юнкером. Мы корпели над ним вечерами допоздна в течение месяца или около того и сделали примерно треть, когда внезапно привезли готовый русский перевод, осуществленный в Англии производителями гаубицы – фирмой «Виккерс лтд.», если я правильно помню. Им можно было пользоваться, так что нас освободили от дальнейшей работы над переводом оригинала. Однако офицеры без труда убедились, что наша работа гораздо лучше официального английского перевода.

Этот факт сильно повысил наш авторитет в глазах командиров. Мы стали любимчиками капитана Шоколи, и с тех пор к испытаниям всевозможных новинок он привлекал только нас. Следует заметить, что поручения эти не всегда были благословением Господним. Например, новая сигнальная ракета ближнего действия, которую предполагалось запускать ночью из пустого снарядного ящика, взорвалась раньше времени, когда я стал поджигать фитиль, и сильно обожгла мне лицо – так что мне даже пришлось провести несколько дней в лазарете. У меня под кожей над и под левым глазом до сих пор остаются, как память об этом эпизоде, два крошечных черных осколочка. К счастью, зрение не пострадало.

Ближе к выпуску в декабре 1916 г. капитан Шоколи начал уговаривать меня подать документы на вакансию в составе русской артиллерийской закупочной миссии в Соединенные Штаты. В наше училище пришли две такие вакансии. Все назначения выпускников проводило училище; исключение составляли только назначения в гвардию и кое-какие другие привилегированные части – для них требовался прямой рапорт кандидата командиру части. В остальном же новоиспеченные офицеры по очереди, в порядке рейтинга учебных результатов, выбирали для себя любую вакансию из оставшихся. Я в рейтинге нашего класса занимал достаточно высокое место и легко мог бы выбрать для себя назначение в Америку, тем более что эта вакансия требовала знания английского, но мне хотелось попасть на фронт. Так что я не послушался капитана Шоколи и отговорился условием, которое поставил мне отец, давая согласие на мое поступление в армию, – а именно что я должен был служить в Донской казачьей гвардейской батарее, где служил в свое время он сам. Уже была получена и телеграмма от командира батареи, полковника Н. Упорникова, с согласием офицеров батареи на мое поступление в часть.

Гвардейская Запасная конно-артиллерийская батарея

Нас произвели в офицеры 22 декабря 1916 г. (4 января 1917 г.) по официальному императорскому приказу. Наши фамилии напечатали, как обычно, в «Русском инвалиде» – официальной газете армии и ветеранов. Мы все получили звание прапорщиков, которое примерно можно перевести на английский как звание третьего лейтенанта. Это чуть ниже того звания, которое давали после завершения обычного для мирного времени трехгодичного курса училища, выпускники которого любили иронизировать: «Курица не птица, прапорщик не офицер, его жена не барыня».

Во время церемонии производства в чин мы все были одеты в офицерскую форму тех частей, где собирались служить. Однако в казачьих гвардейских частях существовала традиция, по которой недавно произведенный офицер формально зачислялся в какую-нибудь армейскую казачью часть (в моем случае – в 7-ю Донскую батарею) и носил ее форму, хотя и не должен был там появляться; тот же самый указ государя императора числил такого офицера «прикомандированным» к гвардейской части. Примерно через год, также императорским указом, его формально зачисляли в штат гвардейской части и наконец давали право носить ее форму – по идее это было что-то вроде испытательного срока. Поэтому на церемонии производства в чин я был в обычной форме Донского казачьего войска с красными лампасами на штанах и русской буквой Д (Дон) под двумя перекрещенными пушками на эполетах. У каждого из нас слева на груди был значок (рис. 1) выпускников нашего училища (см. также фото 2).

Рис. 1. Позолоченный значок выпускника Михайловского артиллерийского училища в Петрограде

Вечером мы – человек двадцать выпускников – дали обед нашему бывшему командиру отделения в училище капитану Вышеславцеву. Обед состоялся на квартире одного из юнкеров, который в прежней штатской жизни был успешным практикующим юристом. В подобных ситуациях считалось обязательным напоить бывшего командира в стельку – фигурально выражаясь, конечно. К несчастью, он оказался человеком стойким. Первой жертвой наших настойчивых попыток напоить командира стал хозяин квартиры, и к тому моменту, как капитан удобно разлегся на диване, нас осталось всего двое – латыш, фамилию которого я не помню, и я сам. Оба мы способны были еще передвигаться, но весьма неуверенно. Я был доволен результатом, так как это была моя первая серьезная встреча с алкоголем, – но только до тех пор, пока не осознал с ужасом, что уже шестой час утра. Меньше чем через четыре часа я должен был явиться с докладом к генералу, командиру бригады гвардейской конной артиллерии великому князю Андрею Владимировичу, который в тот момент как раз приехал с фронта и жил в своем петроградском дворце.

Мой одноклассник-латыш предложил в качестве хорошего средства соленые огурцы – у него на квартире, сохранившейся с тех времен, когда сам он тоже был юристом, они были. Я ухватился за соломинку надежды. Пока мы шли с ним по морозным, засыпанным снегом улицам, все было в порядке, но стоило войти в теплое помещение, и меня снова повело – я ощутил головокружение и тошноту. Лечь спать я побоялся, так как, скорее всего, просто не смог бы вовремя проснуться. Я подолгу держал голову под краном с холодной водой, но ни это, ни соленые огурцы особенно не помогли. Так что в назначенное время я подходил к дворцу великого князя – одному из многих на набережной заледенелой Невы – с самыми дурными предчувствиями. Мне приходилось тратить все свое внимание и силу воли на то, чтобы медленно идти по прямой и не раскачиваться при ходьбе.

Однако великий князь, очевидно, знал, как новоиспеченные офицеры празднуют свое производство в чин. При виде меня швейцар улыбнулся понимающе и сказал, что мне приказано сегодня только отметиться в журнале, а для личной беседы с великим князем явиться через несколько дней – сразу после Рождества. Так я и сделал. Великий князь принял меня весьма милостиво. В 1910 г. Андрей Владимирович сменил моего отца на посту командира Донской казачьей гвардейской батареи, и теперь, командуя уже всей бригадой, продолжал живо интересоваться ее делами. Он обещал позаботиться о том, чтобы я не застрял в Павловске в запасе слишком надолго.

Тем временем я успел уже представиться командиру Запасной батареи полковнику графу Ребиндеру. Я оказался единственным офицером-казаком в его части, хотя среди нижних чинов было около тридцати недавно призванных молодых донских казаков. Все они были по крайней мере на два года старше меня, но мне теперь полагалось учить и тренировать их при помощи пары закаленных старых казаков-капралов. Я, естественно, во всем на них полагался.

Из экономии я продолжал жить дома, в Царском Селе. Рано утром за мной приезжал казак-ординарец с моей лошадью в поводу; ближе к вечеру я возвращался домой и точно так же отправлял его обратно. Иногда, особенно после вечеринки в офицерской столовой, я оставался ночевать у одного из других молодых офицеров. Мы часто устраивали вечеринки в честь офицеров, прибывших в отпуск с фронта; там очень много пили, и вечеринки затягивались обычно допоздна. На фото 21 я снят в Павловске наутро после одной из таких вечеринок. Как обычно в гвардии, жалованья мне едва хватало, чтобы вносить долю в офицерскую складчину. Тем не менее мне было очень приятно увидеть, как любили на батарее моего отца – большинство старших офицеров, знавших его, хотели выпить «на ты» с его сыном; обычно это происходило в начале вечера. Такие вечеринки, кроме всего прочего, учат самоконтролю – для офицера неумение пить считалось смертельным грехом.

В этот момент мне очень помогла в финансовом отношении бабушка Рыковская. Она, очевидно, очень раскаивалась, что не захотела проститься с отцом перед его отъездом на фронт – особенно в тот период, когда мы еще не знали, уцелел ли он во время осады и взятия Новогеоргиевска.

Во время моей службы в Павловске, вскоре после производства в офицеры, произошло одно примечательное событие. Это было где-то между Рождеством 1916 г. и Новым годом (по старому стилю) – через 8 —13 дней после убийства Распутина. Полковник Ребиндер собрал всех офицеров Запасной батареи и попросил нас высказать свое мнение по следующему вопросу: царь сослал великого князя Дмитрия Павловича (одного из трех убийц Распутина) на Закавказский фронт к границам Персии и приказал полковнику графу Кутайсову, члену императорской свиты, «сопроводить» его туда. Кутайсов был офицером гвардейской конной артиллерии и потому мог выбирать, какую форму надеть в каждом отдельном случае – форму императорской свиты[30] или своей прежней части – в данном случае нашей бригады. Командир бригады великий князь Андрей Владимирович хотел знать наше мнение – следует ли нам попросить полковника Кутайсова не надевать форму нашей части, пока он будет эскортировать Дмитрия Павловича в Персию.

Традиционно на офицерском собрании в российской армии старший из офицеров излагал проблему и просил присутствующих высказать свое мнение в порядке, обратном старшинству, – чтобы мнение старших офицеров не влияло на мнение младших. Поскольку самым младшим на собрании был я, полковник предложил мне высказаться первым.

Чувствуя себя донельзя глупо, я сказал, что не имею ни малейшего понятия о том, как нам следует поступить. Однако вскоре оказалось, что у остальных тоже нет никаких разумных предложений. Собрание так и закончилось ничем.

Этот инцидент очень типичен и ясно показывает настроение большинства офицеров в то время. Каждый чувствовал, что для предотвращения надвигающейся политической катастрофы необходимо что-то предпринять, но никто не знал, что именно. Ходили упорные слухи о том, что некие силы ищут подходы к бывшему главнокомандующему, великому князю Николаю Николаевичу в его полуизгнании на посту командующего Кавказским фронтом против Турции, и пытаются заручиться его согласием на дворцовый переворот. Предполагалось, что в результате переворота Николай II будет смещен и сослан, а сам великий князь займет пост главы правительства. Но честный старый солдат, как говорили, отказался даже думать о подобных вещах во время войны. Если бы он согласился, то, я уверен, гвардия и армия в подавляющем большинстве и с энтузиазмом поддержали бы его. Другого консервативного лидера просто не было, о чем свидетельствует, в частности, и инцидент с полковником Кутайсовым, который я только что описал. То, что предлагал нам сделать великий князь Андрей Владимирович, стало бы лишь ни к чему не обязывающим выражением нашего недовольства главнокомандующим; этот акт не мог привести ни к каким положительным результатам, но был чреват многими неприятностями.

В середине февраля 1917 г. из Гвардейской батареи прибыл капитан Фолимонов, который должен был сменить меня в Павловске. Узнав от мамы, что я уезжаю на фронт, императрица выразила желание принять меня на особой аудиенции. 18 февраля (3 марта) 1917 г., накануне отъезда, я явился в Александровский дворец в Царском Селе, где жило императорское семейство – более старый и обширный Екатерининский дворец (фото 7) использовался только для торжественных церемоний, – и доложил о своем прибытии.

Меня попросили подождать в гостиной; я присел на кушетку и оказался напротив картины с изображением Марии-Антуанетты с детьми. Я не мог не задуматься в очередной раз о том, что готовит будущее для императрицы и ее детей.

Минут через пять меня пригласили в соседнюю комнату, где находились императрица и Татьяна Николаевна. Обе они были в форме сестер милосердия и во время короткой аудиенции стояли. Большую часть вопросов задавала императрица, но выглядела она при этом усталой и отрешенной; юное лицо ее дочери, напротив, казалось заинтересованным и оживленным. Не думаю, что аудиенция продолжалась больше пяти минут. После этого императрица вручила мне небольшую иконку, которую, к несчастью, я позже потерял, и протянула руку для поцелуя. Я поцеловал ее руку и руку Татьяны Николаевны и развернулся по-военному, звякнув шпорами. Через пару секунд я взялся за ручку двери и только тут понял, что серьезно нарушил дворцовый этикет, который запрещает во время аудиенции поворачиваться спиной к членам императорской семьи. Мне следовало идти к двери задом наперед. Добравшись до дома, я попросил маму извиниться за меня при случае.

Ольги Николаевны на аудиенции не было, но она прислала маме записку, фотокопию которой можно увидеть на фото 22. В ней написано:

«18–11 1917 г.

Милая Валентина Ивановна!

Я об Вас думаю сегодня и очень крепко целую. Да сохранит Господь Вашего Гришу.

Сестра О. Романова».

Глава 3

На австро-германском фронте после Февральской революции 1917 г

Донская казачья гвардейская батарея накануне революции

В феврале 1917 г. наша батарея располагалась на Юго-Западном фронте и представляла собой часть 3-й Гвардейской кавалерийской дивизии, стоявшей тогда в резерве примерно в ста милях позади линии фронта.

Из Петрограда я отправился на юг, в Киев, где сделал пересадку на запад, на Ровно – город украинской губернии Волынь, недалеко от прежней границы с Австро-Венгрией. Оттуда мне пришлось на грузовике вернуться миль на пятьдесят на восток по шоссе на Житомир (см. карту Б). Наша часть квартировала в большом селе неподалеку от крупной дороги.

Внешний вид людей и лошадей ясно говорил, что батарея по-прежнему пребывает в отличном состоянии и остается образцовой частью, которую не стыдно никому показать. Роберт Р. Маккормик (из знаменитой «Чикаго трибюн»), в то время майор 1-го кавалерийского полка Иллинойсской национальной гвардии, так описывал свой визит в нашу часть двумя годами раньше, где-то под Варшавой:

«Когда я гостил в гвардейском корпусе, офицеры казачьей батареи конной артиллерии устроили вечеринку.

Карта Б

Часть Западной Украины

Сначала конные игры. Вырыли канавы, соорудили барьеры, и в их числе чрезвычайно сложное двойное препятствие. Мне все это было знакомо, и я мог судить со знанием дела. Люди и лошади выступали великолепно.

Затем начались соревнования с саблей. Нужно было на полном скаку срубать ивовые ветви, разрубать картофелины и насаживать на острие сабли мешки с соломой, изображающие лежащего человека. Если бы эти упражнения выполняли несколько отборных солдат, в них, возможно, не было бы ничего примечательного. Но тот факт, что весь личный состав артиллерийской батареи, давно не тренировавшийся в выполнении именно этих упражнений, показал одинаковое искусство, уже указывает на качество солдат.

Затем демонстрация искусства верховой езды. Начали с простых вещей, таких как езда стоя в седле на полном галопе и римская езда (стоя на двух лошадях одновременно). Два всадника подхватывали с земли потерявшего лошадь товарища, спешенный человек запрыгивал сзади в седло к скачущему галопом всаднику.

За этим последовала такая гимнастика, какой я не видел ни в одном цирке. На полном скаку всадник свешивался с лошади, держась за луку седла, пролезал под брюхом с одной стороны лошади на другую, крутил на спине лошади сальто, как на брусьях, и – самое чудесное – шестифутовый сержант весом не меньше 180 фунтов с грудью увешанной наградами и крестами Св. Георгия проделывал все это с саблей в зубах. Последним трюком было поднять с земли платок на полном скаку. Казаки, в отличие от нас, при исполнении этого трюка не вынимают одну ногу из стремени и не хватаются рукой за стремянный ремень. Они скрепляют стремянные ремни под брюхом лошади, опускаются к земле и поднимаются обратно в седло исключительно за счет ног. Трюк с платком выполнялся очень плохо, пока полковник батареи (Анатолий Упорников. – Авт.) не понял намека и не начал вкладывать в каждый платок по пять рублей. После этого неудач не было.

…После возвращения из России я с изумлением услышал от одного офицера-европейца, что казаки представляют собой нерегулярные отряды партизан и полезны, чтобы трепать отступающую армию, но с регулярными войсками соперничать не в состоянии.

Истина же здесь состоит в том, что казаки так же относятся к регулярным войскам, как регулярные войска к милиции. К счастью, я привез из России не только собственное мнение; всем, кто не желает расставаться с предвзятыми представлениями, следует посмотреть пленку, на которую я снял атаку казаков и представление казаков гвардии английскому генералу Паджету.

Казаки – жители приграничных районов. Мы знаем, что пограничники всегда превосходят все прочие части аналогичной подготовки. В дополнение к этому казаки – наследственная военная каста наподобие японских самураев. Если других европейских солдат готовят три года, то этих учат с детства. Они приходят в армию, зная о войне больше, чем средний солдат будет знать через три года, когда уйдет со службы. И после этого его еще обучают так же, как любого рекрута.

В результате казаки образуют войско, какого нет больше нигде в мире. Я могу говорить это с уверенностью, так как я видел все армии союзников, двадцать пять лет езжу верхом, из них двенадцать последних постоянно играю в поло.

В мире не существует значительного по численности войска, которое могло бы в конном строю оказать казакам сколько-нибудь серьезное сопротивление».

Вот какими были люди – к тому моменту ветераны трех лет войны, – среди которых я должен был играть роль офицера в возрасте восемнадцати лет после всего лишь семи месяцев учебы в артиллерийском училище и двух месяцев службы в Запасной батарее. Тем не менее большинство урядников и многие рядовые казаки служили прежде под началом моего отца, а он, к счастью для меня, пользовался у них, как оказалось, большим авторитетом. Я думаю, именно поэтому мне охотно и без всяких просьб с моей стороны помогали.

Вскоре после моего приезда урядник батареи доложил мне, что казак, служивший прежде личным ординарцем моего отца, просит разрешения служить мне в этом же качестве. Естественно, я с радостью согласился. Это был зрелый мужчина, мобилизованный из резерва и вновь пришедший служить в свою часть; стыдно сказать, но я забыл, как его звали. Он оказывал мне бесценную помощь и заботился о моих вещах с забавной смесью уважения к моему рангу и покровительственной доброжелательности, обусловленной возрастом. Уверен, что, окажись мы в соответствующей ситуации, он действовал бы так же, как казак-ординарец на французской карикатуре (фото 13), созданной веком раньше.

Отношения с товарищами-офицерами у меня сложились вполне дружеские. Командир батареи – полковник Николай Николаевич Упорников[31] – пришел служить на батарею, когда ее командиром был мой отец. А в 1893 г., когда мой отец пришел служить на батарею, командовал ею отец моего нынешнего командира. По прибытии отец явился к полковнику на квартиру с формальным визитом, и его маленький сын (в будущем мой полковник) будто бы залаял на него из-под стола. Подобные воспоминания, естественно, помогли мне преодолеть напряжение первых дней службы в этой знаменитой части.

В тот момент большая часть разговоров в офицерской столовой была сосредоточена вокруг производства в офицеры одного из четырех подхорунжих[32] нашей батареи по фамилии Спиридонов. Шесть орудий батареи были разделены на три взвода по два орудия, и Спиридонов был одним из трех взводных урядников.

Получилось так, что Спиридонов при производстве в офицеры обошел соперника – другого подхорунжего и взводного урядника Подтелкова – к огромному разочарованию последнего. Производство в чин и проводы к новому месту службы состоялись за несколько дней до моего прибытия. (По традиции Спиридонов не мог остаться служить офицером в той же части, где служил солдатом.) Перед его отъездом в армейскую часть в нашей офицерской столовой в его честь был устроен обед, где он допустил несколько погрешностей против этикета, что вполне понятно. Когда я приехал в часть, офицеры все еще вспоминали со смехом, как Спиридонов вел себя за столом, и подшучивали над очевидной обидой обойденного Подтелкова. В то время никому даже в страшном сне не могло присниться, что меньше чем через год Подтелков возглавит на Дону успешный мятеж, что именно Спиридонов захватит его в плен и затем повесит и что правительство Советов – термин, которого в то время никто еще и не слышал, – со временем воздвигнет Подтелкову памятник.

Дней через пять после моего прибытия вся 3-я Гвардейская кавалерийская дивизия, включая и нашу батарею, получила приказ медленно придвинуться ближе к фронту. Как обычно в подобных случаях, каждая часть перед дневным переходом высылала вперед квартирьеров, которые должны были найти и подготовить подходящие квартиры на ночь. Поскольку двигалась вся дивизия, квартирьеров одновременно посылали две батареи и пять полков – два польских и три казачьих. Один из офицеров полковой квартирьерской команды назначался ответственным за всю операцию целиком. Выбор делался по очереди между полками – после первого дня пути начальником квартирьеров был назначен польский офицер лейб-гвардии Гродненского гусарского полка. Я хорошо это помню, так как представлять нашу батарею послали меня.

В подобных квартирьерских операциях всегда было много всевозможных махинаций, каждый офицер старался добыть для своей части квартиры получше. Если он позволял конкурентам заметно обойти себя, то надолго становился мишенью для насмешек со стороны своих же товарищей-офицеров. Мне все это было хорошо известно, как и тот тревожный факт, что, с огромной вероятностью, все другие офицеры квартирьерских команд должны были оказаться старше меня по званию. Так что, выезжая задолго до рассвета во главе четырех казаков и урядника среднего возраста, я испытывал самые дурные предчувствия.

Пока я мрачно раздумывал о своей проблеме и гадал, с какой стороны к ней лучше подступиться, урядник подъехал ко мне, отдал честь и попросил разрешения закурить[33]. Получив его, он попросил позволения ехать рядом со мной и кружным путем вывел завязавшийся разговор на цель нашей миссии. Он начал вспоминать подобные же квартирьерские поездки, которые ему и другим пришлось совершить за три года войны. Вскоре до меня дошло, что он читает мне лекцию на тему всевозможных уловок, которых следует опасаться в этом деле, и различных мер противодействия им. Урядник позаботился даже узнать в конторе батареи фамилию польского офицера, в обязанности которого входило разрешать споры, и расспросить о нем приятелей. Ему рассказали пару историй, в которых ясно проявился и сам человек, и все его склонности и предубеждения. Все это было проделано с величайшим тактом, достойным профессионального дипломата, – в его речи не промелькнуло и малейшего намека на то, что он дает мне советы. Когда эта тема была исчерпана, урядник постепенно сменил тему разговора, спросил разрешения запеть и отстал, заведя вместе с остальными лихую веселую песню. Мое первое задание было успешно выполнено.

Я упомянул здесь об этом случае, так как он был одним из многих, из которых я вынес сильное впечатление о природном уме и способностях казаков и других простых русских людей.

Через пару дней после этого батарея проследовала через Ровно на запад. На третий или четвертый день марша к фронту мы пересекли линию укреплений, на которой почти год велись позиционные бои, пока успешное Брусиловское наступление прошлого лета не отогнало неприятеля назад. После месяцев артиллерийской перестрелки на несколько миль в глубину вдоль австро-германских и русских траншей не осталось стоять ни одного дерева – виднелись только редкие остовы разбитых стволов.

Неожиданно, прямо на марше, вся 3-я Гвардейская кавалерийская дивизия получила приказ немедленно повернуть назад, как можно быстрее вернуться в Ровно, там погрузиться в эшелон и следовать в неизвестном направлении. Однако мы не успели даже добраться до Ровно, как приказ был отменен. Только тогда мы узнали о революционных волнениях в Петрограде и последовавшем за ними отречении царя. Всю дивизию предполагалось направить в Петроград на подавление восстания, причем ее польская бригада, очевидно, считалась столь же надежной, как и казачья. Сомневаюсь, однако, что железнодорожники пропустили бы нас к месту назначения, даже если бы царь не отрекся.

Военная ситуация после Февральской революции 1917 г

Непосредственным поводом для начала беспорядков в Петрограде послужила, судя по всему, нехватка продовольствия. Ходили упорные слухи о том, что продовольственный дефицит был создан специально некими противниками бывшего царя из лагеря умеренной оппозиции. С тех пор никто так и не смог доказать, что дело обстояло именно так, но никто и не опроверг этого; вероятно, истина так и останется неизвестной. Однако, если слухи верны, можно сказать одно: те, кто создавал дефицит и надеялся на разумные изменения в случае, если уличные толпы получат возможность влиять на события, были чрезвычайно наивны.

Правительство Николая II вызывало в обществе настолько негативные чувства, что мятеж не встретил практически никакого активного противодействия, и февральско-мартовская революция 1917 г. завершилась успехом почти без жертв. В то время ее даже называли великой бескровной революцией. Казаки тоже не оказали ей противодействия. Напротив, одним из очень немногих убитых стал офицер полиции. Он грубо обошелся с женщиной-демонстранткой, за которую вступился донской казак из конного патруля[34]. Офицер начал угрожать казаку, а тот вытащил шашку и зарубил обидчика.

События в Петрограде хорошо известны; я не буду на них останавливаться, а расскажу о последствиях, которые эти события имели для воюющей армии и фронта.

После Февральской революции 1917 г. было сформировано Временное правительство, которое возглавил юрист Керенский. В правительство вошли люди, почти или совсем не имевшие практического опыта управления. В основном это были члены Думы (парламента), избранной, однако, не всеобщим голосованием, а со значительными ограничениями на основе имущественного ценза. В результате депутаты Думы представляли в основном средний класс и почти не имели влияния на уличные толпы – а значит, не могли взять верх над альтернативными структурами управления, организованными радикальными левыми группировками, – над Советами рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Вскоре после отречения царя Петроградский Совет издал циркуляр, который полностью развалил армию на фронте, – знаменитый «Приказ № 1». Этот приказ отнял у офицеров русской армии дисциплинарные полномочия. Причина появления его понятна: Советы боялись, что офицеры встретят революцию враждебно, и власти смогут направить армию на подавление народных масс. Вместо этого власть в войсках получили армейские Советы, избирать которые должны были солдаты и другие нижние чины. Советы предполагалось организовать в частях всех уровней – в батареях и ротах, полках, бригадах и корпусах, вплоть до армий и групп армий (последние назывались фронтами). И все это после трех кровавых лет непрерывной войны с австро-германской коалицией. В таких обстоятельствах удивительно не то, что русские войска в конце концов развалились, а то, что на это им потребовалось целых восемь месяцев (с марта по октябрь 1917 г.).

Слабое Временное правительство было не в состоянии отменить приказ. Вместо этого власть попыталась приспособиться к новому положению вещей, несмотря на очевидную абсурдность и неизбежные фатальные последствия рокового приказа. Принцип свободы слова был доведен до крайности. Фронтовые офицеры не имели права арестовать агитатора со стороны, даже если он собирал солдатский митинг прямо в расположении части и призывал солдат, ввиду скорой революции в Германии, не подчиняться приказам, прекратить сражаться и арестовать офицеров, не согласных с подобными идеями. Единственное, что могли сделать офицеры, – это попробовать переспорить агитатора. Не многие из них по своему темпераменту способны были хотя бы попытаться сделать это – конечно, большинству лучших боевых командиров сама мысль о подобном поведении казалась унизительной; они насмешливо именовали Керенского «главноуговаривающим».

Прямым следствием «Приказа № 1» после революции 1917 г. стал медленный, но неумолимый распад фронта. Особенно быстро развал шел в пехотных частях, где к 1917 г. почти не осталось офицеров и солдат, служивших в регулярной императорской армии до 1914 г., – настолько громадны были потери во время отступления 1915 г., когда запасы боеприпасов мирного времени закончились, а промышленность страны оказалась не способна восполнять их нужными темпами. За время, потребовавшееся для подвоза боеприпасов из Франции и Англии, щедро заплатили тогда русскими землями и человеческими жизнями. В 1916 г. боеприпасов было в достатке, но к 1917 г. большинство пехотных офицеров в звании ниже полковника на самом деле представляли собой пестрое сборище штатских людей, проучившихся военному делу два-три месяца. Солдат зачастую учили еще меньше. В кавалерии и артиллерии дела обстояли несколько лучше – по крайней мере 50–60 % офицеров и солдат проходили обучение еще в довоенной регулярной армии Российской империи.

Немногочисленные офицеры старой закалки, способные поддерживать порядок в пехоте, вскоре вынуждены были покинуть свои части и уступить власть полуштатским демагогам, которых солдаты выбрали в свои Советы – представлять их и командовать ими. Злость за ужасные и зачастую бессмысленные потери, понесенные пехотой в первые годы войны, стала благодатной почвой для любой враждебной пропаганды.

Нет никаких сомнений в том, что германские агенты в полной мере воспользовались сложившейся ситуацией. Тот факт, что германское главное командование позволило Ленину и его окружению пересечь Германию в опломбированном вагоне – то есть вернуться в Россию из швейцарской эмиграции через Швецию в обход земель союзников Российской империи, – общеизвестен и никогда никем не оспаривался. Очевидно, руководители Германии надеялись, что лозунги Ленина – такие как «Мир хижинам – война дворцам» – отравят и погубят русскую армию, но не затронут их собственную.

При наличии нормальной воинской дисциплины[35] большевистскую пропаганду легко было бы остановить, но в сложившейся ситуации нередкими стали случаи убийства офицеров, которые, несмотря ни на что, пытались и дальше исполнять свой долг. Существуют подозрения, что некоторые из них – такие как убийство множества морских офицеров на базе в Кронштадте – были инспирированы германскими агентами. Это вполне возможно и даже вероятно.

Многие офицеры, отчаявшись повлиять на своих людей, вошли в особые ударные батальоны, состоявшие исключительно из офицеров. Эти батальоны встали на острие атаки и с самоубийственной доблестью начали так называемое наступление Керенского в июне – июле 1917 г. Они успешно осуществили прорыв обороны противника в ключевых точках, тем не менее в целом наступление провалилось. Несмотря на достаточное количество снарядов и надлежащую артиллерийскую подготовку, пехотные части за четыре месяца непрестанной, открытой и ничем не ограниченной антивоенной пропаганды были так деморализованы, что в большинстве своем отказывались сдвинуться с места.

Фото 23 были сделаны через пару недель после провала наступления Керенского. Они отражают убедительную картину низкого морального духа революционных войск. Это страница парижского журнала Г Illustration. Подпись внизу страницы утверждает, что снимки сделаны в конце июля английским фотографом М.Г.Х. Мьюзом, корреспондентом лондонской газеты Daily Mirror. Вверху страницы указано, что эти фотографии предполагалось опубликовать в качестве «приложения» к номеру Г Illustration за 8 сентября 1917 г. Однако во многих библиотеках они переплетены вместе с номером за 22 декабря 1917 г., и где-то внутри этого же номера объясняется, что французская военная цензура не позволила распространить их в сентябре. Все приложение озаглавлено «Кризис в русской армии», а подзаголовок гласит: «Вот к чему приводит отсутствие дисциплины в армии». Подпись под верхней фотографией: «Солдаты, побросав оружие, спасаются бегством через деревню после выкрика провокатора «Германская кавалерия прорвалась!»». Подпись под нижней фотографией: «Солдат старой школы пытается своей винтовкой остановить двух беглецов».

Американские журналы тоже печатали эти фотографии, но с неверными подписями, где утверждалось, что на снимках показано бегство «царских» войск[36]. Значение этого периода для дальнейшего развития событий в России невозможно корректно оценить, если не осознать, что русскую армию разрушили оголтелая революционная пропаганда среди уставших от войны фронтовиков – оборотная сторона свободы слова – и лишение офицерского корпуса дисциплинарных полномочий.

Карта В

Линии максимального продвижения немцев на восток в ходе Первой и Второй мировых войн. Стрелками указано направление русских наступлений в начале Первой мировой войны

В этой связи следует упомянуть еще один фактор, который негативно отразился на российских событиях. Парадоксально, но старая императорская армия слишком хорошо делала свою работу и не позволяла неприятелю разорять русские земли. В результате пропагандировать сепаратный мир было гораздо легче. На карте В видно, что перед Февральской революцией Польша, Аитва и значительная часть Латвии были захвачены австро-германскими войсками – но сверх того противнику удалось оккупировать только узенькие полоски территории вдоль западных границ Белоруссии и Украины. В результате огромное большинство населения России не имело ни малейшего представления о том, каково жить под пятой иностранных завоевателей. Жители Украины изведали это на себе в 1918 г., после Брест-Литовского сепаратного мирного договора между Австрией и Германией и Советами, – и именно поэтому на последующих этапах Гражданской войны большевики пользовались в тех местах громадной поддержкой. Во время Второй мировой войны советская армия, несмотря на первоначальные поражения, смогла с успехом вернуться – опять же потому, что нацистские войска сумели опустошить гораздо более обширные территории, чем даже их предшественники в 1918 г. (см. карту В), а потому информация об их поведении и произволе тоже разошлась гораздо шире.

Донская казачья гвардейская батарея после Февральской революции 1917 г

После отречения царя 3-я Гвардейская кавалерийская дивизия повернула от Ровно обратно на восток. Основная часть дивизии, спешившись, сменила в траншеях вдоль реки Стоход к востоку от Луцка какие-то другие части, а нашей батарее было приказано встать на противовоздушное дежурство на окраине этого города (карта Б).

Мы должны были защищать один из аэродромов возле Луцка. Нам пришлось самим переделать полевые орудия в зенитные – самым примитивным способом. Солдаты соорудили раму из деревянных железнодорожных шпал высотой около 5 футов с вертикальным столбом посередине. На столб как на ось насадили запасное колесо, которое в результате могло вращаться в горизонтальной плоскости. После этого полевую пушку обоими колесами установили на поднятое горизонтальное колесо. Все это сооружение позволяло нацелить пушку в любую точку неба, за исключением перевернутого 30-градусного конуса прямо над головой. Поскольку дальномеров у нас не было, особой точности стрельбы ожидать не приходилось. Ее и не было. Нам удавалось только заставить германские самолеты держаться выше 5000 футов; сбить ни одного не удалось.

В этот период я неожиданно открыл для себя совершенно новое поле деятельности.

Однажды сержант батареи явился в офицерскую столовую и доложил, что люди беспокоятся и требуют, чтобы офицеры объяснили им значение слов, которые ежедневно доносятся со всех сторон: социализм, коммунизм, демократия, конституционная монархия, федерация и т. п.

Решение проблем такого сорта никогда не было сильной стороной офицеров императорской гвардии. Полковник Упорников в некотором смятении посмотрел на заместителя; тот обернулся к следующему по команде, и так далее, пока глаза всех присутствующих не обратились наконец к самому младшему офицеру, которым оказался я. Очевидно, никто не хотел брать объяснение на себя.

Полковник высказал общее мнение и велел сержанту собрать людей: прапорщик Чеботарев все им расскажет – он последним закончил школу и потому должен лучше всех помнить подобные вещи.

Через полчаса я уже сидел на помосте одного из наших уставленных в небо полевых орудий и произносил речь перед примерно сотней казаков, рассевшихся вокруг меня на земле.

Как ни странно, я оказался отчасти готов к этой роли. Правда, подготовкой я был обязан не школе, а жизни дома, где дискуссии о военной истории и политике были делом привычным. Так что я способен был более или менее связно рассказать о формах правления, принятых в Англии, Франции и некоторых других странах и сравнить их с Российской империей. По-видимому, и начальство мое, и казаки были довольны моим рассказом, и с тех пор мне часто приходилось выступать. Однако в более глубоких вопросах социальных учений я терялся. К счастью, я нашел себе помощника в лице подъесаула (капитана) Косова. Это был человек с довольно примечательным прошлым. Кадровый офицер-артиллерист после примерно года службы в императорской гвардии решил, что служба в мирное время ему не по вкусу, вышел в отставку и отправился изучать юриспруденцию в Московском университете. Сразу же после начала войны в 1914 г. он вновь пришел служить на Казачью гвардейскую батарею. В страшные дни отступления 1915 г. Косов, подобно многим другим офицерам-артиллеристам и кавалеристам русской армии, добровольцем отправился в пехоту восполнять опустошенные ряды и был серьезно ранен в контратаке. Одна из германских пуль пробила ему горло и оставила на память сильное заикание. Мы с ним подружились, когда в начале апреля 1917 г. он вновь пришел на батарею. Косов много занимался со мной, учил говорить на митингах и вести дебаты; заикание не позволяло ему заниматься этим самому.

Через некоторое время после этого, в конце апреля или начале мая 1917 г., нашей батарее было приказано передвинуться ближе к позициям на реке Стоход и пополнить собой совершенно деморализованный пехотный полк третьего эшелона с номером где-то за шесть сотен. На севере позиции полка граничили с позициями нашей спешенной 3-й Гвардейской кавалерийской дивизии, причем граничили в достаточно важной критической точке – там, где реку Стоход пересекали железная дорога и шоссе Луцк – Ковель (см. карту Б). Пехотный полк сражаться совершенно не хотел и уже начал брататься с врагом; наше задание было «оживить» их.

По-русски название Стоход означает «сто русел» и точно отражает болотистый характер местности. Весь этот район представляет собой южное продолжение знаменитых Припятских болот, расположенных чуть севернее, – в любом месте здесь грунтовые воды стоят на глубине не больше пары футов от поверхности. По этой причине все траншеи и землянки здесь приходится сооружать выше уровня земли; пример такого сооружения – нашу офицерскую землянку – можно видеть на фото 25. Крыша и стены землянки были покрыты дерном для маскировки от наблюдения с воздуха; под дерном в несколько накатов были уложены толстые сосновые бревна для защиты от случайного попадания снаряда.

Как-то раз, вскоре после нашего прибытия, я пытался познакомиться с настоящим лабиринтом наших передовых траншей и забрел случайно на один из самых дальних наших постов, врезанный в железнодорожную насыпь в точке, где прежде через одно из мелких русел Стохода был переброшен небольшой мост, теперь взорванный. Впереди на расстоянии пары сотен футов на другом берегу русла находился точно такой же немецкий пост. Я застал наших пехотинцев за мирной игрой в карты, причем у щели в стальных листах, вставленных между мешков с песком в бруствер траншеи, даже не стоял часовой.

Выглянув в одну из щелей, я увидел над бруствером вражеской траншеи плечи и голову немецкого солдата. Он курил длинную трубку, загорал на солнышке и, казалось, наслаждался тихим деньком. В соответствии с нашими приказами я протянул руку за одной из винтовок, прислоненных к внутренней стенке нашей траншеи. Картежники прекратили игру, но два сопровождавших меня казака вытащили револьверы, взвели курки и взяли на прицел тех из пехотинцев, кто начал было недовольно ворчать. Я тщательно прицелился через щель между стальными листами и выстрелил. Я впервые стрелял из тяжелой пехотной винтовки, а потому оказался не готов к силе ее отдачи. Когда я вернулся к щели и вновь выглянул, немца на той стороне, конечно, не было, но попал ли я в него или он просто нырнул в траншею, услышав свист пули, я не понял.

Однако не приходилось сомневаться, что немцам не понравилось такое нарушение неписаного перемирия, которое с полного их согласия действовало в этом секторе уже довольно давно. Сразу несколько пулеметов открыли огонь. Пули выбивали фонтанчики пыли из мешков с песком на нашем бруствере. Еще через несколько минут в дело вступила пара батарей полевой артиллерии. Мы пробыли на том пехотном посту около часа и ушли только тогда, когда огонь с германской стороны утих.

Сказать, что наша собственная пехота не любила нашу батарею, было бы явным преуменьшением. Немцам не удалось обнаружить хорошо замаскированную позицию наших полевых орудий, и вскоре они прекратили попытки накрыть нас прямым огнем. Вместо этого они отвечали на любую нашу стрельбу тем, что обстреливали наши пехотные траншеи. Пехоте это не нравилось, и солдаты, как могли, саботировали нашу работу.

Например, однажды темной ночью я был на наблюдательном дежурстве в одной из передовых траншей. С германской стороны слышались удары кувалды по деревянным кольям – похоже было, что немцы занимаются ремонтом или расширением заграждения из колючей проволоки возле аванпоста на железнодорожной насыпи, о котором я уже упоминал. Наш собственный аванпост располагался совсем рядом с немецким; тем не менее наши орудия были так хорошо пристреляны, что я уверенно передал номер цели по телефону на батарею и приказал двум дежурным расчетам послать туда сначала два снаряда противопехотной шрапнели, а затем два бризантных снаряда. Снаряды мягко прошуршали над головой и взорвались где-то неподалеку, и в телефонной трубке тут же раздались ругательства – я понял, что выстрелы дали недолет и угодили прямо в наш собственный аванпост; не обошлось без жертв, были убитые и раненые. Я в жутком состоянии вылетел с наблюдательного пункта и рванул по траншее на аванпост, где испытал невыразимое облегчение. Вместо трупов передо мной были веселые пехотинцы, которым, раз в кои-то веки, понравился устроенный нами фейерверк. Все восемь снарядов точно легли на тот участок германского проволочного заграждения, где велись работы; всякая деятельность была прекращена. На этом узле связи было больше дюжины телефонных аппаратов, так что установить, откуда поступило ложное сообщение, оказалось невозможным. Все, что я мог сделать, – это долго и цветисто ругаться в трубку на радость всем, кто был в тот момент на линии.

Я хорошо помню ту ночь и еще по одной причине. Наш дневной наблюдательный пост был расположен на верхушке одной из нескольких высоких сосен, чуть позади наших передовых траншей. Он находился в пределах видимости противника, винтовочного и пулеметного огня, и его безопасность зависела исключительно от эффективности маскировки платформы, которая никак иначе защищена не была. Наблюдателю приходилось подниматься на платформу до рассвета по веревочной лестнице, втаскивать ее за собой наверх и сидеть там тихо до темноты.

Перед самым рассветом мне позвонили на ночной наблюдательный пункт в передовой траншее и передали, что офицер, назначенный на дневное дежурство, задерживается и мне приказано вместо него лезть на сосну вместе с казаком-капралом, который будет ждать меня у подножия дерева. После бессонной ночи и дежурства в траншее мне очень нелегко было просидеть целый день на открытой платформе на дереве. Мои промокшие сапоги начали ссыхаться на солнце и сильно сжали уже несколько дней мучавший меня воспаленный большой палец. При помощи капрала мне удалось снять сапоги, и босиком я почувствовал себя гораздо лучше. Я коротал время, рассматривая линии противника, но там все было тихо. Мне не удавалось разглядеть ничего интересного даже в мощный перископный артиллерийский полевой бинокль, который был прочно закреплен на сосновом стволе, но мог поворачиваться на своем основании в любую сторону.

Подвернулась возможность потренироваться в искусстве стрельбы по движущейся цели на большом расстоянии – в 8000 ярдов от нас по открытой дороге медленно тащилась одинокая двуконная грузовая повозка. Расстояние было слишком велико для шрапнели наших полевых орудий и близко к пределу дальности их стрельбы бризантными снарядами. Однако мой третий снаряд лег достаточно близко, чтобы возница пустил своих лошадей легкой рысью, а четвертый взорвался в неприятной близости. Рысь сменилась бешеным карьером, и повозка в туче пыли влетела в ближайший лесок. Австро-германские батареи смолчали. Очевидно, их наблюдатели не сочли действия своих русских противников достаточно серьезными.

Их сонное благодушие, однако, вскоре было нарушено. Рассматривая панораму впереди, я часто возвращался взглядом к небольшой возвышенности сразу за передовыми траншеями австро-германских войск. На ней видны были какие-то развалины – прежде, видимо, это была усадьба землевладельца среднего достатка. Дом давно был разрушен снарядами, но небольшой прилегающий к нему сад или парк выглядел совершенно нетронутым. Я не мог не думать о том, как приятно было бы растянуться на земле под одним из этих тенистых деревьев… И вдруг я встрепенулся – ведь если я так думаю, то неприятель, вероятно, думает точно так же! Я сосредоточил свое наблюдение на этом участке. С моей высокой позиции некоторые участки зигзагообразных вражеских траншей возле парка просматривались вдоль. Во второй половине дня я заметил в траншеях оживленное движение в одном направлении – к парку. Потом туда же понесли какие-то корзинки, – ия постепенно уверился, что в парке вот-вот должен начаться пикник. Я выждал, пока движение не прекратилось, затем подождал еще немножко, чтобы – если я прав и немцы с австрийцами действительно оказались достаточно безрассудными, чтобы устроить пикник на открытом месте под самым нашим носом, – все успели устроиться поудобнее и приступить к трапезе. После этого я поднял по тревоге не только два дежурных орудия, но все шесть орудий батареи. Тут же по телефону со мной связался полковник Упорников. Что, черт побери, происходит? Откровенно говоря, я несколько приукрасил увиденное, чтобы экономный полковник не подумал, что мне просто захотелось разлечься, и не запретил стрельбу.

Точные координаты и расстояние до парка у нас уже были; мы получили их по результатам боевой стрельбы батареи, стоявшей на этой позиции до нас. Мне оставалось только сообщить номер цели и приказать быстро выпустить по два шрапнельных снаряда с орудия. Все шесть орудий выстрелили одновременно, тут же перезарядились и выстрелили вновь – не больше чем через две секунды после первого залпа. Затем приказ проверить орудия и внести поправку в прицел для стрельбы бризантными снарядами, – вопрос примерно пяти секунд для наших ветеранов, – и снова: два снаряда, беглый огонь. Мне было видно, что все двадцать четыре снаряда взорвались в маленьком парке. Все это произошло меньше чем за десять секунд без малейшего предупреждения и вызвало в стане неприятеля чрезвычайно нервную реакцию. Через несколько минут все австро-германские орудия и пулеметы поблизости от этого места вели шквальный огонь по нашим пехотным траншеям, и продолжалась эта ураганная стрельба гораздо дольше, чем обычно в подобных случаях. Кроме того, в траншеях возле парка было заметно активное передвижение – похоже было, что уносят носилки, и не одни. Судя по виду, пострадавшие были, но истинного масштаба нанесенного урона я не знал вплоть до случайного разговора пятью годами позже в Берлине с приятелем-немцем – тоже студентом инженерного факультета (см. главу 9).

Штатскому читателю мои действия могут показаться бессердечными, но шла смертельная война, и наша батарея имела особый приказ – не позволять противнику забыть об этом. Тем не менее после этого случая полковник стал неохотно посылать меня на наблюдательный пост на сосне; он, похоже, отнес меня к категории безответственных юнцов, всегда готовых напрасно расходовать драгоценные боеприпасы. Это единственное, что его беспокоило. Как и многие другие офицеры, пережившие снарядный голод во время жуткого отступления 1915 г., он просто не мог привыкнуть к мысли о том, что боеприпасов у нас теперь было больше, чем мы были в состоянии израсходовать.

В какой-то момент летом 1917 г., – я забыл, когда именно, – мне пришлось поехать по долгу службы к нашему обозу, стоявшему примерно в ста милях за линией фронта все в той же украинской деревне, где я когда-то начал службу на батарее. Не знаю, откуда взялось ее название – Самострелы; так по-русски прежде назывались аркебузы. Проскучав там неделю, я готов был поверить, что название это скорее имеет отношение к самоубийству – на много миль вокруг я был единственным офицером. Для развлечения я проезжал каждый день не только собственную лошадь, но и запасных лошадей тех из наших офицеров, кто из двух своих лошадей держал при себе на фронтовых позициях только одну.

Все три недели в обозе я изнывал от безделья и потому гораздо больше, чем мог бы в других обстоятельствах, интересовался деятельностью нашего солдатского Совета. Он был выбран во исполнение печально знаменитого «Приказа № 1», о котором я уже писал, но занимался в данном случае только внутренними хозяйственными делами и потому был для меня весьма полезен.

Ранее я уже упоминал, что каждый казак шел служить вместе с собственной лошадью. Правительство выделяло на содержание этих лошадей определенные суммы, которые можно было тратить по-разному, на усмотрение командира. Поскольку я почти ничего в делах снабжения не понимал, то с радостью оставил все вопросы шести или восьми ветеранам, которых казаки обоза выбрали в свой Совет. Я пообещал, что завизирую их решения, если они покажутся мне разумными, и присутствовал на заседаниях Совета исключительно в роли наблюдателя, что оказалось для меня чрезвычайно поучительно.

Дискуссии в Совете проходили достаточно неортодоксально и, естественно, не следовали общепринятым правилам западной парламентской процедуры. Однако каждый раз, после горячих споров с использованием самых цветистых выражений, после множества отступлений и личных ссор, каждая из которых подробно и многословно обсуждалась, члены Совета обычно приходили к единому мнению и принимали решение о том, что необходимо сделать. И действия эти, как правило, были вполне разумны.

Например, если речь шла о деньгах на содержание лошадей, то сначала казаки собирали по окрестным деревням точную информацию о ценах на фураж и обсуждали вероятные тенденции на ближайшее время. Затем оказывалось, что дешевле и эффективнее всего арендовать сенокосные угодья, с которых хозяин из-за недостатка рабочих рук не смог бы сам заготовить сено; после этого следовало самим скосить часть травы на сено, а остальную площадь угодий использовать под пастбище. Чтобы выяснить все по этой схеме, по округе рассылали конные патрули; они возвращались со сведениями не только о размерах подходящих угодий и качестве травы на них, но и о семьях и характерах владельцев и оценкой того, насколько трудно будет договориться с каждым из них и насколько упорно он будет торговаться. Из списка выбирали три-четыре наиболее подходящих варианта, и Совет нашего обоза в полном составе отправлялся на переговоры с каждым владельцем по очереди. Через несколько дней ожесточенных споров мне на подпись был представлен письменный договор.

На меня вся эта процедура произвела сильное впечатление – даже группа офицеров Генерального штаба не сумела бы лучше спланировать и осуществить подобную операцию. При этом я не считаю, что качества, позволившие добиться такого результата, присущи только казакам, как традиционно самым независимым из земледельцев; я убедился, что многие русские крестьяне в полной мере обладают той же житейской сметкой. В этой связи через много лет я с большим интересом прочел книгу Максима Горького «Мои университеты», – под каковыми он понимал две волжские баржи, где в роли «профессоров» выступали другие матросы, его товарищи по работе.

Одним из членов обозного Совета был казак по фамилии Кузнецов, шорник и ремонтник. Он как-то заметил на моем столе русский перевод «Путей достижения индийских йогов» йога Рамачараки и после часто обсуждал со мной эту книгу. Меня очень заинтересовала изложенная в ней философия – особенно утверждение, что жизнь человека отчасти предопределена в результате прошлых поступков – как его собственных, так и близких ему людей, – и лишь отчасти определяется его собственной свободной волей. Как будто в доказательство верности этого утверждения, наши дружеские беседы позже помогли мне – в критический момент я неожиданно получил от Кузнецова помощь (см. главу 5).

Офицерам постарше было трудно или даже невозможно приспособиться к новым условиям, хотя многие пытались. Так, попытка полковника Упорникова установить с нижними чинами более близкие отношения не удалась, хотя в казачьих частях эти отношения вообще были гораздо лучше, чем в любых других. Офицеры здесь не только наблюдали песни и пляски простых казаков, которые традиционно устраивались почти каждый вечер после поверки и молитвы, но и сами принимали в них участие.

Но, как и во всей русской армии, в казачьих частях офицерское звание с каждым днем значило все меньше и меньше, и лидерство – к добру ли, к худу, – переходило к тем, кто способен был руководить людьми одной только силой собственной личности.

Полковник Упорников вскоре решил, что ситуация безнадежна, и взял отпуск; за время отпуска он получил в тылу некий номинальный пост и не вернулся на батарею. Не вернулся из госпиталя и его заместитель, очень знающий и опытный капитан Коньков.

Фотография 25, вероятно, является последней, где можно увидеть вместе почти всех офицеров[37] батареи. Она была сделана после вечеринки возле землянки на реке Стоход, показанной на другом фото (24); вечеринку эту мы устроили где-то в мае в связи с проводами Конькова.

На фотографии 25 слева направо сидят офицеры: (первый ряд) капитан Борис Упорников, его брат полковник Николай Упорников, капитан Коньков и капитан Косов; (второй ряд) я, лейтенант Зиновий Краснов, капитан Николай Фолимонов и какой-то казак из нижних чинов; (третий ряд) трое нижних чинов. То, что последние демонстративно держат в руках сигареты, ясно указывает на падение дисциплины. До революции такая вольность с их стороны была бы немыслима, даже после вечеринки.

Казачье «самоопределение»

Чтобы сохранить в казачьих войсках остатки дисциплины и боевого духа, необходимо было вывести их из-под юрисдикции преимущественно крайне левых Советов армейского уровня. Идея «рассоветить Советы», чтобы добиться этого, возникла не где-нибудь, а среди кадровых офицеров нашей Казачьей гвардейской бригады. Одним из авторов этой идеи был капитан Косов с нашей батареи, которого я уже упоминал.

Именно Косову пришло в голову воспользоваться принципом «самоопределения» – его провозгласило Временное правительство – как предлогом для создания во фронтовых войсках чисто казачьих Советов. Идея была не дать развалиться казачьим частям и способствовать сохранению порядка в Российском государстве в целом; в этом не было совершенно никакого национального сепаратизма.

К концу лета 1917 г. слово «самоопределение» стало расхожей шуткой. По слухам, «самоопределиться» иногда пытались даже небольшие районы и городки, стремившиеся разорвать отношения с теми местами, что были наводнены толпами деморализованных резервистов с большевиками во главе, или с крупными промышленными центрами, где задавали тон левацки настроенные рабочие.

Большинство офицеров-казаков обладало достаточным моральным авторитетом, чтобы поддерживать в своих частях разумный уровень дисциплины и все же пользоваться поддержкой Совета. Однако казачьи войска, как и большая часть кавалерии, были в то время рассеяны вдоль всей линии фронта – от Балтийского моря до Черного. Самым крупным исключительно казачьим формированием была дивизия. Поэтому на уровне армейского Совета и выше казаки могли составлять и всегда составляли меньшинство по отношению к делегатам от пехоты, которые в подавляющем большинстве почти или совсем не обладали внутренней дисциплиной и в результате быстро склонялись к большевистским лозунгам и призывам к немедленному сепаратному миру. К 1917 г. в пехоте практически не осталось ни офицеров, ни нижних чинов, служивших в императорской армии до 1914 г., – настолько громадны были потери во время отступления 1915 г.

Это движение за создание особых казачьих Советов вспыхнуло, как лесной пожар, сразу вдоль всей линии фронта. В сущности, эти Советы великолепно справились со своей задачей: в декабре 1917 г. казачьи части последними покинули австрогерманский фронт и единственные вернулись на свои постоянные базы как организованные части.

Однако потребовались немалые усилия, чтобы система сработала как надо. На нашей батарее я постепенно сделался представителем офицерского корпуса на политических митингах и в спорах с нижними чинами, а капитан Косов играл роль моего ментора. В роли главного оппонента выступал подхорунжий Подтелков.

Поначалу его возражения не представляли для нас серьезной проблемы, так как у него не было никакого образования. Тем не менее он каждый раз непременно стремился вмешаться в спор, какая бы тема ни обсуждалась. Так, например, во время очередной моей беседы с казаками один из них задал мне какой-то вопрос про социализм. Прежде чем я хотя бы попытался ответить, Подтелков завопил: «Обычный социализм – это что, вот у-у-утопизм – это наипервейший из всех социализмов». Даже если Подтелков нес абсолютную чепуху, в нем всегда чувствовалась сдержанная обида, вполне подлинная, и это помогало ему произвести впечатление на толпу. Это был человек громадных размеров – не толстый, а широкоплечий, очень крепкий и много выше шести футов ростом; в его мощном голосе всегда звучало искреннее негодование. Он обладал всеми качествами успешного демагога и подстрекателя – и это, очевидно, быстро поняли большевистские пропагандисты, действовавшие на нашем участке фронта. К Подтелкову начали часто наведываться подозрительные типы, с которыми он надолго, иногда на несколько часов, уединялся. Офицеры же теперь не имели права не только пресечь подобные визиты посторонних в часть, но даже выяснить, кто это такие.

Вскоре стало ясно, что Подтелкова тщательно обрабатывают и готовят; его порывистые выступления постепенно становились все более связными, не только по форме, но и по существу. Тем не менее, когда дело доходило до голосования, мне легко удавалось взять над ним верх; так продолжалось до поздней осени.

По рекомендации капитана Косова Совет избрал меня представлять нашу батарею на всеказацкой конференции Особой армии – так называлась армия, куда входили и гвардейские части; ее штаб-квартира располагалась в Луцке. Мы собрались в этом городе где-то в конце мая или начале июня. Я мало что помню об этой конференции, за исключением того, что заседания проходили в полуразрушенной и заброшенной церкви, в которую во время сражений последних лет угодили несколько снарядов. Должно быть, церковь была католической или протестантской, так как в ней стояли постоянные скамьи (в отличие от русской православной церкви, где все стоят). Помню также странное чувство, которое охватывало меня всякий раз, когда приходилось произносить политическую речь с укрепленной на одной из массивных внутренних колонн трибуны – прежде, вероятно, кафедры проповедника.

Гораздо более интересной немного позже (в июле 1917 г.) стала конференция из примерно 200 делегатов от казачьих частей Юго-Западной группы российских армий, противостоявшей австро-германским войскам. Я снова был избран представлять Донскую казачью гвардейскую батарею. Конференция проходила в Бердичеве – украинском городе со значительным еврейским населением, расположенном к юго-западу от Киева и примерно в 25 милях к югу от Житомира. Конференция началась с заупокойной службы по нескольким казакам, убитым в уличных стычках с большевиками в Петрограде.

Глубинный консерватизм основной массы казаков заставил большинство из них в 1917 году активно поддержать демократическое и умеренно социалистическое Временное правительство Керенского против большевиков – точно так же, как прежде, при царях, казаки помогали обеспечивать стабильность Русского государства.

Таким образом, в основном именно войска Донского казачества, входившие в состав Петроградского гарнизона, в июле 1917 г. пресекли попытку большевиков отобрать власть у Керенского – это были 4-й и 14-й Донские казачьи полки и запасная часть нашей Донской казачьей гвардейской батареи.

Выходя после службы из церкви, мы были неприятно поражены – площадь перед русским православным собором оказалась забита толпой с красными флагами. Однако представитель собравшихся на площади – еврей-рабочий – приветствовал нас как защитников свободы от «контрреволюционеров слева». Когда мы пошли к кинотеатру, где должна была проходить конференция, толпа двинулась за нами с пением революционного похоронного марша: «Вы жертвою пали в борьбе роковой».

До революции подавляющее большинство евреев были настроены антицаристски и потому ненавидели казаков за их активную и непреклонную поддержку российской монархии. Однако к середине 1917 г. большинство русских евреев, принадлежавших к среднему классу и настроенных умеренно социалистически, выказывали казакам самые дружеские чувства; кроме казаков, никакой другой серьезной преграды перед набирающим силу экстремизмом левого толка в окружающей действительности не просматривалось.

Изменившееся отношение проявлялось на каждом шагу. Так например, еврей-дантист, поставивший мне во время пребывания в Бердичеве несколько пломб, решительно отказался брать с меня деньги за свою работу.

Приветствовать нашу конференцию и выступить на ней прибыли представители всевозможных политических партий и организаций. Общей темой в их выступлениях была необходимость решительного ведения войны вплоть до окончательной победы над австро-германцами. Единственным диссонансом прозвучала речь делегата-солдата из Главного совета Юго-Западного фронта – очевидно, большевика. Однако сразу же после своей речи этот делегат чуть было не простился с жизнью – такую горячую реакцию его выступление вызвало у присутствовавшего на конференции кавказца.

В самом начале войны в русскую армию были включены особые кавалерийские части из представителей мусульманских племен Туркестана и Кавказа. Крупнейшей из таких частей была Туземная дивизия, получившая среди армейских неофициальное название «Дикая дивизия» из-за сомнительных подвигов некоторых ее солдат и офицеров в собственном тылу[38]. Дивизия тоже прислала на нашу конференцию наблюдателя – юного лейтенанта, только недавно произведенного в офицерский чин и с гордостью носившего эполеты на новой серой черкеске с красивым красным башлыком (своеобразный капюшон для холодной погоды) на плечах. Только недавно российские власти твердой рукой пресекли обычные прежде среди его соплеменников кровавые распри, но в горах память об этих средневековых обычаях была еще сильна; там, откуда он был родом, угрозы убийства просто так, сгоряча, не произносили и не выслушивали.

Делегат-большевик – как и другие ораторы – произносил свою речь со сцены театра, в котором проходили заседания конференции. Его речь, построенная по обычным для представителей этой партии шаблонам, призывала рядовых солдат отказываться воевать и подчиняться офицерам. Подавляющее большинство делегатов конференции составляли офицеры или закаленные в сражениях капралы и сержанты, привыкшие владеть собой и способные спокойно выслушать от пехоты еще и не такое. Поэтому речь никого особенно не задела, и только редкие ядовитые замечания из зала прерывали оратора. Однако свежеиспеченный офицер из горцев-мусульман среагировал на нее иначе.

Когда эмиссар большевиков дошел в своей речи до призывов казнить тех офицеров, кто выступает за продолжение войны, в задних рядах раздался гортанный голос. Он громко выкрикнул на ломаном русском с сильным кавказским акцентом: «Хочешь меня убить? Я сам убью тебя\» 51 не успел даже обернуться на голос, чтобы посмотреть, кто это, а горец уже несся вниз по одному из проходов с обнаженной шашкой в руке. От сцены его отделяла довольно широкая оркестровая яма, так что большевик замолчал, но пока еще оставался на месте; очевидно, он чувствовал себя в безопасности. Однако кавказец оказался резв, как горный козел. Ничуть не замедлившись, он оттолкнулся одной ногой от верхушки ограждения оркестровой ямы и с жутким воплем взлетел в воздух; шашка летела впереди него в вытянутой руке, красный башлык развевался позади. При виде этого большевик проявил еще большую резвость. Он развернулся на месте и нырнул головой вперед в один из затянутых бумагой проемов в заднике сцены – точно так, как в цирке прыгают сквозь обруч. Он провалился за сцену, где уровень пола был ниже; раздался ужасающий грохот. Стоны большевика утонули в шуме аплодисментов и одобрительных возгласов, которыми казаки встретили «подвиг» горца. Возгласы вскоре сменились смехом при виде озадаченного выражения на лице воинственного героя; с недоуменным видом и обнаженной шашкой он постоял немного перед зияющей дырой в бумажном заднике, куда исчезла намеченная им жертва, затем смущенно обернулся к аплодирующему залу и растерянно улыбнулся.

Я не знаю, насколько серьезно пострадал наш «гость» – служащие театра быстро унесли его прочь. Но инцидент этот не остался без последствий – никто больше не отваживался высказывать со сцены свои взгляды, если они сильно расходились с общим настроением.

Казачья конференция решила образовать в штаб-квартире Юго-Западного фронта постоянный Исполнительный комитет. Я был избран в него, но отказался и вместо этого вернулся на свою батарею.

В одну из предыдущих своих отлучек с фронта я пропустил кое-какие боевые действия. Примерно в середине июня, во время наступления Керенского на юг, на нашем участке реки Стоход также была предпринята попытка начать вспомогательное наступление.

Только наша батарея из шести орудий выпустила в этой операции больше 3000 снарядов; мы стреляли почти непрерывно. То же делали и другие батареи, подтянутые к нашему участку фронта. Большая часть вражеских фронтовых траншей и проволочных заграждений была буквально стерта с лица земли, и офицерский ударный батальон без труда двинулся вперед, но вскоре был остановлен свежими австро-германскими силами. Наша пехота ничего не делала; вместо наступления солдаты устраивали большевистские митинги и голосовали за то, чтобы не двигаться с места. То же самое происходило вдоль всей линии предполагаемого прорыва, по всему фронту русских войск. В уставшей от войны армии разрешили вести ничем не ограниченную пропаганду, дали солдатам право решать вопросы голосованием, – и получили неизбежный результат!

После возвращения с Бердичевской казачьей конференции мне некоторое время пришлось ужасно скучать на окончательно закисших позициях вдоль Стохода. В дополнение ко всему я вынужден был отказаться от поездки на две недели в отпуск в Киев, которую планировал на август. Я скопил на эту поездку немного денег и с нетерпением ждал возможности приятно провести время в Киеве с девушкой, которую знал много лет. Вместо этого я проиграл все свои сбережения и жалованье за пару месяцев в карты и остался сидеть в размокшем окопе. Больше я никогда не играл на деньги.

Еще одним следствием моего проигрыша стал тот факт, что я смог взять отпуск только в конце октября – да и то только потому, что вовсю экономил и поехал не в Киев, а домой. Я прибыл в Царское Село как раз перед началом решительных событий в Петрограде – всего в пятнадцати милях к северу.

Часть вторая

Гражданская война в России, 1918–1920 гг

Глава 4

«Десять дней, которые потрясли мир» – какими их видел я

Большевики захватывают власть в Петрограде

Вернувшись в октябре 1917 г. домой, в отпуск, я обнаружил, что обстановка в Царском Селе заметно изменилась в сравнении с тем, каким я оставил город восемью месяцами раньше, накануне революции. Мы по-прежнему снимали тот же маленький домик – № 6 по Захаржевской улице в районе Царского Села, известном как София. Мама продолжала работать старшей сестрой милосердия все в том же лазарете; сам лазарет, однако, перевели в другое здание и называли теперь «лазарет № 3». Императрицам и великим княжнам после революции февраля 1917 г. запретили там работать, а в начале августа их сослали в Сибирь, в город Тобольск[39].

В то время у нас гостила мамина подруга Лидия Федоровна Краснова – жена генерала Петра Краснова, которому суждено было сыграть в надвигавшихся событиях очень значительную роль.

Когда я приехал, в доме царило беспокойство. Все вокруг полнилось ожиданием каких-то событий, которые должны были вот-вот начаться. Росло ощущение, что дальше так продолжаться не может.

Правительство Керенского уже не пользовалось поддержкой сколько-нибудь существенных групп населения, а роль премьера в деле Корнилова лишила его даже поддержки большей части тех офицеров, кто еще пытался сдержать в своих частях анархию.

Задолго до этого запасные гарнизоны в Петрограде и других городах потеряли всякое подобие дисциплины. Солдаты проводили время на политических митингах, голосовали за резолюции и ходили по улицам с демонстрациями в поддержку самых разных политических требований. На офицеров, пытавшихся восстановить в своих частях хоть какой-то воинский порядок, тут же вешали ярлыки контрреволюционеров и, в лучшем случае, вынуждали уйти. Нередки были и убийства.

В данных обстоятельствах продолжение войны с Германией стало невозможным. Хаос в тылу разлагающе действовал и на фронтовые части. В этой связи генерал Петр Краснов писал, имея в виду запасные тыловые гарнизоны: «…необходимо как можно скорее заключить мир, распустить и отправить обратно по деревням эти массы народа, лишившиеся рассудка…»

Мало кто на Западе понимает даже теперь, насколько близоруки были западные союзники, когда настаивали, помня только о своих интересах, чтобы Россия любой ценой продолжала войну, – несмотря на ужасные жертвы, которые она принесла общему делу. Близорукость обернулась катастрофой. Джордж Ф. Кеннан единственный из известных мне американцев, кто сумел, по всей видимости, понять это (см. предисловие). То, что Россия не вышла из войны, сделало внутреннюю победу большевизма в ней неизбежной.

Последней отчаянной попыткой остановить развал армии стал так называемый Корниловский мятеж 27 августа (9 сентября) 1917 г. Генерал Корнилов не был ни монархистом, ни контрреволюционером. Сын простого сибирского казака и киргизки (или бурятки), он унаследовал от матери отчасти монгольские черты лица и гордился своим низким происхождением. Как талантливый и храбрый солдат, он понимал, что ни одна армия не сможет функционировать в условиях, с которыми мирилось правительство Керенского. В качестве вновь назначенного главнокомандующего генерал Корнилов потребовал возвращения офицерам рычагов дисциплинарного воздействия и направил III кавалерийский корпус в Петроград с приказом о роспуске городского Совета – где родился губительный «Приказ № 1» – и разоружении неуправляемых запасных частей местных гарнизонов. Есть некоторые указания на то, что Керенский поначалу был согласен с этими действиями, но затем изменил свое мнение и объявил генерала Корнилова мятежником. Железнодорожные рабочие отказались вести эшелоны 3-го кавалерийского корпуса, и вся операция провалилась. Командир корпуса генерал Крымов покончил с собой, а генерал Корнилов был арестован. Начиная с этого момента ничто уже не могло сдержать большевиков с их пропагандой сепаратного мира.

К концу октября 1917 г., когда я прибыл в Царское Село, повсюду уже ходили слухи о неминуемом и скором вооруженном захвате власти в Петрограде большевиками. В это же время в Петрограде в отпуске с фронта из казачьего полка находился один из моих одноклассников по Императорскому училищу правоведения. Мы с ним объединили усилия и решили попытаться выяснить, где и кому мы можем предложить свою добровольную помощь в борьбе с красными, если они попытаются устроить восстание. Мы обошли весь город и были поражены тем, что обнаружили. Везде шли разговоры о неминуемом большевистском восстании, но нигде не предпринималось ничего серьезного, чтобы подготовиться и достойно встретить его, – деморализация была всеобщей и полной. Единственным местом, где нас немного обнадежили, оказался офис Союза казачьих войск.

Однажды вечером друг позвонил мне из Петрограда; похоже было, что события вот-вот начнутся. Я уехал из Царского Села на первом же поезде и заехал за другом к нему на квартиру; оттуда мы вместе направились в Союз казачьих войск, но контора его оказалась закрыта. Кто-то сказал нам, что центр организованного сопротивления – в Зимнем дворце, так что мы двинулись туда пешком вдоль Невского проспекта, главной артерии Петрограда. На полпути нас остановили красногвардейцы – вооруженная милиция из рабочих; они выстроились цепочкой поперек улицы и никого не пропускали. Нам сказали, что дальше нас не пропустят до тех пор, пока не будет подавлено сопротивление сторонников Керенского в Зимнем дворце. К этому моменту вечер уже наступил, было темно. Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, мы купили билеты в оперетту, которая, как обычно, давала представление здесь же рядом, на одной из боковых улиц. Каждые несколько минут один из нас подходил к двери и выяснял обстановку. Время от времени слышалась беспорядочная стрельба. Затем все стихло. Еще через некоторое время красногвардейцы ушли с Невского; возобновилось движение. Режим Керенского в Зимнем дворце защищали только женский батальон и несколько кадетов из Ораниенбаума; все они быстро сдались. Таков был постыдный конец правительства Керенского в Петрограде 25 октября (7 ноября) 1917 г.

Казаки штурмуют Пулковские высоты

Мы тогда этого не знали, но Керенскому удалось бежать из Петрограда в район Острова и Пскова (город примерно в 170 милях к юго-западу), где располагалась штаб-квартира 3-го кавалерийского корпуса. Из всех частей в окрестностях Петрограда эта единственная сохранила некоторую воинскую сплоченность. Керенский справедливо считал, что эта часть может сохранить верность правительству – но, по иронии судьбы, это был тот самый III кавалерийский корпус, который Керенский всего два месяца назад во время дела Корнилова заклеймил как контрреволюционную часть. После провала плана Корнилова и самоубийства генерала Крымова командовать корпусом был назначен генерал Петр Краснов. Так что теперь Керенский призвал генерала Краснова вновь двинуть все тот же III корпус на Петроград.

Тот факт, что Краснов повиновался-таки приказу Керенского, – имея в виду все сопутствующие обстоятельства, – еще раз подтверждает, что казаки всегда играли в истории Российского государства стабилизирующую роль. Генерал Краснов описал свои чувства в тот момент, когда решил выполнить приказ Керенского, следующим образом[40]: «…я иду не ради Керенского, а ради своей родины, ради Великой России, которую не могу оставить в беде. И если Россия с Керенским, я пойду с ним. Его я буду ненавидеть и проклинать, но я пойду служить России и умереть за нее. Она избрала его, она пошла за ним, она не сумела найти себе более способного лидера – ия пойду помогать ему, если он за Россию».

К несчастью для Керенского, он теперь был не в состоянии отменить те меры, которые сам же предпринял ранее, чтобы лишить III кавалерийский корпус возможности активно действовать. Два месяца назад, после провала корниловского марша на Петроград, отдельные части корпуса были намеренно рассредоточены по большой территории, чтобы затруднить корпусу любое внезапное движение. В результате, когда Керенский обратился за помощью, у генерала Краснова под рукой оказалось всего около 700 всадников и несколько полевых орудий.

Теперь я продолжу рассказ о событиях так, как я их помню, приведу некоторые цитаты и поясню, в какой степени эти описания совпадают или расходятся с моими воспоминаниями. Источники цитат: дневник моей матери; опубликованный рассказ о событиях генерала Краснова; «Десять дней, которые потрясли мир» Джона Рида (именно эту книгу я процитировал в названии данной главы); и официальные советские документы.

Следует упомянуть при этом, что в 1917–1918 гг. я записал кое-что из тех воспоминаний, которые приведу, но позже на Дону вынужден был уничтожить свои записи. Тем не менее мой рассказ – не просто воспоминания сорокапятилетней давности, но попытка восстановить то, что однажды уже было записано и не раз обсуждалось с другими участниками этих событий.

Карта Г

Окрестности Петрограда. См. карту А

Первый намек на то, что кто-то все же попытается оспорить успех большевиков в Петрограде, мы в Царском Селе получили по телефону вечером 27 октября (9 ноября). Мужской голос спросил госпожу Краснову, и она сразу же узнала голос мужа. Небрежным голосом, не называя себя, он сообщил, что находится в Гатчине – небольшом городке примерно в 14 милях к югу (см. карту Г).

27 октября (9 ноября) мама записала в своем дневнике: «Грустные и тихие мы [госпожа Краснова и она сама] сидели и шили в гостиной, когда вдруг позвонил по телефону из Гат[чины]… П[етр] Николаевич Краснов] – «Оставайтесь завтра дома, даже не думайте ехать в Петроград – там завтра будет нехорошо, и в Царском слишком многое может произойти»».

Уже от себя мама добавила – «Значит, в а-банк»[41].

Все это, очевидно, означало, что Краснов на следующий день может атаковать и захватить Царское Село, и тогда все, кто уедет в Петроград, окажутся отрезаны от дома.

Вскоре после этого мы услышали сильный шум на одной из соседних улиц – какой-то оркестр играл бодрый марш, и его сопровождали приветственные крики горожан. Мы узнали, что это один из гвардейских стрелковых запасных полков выходит навстречу казакам-«контрреволюционерам», которые приближаются к городу с юга. Госпожа Краснова, естественно, сильно нервничала.

В тот же вечер мама записала в своем дневнике: «Полк под звуки оркестра выходил из города на братоубийственную схватку. Тяжелый крест выпал на долю П[етра] Николаевича Краснова]. Помоги ему Бог! В конце концов, это последняя карта, последняя попытка спасти Россию от анархии, от позора унизительного трусливого мира!.. Сейчас 2 часа… Не могу спать… мертвая абсолютная тишина вокруг… На ум приходит множество грустных мыслей о Лидуше [госпоже Красновой]… справится ли милый П[етр] Николаевич Краснов] со своей задачей… взять Петроград… это не шутка! Пусть только ему удастся сделать это без слишком большого кровопролития… братская кровь [пролитая] не простится…»

На следующий день на улицах с раннего утра начали появляться дезертиры. Как я узнал позже, революционеры-резервисты, никогда в жизни не участвовавшие в каких бы то ни было сражениях, скоро устали нести свои винтовки и сложили их грудами на повозках, которые они реквизировали для этого в одной из деревень. Когда они на рассвете проходили по лесу, из-за деревьев появился казачий патруль в составе одного офицера и шестнадцати всадников. Казаки отрезали ленивых вояк от повозок с винтовками и велели им убираться домой. По возвращении резервисты, конечно, никак не могли признать все это, так что в пересказе число встреченных казаков многократно выросло.

Это происшествие сослужило хорошую службу – оно помогло избавить город от деморализованного сброда, в числе которого был и Царскосельский запасный «гарнизон» – порядка 16–20 тысяч человек. Официальная советская версия событий и британский военный атташе приводят даже более высокую оценку. Тем не менее после нескольких разрывов шрапнельных снарядов над ближайшими казармами в 7 часов утра 28 октября (10 ноября) все они сдались, и в город вошли казачьи патрули.

Штаб Краснова разместился в бывшем дворце великой княгини Марии Павловны, всего в паре кварталов от нашего дома. Я тут же отправился туда, и генерал Краснов назначил меня своим личным адъютантом. В мамином дневнике я нахожу следующую запись: «Гришук ушел в штаб около 9; позже он заскочил на минутку, чтобы сказать, что вечером придет сам П[етр] Николаевич Краснов], что все до сих пор достигнутое исполнили 300 казаков с двумя полевыми орудиями!!!.. Сердце мое сжалось…»

Я тоже не слишком обрадовался, когда узнал, как в действительности обстоят дела. После того как к авангарду, захватившему Царское Село, присоединились основные силы, генерал Краснов располагал всего лишь двумя донскими казачьими полками – 9-м и 10-м, причем ни один из них не был полностью укомплектован, и парой эскадронов сибирских казаков. В сумме это давало ему около 1300 всадников и менее 900 стрелков при любых пеших операциях, так как около трети казаков должны были бы остаться при лошадях. В бою под Пулковом так и произошло. Кроме этого, у него было десять трехдюймовых полевых орудий казачьей конной артиллерии, бронепоезд и пара броневиков.

День 29 октября (11 ноября) мы провели в Царском Селе, пытаясь закрепить достигнутый успех и ожидая обещанных Керенским подкреплений, но они так и не прибыли – этому помешали действия железнодорожных рабочих и других пробольшевистски настроенных групп. Все подкрепления состояли из двух полевых орудий Запасной батареи гвардейской конной артиллерии, которые привел из Павловска мой прежний командир полковник граф Ребиндер, и неполной запасной сотни Сводного гвардейского казачьего полка, тоже из Павловска. «Сотню» составляли один офицер и около сорока молодых уральских и сибирских казаков.

30 октября (12 ноября) генерал Краснов скомандовал наступление на Петроград. На первый взгляд такое решение может показаться чистым безумием, так как столичный гарнизон насчитывал 200 000 резервистов. Однако их боевой дух был настолько низок, что в сражении они, скорее всего, оказались бы хуже чем бесполезны; пример этого уже показали 16 000 резервистов Царского Села. Численность добровольных отрядов Красной гвардии из рабочих и матросов была неизвестна, а их боеспособность еще ни разу не была испытана в деле. Единственным способом прояснить ситуацию было пойти и попробовать. В этом отношении генерал Краснов совершенно прав, когда описывает это первое сражение Гражданской войны в России как проведенную им «разведку боем» (см. перевод документа, фото 26).

Существовало несколько благоприятных факторов, которые побуждали его сделать эту попытку. Он мог полностью положиться на своих людей, в особенности на 10-й Донской казачий полк, которым он командовал и который учил в течение примерно года перед началом Первой мировой войны 1914 г. Казаки тоже доверяли ему – в начале войны он получил офицерский Георгиевский крест (фото 31) за то, что лично провел спешенный полк через проволочные заграждения и захватил окопы австро-венгерской пехоты.

Многие части в Петрограде, напротив, колебались – например, расквартированные там 1, 4 и 14-й Донские казачьи полки. Энергичные действия вполне могли привлечь их обратно на сторону правительства Керенского.

Однако тот единственный день 29 октября (11 ноября), на который Краснов задержался в Царском Селе в ожидании подкреплений, оказался для него роковым. Генерал Краснов не знал, что в этот день юнкера Владимирского пехотного училища и несколько небольших воинских частей захватили в Петрограде кое-какие ключевые пункты, но что к вечеру отряды Красной гвардии разгромили их. Не исключено, что все обернулось бы иначе, если бы генерал Краснов начал наступление на Петроград 29-го, а не 30 октября – а так большевистское командование смогло встретить его в поле, не опасаясь за свой тыл в Петрограде. Вокруг Пулковских высот (милях в трех к северу от Царского Села) были сосредоточены лучшие добровольческие красногвардейские части.

В Пулкове на вершине холма располагалась знаменитая на весь мир астрономическая обсерватория того же названия. Ее главное здание окружали различные вспомогательные строения и регулярные парки (см. карту Г).

Утром 30 октября (12 ноября) подошедшие казачьи патрули были встречены интенсивным винтовочным и пулеметным огнем от обсерватории и из близлежащих деревень. Генерал Краснов приказал нескольким казачьим эскадронам спешиться и начать медленное наступление на позиции красных. Сам генерал прошел пешком с несколькими штабными офицерами из деревни Александровка на северную окраину села Редкое Кузьмино, где они и оставались до конца операции. Я был с ними.

С нашей возвышенности было ясно видно, как большие группы красногвардейцев располагались возле южных склонов Пулковских высот к северу от нас; другие группы двигались по дороге Пулково – Гатчина на северо-запад и занимали позиции вдоль дороги. Темные куртки красногвардейцев четко выделялись на фоне светло-коричневой осенней травы. По курткам можно было понять, что большинство в отрядах составляли не солдаты-резервисты, а матросы и рабочие. Сразу стало ясно, что боевой дух этих частей достаточно высок – когда над головами рвалась шрапнель, они не разбегались, как сделало бы большинство революционных резервистов; их плотные группы только рассыпались в боевые цепи. Они вели непрерывный огонь, но стреляли чрезвычайно неточно – видимо, из-за недостатка практики. Никто из нашей группы не пострадал, хотя постоянно слышалось «фью-ю» пролетающих над головой пуль; иногда, когда пуля ударяла в землю или в другое препятствие, раздавалось чмокающее «зи-ип».

Обращаясь к ближайшим офицерам, генерал Краснов заметил, что огонь красных напоминает ему паническую стрельбу австрийцев, и припомнил несколько сражений, в которых казачьи части, которыми он командовал в данный момент, громили австрийцев. Генерал никогда не забывал сказать что-нибудь, что подняло бы боевой дух окружающих.

Расчеты двух пушек одной из казачьих батарей сняли орудия с передков за близлежащим домом и выкатили их на руках на позицию прямо перед нами. Оттуда они начали время от времени постреливать прямой наводкой по особенно многообещающим целям.

В целом артиллеристы соблюдали режим строгой экономии снарядов – так же как спешенные казаки экономили патроны. Наши ветераны умели оставаться почти невидимыми, и в этом им помогала форма серовато-коричневого цвета, которая идеально сливалась с окружающей местностью. Было непросто догадаться, что впереди нас перед наспех вырытыми неглубокими окопами красных и придорожными канавами, которые они использовали для этой же цели, расположились от трех до пяти сотен стрелков. Огромное неравенство сил не позволяло нам атаковать – перед нами расположилось, должно быть, не меньше двух-трех тысяч красногвардейцев. Поэтому наши люди остановились в нескольких сотнях ярдов от противника; на этом расстоянии меткая стрельба давала им решающее преимущество. Именно этим объясняется тот факт, что потери красных были гораздо значительнее наших.

Наша сторона стреляла очень скупо, а вот красные патронов не экономили. В результате над полем стоял страшный шум, и издалека, вероятно, бой казался гораздо страшнее, чем был на самом деле. Мама записала в тот вечер: «…Никогда не забуду этот день – это ужасное сражение, эту дикую канонаду с одиннадцати утра до семи вечера, и сознание того, что твой любимый сын находится там…»

Бедная мама не переставала винить себя в том, что не удержала меня каким-нибудь способом, хотя сама пишет, что я отказался ее слушать. Она даже винит себя в своем дневнике за то, что разбудила меня утром, – будильник находился у нее в комнате.

Если в центре и на левом фланге нашей позиции дела застопорились, как описано выше, то на правом фланге они неожиданно пошли гораздо лучше, несмотря на то что там мы были слабее всего. В этом секторе вдоль железнодорожных линий мог действовать наш бронепоезд, поэтому для его поддержки на этом фланге был оставлен всего лишь запасный эскадрон Сводного гвардейского казачьего полка из Павловска, и то в половинном составе.

Случилось так, что против нашего правого фланга действовали не красногвардейцы, а только армейские резервисты из петроградского гарнизона. Их было не меньше тысячи, но все они разбежались после первых же выстрелов нашего бронепоезда. Их командир – пехотный капитан, которого заставили вести их в бой, – плюхнулся в канаву и махал оттуда белым платком, пока его не подобрал патруль резервистов Сводного полка. После этого начальник патруля, молодой сибирский казак-лейтенант, отвел его к генералу Краснову.

Этот молодой лейтенант показался мне горячей головой – он просил у генерала Краснова разрешения атаковать окопы Красной гвардии. Краснов отказал. Вскоре после этого, однако, мы услышали громкое продолжительное «ура-а-а», и сибирский лейтенант пронесся мимо нас с правой стороны во главе своих сорока казаков с шашками наголо.

Генерал Краснов был в ярости. Я до сих пор помню, какая мука звучала в его голосе, когда он кричал раз за разом: «Кто приказал атаковать?» Никто не приказывал. Очевидно, юный лейтенант решил нарушить приказ, не предполагая, что добровольцы-красногвардейцы окажутся гораздо более стойкими, чем деморализованные пехотинцы-резервисты, паническое бегство которых он только что наблюдал лично. Он заплатил за свое нахальство жизнью.

Атакующих встретил ураган огня. Каждая красная винтовка, каждый пулемет в пределах дальности стрельбы – включая и пулеметы броневика – стреляли, казалось, одновременно. Отдельных выстрелов было не слышно, над полем стоял непрерывный рев, который перекатывался волнами и то усиливался, то ослабевал. Поразительно, что убит в этой несчастливой атаке был всего один человек – сам юный лейтенант. Из его людей восемнадцать человек получили ранения, и все сорок лошадей были потеряны.

Когда, еще за несколько сотен футов до окопов противника, командир был убит, в дело вступил природный здравый смысл молодых казаков. Все они, раненые и целые, упали из седел на землю и ползком вернулись обратно на свои позиции. Все они в первый раз оказались под огнем, и тот факт, что они вынесли к своим не только всех раненых, но даже тело своего опрометчивого командира, говорит в пользу молодых людей.

После этого, однако, некоторые оставшиеся целыми лошади продолжали скакать вперед. Красные прекратили стрелять по ним, но теперь уже наши собственные стрелки открыли огонь и перебили большую их часть, чтобы ценный приз не достался врагу. Вот почему перед канавами вдоль дороги Пулково – Гатчина – линией обороны красных – оказалось множество лошадиных трупов, что положило начало легенде о яростной рукопашной схватке у дороги.

Американский коммунист Джон Рид оказался на поле этого сражения на следующий день. Он написал в своей книге: «Участники этих боев рассказывали мне, как сражались матросы: расстреляв все патроны, они бросались в штыки; как необученные рабочие рванулись на казачью лаву и вышибли казаков из седел; как в темноте какие-то неизвестно откуда взявшиеся толпы народа внезапно, как волны, обрушились на врага… В понедельник еще до полуночи казаки дрогнули и побежали, бросая артиллерию. Пролетарская армия двинулась вперед длинным, изломанным фронтом и ворвалась в Царское…»

В официальном советском курсе истории 1942 г. издания даже помещен рисунок, на котором изображено, как утверждается, «сражение под Пулковом». На нем вставшие на дыбы кони сбрасывают своих всадников-казаков прямо среди красногвардейской пехоты, а броневик в упор стреляет по ним.

Все это – чистая фантазия. Рукопашной не было; те сорок казаков, что поскакали за горячим лейтенантом в злополучную атаку, не приближались к линии красных окопов ближе чем на несколько сотен футов; не было никаких признаков того, что у красных не хватает боеприпасов. Напротив, у них, казалось, всего было в избытке, и они тратили не считая; ни одной пушки[42], пулемета, ни одного мертвого или раненого казака на поле не осталось; отступление было совершено в полном порядке под прикрытием темноты, и красные с опаской последовали за нами; они долго вели артиллерийский и ружейный огонь по позициям казаков даже после того, как те были оставлены. На Царскосельской электростанции отключили электрическое освещение, и это дало преимущество казакам-ветеранам, привыкшим передвигаться и действовать ночью.

Потери казаков в тот день – трое убитых и двадцать восемь раненых. Красные, по некоторым данным, потеряли убитыми и ранеными больше четырех сотен человек. Это не говорит ничего плохого об их храбрости или стойкости; наоборот, у нас всех возникло ощущение, что для новичков в военном деле они вели себя чрезвычайно достойно.

Неудача глупой атаки лейтенанта из сибирских казаков подняла, естественно, боевой дух красных, и они двинулись потихоньку вперед. Наши стрелки медленно отходили; к вечеру они заняли оборону вдоль железнодорожной насыпи, которая пересекала деревню Александровка на северной границе Царскосельского парка.

Под прикрытием именно этой насыпи генерал Краснов начал диктовать мне свой приказ об отступлении (начало и конец этого приказа представлены на фото 26). Я впервые исполнял обязанности штабного офицера, и моей основной заботой было сделать документ как можно более презентабельным. Вскоре после этого мы переместились в брошенный дом поблизости, и остальные приказы были написаны уже там. Я писал их в полевом блокноте для депеш с четырьмя или пятью экземплярами под копирку. Оригинал генерал Краснов оставил себе, и через год подарил его в Новочеркасске моему отцу. Теперь он хранится в Принстоне в моем банковском сейфе. Этот приказ никогда не публиковался. Вот его текст:

«Штаб корпуса

ПРИКАЗ

III конному корпусу № 051

Село Александровка

30 октября 1917 года

Усиленная рекогносцировка, веденная мною с 12 часов до 18 часов, сегодня выяснила, что противник занял позицию от дер. Кабози, через д. Сузи и до дер. Большое Пулково. Мятежники состоят из матросов, пехотных частей и красногвардейцев, число их не менее 2–3 тысяч. Они имеют 3 броневые машины, из которых одна пушечная, 2 орудия. Действия их весьма решительны, несомненно по характеру боя, что ими руководят германские офицеры. Ввиду того что мы не только не получаем подкреплений, но и не имеем патронов и снарядов, я считаю, что положение наше, угрожаемое со стороны Колпина глубоким обходом, особенно принимая во внимание ненадежность гарнизона Царского Села и значительную боевую усталость казаков, не позволяет нам предпринять наступление. Мы не можем оставаться в Царском Селе, так как наших сил недостаточно для организации аванпостов и так как у нас нет боеприпасов для отражения атаки. По этой причине я решил с наступлением темноты отойти в Гатчину и ожидать там прибытия подкреплений».

Для этого:

«Когда наступит темнота, всем строевым частям незаметно собраться возле своих коноводов и следовать в город Гатчину, где расквартировываться в районе Балтийской железной дороги, в казармах Лейб-гвардии кирасирского полка, в манеже того же полка и в конюшнях Дворцового управления. Везде обеспечить караулы и патрули.

1) Защита. Для обороны города Гатчины направить завтра в 6 утра по приказу командира 1-й Донской Казачьей Дивизии отряд стражи в составе 2 сотен и 4 полевых орудий, которым выставить 5 аванпостов на мостах через Ижору и держать резерв на развилке дорог, ведущих в Гатчину. Перед мостами, на расстоянии в 800 шагов, установить заставы против броневиков, прикрывая их огнем артиллерии и выяснив заранее точно дистанцию стрельбы.

2) Связь. Гвардейскому отряду поддерживать связь непосредственно со мной по телефону; в дополнение установить телефоны для связи со мной из штаба дивизии, а оттуда с полковыми командирами. Готовность к тревоге. Установку связи завершить к 6 утра.

3) Пополнить боекомплект, наполняя зарядные ящики и передки, наполнить пулеметные ленты и телеги и выдать по 200 патронов каждому стрелку. Все это сделать немедленно. Местоположение боеприпасов будет указано начальником артиллерии корпуса.

4) Обозам находиться при частях.

5) Проскуровскому полевому санитарному отряду расположиться в Большом дворце согласно указаниям коменданта.

6) Я нахожусь в Большом дворце, комната № 20, третий этаж.

7) Заместители', генерал-майор Хрещатицкий и полковник Попов.

Командующий III Конным Корпусом

генерал-майор [подпись] Краснов

За начальника штаба

полковник [подпись] Попов».

После этого генерал Краснов и офицеры его штаба, включая и меня, вернулись верхом в царскосельскую штаб-квартиру. Там Краснов дал мне машину и приказал забрать у нас дома его жену и отвезти в Гатчину по определенному адресу. Я отправился выполнять приказ.

Все Царское Село было погружено во тьму, и вещи госпожи Красновой пришлось спешно укладывать при свечах. Помогали ей моя бабушка Дубягская и француженка-гувернантка сестры. Мама была в госпитале, где готовились принимать раненых.

Высадив госпожу Краснову в гатчинском доме ее родных, я поехал дальше в Большой дворец, куда вскоре прибыл штаб генерала Краснова. Ночь я проспал во дворце на диване.

Кто кого захватил в гатчинском Большом дворце?

На следующее утро (31 октября /13 ноября) мы узнали, что рядовые казаки отказались подчиниться приказу генерала Краснова, т. е. пополнить свой боекомплект и занять оборонительную позицию вдоль реки Ижоры. Тот факт, что к ним, несмотря на обещания Керенского, не присоединилась ни одна пехотная часть, очень сильно повлиял на боевой дух, и казаки отказались в одиночку продолжать братоубийственную борьбу. Подступы к Гатчине остались без защиты, и в город начали проникать сперва эмиссары большевиков, а затем и целые красные отряды. Никто из них не встретил на своем пути ни препятствий, ни сопротивления.

В Гатчине казачьи части разместились в соответствии с приказом генерала. Это означало, что основная часть войска располагалась довольно далеко от его штаба в Большом дворце. Во дворце нес караульную службу только полуэскадрон енисейских казаков (свое название эти казаки получили по имени сибирской реки, на берегах которой жили).

От времени нашего пребывания в гатчинском дворце в моей памяти сохранились два эпизода, представляющие общий интерес. Насколько мне известно, информация о них никогда раньше не публиковалась по причинам, которые я попытаюсь проанализировать и кратко изложить.

Первый эпизод касается действий генерала Краснова после прибытия в Гатчину первого из большевистских эмиссаров, матроса Дыбенко; произошел он незадолго до исчезновения Керенского. Виденное тогда убедило меня в том, что генерал Краснов намеренно помог Керенскому скрыться из дворца – несмотря на то что позже, согласно советским источникам, он будто бы обвинял Керенского в вероломстве.

Второй эпизод связан с дерзкой попыткой главнокомандующего красных полковника Муравьева в компании с Троцким лично захватить генерала Краснова. Вместо этого и Муравьеву, и Троцкому пришлось провести некоторое время в нашей недружелюбной компании на третьем этаже дворца. При этом положение сложилось весьма своеобразное – лестничные площадки дворца находились под охраной вооруженных енисейских казаков, внизу им противостояли караулы из красных матросов, а первый и второй этажи дворца находились в руках большевиков. То, каким образом в конце концов разрешилась эта тупиковая ситуация, типично для путаницы и хаоса, царивших в России в первые месяцы гражданской войны.

Я не уверен, происходили ли описываемые события 31 октября /13 ноября или на следующий день – 1/14 ноября. В источниках, которые мне удалось обнаружить, встречаются неточности и противоречия. Но это не имеет большого значения, так как последовательность событий сомнений не вызывает.

Все время пулковской баталии Керенский провел в Гатчине. Перед этим он ненадолго появился в Царском Селе и попытался произнести перед одной из расквартированных там армейских запасных частей чрезвычайно глупую речь. Он называл солдат «бунтующими рабами» и награждал другими эпитетами, в результате чего пехотинцы, успевшие уже сложить оружие, попытались вновь разобрать его – естественно, чтобы использовать против Керенского. Нескольким казакам, охранявшим собранные винтовки, удалось разрядить ситуацию, но им пришлось нелегко.

Я видел Керенского в то время – он приезжал в Царское Село в штаб казачьих частей. Его неубедительные театральные позы и неопределенные заявления, произносимые несколько истеричным голосом, произвели на всех в высшей степени неблагоприятное впечатление. Правда, происходило это сразу после того, как Керенскому пришлось прервать поток своего красноречия и спешно покинуть казарму, спасаясь от разъяренных пехотинцев-запасников.

В результате этого визита генерал Краснов попросил Керенского держаться подальше от зоны военных операций и не вмешиваться в военные дела. Он рекомендовал премьер-министру оставаться в Гатчине. Ему следовало попытаться проявить свою власть и авторитет в качестве законного главы Временного правительства и обеспечить казакам Краснова обещанные подкрепления. После этого Керенский не выезжал больше из Гатчинского дворца; он обнаружил, однако, что не в силах выполнить обещание и добыть для генерала Краснова подкрепления.

Первым из большевистских эмиссаров в Гатчину прибыл печально известный матрос Дыбенко. Это был крупный, красивый мужчина, вполне подходивший под стереотип «веселого разбойника». Его добродушно-веселая простонародная манера общения сразу завоевала ему симпатии простых казаков. Дыбенко отказался вести переговоры с генералом Красновым и вообще с кем бы то ни было из казачьих командиров и настоял на том, чтобы иметь дело только с казачьим Советом.

Генерала Краснова это не особенно встревожило, так как казачьи Советы, как правило, полностью поддерживали своих прежних командиров. В данном случае высшим из казачьих Советов, имевшихся поблизости, оказался Совет 1-й Донской дивизии, к которой принадлежали 9-й и 10-й полки. Председателем Совета был капитан Ажогин; кроме того, в его состав входили несколько надежных урядников и унтер-офицеров.

Одному из урядников – членов Совета поручено было докладывать периодически генералу Краснову о ходе переговоров с Дыбенко. Когда урядник явился и доложил, что Дыбенко требует немедленно арестовать и доставить к нему Керенского, я тоже находился в той комнате во дворце, которую генерал превратил в свой кабинет. Казаки в Совете колебались. Большинство из них, особенно офицеры, очень не любили Керенского и считали, что в деле Корнилова он предал 3-й корпус. Краснов, однако, сказал сержанту, что никогда не даст своего согласия на арест Керенского.

Через некоторое время урядник явился вновь и доложил о ходе переговоров. Казаки-офицеры высказали эмиссару большевиков свои сомнения по поводу возвращения Ленина в Россию через Германию; в ответ Дыбенко спокойно предложил арестовать не только Ленина, но и Троцкого, если казаки арестуют Керенского. После этого, сказал он, все трое должны будут предстать перед народным трибуналом и ответить на выдвигаемые против них обвинения. Это откровенно мошенническое предложение захватило, однако, воображение казаков – и с этой минуты удержать рядовых казаков в повиновении стало невозможно.

Генерал обдумал ситуацию и велел уряднику любыми средствами затянуть переговоры еще по крайней мере на полчаса и ни при каких обстоятельствах не давать согласия на арест Керенского, не поговорив еще раз с ним, Красновым.

После ухода урядника генерал Краснов подозвал к столу, за которым сидел, своего преданного адъютанта капитана Кульгавова. Кульгавов наклонился к генералу, и некоторое время они тихо говорили о чем-то. Затем Кульгавов ушел. Минут через тридцать он вернулся, подошел к генералу и еще раз пошептался с ним. Вскоре после этого вновь появился урядник, и Краснов сказал ему, что Совет может соглашаться на арест Керенского.

Керенского, однако, нигде не могли найти, зато при обыске дворца в одной из комнат был обнаружен связанный человек в нижнем белье и с кляпом во рту – один из матросов Дыбенко. Он смог рассказать лишь, что, когда он проходил по одному из коридоров дворца, кто-то неизвестный, беззвучно появившийся, вероятно, из боковой комнаты, внезапно набросил ему сзади на голову одеяло. После этого несколько человек, которых он не видел, молча схватили его, заткнули рот и завязали глаза, затем раздели и оставили надежно связанным лежать на полу.

Согласно некоторым источникам, Керенский бежал из дворца переодетый матросом, но нигде не упоминается, где он взял эту одежду, и, насколько мне известно, приведенный мной только что эпизод тоже не был описан ни в

одной публикации. Судя по внешности, никто из маленькой свиты Керенского не был способен задумать и исполнить подобную операцию – в отличие от энергичного и сильного капитана Кульгавова. Позже наедине я прямо спросил, его ли это рук дело. Он решительно отрицал. С чего бы он стал помогать такому-сякому Керенскому? Но одновременно, говоря со мной, этот замечательный офицер посмеивался, трогал свои пышные усы и вообще выглядел как кот, съевший канарейку. Его вид окончательно убедил меня в том, что он поклялся хранить это дело в тайне и отрицает все по приказу Краснова. У Краснова же были серьезные причины желать, чтобы эта история никогда не выплыла наружу.

Все инстинкты офицера, воспитанного, как генерал Краснов, в лучших традициях русской императорской армии, должны были восстать при одной мысли о возможности сдать общему врагу человека, находившегося под его защитой, – и не важно, насколько он не любил или презирал этого человека. Как мне кажется, генерал Краснов и сам арестовал бы Керенского, если бы победил большевиков и взял Петроград, но предать его и отдать красным он не мог.

Из последующих событий, которые я еще опишу, видно, что генерал Краснов обладал даром импровизации и способен был находить неортодоксальные и красивые, хотя иногда сомнительные, выходы из тех сложных и необычных ситуаций, в которых нередко оказывался. Я уверен, что в Гатчине в отношении Керенского он проявил именно эту свою способность.

В своих показаниях большевикам Краснов утверждал, что Керенский обещал ему поехать в Петроград для переговоров с красными; при этом подразумевается, что его бегство было совершенно неожиданным для генерала. Но как сам Краснов позже совершенно справедливо указывал, его собственные казаки были сильно настроены против него – некоторые даже призывали к его аресту по обвинению в том, что он предал казаков и дал Керенскому возможность скрыться. Очевидно, Краснов в то время просто не мог признать, что действительно сделал это.

Тогда арестовали всего одного человека – офицера для поручений у Керенского, некоего прапорщика по фамилии Книрша, которому, в отличие от остальных, не удалось тихонько ускользнуть. По приказу Краснова ему было разрешено свободно передвигаться по дворцу, но следом за ним повсюду ходил казак с винтовкой наготове, которому было приказано не спускать с прапорщика глаз. После этого Книрша, человек очень неприятный, то и дело попадал в какие-то трагикомические ситуации, чем смягчал общее напряжение.

Помню, например, как он ворвался в комнату Краснова. Следом влетели его страж-казак и некий армейский лейтенант, которого Дыбенко назначил красным комендантом дворца параллельно с нашим собственным комендантом. Если верить мемуарам генерала Краснова, его фамилия была Тарасов-Родионов. Обращаясь к Краснову «ваше превосходительство» – чего раньше никогда не делал, – Книрша начал истеричным тоном невнятно умолять генерала не выдавать его красным. Генерал попросил Тарасова-Родионова объяснить, в чем дело. Красный лейтенант спокойно сказал, что ему приказано было взять у Книрши письменные показания об обстоятельствах бегства Керенского; для этого он вызвал Книршу в свой кабинет. Паниковал же Книрша потому, что с Тарасовым-Родионовым у него были какие-то старые счеты и он боялся мести с его стороны. Незадолго до этого, например, красный отряд запасников, которым командовал лейтенант, сдался казакам на железнодорожной станции Гатчина (это было 27 октября ⁄ 9 ноября). Сводя счеты, Книрша четверо суток продержал Тарасова-Родионова в одиночном заключении без пищи. «Не бойтесь, прапорщик, – сказал тот, – я не такой негодяй, как вы».

Стремительно сменив «ваше благородие» на «товарищи офицеры», Книрша заверещал: «Вы что, забыли убийства в Выборге? Там в бухту бросали связанных по рукам и ногам офицеров, а после поставили на этом месте табличку «Офицерская школа плавания»! Не выдавайте меня ему!» В этот момент бородатый сибирский казак-караульный положил свою громадную лапу ему на плечо: «Не пужайтесь – не дам в обиду! Идем!» Когда все трое вышли, генерал обернулся к нам: «Что за типы\ Какая сцена для моего будущего романа!»[43]

Теперь я расскажу о неудачной попытке красного командования, при личном участии Троцкого, захватить Краснова. Это была сцена, забыть которую нелегко. Дело происходило в гатчинском дворце. Генерал с семью или восемью офицерами-казаками, включая и меня, пил послеобеденный чай в одной из больших комнат третьего этажа. Неожиданно в коридоре снаружи послышался гул голосов. Дверь в комнату распахнулась, вошел человек в форме полковника, а за ним пестрая толпа из примерно трех десятков красногвардейцев и матросов. В руках у них были винтовки с примкнутыми штыками, на груди у многих крест-накрест – пулеметные ленты. Среди них были двое штатских, безоружных и довольно хорошо одетых.

Незваный гость очень театрально и громко объявил: «Я, главнокомандующий нашими славными пролетарскими войсками полковник Муравьев[44], объявляю вас, генерал, и весь ваш штаб арестованными!»

Хладнокровие Краснова было просто великолепно. Обратившись к своему начальнику штаба полковнику Попову, он твердо, но спокойно произнес в тишине, воцарившейся после неожиданного заявления: «Поговорите с этим мерзавцем!» После этого повернулся к сидевшему справа офицеру и продолжил громким голосом (который почему-то не казался искусственным) начатый разговор о каких-то скачках, которые оба они видели несколько лет назад. Генерал был прекрасным актером (по его поведению можно было подумать, что в комнате, кроме них двоих, никого нет); он убедительно сыграл, что не замечает вокруг никого, кроме собеседника.

Я посмотрел вокруг. Все наши остались сидеть за столом, но (кроме Краснова) слегка повернулись к вошедшим. Правую руку все офицеры-казаки (опять же за исключением Краснова) держали в карманах. Я тоже сжимал в кармане автоматический пистолет. Мрачное решительное выражение на лицах моих товарищей-офицеров не оставляло сомнений в том, что произойдет, если красные двинутся к нам. Их командир, должно быть, тоже понял это, – как и тот очевидный факт, что, если начнется стрельба, его убьют первым. Он с беспокойством оглянулся на своих людей, а те, конечно, почувствовали его колебание – передние начали отступать назад, создавая давку в дверях. Из толпы у дверей появились двое или трое наших енисейских казаков; когда толпа красных ринулась наверх, они стояли в карауле внизу лестницы, и толпа увлекла их с собой, в спешке даже не подумав разоружить. Теперь же бородатые сибиряки подошли к нам и встали за спинами сидящих офицеров с винтовками на изготовку.

Красный полковник по-прежнему стоял посередине между двумя группами, но чувствовал он себя, судя по виду, все более неуверенно. Наш начальник штаба полковник Попов неторопливо подошел и спросил, известно ли ему о перемирии, о котором велись переговоры с красным эмиссаром матросом Дыбенко. Муравьев ответил отрицательно и – когда услышал, что в условия перемирия входил пункт об аресте не только Керенского, но и Ленина, и Троцкого, – оглянулся в растерянности через плечо на двух безоружных штатских в своей группе и воскликнул: «Как мог товарищ Дыбенко согласиться на это!» После этого Муравьев сказал, что сожалеет о том, что не знал ничего этого, в противном случае он никогда не ворвался бы к нам таким образом.

Полковник Попов немедленно ухватился за сказанное и, обернувшись к Краснову, формально доложил: «Ваше превосходительство, полковник Муравьев сожалеет о своем вторжении». – «О, так он сожалеет? Ну, в таком случае я могу поговорить с ним! Но сначала уберите из комнаты всю эту толпу!» И Краснов, обернувшись к Муравьеву, махнул рукой в сторону красногвардейцев и матросов в углу. Он продолжал сидеть, небрежно откинувшись на стуле, закинув ногу на ногу и слегка покачивая ею. Красный полковник стоял перед ним и выглядел в точности как нашкодивший школьник перед учителем. До сих пор Краснов определенно вел в счете.

Красногвардейцы и матросы вывалились наружу, но двое штатских остались. Оказалось, что один из них – сам Троцкий, а второй – тоже член Совета народных комиссаров, литовец по фамилии Мицкевич. Все быстро договорились, что третий этаж дворца полностью должен остаться в нашем распоряжении и что выполнена эта договоренность будет немедленно.

Постепенно, объединенными усилиями красных офицеров и офицеров-казаков, всех красногвардейцев и матросов на нашем этаже собрали и отправили вниз. На лестничных площадках поставили двойные караулы вооруженных енисейских казаков, а парой ступенек ниже – такие же караулы вооруженных красных матросов. Остальные матросы столпились ниже.

В толпе царило приподнятое настроение. Как часто бывает с настоящими воинами после сражения, никто из них, кажется, не испытывал вражды к противнику. Я сам слышал такой разговор: «Вы, казаки, хорошие бойцы. Почему вы не присоединились к нам? Вместе мы могли бы побить кого угодно!» – «Для этого вам пришлось бы сначала расстаться со своими черными куртками, – сейчас в вас слишком легко целиться», – ответил один из наших сибиряков. Ответом по обе стороны от постов на лестнице стал добродушный смех.

По возвращении в комнату, где проходило наше прерванное чаепитие, я застал нашего капитана Кульгавова за оживленной дискуссией с комиссаром Мицкевичем. Чего они стремятся добиться, вопрошал Кульгавов, разве Французская революция не показала ясно, что всеобщая свобода и равенство – недостижимая мечта? Так вопрос не стоит, отвечал литовец, их цель – диктатура пролетариата. «Вы правили, теперь наша очередь!»

Политический спор был прерван появлением бывшего адъютанта Керенского, Книрши. Следом за ним по-прежнему топал все тот же енисейский казак, что чуть ли не силой незадолго до этого увел его из комнаты Краснова. Настроение Книрши с тех пор заметно улучшилось. Весь сияя, он заявил: «Товарищ Мицкевич, вы же слышали, что товарищ Троцкий приказал освободить меня, но этот человек не отпускает меня!» Мицкевич рассмеялся и велел казаку отпустить Книршу, но получил ответ: «А вы мне что, начальство, что ли, будете?» Он наотрез отказывался отпустить Книршу, пока Краснов лично не приказал ему. Одновременно генерал объявил о производстве его в урядники за преданность долгу. Все это происходило в присутствии Троцкого и его группы. Мне кажется, именно благодаря этому и подобным эпизодам, наглядно продемонстрировавшим стойкость казацкого духа, красные решили не нажимать на нас слишком сильно. Да и сражение в Москве тогда еще не закончилось, хотя мы ничего об этом не знали.

В этот момент развития событий вполне можно было бы задать вопрос: кто кого на самом деле захватил и арестовал? Генерал Краснов и его начальник штаба полковник Попов заперлись в одной из комнат с Троцким и его красным полковником Муравьевым. По всему третьему этажу стояли наши вооруженные караулы, но мы никогда не смогли бы вырваться оттуда силой, так как на первом и втором этаже было полно вооруженных красногвардейцев и матросов, гораздо более многочисленных, чем мы.

Я не знаю, что именно происходило между Красновым и Троцким, но, по всей видимости, генерал попытался воспользоваться завоеванным преимуществом и начать переговоры. Он ясно показал, что не собирается никому позволять командовать собой, особенно в присутствии подчиненных; в то же время он, должно быть, понял, что только компромисс позволит хоть кому-то из нас выйти из дворца живыми. Очевидно, именно тогда, 1/14 ноября в 19.00, он составил и подписал те показания по поводу бегства Керенского, которые теперь цитируются во всевозможных источниках. При внимательном чтении документ производит странное впечатление. Да, Краснов обвиняет Керенского в бегстве. При этом он нигде прямо не отрицает, что помог ему бежать, – отрицание только подразумевается.

Через некоторое время Троцкий и Муравьев вышли от Краснова и вместе со свитой, куда теперь входил и Книрша, уехали в Петроград. Было объявлено, что генерал и его начальник штаба полковник Попов последуют туда за ними на следующее утро для переговоров с остальными членами Совета народных комиссаров. Все остальные офицеры штаба Краснова, включая и меня, предложили сопровождать его. Краснов писал по этому поводу: «…но я попросил поехать со мной только сына друга моего детства, Гришу Чеботарева. Он знал, где находится моя жена, и должен был известить ее, если бы со мной что-нибудь случилось…»

Красные задерживают генерала Краснова в Смольном

Сопровождать нас троих в Петроград должен был красный лейтенант Тарасов-Родионов. Машина, выделенная по этому случаю, ожидала нас под аркой в одной из стен дворца – в проезде, соединяющем замкнутый внутренний двор с большой площадью перед зданием.

С самого утра во дворе собралась толпа матросов. Они составили винтовки в пирамиды и слушали, как один видный большевик, Рошаль, разглагольствовал перед ними с грузовика. Пехотинцы-запасники, только что подошедшие из Петрограда, лениво слонялись по площади.

Мы вышли из боковой двери под аркой. Какой-то пехотинец заметил нас и начал истошно вопить. Мы еще не успели сесть в автомобиль, а выезд из-под арки в сторону площади был уже забит толпой резервистов. Слышались гневные выкрики: «Мы топали всю дорогу от Петрограда… Ему машину… Ему тоже дадут сбежать, как Керенскому…» Послышались щелчки затворов.

В своих мемуарах Краснов отпускает несколько не слишком лестных замечаний о поведении в этот момент Тарасова-Родионова и его нервном состоянии. Насколько я помню, эта оценка не совсем справедлива. В подобных обстоятельствах кто угодно начал бы нервничать. Тем не менее юный красный лейтенант быстро увел Краснова обратно в здание и встал живым барьером между ним и угрожающими запасниками; пока генерал не оказался в безопасности, он не двинулся с места. После этого он позвал на помощь матросов – и те охотно подошли, повинуясь приказу прервавшего свои разглагольствования Рошаля.

Матросы-добровольцы от всей души презирали деморализованные запасные пехотные части. И это понятно: под Пулковом они бежали, а теперь, когда сражения закончились, вернулись и снова принялись шуметь и митинговать. Так что матросы примкнули штыки, протиснулись мимо автомобиля и быстро расчистили площадь перед дворцом. После этого мы вернулись в машину и быстро уехали. Нам вслед просвистело всего несколько пуль, и те мимо.

Дорога на Петроград шла через Пулково по той самой дороге, вдоль которой красные три дня назад занимали линию обороны против нас. Мы с интересом рассматривали следы боя – воронки от наших снарядов и трупы казачьих лошадей, убитых нашими же выстрелами.

До Петрограда доехали без происшествий. Полковник Попов затеял политический диспут с нашим красным сопровождающим, Тарасовым-Родионовым; мне лично он как человек показался вполне симпатичным. В ходе разговора выяснилось, что не только он сам, но и двое его братьев с ранней юности исповедовали радикальные идеи. Несмотря на это, он был принят лейтенантом в один из пехотных гвардейских полков, – и это еще одна иллюстрация того, как сильно изменился привычный порядок вещей в результате страшных боевых потерь армии за три года войны.

В Петрограде мы направились в штаб красных, который расположился в больших зданиях Смольного института – прежде школы-пансионата для девушек благородного происхождения. Мы все были в форме, с шашками поверх длинных кавалерийских шинелей. Тарасов-Родионов попросил нас не надевать кобуры с пистолетами, но я все же взял с собой маленький автоматический пистолет. Он удобно лежал в кармане штанов и был почти не заметен. Никого из нас не обыскивали, и вообще, до этого момента с нами обращались скорее как с делегатами какого-нибудь съезда, чем с пленниками.

В Смольном, однако, меня отделили от генерала Краснова и полковника Попова и сказали, что придется подождать, пока меня вызовут. После этого меня отвели в большую комнату, полную офицеров и штатских, арестованных большевиками. Кто-то узнал меня и, увидев на мне шашку, ошибочно решил, что Краснов, наверное, взял Петроград и что я пришел освободить их. Возникла радостная суматоха, но я объяснил ситуацию, и она вновь сменилась глубоким унынием.

Я провел в этой комнате не меньше часа. Все это время я не снимал шинели, чтобы не пришлось расстегивать и снимать портупею с шашкой. В конце концов прибежал кто-то из красных и передал, что генерал Краснов хочет меня видеть. Вслед за посланцем я миновал несколько длинных коридоров, где толпились всевозможные типы пролетарской внешности с оружием и без оружия, и попал в маленькую, буквально заполненную дымом комнатку, где за столом сидели генерал и его начальник штаба. Они сняли шинели и обсуждали что-то с несколькими красными – в большинстве своем штатскими. Я встал перед генералом по стойке «смирно» и отдал честь так четко, как только сумел.

Краснов заговорил медленно, взвешивая каждое слово:

– Меня попросили отправить вас обратно в Гатчину передать войскам, что я остаюсь здесь для продолжения переговоров. Вы, конечно, понимаете, что именно должны там сказать.

Я действительно понял – генерал арестован, – но, естественно, хранил молчание. Позже я узнал, какие аргументы выдвигали красные. Они сразу заявили, что ничто из того, что говорил или на что соглашался Дыбенко, теперь не имеет силы, так как мы, позволив Керенскому бежать, не выполнили своей части соглашения.

Краснов продолжал говорить:

– Я составил короткое письменное сообщение, которое вы сможете взять с собой, но сначала оно должно быть одобрено Советом народных комиссаров, где сейчас находится. Там вы его и получите.

После короткой паузы генерал добавил:

– И если сможете, отвезите Лидию Федоровну[45] обратно на квартиру.

После этого я вместе с каким-то красным офицером вышел из комнаты. Меня попросили подождать записку Краснова перед дверью, где заседал Совет народных комиссаров. На двери висела табличка: «Классная дама», оставшаяся от недавнего прошлого, когда в здании размещался пансион для благородных девиц. Это та самая дверь, что видна на фото в знаменитой книге Джона Рида, которое, в свою очередь, воспроизведено в этой книге на фото 27. Однако в подписи под фотографией табличка на двери неверно переведена как «Учительская». На самом же деле классные дамы были чем-то вроде надзирательниц. Они должны были избавлять преподавателей от забот о дисциплине в классе, состоявшем из одних девочек. Обычно классными дамами становились властные старые девы или вдовы; они часто сидели на уроках в задней части классной комнаты, лицом к учителю, и, как ястребы, внимательно наблюдали за своими воспитанницами. В большинстве случаев девочки их очень не любили, и понятие «классная дама» стало в российском обществе синонимом мелочной придирчивости. Тот факт, что новые красные правители начинали свои заседания в комнате с такой табличкой, и тогда, и позже – во время Гражданской войны – обеспечивал их противникам богатую почву для сарказма.

Я сидел на скамейке возле двери с табличкой «Классная дама» и болтал с двумя рабочими-красногвардейцами, которые стояли по обе стороны от двери и держали в руках винтовки с примкнутыми штыками. Выглядели они в точности так же, как караульные на фото в книге Джона Рида. Они не знали, что я казак.

Парой месяцев раньше офицеры Казачьей гвардейской батареи проголосовали за то, чтобы формально «принять» меня в качестве кадрового офицера – то есть мой традиционный испытательный срок закончился. Поскольку ждать императорского указа, подтверждающего перевод, теперь не приходилось, мне сказали, что я могу сразу же начать носить форму гвардейской конной артиллерии. Это означало, что с моих штанов исчезли широкие красные лампасы Донского казачьего войска; изменились и мои погоны.

В тот момент большинство красных офицеров еще носили свои погоны со старыми обозначениями воинских званий. Так что на мою принадлежность к казачеству указывала только форма рукояти моей шашки. Рабочие-караульные совсем не разбирались в военном деле и попросту ничего не заметили; сам же я, естественно, не стал раскрывать им глаза.

Они знали большинство входивших и выходивших и охотно рассказывали мне об этих людях. Помнится, там был комиссар Луначарский, но с особым интересом я смотрел, как в комнату проходит Ленин. После неудачи большевистского восстания в июле 1917 г., когда Ленину пришлось скрываться от агентов Керенского, он сбрил обычную свою козлиную бородку, и теперь его щеки и подбородок были покрыты примерно недельной щетиной. Очевидно, он начал вновь отращивать бородку только после того, как окончательно уверился в успехе нынешнего предприятия. На советских картинах с изображением событий октября – ноября 1917 г. Ленина рисуют с обычной бородкой, но, когда я его видел, бородки у него определенно не было.

Через некоторое время из комнаты вышел красный офицер и сказал мне, что Совет народных комиссаров не разрешил передать записку Краснова его войскам в Гатчине. Тем не менее мне разрешалось поехать туда и устно передать его успокаивающее сообщение.

Затем красный офицер отвел меня к автомобилю – открытому «роллс-ройсу», который, как мне сказали, прежде принадлежал великому князю Михаилу Александровичу, брату царя. Шоферу с помощником было приказано отвезти меня в Гатчину, но не было сказано, кто я такой. Кроме того, им было неизвестно, что выданный мне личный именной пропуск действовал только пару часов, до шести вечера, и обеспечивал проезд только в одну сторону. В общей суматохе тех дней красные, вероятно, не сочли необходимым принимать какие-то особые меры предосторожности против такого неопытного юнца, каким я тогда выглядел.

Прибыв в Гатчину, я приказал своим красным шоферам остановиться на площади перед дворцом и ждать меня. Я держался с ними отстраненно и замкнуто – хотел создать впечатление, что еду выполнять какую-то важную миссию, о которой не вправе говорить. Это оказалось несложно – они же сами видели, что я вышел из Смольного – штаба большевиков.

В гатчинском дворце я сообщил обо всем, что видел и слышал, полковнику Маркову, артиллерийскому офицеру-казаку, который оставался за командира. Оказавшись в его кабинете, я исправил цифру 6 в своем большевистском пропуске на 0 и поставил впереди единичку, так чтобы все вместе было похоже на 10. Таким образом я продлил его действие на жизненно важные четыре часа. После этого я покинул дворец и поехал к дому, где остановилась госпожа Краснова. Было уже совсем темно.

Мне пришлось пережить весьма неприятный момент, когда наш автомобиль внезапно окружили матросы вооруженного патруля. Они сердито восклицали, что в этом доме, говорят, бывал сам Краснов! Что мне здесь нужно? Блеф вновь оказался спасительным – причем выручил меня не только пропуск из Смольного; очень помогли и безошибочно подлинные пролетарские ругательства, которыми разразились два моих красных водителя.

В результате госпожа Краснова и ее чемоданы были целыми и невредимыми погружены в машину. В письме, полученном мною почти через двадцать три года после этих событий (в августе 1940 г.), она так вспоминает о них: «…А помните тот ужасный вечер, когда вы приехали, чтобы забрать меня из дома сестры в Гатчине, и сообщили, что П[етр] Николаевич Краснов] арестован большевиками. Я, помню, хотела встать и не смогла – ноги меня не слушались. Затем я овладела собой, и мы поехали в Петербург через Пулково, где вдоль дороги все еще лежали трупы лошадей после недавнего сражения. Что за трудная была ночь, и как благодарна я была вам за то, что вы со мной…»

В Петрограде я из предосторожности не стал подъезжать прямо к дому, где на втором или третьем этаже располагалась квартира госпожи Красновой. Вместо этого я остановил машину перед последним поворотом. Мы оставили вещи в машине, а сами прошли к дому и поднялись по ступенькам. Я позвонил в дверь – я знал, что в квартире должна была жить горничная.

Никогда в жизни я не испытывал такого изумления, как в тот момент, когда дверь распахнулась и передо мной предстали два матроса-караульных с примкнутыми штыками. Из гостиной рядом с прихожей послышался голос генерала Краснова. Мне ничего не оставалось, кроме как небрежно отодвинуть матросов в сторону и пропустить вперед госпожу Краснову.

После первых приветствий мужа и жены красный офицер, которого я видел утром в Смольном, спросил, каким образом я оказался в Петрограде, если шесть часов давно миновали? Я ответил, что мой пропуск был продлен, но он подозрительно посмотрел на меня и пошел к телефону, справиться в красном штабе. К счастью, телефон находился в кабинете генерала, через две комнаты от прихожей.

Я сказал генералу, что мне нужно покинуть квартиру в течение минуты и что вещи госпожи Красновой будут стоять на тротуаре за углом. Что доложить полковнику Маркову в Гатчине? Генерал ответил, что подписал обязательство не поддерживать связи с войсками, но не может запретить мне рассказать о том, что видел. Я отдал честь и вышел.

Настал критический момент. Мне нужно было выйти из квартиры, минуя красных матросов-караульных у двери. Я заставил себя идти к ним по коридору неторопливым шагом, с невозмутимостью человека, сознающего свою власть. Очевидно, я преуспел в этом, так как они подтянулись при моем приближении, а один из них открыл передо мной дверь. Я ответил на его приветствие и шагнул за порог.

Этажом ниже я не удержался и прибавил шагу, но перед поворотом за угол снова замедлился. Красные шоферы помогли мне быстро выгрузить вещи госпожи Красновой на панель, и через несколько секунд мы уже снова катили в ночь, направляясь в Гатчину. Я чувствовал беспокойство, пока мы не выехали из Петрограда. Телефонные столбы вдоль дороги по-прежнему были повалены, провода лежали на земле.

В Гатчине я поблагодарил водителей, отпустил машину и отправился доложить полковнику Маркову, что он больше не может рассчитывать на получение инструкций от генерала Краснова; ему придется все решать самому. Я провел ночь в его кабинете, а на рассвете покинул дворец. Я не мог больше принести здесь никакой пользы, да и оставаться было небезопасно. Первым делом я направился домой, в Царское Село.

Добраться туда было довольно сложно. Поезда еще не ходили, и мне пришлось воспользоваться старым фронтовым методом – выйти на дорогу Гатчина – Царское Село и попытаться поймать попутку. Когда вдалеке появился грузовик, я вышел на середину дороги и поднял руку. Когда он остановился, я без особого удовольствия обнаружил, что его кузов плотно набит вооруженными красногвардейцами. Тем не менее я попытался сохранить спокойствие и, как ни в чем не бывало, принялся их расспрашивать. Оказалось, что это рабочие-добровольцы возвращаются на свои фабрики возле Усть-Ижоры – и они должны были проехать через Царское Село. Я попросил подвезти. Меня спросили: «А вы кто? Штабной!» Я ответил утвердительно, но не стал пояснять, конечно, из какого именно штаба, и забрался на сиденье рядом с водителем и командиром красного отряда. Избежать дальнейших расспросов и вообще прекратить разговор оказалось не слишком сложно.

Приехав, я застал маму дома. Мы радостно обнялись, и некоторое время я рассказывал ей о своих приключениях и выслушивал ее рассказы о том, что произошло за время моего отсутствия. Вскоре после этого мама записала наш разговор в своем дневнике.

Ее записки и мои собственные воспоминания, изложенные выше, совпадают не во всем, но расхождения невелики и не слишком значительны.

С другой стороны, между моими воспоминаниями и мемуарами генерала Краснова есть два серьезных несоответствия.

Самое существенное из них – это следующее утверждение генерала, если воспринимать его буквально: «Я послал Чеботарева с машиной в Гатчину, чтобы жена моя могла приехать в Петроград». Это определенно не соответствует действительности, так как в противном случае мне не пришлось бы менять время на выданном красными пропуске. Может быть, генерал Краснов просто забыл детали событий, которые показались ему в то время несущественными, – ведь ему пришлось столкнуться с множеством других обстоятельств, гораздо более масштабных. Мне же пришлось непосредственно участвовать в этих событиях и преодолевать серьезные препятствия, поэтому неудивительно, что они навсегда остались в моей памяти.

Но возможно и другое объяснение. Так, далее Краснов делает отметку: «Настоящее описание было сделано мною по дневниковым записям и по памяти в июле 1920 г.». Гражданская война в России еще продолжалась, но было уже ясно, что белые проиграли – только барон Врангель продолжал еще удерживаться в Крыму. Краснов уже некоторое время находился за границей и не мог знать, что его преемник направил и меня тоже туда в качестве переводчика. Возможно, Краснов опасался, что во время отступления белых в 1919–1920 гг. я мог попасть в руки красных. Тогда его «ошибка» объясняется просто – он не хотел писать о моих прошлых делах ничего такого, что затруднило бы мне жизнь, если бы я сумел ее сохранить и остался в СССР. Он даже не упоминает моего звания, хотя бы и невысокого. С другой стороны, когда Краснов узнал, что я тоже цел и нахожусь за границей, он стал писать об этих событиях совершенно иначе (см. фото 28 и 32). Так, в надписи на фото 32 он называет меня «первым донским партизаном», что не имеет никакого смысла, если только он не имел в виду мое небольшое приключение 2/15 ноября 1917 г., через три дня после первого сражения Гражданской войны.

Вот начало письма (фото 28):

«5 декабря 1927 г. О Ник. Ив. Дубягском[46]

№ 698 ничего не мог узнать и

Santeny не знаю, где он.

Р. К.

Дорогой Гриша.

Спасибо, что не забываете нас, старых друзей Ваших родителей, крепко и нежно Вас любящих. Я никогда не забуду, как рыцарски храбро Вы вели себя 10 лет тому назад в страшные дни ноября 1917 года и как Вам я обязан, что Лидия Федоровна оказалась со мною и мне ее удалось увезти из Петербурга, от большевиков…»

Царское Село тоже лихорадило. Инженера-электрика, который отключил подачу энергии и погрузил город во тьму, что дало преимущество казакам во время их отступления после сражения под Пулковом, умирающим принесли в мамин госпиталь. Утверждалось, что он застрелился, но мама замечает в своем дневнике, что характер раны на его голове и странное поведение красных солдат, которые его принесли, указывало, что это не так. После прихода большевиков в городе были и другие убийства. Так, один из городских священников собрал во время сражения крестный ход и провел его по улицам города; позже он тоже был убит.

В лазарете никто не пострадал. Мама, как старшая сестра милосердия, лично явилась в местный Совет и потребовала у красных – и получила – охрану для раненых. Караульные должны были отпугивать и разгонять всевозможных негодяев, которых вокруг хватало.

Все мои друзья, как я вскоре выяснил, были сильно напуганы, хотя никто из них не принимал участия ни в каких боевых действиях на стороне Керенского – он тогда был слишком непопулярен в петербургском обществе.

Мой отпуск из части подходил к концу, и на следующий день, 4/17 ноября, я выехал на Юго-Западный фронт. Мои «каникулы» окончились.

К маминому дневнику приложено письмо, написанное мною 12/25 ноября, вскоре после возвращения в Гвардейскую батарею. В нем описывается, как я великолепно добрался до Киева: в Могилеве с помощью английского офицера, с которым я познакомился в дороге, мне удалось получить место в штабном вагоне. Остальная часть путешествия прошла значительно менее приятно и быстро – в вагоне с выбитыми стеклами; тем не менее мне удалось устроиться лучше многих других пассажиров, так как я заранее, пока поезд еще только собирали на запасных путях, занял место на верхней багажной полке. Забираться в вагон, естественно, пришлось через окно. Несмотря на некоторое количество дорожных происшествий – как, например, опрокинутый мне на ногу чайник с кипятком (сапог спас меня) или лавину чемоданов со сломанной багажной полки, которые чуть было не погребли под собой одного из пассажиров, а также нередкие драки между раздраженными путешественниками, до батареи я добрался целым и невредимым.

Тем временем мама получила разрешение навестить Красновых в их петроградской квартире. В дневнике она записала:

«6-го [19] н[оября]. Сегодня ездила в город… [мама описывает, как ей удалось получить немного денег со своего банковского счета] Навестила Лидушу [госпожу Краснову]. Бедняжки живут как на углях – в Смольном обещают освободить их, но все время откладывают. В настоящий момент назначено завтра утром в пять. Вчера их опять возили на допрос – я ужасно боюсь, что если их освободят, то могут убрать в дороге, как произошло с несчастным Петром Петровичем [Карачан, артиллерийский генерал, был убит]. Каждый раз, когда звонят в дверь, Лидуша вздрагивает, ожидая новых несчастий. Да еще страшно за момент их отъезда – опять соберется дикая толпа, как в Гатчине. Возле дома слоняются красногвардейцы, похожие на хулиганов. Я вновь оценила свою форму сестры милосердия – в любой толпе дадут дорогу, всегда помогут войти в трамвай. Сегодня целая группа свирепых «товарищей» защищала меня в давке, потребовала, чтобы кондуктор выдал мне сдачу, а на остановке осторожно помогла мне сойти, передавая картофелины через головы остальных. И эти же самые добродушные люди накануне убивали юнкеров, швыряли их в воду, мучили и избивали – судя по тому, что рассказывали в трамвае».

В конце концов красное командование выпустило Красновых. Насколько я понимаю, сильное влияние на это благоприятное для генерала решение оказал тот факт, что он подчинялся прямым личным приказам Керенского, который в то время все еще мог считаться законным главнокомандующим. События в гатчинском дворце, где мы некоторое время держали Троцкого и Муравьева на третьем этаже, но потом отпустили, тоже сыграли свою роль – красные в какой-то степени ощущали себя должниками.

Вместе с только что упомянутым моим письмом от 12/25 ноября к маминому дневнику приложены письма генерала Краснова от 13/26 и его жены от 14/27 ноября. Оба письма отправлены из небольшого городка Великие Луки под Псковом, к югу от Петрограда, где они вновь присоединились к остаткам рассеянного и уже полностью деморализованного III конного корпуса. Генерал писал: «…как вы перенесли эту бурю, этот ужасный смерч, который вырывает с корнем старые дубы, ломает сильные деревья в расцвете сил и после которого поднимаются вновь только слабые камыши и гордо выплывают на поверхность в хаосе тьмы и беззакония пошлые натуры? Как милый юноша, Григорий Порфирьевич? Как он вернулся в свою батарею и что ждало его там?..»

На самом деле буря только начиналась.

Глава 5

Борьба с красными на Дону под началом атамана Каледина

Гвардейская батарея возвращается на Дон

Батарея наша на тот момент была отведена с позиций на реке Стоход и состояла в армейском резерве Юго-Западного фронта. Она часто переезжала из одной украинской деревни в другую.

Боевой дух солдат батареи очень упал и с течением времени становился все хуже и хуже. На какое-то время настроение поднялось, когда в начале декабря 1917 г. (по старому стилю) до нас дошли вести о том, что антибольшевистское казачье правительство Дона, возглавляемое атаманом Донского казачьего войска генералом Калединым[47], приняло решение отозвать домой все казачьи части. Больше не было смысла держать их на австро-германском фронте, который к этому моменту полностью рассыпался. Большая часть пехоты разбежалась по домам; большевистское правительство, прочно обосновавшееся в Москве и Петрограде, вело переговоры с противником о сепаратном мире. Очевидно, казаки не могли продолжать борьбу в одиночку.

После этого Казачья гвардейская бригада сконцентрировалась в районе Шепетовки (карта Б), большого железнодорожного узла, и погрузилась в эшелоны. Наша батарея оказалась в двух или трех эшелонах вместе с несколькими эскадронами лейб-гвардии Атаманского полка в каждом. Они постоянно держали на локомотивах пулеметные расчеты с офицером; такие же посты оборудовали на задних платформах. Все были в постоянной готовности к тревоге. Революционные волнения на Украине, которую нам предстояло пересечь с запада на восток, делали подобные предосторожности необходимыми.

Кажется, нам потребовалось почти две недели, чтобы преодолеть около восьмисот миль до донской столицы Новочеркасска (см. карты А и Д). Время от времени нам, чтобы добиться замены локомотива на какой-нибудь станции, приходилось угрожать силой – огромное большинство железнодорожных рабочих с энтузиазмом поддерживало большевиков. Аишь изредка нам попадались небольшие группки украинских националистов, не игравшие в развитии событий никакой существенной роли.

Мы старались избегать больших украинских городов, таких как Киев и Екатеринослав (в настоящее время Днепропетровск), где численность рабочего класса, настроенного решительно пробольшевистски, была значительна. По этой причине мы пересекли Днепр по Кичкасскому мосту несколько южнее Екатеринослава. Однако так случилось, что именно здесь нам с трудом удалось избежать катастрофы.

Однажды утром меня разбудило резкое торможение и падение скорости нашего состава; затем со стороны локомотива донеслась длинная пулеметная очередь. Состав резко дернулся и двинулся назад, но оказалось, что наш вагон сошел с рельсов – он чуть сдвинулся, медленно переваливаясь через каждую шпалу, и встал окончательно. Мы все высыпали из вагона – узнать, что произошло. Состав стоял на высокой изогнутой насыпи над морем плотного утреннего тумана, в котором тонули и основание насыпи, и окрестные поля. Прямо перед локомотивом в тумане угадывалась громада большого моста.

Когда поднялось солнце и туман рассеялся, мы обнаружили, что поезд стоит на необычно высокой насыпи; позже нам сказали, что в то время это была самая высокая железнодорожная насыпь во всей Южной России. Дорога подходила по ней к Кичкасскому мосту через Днепр, довольно широкий в этом месте, по плавной дуге. На противоположном (левом) берегу располагалась железнодорожная станция.

Местные украинские большевики, предупрежденные о нашем приближении, попытались свести наши составы с рельсов. Для этого они держали на станции в полной готовности локомотив под парами и, когда вдали послышался грохот нашего приближающегося состава, пустили паровоз ему навстречу – пустым. Красный машинист спрыгнул с паровоза, когда тот начал набирать скорость, еще на левом берегу реки. С точки зрения неприятеля место это подходило для столкновения как нельзя лучше. Кривизна насыпи и путей только повышала вероятность крушения – вероятность того, что большая часть состава покатится вниз с высокой насыпи, где вагоны с людьми и лошадьми разобьются о скалы.

К счастью для нас, казаки-гвардейцы на локомотиве были начеку. Станковый пулемет открыл огонь по паровозу-тарану сразу же, как только тот появился, и продолжал стрелять все время, пока он несся на нас в лоб. Его паровой котел был пробит пулями, через пулевые отверстия вышло много пара, и ход локомотива замедлился. Другие казаки не дали нашему машинисту из местных в панике спрыгнуть с паровоза и заставили его включить тормоза. В результате столкновение оказалось сравнительно мягким. Никто не пострадал, но несколько вагонов, включая и тот, где находился я, сошло с рельсов. Состав был обездвижен.

У нас не было оборудования, которое позволило бы вновь поднять вагоны на рельсы. Мы отправили пешком по мосту на станцию патрульную группу, но мастерские там оказались совершенно пусты – опасаясь мести[48], скрылся даже дежурный по станции. При помощи импровизированной рампы мы вывели из вагонов несколько лошадей и разослали по окрестным селам конные патрули – искать железнодорожников. Мы обещали безопасность и денежное вознаграждение любому, кто вернется на свое рабочее место. Это сработало, но нам пришлось провести на правом берегу Днепра больше суток, прежде чем мы смогли продолжить свой путь. Остальная часть путешествия прошла спокойно.

Оказавшись возле Дона, наш состав проследовал через города Таганрог, Ростов и Новочеркасск дальше на север до станции Глубокая (см. карту Д). Там мы выгрузились и расположились в паре миль от станции, на большом хуторе Березов.

Так я впервые оказался на земле моих предков – донских казаков. Неспешный патриархальный образ жизни, все еще преобладавший в местных селах, произвел на меня сильное и благоприятное впечатление – особенно по контрасту с революционной анархией, которую мы только что видели на Украине.

Карта Д

Область войска Донского. См. карту А

Мой ординарец оказался всего в десяти милях от дома, и вскоре после того, как мы обосновались в Березове, я разрешил ему поехать домой. Он пригласил меня и моего друга, сотника (старшего лейтенанта) Зиновия Краснова (не родственник генералу Петру Краснову), в гости, так что через несколько дней мы вдвоем выехали верхами через замерзшую, покрытую снегом степь к его хутору. Местность в этой части Донской области волнистая, со множеством оврагов и очень напоминает северный Техас, который мне довелось увидеть через много лет. Деревня, где жила родня моего ординарца, оказалась сравнительно небольшой – там жило всего десять— пятнадцать семейств. Жили зажиточно – конечно, по меркам русских крестьян-фермеров. Деревянные дома казаков, окруженные дворами и амбарами, были большими и чистыми.

Отец моего ординарца по-прежнему жил на хуторе и принял нас, как хозяин, с совершеннейшим достоинством и простотой. Было ясно, что в своей большой семье он – правящий патриарх, что он привык применять власть и встречать повиновение. Как в большинстве других казацких домов, на почетном месте на стене висела его шашка и поблекшая фотография его самого в военной форме.

На службе он не поднялся в звании выше урядника (капрала), и тем не менее по окончании завтрака лейтенант Краснов, с традиционным для казака уважением к возрасту, попросил у него разрешения закурить. Старик рад был дать гостям такое разрешение, но сам курить не стал. Когда я протянул свой портсигар ординарцу, он тоже, к моему изумлению, поблагодарил и отказался. Я не мог понять, что с ним случилось, – ведь я уже десять месяцев делился с ним своими сигаретами. Однако чуть позже, когда мы с ним вышли во двор, он сам попросил у меня сигаретку и объяснил, что с его стороны было бы невежливо (хотя ему самому в то время было уже за тридцать!) курить в присутствии отца, если тот сам курить не стал.

Обед проходил в весьма церемонной манере. Нас усадили между двумя местными старейшинами – мужчинами за шестьдесят, ветеранами Русско-турецкой войны 1877 г. По такому случаю они надели старого покроя мундиры, повесили на грудь свои боевые награды и медали. Выкатили бочонок домашнего самогона[49] и подавали его стаканами размером с чайную чашку. Пили за нашу Гвардейскую батарею, за хутор, за донских казаков в целом, за атамана Каледина – пили, по обычаю, залпом, а затем переворачивали стакан над головой, чтобы показать, что в нем ничего не осталось. Я лично не помню ничего после четвертого или пятого тоста. В этом не было ничего страшного или обидного, так как для хозяина было делом чести напоить гостей до бесчувствия.

Очнулся я на следующее утро в удобной постели и с самой ужасающей головной болью, какую мне не приходилось испытывать ни до, ни после этих событий. Не может быть сомнений: в том самогоне сивушных масел было больше чем достаточно. Немного помогло энергичное растирание лица снегом, но помню, что и я, и Зиновий Краснов были рады сесть наконец верхом и уехать обратно в Березов, наслаждаясь в пути свежим морозным воздухом.

Не всегда воссоединение вернувшихся с фронта казаков с семьей было таким безоблачным, как у моего ординарца. Старый казак, в доме которого я квартировал, рассказал мне немало забавных историй о том, как сталкивались в Березове ревнители старого патриархального порядка и молодые казаки, подпавшие на германском фронте под влияние большевистских идей.

Один молодой парень приехал домой в отпуск из части; семья его жила на нашей улице. Первым, кто встретил его дома, оказался дедушка, к которому молодой казак и обратился жизнерадостно: «товарищ дед». Старик, не произнося ни слова в ответ, сорвал со стены нагайку и обрабатывал ей внука, пока тот не извинился.

В другом доме вдовая мать вместо грубой силы использовала женскую изобретательность. Она послала вернувшегося с фронта сына на ледник[50], будто бы принести что-то, а потом заперла его там и оставила замерзать в темноте до тех пор, пока он не пообещал вести себя подобающе.

Красное восстание на Дону

Чтобы понять события, которые должны были вот-вот начаться на Дону, необходимо окинуть беглым взглядом то, что происходило там после Февральской революции 1917 г.

Начиная со времени правления Петра Великого – то есть на протяжении двухсот лет – атаманы донского казачества назначались непосредственно царем. Они выполняли роль одновременно гражданского и военного губернатора всей Области войска Донского. После падения царского правительства на Дону быстро набрало силу движение за восстановление старых казачьих обычаев и избрание атамана. (Процесс шел параллельно аналогичным процессам во фронтовых казачьих частях, их я уже описывал.) В июне 1917 г. в Новочеркасске собрался Войсковой круг – по существу, казачий парламент, – где атаманом был выбран генерал Алексей Максимович Каледин. Этот донской казак прославился еще во время германской войны как командующий армией, стоявшей в 1916 г. на острие знаменитого Брусиловского прорыва, который помог ослабить германское давление под Верденом и австро-венгерское в Италии.

Каледин придерживался политики поддержки Временного правительства Керенского. Избран он был только донскими казаками – вооруженным меньшинством населения Донской области[51]. Каледин и сформированное им казачье правительство неоднократно пытались заручиться поддержкой неказачьего большинства населения, состоявшего в значительной степени из фабричных и портовых рабочих, шахтеров-угольщиков и бедных крестьян с маленькими земельными наделами. Однако те постоянно выбирали своими представителями пробольшевистски настроенных делегатов. В результате в дальнейших выборах на Дону принимало участие только казачье меньшинство. Пытаясь объединить усилия в борьбе против большевиков, представители донского, кубанского и терского казачества встретились 20 октября 1917 г. и сформировали так называемый «Юго-Восточный союз» [52]. Целью его была борьба с большевистской анархией на территории союза и взаимная поддержка в обеспечении порядка и законности вплоть до того момента, когда начнет работу Всероссийское Учредительное собрание, которое должно было определить будущую форму правления в России, а также статус казачьих областей. Ясно, что речь не шла о сепаратизме и образовании независимого государства; напротив, движение это было направлено на поддержание целостности России.

Президент Войскового круга (казачьего парламента) В. Харламов был одним из двух представителей донского казачества в правящем органе Юго-Восточного союза. Много позже он сделал следующие интересные записи: «Создание в конце 1917 г. Юго-Восточного союза представляет собой одну из попыток организовать казаков по всей стране для противодействия бунтующим народным массам… Казаки всемерно защищали идею государственного единства и суверенитета Всероссийского Учредительного собрания…»

Неказачье большинство жителей, происходившее в основном из русских и украинских крестьян (в городах встречались еще армяне и греки), не слишком положительно относилось как к главенству казаков в делах местного управления, так и к их исторически обусловленным претензиям на исключительное владение всеми естественными ресурсами региона.

В этой ситуации большевистские идеи, естественно, расцвели пышным цветом. Всего за несколько недель до возвращения с германского фронта нашей батареи и других казачьих частей белые добровольческие отряды подавили первое красногвардейское восстание, вспыхнувшее в Ростове – крупном промышленном и портовом городе в устье Дона.

Позже специалисты сошлись во мнении, что атаману Каледину следовало сделать то же, что сделали красные, – распустить уставшие от войны и бесполезные в военном отношении фронтовые и запасные части, окончательно лишившиеся всякой дисциплины, а затем вокруг надежного ядра преданных добровольцев сформировать новые воинские части.

На Дону в то время действительно формировались белые добровольческие отряды, но почти исключительно под началом группы генералов, которые сами не были донскими казаками – Корнилова, Алексеева и Деникина – и которым атаман Каледин предоставил убежище именно для создания белых войск. Под их знамена собирались преданные офицеры со всей России. Большинству молодых людей приходилось служить рядовыми, и поначалу многие отряды, превратившиеся впоследствии в большую Добровольческую армию, состояли исключительно из офицеров. Большинство их квартировало в Ростове.

Первой частью, которую сформировало в Новочеркасске правительство атамана Каледина, стала добровольческая часть численностью 500 человек под началом донского казачьего капитана Чернецова.

Сам атаман Каледин уже несколько месяцев не бывал на германском фронте и не представлял себе в полной мере, до какой степени казачьи войска там заражены большевистской пропагандой. Он переоценил значение того факта, что в казачьих частях на протяжении всей войны практически не было дезертиров и что эти части – единственные во всей русской армии – сохранили порядок, вернулись домой организованно и подчинялись приказам. Исходя из этого, он разместил усталых ветеранов, прибывших первыми, в том числе и нашу батарею, вдоль северных границ Области войска Донского. Это решение оказалось его роковой ошибкой.

Красные начали концентрировать напротив наших частей свои – с севера добровольческие части Красной гвардии, а с запада свежесформированные новые части из шахтерских районов Украины. Поначалу, однако, они тщательно следили за тем, чтобы их войска не переступали границ Донской области.

Вместо этого они направили туда массу пропагандистов, которые говорили примерно следующее: «Большевики ничего не имеют против рядовых казаков… Они только хотят изгнать с Дона корниловских белогвардейцев-добровольцев, пока они еще не способны к наступательным действиям… Если казаки не хотят воевать со своим атаманом Калединым, то почему бы им просто не разойтись по домам на заслуженный отдых и не позволить красногвардейцам самим истребить белых?»

Это был чрезвычайно удачный пропагандистский ход. От разумных и умеренных казаков то и дело можно было услышать: «Мы не можем воевать со всей Россией» или: «Если вы, молодые офицеры, так хотите воевать… ну… идите и воюйте. А мы пойдем домой и посмотрим на вас!» В результате большинство надежных солдат разошлось по домам, остались же самые активные или пробольшевистски настроенные. Офицеры батареи почувствовали, что не могут уже контролировать события; большинство офицеров ушли в отпуска или просто продлили уже начатые.

Мне идти было некуда, так как я не успел связаться на Дону с родственниками. Так что я остался с батареей в Березове, чуть южнее станицы Глубокой. Кроме меня, на батарее остался только один молодой офицер, лейтенант Хоперский. Командовать батареей по возвращении ее на Дон был назначен полковник Суворов[53].

Так обстояли дела на нашей батарее и в других казачьих частях. Почва была готова. И тут капитан донских казаков Чернецов предпринял рейд с целью захватить врасплох красный штаб Донецкого угольного бассейна. Этот рейд и стал тем запалом, что разжег на нашей батарее и в других частях Северного фронта тлевший до тех пор красный мятеж. Этот мятеж стал, насколько мне известно, самой успешной авантюрой Гражданской войны, хотя его итоговые результаты были более чем сомнительны.

Партизанский отряд капитана Чернецова численностью 500 человек жил в четырех или пяти составах, стоявших на запасных путях станции Новочеркасск. В центре каждого состава размещались локомотив и несколько пассажирских вагонов, в которых жили люди; с обоих концов были прицеплены открытые грузовые вагоны. Их стенки были дополнительно укреплены бетоном и в бою могли служить неплохой защитой для нескольких трехдюймовых полевых орудий и станковых пулеметов. Некоторые из орудий, кроме всего прочего, располагались в бронированных турелях. Отчаянные предприятия партизан Чернецова завоевали им прозвище «железнодорожной кавалерии».

В январе 1918 г. капитан Чернецов узнал от своих лазутчиков, что на украинском железнодорожном узле Дебальцево в пробольшевистски настроенном Донецком угольном бассейне, милях в 30 от границы Донской области и в 100 милях от Новочеркасска (см. карту Д), собрались командиры Красной гвардии. Он тут же решил одним ударом стереть с лица земли все красное командование региона. Нет никаких сведений о том, было ли его решение самостоятельным или принималось с ведома и одобрения атамана Каледина. Все произошло внезапно и совершенно неожиданно.

В то время, как и до революции, границу Донской области то и дело пересекали железнодорожные составы. Вечером того дня, когда Чернецов узнал о собрании красных, на станцию Новочеркасск по расписанию прибыл обычный пассажирский поезд Ростов – Дебальцево. Как только телеграфист-железнодорожник дал сигнал отправления поезда на следующую станцию, люди Чернецова схватили его и отключили на станции телеграфную и все телефонные линии. После этого на север, вместо пассажирского поезда, двинулись полубронированные составы Чернецова, причем в первом из них локомотив был поставлен впереди, как у обычного поезда.

Головной состав остановился чуть не доезжая следующей станции. Из него вышли несколько человек в форме железнодорожников и пешком прошли к станционному зданию, где захватили врасплох ничего не подозревающего телеграфиста. Один из офицеров Чернецова служил прежде в железнодорожных войсках связи. Он передал на следующую станцию сигнал об отправлении того самого пассажирского поезда и тут же перерезал все телеграфные и телефонные провода. Процесс повторялся на каждой станции, пока посреди ночи вооруженный караван капитана Чернецова не появился перед Дебальцевом. При этом никто даже не заподозрил, что перед самой станцией остановился вовсе не безобидный пассажирский поезд.

Пехотинцы Чернецова незамеченными выгрузились в темноте и рассредоточились по широкой дуге вдоль границы освещенного станционного поселка, чтобы иметь возможность перехватывать беглецов. После этого передний состав Чернецова внезапно двинулся вперед, поливая станционное здание огнем из всех пулеметов. Сведения оказались верны: заседания красных проходили в большом вокзальном зале ожидания, а ночью многие их участники спали там же прямо на полу.

Я слышал очень живое описание этих событий от людей, которые, как я знал, были с Чернецовым и ворвались в зал ожидания следом за ним с винтовками наготове. Чернецов скомандовал: «Руки вверх!» – и все, кроме нескольких убитых и серьезно раненных, подчинились; какой-то человек с простреленной рукой пытался удержать ее поднятой при помощи второй, здоровой.

По приказу Чернецова в зал вкатили пару станковых пулеметов и нацелили их на перепуганную молчаливую толпу; затем зачитали вслух список из примерно сорока фамилий предполагаемых лидеров.

Чернецов объявил, что, если к тому моменту, когда он досчитает до десяти, эти люди не выйдут вперед и не сдадутся, пулеметы откроют огонь и перебьют всех в зале. Он начал медленно считать; в зале стояла полная тишина. На слове «восемь» из толпы вышло несколько человек; их отвели в сторону, где они должны были назвать себя. Остальных вытолкнули вперед их собственные «товарищи». Всех их тут же отвели на пути и расстреляли. Что произошло с оставшимися – с теми, чьих имен не было в том списке, – мне неизвестно.

Чернецов с отрядом быстро вернулся в Новочеркасск.

Нет сомнений, что рейд Чернецова серьезно подорвал военные приготовления красных в Донецком бассейне, так как по крайней мере две недели после него они не способны были ни на какие наступательные операции с этого направления. Но одновременно этот рейд послужил запалом для красного мятежа в донских казачьих войсках на северной границе области. Меньше чем через две недели предводитель мятежа подхорунжий Подтелков с нашей Гвардейской батареи взял капитана Чернецова в плен и зарубил его.

Пока Чернецов атаковал Дебальцево, в станице Каменской проходил съезд делегатов донских казачьих частей, стоящих на северной границе. На этот раз представителем от нашей батареи был выбран Подтелков.

Мы на батарее узнали о результатах съезда в Каменской, как мне кажется, 11/24 января плюс-минус один или два дня. Совет батареи объявил, что все офицеры и нижние чины должны собраться в березовской хуторской школе, чтобы выслушать важное сообщение, только что полученное от Подтелкова. Мы собрались; при этом мы ничего не знали о рейде Чернецова на Дебальцево.

Школьный зал был забит под завязку. Офицеры батареи – полковник Суворов, лейтенант Хоперский и я – протиснулись сквозь толпу и сели возле стола, где уже сидели трое членов Совета батареи. Председатель Совета, полуобразованный, но очень хитрый писарь, зачитал депешу Подтелкова. Представитель батареи сообщал о внезапном нападении Чернецова на штаб большевиков в Дебальцеве, осуждал его и атамана Каледина и рассказывал о том, что произошло после этого на съезде в Каменской. Там делегаты от казачьих войск решили сами принять меры против партизан капитана Чернецова и против атамана Каледина, а для этого сформировать Донской военно-революционный комитет. Председателем они выбрали нашего урядника Подтелкова.

Теперь, уже в этом качестве, Подтелков приказывал батарее готовиться к действиям против белых «контрреволюционеров» на юге. Офицеров, которые откажутся вести свои части в запланированный поход, следовало арестовать и привезти в штаб-квартиру Подтелкова в Каменской.

Наши казаки разразились одобрительными выкриками. После этого председатель Совета повернулся к полковнику Суворову и спросил, согласен ли тот подчиниться приказу. Суворов завел путаную речь в том смысле, что он симпатизирует чувствам и идеям казаков, но не согласен с их «тактикой».

Председатель почувствовал его колебания и прервал речь стремительными вопросами. Получилось что-то примерно следующее: «Вы сказали, господин полковник, что симпатизируете нашим идеям, не правда ли?» – «Да». – «Значит, вы признаете наши принципы?» – «Признаю». – «В таком случае вы останетесь служить с нами?» – «Да». – «Конечно, вы не захотели бы служить рядовым, так, а командиром нашим служить будете?» – «Буду». – «Вы поведете нас в бой?» – «Я… я… поведу». – «Будете вы стрелять по белогвардейцам?» – «Д-да-а». – «Ура нашему революционному командиру!»

Когда улегся возникший шум, председатель Совета обернулся ко мне. На губах его в предвкушении моего неминуемого замешательства играла довольная улыбка. Развлечение предвкушали многие из тех, кому приходилось схлестываться со мной на митингах в словесных баталиях. Особенно широко ухмылялся Пономарев, казак одного из беднейших северных районов края. Это был румяный полноватый человек небольшого ума, но с большим запасом подавленной ненависти, которая нередко толкала его на дикие, но не слишком вразумительные вспышки. Одно время он заканчивал их, выкрикивая большевистский лозунг момента: «Хватит! Вы триста лет сосали нашу кровь!» – где подразумевались триста лет правления династии Романовых. Однако румяная, отнюдь не анемичная физиономия Пономарева обычно давала мне возможность начинать свою речь с шутки насчет несоответствия между его лозунгом и внешностью. После таких слов казаки, обладавшие хорошим чувством юмора, обычно взрывались смехом. В результате Пономарев от всей души ненавидел меня и теперь буквально облизывался в предвкушении расправы.

Председатель Совета саркастически обратился ко мне: «А что вы можете сказать, господин прапорщик?»

Я поднялся и произнес короткую речь. Я сказал, что батарея значит для меня больше, чем для любого из присутствующих в зале; я в ней родился и вырос и всегда говорил о ней «наша батарея»; с этими людьми я начал военную службу, но даже с ними я не могу сражаться против нашего законного атамана Каледина. В то же время я, разумеется, не хочу воевать против них и потому готов дать слово уехать домой на север, в Царское Село, и воздерживаться от участия в вооруженной борьбе до тех пор, пока батарея воюет на

стороне красных как единая часть (я был уверен, что это продлится недолго). Но если они меня арестуют, то я убегу и буду сражаться против них «с оружием в руках».

Выступление мое было чистейшим проявлением бравады, к которой так склонны девятнадцатилетние; оно было ошибкой, так как я имел очень смутное представление о том, как смогу бежать. Мне пришло в голову швырнуть в нападающих керосиновую лампу, стоявшую на краю соседнего стола; сгущались сумерки, и лампа была уже зажжена. Дальше я собирался сделать пару выстрелов чуть выше голов и броситься назад, в раскрытое окно, а там вскочить на одну из привязанных во дворе лошадей и скакать в ночь, на хутор моего ординарца, где, как я мог надеяться, мне помогут скрыться.

Когда я закончил говорить, Пономарев взревел: «Он насмехается над нами!» – и начал подниматься со своего места в переднем ряду с криком: «Сорвать погоны!» Это считалось для офицера высшим оскорблением, и революционные толпы в те дни нередко развлекались таким образом.

Моя правая рука, повинуясь инстинкту, метнулась к карману брюк и автоматическому пистолету в нем. Но я не успел его вытащить, как в задних рядах раздался истерический вопль: «Това-а-рищи! У него бомба!» Не знаю, кто кричал, но в голосе его было что-то, что заставило Пономарева и еще пару казаков, которые начали подниматься с мест, плюхнуться обратно на стулья. Я остался стоять, держа руку в кармане.

Председатель Совета рядом со мной сделал вид, что занят какими-то бумагами на столе. Полковник Суворов поднялся, направился прочь и вышел из зала через вторую дверь – вела она в учительскую, откуда не было другого выхода. Зато лейтенант Хоперский встал и, хотя его никто не спрашивал и у него даже не было оружия, объявил о полном согласии со мной и остался стоять рядом. Это был очень тихий человек. Пару лет назад на германском фронте он получил контузию и на митингах никогда не участвовал в дебатах с рядовыми казаками. Именно поэтому его пропустили при допросе, хотя он был старше меня по званию. И вот теперь он показал характер.

Никакой реакции на его заявление не последовало, а председатель Совета вежливо спросил у меня, что на самом деле в моем кармане – бомба или револьвер? Я так же вежливо ответил, что любой, кто попытается напасть на меня, узнает об этом лично. После этого он предложил «перейти к очередным делам» и начал говорить о каком-то мелком хозяйственном вопросе. Однако из задней части комнаты до меня доносились фразы о том, что послали за револьверами к караульным возле полевых орудий; кроме того, несколько казаков вышли во двор школы и начали закрывать снаружи деревянные ставни окон за моей спиной. Я, совершенно очевидно, оказался в ловушке без малейших шансов на успешное бегство.

Немало офицеров в те дни, оказавшись в сходной ситуации, нашли выход в непреклонной решимости – они не сдались, перестреляли столько нападавших, сколько смогли, и оставили последнюю пулю для себя. Мне в тот момент такое поведение почему-то показалось глупым. Я не испытывал ненависти ни к кому из наших людей; большинство из них мне просто нравилось. В голове одновременно мелькало множество мыслей. Разумеется, у меня не было времени логически все обдумать, и действовал я скорее по наитию. Инстинкт подсказал мне, что, если я хочу выйти из сложившейся ситуации, не испытав личного унижения, мне, даже сдаваясь, необходимо удержать инициативу в своих руках.

Внезапно у меня возникла идея. Я шепотом сказал лейтенанту Хоперскому пойти в соседнюю учительскую и попросить полковника Суворова выйти и приказать мне сдаться. Через несколько мгновений Суворов появился в дверях и среди общего молчания, воцарившегося в зале при его появлении, приказал мне сдаться. Даже теперь я не смог удержаться от дерзости и громко спросил его: «В каком качестве вы мне приказываете? Как мой бывший законный командир?» Он ответил «Да». Я вручил ему свой пистолет и сказал, что, если он пройдет со мной ко мне на квартиру, я передам ему свою шашку.

Мы вышли из здания школы, и в темноте за нами последовало множество казаков. Суворов сердито выговаривал мне шепотом: «Сумасшедший мальчишка! Из-за вас нас всех чуть не убили!» Почему я не поступил так же, как он? Он продолжал говорить, что в первом же деле он поставил бы батарею таким образом, чтобы ее легко было расстрелять. Я молчал.

Хоперский квартировал в том же доме, что и я, так что проблема охраны нас после ареста не представляла особых сложностей. Ординарцы перенесли наши койки в одну комнату; пара караульных расположилась под окнами, а остальной караул разместился в соседней комнате.

Меня очень тронул визит шорника Кузнецова, которого допустили к нам как члена Совета батареи. Однако говорил он только о личном: вещи мои все равно со временем разграбят, так что не подарю ли я ему на память книгу йога Рамачараки, которую мы с ним читали и обсуждали несколько месяцев назад в обозе в селе Самострелы? Я, разумеется, подарил.

На следующее утро Хоперский и я под конвоем выехали в Каменскую, взяв с собой только небольшой сверток белья и туалетные принадлежности. Чтобы не спарывать с мундиров и полушубков[54] золотые косички погон, мы надели поверх всего этого еще широкие брезентовые плащи. До станции Глубокая мы ехали в конном фургоне (см. карту Д); затем, после долгого ожидания, поездом до Каменской. На место добрались уже в темноте. Наши конвоиры-казаки чувствовали себя очень неловко из-за новых непривычных отношений с бывшими офицерами, и путешествие проходило в полном молчании.

В Каменской нас пешком отвели в Донской военно-революционный комитет – большую комнату, где сквозь клубы густого табачного дыма мы увидели за столом Подтелкова с толпой казаков.

Кое-кто из казаков других частей начал глумиться над нами – как мы, не нюхавшие пороху и не воевавшие с германцами, смеем выступать против них, фронтовиков-ветеранов! И тут проявилось прежнее чувство солидарности, ставшее второй натурой для всех казаков батареи. Не только Подтелков, но и еще несколько наших казаков, оказавшиеся в комнате, громко запротестовали: кто-кто, а уж мы-то сражались с германцами. «Как же так, они кажутся такими молодыми?» – спросил кто-то уже гораздо спокойнее. «Нежного воспитания!» – пробурчал Подтелков.

Затем, обернувшись ко мне, Подтелков сказал с оттенком угрозы в голосе, что хочет подробно побеседовать со мной, но в настоящий момент слишком занят. Он приказал отвести нас в местную тюрьму, посадить в отдельные изолированные камеры и не разрешать ни с кем общаться – ни друг с другом, ни с кем бы то ни было еще. Но Подтелкову в те несколько месяцев жизни, которые у него оставались, не суждено было больше меня увидеть.

Когда нас привели в тюрьму, выяснилось, что приказ, который получили наши конвоиры, выполнить невозможно – все до одной камеры были забиты людьми, арестованными за последние два дня. Караульные у дверей предложили отвести нас в местную гостиницу, реквизированную именно с этой целью – служить вспомогательной тюрьмой.

К тому моменту, когда мы все добрались до гостиницы, нашим конвоирам уже надоело таскаться по городу, и они, не задавая лишних вопросов, впихнули нас в дверь мимо караульных и удалились.

Гостиница представляла собой двухэтажное здание с рестораном на первом этаже и примерно двадцатью комнатами на втором. Комнаты были полны офицеров-казаков, арестованных нижними чинами своих частей. Нас отвели в маленькую комнатку с единственной кроватью. Кровать уже заняли двое «прибывших» ранее офицеров старше нас по званию, так что Хоперскому и мне пришлось спать на полу на собственных полушубках.

Комнаты никто не запирал; мы могли свободно гулять по коридору, заходить к другим пленникам и болтать с ними, питаться за свой счет в ресторане внизу. Вестибюль был занят охраной; один караульный стерег дверь на улицу; второй стоял на втором этаже возле двери туалета и проверял, чтобы все, кто заходил туда, выходили обратно – окно туалета открывалось во двор, а под ним располагался низкий навес, так что вылезти через него было бы сравнительно несложно. Караульные были из лейб-гвардии Атаманского полка, который тоже присоединился к красному восстанию, но их отношение к нам походило на отношение конвойных с нашей батареи: в новой роли тюремщиков прежних своих командиров они чувствовали себя очень неловко.

Пара дней прошла спокойно. Мы не знали этого, но правительство атамана Каледина в Новочеркасске пыталось начать переговоры с мятежниками. Переговоры ни к чему не привели, и белые партизаны капитана Чернецова вновь пошли в наступление.

Около полудня 15/28 или 16/29 января 1918 г. капитан Дубенцов из лейб-гвардии Казачьего полка принес из ресторана новости, которые вызвали общее возбуждение пленников тюрьмы-гостиницы. Он завтракал за столиком у окна еще с одним офицером, когда к окну с проклятиями и угрозами подошел, шатаясь, какой-то человек оборванного вида. Он оперся на стекло и прижал к нему обе ладони на уровне груди – так, чтобы клочок бумаги, прижатый между стеклом и ладонью, был хорошо виден изнутри, но совсем не виден снаружи. Караульный у дверей гостиницы крикнул, чтобы бродяга убирался прочь, и в конце концов тот ушел – но не раньше, чем легкий кивок капитана Дубенцова показал ему, что сообщение, написанное большими печатными буквами на клочке бумаги, прочитано. В записке было написано:

«ЧЕРНЕЦОВ ВЧЕРА ВЗЯЛ ЗВЕРЕВО. СЕГОДНЯ ЛИХУЮ. ЗАВТРА КАМЕНСКУЮ. ОНИ ПЕРЕВЕДУТ ВАС В ВОРОНЕЖ. КТО МОЖЕТ – БЕГИТЕ».

Лихая была соседней железнодорожной станцией в 15 милях к югу от нас, Зверево – следующей. «Они», очевидно, означало местных большевиков, а в Воронеже, в ста пятидесяти с лишним милях к северу, заседало правительство неказачьей области того же названия, где нам нечего было надеяться на такое же мягкое обращение, как среди своих казаков.

В тот же день после наступления темноты на второй этаж нашей гостиницы поднялся комиссар-большевик в штатском и высокомерно приказал всем одеться и построиться. Несколько офицеров тут же набросились на него, сбили с ног и навалились сверху. Кто-то, очевидно, дотянулся до горла этого наглого типа, потому что вскоре его испуганные крики о помощи сменились хриплым бульканьем.

Первым на помощь ему бросился казак, дежуривший за углом коридора у двери в туалет. Я не стал ждать выяснения судьбы неудачливого комиссара, а бросился в неохраняемый теперь туалет; следом за мной понеслись Хоперский и какой-то военврач, который, должно быть, понял, что у нас на уме. Створка окна в туалете, которая открывалась во двор, была довольно маленькой; я отдал свой полушубок Хоперскому, просунул одну ногу в окно и затем, пригнув голову и плечи и вытянув руку вниз к колену, вывернулся из окна на подоконник и спрыгнул на покрытую снегом деревянную крышу навеса в трех-четырех футах внизу. Хоперский выкинул мне все наши полушубки, затем он сам и доктор присоединились ко мне. Было очень холодно, так что мы сразу же натянули полушубки снова.

Быстрый осмотр внутреннего дворика принес обескураживающие результаты. Дверь на улицу располагалась в низкой арке, прорезавшей первый этаж двухэтажного здания, так что перелезть через нее было невозможно. Сама же дверь, очень массивная и крепкая, была заперта.

Наш наилучший шанс, по всей видимости, лежал в другом конце двора, где одно из замыкающих двор зданий на некотором протяжении было одноэтажным. У военврача был самый легкий и короткий полушубок, поэтому мы решили, что первым пойдет он. Однако, забравшись с нашей помощью на крышу, он не стал помогать нам подняться, как договаривались, а двинулся дальше один. Нам казалось, что его сапоги издают на металлических листах крыши буквально адский грохот. Он перебежал на другую сторону здания, спрыгнул в соседний сад и исчез. Я не знаю, кто был этот сукин сын, но не перестаю проклинать его, стоит мне подумать о том вечере.

Хоперский был гораздо легче в кости, чем я, поэтому я пошел первым. Он встал у стены, пригнувшись и упершись ладонями в колени, а я забрался ему на спину, подтянулся и влез на крышу, а затем втащил и его следом за собой.

Когда мы были посередине крытой железом одноэтажной части здания, в соседней, тоже одноэтажной, секции раскрылось окно. Из окна высунулся револьвер, и какой-то голос закричал: «Воры, стой!» Я объяснил кричащему, что мы офицеры, что мы бежим из-под большевистского ареста, так что не будет ли он любезен прекратить крик, закрыть окно и отправиться спать. Оказалось, к несчастью, что человек этот сочувствует большевикам; вместо того чтобы замолчать, он завопил еще громче. Но нам повезло. Караульных снаружи тоже вызвали в гостиницу-тюрьму на подавление мятежа, и они не слышали криков. Поэтому он отошел от окна и, не переставая кричать, отправился куда-то внутрь здания.

В этот момент мы совершили величайшую глупость. Совершенно инстинктивно мы выбрали направление, которое позволяло нам быстрее всего скрыться от этого большевика, уйти с линии огня. И мы, вместо того чтобы продолжить путь, спрыгнуть в соседний сад и бежать вслед за медиком, спрыгнули обратно во двор, откуда только что с таким трудом вылезли, – и только тогда сообразили, что на этот раз действительно попались.

На помощь нам, однако, пришла удача в лице незнакомой девушки, которая в этот момент услышала шум и открыла выходящее во двор окно второго этажа. Она, похоже, с одного взгляда оценила ситуацию и велела нам оставаться на месте, добавив, что поможет нам. Через минуту или около того она появилась вновь уже с шалью на плечах. Она отперла тяжелую дверь в арке, выпустила нас и снова заперла ее за нами. Оказавшись на глухой пустынной улочке, мы быстро зашагали прочь.

Позже я узнал, что девушка эта была любовницей владельца гостиницы. Она знала, что ключ от ворот висит на гвозде над постелью работающего в гостинице немца-военнопленного. Он в тот момент спал; девушка пробралась на цыпочках в его комнату, сняла ключ, выпустила нас и повесила ключ на место, не разбудив его. Все знали, что немец сочувствует большевикам, – и ни у кого не возникло сомнений, когда он поклялся, проснувшись (разбудила его через несколько минут группа солдат, посланных на наши поиски), что мы никак не могли покинуть двор[55]. Исходя из этого, нас тщательно искали во дворе, во всех сараях и кладовых и даже на крыше второго этажа проверяли, не спрятались ли мы за какой-нибудь трубой.

Тем временем мы вышли из Каменской и через поля за околицей двинулись на юг по восточной стороне главной железной дороги направления север – юг. Компаса у нас не было, а погода стояла пасмурная, так что насыпь дороги служила нам единственным ориентиром. Мы шли так, чтобы все время различать в темноте справа от себя ее туманный силуэт. Стояла зима, и мы без труда переходили по льду встреченные ручьи и речки. Однако из-за недавней оттепели снега на земле почти не было и идти было очень трудно. Железная дорога тянулась по верхней части вдоль длинного склона. Мы не осмеливались подходить к ней ближе, так как пути, скорее всего, охранялись; приходилось идти вдоль дороги ниже по склону и пересекать при этом многочисленные крутые овраги. Участки земли между ними были распаханы, и идти по замороженной неровной поверхности было тяжело. Мои сапоги немного болтались на ногах – в мороз в таких сапогах легче ездить верхом, так как ноги не замерзают. Но теперь сапоги при каждом шаге натирали мне пятки. Вскоре я почувствовал в сапогах влагу – это прорвались натертые мозоли. Чем дальше мы шли, тем большую боль причиняла мне ходьба.

Время шло; мы двигались все медленнее. Мы рассчитали, что если Чернецов в этот день взял Лихую, как предсказывал его лазутчик, то где-то к югу от Каменской – то есть там, куда мы направлялись, – железная дорога должна быть перегорожена цепочкой большевистских постов. Вскоре мы убедились в справедливости своих предположений.

За пару часов до рассвета нас неожиданно окликнули. К счастью, мы не наткнулись непосредственно на блокпост, а оказались на триста – четыреста футов ниже по склону, когда нас услышали. Мы отозвались и продвинулись еще на сотню футов, продолжая отвечать на все требования назвать себя громко и неопределенно. Наш диалог звучал примерно так: «Мы с хутор а-а-а…» – «С како-о-ого ху-у-утора?» – «Отту-у-уда-а-а». – «Отку-у-уда-а-а?» и так далее. Когда нам приказали остановиться под угрозой расстрела, мы побежали. Мимо просвистело несколько пуль, затем патрульные бросились за нами в погоню. В длинных полушубках, да еще со сбитыми в кровь ногами мы были определенно не в форме для подобных состязаний, поэтому мы просто упали в островок сухой травы вдоль борозды и, прижавшись к земле, пропустили преследователей мимо. Их было трое или четверо. Некоторое время они с громкими проклятиями бродили вокруг нас в темноте, но потом сдались и вернулись к железнодорожному полотну. После этого мы осторожно двинулись дальше – по-прежнему в южном, как нам представлялось, направлении.

Непосредственно перед рассветом мы снова вышли к какой-то железнодорожной насыпи и ошибочно предположили, что это линия, которая выходит из Лихой на восток, на Царицын[56] (см. карту Д). Исходя из этого предположения, мы пересекли ее и двинулись дальше перпендикулярно к ней. На самом же деле это были все те же пути главного направления север – юг, вдоль которых мы шли весь день. Мы перешли их и с рассветом обнаружили, что находимся на плоской равнине над тем самым склоном, вдоль которого двигались раньше. Наш первоначальный план состоял в том, чтобы спрятаться на день в какой-нибудь ложбине в сухой траве и оставаться там, пока звуки стрельбы не помогут нам понять хотя бы приблизительно, где находится белый партизанский отряд Чернецова. Но план этот оказался невыполнимым, так как вокруг простиралась лишь слегка волнистая степь и не видно было ни единого овражка или какого-нибудь другого укрытия.

Впереди, примерно в миле от нас, возле железной дороги, от которой мы шли, виднелся небольшой хутор. Он показался нам зажиточным казацким селением, так что мы направились прямо туда и постучали в дверь крепкого ухоженного дома на краю хутора. К счастью, наша догадка оказалась верна. Хозяин, дружески настроенный казак, впустил нас в дом и, пока мы уплетали сытный завтрак, поданный его женой, познакомил с ситуацией.

Вчера белый отряд Чернецова после короткого боя взял Лихую, примерно в трех милях к югу от нас. В данный момент мы находились буквально на ничейной земле; только накануне вечером через хутор проехали конные разведывательные патрули пробольшевистски настроенных казаков. На тот случай, если по дороге в Лихую нам встретится еще один такой патруль, наш хозяин спрятал нашу форменную одежду под сеном на дне телеги, переодел нас в рабочую одежду и сказал, что отвечать, если в дороге нас остановят.

Предосторожности эти оказались излишними, и час спустя мы уже подъезжали к Лихой. В то время Лихая представляла собой всего несколько домов вокруг железнодорожной станции и депо, где можно было видеть стоящие под парами составы знаменитой «железнодорожной кавалерии» Чернецова.

Нас немедленно отвели к капитану Чернецову, и он долго расспрашивал нас о том, что мы видели в Каменской. Это была моя единственная встреча с легендарным партизаном, но я навсегда запомнил его как живого и очень энергичного человека, буквально излучавшего неиссякаемую нервную энергию.

Чернецов сказал мне, что на время запланированной им атаки на Каменскую берет меня к себе адъютантом. Вместо ответа, я снял с ноги сначала один сапог, потом второй. Чернецов только взглянул на мои пропитанные кровью носки и тут же сказал, что дает мне неделю отпуска на поправку здоровья; что его медики перебинтуют мне ноги; что через пару часов на Новочеркасск пойдет локомотив с одним вагоном, и мы можем уехать с ним.

Ожидая поезда, мы гуляли по платформе и болтали с партизанами об их рейде на Дебальцево и других недавних делах. Я встретил немало старых друзей и знакомых с севера, которые теперь служили у Чернецова. Артиллерией у него командовал капитан Шоколи из моего петроградского артиллерийского училища; наводчиком одного из его полевых орудий был мой одноклассник по царскосельской гимназии Соломон – он поступил в армию немного позже меня и успел стать всего лишь юнкером Константиновского артиллерийского училища. В целом большинство партизан Чернецова были добровольцами-неказаками, которым удалось пробраться на Дон с севера.

В белом партизанском отряде

У Хоперского в Новочеркасске были родственники, у которых он и остановился. Я же явился к бывшему своему батарейному командиру полковнику Николаю Упорникову. И он сам, и его семья очень тепло приняли меня. Жили Упорниковы в большом собственном одноэтажном каменном доме в центре города, куда поселили и меня. Я рад был возможности немного расслабиться, отдохнуть в относительной роскоши и рассказать о своих приключениях заинтересованным слушателям.

На следующий день пришли вести о том, что Чернецов взял Каменскую и обратил в бегство ее гарнизон из пробольшевистски настроенных казаков. В городе царило всеобщее ликование. Однако вскоре поступили очень плохие новости.

Чернецов попытался стремительно развить свой успех, но к его противнику подошли подкрепления из красногвардейцев; под командованием казацкого полковника Голубова они сосредоточились в районе железнодорожной станции Глубокая, недалеко от которой стояла наша батарея после возвращения с германского фронта.

Во время боя капитан Чернецов оставил свои поезда и лично возглавил обходной маневр части своей добровольческой пехоты. Однако при этом его самого обошли с фланга, отрезав пути отступления, после чего он был окружен и взят в плен. Бывший урядник нашей Гвардейской батареи Подтелков лично зарубил его своей шашкой. Сопровождавшие Чернецова офицеры тоже были убиты[57].

Я не мог не поблагодарить судьбу за свои стертые ноги; если бы не они, я тоже сопровождал бы Чернецова. Меня Подтелков точно бы не помиловал – позже я слышал, что при известии о моем успешном побеге из-под ареста в Каменской он пришел в ярость.

Через несколько дней в Новочеркасске объявился полковник Суворов; он пришел к Упорниковым, спросил меня и вручил мне с неловкой кривой улыбкой мой автоматический пистолет – тот самый, что я отдал ему при сдаче около недели назад, во время мятежа в Березове. В какой-то момент сражения при Глубокой, в котором погиб Чернецов, Суворову удалось бросить навязанное ему командование перекинувшейся на сторону красных Гвардейской батареей и галопом ускакать к белым.

Пока его не было, и Хоперский, и я успели в деталях рассказать своим друзьям о его предательском поведении, и теперь его встречали очень холодно. Когда, несколькими месяцами позже, Донская армия была сформирована вновь, не нашлось ни одной части, офицеры которой согласились бы принять его в свои ряды[58]. В конце концов Суворов вступил в непонятную «Астраханскую армию», которую финансировали немцы. Мне неизвестно, что с ним произошло впоследствии.

После катастрофы с Чернецовым многие офицеры-казаки в Новочеркасске решили, что их долг – заполнить образовавшуюся брешь. Одним из таких офицеров был капитан Иван Григорьевич Коньков. Он решил сформировать добровольческий артиллерийский взвод и взял к себе заместителем лейтенанта Зиновия Краснова. Оба они служили прежде в нашей Гвардейской батарее (см. фото 25).

Я присоединился к ним и был назначен наводчиком одного из двух трехдюймовых полевых орудий взвода. Орудия и ящики с боеприпасами были установлены на выделенных для нас трех открытых грузовых платформах в голове состава; за ними следовали платформа с двумя пулеметами, два пассажирских вагона для жилья, локомотив и три или четыре вагона с лошадьми.

Никогда не забуду наш отъезд из Новочеркасска на «фронт». После того как мы при помощи специальной рампы в задней части станции погрузили в вагоны пушки и лошадей, наш состав подогнали к платформе; в этот момент по другую сторону от нее стояло несколько грузовых платформ с телами партизан Чернецова, убитых в недавнем бою. Трупы, застывшие в самых разных позах, были свалены на платформах, как корявый сучковатый хворост. Это зрелище, естественно, произвело на наших добровольцев – в большинстве своем совсем юных студентов и школьников, впервые в жизни видевших мертвые тела, – самое угнетающее впечатление. Мне кажется, что какие-то большевистские доброжелатели, которых среди железнодорожных рабочих было немало, намеренно поставили два поезда рядом – локомотив, чтобы развести их, не могли найти до тех пор, пока все мы не были готовы к отъезду на север.

За нашими приготовлениями к отъезду молча наблюдала небольшая группа гражданских. Неожиданно ко мне подошла какая-то просто одетая женщина и со словами «Это защитит вас» сунула в руку сложенный клочок бумаги и удалилась. Я так и не узнал, кто была эта женщина и почему она подошла именно ко мне.

Оказалось, что на бумажке переписан от руки текст, представлявший собой, по всей видимости, древнюю молитву; наверное, женщины-казачки в прошлом вручали такие своим уходившим мужчинам в качестве оберегов. Меня глубоко тронул поступок этой женщины, особенно в сложившихся обстоятельствах. Эту бумажку с молитвой я носил при себе вплоть до конца Гражданской войны.

Она и до сих пор хранится у меня – измятый, чуть ли не рассыпающийся клочок бумаги размером 4,5 на 2,5 дюйма между двумя листами прозрачного пластика. Обе его стороны покрыты не слишком легко читаемыми письменами, часть из них еще можно различить:

«…Боже Небесный… сохранит от меча в битве… укроет покровом Своим и возьмет под крыло Свое… защитит от страха перед ужасами ночи, стрелами летящими и демонами полуночи… пусть не затронет тебя зло, а тело твое раны; ангелам Его будет велено хранить тебя на всех путях твоих; они поднимут тебя на руках своих, когда… наступишь ли ты на гадюку, на василиска[59] или на гадов ползучих… если ты воззовешь ко Мне именем Моим, я услышу тебя… и возвышу тебя на протяжении дней твоих…»

Капитан Коньков попросил направить его отряд в любое место боевых действий, кроме направления на Каменскую, поскольку ни он сам, ни лейтенант Краснов, ни я не хотели стрелять в своих бывших подчиненных из Гвардейской батареи. Выполнить его просьбу оказалось несложно, так как главная опасность в данный момент исходила от Дебальцева и шахтерских районов к западу от него – оттуда, где передовой отряд красногвардейцев занял станцию Гуково и угрожал теперь железнодорожному узлу Зверево и тыловым позициям остатков партизан Чернецова, удержавшихся в северной части района Лихая – Каменская (см. карту Д). После разгрома отряда давление на них уменьшилось. Как мы узнали позже, операция против капитана Чернецова и его зверское убийство Подтелковым потрясло многих казаков, которые поначалу были настроены пробольшевистски. В большинстве своем такие казаки разошлись по домам и оставили красногвардейцев сражаться в одиночестве. В частности, наша лейб-гвардии Казачья батарея перестала существовать как воинская часть сразу же после бегства Суворова.

В ту же ночь мы прибыли в Зверево и подготовились поддерживать своих артиллерийским огнем; с рассветом эскадрон Новочеркасского кавалерийского училища собирался атаковать Гуково. Мы должны были вести стрельбу из своих полевых орудий с открытых грузовых железнодорожных платформ, на которых они были установлены. Мы занимались этим уже три недели боев, в течение которых нам ни разу не пришлось даже вывести лошадей из вагонов. На этот раз, однако, нам вообще не пришлось стрелять. Незадолго до рассвета спешенные юнкера захватили станцию Гуково внезапной атакой. Так что нам оставалось только развести пары и подойти к станционной платформе, которая вся была завалена неприятельскими трупами и представляла собой малоприятное зрелище.

К нашему удивлению, все трупы были одеты в форму австро-венгерской армии. Оказалось, что этот красный отряд был сформирован из военнопленных, многие из которых встали на сторону большевиков и образовали несколько так называемых интернациональных батальонов. Нам показалось знаменательным, что эти интернациональные отряды стояли на острие красного наступления. В то время бытовало мнение, что делалось это по секретному приказу австро-германского Генерального штаба, чтобы не дать какой-нибудь иной силе, стоящей за выполнение союзнических обязательств, опрокинуть большевиков и продолжить участие России в войне против держав оси. В тот момент я был совершенно уверен, что разгромленный на станции отряд – регулярная воинская часть. Два убитых офицера были при боевых наградах, почти у всех солдат на фуражках были приколоты значки боевых кампаний – за Исонзо и тому подобные. К несчастью, допросить было некого – в живых никого не осталось. Гражданская война в России набирала ход и приобретала все более дикий характер.

На следующий день мне довелось увидеть еще одно тому подтверждение. Один из пехотинцев вел мимо нашего состава пленника-красногвардейца, взятого в передовом патруле, – это был молодой парень довольно жалкого вида. Вдруг один из наших молодых добровольцев выскочил из вагона, метнулся к пленнику и приставил к его голове дуло пистолета. Он повторял раз за разом с искаженным от ненависти лицом: «Вот видишь?.. Вот видишь?» Прежде чем кто-нибудь успел помешать ему, он нажал курок и пулей вышиб пленнику мозги. Оказалось, что незадолго до этого он нашел изуродованное тело своего дяди, начальника станции, которого красные убили за сотрудничество с белыми. Племянник жаждал мести. Так и шло – одна жестокость влекла за собой другую, вызывая то, что сегодня, вероятно, назвали бы «эскалацией» взаимного террора.

Неожиданное произошло в тот момент, когда наши составы с орудийными платформами капитана Конькова в голове медленно выползали со станции Гуково на запад. Наш состав был остановлен винтовочным и пулеметным огнем из неглубокой искусственной выемки, вдоль которой железнодорожные пути, изгибаясь, проходили сквозь невысокий холм впереди. Коньков дал нам дистанцию стрельбы и интервал задержки для взрывателя. Я прицелился из своего полевого орудия прямой наводкой и три или четыре раза выстрелил. Снаряды разорвались в выемке и заставили уцелевших красногвардейцев из красного аванпоста отступить; вывести из строя пути они не успели. Состав двинулся дальше, и я впервые увидел тела людей, убитых выстрелами из моего орудия.

Вскоре мы заняли без сопротивления следующую станцию, Провалье, и провели там ночь.

На следующее утро мы двинулись дальше, но вынуждены были остановиться перед следующей станцией, Должанском. Наш конный патруль доложил, что перед станцией развернута красная пехота. Мы остановили состав, в голове которого по-прежнему шли наши орудийные платформы, в 400 ярдах позади невысокой гряды, с которой просматривался весь Должанск. Около 150 пехотинцев – все наши силы – выгрузились из вагонов и двинулись через гребень гряды. Их встретил плотный винтовочный и пулеметный огонь.

Зиновий Краснов пошел в атаку вместе с пехотой; он нес полевой телефон, а один из наших людей быстро прокладывал по земле соединительный кабель. Мы начали стрелять через гребень, а Зиновий корректировал огонь. Несмотря на это, красные – несколько сотен добровольцев-рабочих с ближайших угольных шахт – продолжали удерживать позиции перед Должанском.

Вскоре одновременно на левом и правом наших флангах вдали появились пехотные шеренги красных. Нас полностью обошли, и пехоте было приказано как можно скорее отходить обратно к поездам. Красные перед Должанском, который мы до этого атаковали, тут же развернулись и нажали в тыл нашей отступающей пехоте – мы поняли это по все убывающей дистанции стрельбы, которую передавал нам по телефону лейтенант Краснов. Вскоре он вместе с последними нашими пехотинцами вынужден был отойти за гребень. Некоторое время после этого мы вели огонь вслепую, но вскоре первые шеренги красных появились на гребне, и мы повели огонь прямой наводкой.

У наших трехдюймовых орудий, стоявших на вооружении русской армии, были очень хорошие оптические прицелы с перископическими устройствами. Они позволяли прицеливаться, не показываясь из-за стальных щитов, которые надежно защищали артиллеристов от фронтального огня. Прицелы эти давали значительное увеличение. Я, например, ясно видел в прицел, как один из первых красных солдат поднялся на гребень и остановился там, встав на одно колено; в левой руке он держал винтовку, а правой махал тем, кто подходил сзади. Быстрый поворот орудия при помощи двух маховиков – и он уже в перекрестье моего прицела. Еще через несколько секунд – белое облачко шрапнельного разрыва прямо перед ним; когда дым разошелся, ничто там уже не двигалось.

Оба наши орудия непрерывно стреляли по гребню, чтобы хоть немного прикрыть пехоту и дать ей возможность отойти, но мы были не в состоянии остановить шквал винтовочного огня с гребня. Можно было только благодарить судьбу за высокое качество стали, из которой был изготовлен щиток нашего орудия, – многочисленные пули, попадая в щиток, оставляли на нем отметины, но не пробивали насквозь. Только один человек в моем расчете – шестнадцатилетний мальчик – был легко ранен в руку пулей на излете; красные уже приближались к нам с левого фланга.

Пехота наша, однако, несла тяжелые потери; пока люди смогли быстрым шагом или бегом добраться до стоявших позади составов, мы потеряли больше половины. Случайно отведя взгляд от прицела, я увидел, как был убит пулей молодой офицер, пробегавший справа от нас ярдах в двадцати. Он перегнулся пополам, и его безвольное тело по инерции сделало сальто и только потом остановилось на склоне и замерло.

Всего в нескольких футах от меня был сражен пулей и капитан Иван Фолимонов с нашей Гвардейской батареи – тот самый, кто сменил меня в качестве командира запасной части батареи в Павловске. Орудийный огонь батареи под его командованием сыграл решающую роль в подавлении большевистского восстания против правительства Керенского в июле 1917 г. в Петрограде. Теперь он служил добровольцем-рядовым в пехоте; проходя мимо нашей орудийной платформы, он приостановился на мгновение, и в этот момент в него ударила пуля. Он вскрикнул, но сумел без посторонней помощи забраться на платформу, поэтому сначала я решил, что ранение не слишком серьезное. Но лицо его быстро посерело и приобрело пепельный оттенок. Он без сил растянулся на платформе позади нашего орудия. Рана была в живот, и Фолимонов умер через два дня в госпитале.

Бой под Должанском подтвердил то, что показало еще три месяца назад дело под Пулковом: отряды Красной гвардии, составленные из добровольцев-рабочих, очень неплохо сражались; при заметном численном преимуществе с их стороны разбить их в поле было невозможно. На протяжении следующих нескольких недель у них на нашем участке фронта действительно было численное преимущество, так что мы в своих действиях начиная с этого момента стремились в основном уходить от непосредственных столкновений.

От Должанска мы отступили через Провалье обратно в Гуково, подорвав по пути несколько мостов. Там наши войска получили подкрепление, но и красные тоже – у них появился настоящий бронепоезд с полевыми орудиями в поворотных стальных башнях; эти орудия могли стрелять практически под любым углом к направлению железнодорожных путей. Наши полевые орудия, наспех установленные на открытых грузовых платформах, не позволяли нам выйти на поединок с бронепоездом и стрелять прямой наводкой. Все, что мы могли, – это попытаться расстрелять его, стоя на путях позади каких-то ангаров станции Гуково; лейтенант Краснов направлял наш огонь по телефону с водокачки. Но из этого ничего не вышло. Мы не успели еще нанести бронепоезду никаких повреждений, как справа от моей платформы, совсем рядом, взорвалась шрапнель – очевидно, случайное попадание. Все телефонисты, сидевшие как раз в этом месте, были убиты, а их аппараты разбиты; кроме того, был убит замковый из моего орудийного расчета.

Вскоре после этого пришли известие о том, что наши силы оставили Лихую и готовы под давлением красных с севера оставить Зверево. Чтобы нас не отрезали от основных сил, нам пришлось спешно уехать обратно на восток, в Зверево, и присоединиться там к прочим партизанским силам в их постепенном отходе на юг.

Мы по очереди брали двухдневный отпуск, чтобы хоть немного отдохнуть в Новочеркасске. Во время своего отпуска я одолжил у Упорникова гражданский плащ, пошел на толкучку и приобрел там поношенную солдатскую шинель, солдатскую гимнастерку и такую же обтрепанную меховую шапку. После тщательной дезинфекции своих приобретений я вернулся в них на «фронт», оставив полушубок и прочее офицерское обмундирование у Упорниковых.

Нас в любой момент могли отрезать от своих, окружить и захватить в плен, и я не видел смысла в том, чтобы носить очень заметную офицерскую форму – тем более что реально в бою я выполнял обязанности рядового. В качестве дополнительной предосторожности я получил на одной из станций у врача из санитарного поезда поддельную справку о том, что являюсь санитаром его медицинской части. К сожалению, очень скоро все это мне действительно пригодилось.

Подавляющее численное превосходство красных над нами позволяло им с легкостью окружить и разгромить нас ночью, и некоторое время нас спасало только то, что их неопытные войска были практически не способны сражаться в темноте. Мы продолжали постепенно отступать к югу с боями возле станций Заповедная и Каменоломня-Шахты. Там в один из наших вагонов попал бризантный гаубичный снаряд, убивший всех лошадей и трех находившихся там человек. Были и другие потери.

Примерно в это же время пришли вести о самоубийстве атамана Каледина (29 января /11 февраля 1918 г.). Ужасным ударом для него стало массовое дезертирство в регулярных фронтовых казачьих частях – ни одна часть не согласилась сражаться с красными под его началом, хотя именно для этого, собственно, он и был избрал атаманом. Молодые добровольцы, отозвавшиеся на его призыв, несли тяжелейшие потери, и в целом ситуация стала казаться совершенно безнадежной; боевой дух атамана был сломлен – и старый солдат выстрелил себе в сердце.

Его сменил на посту донского атамана генерал Назаров. Одним из первых его действий стало производство в очередное звание всех офицеров, кто в тот момент реально сражался с красными, – так я стал хорунжим, или вторым лейтенантом.

В качестве еще одного демонстративного шага атаман Назаров вызвал в Новочеркасское офицерское собрание большое количество «кабинетных» офицеров, пересидевших войну на всевозможных административных должностях. Он построил офицеров в колонну и под конвоем отправил на железнодорожную станцию, где их погрузили в вагоны и доставили прямо на «фронт» – им не позволили даже зайти домой.

Так я получил в свой орудийный расчет, взамен погибшего замкового, полковника-снабженца среднего возраста, который ни разу в жизни не бывал под огнем. Как и другие подобные офицеры, он оказался скорее обузой, чем приобретением, в чем я и убедился в следующем бою.

Город Ростов, находившийся к юго-западу от нас, по-прежнему удерживали добровольцы генерала Корнилова, хотя сам он вынужден был отойти к Персияновке, первой станции к северу от Новочеркасска. Чтобы остановить или хотя бы замедлить продвижение красных, был издан приказ о контратаке. Осуществить ее предлагалось силами пешей сотни партизан полковника Семилетова при нашей артиллерийской поддержке.

Наши составы подошли на прямую видимость к селу у следующей станции; кажется, это была Каменоломня. Село удерживали красные.

Наша пехота выгрузилась из составов, развернулась и двинулась по глубокому снегу впереди нас тремя или четырьмя линиями атаки по обе стороны железнодорожных путей. Вскоре после этого в порядках пехоты начали взлетать вверх фонтаны снега и замерзшей земли от взрывов бризантных снарядов красных. Судя по размеру фонтанов, стреляли по крайней мере 4,8-дюймовые, а возможно, даже 6-дюймовые гаубицы.

Внезапно мы увидели вспышки их выстрелов. У красных хватило наглости вести огонь с «открытой» позиции. Возможно, к этому их вынудило отсутствие полевых телефонов. Так или иначе, но я ясно видел в свой оптический прицел две их стоящие бок о бок гаубицы, ведущие непрерывный огонь по нашей пехоте.

По какой-то причине, которую я уже не помню, наше второе орудие в тот день не могло стрелять. Были и еще две проблемы. Во-первых, у нас закончились бризантные снаряды и осталась только противопехотная шрапнель, свинцовые шарики-пули которой не могли пробить защитные стальные щиты гаубиц; во-вторых, вражеские орудия располагались на некотором расстоянии влево от железной дороги, и это заметно ухудшало нашу скорострельность из-за примитивности станков, на которых были установлены наши орудия. Их сошники, которые в обычных обстоятельствах вдавливались в землю и передавали ей после выстрела энергию отдачи, на платформе упирались в деревянную шпалу, уложенную поперек и прикрепленную к настилу. До тех пор пока мы стреляли строго вперед, все работало нормально, но если нам нужно было стрелять под углом вбок, то стальной сошник лафета опирался на шпалу только одним краем. При выстреле возникала пара сил – то есть вращающий момент вокруг вертикальной оси; колеса орудия соскальзывали вбок, и после каждого выстрела нужно было заново настраивать прицел.

Капитан Коньков оценивал дальность стрельбы и необходимую задержку взрывателя: дальность 110, трубка (взрыватель) 110[60]. Этот первый выстрел дал недолет, зато после второго выстрела (дальность 120, трубка 120) силуэты обеих гаубиц ясно проступили на фоне взрыва. Снаряд взорвался позади них, но в неприятной близости, и красные сразу же перенесли огонь с нашей пехоты на нас. Коньков убавил вилку наполовину: «дальность 115, трубка 115». Недолет. «Дальность 118, трубка 118» – опять недолет. Коньков чуть прибавил задержку взрывателя – «дальность 118, трубка 119» – и тем самым заставил шрапнель взорваться почти на уровне земли совсем близко к щитам гаубиц. Еще один недолет, но следующим, пятым выстрелом ему удалось накрыть батарею. «Беглый огонь!» – что было силы закричал капитан.

Но после каждого выстрела колеса нашего орудия уходили вбок почти на фут – и это на открытой железнодорожной платформе, покрытой слоем льда. Нам каждый раз приходилось хвататься за оба колеса и на мой счет «Раз, два, три!» раз за разом тянуть орудие обратно. За три-четыре таких рывка тяжелое трехдюймовое орудие удавалось вернуть примерно на прежнее место. После этого полковник-снабженец при помощи металлической трубы на конце хобота лафета – правила – грубо подправлял направление, ориентируясь по моей вытянутой назад правой руке; я в это время смотрел в оптический прицел. Дальше уже я сам осуществлял точную наводку при помощи небольшого ручного штурвала на орудийном станке.

К несчастью, эта неизбежная процедура очень замедляла нашу стрельбу, и красные, в свою очередь, вскоре сумели взять нас в вилку.

Примерно такой же поезд, как наш, под командованием полковника Николая Упорникова попытался помочь нам; он развел пары и двинулся вперед по правому пути – мы были на левом. Однако как раз в тот момент, когда второй поезд проходил мимо нашей платформы, случайный снаряд снес кусок крыши с его вагона с боеприпасами, и Упорникову пришлось спешно отойти.

Нам совсем не хотелось выходить из-под прикрытия орудийного щита и вручную выправлять орудие, в то время как в ушах непрерывно стоял свист летящих снарядов и близкие взрывы. Тем не менее весь мой расчет работал прекрасно.

Затем, как только мы после очередной поправки вновь заняли свои места у орудия, прямо напротив нас в канаве у основания невысокой железнодорожной насыпи взорвался гаубичный снаряд. Нас всех осыпало дождем из комьев снега и смерзшейся земли. Я, как обычно, подал сигнал правильному, но никакой реакции не последовало; я оглянулся и увидел, что полковник-снабженец лежит на платформе, скорчившись и закрыв голову руками, с выражением крайнего ужаса на лице.

Зная, что он не ранен, я прикрикнул на него и приказал вернуться на пост – он не отреагировал. Я пнул его пониже спины. Когда и это не помогло, я взял лежавшую на платформе кирку и воспользовался ею как рычагом, так что острый ее конец давил на него снизу вверх. Это заставило его сесть, но мне пришлось приставить пистолет к его виску и пригрозить разнести ему мозги, прежде чем он поднялся и вновь приступил к исполнению своих обязанностей у лафета.

Наверное, нам удалось сделать не больше десяти выстрелов по красным гаубицам, после того как мы получили точную дистанцию стрельбы; при этом их снаряды все время летели в нас и взрывались неподалеку. Удивительно, но ни один из нас не был ранен, хотя деревянные части нашей платформы и соседних вагонов были густо покрыты рваными следами снарядных осколков. В какой-то момент я неожиданно осознал, что над головой больше не свистят летящие снаряды. В прицел мне удалось разглядеть черные точки на снегу позади гаубиц – это неслись прочь красные артиллеристы. Капитан Коньков тоже разглядел пушкарей в полевой бинокль и чуть увеличил дальность стрельбы, чтобы немного поторопить их. Затем он приказал нам прекратить стрельбу. Ни одну сигарету ни до, ни после этого я не курил с таким наслаждением, как в тот момент.

Наша пехота стремительно подходила, и вскоре село, на краю которого стояли две брошенные гаубицы, было взято. Затем к красным подошли подкрепления и вынудили наших отойти, но они сняли и принесли с собой оптические прицелы и замки от брошенных гаубиц.

Должно быть, множество фронтовых лейтенантов мечтали пнуть как следует полковника-снабженца, но я был не слишком доволен, хотя мне и довелось сделать это. На обратном пути в Персияновку он отрешенно сидел в углу вагона; судя по внешнему виду, ему было очень стыдно, хотя о самом происшествии никто не сказал ни слова. На станции Персияновка он вышел из вагона и не вернулся; мы никогда больше его не видели, но не стали докладывать о его дезертирстве.

9/22 февраля 1918 г. белые добровольцы генерала Корнилова вынуждены были оставить Ростов-на-Дону – большой промышленный и портовый город – под сильным давлением красных с запада и юго-востока. Белые добровольцы отошли к северу, на железнодорожную станцию Аксай примерно на половине пути между Ростовом и Новочеркасском. Планировалось, что там к ним присоединятся наши белые отряды донских казаков; после этого все они должны были оставить железную дорогу и двинуться на восток в открытую степь (см. карту Д).

Общей целью такой стратегии было попытаться выиграть время и переждать в степи, как можно дальше от железных дорог, где красногвардейцам было бы трудно нас преследовать. Мы надеялись, что казаки скоро восстанут – их вынудят к этому неизбежные красные реквизиции продуктов питания и зерна – и после этого присоединятся к белым силам. Последующие события подтвердили верность выбранной стратегии.

При этом нашему отряду – примерно сто человек и два полевых орудия – приказано было как можно дольше задерживать красных в Персияновке, к северу от Новочеркасска.

Утром то ли 12/25, то ли 13/26 февраля красные двинулись на Персияновку под прикрытием артиллерийского огня с бронепоезда. Вскоре они обошли нашу пехоту с фланга и вынудили нас отойти непосредственно к станции Персияновка. Дозвониться оттуда до Новочеркасска, чтобы предупредить штаб, не удалось. Несколько телефонных звонков по местной линии друзьям в городе подтвердили наши опасения – похоже было, что город уже оставлен.

Полковник, командир отряда, приказал нашему артпоезду полным ходом идти в Новочеркасск, останавливаясь по пути только для взрыва двух мостов. По прибытии в Новочеркасск мы обнаружили, что в городе и правда уже нет наших войск – из-за какой-то ошибки приказ к отступлению, отданный несколькими часами ранее, до нас не дошел.

Мы не знали в то время, но атаман войска Донского генерал Назаров отказался покинуть свой пост и остался в городе, даже не пытаясь скрыться. Вскоре после этого он был казнен красными.

Телефонные звонки в Аксай тоже не проходили. Наш полковник опасался, что все наши войска уже оставили Аксай и туда вот-вот войдут красные с юга, из Ростова. Поэтому он собрал весь отряд на путях возле нашего состава и объяснил ситуацию. Он только что получил еще одну неприятную новость – Кривянская, большая казачья станица к востоку от нас, захвачена большим отрядом красной казачьей кавалерии под командованием ренегата, полковника Голубова – того самого, который нанес поражение Чернецову и захватил его. С этого момента его люди не то чтобы участвовали в сражении против нас, но все время нависали угрожающе над нашим правым флангом. Мы оказались полностью окружены.

Полковник объявил отряд распущенным. Он считал, что у нас нет никаких шансов вырваться из окружения единой воинской частью, но что у каждого по отдельности, может быть, есть шанс просочиться в степь или спрятаться в городе. Он предоставил нам самим решать, какой из двух вариантов имеет больше шансов на успех для каждого из нас – с этого момента каждый был сам за себя.

Капитан Коньков, лейтенант Зиновий Краснов и я решили держаться вместе и идти в степь. С нами пошел и наш телефонист – бывший школьник из казачьей станицы к востоку от Кривянки. Он предложил проводить нас до своего дома.

Плен и бегство

Первым делом мы выбросили прицелы и замки от своих орудий в прорубь на маленьком ручье, протекавшем возле станции. После этого пешком двинулись на восток. Мы не взяли с собой винтовок – их длинные силуэты были бы отчетливо видны на фоне белого снега и неизбежно привлекли бы к нам нежелательное внимание.

День выдался серый и туманный. Мы решили избегать главной дороги на Кривянку, так как она была сильно запружена; было видно, как жители покидают по ней город пешком и в повозках. Однако вскоре нас перехватил конный патруль из восьми или десяти Голубовских красных казаков. Мне пришлось расстаться со своим автоматическим пистолетом – на этот раз навсегда. После этого нас отвели в Кривянку в большой дом, где Голубов вершил суд.

Голубов приказал запереть нас в небольшом чулане, пока сам он в соседней комнате принимал только что прибывшую делегацию «отцов города». Они просили его красных казаков войти в город и занять его, пока с севера не подошли красногвардейцы и матросы. Полковник Голубов с готовностью согласился и тут же отбыл со всей своей свитой, позабыв нас – то ли случайно, то ли намеренно – в чулане.

Так мы трое, все офицеры, оказались в доме наедине с его хозяевами. Наш проводник-школьник умудрился куда-то «испариться» (как говорили в те дни) еще во дворе, пока нас вели к дому сквозь толпу. Через несколько месяцев я случайно встретил его на улице. Он рассказал мне, что перерезал тогда ножом телефониста повод одной из лошадей, привязанных во дворе, незаметно вывел ее на улицу и поскакал во весь опор в родное село.

Владелец дома, пожилой, зажиточный с виду казак, был испуган до полусмерти. Он попросил нас уйти, опасаясь, что если появятся красногвардейцы и обнаружат нас в его доме, то под горячую руку и его могут расстрелять вместе с нами. Поскольку из нас троих в штатском – не в офицерской форме – был один я, то было решено, что я отправлюсь на разведку.

Только я вышел на улицу станицы, как столкнулся чуть ли не нос к носу с выезжающим из-за угла всадником; тот сразу же натянул поводья. На нем была длинная, крытая сукном шинель с меховым воротником без погон и меховая папаха; ножны его шашки были выложены серебром в кавказском стиле, но сидел он не в казачьем седле – такими седлами пользовались армейские офицеры. У него было тонкое, энергичное, умное лицо, а говорил он как офицер, чувствовалась привычка приказывать. Он резко спросил меня: «Партизан?» – и я понял, что меня выдал ранец. Ранец был устаревшей модели с каких-то запасных складов армейского имущества в Новочеркасске, и пользовались такими только белые партизаны. Поэтому я сказал: «Да. А вы кто?» – «Я комиссар из штаба Московского военного округа Пугачевский».

Очевидно, он назвал мне не настоящее свое имя, а пот бе guerre, военное прозвище. Пугачев был знаменитым донским казаком, который возглавил поволжское восстание крестьян против помещиков в правление Екатерины II, примерно за 140 лет до описываемых событий. Исходя из этого, я сделал вывод, что передо мной бывший офицер императорской армии, вынужденный временно присоединиться к красным, но на самом деле не считающий себя одним из них, – ведь он пытается скрыть свое настоящее имя. Итак, я, в свою очередь, тоже представился в дружеской манере: «Очень приятно! Я хорунжий Чеботарев, бывший офицер его величества Донской казачьей гвардейской батареи».

Еще не закончив произносить все это, я понял вдруг, что совершенно неверно оценил ситуацию. Вместо того чтобы предложить каждому из нас идти своей дорогой, как я ожидал, всадник напрягся и замер в седле. Когда мы с ним столкнулись, обе его руки в перчатках держали повод, и теперь он стиснул его изо всех сил; он не отрывал глаз от карманов моей шинели, куда я глубоко засунул руки без перчаток, стремясь уберечь их от холода. По выражению его лица было ясно, что он каждое мгновение ожидал, что я выхвачу револьвер и пристрелю его, как только он потянется к собственной кобуре на поясе или к шашке. На самом деле никакого оружия у меня не было, поэтому я не стал вынимать руки из карманов и выводить его из этого заблуждения. Наоборот, я сжал кулаки и постарался сделать выпуклость побольше, хотя в руках у меня ничего и не было.

Минуту или около того мы молча смотрели друг на друга, затем Пугачевский взял инициативу в свои руки и прервал молчание. Он спросил меня, в какой части я теперь служу. Я ответил, добавив, что был наводчиком одного из орудий.

– В каких делах участвовали? – продолжал он.

– Должанск, Гуково, Заповедная, Шахты, Каменоломня, Персияновка, – ответил я.

– Очень интересно, – сказал он. – В первых двух командовал я. Мы ведь разбили одно из ваших орудий при Гукове, правда?

– Нет, не разбили, вы только убили двоих и ранили одного в моем расчете. Само орудие не пострадало. А вы видели, что произошло с вашими двумя гаубицами под Каменоломней?

– Это вы стреляли по ним?

– Да.

– Прекрасно стреляли! – заметил он в ответ тоном искреннего профессионального уважения.

Вскоре после этих слов из-за угла показался молодой человек, одетый и вооруженный примерно так же, как Пугачевский, – по всей видимости, его адъютант, – в сопровождении эскорта из двух десятков донских казаков из красного отряда полковника Голубова. Они сгрудились позади него.

– Так, молодой человек, теперь отдайте-ка свое оружие! – приказал Пугачевский.

Стоило посмотреть на его лицо, когда я вывернул карманы своей шинели наизнанку и показал, что они пусты. Оно отразило такую забавную смесь удивления и гнева за то, что позволил себя обмануть, что я просто не мог не ухмыльнуться ему в ответ. Это его отнюдь не успокоило.

– Кто еще в том доме, из которого вы вышли? – в ярости заревел он.

Я сказал, что там никого нет, и продолжал стоять на своем, пока он не сказал мне:

– Войдите внутрь, загляните в шкафы и под кровати и, если кого-нибудь увидите, то передайте, что я последую за вами через минуту и застрелю на месте любого, кого там найду, если они сейчас же не выйдут сами!

Мне ничего не оставалось, кроме как войти в дом и рассказать Конькову и Краснову о том, какого дурака я свалял. Они вышли.

Пугачевский встретил их криком и руганью. Он заявил, что видел Конькова в Москве после ноября 1917 г. и что он там сражался. Это было не так; Конькова в то время в Москве не было. В этот момент внимание Пугачевского отвлек капитан армейской казачьей части, которого также задержал патруль Голубовского отряда. Пугачевский наехал на него своей лошадью и повалил, повредив ему ногу, – поднявшись, тот начал хромать. Из-за этого двум конным казакам, которым было назначено сопровождать его, пришлось двигаться медленнее.

Заметив, что они отстают, Пугачевский приказал бить всякого, кто станет отставать, по голове плашмя шашкой, чтобы двигались побыстрее. Я сказал ему, что если до меня кто-нибудь дотронется, то я лягу, и они могут прикончить меня сразу и на месте.

– Нет, к вам этот приказ не относится, вы боевой противник, – вполне вежливо заявил он.

Наш краткий разговор, очевидно, произвел на него сильное впечатление. Я решил воспользоваться подсказкой.

Пугачевский и его адъютант ехали впереди сопровождающих казаков и остальных пленников, а я шел рядом с ними. Мы двигались по дороге на Новочеркасск. Туман сгущался. Адъютанта, казалось, очень заинтересовал разговор со мной; он даже заметил, что это первый пленник-белогвардеец, которого красные матросы позволили ему увидеть живым. Да, пропало сравнительное дружелюбие гатчинских дней, начала Гражданской войны; «эскалация» жестокостей привела к тому, что обе стороны повсеместно расстреливали пленных. Но мы с ним болтали о недавних сражениях, о внутренней и международной политике и т. п. Я старался высказывать свое мнение твердо, но вежливо.

Внезапно впереди, где наша дорога проходила под железнодорожной веткой, еще не видной в тумане, раздался взрыв приветствий. «Бодритесь, молодой человек, прибыли матросы!» – заметил Пугачевский. Дальше мы двигались в молчании. Почему-то я не слишком верил, что это конец, и тем не менее испытал сильное облегчение, когда оказалось, что это всего лишь пробольшевистски настроенные железнодорожники приветствовали входящих в город казаков Голубова – матросы, судя по всему, еще возились с ремонтом двух мостов, взорванных нами утром того же дня.

Наш эскорт отстал, чтобы разжиться сигаретами, которыми угощали казаков железнодорожники, и вскоре мы трое, поднимаясь по крутой улочке к центру города, уже скрылись в тумане. Я чувствовал, что это мой последний шанс, и решил воспользоваться тем очевидным раздражением, которое испытал Пугачевский, когда обнаружил, что я не вооружен.

Я обвинил его в том, что он пытался обмануть меня и не показывал, что у него на уме, пока не подъехали казаки эскорта, – а ведь мы уже представились друг другу. Он возразил, что я никогда бы не осмелился представиться, если бы знал что-нибудь о нем. Только троим до сих пор удалось уйти от него живыми[61], утверждал он, и в любом случае очевидно, что я убежденный контрреволюционер и, если он меня отпустит, снова буду сражаться против них. Я сказал ему, что это действительно так, но что это не имеет отношения к тому, что я сказал. Я заявил, что с самого начала прекрасно знал, кто он[62], и по этой самой причине считал, что если два бывших «боевых противника» (я воспользовался его собственной характеристикой) встречаются после сражения, то можно смело представиться и ожидать в ответ рыцарского отношения. Очевидно, я поступил наивно.

Эти слова возымели действие. Пугачевский резко натянул поводья, посмотрел на меня внимательно, указал в степь несколько театральным жестом и сказал:

– Может, мы с вами еще встретимся на поле боя! А теперь, удерете – ваше счастье; попадетесь – пеняйте на себя. Прощайте!

Он пришпорил лошадь и галопом понесся вверх по склону. Его адъютант поскакал следом, дружески ухмыльнувшись мне и помахав рукой.

На мгновение я буквально застыл на месте; я был потрясен тем, что произошло, и гадал, что же теперь делать. Скрыться было некуда. Улица была пуста, все ворота и двери заперты, окна закрыты ставнями. Сгущались сумерки, но нигде не зажглось ни одного огонька.

Я сообразил вдруг, что первым делом необходимо избавиться от партизанского ранца, который один раз уже выдал меня. Я торопливо стащил его и бросился к высокому забору, намереваясь перебросить его внутрь, но тут позади раздался стук копыт и меня окликнул один из казаков красного эскорта; он, как и другие, задержался внизу угоститься сигаретами и теперь спешил догнать своего комиссара.

Я сказал ему, что Пугачевский меня отпустил. Казак оказался настоящим большевиком и только рассмеялся саркастически – дескать, он поверит, когда услышит об этом от самого комиссара. Он сдернул с плеча винтовку и сказал, что застрелит меня, если я не пойду с ним. Из тумана показался еще один казак и хромающий капитан, и мы все четверо зашагали по улице вверх. Крайним справа ехал второй казак, затем между ним и первым казаком шел капитан и крайним слева – я. Мне удалось избавиться от предательского ранца. Я сказал казаку, что у меня в нем лежат запасные башмаки, сало и т. п., и предложил забрать его себе, так как мне он больше не понадобится и я слишком устал, чтобы нести его. Он с готовностью схватил ранец и повесил его на луку седла.

Я решил, что при первой же возможности попытаюсь бежать, но возможности все не возникало – перепуганные станичники накрепко затворились в своих домах. Нигде не было видно ни одной открытой двери, ни одного забора, достаточно низкого, чтобы через него можно было перескочить с лету.

Мы добрались до верхушки холма, где стоял внушительный православный собор (фото 33), и повернули налево по правой линии бульвара – примерно в том направлении, в каком позже было сделано фото 34.

Примерно в квартале от нас находилась главная армейская гауптвахта, и я чувствовал, что если мы до нее доберемся, то мне конец[63]. Но шанса убежать, так чтобы меня тут же не подстрелили, все не было. Но затем мне вновь улыбнулась удача.

Послышался звук приближающегося духового оркестра. Из-за угла ближайшей улицы на нашу сторону бульвара вывернула ликующая толпа пробольшевистски настроенных рабочих городской водопроводной станции с оркестром во главе. Толпа направлялась на вокзал встречать прибывающие красные войска. Я прижался ближе к лошади моего казака, чтобы не внушить ему подозрений о моих намерениях. Затем, когда оркестр и три-четыре шеренги рабочих за ним миновали, я рванулся в толпу и начал вместе со всеми кричать «ура» и размахивать меховой шапкой. Многие рабочие были в таких же солдатских шинелях, как у меня, так что я без труда растворился в их толпе.

Крики моего конвоира потонули в общем шуме; в плотной толпе он не смог даже развернуть лошадь. Он скинул с плеча винтовку, но не смог прицелиться – я старался не подставляться и прятался за спинами, непрерывно передвигаясь. Когда некоторые в толпе начали вертеть головой в разные стороны, пытаясь разглядеть, кого именно выцеливает казак на лошади, я принялся делать то же самое, делая вид, что тоже ищу злодея. Однако очень скоро мы растворились в тумане; я не заметил даже, что сталось с хромым капитаном.

Некоторое время я шел вперед с толпой, затем вернулся назад боковыми улочками и постучался в дом Упорниковых, который стоял всего в квартале от места моего побега. К этому моменту совсем стемнело; фонари не горели.

Меня сразу же впустили и показали, где я должен был прятаться, если бы пришли с обыском. Только после этого я рассказал о своих приключениях.

Я очень беспокоился о Конькове и Зиновии Краснове – имея в виду, что они были захвачены по моей оплошности. Однако Зиновий вскоре объявился. Казаки-конвоиры, сопровождавшие их, намеренно отстали, отвели их в боковой переулочек и велели «испариться». Коньков отправился в дом каких-то родственников, а Зиновий, у которого в Новочеркасске никого не было, пришел в тот же дом, что и я, – в дом бывшего командира нашей батареи.

Самому полковнику с братом удалось днем раньше уйти в степь. Тем не менее женщины выяснили, что один из его штатских костюмов подойдет Зиновию, и он быстро переоделся. Мы решили, что мое облачение годится в качестве маскировки без всякой доработки. После долгого обсуждения было решено, что нам слишком опасно оставаться в их доме, который непременно будут обыскивать, и не один раз. Но самую большую опасность представляли болтливые слуги – скажем, одна из двух приходящих служанок могла найти себе кавалера из красногвардейцев. Этой опасности можно было избежать в маленьком деревянном домишке из двух комнат на окраине города, который они в свое время купили для своей старой няни. Одна из Упорниковых сходила к ней, и преданная няня с готовностью согласилась помочь. Так что примерно в четыре часа утра, когда на улицах никого не было, нас тайком отвели туда, и мы улеглись спать на полу в одной из двух комнат.

Разбудили нас крики и стрельба снаружи. Патруль красногвардейцев обнаружил в соседнем доме белого партизана; его вытащили на улицу и застрелили, а тело бросили в снегу в виду из наших окон.

Мы быстро оделись и обулись. Приводя себя в порядок, Зиновий обнаружил, что не умеет завязывать галстук – накануне вечером галстук ему завязал кто-то из женщин. Я тоже не умел. Я не бывал за границей с раннего детства, а в сознательном возрасте все время носил форму того или иного рода. Мы оба уселись перед старомодным креслом с высокой узкой спинкой и принялись биться с галстуком, пытаясь найти способ заставить его выглядеть сколько-нибудь презентабельно, хотя бы на спинке кресла. В конце концов нам удалось решить эту проблему, и я повторил операцию на шее Зиновия.

Это занятие помогло нам не думать о красногвардейских патрулях, проводивших обыски во многих домах на нашей улице. В наш дом, однако, никто не зашел – очевидно, все соседи были уверены, что старая няня действительно живет одна. Нам повезло: никто не видел, как мы ночью пришли сюда.

Несколько дней мы не высовывали носа из маленького домика. То ли на второй, то ли на третий день нашего пребывания там пришелся мой день рождения, и я весь день гадал, не станет ли он для меня последним.

Затем я начал совершать в темноте короткие вылазки; прежде чем открыть калитку, я осторожно выглядывал в щель забора, чтобы убедиться, что на улице никого нет и никто не сможет меня увидеть. В городе меня несколько раз останавливали красные патрули, но поддельный пропуск служителя санитарного поезда не вызывал сомнений. Внешне я старался выглядеть «сверхпролетарски». Я перестал бриться и отрастил колючую щетину; меховые уши моей шапки не были связаны на макушке, а нелепо торчали вбок; я не носил ремня, и шинель висела на мне мешком. Кроме того, я начал сутулиться и шаркать ногами при ходьбе; научился обходиться без платка и сморкаться как крестьянин – на землю, прижимая одну ноздрю большим пальцем и резко выдыхая через вторую; еще я постоянно лузгал на улице подсолнечные семечки и сплевывал шелуху во все стороны. В разговоре я старался ограничиваться односложными словами и ругательствами.

Все это неплохо работало, и я постепенно набирался уверенности. Даже знакомые не узнавали меня днем, встретив на улице. Однако в один прекрасный день я чуть не попался – меня едва не погубило желание как следует вымыться.

В Новочеркасске, как во всех русских городах и городках и большинстве сел, имелись публичные бани. По принципу действия баня схожа с финской сауной или турецкой парной. Устроена она обычно так: один угол большой комнаты занимает низкая кирпичная печь, которую топят из соседнего помещения. В печь встроена большая бочка, где нагревается вода; в предбаннике моющимся выдают небольшие деревянные ведерки, и там же они оставляют одежду. После этого человек может намылиться, прибавить пару, плеснув водой на печные кирпичи, и ополоснуться горячей водой из ведерка. К одной из длинных стен парной на разной высоте до самого потолка, где жарче всего, пристроены дощатые лавки. Каждый может сам выбирать, на какой высоте и при какой температуре ему расслабляться. В комнате стоит также бочка с холодной водой – окатывание холодной водой оказывает на распаренное тело примерно такой же стимулирующий эффект, как и более радикальный финский обычай выскакивать зимой на улицу и кататься голыми в снегу, а затем вновь нырять в горячий пар.

Для женщин и мужчин в бане устанавливают разные часы посещения. В той бане, куда я отправился, кроме большой общей парной описанного типа было также несколько отдельных комнат с ваннами, по-западному. У бани и ванного заведения были отдельные входы, но двери располагались рядом, да и две прихожие были разделены только будкой кассира, который обслуживал всех посетителей. Я, естественно, отправился ко входу в индивидуальные ванные, где мне пришлось некоторое время простоять в очереди в кассу. Подошла моя очередь, и вдруг снаружи послышались тяжелые шаги, и в банную часть помещения ввалилась группа человек примерно из двадцати; они стряхивали снег с обуви и громко разговаривали. Некоторые голоса показались мне знакомыми; затем в маленьком окошке кассы напротив меня появилось лицо одного из подтелковских прихвостней с бывшей нашей Гвардейской батареи.

К счастью, я заметил его первым и ринулся прочь от кассы; я задыхался от кашля, причем мне не пришлось его полностью симулировать. Одновременно я слышал, как они обсуждают забитость публичного банного отделения и решают попробовать буржуйские ванны в отдельных комнатах[64]. Затем они всей толпой высыпали на улицу и тут же снова ввалились уже в нашу часть передней. Я натянул свою ушанку на лицо как можно ниже, опустил меховые уши, поднял воротник шинели и встал, сгорбившись, в уголке; я раскрыл только что купленную газету и держал ее перед самым лицом, как делают близорукие люди, пытаясь сделать вид, что читаю.

Казаки, которые теперь окружали меня со всех сторон, представляли собой большевистское «ядро» нашей Гвардейской батареи; после того как батарея перестала существовать как воинская часть, они остались с Подтелковым и Донским военно-революционным комитетом, который он по-прежнему возглавлял. Среди них был и главный мой недоброжелатель, Пономарев; он даже толкнул меня, протискиваясь к кассе. Если бы эти люди узнали меня, они, вероятно, свернули бы мне шею не сходя с места. Поэтому я пробрался потихоньку к входной двери, вышел и пошел прочь, потеряв всякий интерес к чистоте.

Новочеркасск становился все более неприятным местом. Я понимал, что рано или поздно удача от меня отвернется и кто-нибудь обязательно узнает во мне офицера. Тем не менее мы не видели никакого способа выбраться из города. Доходившие до нас скудные новости из внешнего мира говорили о том, что белые добровольческие отряды отступили в глубь степей и добраться до них, минуя многочисленные красные части, невозможно. Моя поддельная справка служителя из санитарного поезда вне города была бы бесполезна. Я ломал голову, пытаясь выработать план действий, но не мог придумать ничего сколько-нибудь реального.

Каждые три-четыре дня я заглядывал вечером к Упорниковым поболтать и узнать последние слухи. В один из таких визитов я застал все семейство в сильном возбуждении. Накануне к ним приходили несколько казаков с нашей бывшей батареи. Это случилось не впервые – группы наших казаков, ставших красными, нередко захаживали в их дом; казалось, что-то тянуло их в дом бывшего командира. Они ни разу не попытались обыскать дом и всегда были вежливы с женщинами.

Один из казаков накануне спрашивал конкретно обо мне; его заверили, что я тоже ушел в степи. Однако в тот же день позже этот казак вернулся и сказал, что не будет спрашивать, где я нахожусь, но если по какой-то случайности им доведется встретить меня, то не будут ли они любезны передать мне вот этот сложенный листок бумаги – он может мне пригодиться – и обязательно сказать, что принес его Кузнецов? Он заставил их повторить его фамилию, а затем развернулся и ушел. Они все считали, что это ловушка, – но я так не думал.

Бумага оказалась документом на печатном бланке Донского военно-революционного комитета. Он был датирован текущим днем; место, предназначенное для номера, было пустым, как и две строки после напечатанных слов «предъявитель сего». В третьей строке стояло имя одного из казаков бывшей Гвардейской батареи, написанное тем же почерком, что и подпись председателя – Подтелкова – внизу. Четвертая и пятая строки также были пусты; в самом низу листа стояла подпись секретаря, имени которого я не помню, и официальная печать Революционного комитета.

Примерно год спустя я случайно столкнулся с Кузнецовым на платформе какой-то станции в ожидании поезда. Дело было на одном из донских железнодорожных узлов – как большинство казаков, Кузнецов тогда уже снова был на белой стороне. Он рассказал мне, что по легкому замешательству Упорниковых при ответе на его вопрос он догадался, что на самом деле я где-то рядом. Тогда он пошел к Подтелкову и попросил у него незаполненный, но подписанный и заверенный печатью бланк документа. Подтелков заявил, что он должен знать, для кого и для чего предназначен документ. Кузнецов знал, что один казак из отряда в тот день собирался дезертировать и уехать домой; он назвал имя этого казака и сказал, что документ тому нужен срочно, но не сказал зачем. В конце концов они сошлись на компромиссе – Подтелков вписал имя казака в третью строку и оставил первую, вторую, четвертую и пятую свободными.

В то время я и сам предполагал что-то подобное. Я не мог поверить, что Кузнецов, с которым мы так часто и дружески болтали о философии йогов и многих других вещах, способен на предательство. Я оказался прав. Он никогда даже не пытался связаться со мной позже, чтобы получить какое-то вознаграждение за оказанную услугу; очевидно, я ему просто нравился.

После слов «предъявителю сего» я написал: «гражданину города Павловска Петроградской губернии», на что ушли первая и вторая строки, а затем после фамилии казака в третьей строке, которую я теперь забыл, добавил: «разрешается беспрепятственно следовать к месту постоянного жительства». Я вписал в документ также выдуманный номер, который придал ему еще более официальный вид.

На следующий вечер, вооружившись этим документом и прихватив с собой только вещмешок с небольшим запасом пищи, я направился на железнодорожную станцию, где ожидался пассажирский поезд из Ростова на Москву.

Его прибытие задерживалось. Причиной этого, в частности, был какой-то специальный состав, стоявший у платформы напротив здания вокзала. Он состоял из спального вагона, пассажирского вагона, где уже обосновалась вооруженная охрана, и двух открытых платформ с закрепленными на них автомобилями. Прицепленный к вагонам локомотив стоял под парами и готов был отправиться на север, в Москву, как только прибудет важный комиссар; его-то и ожидал спецпоезд.

Вскоре после того, как я добрался до вокзала, красногвардейцы начали расчищать путь через пеструю толпу, заполнившую зал ожидания. Вот распахнулась внешняя дверь, и в зал шагнул Пугачевский в сопровождении целой свиты красных офицеров. Он стремительно прошагал мимо меня – так близко, что я вполне мог бы похлопать его по плечу, если бы шагнул в первый ряд и протянул руку.

В голове сама собой возникла сумасшедшая идея – остановить его и попросить подвезти до Москвы, – но что-то остановило меня; я не стал еще раз искушать судьбу. Я видел издалека, как он вошел в свой спальный вагон и спец-поезд тут же отошел от платформы.

Где-то через час из Ростова подошел обычный пассажирский поезд, и мне, вместе с частью ожидающей толпы, удалось плечами, локтями и коленями проложить себе дорогу и надежно уцепиться за поручни на ступенях одного из пассажирских вагонов; поезд тронулся на север, оставив позади многих менее удачливых пассажиров.

Глава 6

Большевистский Петроград весной и летом 1918 г

Путешествие на север

Дорога в Москву заняла двое или трое суток – значительно больше, чем обычно. На каждой станции состав осаждали толпы людей, и всем нужно было ехать. Никто не покупал билетов, а совершенно беспомощный железнодорожный персонал даже не пытался прекратить это безобразие.

На одной из станций мне удалось протолкаться внутрь вагона. Затем, в процессе перераспределения плотно упакованных пассажиров, некоторым из которых пора было выходить, меня каким-то образом втиснули в большой туалет; я присоединился к двум уже обосновавшимся там прежде обитателям и принялся вместе с ними защищать свои владения от остальных желающих туда попасть.

Мы впускали в туалет посетителей только по одному, внимательно следя, чтобы он – или она – покинул помещение, прежде чем войдет следующий. Благодаря такой тактике у нас было гораздо свободнее, чем в остальном вагоне, и временами нам даже удавалось немного отдохнуть и расслабиться, несмотря на неприятные запахи и звуки, неизбежные в подобном месте. По крайней мере, в туалете не были разбиты окна и у нас было тепло.

Моими попутчиками оказались двое батраков из какой-то деревни чуть южнее Москвы – мужчина среднего возраста и его племянник. Это были типичные деревенские пролетарии; они добровольно вступили в Красную гвардию, а теперь, когда сражения закончились, возвращались домой, прихватив с собой винтовки. Старший из двух был ярым большевиком, но это не вызывало конфликтов между нами. У нас был общий интерес – удержать занятый нами туалет, насколько это возможно, в своем распоряжении, и успешные совместные усилия в этом направлении быстро установили между нами дружеские отношения. Мы даже разделили друг с другом кое-что из прихваченной в дорогу еды. Тем не менее я старался не вступать в разговоры, которые могли бы меня выдать, и отделывался ругательствами и невнятным бормотанием, достойными деревенского дурачка.

Пока мог, я воздерживался от того, чтобы самому воспользоваться туалетом. Дело в том, что при этом мне пришлось бы открыть единственный предмет одежды, не соответствовавший всем остальным: на мне по-прежнему были штаны с пришитым наверху красным шелковым поясом вроде кушака, какие носили только офицеры. В обычных обстоятельствах он был надежно укрыт поношенной солдатской гимнастеркой, и я считал, что этого достаточно. Мне и в голову не могло прийти то затруднительное положение, в котором я оказался.

В конце концов я вынужден был отбросить осторожность и уступить требованиям природы. Старший из моих спутников-красногвардейцев сразу же заметил краешек красного шелка и захотел узнать, где я взял такие штаны. Мой ответ, что они принадлежали прежде офицеру, его не удовлетворил, он не сводил с меня подозрительных глаз. В конце концов до него дошло, кто я такой. По лицу его расплылась довольная понимающая ухмылка; он подмигнул мне, но ничего не сказал. Все оставшееся время пути он то и дело подпускал мне шпильки, говорил о том, что всех бывших офицеров нужно расстрелять, и похлопывал по своей винтовке; произнося все эти кровожадные вещи, он, однако, каждый раз добродушно подмигивал мне. Он, очевидно, хотел дать мне понять, что разгадал меня, но не желает мне зла. Он сошел на какой-то подмосковной станции, пожелав мне счастливого пути. После этого до Москвы мы доехали без происшествий.

Я впервые оказался в Москве и оглядывался с большим интересом. Стены многих московских домов были испещрены отметинами от пуль и осколков – следами уличных боев четырехмесячной давности, в ноябре 1917 г., когда большевики захватили здесь власть.

Я сел в трамвай и поехал к дому, где проживала госпожа Фолимонова – жена капитана Ивана Фолимонова с нашей Гвардейской батареи, смертельно раненного под Должанском. Мне предстояла тяжелая задача сообщить ей о том, что она стала вдовой.

Когда я вошел в вестибюль, мой оборванный вид так разозлил старого швейцара, что тот, несмотря на несколько месяцев большевистского правления, с ругательством подскочил ко мне и приказал подниматься «с черного хода». Я так и сделал. Для порядка я ответил ему соответствующими ругательствами, но внутренне был доволен – моя маскировка в очередной раз сработала.

Исполнив свою печальную миссию, я сел на поезд до Петрограда. Чтобы сделать это, мне пришлось купить билет. На этой железнодорожной линии и вообще был восстановлен полный порядок.

Жизнь в Царском Селе

До этого момента поддельный мандат за подписью Подтелкова служил отлично; у меня постоянно проверяли документы, но ни разу он не вызвал ни у кого подозрений. Но я не мог появиться дома под чужим именем. Поэтому в поезде между Петроградом и Царским Селом я разорвал поддельный документ на мелкие клочки и спустил их по одному в туалет.

На следующий день, уже дома, я вновь надел офицерскую форму со снятыми погонами и явился в местный Совет с выдуманной историей о том, что я только что вернулся с германского фронта; все документы у меня будто бы вытащили на петроградском вокзале карманники. Поскольку в городе я был хорошо известен, мне тут же выдали документ об увольнении с военной службы. Таким образом я вновь начал штатскую жизнь под собственным именем.

Накануне я заявился домой в темноте и полночи рассказывал маме обо всех своих приключениях – поскольку все было уже позади, я с удовольствием говорил о них.

Утром меня разбудил стук в дверь моей спальни. В первое мгновение я подумал, что мне приснился кошмар, – на вошедшем был до боли знакомый казачий полушубок нашей Гвардейской батареи[65], точно такой же, как те, что я видел в последний раз при довольно болезненных обстоятельствах на красных казаках подтелковской охраны в Новочеркасске. Однако этот человек, дружески ухмыляясь во весь рот, отдал мне честь.

Оказалось, что это урядник, оставленный в павловских казармах после роспуска стоявшей там нашей Запасной батареи Гвардейской конной артиллерии. Он должен был охранять мебель и другое имущество офицеров Гвардейской казачьей батареи в их еще довоенных (до 1914 г.) казарменных квартирах.

Это был консервативно настроенный зажиточный казак из богатой южной станицы; в этих сложных обстоятельствах он проявил замечательную силу характера, ум и преданность долгу. Больше трех месяцев он в одиночку оставался на посту – единственный казак в занятом красными городе, где большевистские газеты были полны рассказов об успехах красных на Дону. Каждую неделю или около того он пешком приходил в Царское Село справиться у моей мамы, не получала ли она каких вестей обо мне и о нашей батарее. У нее было только мое письмо, где говорилось, что мы вернулись на Дон.

Теперь он доложил мне, что приближается критический момент. Все это время красные постепенно занимали пустующие казармы в Павловске под свои новые части, хотя пока еще позволяли бывшим офицерам Запасной батареи, включая и ее командира графа Ребиндера, жить в прежних квартирах. Теперь же всем офицерам было приказано съехать, но разрешено забрать с собой все личное имущество, включая мебель. Переезд должен был состояться через пару дней. Наш капрал, фамилию которого я забыл, был уверен в том, что ему никогда не разрешат вывезти мебель отсутствующих офицеров, но считал, что это можно сделать без лишнего шума заодно с вывозом разрешенных вещей.

Он успел завести приятельские отношения с несколькими богатыми фермерами немецкого происхождения в окрестностях Павловска, настроенными откровенно антибольшевистски. Эти люди согласились предоставить ему три дополнительные телеги с лошадьми, кроме нанятых для законной перевозки, и взять мебель наших офицеров на хранение в пустующий амбар. Амбар этот принадлежал купцу, снабжавшему в мирное время нашу батарею продовольствием; теперь же он согласился устроить у себя тайный склад.

Капрал был совершенно очевидно доволен собой, и заслуженно. Тем не менее он спросил, одобряю ли я его план. Если да, то не соглашусь ли я принять на себя командование операцией? Он без труда достанет для меня у фермеров крестьянскую одежду, и тогда я смогу выдать себя за одного из возчиков.

После новочеркасских приключений мне меньше всего хотелось проникать под чужой личиной в казармы Красной гвардии. Однако я просто не мог разочаровать этого прекрасного человека – и согласился, похвалив его за находчивость и тщательность приготовлений.

Все прошло как нельзя лучше. Однако оказалось, что хитрец не сказал мне всей правды. Направляясь к телеге с большим диваном, я обратил внимание на его необычную тяжесть. Я допросил капрала с пристрастием и выяснил, что он спрятал внутри дивана три винтовки и несколько сотен патронов, которые украл в соседней красной части и надеялся использовать при будущем антибольшевистском восстании.

– Может, у вас еще будет возможность воспользоваться ими, – прошептал он.

На следующий день он уехал на Дон, и я больше ничего о нем не слышал.

Я не могу установить точные даты, но все это происходило примерно в середине марта 1918 г.

Некоторым из наших друзей удалось уже покинуть город; многие из оставшихся планировали сделать то же самое. Все жили в страшном напряжении – шли постоянные обыски, после которых бывших членов «общества» нередко хватали и без всякой причины бросали в тюрьму.

Несмотря на это, нашу семью совершенно не беспокоили; даже нашу квартиру не обыскали ни разу. Я гадал, что произойдет, если все же обыщут, – ведь у меня на стене отцовского кабинета была красиво развешана целая коллекция оружия и разных памятных вещиц. В центре висела раскрашенная чугунная доска с австро-венгерского пограничного столба с рельефным изображением герба этой двуединой монархии – двуглавого орла; отец снял ее со столба и прислал мне в самом начале войны, когда его бригада входила в Галицию. Над ней висел заостренный германский шлем и сабли; по бокам размещались винтовки нескольких типов – австрийские, немецкие и даже пара старинных кремневых ружей албанских горцев, которые отец привез из своей поездки на Балканы в 1913 г. С двух сторон стояли легкие русские кавалерийские пики из стальных трубок, снятые с вооружения. Обрамлением коллекции служила патронная лента от австро-венгерского станкового пулемета; лента была заполнена патронами, причем некоторые из них были с разрывными пулями[66].

Однажды, проходя мимо студии бывшего фотографа императорского двора Гана, я заметил, что студия по-прежнему работает. Я подумал, что у меня нет профессионально сделанного портрета в военной форме, поэтому зашел и спросил у старого Гана, не сделает ли он для меня такой снимок. Он сказал, что сделает, если я сумею добраться до студии живым. Я сумел; на мне были цивильные брюки, ботинки и шляпа и легкий плащ поверх одного из моих офицерских френчей, оставленных дома в ноябре 1917 г. Зато на фото 2 виден только он. Единственная звезда на моих погонах Гвардейской конной артиллерии свидетельствует о чине прапорщика (третьего лейтенанта), хотя я к тому времени уже получил чин хорунжего и имел право на две звезды.

Мама еще некоторое время продолжала работать в госпитале неполный день. Однажды, когда она в разговоре случайно упомянула, что беспокоится о доме, один раненый солдат из местных заверил ее, что беспокоиться не о чем, так как у нас в местном Совете есть могущественный защитник. Он рассказал ей поразительную историю; мы позже проверили и убедились в том, что она соответствовала действительности.

В прежние годы в свободное от работы в госпитале время мама часто читала сказки моей младшей сестре, которой тогда было семь лет. В теплую летнюю погоду она читала в углу сада, на скамейке под кустами сирени, возле ограды, отделявшей сад от соседского участка и от улицы. Послушать ее собирались дети прислуги из всех соседних домов. Поначалу они стеснялись и держались по другую сторону ограды; затем кто-то из тех, кто посмелее, забрался на забор и устроился наверху; увидев, наконец, что мама не возражает, дети перестали смущаться и стали собираться прямо в нашем саду, вокруг скамейки. Маме нравилось, когда сорванцы собирались вокруг нее, рассаживались на земле и внимательно слушали; она шутя называла их «моя босоногая команда».

Мы этого не знали, но среди этих детей было и трое детей дворника из соседнего дома, который оказался впоследствии ярым большевиком. Ни до, ни после революции он не сказал нам ни слова, но, очевидно, был благодарен маме за доброе отношение к его детям. Во всяком случае, когда он стал лидером местного Совета, он рассказал об этом своим товарищам – как и то, что мама непрерывно и добровольно работала в госпитале все три с половиной года войны. После этого Совет принял решение ничем нас не беспокоить.

Тем не менее многие из наших друзей подвергались разного рода притеснениям. В этом была даже своя ирония, так как большинство из них придерживались правых взглядов и потому принадлежали к той группе, которая – вопреки распространенному на Западе заблуждению – принимала наименее активное участие в действиях против большевиков. Крайнюю точку зрения этих людей выражал лозунг, заимствованный из раннего Ленина – «Чем хуже, тем лучше» в том смысле, что чем быстрее дела в стране окончательно зайдут в тупик (а считалось, что если большевикам позволить управлять страной, то произойдет именно это), тем быстрее она вернется к монархии.

Борьбу против красных продолжали вести почти исключительно умеренные, те, кто считал, что необходимо придерживаться среднего пути. В июне 1918 г. я получил некоторое представление о том, что происходит под покровом кажущегося спокойствия. В тот вечер у нас в доме появился человек в засаленных кожаных куртке, штанах и кепке военного автомеханика. Мне пришлось внимательно вглядеться, чтобы узнать в этом человеке артиллерийского капитана Новогребельского – к тому моменту полковника, – с которым я познакомился еще мальчишкой и который в свое время был так добр ко мне. Он попросил приютить его на ночь; я, естественно, согласился. Он признался, что является членом подпольной антикрасной офицерской группы и что они пытаются саботировать усилия большевиков по созданию собственных вооруженных сил. Последние два месяца он работал в центральном депо бронеавтомобилей в Петрограде и заботился о том, чтобы ни один полный комплект запчастей не дошел ни до одной красной воинской части; все, что можно и когда можно, он отправлял не туда. Красные начали расследование, и ему пришлось спешно «испариться».

Утром, перед уходом, полковник Новогребельский спросил меня, не хочу ли я принять активное участие в деятельности его организации. Он сказал, что через пару недель должно произойти кое-что весьма серьезное, что решающим образом повлияет на ход Гражданской войны в России – к тому моменту война эта была в полном разгаре. Поначалу придется очень тяжело, но вскоре западные союзники придут нам на помощь. Он не имеет права раскрыть мне остальное, но, если я захочу к ним присоединиться, он скажет, как это сделать и куда следовать.

Какое-то шестое чувство предостерегло меня, и я отказался. Примерно через две недели после этого разговора стало известно о белом восстании в Ярославле (см. карту А). Красные мало что писали об этом в своих газетах, и только через год в штабе Донской армии (глава 8) я узнал, что именно там произошло.

В Ярославле и его окрестностях располагались крупнейшие во всей России армейские склады боеприпасов, и красные, потеряв их, неизбежно проиграли бы Гражданскую войну. По тайной договоренности с британским и французским агентами 2000 бывших офицеров императорской армии, незаметно небольшими группками просочившиеся в Ярославль, именем Учредительного собрания[67] захватили город. Очень скоро их осадили крупные силы красных, но офицеры надеялись, что на помощь им из Архангельска, расположенного примерно в 400 милях к северу, подойдут войска союзников. Они считали, что Архангельск уже находится в руках западных войск.

Офицеры-добровольцы храбро сражались до последнего человека и продержались больше двух недель (с 6 по 21 июля по новому стилю). Я никогда больше не слышал о полковнике Новогребельском; должно быть, он тоже погиб в Ярославле. Это неудавшееся восстание стало убедительным аргументом в пользу тех, кто утверждал, что вероломство – непременная характеристика Запада в его отношениях с Россией. Позже близорукие и противоречивые действия западных союзников еще больше укрепили эту точку зрения.

Мы в Царском Селе тогда ничего этого не знали. Дни проходили в постоянной погоне за продуктами, которых выдавали по карточкам все меньше и меньше. Деньги в банке получить было невозможно. Мамин большой паек – она продолжала часть времени работать в госпитале сестрой милосердия – был, конечно, серьезным подспорьем, но на семью из пяти человек все равно не хватало. В то время с нами жили моя бабушка по матери Дубягская и француженка-гувернантка моей сестры. Как и большинство наших знакомых, мы вынуждены были выменивать у крестьян продукты на картины и мебель. Я помню, что огромный дубовый буфет с резными сценами завоевания Мексики Кортесом местный зажиточный крестьянин увез из нашей столовой в обмен на мешок муки. Понятия не имею, что он собирался с ним делать – буфет, по-моему, был слишком большим, чтобы его можно было собрать в крестьянском доме.

Иногда я выходил в заброшенный теперь большой Царскосельский парк, спрятав под штатским плащом легкую мелкокалиберную винтовку французского образца – «франкотту». Время от времени мне удавалось подстрелить ворону. Бабушка наотрез отказывалась даже пробовать мясо этой, как она считала, нечистой птицы. Как-то раз мы двое суток вымачивали тушку вороны в уксусе, что сделало ее мясо немного мягче, а затем подали ее бабушке под видом голубя; ей очень понравилось.

Письма из Тобольска

Перед самой Пасхой 1918 г. мы получили неожиданный подарок – превосходный окорок. Его прислала маме из своей сибирской ссылки, из Тобольска, императрица Александра Федоровна. Окорок был прислан посылкой; это, должно быть, и есть тот сверток, который упоминает императрица в письме от 3/18 февраля 1918 г., которое можно увидеть на рис. 28.

Сейчас, пожалуй, стоит дать краткий обзор жизни императорского семейства после революции – в каком-то смысле это будет продолжением главы 2, где я уже описывал некоторых из тех людей, которых упомяну. Вернемся на год назад.

В момент революции февраля/марта 1917 г., приведшей к власти Временное правительство, трое из детей императора были больны корью; его семью тогда содержали под арестом в царскосельском дворце. Этот домашний семейный факт, разумеется, не облегчал никому из них жизнь.

В мамином дневнике за 3 [16] апреля [1917 г.] записано:

«Ел[изавета] Ник[олаевна] Курисс передала мне слова священника отца Афанасия из церкви Знам[ения], что Государь теперь часто плачет во время службы, но она холодна и непроницаема – «гордыня та же».

12/25 апреля следующая запись:

«Сегодня интересное письмо от Т[атьяны] Н[иколаевны] – она изнывает без работы… «Так странно сидеть по утрам дома, быть в добром здравии и не идти на перевязку!» Она расспрашивает обо всем… «О[льга] и М[ария] еще в постели, я гуляю с папой и работаю в саду»…»

На той же странице, но уже в записи за следующий день, 13/26 апреля 1917 г., мама добавляет:

«Сегодня я ходила к коменданту дворца Коровиченко – спросить, действительно ли эта переписка совершенно разрешена, или она позволяется только a contre-coeur [т. е. неохотно]…»

И на следующей странице:

«Он прочел мое письмо – «Разумеется, оно будет передано, и, в общем, с детьми можно переписываться, но я вынужден просить по возможности не писать Алекс [андре] Фед [оровне]». При этих словах в его лице мелькнуло что-то жесткое – в целом у него интересное умное лицо, но очень усталое, подполковник, очевидно пехотный, со значком, кажется, Юридической академии. Керенский рекомендовал его как друга (на каком-то митинге радикальных партий)…»

Далее мама пишет о визите Керенского в городскую управу на следующий день и о его отказе перевести императорскую семью в Петропавловскую крепость в Петрограде.

«Все это появилось на следующий день в газете; там было сказано, что после этого Коровиченко сказал в защиту переписки с детьми: «Они были работницами; они работали как настоящие сестры [милосердия] – как же можно лишить их на Пасху радости общения с бывшими пациентами или товарищами по работе. Все письма проходят через меня, и все они совершенно невинны. Часто пишут сестра Хитрово и другие сестры – такие письма я передаю. Но у меня целая коробка писем от семьи Романовых – такая переписка не разрешается».

Далее мама замечает:

«Священник отец Афанасий говорит, что они [императорское семейство] чисты, как дети, от всех обвинений в измене, которые на них возводят – они не понимают своего положения».

Запись за 25 апреля ⁄ 8 мая 1917 г.:

«Наши загадочные намеки не поняты – очевидно, они очень тяжело переносят полную отрезанность от мира. Татьяна пишет Рите [Маргарите Хитрово]: «Почему это Вар [вара] Аф[анасьевна Вильчковская], Валентина] Ив[ановна Чеботарева], Вера Иг[натьевна Гедройц] не пишут прямо «шефу» [императрице]? Они что, боятся?» Жаль бедняжек, но я не смогла бы написать ей – в конце концов, она виновница, даже если невольная, и на ней лежит ужасная ответственность».

Запись за 15/28 мая 1917 г.:

«…если честно, есть ли среди нас хоть кто-нибудь, кто хотел бы возвращения старого во всей его полноте – влияния А [лександры] Ф [едоровны, императрицы] – в те дни, когда приходится переживать «правительственный кризис». И при всех тех новых несчастиях, что обрушиваются на Россию, так больно сознавать, что именно она в основном виновна во всем этом – если бы не она, если бы не ее роковое вмешательство в политику, если бы не Гришка [Распутин] и не те роковые назначения Штюрмера, Протопопова, Голицына – имея в виду мягкосердечие Государя [царя], можно было бы иметь ответственный Совет министров, твердость руководства, да и широкие социальные реформы тоже. Но армия и форма правления остались бы неизменными».

6/19 августа 1917 г.:

«18 июля [10 августа 1917 г.] я впервые узнала, что в ночь на 1 [14] августа вся царская семья будет увезена… 30[68] [июля/ 12 августа] я поздравила Татьяночку с именинником и закончила так: «А вы, родная детка, позвольте старой В [алентине] И[вановне], которая вас очень любит, перекрестить и крепко расцеловать вас». Я получила ответ и от нее, и от ее матери – уже после их отъезда… Очень жалею, что не смогла поцеловать Татьяну и лично с ней проститься – но любезность со стороны [не читается, очевидно, А.Ф., императрица] я выношу с трудом. Мне ее страшно жаль, и все же так больно, что я не в состоянии испытывать к ней прежние теплые чувства, в конце концов, она ужасная причина всех несчастий нашей земли, она погубила всю свою семью, несчастная – больная душой, больная мистицизмом и гордыней…»

Через две страницы:

«Когда поезд тронулся, почти никто не отдал честь… так закончился этот акт трагедии, последний эпизод царскосельского периода. Что ждет их в Тобольске?» [69]

На следующей странице:

«Отношение простых людей – солдат – иронично и враждебно. Утром я вошла в 7-ю палату, все способные ходить торопливо одевались – куда? «Мы слышали, сегодня увозят Николушку-дурачка, мы хотим пойти посмотреть». На мое замечание, что грешно бить лежачего, получен ответ: «А он что с нами сделал, что Россия переживает из-за него…»…Но монархисты убеждены, что народ за него. Никогда, они [монархисты] слепцы, они враги страны и их [имеется в виду императорское семейство]…»

Мама описывает несколько глупых неподготовленных попыток «спасти» царя, которые чуть не закончились трагедией и определенно ухудшили его положение.

Мама описывает свой разговор с Геринджер – пожилой дамой, которой вместе с Бенкендорф было доверено опечатать личные вещи царской семьи, оставленные в Александровском дворце, где они содержались после ареста. Двух собак они взяли с собой в Сибирь, но:

«С кошками была настоящая драма. Кухня была закрыта – кормить их было нечем – во всем дворце ни души. В самый первый день, когда Герин [джер] появилась, несчастные голодные животные бросились к ней… Тягостное впечатление, мертвый пустой дворец, все выходы заперты, и только 3 кошки носятся вокруг, как тени…»

Несчастным кошкам нашли пристанище. Очевидно, их вынесли через «туннель (?)», который, по словам госпожи Геринджер, позволял ей и госпоже Бенкендорф проникать во дворец. Мама поставила после слова «туннель» знак вопроса – похоже, само существование этого подземного прохода даже революционные власти правительства Керенского держали в тайне; конечно, они должны были знать о нем, чтобы разрешить мадам Геринджер и ее спутникам пользоваться им. Считалось, что вход в туннель располагается в одном из примыкающих к парку частных домов, но в котором, известно не было.

17/30 декабря мама написала:

«…сегодня наконец закрыли наше офицерское отделение – по забавному совпадению любимое создание тобольских изгнанников прекратило существование в годовщину смерти Гр [игория Распутина]! Невозможно будет выполнить их просьбу сохранить все и сложить в Большом дворце……Я ра

ботала три года и четыре месяца. Я буду продолжать ходить примерно на час в солдатское отделение, пока не выпишутся мои ученики Храмцов и Лемякин – они так хорошо учатся; они в совершенстве освоили дроби и очень хорошо решают задачи на проценты…»

Последняя запись в мамином дневнике помечена датой 5/18 января 1918 г. Она только что получила мое письмо от 16/29 декабря 1917 г. из Каменской-на-Дону, куда мы прибыли с фронта после двенадцати суток пути.

Переписка с Тобольском велась совершенно открыто, по почте. На рис. 27 можно видеть начало и конец письма от Татьяны Николаевны, датированного 9/22 декабря 1917 г. Это письмо отличается не только твердым, энергичным почерком; его содержание отражает черты характера, благо даря которым она стала так дорога моей маме. Вот это письмо:

«Тобольск

бывший губернаторский д[ом]

9 декабря 1917

Дорогая моя Валентина Ивановна.

Получили ли Вы мое письмо от 29-го? Будьте добры передать это письмо нашему князю. Вам теперь, наверное, скучно без Л.Ф.?[70] Но это лучше, что они вместе. Жаль бедного Филатова, что он так долго не может поправиться. Ведь он еще при нас лежал. Неужели все та же рана беспокоит, или что-нибудь другое? А барон наш как [несколько строк отсутствуют]… морозы последние дни. Доходило до 24°. Когда ветер, то он режет лицо. Сегодня тише. Солнце светит каждый день. В Ц[арском] С [еле] этого не бывает в эти месяцы. Ну всего хорошего, милая голубушка Валентина Ивановна. Христос с Вами. Если кто захочет нам писать, пусть пишет прямо. Целую Вас крепко, как люблю, Алюшу [71] тоже и О.П. [?] Всего хорошего.

Ваша Татьяна».

По всей видимости, где-то в январе императрица прислала маме посылку с продуктами, и мама сочла необходимым поблагодарить ее лично. На фото 30 представлены начало и конец ответного восьмистраничного письма императрицы, датированного 3/16 февраля 1918 г. Я привожу его текст полностью, так как считаю, что в нем ясно отражена мистическая отстраненность от жизни этой трагической женщины.

«3 февраля 1918. Т[обольск]

Дорогая Валентина Ив[ановна].

Я так рада, что Вы довольны были посылкой, что Вам опять посылаю. Тяжело думать о Вас всех и знать, как Вам трудно придется жить. Тут все легче достать, хотя [конец первой страницы] цены растут и карточная система – эти комитеты все портят.

Так что Вам тоже пришлось давать уроки, во всяком случае, наша старшая сестра большой молодец и Ваш муж может гордиться Вами. Где Ваш сын? Больно вспоминать, как все было хорошо и как ужасно все живут сейчас. Но Господь Бог знает, зачем посылает такие испытания, и даст силы перенести их всем тем, кто обращается к Нему с верой, и за все будет воздаяние, и все это станет нам ясно и понятно. Нужно только храбро смотреть вперед, Он не без милости, и, когда кажется, что спасения нет, Он явится во всем Своем величии. Чувствуется свет за облаками – известно, что солнце там и она[72] будет вновь сиять нам; нужно пострадать еще немного безропотно, принять все из Его рук, только молиться, крепиться и не ослабевать в вере и в надежде. Он послал сына Своего страдать за наше спасение – так вся Земля страдает и будет спасена благодаря Его бесконечной любви к нам грешным смертным. Все кажется ужасным – и так и есть, но ради очищения грешной жизни. Я пишу Вам скучно, дорогая, простите меня. Мы живем сносно. Душа спокойна, чувствует близость Господа. Уроки идут как прежде – они играют на холме. Т[атьяна] пишет Вам, чем еще они занимаются. Кажется, сегодня 15-е, но для нас по-прежнему 3-е, поэтому вчера у нас была малая служба (нам снова не разрешают пойти в церковь), в этом году мы еще не были ни на одной. Какое впечатление на Вас производят молодые [имена не читаются]? Здесь много солнца, и это хорошо. Мы делаем вышивки для местной церкви, вяжем носки! Рита [Маргарита Хитрово] все еще в Одессе. Сыров [?] во Владивостоке], изучает английский язык – в начале декабря ему там сделали операцию аппендицита. Богданов в Москве, голодает в госпитале, получает один хлеб с примесями в 4 часа и горячую воду, [начало последней страницы] Пишите мне, своей перевязочной сестре – без этого грустно. Защити Вас Бог.

Крепко целую Вас, графиню, баронессу!!! Сердечный привет барону, Ив. Ст. Куп. [?]. Привет Вашей Соне[73] и поцелуй Вашей дочке.

Ваша старая сестра».

В апреле – мае 1918 г. царскую семью перевезли из сибирского Тобольска в Екатеринбург (в последующем Свердловск), расположенный на европейской стороне Уральского горного хребта (см. карту А).

Последнее письмо, полученное мамой из Тобольска от Татьяны Николаевны, датировано 1/14 мая 1918 г.[74] Вот отрывок из этого письма:

«…Как Вы провели [Пасхальные] праздники? Для нас они были печальными, так как мы провели их без папы и мамы. Вы, вероятно, уже слышали, что их забрали от нас [одно слово не читается]. Было так грустно расставаться с ними. Вы, конечно, поймете. Мария [3-я дочь царя] уехала с ними, а мы остались с братом, он болен. Конечно, нам не сказали, куда и зачем их увозят – и сами они ничего не знали. Почти через неделю после их отъезда мы узнали, что они прибыли в Екатеринбург. Получили от них письма. Такая радость для нас – у мамы очень болит сердце вследствие ужасной дороги до Тюмени [сибирский город] – им пришлось проехать больше 200 верст [140 миль] на лошадях [то есть в повозках, запряженных лошадьми] по ужасной дороге. Ночевали в деревнях. Теперь они живут в трех комнатах. Перед окнами у них высоченный забор, так что видно только верхушку церкви. Мы теперь со дня на день ожидаем отъезда, как только брат полностью оправится…»

Из Екатеринбурга мы писем не получали. Гражданская война разрасталась, появилась вероятность освобождения царской семьи сибирскими белыми армиями, – и 17 июля 1918 г. по приказу советских правителей вся семья царя в Екатеринбурге была жестоко убита. Детали общеизвестны, я не буду их здесь повторять.

По-моему, опубликованные данные указывают, что спастись не мог никто; поэтому я считаю, что женщина, называющая себя великой княжной Анастасией, четвертой и самой младшей дочерью царя, должно быть, самозванка.

Моя учеба на инженера

Я никогда не планировал стать профессиональным военным и по возвращении в Царское Село решил пойти по стопам дедушки Григория Чеботарева и стать инженером. Однако меня не особенно привлекало горное дело – скорее строительство.

В Российской империи существовало много высших инженерных учебных заведений, которые назывались «институты», и по крайней мере шесть из них располагались в Петрограде – среди них Горный, Технологический, Политехнический, Электротехнический и Инженерно-строительный. Я же решил попробовать поступить в старейший из всех, Институт инженеров путей сообщения – прекрасное учебное заведение, диплом которого считался весьма престижным. Институт был основан в 1810 г. при царе Александре I и носил его имя. На фото 60 видна соответствующая надпись над его главным входом – так она выглядела до революции. К моменту моего поступления в институт имя императора и короны над головой орлов с фасада были уже сбиты.

В 1809 г. для организации института были приглашены французские инженеры и профессора, поэтому институт с самого начала был организован по образцу знаменитой парижской Ecole des Ponts et Chaussees (Школы мостов и дорог). Поначалу она занималась каналами и дорогами – включая, естественно, мосты. Позже к этому добавились железные дороги и их подвижной состав.

Как во всех инженерных институтах Российской империи, прием здесь осуществлялся на чисто состязательной основе, и конкурс в Институт путей сообщения был особенно серьезным. Чтобы получить допуск к письменным экзаменам, кандидат уже должен был иметь весьма высокие итоговые оценки по математике, физике и русскому языку за курс общеобразевательной школы. На практике это означало, что только 10 процентов лучших учеников общеобразовательных школ имели право принять участие в письменных экзаменах, которые предусматривали теоретический вывод уравнений, решение хитрых задач по алгебре, геометрии, тригонометрии и физике и экзамен по русскому языку – сочинение на заданную тему. Несмотря на серьезные первоначальные ограничения, конкурс на экзаменах обычно составлял до семи человек на место.

Мои оценки за общеобразовательный курс Императорского училища правоведения позволяли мне участвовать в конкурсных экзаменах. Однако я не хотел рисковать и около трех месяцев вместе с дюжиной других дерзающих занимался с выпускником института Сикорским[75] – инженером, специализировавшимся на подготовке абитуриентов к экзаменам. Он заставил нас серьезно работать; было очень тяжело, но занятия с ним дали нам прекрасную возможность освежить свои знания и вполне стоили затраченного времени и усилий.

Экзамены проходили летом, кажется в июне или июле, и я был уверен, что сделал все достаточно хорошо. Тем не менее я испытывал сильное волнение и беспокойство, когда, пару недель спустя, подходил в холле института к доске с вывешенными на ней списками нескольких сотен зачисленных студентов в порядке результатов, полученных на экзаменах. Я был очень рад обнаружить в середине списка и свою фамилию.

Став студентом института, я надел светло-зеленую форменную фуражку военного образца с темно-зеленым околышем. К бархатному околышу фуражки была прикреплена эмблема института и вообще персонала железных дорог и каналов – скрещенные топор и якорь (см. рис. 2).

Рис. 2. Такие посеребренные эмблемы носили на фуражках студенты Института инженеров путей сообщения в Петрограде

Занятия начались почти сразу же после экзаменов, но я успел закончить всего один топографический чертеж – разгоравшаяся Гражданская война вынудила меня и других студентов бросить учебу. Сам институт вскоре тоже временно закрылся. Тем не менее я принадлежу к курсу приема 1918 г.; это был последний год, когда вступительные экзамены проводились по-старому.

На Дон через Украину

О том, что происходит на юге, до нас доходили только фрагментарные сведения. Между строк большевистских газет можно было прочесть, что вся Украина оккупирована немцами, а на Дону и в Сибири пылают антибольшевистские восстания и идут серьезные бои.

Первые полученные непосредственно мною новости с Дона легко могли погубить меня. Однажды почтальон доставил мне заказное письмо, отправленное на мое имя и наш царскосельский адрес прямо из оккупированного немцами Киева, столицы Украины. Письмо было от подруги моего детства, дочери одного донского казачьего генерала, и написано в нем было примерно следующее: «Дорогой Гриша, ты, наверное, слышал, что Петр Николаевич Краснов избран атаманом Всевеликого Войска Донского. Мы обедали с ним позавчера, и он попросил нас сообщить тебе, если будет такая возможность, что по прибытии на Дон ты сможешь выбирать между назначением в вооруженные силы Дона или на дипломатическую службу…» Прочитав это, я перепугался до полусмерти. Я готов был выпрыгнуть из собственной шкуры и ждал ареста в любую минуту. Однако письмо это, очевидно, каким-то чудом избежало еще плохо организованной большевистской цензуры, так как ничего не случилось.

Вскоре после этого мы получили дальнейшие новости, но уже более благоразумным скрытным путем. Генерал Краснов установил дружеские отношения и взаимодействие с оккупировавшей Украину германской армией, в результате чего все военнопленные донские казаки теперь возвращались из Германии на Дон. По личной просьбе Краснова мой отец был репатриирован одним из первых и успел уже вернуться на свою родину, в Новочеркасск, столицу донского казачества. Он прибыл туда 26 июня 1918 г. Через посольство Дона на Украине – оно располагалось в Киеве, и возглавлял его старый друг и соученик отца генерал Черячукин – отец организовал для мамы, моей сестры и меня проезд из Петрограда до Киева в одном из так называемых «гетманских» поездов.

Эти поезда были частью в высшей степени странного тайного соглашения между гетманом Скоропадским – германским марионеточным правителем Украины – и советским правительством. В каком-то смысле это соглашение было предвестником Рождественского соглашения 1962 г. между Кастро и Соединенными Штатами о выдаче пленных, захваченных кубинскими войсками Кастро во время неудачной попытки вторжения на остров в районе Плайя-Хирон.

В 1918 г. у Скоропадского не хватало чиновников, способных и готовых работать во всевозможных министерствах и ведомствах его марионеточного правительства Украины. Поэтому он через германских посредников заключил с советским правительством в Москве тайное соглашение, по которому большевики обязались в обмен на определенное количество составов украинской пшеницы разрешить отъезд из Петрограда в Киев нескольких пассажирских поездов с людьми, которых назовут по своему усмотрению министерства гетмана. Эти поезда должны были пользоваться экстерриториальными привилегиями, а на советской территории их должны были охранять два вооруженных отряда – большевистский и украинский, – причем красные обязались позволить всем прибывшим на петроградский вокзал свободно сесть в эти поезда и не обыскивать их вещи. Единственную проверку документов и личностей пассажиров должен был осуществлять комендант украинского поезда.

Мы решили уехать. Бабушкины дочери от первого брака сестры Тихомировы согласились взять на себя заботу о ней, и бабушка переехала в их петроградскую квартиру. Француженка-гувернантка моей сестры в ближайшее время ожидала репатриации во Францию, поэтому на некоторое время она должна была остаться в нашем царскосельском доме одна. Мы оставили кое-какую мебель в ее комнате, все остальное в доме было срочно продано.

Исключением стала мебель из моего кабинета и одна-две картины, ценные для нас из сентиментальных соображений. Эти вещи мы сложили на чердаке у наших друзей Куриссов, живших от нас через улицу. Тогда мы еще верили, что я скоро смогу вернуться в Петроград и продолжить учебу на инженера. На самом же деле мне суждено было вновь увидеть этот город только через сорок один год. По тем же самым ошибочным соображениям мы пристроили на время моего старого приятеля, бульдога Бульку (фото 17). В последующие годы, когда в Петрограде становилось все голоднее и голоднее, я часто упрекал себя в том, что не усыпил его перед отъездом.

Перед самым нашим отъездом советское правительство объявило о всеобщей мобилизации бывших офицеров; буквально накануне мы узнали, что ночью в Петрограде прошли массовые аресты потенциально враждебных офицеров. Мама очень забеспокоилась и настояла на том, чтобы мы немедленно покинули Царское Село и провели последнюю ночь перед отъездом в петроградской квартире моего дяди по отцу. К счастью, ей удалось преодолеть мои пустые возражения – ее предчувствие спасло мне жизнь. На следующее утро гувернантка-француженка приехала из Царского Села, чтобы предупредить нас, что ночью прошли многочисленные аресты, а в наш дом дважды приходили вооруженные красные патрули, искали меня. Красные были очень удивлены и рассержены, когда узнали, что в доме осталась одна только гувернантка, и обнаружили, что он покинут и совершенно пуст – только в бывшем кабинете отца на стене красовалось все то же оружейное панно.

Большинство офицеров, арестованных в то время в Петрограде и его окрестностях, погрузили на баржи, которые затем вывели в Финский залив и затопили с людьми на борту. Очевидно, сделано это было для того, чтобы припугнуть остальных офицеров и обеспечить их согласие на сотрудничество. Начинался настоящий красный террор.

В тот же день мы без всяких проблем сели в «гетманский» поезд. Советские правители по собственным внутриполитическим соображениям не раскрывали его истинного характера, и официально поезд назывался «поездом украинских железнодорожников». Но мы слышали, как красные часовые ворчали и жаловались на то, что им в жизни не приходилось встречать железнодорожников и членов их семей, меньше похожих на пролетариев, чем в этом поезде. На самом деле в нем был цвет старого петроградского общества – независимо от того, имели или нет эти люди прежде связи с Украиной. Я вообще, похоже, был там единственным человеком, имевшим хоть какое-то отношение к железным дорогам, – и вскоре моя студенческая фуражка Института путей сообщения очень мне пригодилась.

Женщин и маленьких детей разместили в «мягких» вагонах первого и второго класса, так что мама и сестра получили в свое распоряжение отдельное двухместное купе. Я ехал в одном из «жестких» вагонов третьего класса, в которых разместили мужчин.

До Витебска – последнего крупного города перед украинской границей (см. карты А и Ж) – путешествие шло гладко. В Витебске собравшаяся на перроне толпа попыталась взять наш поезд штурмом, но соединенными усилиями большевистского и украинского отрядов, выделенных для охраны состава, эту попытку удалось отразить. Солдатам пришлось выкатить на открытую платформу станковые пулеметы и пригрозить толпе применением силы.

Когда поезд покинул Витебск, сопровождавшие его украинские и большевистские офицеры и солдаты решили совместно отметить свой успех. В результате к моменту прибытия на пограничную станцию Орша вся охрана упилась вдрызг.

Пассажирская станция в Орше находилась в руках красных, а железнодорожные депо и мастерские – всего в нескольких сотнях футов от платформы, к которой подошел наш состав, – удерживали немцы. Незадолго до нашего прибытия окрестные крестьяне взбунтовались против советской продразверстки, так что теперь на станции находился значительный отряд только что сформированной Красной армии. Командовал ими мрачный человек – должно быть, бывший офицер императорской армии, причем заслуженный – на гимнастерке он по-прежнему носил покрытый белой эмалью офицерский крест Св. Георгия. Эта боевая награда в старой армии ценилась выше всех прочих и давалась только за храбрость на поле боя.

Пьяненький украинский комендант поезда неуверенной походкой вышел к нему на платформу. Красный офицер сказал, что ему приказано пройти по вагонам – но этот осмотр будет чисто формальным, после чего мы сможем следовать дальше. Но украинец, покачиваясь, заявил: «Ноги вашей не будет в моем поезде!» – и тут же сгоряча приказал немедленно двигаться на германскую сторону.

В ответ на это красный командир отдал несколько коротких резких приказов. Вооруженные красные солдаты, высыпавшие из здания вокзала, схватили и разоружили пьяного командира-украинца и его людей, заперли их в вагоне и сняли с поезда свой собственный конвой, равно пьяный. На платформу выкатили пулеметы с приказом изрешетить паровоз и все вагоны пулями, если машинист сделает хоть малейшую попытку прорваться через границу. Затем состав перевели на запасный путь, паровоз отцепили, а у каждой из четырех дверей каждого вагона поставили по часовому. Пассажирам было запрещено выходить и общаться с пассажирами других вагонов. Начался обыск, продлившийся двое суток. Очевидно, глупое поведение коменданта убедило местное красное командование в том, что состав везет ценную контрабанду. В самом деле, чуть ли не каждый в поезде, будучи уверенным, что проедет через границу без обыска, прихватил с собой самые ценные сувениры прежних имперских дней. Мы тоже. Мне, правда, удалось при помощи блефа избежать проверки ручной клади. Солдаты, проводившие обыск, заметили на моей фуражке кокарду со скрещенными топором и якорем и с радостным удивлением приветствовали меня «товарищ железнодорожник» – я оказался первым железнодорожником в поезде, который по идее должен был везти только железнодорожников. Мама просто сунула несколько сотен рублей в руку начальника команды, проводившей обыск в их вагоне, и он увел своих людей из их купе, даже не взглянув на ручную кладь. Не всем так повезло – какую-то женщину, которая начала спорить и проклинать красных, обыскивали со всем тщанием и даже оторвали с ее элегантных туфель подметки, чтобы проверить, не спрятано ли там что-нибудь.

Когда обыск вагонов закончился, пассажирам разрешили погулять по станции, сходить за кипятком и т. п. Затем начался осмотр багажа, и пассажирам пришлось открывать свои чемоданы, разложенные на путях вдоль поезда. Я испытал напряженный момент, когда один из красных комиссаров поднял связку блокнотов – где были и мои дневниковые записи, описание сражения под Пулковом и боев на Дону, – и заметил, что стоило бы отнести это в местный Совет для проверки. Но другой комиссар бросил связку обратно в чемодан и сказал, что подобного барахла у них и без того хватает.

Как только пассажиры смогли общаться между собой, они тут же выбрали представителя – очень энергичного кавказского князя, фамилию которого я забыл. Было очевидно, что комендант-украинец в данной ситуации бесполезен. Князь тут же отрядил двоих молодых людей и дал им задание попытаться поодиночке тайно перейти границу и сообщить о происходящем гетману Скоропадскому, у которого в этом поезде ехали родственники. Им обоим это удалось.

Как мы узнали позже, украинские власти предприняли немедленные действия – все составы, везущие украинское зерно в обмен на людей, были остановлены. Результат мы скоро почувствовали. Через два или три дня среди пассажиров распространилась информация о том, что московские власти приказали местным красным пропустить наш состав, но что местные собираются сначала проверить всех мужчин призывного возраста по месту рождения. Каждому, кто считал, что такая проверка может для него плохо кончиться, следовало немедленно обратиться к выбранному нами представителю – князю.

Я знал, что в ночь нашего отъезда красные в Царском Селе пытались меня арестовать, и решил, что посылать туда запрос обо мне не стоит. Я отправился к князю, у которого на подобный случай – а их в поезде оказалось несколько – имелся готовый план: он обещал изъять мое имя из списка пассажиров, если я согласен был «испариться» – то есть исчезнуть из поезда и попытаться самостоятельно перейти границу. Я должен был дать слово чести, что не открою в случае чего своей связи с «гетманским» поездом. Я согласился, так как, оставшись, ничем не мог помочь маме и сестре, а мог только поставить их тоже под удар.

К счастью, перед отъездом из Петрограда я догадался взять в Институте путей сообщения официальную справку о том, что являюсь студентом и еду в Могилев – ближайший к границе крупный город с украинской стороны. С этим документом я явился в Исполнительный комитет местного Совета и объяснил, что хочу в Могилеве выменять продукты для своей семьи в Петрограде. Мне выдали пропуск в Могилев, на «оккупированные территории» – вполне точное описание статуса Украины в то время. Этот пропуск до сих пор у меня; он датирован 19 августа 1918 г.

Красные часовые без всяких проблем выпустили меня через ворота в своем проволочном заграждении. Пересекая широкую – футов сто или около того – полосу ничейной земли, я убрал красный пропуск в карман и уже с украинским пропуском подошел к воротам в проволочном заграждении другой стороны. Охранял ворота вооруженный патруль германской пехоты. Мой документ был составлен на украинском и немецком языках на печатном бланке украинского министерства иностранных дел; он был выдан в Киеве 24 июля 1918 г., подписан тремя чиновниками – министром, начальником департамента и начальником консульского отдела, – и удостоверен официальной печатью министерства. Он тоже до сих пор хранится у меня. Тем не менее германский лейтенант, которому я предъявил этот документ и к которому обратился по-немецки, надменно отказался обращать на бумагу какое бы то ни было внимание. Он сказал, что ему нет дела до того, что написали какие-то там украинцы и он не пропустит меня, если нет документа от германского военного командования[76].

Было очевидно, что спорить с этим человеком бесполезно, и я решил подождать между двумя рядами колючей проволоки, пока его не сменит на посту другой офицер. Не могу сказать, что чувствовал себя при этом в безопасности – я опасался, что красные часовые могут заметить мои затруднения и позвать меня обратно для выяснения. Когда караул у «украинских» ворот сменился, я попробовал еще раз.

Немецкий лейтенант, с которым мне на этот раз пришлось иметь дело, оказался гораздо более сговорчивым. Он знал о существовании «гетманского» поезда и о том положении, в котором он оказался; знал, что красные задержали поезд в нескольких сотнях ярдов от границы и что германское командование выдало общее разрешение на всех его пассажиров. Но могу ли я доказать, что я действительно с этого поезда? – украинского пропуска оказалось недостаточно. У офицера был строгий приказ не пропускать через границу бывших офицеров русской армии, если они идут поодиночке. Дело в том, что такие офицеры, как правило, направлялись на Северный Кавказ в Добровольческую армию Корнилова – Деникина, а она была откровенно антигерманской. Исключение можно было сделать только в том случае, если бы за меня поручился кто-то из украинских пограничных офицеров.

Я спросил имена местных украинских офицеров. Заместителем командира был человек по фамилии Николаев – которая, особенно на севере России, распространена не меньше, чем Смит в Англии или Соединенных Штатах. Тем не менее я заявил, что знаю его, и написал ему записку на русском; я объяснил, что не рассчитываю на то, что он окажется моим бывшим одноклассником по Императорскому училищу правоведения, но все же надеюсь на помощь.

Вскоре после этого прибежал украинский офицер. Это был Николаев, и оказался он, по невероятному совпадению, двоюродным братом моего одноклассника. Немцы тут же пропустили меня через заграждение и передали на попечение Николаеву.

Однако мои тревоги закончились только через пару дней, когда красные наконец пропустили «гетманский» поезд через границу и я вновь встретился с мамой и сестрой; они никак не пострадали и добрались целыми и невредимыми. Примерно двум десяткам молодых людей пришлось, как и мне, «испариться» из поезда; большинство из них сумели тем или иным способом перейти границу и теперь вернулись в поезд. Но кое-кого недосчитались – говорили, что некоторые из них заплатили местным контрабандистам большие деньги, но негодяи, вместо того чтобы переправить их через границу, сдали большевикам.

Несколько дней мы провели в Киеве – штаб-квартире оккупационной германской армии. Мы жили у посла Дона на Украине генерала Черячукина и одновременно оформляли всевозможные украинские и германские документы, необходимые для безопасного проезда через Украину на восток, на Дон. Германская часть затруднений не вызвала, зато обстановку в украинских конторах вполне можно было описывать сценами из какой-нибудь музыкальной комедии. Большинство чиновников умели говорить и писать только по-русски, украинского не знал почти никто. Еще не закончены были споры о том, является ли украинский отдельным языком или всего лишь «малороссийским», как прежде говорили, диалектом русского. Но теперь вышел приказ вести всю корреспонденцию исключительно на украинском языке. В каждом случае, когда речь шла о документах вроде нашего разрешения – где требовалось сотрудничество нескольких департаментов, – это вызывало серьезные задержки. Первый чиновник, к которому вы обращались, писал письмо на русском; затем нам приходилось ждать, пока его переведут на украинский, а в департаменте-получателе – ждать, пока его переведут обратно на русский; только после этого лица, имеющие право принимать решения, могли его прочесть и наложить резолюцию. В основном в чиновных кабинетах мы встречали русских правого толка, и отношение их ко всему можно было выразить словами: «хоть с чертом, если он против большевиков».

В конце концов мы получили все документы и смогли вновь отправиться в путь. Путешествие наше проходило с относительным комфортом. Больно было видеть, что все мосты охраняются офицерами и солдатами в форме германской армии, что все станции на пути заняты частями той же германской армии, что немцы ведут себя как хозяева – а в то время, очевидно, они и были хозяевами на Украине. Германских войск вокруг вообще было много, так как по всей Украине вспыхивали крестьянские восстания против принудительной реквизиции продовольствия для отправки в Германию.

Обстановка изменилась в Таганроге, небольшом городе на Азовском море. На станции здесь стояли совместно германские войска и донские казаки – а после этого вокруг были одни только казаки. И офицеры, и нижние чины носили в точности такие же погоны и форму, как прежде в императорской армии. Везде поддерживался идеальный порядок.

В Ростове-на-Дону мы пересели в поезд на Новочеркасск, а там на платформе нас встретил отец. После трех лет разлуки члены нашей семьи вновь собрались вместе.

Глава 7

Дон под началом нового атамана – генерала Краснова

Восстание против красных на Дону весной 1918 г

Теперь следует кратко обрисовать события, которые произошли на Дону за пять с половиной месяцев моего отсутствия.

Генеральная стратегия белых частей, отступивших в самые труднодоступные районы степей, оправдала себя. Как и ожидалось, реквизиции продовольствия и другие непродуманные действия красных привели к тому, что казаки в большинстве своем вскоре взбунтовались и теперь уже поддержкой встречали белые части, которые начали потихоньку возвращаться из степей. В апреле, когда германские войска стремительно двинулись по Украине на восток в тыл красным и большевики на Дону оказались ослаблены, по всему краю вспыхнули восстания.

На мирных переговорах в Брест-Литовске (декабрь 1917 г. – март 1918 г.) немцы настаивали на «независимости» Украины – Германия надеялась получить таким образом продовольствие, без которого Центральные державы уже не могли продолжать войну против Англии, Франции и Соединенных Штатов. С этой целью Германия подписала 9 февраля 1918 г. мирный договор с делегацией украинской социалистической Рады[77]. Чтобы придать этому договору хотя бы видимость законности, 9/22 января 1918 г. – через четыре дня после роспуска большевиками Всероссийского Учредительного собрания в Петрограде – украинская социалистическая Рада заявила в Киеве о «независимости» Украины. Следует отметить, что на Украине не только не было всенародного голосования по вопросу провозглашения «независимости», но и саму Центральную раду не выбирали всенародным голосованием.

Провозглашение Радой «независимости» было типичной акцией из разряда тех, что прокатились по всей России после насильственного роспуска Всероссийского Учредительного собрания. Большевики разогнали его, так как после всенародных выборов им в этом органе принадлежало всего лишь около 25 процентов голосов. После этого, очевидно, не осталось никаких законных средств, при помощи которых местные власти могли бы добиться от центрального правительства признания своих нужд и потребностей. В результате распространения большевизма привычный порядок вещей и привычная жизнь рухнули. Наступила кровавая анархия. Все умеренные группы и партии оказались под угрозой. В этих обстоятельствах определенную поддержку у населения получили всевозможные сепаратистские группировки. (Германия, например, стремясь как можно сильнее и навсегда ослабить Россию, поощряла на Украине подобные группы.) Однако эта поддержка выражала скорее не антирусские, а временные антибольшевистские настроения.

В тот момент, когда украинская социалистическая Рада провозглашала в Киеве «независимость», в ее распоряжении имелись войска численностью всего лишь 3000 человек; повсеместно шли бои с местными большевиками и просоветским правительством Советской Украины в Харькове. В тот же день, когда представители Центральной рады подписывали мирный договор с Германией (9 февраля 1918 г.), ее войска вынуждены были оставить Киев красным. Отвечая на призыв Рады о помощи, 1 марта 1918 г. германские войска вошли в Киев, а через два месяца полностью заняли Украину. Затем 30 апреля 1918 г. они сместили пригласившую их социалистическую Раду. Вместо нее германское военное командование посадило на Украине марионеточного правителя – генерала Павла Петровича Скоропадского; собрание зажиточных фермеров и землевладельцев провозгласило его гетманом Украины. Я уже обрисовал, что именно это означало на практике, – настоящими хозяевами на Украине стали немцы.

На Дону, однако, казаки после тяжелых сражений сумели сами изгнать красных. При этом возникло немало драматических ситуаций, из которых я упомяну две.

Первый эпизод имеет отношение к одному из бывших урядников нашей Гвардейской казачьей батареи Подтелкову. Как я уже писал, он сделался вожаком красных. В конце мая 1918 г. он был захвачен в плен и казнен бывшим своим товарищем по Гвардейской батарее лейтенантом Спиридоновым. Этот факт драматичен и сам по себе; он ясно демонстрирует глубину раскола во всех социальных слоях российского общества, который принесла с собой Гражданская война. Однако в обстоятельствах пленения Подтелкова можно увидеть нечто большее – черты настоящей древней саги. Как было дело, рассказали мне на следующее лето два молодых казака из 2-й Донской казачьей батареи, с которыми я тогда служил. Они с лейтенантом Спиридоновым были из одной станицы.

Спиридонов был единственным офицером, родившимся в тех местах, и казаки станицы очень гордились тем фактом, что он был произведен в офицеры из нижних чинов за боевые заслуги. До них уже дошли вести о формировании в Новочеркасске антикрасного Донского казачьего правительства и о его приказе схватить и казнить Подтелкова, когда однажды вечером из соседней станицы с юга прискакал всадник на взмыленной лошади и сообщил, что Подтелков с небольшой группой сторонников остановился в их станице на ночь. Он пытался уйти от антибольшевистского восстания на север. Церковный колокол в станице тут же ударил в набат, и все казаки собрались на площади у церкви, вооруженные и готовые к действиям.

Станичные старейшины предлагали в ту же ночь внезапно напасть на Подтелкова, но Спиридонов наотрез отказался захватывать бывшего друга врасплох. Поскольку Спиридонова успели уже избрать местным атаманом, он взял в этом споре верх и направил к Подтелкову гонца с предложением встретиться на рассвете – наедине – на вершине кургана примерно на полпути между станицами.

Как рассказали мне молодые казаки, отряд Спиридонова, в котором были и они, остановился не доезжая кургана и спешился. В тусклом рассветном свете они смутно различали такую же группу людей по другую сторону кургана; несколько всадников отделились от группы и двинулись на вершину кургана навстречу Спиридонову.

Зрелище, должно быть, было фантастическое! Первые лучи восходящего солнца заливали светом две гигантские фигуры бывших гвардейцев и друзей на недвижных конях, замершие за разговором, а чуть ниже погребальный курган древнего владыки степей был все еще погружен в предрассветный сумрак.

Затем они поворотили коней и вернулись к своим людям. Последовала короткая схватка, в которой деморализованный отряд Подтелкова был разгромлен, а уцелевшие захвачены в плен.

Начиная с этого момента рассказанная мне история в целом соответствует неприятной сцене повешения Подтелкова, которую описывает в своем романе «Тихий Дон» Шолохов. Но версия Шолохова совершенно лишена того романтического флера, в который обернута уже изложенная версия – на мой взгляд, правдивая. Некоторое время спустя (в 1919 г.) я встретил Спиридонова, который на тот момент был капитаном и командовал батареей. Я спросил, о чем они с Подтелковым говорили на вершине кургана. Он помрачнел и ответил: «О прошлом» – и не захотел больше ничего сказать. Таким образом, он сам косвенно подтвердил правдивость рассказанной мне истории.

Второй драматический эпизод, который мне хочется упомянуть, имел место в Новочеркасске, который казаки близлежащих станиц освободили от красных 23 апреля 1918 г. Большевики, однако, получили подкрепление, перегруппировались и 24 апреля вновь начали наступательные действия. Казаки оказались в трудном положении, и некоторое время казалось, что они вновь будут вынуждены оставить свою столицу. Затем, в критический момент, неожиданно пришла весть о том, что на западном фланге красных появился, как будто из ниоткуда, значительный отряд белых добровольцев[78] под командованием полковника Дроздовского. Их появление обеспечило полный разгром красных. Я не раз слышал на Дону эту историю – в частности, она описана у генерала И.А. Полякова, бывшего начальника штаба Донской армии.

Отряд, о котором идет речь, был сформирован в Румынии после того, как при правительстве Керенского стоявшие там русские войска рассыпались и исчезли. Полковник Дроздовский собрал вокруг себя тех офицеров и нижних чинов, кто слышал о формировании на Дону Добровольческой армии и решил пробираться туда через Украину. Железные дороги уже не работали, но отряд Дроздовского сумел в разгар анархии преодолеть 600 миль по сельским дорогам и провести с собой артиллерию и броневик, который и оказался решающим аргументом в разгроме красных под Новочеркасском.

Генерал Поляков описывает, как командиры донских казаков узнали от Дроздовского о том, что на границах Дона появились германские войска. Необходимо было принять очень сложное решение о принципах отношения к ним. Невозможно было продолжать сражаться с немцами, воюя одновременно с большевиками, поэтому командование установило со своими новыми соседями на западной границе – немцами – дружественные отношения и взаимодействие.

Вскоре после этого (1–5 мая 1918 г.) прошел казачий «Круг Спасения Дона»; он восстановил старое, еще XVII века, название региона – «Всевеликое войско Донское» – и избрал генерала Петра Николаевича Краснова атаманом Дона. Атаман Краснов продолжил и развил политику, которую начали претворять в жизнь его предшественники, – политику сотрудничества с германскими оккупантами Украины; борьба с ними была бы бессмысленной и тщетной.

Обе стороны быстро приспособились к новым реалиям. Германское военное командование убедилось, что казаки вполне способны удерживать красных за пределами своей территории и что присутствие на Дону германских частей вызвало бы только лишние трения между немцами и казаками. Исходя из этого германское командование отвело свои войска с казачьих пограничных территорий, которые они поначалу заняли, обратно на Украину. Германцы также снабжали правительство атамана Краснова оружием и боеприпасами в обмен на продовольствие. 5 июня германское военное командование в Киеве формально признало правительство Дона. 29 июля 1918 г. этому примеру последовала и германская марионетка на Украине – гетман Скоропадский.

Наша жизнь в Новочеркасске

Если смотреть в ретроспективе, то у атамана Краснова не было выбора – он вынужден был сделать то, что сделал. В то время, однако, я считал иначе, и большое количество других молодых русских офицеров думали так же, как я, – сотрудничество с германской армией, при любых обстоятельствах, казалось нам непростительным. Поэтому я воспользовался формальным предлогом, чтобы уйти от службы в войсках и не воевать в союзе с немцами против других русских. Донское правительство объявило освобождение от военной службы для всех тех, кто хотел завершить образование; мало того, бывшим партизанам героических дней атамана Каледина предоставлялись особые привилегии, включая прием вне конкурса в любое учебное заведение по выбору.

Я тут же воспользовался этим, подал документы и был принят на инженерно-строительное отделение Донского политехнического института в Новочеркасске. Бабушка Быковская пыталась уговорить меня пойти вместо этого на горное отделение и даже обещала завещать мне в этом случае часть своих земель с неразработанными залежами угля – очевидно, она надеялась, что я пойду по стопам ее покойного мужа, моего деда и тезки Григория Чеботарева. Но я справился с искушением – в значительной степени благодаря тому, что не верил, что в России когда-либо будет восстановлена частная собственность на минеральные богатства. Поэтому я решил продолжить образование в области гражданского строительства, начатое еще в Петрограде; именно эта область деятельности интересовала меня больше всего.

Бабушка Рыковская не обиделась и попыталась загладить прошлую вину перед сыном – купила для него в Новочеркасске двухэтажный каменный дом. Первое время мама была весьма занята тем, что заново отделывала и обставляла его, что в те дни было совсем не просто.

Вскоре, однако, мама вернулась к работе в лазарете – на этот раз в более высокой должности. Атаман Краснов попросил ее взять на себя обязанности по инспектированию всех военных лазаретов Дона с целью улучшения их работы. Мама с головой погрузилась в работу.

Отец сначала получил пост председателя Технического комитета Артиллерийского управления Донской армии. Затем 27 ноября 1918 г. он был назначен директором Донского кадетского корпуса – того самого училища, к первому выпуску которого принадлежал и он сам. На фото 35 он снят весной 1919 г. вместе с некоторыми из офицеров и выпускным классом училища. У нескольких кадетов на этой фотографии видны боевые награды, заработанные ими до возвращения в училище, когда они воевали добровольцами в белых партизанских отрядах.

Личность и взгляды генерала Краснова

В молодости П.Н. Краснов, как молодой офицер лейб-гвардии Атаманского полка – второго из двух гвардейских казачьих полков, расквартированных в Санкт-Петербурге, – принимал участие в Абиссинском походе 1898 г. По возвращении он написал и опубликовал короткий роман «Любовь абиссинки», ужаснувший многих достойных вдов российской столицы и привлекший к автору внимание общества. Первый литературный опыт заставил его, по всей видимости, уверовать, что эротика в литературе – кратчайший путь к известности. Его более поздние романы – такие как «От двуглавого орла к красному флагу» – тоже не были особенно сдержанными в вопросах секса, что позволяло некоторым из критиков генерала обвинять его в, как тогда говорили, «бульварном» стиле письма.

Во время Русско-японской войны 1904–1905 гг. Краснов был в Маньчжурии в качестве корреспондента газеты «Русский инвалид» – официальной газеты русской императорской армии, где и позже продолжали появляться его материалы за подписью «Гр. А.Д.».

Военное министерство в Санкт-Петербурге, похоже, высоко ценило его. Иногда, кажется, его статьи даже выпускались как пробный шар – чтобы понять реакцию общества на какое-нибудь спорное нововведение. Поэтому вопрос о том, кто скрывается за псевдонимом, вызывал в обществе значительное любопытство; многие читатели думали, что «Гр.» – сокращение от титула граф, и гадали, что означают инициалы А.Д. На самом же деле Градом звали любимую старую лошадь генерала.

Со своей женой, Лидией Федоровной, он встретился в санкт-петербургской Академии искусств, где посещал какие-то курсы. Она была в то время замужем за художником по фамилии Бакмансон – тем самым, кому мой отец позже поручил съездить в Болгарию и написать картину. После встречи с Красновым она развелась с мужем. В то время царило всеобщее убеждение в том, что жены гвардейских офицеров не должны выступать профессионально, и Лидия Федоровна – талантливая певица – вынуждена была оставить сцену; при этом она продолжала участвовать в любительских концертах и бенефисах. Детей у них не было.

Краснов был превосходным наездником и одно время – около 1910 г. – занимал пост старшего инструктора Офицерской кавалерийской школы, куда направляли капитанов для восстановления навыков и повышения квалификации. На фото 31 помещен снимок 1918 г. – того времени, когда П.Н. Краснов был атаманом Дона. На груди у него офицерский крест Св. Георгия, полученный вскоре после начала войны в 1914 г.; он командовал тогда 10-м Донским казачьим полком. Затем он успешно командовал бригадой, дивизией и, наконец, 3-м конным корпусом – в главе 4 я уже описывал последние трагические страницы существования этой части.

У него было хорошо развитое чувство юмора. Над столом в его кабинете висел любимый рисунок – цветной шарж на него самого, – нарисованный, мне кажется, русским художником-баталистом Самокишем, который в 1904–1905 гг. тоже мог быть военным корреспондентом в Маньчжурии. На рисунке Краснов в форме Атаманского полка летит через японские линии верхом на большом артиллерийском снаряде, зажав наготове под мышкой вместо копья гусиное перо – это пародия на одну из историй знаменитого немецкого вруна барона фон Мюнхаузена.

Краснов никогда не ставил мне в вину нежелание служить под его командой, пока он сотрудничал с германской армией в оккупации Украины; по-моему, он хорошо понимал мои чувства – во всяком случае, позже он хвалил некоторые другие мои дела, кажется, вполне искренне, как можно видеть из документов (фото 28 и 32).

Прекрасный оратор, он умел выступать в понятной и в то же время цветистой манере, которая легко находила путь к казачьим сердцам. Я уже рассказывал, каким прекрасным актером он мог быть в критически напряженных обстоятельствах. Вскоре после нашего приезда в Новочеркасск мне довелось стать свидетелем нескольких ситуаций, говоривших о том, что и гораздо более значительные сцены он способен готовить и срежиссировать с не меньшим искусством.

К этому времени большая часть Донской области была освобождена от красных, и атаман Краснов объявил выборы (с участием одних только казаков) представителей и созыв Большого войскового Круга. Круг собрался 15/28 августа 1918 г. На фото 33 и 34 можно видеть церемонию его открытия, проходившую перед Новочеркасским православным собором. Фото 34 сделано со ступеней собора, и на заднем плане видно, как масса делегатов Круга движется к собору мимо взявших на караул спешенных донских казаков. Впереди них казаки-офицеры несут бархатные подушечки с регалиями Дона – в основном наградами, которых прежние российские императоры удостоили войско Донское в целом. Четвертый слева – полковник Николай Упорников, под началом которого я служил в Донской казачьей гвардейской батарее в 1917 г.

Но самая впечатляющая церемония, которую мне довелось увидеть в то время, была проведена 26 августа ⁄ 8 сентября 1918 г. в Персияновке, где генерал Краснов представил Кругу созданную им так называемую «молодую армию». Командовали этими частями отборные казаки – офицеры и урядники старой императорской армии, а рядовыми были только что набранные девятнадцати – двадцатилетние казаки, прежде не служившие и потому не подвергавшиеся во времена правления Керенского большевистской пропаганде.

Всего в нескольких сотнях ярдов от места, где шестью месяцами раньше на подступах к Новочеркасску потрепанная горстка белых партизан в последний раз пыталась сдержать красный прилив, теперь красовались в парадном строю около 15 000 превосходно снаряженных и обученных первоклассных белых войск. Происходящее живо напомнило мне тогда о парадах императорской гвардии, которые я видел ребенком в лагере под Красным Селом.

На расстоянии примерно в четверть мили от зрительских трибун лицом к ним в едином строю стояли пехотные, кавалерийские и артиллерийские части; атаман Краснов в сопровождении полудюжины офицеров и знаменного пронесся галопом вдоль линии войск. Играл оркестр, части при приближении Краснова брали на караул, казаки дружным речитативом в один голос отвечали на его приветствие, затем кричали «ура» – знакомое «ур-ра-а-а» старой русской армии; оно перекатывалось из конца в конец строя и гремело, пока генерал не миновал его весь. Картина была красивая и волнующая – солнечные блики на шашках и штыках при приближении атамана к каждой части и ответный рев сотен молодых глоток, ясно слышимый на фоне перекатывающегося по площади общего «ура» и военной музыки.

Здесь Краснов отошел от обычного порядка императорских парадов. По идее он должен был развернуться и провести войска парадом мимо зрительских трибун. Он же организовал дело так, что 300 делегатов Круга стояли в том месте, которое обычно отводилось для принимающего парад монарха. Проскакав перед строем, Краснов возглавил марш и провел войска перед делегатами, отсалютовав им при этом церемониальной атаманской булавой.

Политическим символизмом этого акта он хотел подчеркнуть суверенную власть Круга. Делегаты прекрасно поняли намек – ведь большинство из них составляли ветераны – и не преминули продемонстрировать Краснову свою высокую оценку и самого действа, и успешной военной реорганизации, доказательство которой они только что видели. Не сходя с места, Круг присвоил Краснову чин генерала от кавалерии; Краснов при этом перепрыгнул через ступеньку – в императорской армии он был всего лишь генерал-майором.

В противоположность утверждениям современной антирусской пропаганды, генерал Краснов вовсе не был сепаратистом новоизобретенного «казацкого» толка. В своих мемуарах, опубликованных в 1922 г., он пишет, что еще летом 1917 г., обращаясь к казакам 1-й Кубанской дивизии, он говорил о «…географической невозможности создания независимой казачьей республики… большинство их склонны были видеть Россию конституционной монархией или республикой, где казакам предоставлена широкая автономия».

После избрания на пост донского атамана он подтвердил свою верность этому принципу. Объявляя о своем избрании в письме к правительствам других стран (23 мая ⁄ 5 июня 1918 г.), Краснов писал: «До создания, в той или иной форме, Единой России Войско Донское будет демократической республикой со мной во главе».

Однако любые демократические права в Области войска Донского распространялись только на казаков. В результате возникла власть вооруженного меньшинства – правда, значительного. Меньшинство это решало свои проблемы парламентскими методами, но передавало, как в былые дни, временную полудиктаторскую власть военному вождю – атаману.

Неправда и то, что подобная структура власти имела хоть какой-то антисемитский характер – равного представительства в Круге лишены были не только евреи, но и все другие неказаки, включая великороссов и украинцев. На Дону при Краснове не было погромов и других аналогичных антиеврейских проявлений – там вообще было очень мало евреев, а торговлей заправляли в основном армяне и греки. Позже действительно генерал Краснов стал ярым антисемитом, но произошло это в основном под влиянием людей и событий, с которыми ему пришлось столкнуться в 20-х годах в Германии.

Генерал Краснов на практике воплощал в жизнь принцип «Дон для донских казаков», но при этом никогда не считал себя или Дон чем-то иным, кроме как неотъемлемой частью России, и часто говорил об этом. Лично он стоял за монархию в России. Когда-то царь Николай II, узнав о его литературных опытах, принял Краснова на личной аудиенции; императрица и великие княжны тоже знали о нем и даже встречались с его женой через мою маму – так, Татьяна Николаевна упоминает ее в своем письме (фото 29).

После убийства царской семьи атаман Краснов официально приказал провести в церкви торжественную погребальную службу, посвященную их памяти, хотя это и дало его противникам новые основания для критики.

Генерал Краснов был очень сильной и сложной личностью, человеком большой личной храбрости и способным организатором. Ему выпало иметь дело с чрезвычайно сложной, новой и стремительно меняющейся ситуацией. Ему приходилось постоянно изобретать на ходу новые решения и тут же претворять их в жизнь, причем часто одно действие в корне противоречило другому. Исходя из этого, позже Краснова много критиковали и называли оппортунистом, что в значительной мере справедливо. Его обвиняли также в нетерпимости к тем, кто критиковал его; это верно только отчасти. Чисто теоретически все эти свойства можно рассматривать как отрицательные. Однако без них невозможно было бы в самом центре сотрясавшего мир революционного хаоса идти по туго натянутому канату конструктивного руководства так долго, как удавалось ему на юге России. Все его действия мотивировались в первую очередь высоким чувством долга, а не личным тщеславием, в чем его иногда обвиняют.

Дон между германской и Добровольческой армиями

Весной и в начале лета 1918 г. Добровольческая армия, организованная генералами Корниловым, Алексеевым и Деникиным, только начинала приходить в себя после тягот эпического Ледяного похода. Этот марш через зимние степи добровольцам пришлось совершить после того, как в феврале 1918 г. красные вынудили их оставить Ростов. Немногие уцелевшие в этом походе были удостоены награды, которая представляла собой пронзенный мечом серебряный терновый венец. Носили эту награду на ленте в оранжевую и черную полоску – таких же цветов, как у креста Св. Георгия, высшей награды за воинскую доблесть.

Терновый венец кому-то может показаться претенциозным, но на самом деле он лишь верно символизировал те лишения и тяготы, которые пришлось перенести ядру Добровольческой армии. Белые части шли через ледяную пустынную степь – почти не заселенную в тех местах – и постоянно, особенно вблизи железных дорог, подвергались атакам красных отрядов. В постоянных стычках они несли огромные потери. Раненых нельзя было оставлять, так как их наверняка убили бы. В результате к маю 1918 г. Добровольческая армия в значительной степени потеряла мобильность и наступательные возможности; немногие оставшиеся боеспособные части были заняты охраной громадного обоза с ранеными. Кубанские казаки, по территории которых по большей части двигалась Добровольческая армия, медленнее, чем донские казаки, решались на восстание и на активные действия против своего неказачьего большинства, настроенного в основном пробольшевистски.

К трудностям, пережитым Добровольческой армией, за рубежом часто относятся легкомысленно, их просто называют «царистами» – как будто этим все сказано, как будто это слово-ярлык действительно отражает живые реалии того времени. Да, это правда – большинство добровольцев составляли бывшие офицеры императорской армии, но очень небольшая часть их была монархистами – по очень разным причинам.

Руководили Добровольческой армией люди простого происхождения. Так, генерал Корнилов был «сыном казака и крестьянки», как сам он сказал о себе в одной из своих речей. Можно добавить, что мать его принадлежала к одному из аборигенных сибирских племен, чем объясняются отчасти монгольские черты самого Корнилова. Генерал Деникин был внуком крепостного крестьянина.

Кстати говоря, многие офицеры императорской армии вовсе не были профессиональными военными; в армию их привела война. В социальном плане большинство из них относилось к интеллигенции; нередко их в шутку называли «раскаявшимися интеллигентами». Увидев, чем обернулись в реальности «свободы и вольности», в которые они всегда верили, и до чего они довели армию и Россию, когда режим Керенского позволил им дойти до немыслимых в военное время пределов, эти люди испытали только ужас и отвращение. Главной их мотивацией был гнев на большевиков за то, что те злоупотребили этими свободами и разрушили своей пропагандой русскую армию, отдав Россию на милость Германии.

Неколебимая верность военным союзникам как подлинным друзьям России, лозунг «Россия, единая и неделимая», надежда на Учредительное собрание как средство решения всех политических проблем и непримиримый антигерманизм – вот то, что поддерживало большинство этих людей в ужасных испытаниях Ледяного похода. Поэтому можно себе представить их возмущение при вести о том, что их соседи с северо-запада, донские казаки, под началом атамана Краснова сотрудничают с оккупировавшей Украину германской армией. Добровольцы испытывали – в гораздо большей степени – те же чувства, которые побудили и меня поначалу уклониться от службы донскому правительству генерала Краснова.

Однако сам генерал Краснов в то время еще не был настроен прогермански – это пришло позже. Он просто был реалистом. Турция, союзник Германии, по-прежнему контролировала Босфор и Дарданеллы и не давала Англии и Франции поддерживать связь с антикрасными силами юга России. На Дону не было складов оружия и боеприпасов, поэтому все необходимое для ведения боев приходилось захватывать у противника – а для этого постоянно устраивать внезапные ночные атаки и окружения. В то же время германцам на Украине достались крупные склады императорской армии; более того, они готовы были обменивать их содержимое на продовольствие. В дополнение к этому Краснов, сотрудничая с германской армией на Украине, добился того, что немцы не входили на Дон и в то же время обеспечивали казакам надежно защищенный левый фланг, позволяя тем самым направить все силы на борьбу с внешними и внутренними красными.

Пожалуй, в некоторых отношениях атаман Краснов немного перестарался в установлении дружеских отношений с германским Верховным командованием. Так, он отправил кайзеру Вильгельму два дружеских личных послания и направил в Берлин казачью военную миссию; дошло до того, что эта миссия посетила – с германской, естественно, стороны – места боев и фронтовые части во Франции. Он также поддерживал формирование на германские деньги в неказачьих районах, освобожденных Донской армией, так называемой Южной армии – непосредственного соперника про-союзнической Добровольческой армии. Все это вызывало бурю негодования как в самой Добровольческой армии, так и у некоторых казаков-интеллектуалов.

В этой связи следует помнить, что у Добровольческой армии не было непосредственной границы с германскими войсками – между ними стояли донские казаки, а потому перед добровольцами не возникала та дилемма, с которой пришлось столкнуться атаману Краснову. Им легко было критиковать Краснова в этом вопросе. Тем не менее он понимал, что Добровольческой армии необходимо помогать, – и делал это; он делился с добровольцами частью военных припасов, которые получал от германского командования на Украине. Это, конечно, был сильный аргумент в пользу Краснова в язвительных перепалках – в том числе публичных – по вопросу его отношений с немцами.

Подчеркивая, что Добровольческая армия не имеет корней на территориях, где воюет, а потому не несет за них той меры ответственности, как Донское правительство за казачьи земли, командир Донской армии генерал Денисов однажды не слишком тактично отозвался о добровольцах как о «странствующих музыкантах». В другой раз, узнав, что в штаб-квартире Добровольческой армии Донскую армию назвали «проституткой, которая продает себя любому, кто заплатит», тот же генерал Денисов ответил в том же духе: «Если Донская армия – проститутка, то Добровольческая армия – сутенер, который пользуется ее заработками и живет у нее на содержании».

Сам атаман Краснов прибегал к более литературному, но оттого не менее саркастическому языку. Приведу цитату:

«…уже во время августовской [1918 г.] сессии Круга атаман, отвечая на обвинения в сношениях с германцами и слыша, как ему в пример ставят голубиную чистоту Добровольческой армии, несущей на своих знаменах нерушимую верность союзникам, воскликнул:

«Да, да, господа! Добровольческая армия чиста и непорочна. Но это я, Донской атаман, беру своими грязными руками германские снаряды и патроны, отмываю их в волнах Тихого Дона и передаю их, уже чистенькими, Добровольческой армии! Весь позор за это лежит на мне!»

Буря аплодисментов стала ответом на слова атамана. Претензии к «германской ориентации» прекратились!»

Острота Краснова о том, что он отмывает в Дону германские снаряды для Деникина, стала очень популярной среди казаков. Я и сам в то время не раз ее слышал.

И все же симпатии к Добровольческой армии и союзникам среди казаков-делегатов Круга были весьма сильны и были сосредоточены вокруг генерала Африкана Петровича Богаевского, в то время председателя Совета министров правительства Всевеликого войска Донского. В ответ на антигерманскую речь Богаевского перед Кругом представитель германской ставки в Ростове майор Кохенхаузен, осуществлявший связь с правительством Дона, написал 4/17 сентября 1918 г. Краснову письмо, которое завершалось предостережением: «…Боюсь, что Главное командование сделает свои выводы и прекратит поставки вооружений».

Это письмо стало формальным выражением предыдущих устных переговоров с Красновым. У того не оставалось другого выхода, кроме как попытаться всеми средствами успокоить германское командование; при этом следует помнить, что немцы поощряли любую политику, ведущую к расчленению России.

Именно в этой атмосфере Большой Войсковой Круг обнародовал 2/15 сентября 1918 г. Основные законы Дона. Их первый пункт гласил: «Всевеликое Войско Донское – это независимое государство, основанное на принципах народовластия». Здесь уже нет никаких ссылок на единую Россию – таких, например, как сгоряча делал Краснов при своем избрании в мае того же года.

Да, Основные законы от сентября 1918 г. однозначно провозгласили независимость Дона. Однако, оценивая долговременные последствия этого документа и сделанных в нем заявлений, необходимо помнить все, что было уже сказано прежде. Донская армия полностью зависела от военного снабжения со стороны германского Верховного командования, а политика Германии всегда была направлена на расчленение России. Как только через пару месяцев германское влияние пропало, сепаратистские цели сразу же перестали быть актуальными.

Во-вторых, следует помнить, что Круг был избран в разгар Гражданской войны одними только казаками – вооруженным меньшинством населения региона.

Неказачье большинство не вызывало доверия; этим людям нельзя было поручить сражаться с красными, и мобилизацию среди них не проводили.

В своих мемуарах генерал Краснов пишет: «…В то время Дон был расколот на два лагеря – казаки и крестьяне. Крестьяне за малым исключением были большевиками. В тех местах, где были крестьянские селения, не прекращались восстания против казаков. Весь север Войска Донского, где крестьяне преобладали над казаками, города Ростов и Таганрог, селение Батайск, были обильно политы казачьей кровью в борьбе против крестьян и рабочих. Попытки набрать крестьян в донские полки заканчивались катастрофой. Крестьяне предавали казаков и дезертировали к большевикам, силой уводили с собой своих офицеров-казаков на пытки и на смерть…»

Перед лицом создавшейся ситуации, когда многие интеллектуалы из казаков симпатизировали Добровольческой армии, а германское командование, напротив, подталкивало к сепаратизму, Краснов всеми средствами пытался поднять боевой дух донских казаков. Именно в этот момент он активно подчеркивал разницу между ними и остальной частью России и напоминал, что «казаки всегда защищали свои казачьи права». Он не упускал случая напомнить казакам о добрых старых временах, когда они были полунезависимыми приграничными жителями и единственными обитателями этих мест – тогдашнего пограничья. По его настоянию Круг проголосовал за восстановление древнего – относящегося еще к XVII в. – названия региона, Всевеликое войско Донское, и его древней официальной печати с изображением пронзенного стрелой оленя и девизом: «Как ни быстр олень, а от казачьей стрелы не уйдет» (см. фото 35).

Однако при этом тщательно сохранялась и память о нерушимых связях с Российской империей. Я уже упоминал о том, что на параде по поводу открытия Круга были представлены регалии, дарованные войску Донскому русскими царями (фото 34). Еще один пример преемственности – тот факт, что офицеры и кадеты Донского кадетского корпуса продолжали носить на погонах вензель «А III» в память Александра III, в правление которого корпус был основан. На одном из имеющихся у меня документов стоит печать корпуса с надписью «Донской Кадетский Корпус Императора Александра III» вокруг изображения все того же пронзенного стрелой оленя, что и на фото 35. В этом нет никакого противоречия – претензии казаков на особый статус, включая земельные и другие привилегии, законным образом основывались на императорских эдиктах прошлых лет.

Подлинное отношение донского казачьего Круга к России и ее народу проявилось очень скоро. Через пять дней после опубликования Основных законов Круг выпустил указ от 7/20 сентября 1918 г., в котором содержалось послание дружбы к русским крестьянам соседней с Донской областью Воронежской губернии, находившейся в тот момент под властью большевиков. В послании, в частности, говорилось: «Мы очень хорошо помним, что мы плоть от плоти и кровь от крови русского народа. Мы ни на минуту не забываем, что судьба донских казаков тесно переплетена с судьбой русского народа и Российского государства».

Кроме того, указ продолжал: «Войсковой Круг часто заявлял, что до воссоединения с Россией, после восстановления там законного правления, казаки хотят лишь одного: охранять границы Войска путем занятия важных железнодорожных узлов и установления твердого порядка в этом районе».

Все это написано, очевидно, не антирусскими сепаратистами[79].

Двумя месяцами позже военная организация Центральных держав рухнула, и 11 ноября 1918 г. они вынуждены были подписать перемирие с западными союзниками. Германские войска, оккупировавшие Украину, стремительно разваливались; они избирали собственные советы и перестали подчиняться своим офицерам – точно так же, как восемнадцатью месяцами раньше это происходило в русской армии. Немцы перестали играть на Украине стабилизирующую роль, так как их единственной заботой теперь было убраться обратно в Германию.

По всей Украине начались восстания против германской марионетки – гетмана Скоропадского; Украина была ввергнута в состояние полной анархии. В ее восточной части, особенно в Донецком угледобывающем бассейне, с самого начала преобладали пробольшевистские настроения. В южной и центральной части бесчинствовали бандитские отряды самозваного анархиста и ярого антисемита Махно; они равно опустошали и грабили и села, и города. На западе гетман Скоропадский пытался некоторое время удержаться в Киеве, но вскоре сдался; уходящие германские офицеры тайно вывезли его из города.

1/14 декабря 1918 г. Киев заняли украинские сепаратистские войска так называемой Директории – националистического украинского правительства во главе с неким Петлюрой. Директория была сформирована теми же левыми группировками, которые годом раньше пригласили на Украину германскую армию – только для того, чтобы через два месяца немцы отстранили их от власти. Значительную часть петлюровских войск составляли уроженцы Австрийской Галиции (см. район А на карте Е).

Директория, однако, не смогла распространить свою власть на остальную Украину, и к январю 1919 г. большая часть ее территории оказалась в руках местных большевиков, готовивших почву для прихода красных. Главную ударную силу в них составляли пробольшевистски настроенные украинцы, бежавшие немного раньше с Украины от германской армии и гетмана Скоропадского.

23 января ⁄ 6 февраля 1919 г. сама Директория тоже бежала из Киева, оставив город Красной армии. Правительство сепаратистов провело в Киеве меньше двух месяцев; начиная с этого момента оно вынуждено было постоянно передвигаться по стране, скрываясь от преследующих красных, – поэтому его окрестили «правительством на колесах».

Весь левый фланг Донского казачьего войска вдоль украинской границы, который прежде не нужно было охранять, так как он находился под защитой германских войск, оказался открытым для красного охвата.

Работа у атамана переводчиком с английского после ноября 1918 г

25 ноября ⁄ 8 декабря 1918 г. в Новочеркасск прибыли первые представители Англии и Франции. Это были морские офицеры; они высадились в Мариуполе – примерно в 80 милях к западу от Таганрога – на Азовском море (карта Д) с целью прояснить ситуацию в регионе. Капитуляция Турции позволила наконец флоту союзников пройти через Босфор и Дарданеллы в Черное море. Атаман Краснов прислал за ними свой личный поезд, а затем организовал в Новочеркасске торжественную встречу и прием.

На официальном обеде в честь союзников генерал Краснов предложил тост: «За великую, единую и неделимую Россию! Ура!» За тостом последовало исполнение государственного гимна Российской империи[80].

Таким образом, можно убедиться, что стоило германской армии покинуть Украину – и сепаратистские тенденции на Дону тоже пропали.

Первая англо-французская миссия пробыла у нас всего несколько дней и уехала, чтобы доложить о результатах своим правительствам. Вскоре после этого началась регулярная переписка с британской миссией при штаб-квартире генерала Деникина в Екатеринодаре на Кубани; возглавлял миссию генерал-майор Ф. Пуль.

С самого начала, с приходом первых английских посланий, генерал Краснов начал приглашать меня для их перевода. Кроме того, я переводил на английский и его ответы – после чего к генералу Пулю отправлялись и русские оригиналы, и переводы.

Я делал это как бы на неформальной основе; при этом я продолжал учиться на инженера и ходить в гражданском. Несколько раз в чертежном зале Политехнического института, где я работал, появлялся посыльный в форме и сообщал, что атаман просит меня немедленно прибыть в его дворец. Естественно, это вызывало у остальных студентов живой интерес – тем более что я с удовольствием поддерживал атмосферу таинственности и не говорил, чем занимаюсь в столь высокой компании.

В результате предварительной переписки была достигнута договоренность о встрече атамана Краснова с британским генералом Пулем. Обоих сопровождали по нескольку штабных офицеров – с генералом Пулем были британский подполковник Т. Кейс (хорошо говоривший по-русски), генерал Драгомиров (из штаба генерала Деникина) и полковник Звегинцев, выступавший в роли переводчика. Атаман взял с собой командующего Донской армией генерала Денисова и еще нескольких офицеров. Я, по-прежнему в штатском, поехал тоже в качестве переводчика Краснова.

Встреча произошла 13/26 декабря 1918 г. в Кущевке, железнодорожной станции на границе Донской и Кубанской областей.

Поначалу похоже было, что переговоры никогда не начнутся. Генерал Драгомиров из Добровольческой армии сразу же попытался разжечь конфликт по совершенно несущественному поводу; во время предварительного обмена визитами вежливости он категорично заявил, что и официальная встреча, и прием должны состояться в их поезде. Сделал он это в самой грубой и вызывающей манере – и атаман Краснов ответил ему тем же. Когда генерал Пуль, пытаясь положить этому конец, заметил, что пора прекратить вести себя по-детски, генерал Краснов ответил, что он совершенно с этим согласен – нет смысла спорить с грудными младенцами', после этого замечания он покинул поезд гостей и отправился к себе. Я переводил перепалку между высокопоставленными генералами и радовался про себя, что на мне нет сейчас лейтенантской формы.

Через несколько минут после возвращения атамана в свой специально оборудованный вагон появился подполковник Кейс. Я оказался единственным свидетелем этой встречи, но переводить мне не пришлось, поскольку Кейс вполне способен был поддерживать разговор по-русски.

Хотя в душе подполковник был согласен с Драгомировым, поначалу он пытался избежать ненужного осложнения отношений. Так, в какой-то момент нашего предыдущего визита к генералу Пулю я перевел замечание Краснова о том, что он «удивлен» чем-то из сказанного, как «astonished»; подполковник тут же вполне корректно поправил меня, смягчив перевод: «surprised, а не astonished».

Однако теперь он неправильно повел себя с Красновым. Атаман счел нужным напомнить гостю о том, что он, в конце концов, глава независимого государства и как таковой обязан давать отпор оскорбительным выпадам вроде драгомировских; на это Кейс холодно заметил, что никто из них не приехал бы на встречу, если бы знал, что Дон независим. Краснов взорвался – хотя, зная его, я был уверен, что эта вспышка всего лишь одно из его великолепных представлений.

Атаман ударил кулаком по столу и проревел: «Если так – вон! Вон отсюда!» Он подпрыгнул, указал на дверь и, продолжая кричать «Вон! Вон!», громко затопал сапогами со шпорами. Кейс тоже вскочил, и какое-то время казалось, что он сейчас заорет в ответ. Но я демонстративно шагнул к ним и дал понять, что готов применить силу, если потребуется; Кейс, не сказав ни слова, вышел.

Через несколько минут из депо пригнали локомотив и прицепили в голове состава Добровольческой армии. Краснов приказал проделать то же самое с нашим поездом. Аокомотив добровольцев дал два гудка, как будто собираясь отправиться; Краснов приказал нашему гуднуть трижды.

После этого несколько минут ничего не происходило; неожиданно мы увидели, что по платформе мимо окон нашего вагона быстро шагает генерал Пуль. Он глядел строго вперед и не обращал никакого внимания на генерала Драгомирова и подполковника Кейса, которые шли по обе стороны от него и пытались не отстать. Оба что-то настойчиво говорили ему, как будто пытаясь отговорить от чего-то, что генерал твердо решил сделать.

Краснов верно интерпретировал поведение генерала как жест примирения и тут же послал меня за переводчиком Пуля полковником Звегинцевым, который следовал за уже описанной мной троицей в фуражке и погонах императорского конногвардейского полка.

Генерал Краснов, что было очень типично для него, резко изменил тактику. Не было уже никаких разговоров о «независимости» Дона. Вместо этого он сказал, что, как ни больно ему видеть офицера в форме знаменитого русского полка на службе у иностранцев, но пусть полковник Звегинцев скажет генералу Пулю, что ради России он, генерал Краснов, готов провести и переговоры, и прием там, где захочет генерал Пуль.

Я наблюдал в окно, как Звегинцев подошел к Пулю и заговорил с ним; тот сразу же развернулся и направился к нашему вагону. Уже внутри он заметил, что вагон, похоже, как раз подойдет для наших переговоров – и с этого момента у него с атаманом установились прекрасные отношения. Кейс и Драгомиров некоторое время дулись и ходили мрачные.

Остальных офицеров с обеих сторон пригласили в вагон. Я стоял рядом с командующим Донской армией генералом Денисовым. Полковник Звегинцев подошел ко мне и сказал, что надеется, что я не буду возражать, если переводить на переговорах будет он, так как генерал Пуль привык к нему. Денисов принадлежал к тому же типу мелких склочников, что и Драгомиров, поэтому сразу же возразил и сказал, что Звегинцев может переводить слова генерала Пуля, но слова атамана должен переводить я. Я же воспользовался своим временно независимым штатским статусом и сказал командующему армией, что подобный «дуэт» работать не способен – пусть полковник переводит, а если он в чем-то ошибется, я поправлю.

Встреча продолжалась около трех часов, и к концу ее Звегинцев, естественно, устал и действительно ошибся в переводе нескольких существенных пунктов – так что я, как и обещал, поправил его. Кажется, он сильно обиделся; в конце встречи он подошел ко мне и, ничего обо мне не зная, сердито сказал, что с моей стороны дерзость прерывать его. Однако его отношение совершенно изменилось, когда я сказал: «Бросьте, полковник! Скажите лучше, нет ли у вас вестей о Саше, вашем племяннике? Их семья в Царском Селе живет на Захаржевской улице напротив нас»[81].

Ленч, последовавший за формальными переговорами, состоялся в салон-вагоне в хвосте состава Добровольческой армии. Задняя стенка вагона почти целиком представляла собой одно большое окно, так что нам хорошо был виден на соседнем пути задний вагон и весь поезд Донской армии. Все прошло гладко. Было множество речей – которые мы переводили попеременно с полковником Звегинцевым – и тостов. Ближе к концу завтрака генерал Пуль заметил в окно целую процессию ординарцев, прошедших с корзинками от нашего состава к добровольческому, где мы в тот момент находились. Он поинтересовался содержимым корзинок. Оказалось, что в добровольческом поезде кончилось вино и их офицеру-хозяйственнику пришлось одолжить несколько ящиков в нашем составе. Генерал Пуль, как и все присутствующие офицеры-казаки, не удержался от широкой ухмылки, – ведь все это происходило после скандала, устроенного генералом Драгомировым, целью которого было заставить нас завтракать именно в этом поезде! Никто ничего не сказал, но выражение лица Драгомирова обещало его неудачливому хозяйственнику большие неприятности.

Переговоры на встрече в Кущевке вращались по большей части вокруг двух альтернативных стратегических планов ближайших военных операций. Генерал Драгомиров представил план Добровольческой армии. Его первая фаза предусматривала полное подавление всех очагов красного сопротивления в Кубанской области, в северных предгорьях Кавказа и в соседней неказачьей Ставропольской губернии (карты А и Д), заселенной в основном русскими крестьянами. Только после этого, полностью обезопасив собственный тыл, Добровольческая армия соглашалась выделить часть собственных войск или части кубанских казаков, находившиеся под ее стратегическим командованием, для отправки на север, в Донскую область. Затем все белые силы юго-востока России, включая и донских казаков, под верховным командованием генерала Деникина должны были сосредоточиться на изгнании большевиков с Украины на западе и со временем соединиться с французами, которые несколькими днями раньше – 4/17 декабря 1918 г. – высадили в Одессе две дивизии собственных войск.

Генерал Краснов с этим не согласился. Теперь, когда его левый фланг с уходом немцев с Украины оказался открытым, Донская казачья армия не сможет одна продержаться до того момента, когда силы Деникина закончат чистить свой тыл. Кроме того, он не может подчинить свои войска генералу Деникину – даже стратегически – до тех пор, пока войска Добровольческой армии не будут действительно сражаться бок о бок с донскими казаками. В общем, ему срочно нужна помощь, иначе значительную часть Области войска Донского придется оставить красным, которые разорят там все казачьи селения. Что же касается дальнейших операций, то генерал Краснов считает, что удар в западном направлении, на Украину, был бы ошибкой, так как пробольшевистские настроения там очень сильны. Вместо этого он предложил удар в северном направлении, вдоль Волги[82]. Там предполагалось соединиться с Сибирской белой армией адмирала Колчака и образовать с ней единый фронт – а затем двинуться вместе с ней на запад, на Москву, и таким образом сразу же нанести удар в центр, а уж потом беспокоиться о провинциях.

Лично генерал Пуль высказался в пользу плана генерала Краснова. Однако, поскольку его задачей было обеспечить военное подчинение последнего генералу Деникину – в чем он, собственно, и преуспел, – то в жизнь, естественно, был претворен стратегический план Деникина. Он потерпел неудачу.

Во-первых, как Краснов и предсказывал, Донское казачье войско было сильно ослаблено теми невосполнимыми потерями, что понес Дон при попытке в одиночку отразить удар красных с севера; во-вторых, высадка французов в Одессе оказалась совершенно неудачной; наконец, что не менее важно, пока силы Добровольческой армии Деникина изгоняли красных с Украины (а этот процесс был завершен в конце 1919 г.), Красная армия успела разбить Колчака сначала на Волге, а затем на Урале и в Сибири. Поэтому позже она смогла сконцентрировать все свои силы против Деникина и раздавить его.

Как обернулось бы дело, если бы был принят стратегический план генерала Краснова? Никто не может сказать наверняка, но тогда казалось, да и сейчас мне кажется, что план этот был гораздо разумнее того, который воплощен в жизнь.

После встречи в Кущевке французы и англичане еще усилили давление на генерала Краснова; любыми средствами они пытались заставить его подчинить свои войска генералу Деникину. В конце концов 26 декабря 1918 г. ⁄ 9 января 1919 г. на личной встрече генералов Деникина и Краснова на железнодорожной станции Торговая было достигнуто компромиссное соглашение, по которому Донская армия признала верховное командование Деникина, но только в вопросах стратегического планирования.

Показательно, что всего через два дня после этого британский генерал Пуль начал свой первый официальный визит на Дон и 28 декабря 1918 г. ⁄ 11 января 1919 г. прибыл в Новочеркасск. С ним приехали подполковник Кейс и несколько младших офицеров британской армии, а также капитан Фуке, глава французской миссии, и лейтенант французской армии Эрлиш, выросший в Москве и безупречно говоривший по-русски. Все гости были одеты в форму своих армий. Шотландский килт одного лейтенанта из горцев произвел среди местных мальчишек настоящий фурор; стоило ему появиться на улице, вокруг него тут же собиралась целая толпа.

Для иностранных гостей в атаманском дворце был устроен официальный прием и обед, и мне опять пришлось переводить. В моей памяти от дня, который англо-французская миссия провела в Новочеркасске, сохранился один эпизод. Во время посещения музея Донского войска генерал Пуль обратил внимание на две старинные пушки с британскими львами на стволах, установленные по обе стороны от входа в музей, и поинтересовался, откуда они взялись. «С британской канонерки «Джаспер», – ответил атаман. «Кто же захватил их?» – «Мой дед», – ответил Краснов с оттенком законной гордости[83]. Пуль только пробормотал что-то неразборчивое и прошел в здание.

Миссия провела день в Новочеркасске и отправилась на атаманском поезде инспектировать фронтовые части. Краснов лично сопровождал их и взял меня с собой в качестве переводчика.

Я с удивлением понял, что отношения между союзниками – офицерами британской и французской миссий – были довольно напряженными. Так, во время первой совместной трапезы в нашем салон-вагоне атаман встал во главе стола и предложил генералу Пулю занять место справа от него, подполковнику Кейсу – слева, а капитану Фуке занять второе место от него по правую руку. Однако французский капитан, очевидно, считал, что здесь важнее не его воинское звание, а его статус как главы французской миссии; он чуть ли не силой оттолкнул Кейса и занял место слева от атамана. Как бы ни обстояло дело с точки зрения формального протокола, поступок Фуке произвел на всех присутствующих очень неприятное впечатление.

На нашем «лейтенантском» конце стола не было недостатка в крепком старом хиосском вине из Греции, которого в подвалах атаманского дворца обнаружился немалый запас. Через некоторое время языки развязались. Оказалось, что лейтенант французской армии Эрлиш в будущем мечтает стать членом французского парламента. Прекрасный оратор, он произнес перед нами длинную речь; говорил Эрлиш по-русски, но при этом постоянно украшал свою речь всевозможными галльскими ораторскими приемами и жестами, характерными скорее для опытного политика. Молодым британским офицерам это не слишком понравилось. Через некоторое время после начала речи они принялись негромко, но в унисон скандировать: «Сядьте! Сядьте! Сядьте!», а лейтенант в юбке, сидевший как раз напротив Эрлиша, иногда прерывал его ораторские пассажи тем, что со странным звуком проводил кулаком по собственным зубам. Генерал Пуль и подполковник Кейс, недовольные поведением босса Эрлиша капитана Фуке, делали вид, что не замечают поведения своих подчиненных. В конце концов Эрлиш прервал свою речь и сел, не сводя с горца гневного взгляда.

Вскоре и я начал разделять отношение британцев к французам. Так, члены французской делегации то и дело принимались петь:

Мы выиграли войну,

Жоффр, Фош и Клемансо.

По их поведению можно было понять, что победой в войне против Центральных держав мы были обязаны исключительно этим трем французам.

Кроме того, меня особенно раздражало отношение наших французских гостей к Гражданской войне в России. Они, казалось, очень легко относились к нашим проблемам и трудностям и считали, что прибытие пары батальонов французской пехоты мгновенно все решит[84].

На большинстве железнодорожных станций, где останавливался наш поезд, было полно казаков, едущих с фронта или на фронт, и лейтенант Эрлиш с удовольствием произносил перед ними из окна вагона зажигательные речи. При этом он был более тактичен и не забывал сказать о великом долге Франции перед Россией. Одновременно он замечал, что долг этот скоро будет уплачен, так как французские войска уже спешат на позиции, где будут сражаться бок о бок с казаками и помогать им восстановить закон и порядок по всей стране. Разумеется, подобные речи оказывали сильное действие на боевой дух казаков, – но очень ненадолго, поскольку никакие французские войска так и не появились.

Поездка на фронт произвела на генерала Пуля очень благоприятное впечатление. Он посетил несколько фронтовых позиций, увидел, что пушки там содержатся и обслуживаются надлежащим образом, и лично убедился в стойкости и высоком боевом духе казаков, несмотря на тяготы и лишения, которые им пришлось вынести в промерзших, продуваемых всеми ветрами степях.

На последней станции перед линией фронта, на ветке Лихая— Царицын, вся наша группа высадилась из поезда. Встретивший нас местный отряд почетной охраны живо свидетельствовал о тех великих усилиях и жертвах, которые несли в этой войне три с половиной миллиона донских казаков. Отряд состоял из трех эскадронов, представлявших три поколения. На левом фланге стояли сыновья – безбородые мальчики от шестнадцати до двадцати лет, – не нюхавшие прежде пороха. В центре размещались отцы – ветераны Первой мировой войны и Русско-японской войны 1905 г. На правом фланге стояли седые деды, многие с наградами и медалями Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

Генерал Пуль изучил общую ситуацию на фронте и понял, что Краснов прав и, если помощь не придет в самом ближайшем будущем, донские казаки – ас ними и все белое дело – понесут невосполнимые потери. В Батуме – черноморском порту, откуда отправляли на экспорт бакинскую нефть (карта А) – высадилось значительное количество британских войск; британцы заняли и Батум, и Баку. В районе Константинополя

у союзников были и еще войска. 6/19 января 1919 г. Пуль выехал с Дона в Лондон. Перед отъездом он пообещал Краснову, что через пять суток на Дон будет отправлен батальон британских войск, а через две недели – бригада[85]. Однако ему не удалось ничего добиться; наоборот, его и самого задержали в Англии. На посту британской миссии в штаб-квартире Деникина его сменил другой британский генерал; его главного помощника подполковника Теренса Г. Кейса произвели в бригадные генералы и назначили «исполняющим обязанности верховного комиссара в Южной России» – что бы ни подразумевалось под этим таинственным титулом.

Таким образом, Англия нашла достаточно войск, чтобы оккупировать и удерживать главные на тот момент нефтяные промыслы России. Правда, сами промыслы располагались на территории Азербайджанской республики, организованной под покровительством Турции, а экспортный порт – Батум – на территории Грузинской республики, но существо дела от этого не менялось. Обе эти республики могли существовать только до тех пор, пока Добровольческая армия вместе с кубанскими и донскими казаками удерживала Красную армию на северной стороне Кавказского хребта. Решающие сражения шли именно там, но туда британские войска не отправлялись. Они не собирались сражаться плечом к плечу со своими боевыми союзниками – в их задачу входило обеспечение британского владычества на нефтяных промыслах. Такая политика породила недовольство и обвинения в предательстве со стороны всех антибольшевистских сил России.

Особенно сильны были антизападные настроения среди тех, кто знал о попытке капитана Фуке, главы французской миссии, добиться, чтобы атаман Краснов от лица донских казаков гарантировал возмещение с процентами всех потерь, понесенных французскими промышленниками во время революции в Юго-Восточной России и соседнем Донецком угольном бассейне. Причем такие гарантии были объявлены предварительным условием какой бы то ни было помощи со стороны Франции. Краснов наотрез отказался выполнить это условие; его поддержал и генерал Деникин.

К середине января на Дону, несмотря на все обещания лейтенанта Эрлиша, не появились ни французские, ни британские войска. Красные пропагандисты ухватились за этот факт и принялись распространять среди казаков слухи о том, что союзническая миссия вообще поддельная и состоит из русских офицеров, переодетых в форму французских и британских войск. В качестве доказательства они цитировали речи Эрлиша, которые многие казаки во время поездки миссии на фронт слышали своими ушами, – ну разве может настоящий француз говорить на столь чистом русском языке?!

Пока атаман Краснов обдумывал, как реагировать на донесения контрразведчиков, эта же проблема возникла перед ним несколько с другой стороны. На этот раз речь шла о капитане британской армии Казале. В задачу этого эксперта по танкам входило обследовать ландшафт в окрестностях Царицына и установить, годится ли он для танковых операций, – до того момента ни одна из сторон в России танков не использовала.

Важно было дать Казале возможность попасть в Царицын. Красным удавалось удерживать город; с тыла их защищала широкая Волга, а с фронта – несколько рядов заграждений из колючей проволоки. Таким образом, здесь не было места для маневров, великими мастерами которых были казаки. Не было у нас и тяжелой артиллерии, при помощи которой можно было бы разрушить укрепления. Несколько месяцев назад уже была сделана попытка пробить проход в проволочных заграждениях при помощи непрерывного огня из трехдюймовых полевых орудий. Однако проход этот получился таким узким, а проделывать его пришлось так долго, что красные успели сосредоточить напротив него за ближайшим перегибом рельефа больше сотни своих полевых орудий, чуть ли не колесо к колесу. Они встретили части 2-й Донской казачьей дивизии, которые двинулись в атаку через проделанный проход, ураганным огнем и сумели остановить их[86].

Теперь же можно было надеяться, что танки быстро проделают для наших войск проходы в колючей проволоке сразу в нескольких неожиданных для красных местах. Поэтому поездка капитана Казале в Царицын, очевидно, приобретала важнейшее значение, но он говорил по-русски столь же безупречно[87], как и лейтенант Эрлиш. Разрешить ему поездку – значило сыграть на руку красным пропагандистам и убедить многих казаков в том, что все офицеры союзников действительно поддельные, как и утверждали красные.

Атаман Краснов решил эту проблему так: он объяснил ситуацию капитану Казале и попросил его разговаривать во время поездки только по-английски, через меня в качестве переводчика.

Вопрос стоял настолько остро, что мы выехали на специальном поезде, состоявшем из локомотива и всего одного спального вагона; мы были единственными обитателями вагона, если не считать одного нижнего чина, который выполнял при нас также роль повара. Сначала мы ехали на юго-восток через Ростов, Кущевку и Тихорецкую, затем на север на Царицын. Мы сошли с поезда в Сарепте, которая тогда была небольшим селением немецких колонистов на берегу Волги к югу от Царицына.

В дороге все шло хорошо. На платформе каждой станции при виде необычной формы Казале собирались целые толпы. Было множество забавных происшествий – люди вокруг, слыша, как я перевожу, и считая поэтому, что Казале не понимает по-русски, свободно обсуждали между собой его внешность и отпускали довольно вольные замечания в его адрес. К счастью, оскорбительных среди них не было. Обычно нам удавалось сохранить серьезность, но наедине в вагоне мы с ним немало смеялись над подобными ситуациями.

Затем, уже в Сарепте, произошло настоящее недоразумение. Во время сражений во Франции Казале потерял одну коленную чашечку и не мог ездить верхом. Под рукой оказался всего один автомобиль – «Форд-Т». Рядом с водителем уселся вооруженный охранник, а одно из двух задних мест занял донской казак – капитан-артиллерист, знавший местность и участвовавший в предыдущих операциях здесь. Так что Казале занял оставшееся место, и «форд» тут же отъехал – обследование местности необходимо было завершить до темноты. Поезд наш запоздал, так что водитель очень спешил.

К несчастью, стремена на седле выделенной мне лошади оказались слишком короткими, и мне пришлось чуть задержаться, чтобы отпустить их. К тому моменту, когда я и казак-ординарец готовы были следовать за «фордом», автомобиль успел уже повернуть по грунтовой дороге вдоль оврага и скрыться из вида. Мы поскакали следом и обнаружили, что от этой дороги отходит множество других, таких же. Мы не знали, какую выбрать, так как из-за сильного мороза шины «форда» не оставили на дороге никаких следов – а снег растаял во время недавней оттепели. Сопровождавший меня казак тоже не знал, в какую сторону двинулся «форд».

Больше часа мы ездили вокруг во всех направлениях и мерзли на сильном холодном ветру. Мы не встретили в пустынной степи никого, кто мог бы подсказать нам направление, сдались и вернулись к поезду. Я был весьма удручен тем, что в самый ответственный момент поездки оказался не У Дел.

Однако ничего страшного не произошло. Казале сумел сам справиться с ситуацией. Когда он понял, что мы отстали, он решил довериться казаку-капитану и тихо зашептал ему в ухо по-русски. Капитан быстро оправился от удивления и проникся духом происходящего. Они договорились, что всякий раз, когда Казале потребуется задать какие-то вопросы, будут отходить в сторону – за пределы слышимости. Пока же Казале рассказал капитану все, что обычно спрашивали о танках, и капитан постарался все это запомнить – естественно, не зря. На одной из позиций казаки-артиллеристы собрались вокруг и принялись забрасывать гостей вопросами. Капитан, немного знавший по-французски, сделал вид, что переводит вопросы – он просто произносил подряд любые французские слова, какие приходили ему на ум. Казале в ответ декламировал по-английски Шекспира, а в результате капитан сам, в меру своих способностей и воображения, отвечал на вопросы по-русски. По-видимому, никто ничего не понял.

Цель поездки была достигнута. Казале объявил, что его танки великолепно пройдут по степи, а также через проволочные заграждения в указанных ему местах.

Однако в тот раз танки не успели принять участие в боевых действиях – Донская армия начала полномасштабное отступление, и только через пять месяцев белые войска вновь обложили Царицын. Главную роль во взятии города сыграли кубанские казачьи дивизии барона Врангеля.

Я тогда был на другом участке фронта и не имел непосредственных сведений о том, что происходило на подступах к Царицыну. Но мне приходилось слышать рассказы о том, что танки Казале сыграли во взятии города важную роль. Они просто раздавили заграждения из колючей проволоки. Рассказывали, что сам Казале в ходе боя вышел из машины, чтобы осмотреть поврежденную гусеницу, и был ранен; а когда его эвакуировали с фронта, красные агенты пытались отравить его. Но у меня не было возможности проверить все эти слухи.

Генерал Врангель в своих мемуарах тоже упоминает о той роли, которую сыграли танки в преодолении проволочных заграждений перед Царицыном, но не приводит подробностей.

Отставка атамана Краснова

Угроза открытому левому флангу Донской армии со стороны красных войск и большевистских добровольческих формирований на Украине и в Донецком угольном бассейне заставила донских командиров спрямить линию фронта – казачья армия, медленно отступая, оставила север и центр Донской области. Понесенные при этом большие потери породили в среде простых казаков беспокойство и недовольство.

Тем временем Добровольческая армия завершила по большей части очистку своих тылов; было известно, что несколько кубанских казачьих дивизий готовы погрузиться в составы и двинуться на Дон. Однако по какой-то причине отправка войск все задерживалась.

Создавалось впечатление, что делалось это намеренно: таким образом противники атамана Краснова надеялись оказать политическое давление и добиться его отставки. Хотя Краснов и согласился формально на верховное командование генерала Деникина, сам он был слишком сильной и независимой личностью, чтобы прийтись по вкусу руководителям Добровольческой армии.

В тот момент в Новочеркасске заседал Донской войсковой Круг (парламент). Краснов был слишком популярен среди казаков, чтобы его можно было устранить прямой атакой, поэтому его противники в составе Круга «предприняли обходной маневр». Они воспользовались тем, что казаки недовольны общим отступлением, и поставили на голосование вопрос о недоверии командующему Донской армией генералу Денисову и его начальнику штаба генералу Полякову.

Краснов понял, что на самом деле это голосование направлено против него, и 2/15 февраля 1919 г. ушел в отставку с поста атамана Всевеликого войска Донского. Он решил уехать за границу и уже через четыре дня навсегда покинул Донскую область.

Круг избрал его преемником на посту атамана донского казака генерала Африкана Петровича Богаевского. В рядах первоначального ядра Добровольческой армии он принимал участие в Ледяном походе и сохранил с тех пор хорошие отношения с Деникиным и его штабом.

Новый атаман был одноклассником моего отца и членом первого выпуска Донского кадетского корпуса, и теперь он через отца передал мне предложение остаться его личным переводчиком; кроме того, мне предлагалось вновь надеть форму и стать его личным адъютантом.

От этого предложения я отказался, хотя из-за критической ситуации на фронте все студенческие отпуска были ликвидированы. Я считал, что с Красновым обошлись несправедливо, и потому не хотел продолжать службу в том же качестве, что и при нем. Вместо этого я решил вернуться в строй, в боевую часть.

Глава 8

В рядах Всевеликого войска Донского, 1919–1920 гг

В наступление на север со 2-й Донской казачьей батареей

В тот момент, когда я поступил в 1-ю дивизию «молодой армии», она стояла в резерве неподалеку от Новочеркасска. В дивизии было четыре полка – 1, 2, 3 и 4-й – и две батареи – 1-я и 2-я.

Первый и второй полки дивизии стали известны – сперва неофициально, а затем и в официальных документах – как «гвардейская бригада». Объяснялось это тем, что в 1-м полку все офицеры, сержанты и большинство капралов служили прежде в лейб-гвардии Казачьем полку императорской русской армии, а ядро 2-го полка составили ветераны императорского лейб-гвардии Атаманского полка. Рядовыми там и там были молодые девятнадцати – двадцатилетние казаки-рекруты.

Все полки дивизии были конными только наполовину – остальные эскадроны сражались пешими, так как хороших лошадей не хватало.

Командовал дивизией генерал Федор Федорович Абрамов. Он начинал службу вместе с моим отцом на нашей Гвардейской батарее. Артиллерией дивизии заведовал полковник Николай Николаевич Упорников, под командованием которого я воевал на германском фронте в составе Гвардейской батареи. Теперь в одной из его батарей – 2-й – имелась вакансия, и я занял ее.

Через несколько дней после того, как я вновь надел военную форму, гвардейская бригада и обе батареи получили приказ срочно прибыть на фронт, который находился в тот момент всего в пятидесяти милях от Новочеркасска. Большое количество красных войск пересекло на северо-востоке по льду реку Донец и пыталось нанести отчаянный удар непосредственно по столице донского казачества; нам было приказано отбросить их. Однако наступила внезапная оттепель, и наши орудия завязли в глубокой грязи. Два гвардейских полка «молодой армии» под личным командованием генерала Абрамова не стали дожидаться, пока мы их нагоним; вместо этого они двинулись вперед – навстречу своему боевому крещению и важной победе.

Решительное сражение произошло 19 февраля ⁄ 4 марта 1919 г. Казачья гвардейская бригада встретила лицом к лицу и разбила части 23-й советской дивизии; при помощи искусных маневров, в которых сыграли свою роль и пешие, и конные эскадроны, был полностью уничтожен 199-й пехотный полк красных. В решительный момент боя сопротивление противника было сломлено красивой кавалерийской атакой двух эскадронов лейб-гвардии Казачьего полка.

Последний командир лейб-гвардии Казачьего полка генерал Оприц в своих воспоминаниях так описывает эту атаку:

«Миновав небольшой подъем местности, лейб-казаки увидели пехотные шеренги, пулеметы и полевые орудия красных, а слева около эскадрона кавалерии – всего около 1500 человек. Противник открыл беглый огонь.

Хотя в эскадронах было всего чуть больше 200 сабель, их лава[88] продолжала двигаться вперед…

Сверкнули обнаженные сабельные клинки, в морозном воздухе эхом отдалось урраа, и лава перешла в карьер. Копыта били по ровной замерзшей степи, как по деревянной мостовой. Начали падать убитые и раненые, люди и лошади. Боевой порыв, однако, был так силен, что потерявшие лошадей казаки продолжали бежать вслед за лавой с винтовками и саблями.

Лава докатилась до красных шеренг. Некоторые всадники ринулись дальше к резервам и полевым орудиям. Заработали пики и сабли.

В 1-й сотне (эскадроне) командир, лейтенант Дубенцов, атаковал пулеметный расчет противника и почти добрался до него, как вдруг крикнул: «Урядник Золотарев, командуйте, я ранен!» – и упал замертво.

Капитан Пашков и лейтенант Ляхов рубили артиллерийскую прислугу, когда какой-то красноармеец застрелил капитана Пашкова выстрелом в упор из укрытия – из-за стального щита своей полевой пушки. Кровь забрызгала лейтенанта Ляхова. Проносившийся мимо казак насадил череп того красного, что убил капитана Пашкова, на свою пику.

В револьверах командиров эскадронов, капитана Краснова и капитана Воронина, после этой атаки не осталось ни единого неиспользованного патрона.

Лейтенант Ротов, состоявший со своим отделением в резерве 6-й сотни, атаковал полуэскадрон красных, зарубил 12 всадников и обратил остальных в бегство.

В этой атаке под лейтенантом Ротовым убили лошадь. Тело животного придавило лейтенанта Рогова, у него было сломано четыре ребра и ключица.

Согласно свидетельству командира 1-й сотни капитана Краснова, в атаке особенно отличились младший лейтенант Мигулин и сержант Бодрухин.

Красные не выдержали удара и бежали. Их артиллеристы обрезали постромки и бросили свои полевые пушки на поле боя. Казаки продолжали рубить бегущих врагов…»

Официальное донесение об этой атаке непосредственно с места событий было кратким и гласило:

«Командиру 1-й Донской дивизии,

хутор Семимаячный.

19 февраля, 11 часов. К югу от хутора Мечётной – 5 верст. В 10 часов атаковал красных эскадронами капитана Краснова и капитана Воронина в 5 верстах к югу от хутора Мечётной. Наши трофеи: 3 полевых орудия с зарядными ящиками и одной упряжкой лошадей, 7 пулеметов, множество пулеметных лент и патронов, 150 снарядов, 130 винтовок, 2 полевые кухни, 15 повозок с лошадьми, 38 пленных. На поле боя осталось около 400 трупов и много еще несобранного оружия.

Наши потери: убиты: капитан Пашков, лейтенант Дубенцов, 2 казака и 10 лошадей. Ранены: 13 казаков и 13 лошадей.

[Подпись] Полковник Фарафонов».

Через день, максимум через два я проехал по полю этого боя, так как наша батарея проходила поблизости – оттепель закончилась накануне атаки 19 февраля ⁄ 4 марта так же внезапно, как и началась, и позволила артиллерии догнать основные силы.

Два орудия нашей 2-й батареи и еще 8 орудий из 1, би 27-й Донских батарей вместе с другими пополнениями прибыли на фронт 20 и 21 февраля ⁄ 5 и 6 марта.

Хотя с момента боя прошло не больше двух дней, все трупы были уже раздеты обитателями близлежащих селений – настолько не хватало тогда по всей России одежды и обуви. День выдался серым и туманным, и нагие белые тела, лежавшие повсюду в гротескных позах, представляли собой незабываемое и ужасное зрелище. Раны на многих из них красноречиво свидетельствовали о страшной силе сразивших этих людей сабельных ударов. Многие из этих ударов были нанесены девятнадцати- и двадцатилетними юношами, которые в первый раз оказались в бою. Конечно, огромное значение для успеха атаки имел тот факт, что вели новичков отборные и очень опытные ветераны.

Этот успех оказал громадное влияние на боевой дух других донских казачьих частей – ведь до того момента все они уже несколько недель непрерывно отступали. В результате столкновения с казачьей «молодой гвардией» 19 февраля ⁄ 4 марта 23-я дивизия красных была полностью разбита, и остатки ее отошли на левый берег реки Донец.

Наша батарея приняла участие в бою тремя днями позже (22 февраля ⁄ 7 марта); это было столкновение с 16-й дивизией красных, которая примыкала к 23-й с севера. В тот день красные сумели удержать свои позиции, но понесли в ходе боя такие тяжелые потери, что ночью 16-я дивизия тоже отошла на левый берег Донца.

Таким образом, плацдарм, захваченный на правом берегу Донца IX армией красных, был полностью уничтожен. Вместе с ним исчезла и угроза Новочеркасску. Вскоре после этого наступила весна, на реках вскрылся лед, и на некоторое время разлившийся Донец образовал непреодолимое препятствие для любых попыток красных форсировать его.

Верховное командование красных начало передвигать свои войска на запад вдоль левого берега реки – готовить новый бросок на Дон через Донецкий угледобывающий бассейн, расположенный в верховьях реки Донец.

Эта задача потребовала значительного времени и дала командованию донских казаков необходимую передышку, позволив перегруппировать силы и встретить новую опасность. Нашу 1-ю дивизию тоже направили на запад готовить встречу. На этот раз перед нами была поставлена задача сдерживать противника на достаточно протяженном участке фронта.

В течение следующих шести недель вдоль всей линии фронта шли спонтанные, ничего не решающие боевые столкновения. Красные всегда превосходили нас численно и постоянно получали подкрепления, свежие, хотя и необученные. Они обычно предпринимали свои атаки днем и часто вынуждали нас отступать, зато ночью мы, как правило, отбрасывали их назад.

Наши дневные кавалерийские атаки имели успех в тех случаях, когда расстояние до противника по открытой местности было сравнительно небольшим, когда противника удавалось захватить более или менее врасплох и в результате обратить в панику. Но я видел однажды, как одна из наших конных атак, начатая слишком издалека, была остановлена и рассеяна продолжительным ураганным огнем. Точно так же наш собственный огонь нередко заставлял повернуть назад даже вражескую пехоту – помню один случай, когда за этим последовала наша контратака, которую я сопровождал в качестве передового артиллерийского наблюдателя. Мне пришлось увидеть вблизи, во что превращается станковый пулемет вместе с расчетом в результате прямого попадания нашего бризантного трехдюймового снаряда, – красные из пулеметного расчета были превращены в настоящее месиво.

В другой раз мы узнали, что к красным прибыл свежий пехотный батальон полного состава (около 1000 винтовок); батальон этот был расквартирован в селе на расстоянии примерно 4 миль от деревушки, которую мы удерживали силами всего лишь около 200 человек.

Было решено предпринять в ту же ночь превентивную атаку, причем с фронта эту атаку должно было осуществлять… мое полевое орудие! По плану наши разведчики должны были незаметно подобраться к красным постам и снять их прежде, чем караульные смогут поднять тревогу. Затем, за час или около того до рассвета, мою трехдюймовку предполагалось бесшумно подкатить вручную на пару сотен ярдов к селу, где расположились красные, – все металлические части орудия, способные звякать друг об друга, нужно было обмотать тряпками.

Тем временем вся наша пехота должна была занять позиции по обе стороны от села, расположенного в ложбине, и после первого выстрела моего орудия начать поливать село ружейным и пулеметным огнем. Наша кавалерия – около пятидесяти человек – должна была расположиться наготове позади села и перехватывать бегущих красных.

Как ни удивительно, все прошло без сучка без задоринки, как планировали. Мы не услышали ни звука, а разведчики уже вернулись и доложили, что все красные посты ликвидированы. В полной темноте мы медленно покатили свое орудие по направлению к селу, пока не добрались до назначенной точки. Ощущение было жуткое. Молча ждать в темноте всего с дюжиной казаков-артиллеристов и знать, что там, впереди, спит целый красный батальон – ведь если бы на нас набросился хотя бы десяток-другой красных пехотинцев, мы были бы ликвидированы в одно мгновение!

Наконец – а небо на востоке только-только начало сереть – светящиеся стрелки моих наручных часов показали, что пора начинать. Снаряд за снарядом стремительно понеслись сквозь тьму и начали взрываться, как мне показалось, совсем рядом. В селе вспыхнул пожар. Пламя осветило для наших пехотинцев с пулеметами поле боя и облегчило им прицеливание. Эта красная часть прежде не была в деле; проснувшись внезапно среди ночи от ужасного грохота и пожара, они запаниковали. Некоторые сразу ринулись в ту сторону, откуда не слышно было стрельбы, – только для того, чтобы их переловили по одному наши всадники; другие пытались укрыться в погребах и сараях, где их нашли с наступлением дня. Красная часть, обосновавшаяся в селе, была уничтожена практически целиком с минимальными потерями с нашей стороны.

Однако, как ни малы были наши людские потери в большинстве столкновений, в целом они были значительными. Кроме того, наши ряды косила болезнь, распространению которой еще больше способствовало недоедание. В этом угледобывающем районе практически не было местных продуктовых запасов, и нам приходилось целыми днями есть один только черный хлеб; его выпекали где-то в тылу. Часто, не успев еще добраться до передовой, он успевал ночью замерзнуть. Разрезав буханку, можно было увидеть внутри кристаллики льда. Те редкие случаи, когда нам удавалось добыть картошки и поджарить ее на подсолнечном масле, считались настоящими праздниками.

Большей части местных мужчин – а некоторым даже с семьями – удалось уйти из этой части угледобывающего бассейна на оккупированную красными территорию. Жить нам приходилось очень бедно, тесно и в жутких антисанитарных условиях. Было слишком холодно для того, чтобы встать лагерем в степи; офицерам и солдатам приходилось спать всем вместе вповалку на полу в крошечных домишках. Это, разумеется, способствовало распространению вшей и тифозной инфекции, которую переносили многие из этих насекомых.

Мама моя и при новой администрации в Новочеркасске продолжала добровольно работать в лазарете, что начала делать еще по просьбе атамана Краснова. Там она тоже заразилась тифом и вскоре умерла. Мне дали отпуск с фронта на ее похороны (23 апреля ⁄ 6 мая), но я опоздал.

Сейчас, когда я пишу эти строки, передо мной лежит выцветшая голубая шелковая лента. Я взял ее с маминой могилы восемь месяцев спустя, прежде чем навсегда покинуть Новочеркасск. Большими серебряными буквами на ней напечатано:

«ОТ ПОПЕЧИТЕЛЬСТВА И ВОЙСКОВЫХЪ ЛАЗАРЕТОВЪ НЕЗАБВЕННОЙ В.И. ЧЕБОТАРЕВОЙ, ОТДАВШЕЙ ЖИЗНЬ “ЗА ДРУГИ СВОЯ”»

В это время давление на Донскую армию несколько ослабло благодаря тому, что 28 февраля ⁄ 13 марта 1919 г. Колчак на Урале двинулся в наступление. Его действия вынудили командование красных отвести многие из новых армейских формирований с Дона и направить их против сибирских белых армий.

Тем временем Добровольческая армия Деникина успешно завершила свои операции на Северном Кавказе, на Кубани и Ставрополье. Это наконец позволило добровольцам перебросить большую часть своих войск и кубанских казачьих частей на Дон. Когда концентрация войск завершилась, 6/19 мая было начато многоплановое наступление. Его результатом стало стремительное продвижение наших войск и широкомасштабный отход красных по всему фронту южных белых армий.

Наша 1-я Донская дивизия за предыдущие десять недель непрерывных и успешных оборонительных боев понесла такие тяжелые потери, что ее не стали привлекать к участию в первой фазе этого большого наступления. Вместо этого мы не спеша продвигались на север по главной железнодорожной линии, которая шла от Ростова к Воронежу. Мы часто останавливались на станциях, принимали новых казаков-рекрутов для пополнения потерь и занимались их обучением. Эти рекруты были со мной примерно одного возраста, но я давно уже не испытывал неуверенности в себе – как два года назад, когда только поступил на Гвардейскую батарею. Приобретенный за это время жизненный опыт позволял мне держаться уверенно в любых ситуациях.

За пару месяцев до этого британское правительство начало присылать на Дон большое количество всевозможных припасов (которые после падения Центральных держав и окончания Первой мировой войны стали лишними), и теперь мы тоже начали получать их. Британское армейское обмундирование, которое поступало к нам, было очевидно ношенным, но приходило тщательно почищенным и аккуратно упакованным. Нам оно было весьма кстати, особенно прекрасные прочные башмаки, – несмотря даже на то, что их приходилось носить с обмотками, к которым мы были непривычны.

Британцы присылали к нам также целые батареи легких 18-фунтовых полевых орудий вместе с упряжками мулов. Мулы в России тогда были практически неизвестны и поначалу произвели настоящую сенсацию. Наша батарея, состоявшая из четырех орудий, получила на пробу два новых британских, и я тут же вызвался служить в том отделении, куда их определили. Однако очень быстро дареные орудия полностью нас разочаровали, и всего через пару недель я получил обратный перевод в другое отделение батареи, по-прежнему работавшее со старыми трехдюймовыми орудиями императорской российской армии – в подвижной войне они намного превосходили британские 18-фунтовки.

Во-первых, русская упряжь для конных орудийных упряжек (см., например, фото 6) делала орудия гораздо более маневренными, чем орудия с британскими упряжками мулов. Последние годились в лучшем случае для поддержки пехоты и двигались слишком медленно, чтобы принимать участие в стремительных кавалерийских сражениях.

Во-вторых, их прицелы были гораздо более неуклюжими и неудобными в использовании, чем наши, – особенно при стрельбе с «закрытой» (т. е. невидимой для противника) позиции. На русском прицеле окружность делилась на 6000 частей, что близко к 1000 X 2π = 6280. Прицелы французской и германской армий были устроены похожим образом. Таким образом, изменение угла на одно деление давало сдвиг точки попадания вбок на одну тысячную расстояния, на котором велась стрельба, – вправо, если угол на шкале увеличивался, и влево, если уменьшался. Это легко запомнить и в любой момент можно быстро прикинуть в уме.

Британцы же делили круговую шкалу на градусы и минуты. Кроме того – наверное, чтобы еще затруднить вычисления, – шкала была проградуирована от 0° до 180° в две стороны, причем одна половина круга была окрашена в светлый тон, а вторая – в темный. Вычисление установок прицела превращалось в адскую муку – особенно в спешке и под огнем противника. Поначалу мы думали, что этот шедевр изобрел какой-нибудь штатский топограф, и лишь много лет спустя уже здесь, в Принстоне, я услышал правдоподобное объяснение всех этих странностей. В Англии главной военной силой всегда был военно-морской флот, и, вероятно, именно флотские инженеры должны нести ответственность за разделение круга прицела на две половины – для правого и для левого борта. На корабле такая организация прицела имеет смысл, но в стремительном сухопутном бою… Я способен только ругаться, когда думаю о том, сколько неприятностей это нам доставляло!

Если нужно поддерживать огнем кавалерию, то стрельба прямой наводкой – в том случае, когда артиллерия противника не видна, – зачастую равняется самоубийству. В подобных ситуациях всегда следует тоже выбирать «закрытую» позицию. Как только наступающие эскадроны скрывались за гребнем, ограничивавшим видимость артиллерийского наблюдателя, он должен был как можно скорее нестись за ними, а следом за наблюдателем – и орудия. Новую позицию за следующим гребнем приходилось выбирать мгновенно. Взмах рукой в сторону одного из телефонистов – и он спрыгивал с лошади и придерживал конец провода; второй телефонист пускал лошадь в галоп и несся следом за своим офицером, разматывая за собой провод с закрепленной у седла катушки. Затем командир должен был быстро проехать вдоль гребня и найти точку, расположенную примерно на прямой между орудиями и первой из выбранных им целей; там он останавливался, поднимал над головой на вытянутой руке обнаженную шашку и старался застыть в седле как можно неподвижнее. При этом командиры орудий должны были направить свои орудия прямо на него и засечь направление по горизонтальной шкале прицела относительно заметного дерева в отдалении или какого-нибудь другого объекта на своей стороне гребня. Затем корректировщик должен был быстро найти себе менее заметный наблюдательный пункт и после первого выстрела начать передавать оттуда по телефону значение горизонтальной поправки; первый выстрел всегда делался в том направлении, которое командир обозначил собственной фигурой. С русским прицелом все это можно было проделать за пару минут – но не с британским.

Наконец, задержки на британских взрывателях были проградуированы в секундах, так что приходилось каждый раз лезть в таблицу и выяснять, какая задержка соответствует заданной дистанции стрельбы. А если таблица будет потеряна?.. Русские же взрыватели были проградуированы в условных единицах, непосредственно соответствовавших дистанции, – не нужно было ни таблиц, ни расчетов, что весьма ускоряло дело.

Мы продолжали свое неторопливое движение на север в арьергарде отступающих белых армий. Вскоре наши части пересекли границу Донской области и оказались на неказачьей территории. Наша батарея перебралась через Дон возле Павловска; после короткого сражения мы некоторое время (в июле 1919 г.) стояли к юго-востоку от Аисок (карта Д) и занимались интенсивным обучением новых рекрутов из полученного пополнения.

Командир нашей дивизии генерал Ф.Ф. Абрамов особо заботился о том, чтобы его казаки ни в коем случае не обижали местных жителей. С этой целью каждый дом в округе был закреплен за какой-нибудь частью дивизии, даже если в этом доме никто не квартировал. За все, что происходило на территории части, должна была отвечать вся часть в целом. Генерал относился к этой проблеме очень серьезно, в чем нам и довелось убедиться на собственной шкуре.

Однажды утром было обнаружено, что несколько казаков-сладкоежек унесли у одного крестьянина на территории, закрепленной за нашей батареей, пару пчелиных ульев. Казаки избавились от пчел с помощью дымокура, а мед забрали. Поскольку нарушителей обнаружить не удалось – очень может быть, что они вообще были из другой части, – генерал Абрамов приказал всей нашей батарее, и офицерам, и простым казакам, разбить лагерь в степи, где мы и прожили три дня. К нашему несчастью, начался дождь; палаток у нас не было, мы все промокли до нитки и чувствовали себя отвратительно. В результате, когда нам позволено было вернуться в село, казаки батареи в дополнение к обычным патрулям организовали еще и добровольные, которые должны были заботиться о том, чтобы больше ничего подобного на нашей территории не происходило.

Неподалеку от тех мест располагалась казенная племенная коневодческая ферма, и многие крестьяне владели очень хорошими тяжеловозами. Эта порода лошадей была известна как битюги и при скрещивании с более легкими породами давала лошадей, которые прекрасно подходили для орудийных упряжек.

К этому моменту наши собственные лошади из-за недостатка фуражного зерна и постоянной работы пребывали в достаточно плачевном состоянии. Любимой шуткой сержанта, когда его спрашивали о состоянии лошадей, было ответить, что они читают газеты – намек на огромную массу печатной белой пропаганды, приходившей к нам из тыла, и недостаток самого главного – фуража.

Реквизиции для замены лошадей были официально разрешены, но – в противоположность практике Красной армии, которая брала все нужное без особых формальностей, – нам приходилось проделывать это с множеством церемоний; в присутствии деревенского старосты мы должны были выбирать себе лошадей из собранных на площади всех лошадей деревни. Мы платили за реквизированное имущество, но инфляция в то время была такова, что плата сразу же превращалась в формальность. Чтобы хоть немного уменьшить недовольство крестьян, мы тайком отдавали взамен одну из своих измотанных костлявых лошадей, которую крестьянин надлежащим уходом мог за пару месяцев вернуть к нормальному состоянию. Официально мы докладывали, что лошадь была убита в бою.

Следует заметить, однако, что сколько-нибудь хороших лошадей никогда добровольно не приводили на публичные реквизиции. Несколько подобных мероприятий окончились полным провалом, и наши командиры не знали, что делать, – невозможно было тщательно обыскивать целые села и леса вокруг. Но через некоторое время один из наших урядников придумал прекрасно работающую схему.

Этот урядник взял обыкновение лениво прогуливаться между крестьян, пока они стояли с лошадьми на площади и ждали начала осмотра. Он мысленно отмечал пару лошадей получше (несмотря на то, что даже эти лошади для нас не годились), но таких, хозяева которых не казались особенно несговорчивыми. Судя по всему, этот казак обладал очень хорошим знанием людей – его оценки всегда были безошибочны. Кроме того, он был прекрасным актером.

Мне довелось видеть его несколько раз в деле, когда наступала моя очередь возглавлять реквизиционную команду. Сначала перед столом, где сидели мы с деревенским старостой, проводили всевозможных хромых кляч неопрятного вида. Урядник только отмахивался – до того момента, пока не появлялась намеченная им жертва. Ни разу не взглянув на крестьянина, урядник разыгрывал весьма убедительное представление; сначала у него вроде бы были серьезные сомнения в качествах лошади, но затем он убеждался в ее достоинствах. Начинал он с того, что грустно смотрел на животное и слегка покачивал головой; затем смотрел зубы, пробовал мускулы ног, спины и плеч; его лицо постепенно светлело; наконец он отступал в сторону, отдавал честь и радостно докладывал, что эта лошадь годится для службы на батарее. Я приказывал отвести ее в сторону. Как только они оказывались вне пределов слышимости старосты за столом, крестьянин – хозяин выбранной таким образом лошади – начинал длинный разговор с хитрым урядником и в конце концов обычно сообщал ему по секрету, что в деревне спрятаны гораздо лучшие лошади. После этого он заключал с урядником сделку: если с его помощью удастся обнаружить в деревне действительно хорошую лошадь, то его, крестьянина, лошадь без лишнего шума под каким-нибудь благовидным предлогом будет оставлена ему.

При помощи такого алгоритма нам обычно в любой деревне удавалось найти пару хороших лошадей для замены наших собственных, вымотанных тяжелой кампанией. После того как мы прочесали в поисках лошадей все близлежащие села, нам пришлось ездить за ними все дальше на восток и даже забираться в те места, которые на тот момент представляли собой практически ничейную землю. Там свободно рыскали и белые, и красные конные патрули.

Однажды я с реквизиционным отрядом из пяти казаков нашей батареи прибыл в отведенное мне село и обнаружил, что приказ собрать лошадей на площади (высланный в село накануне) не выполнен. Сельский староста и его помощники многословно извинялись и приводили множество не слишком убедительных оправданий; они пытались доказать нам, что были просто не в состоянии выполнить приказ. Они уверяли, что соберут всех лошадей для осмотра на следующее утро и что среди них будут несколько великолепных животных. Они предлагали мне и моим людям остаться на ночь и обещали хорошо нас устроить. Мне поведение этих людей сразу показалось неестественным; когда же я узнал, что всех моих людей должны были разместить по одному в доме, я твердо уверился, что это ловушка и что ночью нас всех рассчитывают просто перерезать. Меня, тоже одного, разместили в школе рядом с квартирой девушки-учительницы, которая изо всех сил старалась выглядеть соблазнительной.

Я сделал вид, что в целом доволен, и староста с помощниками ушел, очевидно довольный собой. Как только они скрылись из вида, я сказал девушке-учительнице, что хочу пойти прогуляться и посмотреть, как устроились мои люди. Чтобы избежать подозрений, я расстегнул портупею и оставил свою шашку у нее на столе – в кармане у меня лежал автоматический пистолет. Еще раньше я приказал уряднику передать казакам приказ – не расседлывать лошадей, а только ослабить подпруги и до получения моего сигнала не отходить от них. Казаки должны были делать вид, что все еще чистят лошадей. Как только я нашел своего ординарца, я сразу же сел на лошадь, быстро собрал остальных, забрал свою шашку из квартиры теперь уже сильно напуганной учительницы и поскакал прочь. При этом я все время испытывал сомнение: а что, если никакой ловушки нет и я веду себя как последний дурак? Однако вскоре все мои подозрения оправдались – с окраины села вслед нам прозвучало несколько ружейных выстрелов.

На следующий день в это село был направлен полуэскадрон нашей кавалерии. Разумеется, староста с помощниками и учительница успели испариться – выяснилось, что все они были большевиками и при красных активно работали в местном Совете.

Происшествия такого рода случались во многих селах – у власти и при красных, и при белых оставались одни и те же люди, менялись только названия их должностей. Однако активные прокрасные настроения высказывались редко. Огромное большинство крестьян хотели только, чтобы их оставили в покое и позволили спокойно работать. Конечно, сильное раздражение вызывали всевозможные реквизиции продовольствия, фуража, лошадей, телег и людей, к которым прибегали обе стороны. «Чума на оба ваши дома!» – так можно было бы охарактеризовать отношение крестьян к обеим противоборствующим сторонам Гражданской войны в России.

В крайней своей форме такое отношение вело к образованию так называемых «зеленых» партизанских отрядов; они назывались так потому, что убежищем им служили зеленые леса. Партизаны воевали и с белыми, и с красными – с любым, кто занимал на тот момент их родные села. В открытых степях трудно найти укрытие, поэтому на Украине, где степи составляют значительную часть территории, «зеленых» отрядов было сравнительно мало. Зато в лесистых предгорьях Северного Кавказа их насчитывалось достаточно много.

Я впервые узнал о существовании «зеленых» как раз в описываемое время; мы находились тогда в Воронежской губернии, на южной границе лесистых областей. К северу от нас в очень большом и густом лесу действовало сразу несколько «зеленых» отрядов. Все они воевали под общей командой бывшего армейского полковника и имели даже какую-то артиллерию. Нас они не беспокоили – в то время главной заботой их было избежать мобилизации в Красную армию (с нашей стороны мобилизация им не грозила, мы принимали только добровольцев) и, по возможности, защитить близлежащие родные села от слишком решительных и жестоких реквизиций.

Позже, в 1920-х гг., эти и другие «зеленые» отряды стали ядром крупномасштабного антибольшевистского крестьянского восстания в соседней лесной Тамбовской губернии, примерно в 150 милях к северо-востоку. Красной армии пришлось немало потрудиться, подавляя его. Места эти были населены почти исключительно великороссами. Антироссийские пропагандисты на Западе почти никогда не упоминают это и другие подобные восстания против советской власти; они пытаются представить Гражданскую войну в России как столкновение национальностей, тогда как на самом деле она была проявлением социальной и классовой борьбы.

В августе 1919 г. наша дивизия выдвинулась на восток в большое село Бутурлиновка (карта Д); село располагалось на сравнительно открытой местности, вполне подходившей для действий кавалерии, неподалеку от восточной границы большого лесного массива, который я уже упоминал.

В тех местах был сконцентрирован кулак из 15–20 тысяч кавалерии – IV Донской корпус – под началом казачьего генерала Мамонтова. Планировался глубокий рейд корпуса по красным тылам. Нашей дивизии была поставлена задача с началом прорыва отбросить красных на левом фланге Мамонтова, чтобы они не смогли ему помешать. Красное командование узнало о готовящейся операции и попыталось разбить кулак Мамонтова собственным неожиданным ударом – но промахнулось миль примерно на десять и ударило по нашей дивизии; наши боевые порядки были прорваны. Резервные силы предприняли контратаку, и на несколько дней образовался так называемый «слоеный пирог» – красные и белые позиции перемешались в полном беспорядке. Я помню, в какой-то момент эскадрон или два 3-го Калмыцкого полка нашей собственной дивизии атаковали по ошибке отделение нашей же батареи с двумя орудиями. К счастью, командир отделения капитан Нефедов узнал атакующих в полевой бинокль и не стал открывать огонь. Поняв свою ошибку, смущенные калмыки остановили лошадей перед самыми пушками.

В этих боях наша дивизия сильно пострадала, но в целом результат получился превосходный – IV Донской корпус Мамонтова без проблем миновал красные войска, отвлеченные боевыми действиями против нашей дивизии. После этого его группа, не рассредоточиваясь, двинулась на север. Красные поняли, что в тыл к ним прорвалась большая масса казачьей кавалерии, и поспешно отошли.

Генерал Мамонтов повел свою кавалерию – по-прежнему единой компактной группой – на северо-восток и добрался до Тамбова, расположенного примерно в 140 милях от Бутурлиновки, где его корпус впервые прорвался через красные позиции. Там он повернул и двинулся зигзагом в западном направлении, уклоняясь от встреч с крупными формированиями войск противника. Пройдя таким образом больше ста миль, он повернул на юг и вновь присоединился к основной массе белых войск.

В ходе рейда Мамонтов полностью дезорганизовал тылы на большом секторе красного фронта – он сжигал армейские склады и хранилища, взрывал мосты, разрушал локомотивы и вагоны, расстреливал захваченных большевистских комиссаров, отправлял по домам мобилизованных крестьян; он разрешил присоединиться к своим отрядам всего нескольким добровольцам[89]. Южнорусские газеты тогда подчеркивали, что подобных военных операций мировая история не знала уже больше полувека, со времен кавалерийских рейдов Гражданской войны в Америке.

После того как Мамонтовский рейд начался, наша дивизия сдвинулась на 40 миль к западу и приняла участие в захвате станции Аиски в 50 милях к югу от Воронежа. Эта операция еще продолжалась, когда меня неожиданно вызвали в штаб. Командир дивизии генерал Ф.Ф. Абрамов, старый друг отца, показал мне полученную телеграмму, в которой ему было приказано отрядить меня для службы в штаб Донской армии. Он спросил меня, хочу ли я ехать. Я не хотел, мне нравилась служба на 2-й батарее, ее командир полковник Афанасьев, другие офицеры и казаки. В результате генерал ответил, что нехватка офицеров не позволяет ему расстаться со мной.

На следующий день он вновь вызвал меня и приветствовал словами: «Ну, Гриша (он знал меня с детства), я ничего не могу с этим поделать!» Телеграмма, которую он показал мне, была подписана командующим Донской армией генералом Сидориным; в ней приказывалось немедленно отправить меня в штаб и разрешалось выбрать на замену мне любого артиллерийского офицера Донской армии.

Я поехал, гадая про себя, чем вызван столь внезапный интерес к моей персоне.

Адъютант инспектора артиллерии

Оказалось, что в Донской армии учреждена новая должность – инспектора артиллерии – и на нее назначен генерал барон Майдель. Донской атаман А. Богаевский лично знал его прежде по службе и был о нем высокого мнения.

Однако казаки никогда не любили, чтобы ими командовали офицеры-неказаки, и барон немецкого происхождения не мог рассчитывать на хороший прием с их стороны. Поэтому для начала кампании по завоеванию симпатий казаков Майдель решил, что адъютантом у него должен стать офицер из донских казаков. Однако для лучшего взаимопонимания офицер этот должен был принадлежать к петербургскому обществу. Я оказался единственным молодым артиллерийским офицером во всей Донской армии, который обладал обоими этими качествами, – отсюда и приказы.

Мои штабные обязанности состояли в основном в сведении воедино еженедельных отчетов из корпусных и дивизионных штабов о том, сколько орудий и боеприпасов использовано, потеряно или захвачено. Только так можно было отследить, сколько и каких орудий и боеприпасов имеется у нас на различных участках фронта. У красных мы по-прежнему захватывали поразительное количество трофеев – цифры докладов не были преувеличены; напротив, нередко командиры предпочитали занизить количество захваченных ими трофеев, особенно патронов и снарядов, чтобы иметь возможность просить их еще с тыловых складов.

Поначалу я опасался, что придется заниматься только офисной работой, которую считал невыносимо скучной, но вскоре с облегчением узнал, что генерал Майдель часто ездит с инспекцией на фронт; меня он тоже брал с собой. Временами жизнь даже становилась слишком оживленной на мой вкус; барон знал, как казаки любят и уважают личную храбрость, особенно у своих командиров, и, желая завоевать популярность, предпринимал разного рода эскапады. Я помню, однажды, когда мы продвигались пешком вслед за наступающей пехотой, мы остановились на спуске посередине склона. Склон спускался к селу, которое наша пехота собиралась захватить в штыковой атаке. Со своего места мы наблюдали вблизи внезапную контратаку красной кавалерии из кубанских казаков. Наша пехота запаниковала и бросилась в беспорядке бежать – через село и мимо нас вверх по склону. Некоторое время генерал метался среди бегущих, безуспешно пытаясь остановить и организовать их. Затем он уселся на гребне колеи и принялся спокойно наблюдать в бинокль, как в селе, прямо перед нами, рвутся снаряды трех наших батарей – которые он, собственно, и приехал инспектировать. Он ни разу не обернулся и не видел, что наша пехота отступила на самый гребень и находилась от нас теперь вдвое дальше, чем красные. Я указал ему на этот факт и заметил, что любой красный конный патруль из села может подскакать и захватить нас без малейших трудностей, так как я был вооружен только автоматическим пистолетом, а у барона не было даже этого – только щегольской хлыстик для верховой езды! Однако генерал спокойно ответил, что я могу, если мне так хочется, вернуться назад и присоединиться к пехоте. Мне, конечно, пришлось остаться с ним, но я все время ругался про себя – мне вовсе не хотелось рисковать только ради того, чтобы дать ему возможность «повыпендриваться».

Через некоторое время, когда барон уверился, что его поведение надлежащим образом отметили на всех трех наших артиллерийских наблюдательных пунктах, он поднялся и медленно, будто с неохотой, двинулся вместе со мной назад. Иногда он останавливался, чтобы лишний раз взглянуть на красных в полевой бинокль.

По всей видимости, это представление дало желаемый результат – по крайней мере, казаки-артиллеристы отдавали ему честь с подчеркнутой четкостью, а широкие ухмылки на их лицах ясно говорили, что телефоны уже донесли с наблюдательных пунктов весть о том, что он оказался все же не кабинетным генералом, а, как говорят американцы, «настоящим парнем».

Одной из трех наших батарей командовал Спиридонов, уже капитан, – тот самый бывший подхорунжий с нашей Гвардейской батареи, о котором я рассказывал. Именно в это время мне удалось расспросить его о разговоре с Подтелковым на кургане перед захватом и казнью последнего.

Под юрисдикцией инспектора артиллерии находились и бронепоезда. Примерно в то же время, когда была учреждена эта должность, к нам в штаб начали поступать тревожные доклады. Наши передовые бронепоезда один за другим выводились из строя при помощи какой-то таинственной мины нового типа, которую начали применять красные.

До того момента обе воюющих стороны использовали мины двух типов; и те и другие нужно было прятать в балласте под железнодорожными шпалами. Первыми были контактные мины; они взрывались в тот момент, когда над ними проходила передняя ось состава. Чтобы избежать этой опасности, впереди бронепоезда ставили две или три открытые грузовые платформы с запасными рельсами и шпалами; при этом бронепоезду на чужой территории приходилось двигаться очень медленно. В этом случае мины не наносили особого вреда, в худшем случае они могли повредить и сбросить с рельсов ненужный передний вагон – его просто сталкивали с насыпи, пути наскоро чинили, и состав двигался дальше.

Мины второго типа взрывались под локомотивом при помощи дистанционного электрического взрывателя. Чтобы избежать этой опасности, при движении по чужой территории перед бронепоездом по обе стороны полотна двигались конные патрули; они внимательнейшим образом осматривали все вокруг в поисках малейших следов, которые могли бы указать, что в этом месте прокладывали электрические провода.

Теперь же красные мины начали взрываться под нашими драгоценными паровозами, а после не удавалось обнаружить никаких следов электрических проводов – в те времена радио было еще недостаточно развито и не использовалось для подобных целей.

Нашей разведке удалось разрешить эту загадку только после того, как белые войска взяли Воронеж, где был крупный паровозоремонтный завод. Именно там один наблюдательный механик, видя, как упруго прогибаются рельсы под каждой осью проходящего состава, чисто интуитивно догадался, что упругий прогиб и распрямление происходят за счет сжатия балласта и грунта непосредственно под шпалой, но что более глубокие слои грунта почти не принимают участия в этом поверхностном движении. В современных терминах механики грунтов можно было бы говорить про «неглубокий слой осадки». Этот талантливый парень и придумал большую мину, которую нужно было закапывать под шпалу примерно на три фута. При этом наверх шел подпружиненный снизу стальной стержень, упиравшийся в шпалу снизу. Он был вставлен в трубу большего диаметра, которая предохраняла его от трения о грунт. Нижний конец стержня покоился на храповике, соединенном с взрывателем мины. Каждая ось состава, проходя над шпалой, слегка нажимала на стержень; при этом он сдвигал храповик на один зубец и под действием пружины возвращался назад. Если заранее подсчитать у конкретного бронепоезда число осей до середины локомотива, то оставалось только настроить мину на взрыв после соответствующего числа нажатий.

Эти мины удобно было закладывать при отступлении, и красным не слишком долго пришлось ими пользоваться, так как наше наступление вскоре прекратилось.

В июне 1919 г. к востоку от нас белые кубанские казаки под командованием генерала барона Врангеля захватили Царицын и двинулись дальше на север по западному берегу Волги, пока не были остановлены в районе Камышина.

К западу от нас Добровольческая армия стремительно продвигалась по Украине, вбирая в себя по пути множество новых сторонников. В июне 1919 г. были взяты крупные города Харьков и Екатеринослав (в настоящее время Днепропетровск) в восточной части Украины, в августе – Киев и Одесса в западной ее части. Если не считать красных, единственным, кто оказывал белой Добровольческой армии серьезное сопротивление, был самопровозглашенный анархист Махно. Сначала он союзничал с красными, затем сражался сам по себе, против всех. Украинские националисты были практически не заметны – за исключением, пожалуй, районов западнее Киева, где их отряды состояли, главным образом, из украинцев Галиции – бывших солдат и офицеров австро-венгерской армии (см. карту Е).

В сентябре, закончив изгнание Советов с Украины, белая Добровольческая армия двинулась на север – в глубь территорий, населенных великороссами, и 1/14 октября подошла к городу Орлу, расположенному всего в 240 милях от Москвы (см. карту А).

Однако здесь удачи прекратились. К этому моменту красные успели в основном покончить с белой Сибирской армией Колчака – в июне она была разгромлена и в Волжском, и в Уральском регионах. Сентябрьское наступление генерала Юденича с небольшой группировкой белых добровольцев из Эстонии на Петроград потерпело крах; Юденичу не удалось отвлечь на себя сколько-нибудь существенное количество красных войск, и теперь большую их часть можно было бросить на Деникина.

7/12 октября 1919 г. красные отбили Орел. С этого момента для слишком растянутых белых сил Деникина началось непрерывное отступление, и к середине декабря они вынуждены были отдать Красной армии практически всю Украину и захваченные восточнее земли.

В свое время мне довелось слышать лекцию, в которой причины этой катастрофы были тщательно проанализированы. Лекцию эту читал для офицеров штаба войска Донского полковник Б., выпускник Императорской академии Генерального штаба, только что вернувшийся с секретного задания; он провел инкогнито несколько месяцев в красном тылу. Его лекция называлась «Причины красных успехов и наших неудач» и, на мой взгляд, пресловутые успехи и неудачи объяснялись в ней кратко и вполне корректно.

На первое место по значению полковник Б. поставил простую в изложении, конкретную и определенную политическую программу большевиков, их политическое единство и партийную дисциплину. Белое руководство оставляло все серьезные политические вопросы – такие как перераспределение земли – на усмотрение будущего Всероссийского Учредительного собрания, которое предполагалось созвать после окончательного поражения большевиков. Красные же, наоборот, выдвинули простой лозунг «грабь награбленное» и провозгласили немедленный передел земли. Таким образом большевики сразу же заручились поддержкой бедных крестьян и рабочих, которых они убедили в том, что Учредительное собрание непременно обманет их, так как заправлять в нем будут богачи[90]. У красных была всего одна политическая программа и всего одна партия, тогда как у белых и то и другое насчитывалось десятками, и большинство из них серьезно расходились друг с другом.

Во-вторых, полковник Б. отметил соответствующую разницу и в военном отношении – единое объединенное командование в центре у красных и, по контрасту, множество разрозненных белых армий на периферии с собственным отдельным командованием у каждой и без всякой взаимосвязи в действиях.

Это все правда, но в то время с этим ничего невозможно было поделать.

Следует отметить, однако, что в Верховном командовании Красной армии было немало офицеров Генерального штаба прежней императорской русской армии, помогавших со стратегическим планированием. Среди таких офицеров был и генерал Брусилов, знаменитый автор Брусиловского прорыва 1916 г. Многие офицеры служили красным совершенно искренне; они были убеждены, что при наличии внешней опасности их долг состоит в служении народу страны и ее центральному правительству, каким бы оно ни было [91].

Где-то в начале декабря или в конце ноября 1919 г. я получил отпуск на две недели и провел их дома в Новочеркасске с отцом, в его квартире директора Донского кадетского корпуса. В то время там жили также жена двоюродного брата отца госпожа Данилова с семнадцатилетней дочерью Лёлей и четырнадцатилетним сыном; они направлялись из Киева к главе семьи в Батум, на Черноморское побережье Грузии. У мужа госпожи Даниловой летом 1918 г. возникли какие-то проблемы с оккупационной германской армией на Украине, и ему пришлось спешно «испариться» из Киева; семья же его застряла там и вынуждена была пережидать последовательно германскую и красную оккупацию, пока наконец Добровольческая армия генерала Деникина не выгнала красных из города.

Именно там, дома, я и свалился с тифом. Инкубационный период у этой болезни – если я правильно помню – составляет четырнадцать дней. Рассматривая задним числом все, что происходило со мной за две недели до болезни, я пришел к выводу, что укусила меня, должно быть, «красная вошь». Вши переносят тиф примерно так же, как комары переносят малярию, – после того как укусят больного человека. Я тогда сопровождал генерала барона Майделя в одной из его инспекционных поездок; мы ехали с отрядом, который пытался контратаковать и вновь отбить уединенный хутор в степи. Зимой обе воюющих стороны в подобных стычках сражались очень упорно, так как победителям не приходилось после боя тащиться к теплу в следующий населенный пункт, до которого могло быть и пять миль, и больше. В результате мы вошли в хутор и в отведенный нам дом только к вечеру. Мы настолько устали, что даже не позаботились поменять солому на полу, на которой накануне ночью спали красные солдаты. Должно быть, один из них в тот момент был уже заражен тифом.

Мне повезло – я свалился больным, будучи дома, и получил прекрасный уход в инфекционной палате госпиталя Донского кадетского корпуса, который располагался в том же большом здании, что и квартира отца. Моей хорошенькой кузине иногда разрешали навестить меня, но большую часть времени я был в полузабытьи из-за высокой температуры. Затем, как обычно бывает при заболевании тифом, наступил так называемый кризис; жар внезапно спал, и осталась только жуткая слабость.

Очнувшись, я узнал: дела на фронте сложились настолько плохо, что Новочеркасск спешно готовился к эвакуации. Для выздоровления мне следовало бы еще дней десять оставаться в постели, но дурные новости сразу же подняли меня на ноги и заставили спешно покинуть госпиталь – всего через три дня после того, как спал жар.

Донской кадетский корпус должен был покинуть город через день или два пешком, так как крупный железнодорожный узел Ростова-на-Дону, к юго-западу от нас, был настолько забит составами с запада и севера, что проехать через него по железной дороге надежды было мало. Поэтому кадетский корпус должен был обойти Ростов и двинуться прямо через степь по грунтовой дороге к железнодорожной станции Кущевка на границе с Кубанью. Офицерам корпуса приказано было оставить семьи в городе, и отец, у которого была масса дел, попросил меня найти место, где могла бы укрыться семья Даниловых. С ними должна была остаться и моя одиннадцатилетняя сестра Аля.

Поначалу я думал поместить их всех в наш спальный вагон, служивший базой инспектору артиллерии, – в то время он как раз находился в новочеркасском депо. Но затем я решил, что у этого вагона слишком мало шансов прорваться через ростовское горлышко на юг. На самом деле ему удалось прорваться, но при этом он был весь изрешечен пулями – при подходе Красной армии местные красные подняли восстание. В книге «Последний поезд через ростовский мост», которая недавно вышла в Америке, приведено живое описание того, что происходило тогда в Ростове. Мне довелось видеть все это своими глазами.

В конце концов я быстро подыскал и снял обычную небольшую квартирку в Новочеркасске, куда и перевез Даниловых и сестру с небольшим количеством вещей, которые нам хотелось попытаться сохранить. Но, зайдя на следующее утро попрощаться, я обнаружил свою тетушку в состоянии чуть ли не истерики. Она не спала всю ночь; ей мерещились все те ужасы, которые им пришлось пережить при красных в Киеве. Она умоляла меня вывезти их из города, невзирая на риск, с которым неизбежно связано путешествие через зимнюю степь.

Я решил попытаться – трудно было устоять перед соблазном сыграть роль спасителя прелестной кузины. Мне полагалось по крайней мере две недели отпуска на выздоровление, считая с момента кризиса, и всем этим временем я мог располагать по своему усмотрению. Поэтому я применил обычную тактику – вышел на одну из главных улиц города, по которой через Новочеркасск двигались отступающие обозы, и стал ждать, когда подвернется что-нибудь подходящее. Обычно таким образом удавалось что-нибудь найти, и тот день не был исключением.

Прождав на дороге пару часов, я увидел обоз лейб-гвардии Атаманского полка, причем две телеги обоза шли порожними. Позади ехал офицер – командир обоза, с которым я был лично знаком. Я объяснил ему свою проблему и попросил одолжить мне одну из двух пустых телег, поскольку они все равно не используются. Он сказал, что они обе потребуются ему на следующий день в Старочеркасской, примерно в десяти милях от города, но что он разрешит мне воспользоваться одной из телег, если я пообещаю вернуть их к этому моменту. Я сказал, что верну. «Честное слово?» – «Честное слово», – ответил я. Ничего большего офицеру старой школы не требовалось, и я получил телегу.

На нее покидали несколько чемоданов с самым ценным имуществом, и мы выехали из Новочеркасска. Тетушка, кузина Лёля и сестра Аля сидели на чемоданах, а возница, мой юный кузен и я сам плелись пешком рядом с телегой или позади. Разбитая дорога накрепко замерзла, и телега двигалась с трудом. Впереди и позади нас, сколько хватало глаз, растянулась бесконечная линия всевозможных повозок с беглецами из Новочеркасска.

Примерно через час пути нас обогнала пароконная повозка – в ней сидел командующий 2-й Донской дивизией, которая была уже отведена дальше назад. В свое время он начинал службу под началом моего отца на Гвардейской батарее в Павловске – кажется, его фамилия была Попов, хотя теперь я не могу вспомнить наверняка. С ним в коляске ехала жена. Они узнали меня, остановились и предложили подвезти мою сестру в своем экипаже до Старочеркасской, где они собирались заночевать и где я мог позже забрать ее. Мне очень хотелось облегчить груз на нашей телеге и сократить время, которое сестра вынуждена была провести на этом жутком морозе, и я отпустил ее с этой доброжелательной парой.

Однако было уже темно, когда мы добрались наконец до Старочеркасской – большой казачьей станицы, похожей скорее на деревню, чем на город. Освещения на улицах не было. Мы медленно продвигались в темноте, и я спрашивал у каждого встречного, где находится штаб 2-й дивизии. Никто, казалось, этого не знал. Затем кто-то сказал мне, что штаб располагается на хуторах — то есть на одной из окраинных ферм, в нескольких милях от станицы. Я в отчаянии опустился на землю. Я был совершенно измотан и не смог бы, наверное, пройти больше ни мили, – к тому же мне нужно было вернуть нашу единственную телегу здесь, в станице. Собравшись с духом, я продолжил поиски, пытаясь выяснить хотя бы, на каком именно хуторе находится штаб 2-й дивизии, – но безуспешно. И вдруг в свете зажженной спички на погоне проходящего казака передо мной мелькнул номер одного из полков 2-й дивизии. Оказалось, что он состоит как раз при штабе дивизии и что штаб этот находится совсем рядом, буквально за углом.

Через несколько минут мы все оказались в теплой комнате вместе с Алей. Весь наш багаж разгрузили с телеги, и я отпустил возницу искать обоз Атаманского полка.

На следующее утро я применил все ту же тактику – ждать у дороги, пока что-нибудь не подвернется. Я надеялся на успех; тем не менее я едва поверил глазам, когда увидел подъезжающий обоз из примерно тридцати порожних телег! И в Новочеркасске, и на других станциях нашим войскам приходилось бросать важные припасы, но по какой-то бюрократической оплошности этой группе телег не было предписано взять груз. Как сказал мне начальник обоза, ему было приказано прибыть в Кущевку, и все. Поскольку я направлялся туда же, он охотно разрешил мне воспользоваться двумя телегами из его обоза.

В конце того же дня в одном селе, через которое мы проезжали, я увидел знакомые лица казаков 2-й Донской батареи, в которой я служил несколько месяцев назад, – их отводили с фронта. Командир батареи полковник Афанасьев и другие офицеры сердечно нас встретили, накормили хорошим ужином и устроили на ночь. Мы узнали, что отец мой со своим Донским кадетским корпусом прошел через это село всего за несколько часов до нашего появления – мы быстро их догоняли.

На следующий день полковник предложил мне воспользоваться его собственным пароконным экипажем, чтобы моя тетушка, кузина Аёля и сестра могли с комфортом доехать до Кущевки. В тот день мы двигались ускоренным темпом и к ночи добрались до села, где остановился Донской кадетский корпус.

Удивление моего отца при виде меня было одновременно радостным и неловким – в конце концов, ни у кого из остальных офицеров корпуса не было с собой семьи. Моя же позиция состояла в том, что семья ехала вовсе не с отцом, а со мной, что я не подчинялся его приказам и волен был во всеобщей суматохе распорядиться своим отпуском по болезни так, как считал нужным. Я сказал, что собираюсь довезти семью до Кущевки и посадить там на поезд до Новороссийска (порт на Черном море) без помощи со стороны отца или еще кого-нибудь из его кадетского корпуса. Отец ничего не мог формально возразить на это и потому промолчал – я же почувствовал, что в глубине души он скорее рад такому развитию событий. Поэтому я со своим экипажем и двумя телегами продолжал двигаться вслед за кадетским корпусом.

Накануне приезда в Кущевку у одной из моих телег во время проезда через хутор полетели спицы в колесе; я отправил вторую телегу и экипаж вперед, а сам остался с поврежденной телегой. Поскольку телега принадлежала армейскому обозу, я мог реквизировать сменное колесо у любого крестьянина на хуторе, но его обитатели прекрасно знали об этом – во время прохождения войск такое происходило нередко – и ни на одной из телег во дворах близлежащих домов колес не было; их вовремя сняли и попрятали.

Однако мой возница и сам был крестьянином. Он отступал от самого Воронежа, где был мобилизован во вспомогательную транспортную часть. Зная деревенские хитрости, он сразу же направился к ближайшему стогу сена и принялся прощупывать его длинной палкой. Вскоре колесо было обнаружено. Когда он с триумфом вытаскивал свою добычу из стога, раздался гневный крик, и владелец колеса (который, очевидно, наблюдал за происходящим через окно) выскочил из дома и бросился на нас с топором. По выражению его лица было ясно, что он намерен этим топором воспользоваться, поэтому я вытащил револьвер и прицелился крестьянину в верхнюю часть плеча, гадая про себя, смогу ли я прострелить ему руку, не повредив кости, и хватит ли такой раны, чтобы остановить его и заставить выронить топор. Но мое лицо, судя по всему, уверило его в том, что я вот-вот выстрелю; он остановился в нескольких футах от меня, а затем, непрерывно ругаясь, отступил обратно в дом.

Мы оставили свое колесо со сломанными спицами на его пороге, и я подложил под него немного денег – скорее всего, уже очень скоро колесо вновь было в порядке.

Железнодорожная станция и само село Кущевка располагались на другом (юго-восточном) берегу небольшой речки, которую нужно было пересекать по узкой дамбе. Возле дамбы сошлось несколько армейских обозов, и она превратилась для них в «бутылочное горлышко». Я обнаружил, что несколько (меньше дюжины) телег Донского кадетского корпуса вместе с моими телегой и экипажем выстроились вдоль пруда сбоку от дороги, ожидая возможности встроиться в транспортный поток. Мимо бесконечной лентой тянулись всевозможные транспортные средства. Отец тоже был с обозом – по его приказу все офицеры и кадеты корпуса перешли через дамбу пешком и направились в теплое здание школы, отведенное корпусу для ночлега; сам же он остался с обозом, чтобы перевести его через реку. Он привык к строгому порядку прежней императорской армии и теперь растерялся, не зная, как справиться с беспорядочной толпой.

С 1915 г. он находился в плену, в Германии, и не видел распада армии после революции.

Солдаты-обозники никогда не славились дисциплиной, и теперь в толпе перед нами не было заметно даже малейших признаков порядка. Кто-то пустил ложный слух, что красная кавалерия Буденного прорвалась через фронт и подошла уже близко, – в результате в толпе чуть не возникла паника. Порядок прибытия никого не интересовал – несколько обозов чуть ли не с оружием в руках решали, кто из них первым пробьется и встанет в единственную транспортную линию – ту самую, что проходила мимо нас и тянулась по дамбе.

Я предложил план действий, и отец согласился с ним – к счастью, у меня с собой был фонарик. Я взял заряженную винтовку – одну из нескольких, что имелись в обозе кадетского корпуса, – и дождался темноты. Затем, припомнив уроки практической психологии, полученные от урядника 2-й Донской батареи, я направился к веренице телег и пошел вдоль нее, светя фонариком в лица возниц, пока не увидел одного, который показался мне не слишком решительным человеком. Я пошел рядом с ним в темноте, пока его лошадь не поравнялась с передней телегой нашего обоза. В этот момент я неожиданно шагнул на дорогу и встал перед ним. Я приставил дуло винтовки к его груди и приказал остановиться под угрозой смерти. Он подчинился. Обоз кадетского корпуса тут же двинулся и занял образовавшийся промежуток; я прикрывал тыл. Моя сестра утверждает, что до сих пор помнит ту ночь, – в основном потому, что ее шокировали те грубые слова, которые я при этом использовал.

Мы благополучно перебрались через реку. Когда все устроились в селе, отец пришел ко мне и произнес всего одно слово: «Спасибо!» – но я никогда не забуду, с каким выражением лица он пожал мне руку. Это одно из счастливейших воспоминаний моей жизни.

На следующий день я посадил Даниловых и сестру со всем багажом в поезд на Новороссийск, куда направлялся и кадетский корпус отца. После этого я отпустил телеги, попрощался с отцом и отправился назад в пароконном экипаже своего бывшего командира из 2-й Донской батареи; экипаж я вернул ему, как и следовало.

Мы возвращались перед самым Рождеством, в ясный морозный день. На западе садилось солнце, и на фоне красноватого неба видны были белые вспышки шрапнельных взрывов; все указывало на то, что наши части снова отошли.

Я вернулся в штаб Донской армии за три дня до окончания своего «отпуска по болезни»; оставшиеся дни я провел в постели в купе нашего спального вагона.

Вскоре после этого барон Майдель вновь выехал на фронт с инспекцией. Сначала мы двигались с отрядом, который предпринял неудачную попытку отбить Новочеркасск внезапной предрассветной атакой. Затем несколько дней проверяли бронепоезда на линии Батайск – Азов, проложенной по левому берегу Дона до самого его устья. Ростов, расположенный на правом берегу напротив Батайска, был оставлен нашими войсками 26 декабря 1919 г. ⁄ 8 января 1920 г.

Один эпизод этой инспекционной поездки до сих пор стоит у меня в памяти. Однажды в туманный день мы выехали из Батайска в легком бронепоезде и остановились в степи на небольшом полустанке. Мы вышли из поезда, чтобы осмотреть 6-дюймовую морскую пушку французского производства «Кане», установленную на большой железнодорожной платформе. Командовал ею казачий урядник, прежде бывший в отставке, а до того, как оказалось, служивший под началом моего отца на Гвардейской батарее. С ним были двое его сыновей. Я немного приотстал, болтая с ними возле платформы, а генерал Майдель с командиром орудия двинулись назад к легкому бронепоезду, до которого было несколько сотен метров.

Неожиданно раздалось громкое «ура», и из тумана с шашками наголо вылетели около двух десятков красных всадников. Быстрый взгляд на генерала, и я увидел, что он быстрее любого спринтера-чемпиона несется к бронепоезду, который, к счастью, был уже совсем рядом. Я попытался сделать то же самое, но в противоположном направлении, поскольку 6-дюймовое орудие было ко мне ближе, – и еле успел. Когда дружеские руки помогали мне забраться на платформу, один из красных кавалеристов был уже совсем близко; он разрубил бы мне ногу, если бы кто-то на платформе не сразил его метким выстрелом из револьвера.

После этого локомотив с орудийной платформой медленно двинулся прочь, а легкий бронепоезд, куда благополучно успел забраться генерал, поспешил в противоположном направлении. Пулеметы бронепоезда строчили вовсю – на платформе же пулеметов не было.

Атаковавшая нас группа красных оказалась всего лишь одной из авангардных разведывательных партий большого отряда красной кавалерии, которая неожиданно переправилась через Дон по льду. Как раз в это время порывы ветра разогнали туман, и перед нами открылось захватывающее зрелище. Со стороны реки от группы из четырех или пяти домов, где они, очевидно, ночевали, примерно сто пехотинцев образовали линию и встречали огнем волны красной кавалерии, которые накатывались на них одна за другой. Это был офицерский отряд знаменитой Дроздовской дивизии Добровольческой армии. В центре располагались две полевые пушки с пулеметами по бокам, а по обе стороны от них буквально плечом к плечу неподвижно стояло по шеренге пехотинцев. Внешне все было очень похоже на парад.

Спереди на них резвой рысью по неглубокому снегу последовательно, с интервалом около 100 футов, налетали около пяти цепочек красной кавалерии; расстояние между всадниками в цепочке составляло около 20 футов. Когда передняя линия всадников была всего в паре сотен футов от отряда дроздовцев, те открыли огонь. Они стреляли залпами с плеча; грохот залпов и буханье полевых орудий перекрывали непрерывное тарахтение пулеметов. Понадобилось меньше минуты, чтобы выкосить весь центр атакующей лавы красных; остальные в полном беспорядке отступили обратно за Дон.

Некоторые бронепоезда на линии Батайск – Азов принадлежали Добровольческой армии и продолжали получать боеприпасы непосредственно от нее; однако в реальности все бронепоезда на этом участке фронта были подчинены командованию Донской армии и потому подлежали инспекции генерала Майделя. В ходе той поездки барон с удивлением обнаружил, что поезда Добровольческой армии получали больше снарядов на каждое орудие, чем выделяла та же интендантская служба Добровольческой армии бронепоездам Донской армии. В связи с этим барон Майдель начал подозревать, что интенданты не показывают ему реальные цифры количества боеприпасов, полученных от британцев для всей Южной России. Исходя из этого, он направил меня в Новороссийск с заданием попытаться неофициальным образом проверить эти данные в порту.

Мне повезло. Совершенно случайно я наткнулся на майора британской армии, который в свое время преподавал в Императорском училище правоведения в Санкт-Петербурге и у которого я учился; кажется, его фамилия была Стэнтон. Я формально представился ему – назвал себя и свое официальное положение, а затем откровенно объяснил суть своего задания. И он сам, и его вышестоящие начальники с готовностью пошли мне навстречу, и через пару дней я уже мог вернуться и доложить генералу все, что узнал: полученные мной цифры ясно доказывали, что подозрения генерала справедливы и что интендантская служба Добровольческой армии постоянно обманывала Донскую армию. Несмотря на договоренности, добровольческие части при распределении боеприпасов получали преимущество.

Но было уже поздно предпринимать что-либо по этому поводу; организованное отступление постепенно превращалось во всеобщее бегство, а взаимные упреки и обвинения командиров – казаков и неказаков – только ухудшали положение.

Красные в то время, должно быть, пребывали в приподнятом настроении. Их аэропланы разбрасывали листовки с призывами прекратить борьбу. Я помню одну из них, на которой было напечатано всего три рифмованных строки:

Солдатики – к нам;

Добровольцы – по домам;

Офицерики – по гробам.

Примерно таким было и отношение красных к пленным; несмотря на то что слова «солдаты» и «офицеры» в приведенном послании использованы в уменьшительно-ласкательном варианте, по отношению к последним эта форма должна была звучать с оскорбительной иронией.

Красные, испытав на себе (не без помощи казачьего генерала Мамонтова), какой огромный урон неприятелю может нанести прорыв крупного кавалерийского соединения во вражеский тыл, теперь сами делали то же самое. Крупнейшим их кавалерийским «кулаком» командовал Буденный, бывший урядник императорской русской армии и будущий Маршал Советского Союза.

В середине февраля Буденный с корпусом в 20 000 сабель стремительно двинулся на юго-запад вдоль железной дороги от Царицына на Тихорецкую (см. карту Д). Оттуда он получал возможность проникнуть глубоко в Кубанскую область, рассечь позиции белых войск, обойти с фланга значительные участки белого фронта и нависнуть над белыми тылами.

Подобного стремительного маневра от красных никто не ждал, и только через несколько дней удалось собрать достаточное количество белой кавалерии, чтобы попытаться перехватить Буденного.

Стояли сильные морозы. Белым частям приходилось по трое суток идти через практически необитаемые степи, где не было пищи ни людям, ни лошадям и совершенно негде было укрыться. Обморожения и болезни косили людей, и если первоначально в район сбора отправилось около 20 000 белых кавалеристов, то прибыло туда в боеспособном состоянии всего около 12 000. При этом 20 000 кавалеристов Буденного практически не пострадали – Буденный держался возле железной дороги, где было много населенных пунктов.

Барон Майдель, разумеется, знал, что происходит, и стремился принять участие в том, что, как он справедливо предсказывал, должно было стать последним массовым кавалерийским сражением в истории. Добраться на место вовремя он мог только по воздуху, поэтому попытался добыть два самолета – один для себя, второй для меня. Ему дали только один[92], и он пустился в путь без меня.

Судя по тому, что я позже слышал от самого Майделя и от других участников с белой стороны, то кавалерийское столкновение было чем-то совершенно фантастическим. Степь в районе боя была достаточно ровной, так что батареи конной артиллерии той и другой стороны должны были стрелять прямой наводкой. Снаряды их наносили громадный урон и артиллеристам противной стороны, и всадникам (и белым, и красным). Конные части передвигались по полю и атаковали в основном в сомкнутом строю; командиры боялись, что в противном случае потеряют контроль над своими войсками в стремительно меняющейся обстановке боя.

Однако численное преимущество оказалось решающим, и красные конники Буденного выиграли это сражение.

Приказ следовать за границу

На следующий день после отъезда барона Майделя – 15/28 февраля 1920 г. – мне исполнился двадцать один год. Как обычно в отсутствие барона, я получал и вскрывал адресованные ему телеграммы. Одна из них до сих пор хранится у меня. Вот ее текст: «Ввиду неминуемого отбытия корпуса предписываю срочно направить в Новороссийск переводчика корпуса лейтенанта Чеботарева. 15 февраля 1/3. Директор корпуса генерал Черячукин».

Я знал, что Черячукин, бывший посол Дона на Украине, после падения Центральных держав и их украинских марионеток оказался без работы. Теперь же он подписал эту телеграмму как директор корпуса. Это могло означать только одно – с моим отцом что-то случилось.

В отсутствие генерала Майделя я пошел к генералу Сидорину, командующему Донской армией, – его штаб-квартира располагалась в этом же поезде. Я показал ему телеграмму Черячукина и спросил, что мне делать. Сидорин сказал, что через полчаса у него назначен разговор по телетайпу с донским атаманом генералом Богаевским; мне он велел прийти снова через час.

Когда я пришел, генерал Сидорин объявил мне печальную весть; я был прав в своих предчувствиях – пять дней назад отец мой умер от тифа. Донской атаман приказал мне, в соответствии с запросом Черячукина, немедленно следовать в Новороссийск, но остановиться по пути в Екатеринодаре и увидеться с ним.

Так я и сделал. Два дня спустя я явился к генералу Богаевскому. Он выглядел ужасно усталым и угнетенным и принял меня в купе своего поезда. От него я получил предписание (фото 36), в котором говорилось:

«Атаман Всевеликого Войска Донского

УДОСТОВЕРЕНИЕ № 610

17 февраля 1920

гор. Екатерине дар

Предъявитель сего есть действительно хорунжий ЧЕБОТАРЕВ (Григорий Порфирьевич), прикомандированный к Донскому Кадетскому Корпусу в качестве переводчика английского языка для сопровождения Корпуса при его эвакуации за границу, что подписью и приложением печати удостоверяется.

Генерал-лейтенант [подпись] Богаевский

Надпись на печати:

«Донской атаман

Как ни быстр олень,

а от казачьей стрелы не уйдет».

Мне потребовалось еще два дня, чтобы добраться до Новороссийска, – Донской кадетский корпус уже грузился на русский пароход «Саратов». Я узнал, что отец мой, когда свалился в тифу, отправил мою сестру и Даниловых пароходом к своему двоюродному брату Данилову в Грузию, в Батум. И это все – я не знал даже их адреса. Зато весь наш личный багаж – чемоданы, наполненные большей частью документами и памятными вещами, – был в сохранности, и я погрузил его на борт «Саратова».

Отца похоронили на военном кладбище на склоне холма, смотрящего сверху на бухту и море за ней. Я наполнил один из карманов своей гимнастерки землей с его могилы. Часть этой земли мне удалось сохранить до сего дня – я хочу, чтобы, когда я умру вдали от родины, эту землю, по русской традиции, похоронили вместе со мной.

На британском эвакуационном разрешении, выданном мне в Новороссийске для посадки на «Саратов», стоит дата, 6.3.20 – то есть 21 февраля ⁄ 6 марта 1920 г. Перед отплытием Донской кадетский корпус выстроили на причале вдоль борта «Саратова»; с проверкой туда явился исполняющий обязанности британского верховного комиссара на юге России. Я стоял в строю корпуса с самого края.

Кейс, теперь уже генерал, медленно прошел вдоль строя. Он никогда прежде не видел меня в форме и все же сразу узнал; очевидно, он вспомнил, что я тоже был в Кущевке больше года назад, когда генерал Краснов поставил его в весьма неловкое положение. Во всяком случае, он резко остановился и спросил далеко не дружеским тоном: «Что вы здесь делаете?» Я объяснил. «По чьему приказу?» – продолжал он. Мне показалось, что ему очень хотелось сорвать мой отъезд. Я сказал, что еду по прямому письменному приказу, подписанному донским атаманом генералом Богаевским, и что приказ вместе с эвакуационным разрешением, подписанным и проштампованным в его собственном офисе британского верховного комиссара, лежит у меня в кармане. Мгновение Кейс стоял, неотрывно глядя на меня, затем шагнул дальше; выражение его лица у человека гражданского можно было бы интерпретировать как пожатие плечами.

Сразу же после проверки мы все поднялись на борт «Саратова» и отплыли в Константинополь, навстречу неясному будущему.

Конец белого сопротивления в Крыму – и его последствия

Через три недели после нашего отплытия – 14/27 марта 1920 г. – Красная армия заняла Новороссийск.

Все это время там отчаянно не хватало судов – все имеющиеся средства передвижения использовались в основном для транспортировки боевых частей белой армии в Крым, где предполагалась последняя и решающая битва. При этом командование Деникина в первую очередь эвакуировало войска Добровольческой армии, оставляя позади большую часть казачьих частей, прикрывавших отход к гавани и посадку на суда.

Барон Майдель видел все это собственными глазами. Позже за границей он сказал мне, что на месте оставленных казаков стал бы не просто красным, а пунцовым. Некоторые из них именно так и поступили. Другие пробились на юго-восток вдоль побережья, где белые суда, возвращавшиеся из первого эвакуационного рейса, сумели подобрать некоторых из них и тоже доставить в Крым.

Однако понятно, что в сердцах многих из этих казаков осталась обида – ведь в момент величайшей опасности их забыли и ими пренебрегли. Именно в этом кроется одна из главных причин того, что позже некоторые из них поддались антироссийской пропаганде и стали говорить о создании мифического государства «Казакия», само название которого было «открыто» и раскручено в Центральной Европе перед самым началом Второй мировой войны.

В Новороссийске было оставлено также огромное количество гражданских беженцев – в мемуарной литературе можно найти подробное описание трагических сцен, происходивших в порту; мне и самому приходилось слышать рассказы немногих уцелевших.

Крымский полуостров соединяет с материком на севере узкий Перекопский перешеек; этот перешеек облегчил организацию обороны Крыма и дал собравшимся там белым войскам столь необходимую передышку.

22 марта ⁄ 4 апреля 1920 г. генерал Деникин оставил свой пост; его сменил барон Врангель. К этому времени британцы прекратили всякую активную помощь белым армиям, зато в какой-то степени начали помогать французы, – от успехов Белого движения косвенным образом выигрывала Польша, которую Франция всегда поддерживала. Польская армия вошла на Украину и 23 апреля ⁄ 6 мая заняла Киев. Красные, однако, начали контрнаступление и отогнали их. Пытаясь помочь полякам, 24 мая ⁄ 6 июня барон Врангель вывел свои войска из Крыма и двинулся к Днепру. Там, под Каховкой, он нанес красным войскам Южной Украины серьезное поражение. Тем не менее красные отогнали поляков чуть ли не до ворот Варшавы, и только 4/17 августа 1920 г. под общим руководством французского маршала Вогана они вновь смогли нанести удар.

8/21 сентября были начаты мирные переговоры, а 30 сентября /12 октября между Польшей и большевистским правительством было подписано Временное мирное соглашение. Белые войска барона Врангеля остались ни с чем и должны были теперь позаботиться о себе сами. Создавшаяся ситуация позволила красным сконцентрировать против Врангеля крупные силы и начать наступление меньше чем через две недели после того, как Польша подписала мирный договор.

Красные прорвались через Перекоп, и 1/14 ноября 1920 г. корабли вывезли остатки белых войск Врангеля в лагеря под Галлиполи и на остров Лемнос в Эгейском море. Там русские войска практически были интернированы. Гражданская война в России завершилась.

История повторилась. Русские войска вновь стали марионеткой иностранных держав и, как только в них пропала надобность, оказались брошены на произвол судьбы. Все это – и последние события, и прежняя британская помощь, не слишком охотная и в основном материальная (хотя в то же самое время британцы сумели найти войска, чтобы занять кавказские нефтяные промыслы), и поведение французов, которые выдвигали еще и предварительные условия, – оставило после себя сильную неприязнь к западным союзникам. Общее недоверие принимало самые разные формы.

Некоторые, как генерал Петр Краснов, стали все больше склоняться к союзу с Германией. Краснов считал, что немцам, хоть они и были прежде нашими врагами, по крайней мере, можно доверять, когда они на твоей стороне, – чего, по его мнению, нельзя было сказать о наших западных союзниках.

Другие, как генерал Слащев, считали, что будущее России должен определять народ России в пределах ее собственных границ и что эмигранты никак не смогут повлиять на события, – поэтому они вернулись в Советский Союз и приняли судьбу, которая их там ждала.

Много писали о том, что недоверие русских к Западу обусловлено белой интервенцией, – ведь она была направлена против революции. Это только часть правды. Не менее важно в этом отношении то чувство глубокого недоверия, которое возникло в русских сердцах оттого, что Запад не пожелал принести на алтарь борьбы никаких реальных жертв и раз за разом подводил сторонников Белого движения, возложивших на него свои надежды. Естественно, сторонникам красного движения это тоже прекрасно известно.

Часть третья

эмиграция и «сорок лет спустя»

Глава 9

Жизнь в эмиграции

Переводчик Донского кадетского корпуса в Египте

На борт парохода «Саратов» погрузилось по крайней мере втрое больше людей, чем полагалось по судовой роли. Кадетский корпус поднялся на борт последним, поэтому большинству офицеров и кадетов пришлось спать на полу верхних грузовых трюмов без какого бы то ни было постельного белья и одеял, не раздеваясь. Мы просто заворачивались в шинели. Только генерал и его семья получили в свое распоряжение каюту.

Из-за скученности и антисанитарии на борту вспыхнули эпидемии. Сначала заболели тифом все те, кто заразился еще на берегу; среди них были люди всех возрастов. Затем среди многочисленных детей появились случаи скарлатины и ветрянки.

К тому моменту, когда мы добрались до Константинополя (ныне Стамбул), на судне уже нужно было объявлять карантин; на берег разрешили сойти только нашему генералу и мне – как его переводчику. Но мы не смогли даже узнать место назначения судна – очевидно, британские власти, занимавшиеся эвакуацией, сами еще не могли решить, куда его направить. Чтобы дать им время, нам было приказано идти в одну из отдаленных бухт Мраморного моря; там мы несколько дней простояли на якоре.

Затем судно двинулось через Дарданеллы на Кипр. К счастью, погода стояла хорошая и море было спокойно. Когда мы проходили Эгейским морем, из-за горизонта то и дело вставали греческие острова; они поднимались над водой и неторопливо проплывали мимо. Острова казались красивыми, хотя и бесплодными. Добравшись до Кипра, мы бросили якорь в Фамагусте, гавани на восточном конце острова. Однако и там нам не разрешили сойти на берег – эпидемия на борту приняла угрожающие масштабы, и местные британские власти сочли, что не смогут справиться с разгулявшимися среди людей на судне инфекционными болезнями – не хватит мест в больницах и карантинных мощностей. Еще несколько дней мы в бессмысленном ожидании стояли в бухте. Нервное напряжение на судне все возрастало; гражданские беженки не выдерживали. Было уже несколько случаев истерики.

В конце концов кто-то в штаб-квартире британцев вспомнил о существовании госпитального лагеря карантинного типа в Сиди-Бишр – пригороде египетской Александрии. Аагерь этот предназначался для паломников-мусульман на пути в Мекку. Бараки его, способные вместить одновременно 8000 человек, были в то время пусты. Нам приказали двигаться туда; в результате после трех с лишним недель, проведенных на борту «Саратова», русские беженцы высадились в Александрии.

В лагере в Сиди-Бишр у британцев все было организовано очень эффективно – по принципу «сборочного конвейера». Аюди, их одежда и другое имущество продвигались отдельными потоками через несколько дезинфекционных камер, а затем вновь сходились вместе. Не думаю, что после этой процедуры могла уцелеть хотя бы одна вошь; все без исключения переносчики тифозной инфекции безжалостно уничтожались. Помогала и теплая погода – пока продолжалась дезинфекция, по лагерю можно было передвигаться в одних только длинных белых больничных рубахах. Зато все кожаные вещи, которые перед паровой обработкой не отделили от остальной одежды, пропали. Я был слишком занят как переводчик и не мог как следует позаботиться о собственных вещах. В результате мой меховой полушубок прошел по «сборочному конвейеру» и съежился до размера, который подошел бы, наверное, только карлику. Кожа на нем стала жесткой и ломкой, и мне пришлось его выбросить.

Больных оставили в Сиди-Бишр в госпитале, а остальных беженцев с «Саратова» несколькими железнодорожными составами перевезли в Тель-эль-Кебир – арабское селение на восточной границе дельты Нила. Неподалеку от него в пустыне располагался еще один большой госпитальный лагерь, из которого только что вывезли турецких военнопленных. Наш кадетский корпус разместили в лагере отдельно от гражданских беженцев.

Рядом с нами располагался лагерь уланского полка индийской армии. Его командир, полковник, нанес нашему директору генералу Черячукину официальный визит и пригласил его и меня на обед в свою офицерскую столовую. Почти все офицеры полка были англичанами. После обеда мы поехали с полковником на поле сражения 1882 г., где небольшой британский отряд, неожиданно высадившийся в Суэцком канале, захватил врасплох и разбил египетского командующего Араби-пашу. На поле были еще видны очертания некоторых полевых укреплений, и полковник в деталях рассказал нам об этом историческом сражении.

Вскоре после этого к нам приехал с официальной инспекцией британский генерал-лейтенант сэр Уолтер Норрис Конгрив, кавалер Креста Виктории, командующий EEF – Египетским экспедиционным корпусом, как тогда называли британские войска в Египте. Общий вид и дисциплина наших кадет произвели на него благоприятное впечатление, и он тут же решил отделить нас от деморализованных гражданских беженцев и перевести в отдельный особый лагерь возле Исмаилии, маленького городка на берегу Суэцкого канала на полпути между Порт-Саидом и Суэцем. Как он сказал через меня нашему генералу, там жило несколько очень приятных французских семей, которые «скучали до слез» от ничегонеделания и отсутствия общества и которые, по его мнению, должны были в связи с нашим появлением поднять страшную, но приятную суету.

Со временем выяснилось, что старый англичанин, отнесшийся к нам с такой добротой, нисколько не преувеличил. В Исмаилии располагалось главное управление Суэцкого канала; этот маленький городок утопал в садах, а за полвека до этого, еще при Лессепсе – французском строителе канала, – там был заложен большой парк с искусственным орошением. С тех пор контрольный пакет акций канала перекупили британцы, но управление каналом они очень разумно оставили в руках французов. Исмаилия сохранила первоначальный дух уютного французского колониального городка и была известна как «изумруд пустыни»; все улицы ее были засажены тенистыми деревьями и окружены многочисленными виллами с роскошными субтропическими садами.

Мы все разместились под парусиновыми крышами в палаточном лагере на открытом участке песчаной пустыни возле большого озера, через которое проходил канал. Совсем рядом был прекрасный песчаный пляж, и наши мальчики имели возможность часто купаться и плавать на другую сторону канала и обратно.

Как и предсказывал генерал Конгрив, французская колония городка приняла нас очень хорошо; офицеров сразу же стали приглашать на всевозможные светские мероприятия. Генерал Черячукин назначил меня адъютантом корпуса – он специально придумал эту должность, чтобы помочь мне справиться с многочисленными новыми проблемами. Одна из них состояла в необходимости поддерживать светские отношения с французской колонией. Делать это было непросто, так как от лагеря до города было около двух миль, а каждая видная французская семья считала своим долгом назначить для формального приема гостей свой день. У нас не было ни машин, ни какого-нибудь другого транспорта, поэтому практически ежедневно мне приходилось топать пешком по дневной жаре на какой-нибудь прием – притом что мы тогда все еще носили тяжелую русскую форму. Вообще, если не говорить об этом неудобстве, мне нравилась дружеская атмосфера подобных визитов. Я был принят в клуб Компании Суэцкого канала и часто проводил вечера в библиотеке, просматривая военные выпуски парижского журнала l’Illustration – дома мы не получали его с самого начала военных действий в 1914 г.

По иронии судьбы, никто из офицеров расположенного неподалеку лагеря британской армии в то время не имел доступа в клуб Канала – прежде они были членами клуба, но год назад французы исключили их. Поводом послужил случай, когда несколько офицеров-австралийцев выпили в баре клуба больше виски, чем следовало, затеяли ссору и разнесли все заведение.

Британские военные, казалось, не держали на нас зла за то особое благоволение, которое проявили к нам французы, и у меня среди английских офицеров появилось несколько друзей. Один из них, майор, командовал эскадрильей королевских военно-воздушных сил, расквартированной по другую сторону от Исмаилии; он предложил устроить для тридцати наших мальчиков, генерала и меня полет над районом Суэцкого канала на самолетах своей эскадрильи.

Мы с радостью согласились, но попросили отложить полет примерно на шесть недель и объявили в корпусе, что для участия в нем будут отобраны только лучшие кадеты всех классов. Никогда – ни до, ни после – мальчики в лагере не вели себя лучше, чем в эти шесть недель!

Я тоже принимал участие в обучении кадет – вел занятия по английскому языку. Первое время всем преподавателям приходилось очень трудно, так как в лагере не было ни учебников, ни тетрадей, ни прочих необходимых вещей. Однако один из наших офицеров обнаружил в грузовом трюме «Саратова» несколько громадных ролей газетной бумаги и убедил капитана парохода разрешить нам при выгрузке забрать их с собой. Впоследствии мы разрезали эти роли на тетради для мальчиков, карандашами с нами поделились французы, а большие куски все той же газетной бумаги заменили нам классные доски; вместо мела мы писали на них кусочками угля с лагерной кухни.

Постепенно, при помощи самых разных людей, мы смогли заменить эти примитивные вещи более традиционными, получили британскую летнюю форму цвета хаки и вообще обустроились на новом месте.

К середине лета 1920 г. стало очевидно, что британцы вскоре вынуждены будут оставить Батум – к нему и к бакинским нефтяным разработкам уже приближались красные войска. Я решил попытаться вывезти оттуда свою двенадцатилетнюю сестренку и получил на это разрешение генерала Черячукина. Британская администрация Египта тоже отнеслась ко мне с пониманием и сочувствием и даже организовала как для «офицера союзной армии в отпуске» первоклассный бесплатный проезд от Порт-Саида до Константинополя на борту британского военно-транспортного судна.

Однако, высадившись в Константинополе, я попал в совершенно другую атмосферу. В Египте было сравнительно немного русских беженцев, и мы никому не были в тягость. Зато Константинополь был переполнен такой массой людей, эвакуированных с юга России, что британские и французские власти не справлялись с ситуацией; многие эмигранты жили в жуткой нищете. Это приводило в ярость выздоравливающих русских офицеров белой армии, считавших, что западные союзники в большом долгу перед Россией и что теперь самое время попытаться хотя бы частично вернуть долг. Ходили слухи, что некоторые из них так сильно обиделись, что пробирались через Батум к турецким войскам Кемаля Ататюрка, чтобы сражаться вместе с ними против бывших союзников. Естественно, британцы в ответ запретили русским офицерам отплывать в Батум, кроме как по служебной надобности.

В результате я застрял в Константинополе. Вскоре после прибытия туда я столкнулся со своим старым царскосельским другом Никой Куриссом; он снимал в городе старый полураз-валившийся дом, совершенно непригодный для жизни зимой и потому оставленный хозяевами. Летом, однако, жить в нем было очень приятно, так как располагался дом на вершине холма над Босфором в Арнауткёе и из его окон открывался прекрасный вид. Я поселился у Ники; жил тем, что постепенно продавал привезенные с собой ценности – отцовские золотые часы, его боевые награды и разные фамильные золотые безделушки.

Однажды я случайно встретил на улице бывшего офицера гвардейской конной артиллерии князя Козловского. Мне повезло. Оказалось, что в тот момент он служил адъютантом батумского представителя генерала Врангеля и на следующий день собирался отплыть в Батум, чтобы вывезти оттуда семью. Мало того, оказалось, что семья его в Батуме жила практически в соседнем доме с Даниловыми, у которых мне нужно было искать сестру, и была с ними знакома! Если бы не это, я вряд ли смог бы найти их, даже поехав туда сам, – ведь я не знал адреса! Я тут же составил для него письменное разрешение забрать мою сестру и привезти ее обратно с собой, что он и сделал. Вскоре после этого я вместе с ней вернулся в Египет.

В исмаильском лагере нам с сестрой сначала предоставили большую палатку в той части лагеря, где жили женатые офицеры (фото 37 и 38). Тем не менее возникло множество проблем, и вскоре по ходатайству моих французских друзей сестру приняли на полный пансион в местную французскую школу, организованную монахинями ордена Св. Винсента де Поля.

После моего возвращения в системе общего управления лагеря произошли существенные изменения – косвенное следствие той ненормальной ситуации, в которой все мы оказались. Формально мы представляли собой независимую союзную воинскую часть. На флагштоке развевался прежний государственный флаг России – белая, синяя и красная горизонтальные полосы, а козлы с винтовками у входа в лагерь охранял вооруженный кадет-старшеклассник. Через британского лейтенанта-снабженца, жившего с нами в лагере, мы получали от британской армии продовольственные пайки, обмундирование и одеяла. Но при этом только три человека из всего кадетского корпуса официально числились в составе персонала лагеря и получали жалованье – врач, медсестра и переводчик (я). Никто из остальных офицеров и тем более кадет никакого жалованья не получал; все наши жили вообще без денег, так как привезенные с собой русские деньги к тому моменту потеряли всякую ценность.

В результате этого (следует учесть еще и однообразие британского армейского рациона) некоторые из наших мальчиков стали легкой добычей арабских торговцев, постоянно шнырявших вокруг лагеря. Они предлагали финики, инжир и другие соблазнительные вкусности в обмен на предметы одежды. Мальчики не понимали, что с приходом зимы вещи эти станут совершенно необходимы, а возместить их будет невозможно.

Жалобы в местную полицию ничего не дали, и наш генерал Черячукин решил действовать сам. В один прекрасный момент он сам с вооруженным патрулем из старших кадет собрал в окрестностях всех арабских торговцев, конфисковал у них все лагерное имущество, какое нашлось, а ручные тележки с финиками и другим незаконным товаром приказал выбросить в канал.

Такого рода действия были вполне допустимы в условиях гражданской войны, которую мы только что оставили позади. Многие консервативные местные французы тоже одобрили их, считая, что только так и можно справиться с буйными местными коробейниками. Зато британский штаб, формально несший за нас ответственность, содрогнулся от ужаса. Инцидент этот пришелся на время, когда отношения британцев с египтянами и без того были весьма напряженными. Что еще придет в голову этому «дикому казаку»? И как может британский штаб его контролировать?

Генерал Конгрив не хотел отказываться от собственного решения – признать наш корпус как союзную воинскую часть – и потому не мог подчинить генерала какому-нибудь британскому офицеру младше его по званию. Мне говорили, что в этой трудной ситуации он, как манне небесной, обрадовался неожиданному приезду в наши места англиканского священника Роланда Крэгга[93].

Мистер Крэгг давно интересовался событиями в России, а перед самой войной даже побывал в Санкт-Петербурге в составе британской делегации духовенства. Целью делегации было изучить возможности более близкого союза между Русской православной и англиканской церквами. Теперь же он появился в лагере беженцев в Сиди-Бишр возле Александрии в качестве комиссара британско-русского Красного Креста по Египту.

Генерал Конгрив уговорил достопочтенного мистера Крэгга устроить свой офис не в Сиди-Бишр, а в нашем лагере; он переименовал лагерь в «Русский школьный лагерь» и назначил мистера Крэгга его управляющим. На него была возложена ответственность за любые внешние сношения и вообще за все, что происходило вне установленных границ лагеря. При этом он не должен был вмешиваться во внутреннее управление самого Донского кадетского корпуса.

Разделение полномочий между Крэггом и Черячукиным с самого начала было довольно туманным, и со временем это породило между ними значительные трения и взаимную неприязнь. Вскоре они начали использовать меня в качестве посредника – причем каждый надеялся, что я смогу убедить другого уступить, – но, как я заметил, ни один из предложенных мной компромиссов не был принят. Чтобы иметь возможность отказаться от такого рода невыполнимых заданий, я в конце концов (9 июня 1921 г.) ушел с поста адъютанта корпуса, оставив за собой обязанности преподавателя английского, а также переводчика и корпуса, и лагеря в целом. После этого я стал ограничиваться только переводом того, что каждый из них говорил другому, ничего не вставляя от себя, и работа моя стала гораздо терпимее.

Осложнения, хотя и другого рода, возникли также в связи с приездом секретаря американской YMCA[94] достопочтенного мистера Артура Симмонса, конгрегационистского священника, с женой. Эти исключительно приятные и добрые люди много сделали для наших мальчиков. Они организовали доставку в лагерь огромной рекреационной палатки (вроде циркового шатра с плоским верхом) со столами для пинг-понга, боксерскими перчатками, наборами для шахмат и шашек и другими средствами организации досуга. Это сделало семейную пару Симмонс очень популярной в лагере и вызвало неприязнь к ней британцев – те считали, что Симмонсы ищут для себя дешевой популярности. Британцы обеспечивали лагерь гораздо более дорогостоящими и важными вещами – жилыми палатками, питанием, одеждой и медицинским обслуживанием, – но встречали куда меньше благодарности, чем американская пара с ее оборудованием для отдыха. После того как мистер Крэгг отпустил по этому поводу несколько язвительных замечаний, мистер и миссис Симмонс решили вернуться в Америку; принадлежащую YMCA рекреационную палатку со всем содержимым они оставили нам.

Незадолго до отъезда они невольно стали причиной инцидента, который может служить хорошей иллюстрацией проблем, с которыми сталкивается переводчик, если пытается, как я тогда, не допустить ухудшения отношений между двумя группами людей, средством сообщения между которыми он является. Время от времени мистер Симмонс через каирское бюро YMCA приглашал к нам лекторов; они выступали перед кадетами с лекциями на самые разные темы, а я переводил. Однажды мистер Симмонс сказал мне, что его немного беспокоит личность следующего лектора, выбранного каирским бюро, – это был баптистский проповедник, только что вернувшийся после многих лет работы в Китае и любивший стращать слушателей «огнем неугасаемым и серой». Мистер Симмонс опасался, как бы что-нибудь из сказанного лектором не показалось оскорбительным нашему православному священнику, с которым у Симмонса, как и у остальных, были хорошие отношения. Не смогу ли я во время лекции немного смягчить выражения, если проповедник начнет излишне горячиться и говорить бестактно? Я обещал выполнить его просьбу.

Началось все спокойно; рекреационная палатка была переполнена. Генерал и офицеры, наш священник, мистер Крэгг и мистер Симмонс сидели в первых рядах. Однако только один человек во всей аудитории, кроме меня, знал и русский, и английский языки. Это был полковник Павел Ричардович Невядомский – польский католик; в 1916 г., когда я учился в Михайловском артиллерийском училище в Петрограде, он командовал там нашей батареей.

Когда проповедник начал делать осторожные, но довольно бестактные замечания, я, как и обещал, немного смягчил их в переводе. Однако мои старания привели к совершенно неожиданному результату. Миссионер то и дело обшаривал глазами лица сидящих в аудитории; вероятно, следил, не появятся ли признаки недовольства. Ничего не видя, он обнаглел еще больше; смягчать его высказывания становилось все труднее и труднее. Вскоре мы прошли «точку возврата», и мне ничего уже не оставалось, кроме как «переводить» прямо противоположное тому, что на самом деле говорил баптист. Это было несложно.

Например, докладчик рассказал о русской девушке, которая отказалась от православной веры после того, как познакомилась и пообщалась с баптистами. Мистер Симмонс начал вставать с места с самым суровым выражением на лице, но полковник Невядомский, сидевший рядом, удержал его; сам он дрожал от сдерживаемого смеха и вовсю потешался над разыгрывающейся комедией. Полковник прошептал что-то Симмонсу на ухо, а я в это время переводил – наоборот, – что лектор был знаком с русской девушкой, которая не поддалась ни на какие увещевания миссионеров и ни разу не усомнилась в своей родной православной вере. Мистер Симмонс посмотрел на меня с выражением встревоженного недоверия, но, казалось, успокоился, когда я ухмыльнулся и подмигнул ему. По всей видимости, окончательно его успокоил взгляд нашего священника, который был очевидно доволен услышанным.

Заключительный громоподобный призыв лектора по-английски «Оставьте же пути отцов ваших и присоединяйтесь к нам!» был встречен овацией. В моем «переводе» по-русски это прозвучало так: «Никогда не отвергайте веру отцов ваших!»

Сразу же по окончании лекции я отвел лектора и мистера Симмонса в сторонку и объяснил, что все это я проделал ради того, чтобы избавить всех нас от серьезных неприятностей – в противном случае наш генерал наверняка прервал бы лекцию и приказал мне взять проповедника под стражу и вывести за пределы лагеря. Последний начал в негодовании брызгать слюной, но мистер Симмонс прервал его возмущение; он очень серьезно пожал мне руку и сказал: «От имени американской YMCA я благодарю вас за то, что вы сделали!» Я никогда не видел, чтобы человек так быстро переходил от радостного возбуждения к полному унынию. Проповедник молча поплелся прочь, и я не смог удержаться от чувства жалости.

Вскоре мне пришлось столкнуться еще с одной ситуацией, имеющей отношение к излишнему стремлению обратить всех в свою веру. Она дала мне много пищи для размышлений о сектантской глупости некоторых миссионеров, которые, творя добро, пытались одновременно бороться с другими ветвями христианской церкви в шовинистической уверенности, что именно их, и только их, вера является истинной. Тем самым они зачастую сводили на нет все свои добрые дела. Монахини французской монастырской школы, где училась и жила моя сестра, были искренними, очень добрыми и преданными делу, но я был шокирован, когда узнал, что они дали сестре книгу о русской девушке, которая стала католичкой и монахиней. Этим и другими способами они пытались подтолкнуть ее в определенном направлении. Я счел, что с их стороны нечестно так пользоваться нашими несчастьями, и решил при первой же возможности забрать сестру из монастырской школы.

Одним из возможных решений было бы взять ее с собой в Югославию, куда в скором времени должен был переехать Донской кадетский корпус. Король Александр не забыл, как помогла его стране Россия в период освобождения от турецкого владычества, и теперь с радостью принимал в своей стране образованных русских беженцев; они помогали ему формировать в бывших австро-венгерских провинциях, населенных родственными южнославянскими народами, новые органы управления. В соответствии с этой генеральной линией два других русских кадетских корпуса в полном составе – со всеми офицерами и кадетами – уже вошли в состав югославской армии. Сербский и русский языки так похожи, что в будущем предполагалось постепенно перевести обучение с русского языка на сербский – по мере того как старые офицеры будут уходить в отставку, а кадеты получать офицерские звания и поступать в армию, на образовавшиеся вакансии будут набирать новых офицеров и кадет из местных. Насколько я понимаю, все это было со временем проделано.

Но я даже в России не собирался становиться кадровым офицером. Мне хотелось продолжить и завершить наконец свое инженерное образование. Поэтому я написал несколько писем, чтобы прояснить для себя возможности в этом направлении; в частности, я написал в Соединенные Штаты мистеру Симмонсу.

Я очень удивился, когда получил ответ из Берлина. Оказалось, что после возвращения домой мистер Симмонс был направлен в Германию. Я получил также письмо от мистера А.А. Эберсола, секретаря германского отделения YMCA по вопросам содействия студентам. В письме мне предлагали помощь в поступлении в одно из германских инженерных учебных заведений и обещали поддержку в течение первого семестра – но не давали никаких гарантий на дальнейшее.

Всего через несколько дней после этих писем в начале сентября 1921 г. я получил еще одно письмо от баронессы Софии фон Мед ем, крестной матери моей сестры. Она и ее муж – прибалтийские немцы – сумели после большевистской революции уехать из Петрограда через Финляндию и теперь жили на севере Германии, в Любеке. Она написала, что слышала в Берлине о некой американской организации, помогавшей русским беженцам-студентам учиться там; она также предложила взять на себя заботу о моей сестре, если я решу самостоятельно продолжить обучение.

Мне не потребовалось много времени, чтобы решиться. Я получил у генерала Черячукина письменную справку об увольнении, взял в британском штабе необходимые в дороге документы и через десять дней уже отплывал с сестрой на пароходе в Лондон.

Учеба на инженера и работа на трех континентах

Чтобы побудить беженцев покидать лагеря, британское правительство взяло на себя обязательство бесплатно обеспечивать уезжающих билетами на пароход. В то время из Египта еще не было прямых рейсов в порты Германии, поэтому нам с сестрой пришлось удовольствоваться билетами до Лондона, а дальше уже оплачивать дорогу самим. Из переводческого жалованья в Исмаилии мне почти ничего не удалось скопить, так как и я, и лагерный врач – местные плутократы – считали своим долгом помогать остальным офицерам, сидевшим вообще без гроша, когда в том возникала необходимость. Кроме того, мне пришлось приобрести для себя гражданскую одежду. Так что, когда я, оставив сестру в Любеке с фон Медемами, добрался наконец до Берлина, в моем кармане осталось всего десять шиллингов (два доллара пятьдесят центов).

Я приехал как раз вовремя для последних приемных испытаний перед началом осеннего семестра. Испытания, организованные американской YMCA, представляли собой беседу с двумя ее руководителями и тремя немецкими профессорами, целью которой была проверка представленных документов. Немцы прекрасно знали, насколько высоки были вступительные требования в Петроградском институте инженеров путей сообщения, сертификат которого я предъявил. Поэтому, поспрашивав меня десять минут на русском, немецком, английском и французском языках, они предложили мне учиться в любом учебном заведении по моему выбору. Я выбрал Berlin Technisclie Hodischule[95] в берлинском пригороде Шарлоттенбурге и с большими надеждами начал учебу на отделении подготовки гражданских инженеров (см. фото 39).

Однако уже через несколько месяцев американская YMCA решила прекратить проект по помощи русским студентам в Германии. По всей видимости, они без разбора согласились помогать большому количеству людей из различных лагерей беженцев и бывших военнопленных, а позже выяснилось, что многие из этих людей не имели достаточной подготовки. В результате они ударились в другую крайность и решили совсем прекратить помощь. Однако мой случай можно было считать особым, поэтому мне предложили поехать в Пекин на Всемирную христианскую студенческую конференцию, где я должен был представлять Россию. После этого я отправился бы на два года в Америку учиться в одном из колледжей – все это при условии, если бы я согласился впоследствии работать в YMCA.

От этого предложения я отказался; я мог представить себя в этой роли не больше чем сестру свою в роли католической монахини. Кроме того, я не считал, что имею право представ – лять Россию, как мне было предложено. Я так и сказал мистеру Эберсолу.

Мистер Симмонс был очень разочарован – по всей видимости, он надеялся, что я пойду по его стопам, – но мы расстались друзьями.

Для меня настали действительно трудные времена. Единственным моим доходом в то время была плата за немногочисленные уроки английского, которые мне удавалось найти, и денег этих едва хватало на полуголодное существование. Мне приходилось жить в крошечной неотапливаемой комнатке с кухней, и нередко по ночам во сне я вновь видел солнечные пляжи Исмаилии. У меня развилась тяжелая форма ишиаса – как говорили доктора, в результате резкой смены климата. Теперь врачи, однако, говорят, что все дело было в смещении межпозвоночных дисков. Это вполне возможно, так как, переезжая с места на место, я таскал все свои пожитки на собственных плечах в нескольких тяжелых чемоданах, связанных ремнями. Но то, что причина ишиаса заключается в смещении дисков, выяснилось только через десять лет (в 1930-х гг.); неудивительно поэтому, что лечение от радикулита в то время не дало результатов. Временами мне было так плохо, что я едва способен был передвигаться по комнате при помощи двух тростей.

Дела мои начинали выглядеть совсем уже безнадежно, но внезапно я получил очень приятное известие от мистера Крэгга. Незадолго до моего отъезда из Египта в нашем лагере побывал один американец, мистер Томас Уиттмор; я провел его по лагерю и все показал. Теперь он вновь приехал в Исмаилию уже как директор организованного им Американского комитета содействия образованию русских молодых людей в изгнании. Он хотел отобрать нескольких кадет и назначить им стипендии, которые позволили бы получить высшее образование в одной из европейских стран. Узнав о моем сложном положении, он предложил мне одну из таких стипендий.

Вскоре в Берлин приехала его представительница миссис Сомова, добрая пожилая русская дама, с несколькими студентами, отобранными для обучения в Германии. Каждый из нас получил стипендию в пятнадцать долларов в месяц. Деньги нам выдавали однодолларовыми купюрами, что было очень кстати, так как инфляция все набирала и набирала темп. Чтобы прожить на стипендию и продолжать учебу, мы меняли доллары по нескольку штук, но каждый раз в тот момент, когда объявляли об очередной крупной девальвации марки. После этого мы сразу же закупали на все деньги продукты в запас, пока лавки и магазины не успели поднять цены.

Во время одного из первых своих визитов в Берлин в июле 1922 г. мистер Уиттмор собрал всех русских студентов, которым помогал его комитет, и объявил, что прикрепляет каждого из нас к одному из конкретных американских благотворителей. Он сказал, что от писем, которые мы им напишем, будет зависеть их дальнейшая заинтересованность в работе комитета и, следовательно, в нас самих тоже.

В списке, который он оставил у миссис Сомовой, к каждому американцу-донору было прикреплено по нескольку русских студентов. Исключение составлял я – мое имя единственное стояло напротив имени мистера Дж. П. Моргана, адрес Нью-Йорк-Сити, Уолл-стрит, 23. Как было предложено, я написал ему личное письмо с благодарностью и получил очень вежливый ответ от мистера Дж. Экстена, личного секретаря мистера Моргана. Я продолжал писать своему благодетелю каждый год на Рождество, давая отчет в достигнутом. Отвечал мистер Экстен, всегда очень доброжелательно, – иногда из Нью-Йорка, иногда из Англии, в зависимости от того, где именно находился в тот момент мистер Морган.

Двадцать лет спустя, в 1942 г., став уже американским гражданином, я получил личное письмо с поздравлениями от самого мистера Моргана; в письме он с большой добротой писал, что я добился «…самых выдающихся успехов из всех, кому [ему] выпала честь помочь получить образование после прошлой войны».

Когда в 1923 г. марка стабилизировалась, жить нашей группе стало гораздо тяжелее. Лично я подрабатывал уроками английского, но большинство моих русских товарищей-студентов не обладали специальными знаниями, которые можно было обратить в деньги, и не могли получить никакого заработка в дополнение к крошечной стипендии – из-за высокой безработицы в стране немецкие рабочие союзы не допускали приема на работу иностранцев. Мистер Уиттмор начал искать выход из создавшейся ситуации и в конце концов решил перевезти всех во Францию. Последней каплей для него послужил инцидент, когда какой-то немец на улице, услышав, что он говорит по-английски, сильно толкнул его и назвал verfludater Auslander (проклятым иностранцем).

Большинство из тех студентов, кто в 1924 г. переехал во Францию, успели проучиться в Германии всего один-два года. У меня же за спиной было уже два с половиной года, и я мог надеяться через полтора года закончить свою учебу в Берлине. Я не хотел начинать во Франции все заново и к тому же оставлять сестру в Германии с фон Медемами, поэтому наотрез отказался ехать. Сначала мистер Уиттмор пригрозил лишить меня стипендии, но затем уступил с тем условием, что я проведу летние каникулы на «свежем воздухе Франции». Это меня нисколько не огорчило – прошлые каникулы я провел размахивая кувалдой в команде клепальщиков на стройке в польской Верхней Силезии. Естественно, мой ишиас отнюдь не жаждал работы.

В Париже меня ждал приятный сюрприз. Оказалось, что местным представителем Уиттмора там состоит мой бывший одноклассник по Царскому Селу Соломон, которого я ошибочно числил погибшим вместе с Чернецовым. К счастью, он был жив; при помощи рекомендательных писем, которые я написал по-французски, а он подписал, мне удалось получить работу «вычислителя-чертежника» в знаменитой инженерно-консультационной фирме Пельнара-Консидэра и А. Како, специалистов по конструкциям из железобетона. Там у меня появились новые друзья на много лет.

Вернувшись осенью 1924 г. в Берлин с увеличенной стипендией от комитета мистера Уиттмора, я возобновил учебу и в декабре 1925 г. получил звание дипломированного инженера.

После этого около двух месяцев я безуспешно искал работу. Наконец, имея в виду высокий уровень безработицы в Германии, мне повезло – я смог получить место инженера в берлинском офисе доктора Кирхгофа, который занимался тем, что пересматривал чертежи старых стальных мостов и разрабатывал проекты их усиления, так как германские государственные железные дороги собирались вводить новые, более тяжелые локомотивы. Затем, в конце 1926 г., я переехал в Бремен, где получил более высокооплачиваемую работу в строительной фирме «Пауль Коссель и К°»; там мне пришлось иметь дело с проблемами разработки конструкций из железобетона.

В то время один приятель главного инженера нашей фирмы был занят поисками молодого специалиста по железобетону со знанием французского или английского языка для работы в новом отделении фирмы в Египте. Я как раз подходил под эти требования, и с середины 1927 по весну 1929 г. я трудился в Каире – дизайнером в тамошней конторе Австрийской строительной компании.

В финансовом отношении эта местная контора оказалась далека от успеха и вскоре закрылась. Мой контракт с Австрийской строительной компанией предусматривал на этот случай оплаченный проезд обратно в Германию, и я воспользовался этой возможностью.

По возвращении в Берлин я устроился на временную работу в фирме «Хаберман и Гукес-Аибольд A.G.», на строительство шлюза на реке Везер возле города Гамельн, того самого, где действовал знаменитый Крысолов. Поэт Роберт Браунинг сильно преувеличил, когда написал, что река Везер «глубока и широка», но работа там тем не менее была интересной и приятной.

К концу 1929 г. появились многочисленные признаки надвигающейся глубокой депрессии. В Берлине совершенно прекратилось строительство подземки, где было занято большинство инженеров нашей компании. Было очевидно, что меня вот-вот уволят, чтобы освободить место для одного из этих людей, состоявших в постоянном штате фирмы.

Моя тревога все возрастала, и в этот момент я неожиданно получил письмо из Каира; в письме сообщалось, что я могу получить работу в министерстве общественных работ, поскольку я занял первое место среди инженеров, принимавших девять месяцев назад – перед самым моим отъездом из Египта – участие в конкурсных испытаниях на эту вакансию. Я с радостью принял это предложение и считал, что поеду в Египет на год-другой, пока дела в Европе не поправятся. Вместо этого я провел в Каире семь лет.

Я получил назначение в технический отдел Департамента государственных сооружений и поначалу занимался конструкциями из железобетона. Очень плохие почвы – мягкие глины и илы – дельты Нила представляли при строительстве фундаментов зданий совершенно особые проблемы. Как раз в это время, в основном благодаря исследованиям австрийского инженера Карла Терцаги, начали развиваться новые инженерные подходы к этим проблемам. Появился новый термин – «механика почв»; он не имел отношения к трактористам и сельскому хозяйству, как многие поначалу думали, а имел дело с почвами как основанием для фундаментов или строительным материалом для земляных дамб, дорожных насыпей и т. п. После того как я по заданию египетского правительства изучил несколько случаев катастрофического разрушения фундаментов, эта новая область стала моей специализацией.

В 1933 г. я провел три месяца своего отпуска в Австрии и Германии, где за свой счет знакомился с организацией немецких лабораторий по изучению грунтов – сначала у профессора Ф. Кеглера во Фрайберге в Саксонии, затем на экспериментальной станции прусских водных путей в Берлине и у профессора Терцаги в Вене.

По возвращении в Каир я был переведен в Египетский университет для организации там лаборатории по исследованию грунтовых оснований; руководить лабораторией должен был египтянин, доктор Вильям Селим Ханна. Я выполнил это поручение, а в 1935 г. вновь провел три месяца отпуска за работой в тех же лабораториях Австрии и Германии, которые посещал в прошлый раз.

В июне 1936 г. в рамках празднования трехсотлетия Гарвардского университета состоялась Первая международная конференция по механике грунтов и строительству фундаментов под председательством профессора Терцаги. Египетский университет направил на конференцию доктора Ханну и меня с докладами о проведенных исследованиях. Так я впервые попал в Соединенные Штаты.

Доктор Терцаги знал, что я не слишком доволен своим положением и работой в Египте, и рассказал об этом при случае заинтересованным лицам. Во время экскурсии на строительство водохранилища Куоббин-Дайк возле Бостона ко мне подошел мистер Лазарус Уайт, известный нью-йоркский специалист по фундаментам из фирмы «Спенсер, Уайт & Прентис, инк.», и спросил, действительно ли меня заинтересует предложение о работе в Америке. Если да, то что я думаю о работе в Принстонском университете? Должен признаться, что в ответ я спросил: «А где находится Принстон?» Однако я сразу понял, что место это достойное, когда узнал, что департаментом гражданского строительства там руководит профессор Джордж Беггс – мне и прежде приходилось слышать о его передовых работах в области структурных модельных испытаний. Профессор Беггс был другом Лазаруса Уайта и попросил его подобрать на международной конференции инженера, который мог бы приехать в Принстон и организовать там лабораторию механики грунтов и курсы по фундаментостроению – в то время университет еще не имел ни того ни другого.

Мистер Уайт свозил меня в Принстон и познакомил с профессором Беггсом и деканом Артуром Грином. Поскольку в Америку я приехал в качестве официального делегата от Египетского университета, мне нужно было обязательно вернуться в Каир. Однако сразу же после этого я получил из Принстона официальную телеграмму с подтверждением, предупредил, в соответствии с контрактом, Египетский университет об уходе, оставил свой пост и в январе 1937 г. высадился в Нью-Йорке, чтобы навсегда поселиться в Соединенных Штатах.

После этого я много лет работал в Принстоне – занимался организацией работы лаборатории и преподавал механику грунтов и фундаментостроение. Я постепенно продвигался по академической лестнице, был лектором, ассистентом, доцентом, а затем и полным профессором гражданского строительства. У меня было много возможностей вести интересную консультационную работу и осуществлять полевые исследования в своей области. В частности, я работал на Управление гражданской авиации и Бюро верфей и доков ВМС США. Однако, будучи русским по происхождению, я намеренно держался в стороне от секретных тем.

Моя исследовательская работа принесла мне в 1952 г. заслуженную степень доктора-инженера Политехнического института в Ахене в Западной Германии, а в 1959 г. степень почетного доктора бельгийского Вольного университета в Брюсселе, диплом о которой я получил на праздновании его сто двадцатипятилетия.

В 1955 г. я убедил президента нашего университета Доддса опробовать то, что я в шутку назвал «новым принстонским прогрессивным пенсионным планом – старые профессора никогда не умирают, они постепенно переходят к консультационной работе». Согласно этому плану, я официально перешел на половинное жалованье и, соответственно, половинные обязанности, сохранив при этом звание и должность. В Принстоне я теперь каждый семестр брал только одну группу старшекурсников. Это позволило мне стать партнером нью-йоркской консультационной фирмы по гражданскому строительству «Кинг & Гаварис».

Свою жену я встретил в 1938 г. и обручился с ней через две недели после знакомства. Из-за проблем с деньгами пожениться мы смогли только весной 1939 г. На нашу свадьбу из Германии приехала моя сестра, а из Калифорнии – брат жены; очень скоро они тоже обручились, а затем и поженились.

Некоторые социально-политические наблюдения во время странствий

Покидая в 1921 г. Исмаилию и Египет, я испытывал некоторые опасения по поводу того, как буду общаться с немцами и какие отношения могут у меня с ними сложиться. Оказалось, однако, что я напрасно боялся сложностей в личном общении. Скорее наоборот, общие несчастья привлекли к русским беженцам симпатии немцев и образовали между ними как бы невидимую связь – обе страны проиграли войну и обе страдали от последствий этого. Кроме того, многочисленные немецкие беженцы с ностальгией вспоминали свою жизнь в Российской империи, ее простых и дружелюбных людей, – мне часто приходилось слышать, как они предаются воспоминаниям.

Многие из моих товарищей-студентов в Берлине прежде были офицерами германской и австро-венгерской армий; узнавая, что я – донской казак, они выказывали мне особое внимание, так как еще на поле боя научились уважать казаков. Я легко и без обид мог обсуждать с ними любые противоречивые проблемы. Часто предметом наших споров становился вопрос о том, что вызвало Первую мировую войну. Они, естественно, утверждали, что Германия не хотела войны, но я с удовольствием увидел, что им нечего было мне ответить, когда я указывал, что Германия объявила войну в тот момент, когда ее программа перевооружения была завершена, а российская только стартовала.

Мне нравились такие откровенные обмены мнениями; был всего один случай, когда мне показалось, что не стоит высказываться откровенно. Один из моих товарищей по учебе по фамилии Аззола происходил из австро-венгерской провинции Трансильвания, которая теперь стала частью Румынии. Несмотря на фамилию, Аззола считал себя немцем и всегда называл родную провинцию Зибенбюрген. Прежде он был артиллерийским офицером австро-венгерской армии; однажды он пригласил на свой день рождения, кроме меня, нескольких бывших товарищей по службе, австрийских офицеров-артиллеристов. При обмене военными воспоминаниями оказалось, что один из гостей в 1917 г. стоял на позиции на реке Стоход как раз напротив нас. Он заметил, что пребывание там можно было бы назвать весьма приятным, если бы не verfluchte Kosakenbatterie («проклятая казачья батарея»). Сначала я жизнерадостно признался, что служил в то время как раз на этой батарее. Но затем он начал излагать эпизод, который я уже описывал на страницах этой книги.

Командир австрийского пехотного полка, стоявшего на позициях напротив нас, решил устроить вечер отдыха в саду брошенного дома местного землевладельца, неподалеку от передовых траншей. Уже несколько недель на фронте было тихо, иногда за целый день могло не прозвучать ни одного выстрела, – и он пригласил на свою вечеринку не только офицеров соседних батарей и других вспомогательных австро-венгерских частей, но и медсестер из ближайших полевых лазаретов. И вот все эти люди сидели вокруг столов под тенистыми деревьями сада, смеялись и наслаждались жизнью, как вдруг рядом начали взрываться снаряды русской артиллерии. «Если бы этот офицер-казак, такой и разэтакий, сделал бы хоть один пристрелочный выстрел!» – восклицал мой новый знакомый. По его словам, сам он спасся тем, что сразу же завалился назад в соединительную траншею, прямо как сидел, вместе со стулом и всем, что попалось под руку. Такие траншеи пересекали парк во всех направлениях и, на его счастье, одна из них располагалась непосредственно позади него. Он проделал это еще до взрывов, в тот момент, когда его тренированное ухо уловило звук приближающихся русских снарядов; один из его лучших друзей не проявил такой прыти и был убит. Еще один снаряд попал в стол, под которым пытались спрятаться несколько медсестер, и убил их всех.

Я не смог заставить себя признаться, что именно я в тот день направлял огонь нашей батареи, и заметил только, что если люди находят возможным устраивать в военное время пикник возле самых передовых траншей, то вряд ли им следует ждать какого-либо иного результата.

Немцы всех слоев общества, с которыми я сталкивался в поездах или где-нибудь еще, обычно переводили разговор на возможность нового раздела Польши между Германией и Россией. Из всех тогдашних бед, похоже, их больше всего задевало вхождение в состав новой независимой Польши тех польских провинций, которые они так старательно онемечивали.

Хотя большинство немцев тогда утверждали, что надеются на возобновление прежнего русско-немецкого сотрудничества, некоторые группы тем не менее продолжали работать на расчленение России – реализовывать те планы, которые потерпели полный крах в 1918 г. Так, двое студентов в чертежном зале, которым я пользовался, были беженцами с российской Украины. Мы неплохо ладили и часто обсуждали между собой детали учебных заданий, но вдруг однажды (в 1922 или 1923 г.) они внезапно начали отвечать на мое русское обращение по-немецки. В ответ я отказался помогать им в работе, хотя прежде часто так делал. После этого они признались, что вынуждены так поступать, так как оба получали стипендии от украинской сепаратистской организации, которую финансировали немцы; стоило кому-нибудь услышать, что они говорят по-русски, и донести, и они лишились бы всякой финансовой помощи. Тем не менее, заявили студенты, они рады будут поговорить со мной по-русски, когда рядом никого не окажется!

Страшная инфляция, свидетелем которой я был в Берлине первые два года учебы, нанесла в Германии смертельный удар по всем либеральным и демократическим тенденциям. Из-за неразумно суровых экономических условий Версальского договора стоимость немецкой марки падала в геометрической прогрессии, и перед 1923 г., когда марка стабилизировалась, на один американский доллар можно было выменять буквально миллионы не имеющих никакой ценности бумажных марок. Чтобы не голодать, немцы среднего класса вынуждены были продавать за бесценок свое имущество, включая и дома. Я знаю случаи, когда пяти- и шестиэтажные кирпичные городские дома продавали за сумму, соответствовавшую пятидесяти или шестидесяти долларам, – практически вся частная недвижимость Берлина в то время сменила хозяев. Приобретали имущество в основном иностранцы, среди которых было много польских и русских евреев; после этого разорившиеся немцы гораздо легче приняли приход нацизма с его страшным антисемитизмом. Я в то время снимал комнату в квартире, принадлежавшей еврейской семье среднего класса, и видел, что будущее их очень тревожит – экономическая катастрофа и инфляция вызвали в обществе сильное напряжение.

Я сохранил несколько писем от профессора Томаса Уиттмора[96], директора Американского комитета содействия образованию русской молодежи в изгнании. Взгляды, которые он в них высказывает, интересны своим практическим идеализмом.

На Рождество 1926 г. он разослал всем бывшим и настоящим студентам, получавшим от его комитета финансовую поддержку, следующее циркулярное письмо, размноженное на мимеографе:

«Мой дорогой мистер Чеботарев.

Веселого Рождества и счастливого Нового года!

Я только что вернулся из Америки и привез вам дружеское приветствие друзей. Они по-прежнему с интересом следят за вашими успехами в учебе.

Мне поручено поздравить тех, кто с такими удивительными успехами уже получили дипломы или сертификаты и занялись немедленной, хотя и временной, практикой по своим профессиям в тех странах, где учились.

Ваши друзья рады, что опасность денационализации, которая стоит перед молодыми русскими в Америке, вам не угрожает. Тем не менее в Америке мы иногда сталкиваемся с Дмитрием Глумовым из пьесы Островского – «На всякого мудреца довольно простоты»[97].

Учиться в Америке – значит учиться для Америки.

Вы русские. Ваше семя принесет плоды, только если его вновь поместить в созидательную среду, в которой вы родились и которой пропитаны.

Единственное приемлемое предложение, с которым вы можете войти в жизнь, – это предложить полученное вами образование России.

Занимайтесь своим делом и держитесь подальше от политики во всех ее оттенках и проявлениях.

Рыбы не восхищаются водой: они слишком заняты тем, что плавают в ней.

Будьте верны России. Не позволяйте вашему разуму обособляться, иначе ваше сердце вскоре последует за ним.

Не прекращайте настойчивых попыток вернуться.

Новый мир зовет вас.

Надеюсь, вы недолго останетесь зрителями.

Отбросьте страхи старшего поколения; из этой жертвы вы обязательно извлечете больше радости, чем испытаете боли, принимая это нелегкое решение.

Как сосуды, приготовленные для священной литургии, становятся нечистыми, если использовать их в других целях, так и вы не сможете найти применение вне России, не осквернив себя.

Навсегда преданный вам

[подпись] мистер Томас Уиттмор, директор».

Всего семь лет назад я принимал участие в открытой вооруженной борьбе с большевиками, так что идея возвращения в Россию, где правили эти самые большевики, показалась мне и всем моим друзьям совершенной нелепицей. Я написал мистеру Уиттмору письмо в этом духе. Основная часть его ответа от 11 апреля 1927 г. состояла в следующем: «…Мне понравился дух вашего письма. Мы оба ничего не знаем о России. Только Россия может рассказать нам о себе. В этом я уверен».

В то время я мог только ощетиниться от предположения, что я – я! – тоже ничего не знаю о России, но позже великолепные достижения большинства народов России в деле обороны страны во время Второй мировой войны заставили меня изменить свое мнение. Я часто вспоминал слова Уиттмора «Только Россия может рассказать нам о себе» и вынужденно признавал, что, по крайней мере в этом отношении, он действительно оказался очень мудрым человеком.

Семь лет, проведенных мною в Египте на правительственной службе, многому научили меня. В частности, я понял очень важную разницу в отношении англичан и русских к представителям восточных рас. На Западе эту разницу обычно не принимают во внимание.

В Каире я жил в пансионе, который принадлежал русской супружеской паре. Вместе со мной в пансионе жило много англичан, и я приобрел среди них немало настоящих друзей. Тем не менее я был поражен тем, как жестко все они, как сообщество, воздерживались от любых продолжительных социальных контактов с местными арабами и как много всевозможных табу это на них накладывало. Например, мне известно два случая, когда девушка-англичанка вышла замуж за араба и вследствие этого подверглась остракизму со стороны большинства бывших соотечественников. Ничего подобного не было – причем на любом общественном уровне – между русскими и, например, представителями многочисленных азиатских меньшинств в многонациональной Российской империи; я не заметил никаких признаков чего-то подобного и в нынешнем Советском Союзе. Этот факт очень критически важен, но те, кто говорит о британском колониализме как о модели развития отношений между национальностями в России и Советском Союзе, обычно оставляют его в стороне. Возможно, меньшую расовую толерантность британцев можно объяснить большей разницей между белой и черной расами, в сравнении с разницей между белой и желтой расами. Но это не может быть единственной причиной.

Во время пребывания в Каире мне часто приходилось видеть и слышать вещи, красноречиво свидетельствующие о сильных симпатиях к России и русским среди представителей различных ближневосточных национальностей.

Например, однажды меня как инженера по фундаментам пригласили осмотреть местный греческий (православный) собор, в стенах которого появились трещины. Я обошел весь собор от подвала до просторного чердака и обнаружил там аккуратно сложенные громадные портреты русских царей Николая I, Александра II, Александра III, Николая II и их цариц. Во время правления Николая I Российская империя вынудила Турцию предоставить Греции независимость (в 1829 г.). С того момента и до самой революции 1917 г. портреты правящего русского царя и его царицы украшали главный зал для приемов в резиденции православных епископов Каира. Ни одна другая страна такой чести не удостоилась.

В другой раз я встретил старого болгарина, служившего молодым офицером в болгарской армии еще в 1880-х гг.

В результате Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Болгария получила независимость, но давление западных держав на Берлинском конгрессе заставило молодую страну пригласить на престол германского принца, который поначалу был настроен весьма антироссийски. Однако вскоре настроение народа и реалии балканских событий заставили его изменить свое отношение; Александр III отказался даже думать о сближении, пока не будут восстановлены и не получат воинские почести все забытые могилы русских солдат, павших на земле Болгарии за ее свободу. Это было сделано; мой каирский знакомец тогда провел часть лета в одном из нескольких отрядов болгарской армии, которым была поручена эта работа. Они двигались по Балканским горам от одной восстановленной русской могилы к другой и возле каждой давали залп в воздух и склоняли флаг. По словам моего знакомого, его товарищи-болгары вовсе не считали происходящее унижением для себя – только для своего правителя-немца; они всего лишь платили долг памяти своим русским освободителям от турецкого владычества – давно просроченный долг.

Итак, большая часть православных христиан Ближнего Востока смотрела на старую Российскую империю как на естественного и надежного защитника. Однако одна из моих случайных встреч доказывала, что и к мусульманам в России относились справедливо. Мне это было известно еще по Санкт-Петербургу. В столице было так много офицеров-мусульман – татар и других, – в том числе и занимавших высокие посты, что царь Николай II повелел построить для них прекрасную мечеть и лично внес большую часть суммы на ее строительство. В Каире мне довелось узнать о проблемах мусульманского управления в прежней России некоторые интересные подробности. Я тогда не имел гражданства и для поездок за рубеж взамен паспорта должен был получить египетский Laisser-Passer. Такими делами в египетском министерстве внутренних дел занималось особое русское бюро, секретарем в котором сидел татарин-мусульманин из Крыма. Как-то раз мне пришлось долго ждать в его офисе, пока курьер по его поручению собирал подписи начальства на моих документах, и он рассказал мне, как оказался в Египте. До революции он служил в том отделе российского Министерства внутренних дел в Санкт-Петербурге, который занимался делами мусульман. По его словам, правительство Российской империи скрупулезно старалось оставить разрешение всех внутренних мусульманских споров на усмотрение их собственных религиозных судов, действовавших на основании Корана, священной книги мусульман. Но местные религиозные суды мусульманских анклавов Крыма, Поволжья и Центральной Азии часто не могли сойтись во мнениях по поводу правильной интерпретации тех или иных положений Корана; в этих случаях они обращались к российскому правительству за помощью в разрешении конфликта. Не желая принимать решения по вопросам, в которых не разбирается, министерство направило этого человека на два года в Каир учиться в знаменитом древнем университете Аль-Азхар, источнике исламской религиозной мысли. При этом он должен был представить некоторые особенно сложные проблемы на суд тамошних светил. В момент начала Первой мировой войны он был в Каире, где и застрял.

В то время, когда я серьезно обдумывал отъезд из Египта в Соединенные Штаты (в 1936 г.), у меня было несколько серьезных разговоров на политические темы с друзьями среди немецких инженеров. Профессор Кеглер, под руководством которого я в 1933 г. во Фрайберге, в Саксонии, начинал изучение механики грунтов, стал консультантом в этой области у знаменитого германского инженера Тодта, возглавлявшего строительную организацию нацистского правительства. В то время они строили Reichsautobahnen – первые современные скоростные автодороги без одноуровневых пересечений; позже эта же группа взяла на себя большую часть военно-фортификационных работ нацистской Германии. Они уделяли особое внимание новой науке – «механике грунтов», – но из-за недостатка специалистов в этой области не могли заполнить все вакансии. Профессор Кеглер назвал мое имя Тодту, и он поручил ему предложить мне работу.

На 1-й Международной конференции по механике грунтов и фундаментостроению в Гарвардском университете в 1936 г. я встретил одного из членов официальной немецкой делегации Regierungsbaurat (государственного советника по строительству) Эренберга с испытательной станции прусского управления водных путей; я встречался с ним и прежде, в 1933 и 1935 гг., и теперь он попытался убедить меня принять это предложение. Мы сидели рядом в поезде Нью-Йорк – Бостон и всю дорогу разговаривали по-немецки. Я сказал, что, насколько я разбираюсь в современной германской политике, война неизбежна; что нацистская Германия скоро нападет на Советский Союз и что направлен этот удар будет не только против коммунизма, но и против России и русских. Эренберг этого не отрицал. Он заметил, что «Gewisse territoriale Zugestaendnisse werden selbstverstaendlich erforderlich sein» («необходимы будут, естественно, определенные территориальные уступки»), но мне не надо беспокоиться о каких бы то ни было ограничениях для русских в национал-социалистической Германии, так как я казак и, следовательно, принадлежу к другому народу.

Так я впервые лично столкнулся с нелепой концепцией «Казакии», которую принял конгресс Соединенных Штатов; тем самым он поставил и себя, и страну в целом в весьма затруднительное положение.

Естественно, я отверг предложение Эренберга.

Политика казачьей эмиграции перед и во время Второй мировой войны

В 1921 г., после окончания Гражданской войны в России, донские, кубанские и терские казаки, сражавшиеся на юге России на белой стороне, оказались разбросаны по всей Европе. Некоторые из них со временем перебрались в Южную или Северную Америку, но больше всего казаков перед Второй мировой войной можно было найти в Югославии, во Франции и в Болгарии.

В Советском Союзе были уничтожены всякие черты прежнего казацкого образа жизни. Казаков там считали в первую очередь бывшими представителями привилегированного класса, которым не может быть места в пролетарском обществе.

За границей казаки-эмигранты, хотя и осели в разных европейских странах, пытались все же поддерживать связь между собой в надежде на лучшее будущее, на возвращение – когда-нибудь – на землю своих предков. Большинство казаков признавали власть прежних атаманов, выбранных во время Гражданской войны; когда кто-то из них умирал, проводились новые выборы по почте.

У кубанских и терских казаков эта процедура проходила довольно гладко, а вот у донских казаков после смерти атамана А.П. Богаевского начались серьезные раздоры. Прийти к единому мнению относительно преемника так и не удалось, и через некоторое время уже каждый из двух кандидатов-соперников утверждал, что является законным донским атаманом. Оба они получили насмешливое прозвище «полуатаман».

Одну группу казаков-эмигрантов составили представители правого монархического крыла под предводительством друзей и сторонников генерала П.Н. Краснова; вторую – бывшие центристы – сторонники генерала А.П. Богаевского, который сменил Краснова на посту донского атамана. Я лично всегда поддерживал дружеские отношения с представителями обеих групп и отказывался встревать в их внутренние свары.

Из казаков правого толка за границей отдельного упоминания заслуживают остатки лейб-гвардии Казачьего полка, выказавшие перед лицом суровых испытаний особенно стойкий дух. С ними были также несколько офицеров нашей Гвардейской донской казачьей батареи. После гибели в Крыму белой армии барона Врангеля они были эвакуированы вместе с остатками его войск. Некоторое время они провели в Югославии на пограничной службе и строительстве горных дорог вдоль границы с Албанией. Потом они все вместе переехали во Францию. Две сотни офицеров и рядовых работали там как единый коллектив, бок о бок; все, независимо от чинов и званий, занимались одной и той же тяжелой неквалифицированной работой – разгружали вагоны на Северном вокзале в Париже.

При этом в свободные от работы часы все они добровольно сохраняли привычную военную организацию: офицеры, сержанты и рядовые питались и отдыхали отдельно и соблюдали привычную военную дисциплину, как в части. Это, безусловно, может служить убедительным свидетельством морального авторитета офицеров. Все это прекрасно описал знаменитый французский художник-баталист Первой мировой войны Жорж Скотт в статье под названием Les Chevaliers Mendiants («Нищие рыцари»). Через несколько месяцев после выхода статьи в 1928 г. я был во Франции в отпуске и заехал к ним, так что могу засвидетельствовать, что в статье не преувеличен замечательно сильный esprit de corps (корпоративный дух), владевший этими людьми.

Если говорить о дальнейшем, то я рад заметить, что бывшие члены этого знаменитого полка русской императорской армии, за одним или двумя исключениями, во время оккупации Франции не пошли на сотрудничество с нацистами и не отозвались на их призывы.

Тем не менее некоторые группы казаков сотрудничали с гитлеровскими армиями вторжения. В большинстве своем это были люди, оставшиеся в Советском Союзе или вернувшиеся туда после Гражданской войны 1918–1920 гг.; при новом приближении германских армий к основным казачьим регионам они спонтанно начали партизанскую борьбу против коммунистов. Нацистское командование объединило некоторые из этих мелких отрядов в кавалерийский корпус под командованием немца, генерала Гельмута фон Панвитца. Однако корпусу не доверили действовать в России, а отправили в Югославию на борьбу с красными партизанами Тито.

На фото 40 и 41 можно видеть казаков в нацистской армии. Офицер на фото 40 и казаки во втором ряду на фото 41 определенно не с Дона; это кубанские или терские казаки, так как одеты они в кавказские черкески. Офицер на фото 40 во время Первой мировой войны, должно быть, был рядовым, так как на груди у него солдатский Георгиевский крест. Форма и знаки различия у этих казаков еще от Российской империи, но поверх всего ясно можно разглядеть эмблему гитлеровского вермахта – орла с распростертыми крыльями, чем-то напоминающего значок пилота.

Это несовместимое сочетание наглядно показывает, какое смятение царило в умах этих людей. Похоже, что большинство из них все еще думали о возвращении к прежней свободной, легкой и привилегированной жизни – такой, какой она была до революции 1917 г. Они не понимали, что нацистская Германия использует их только как пешки, в собственных интересах, причем интересы эти враждебны не только всему русскому, но и вообще всем ветвям славянской расы.

Стремясь, чтобы большинство казаков этого не понимало, пропагандистская машина нацистов попыталась навязать им нелепую идею «Казакии», согласно которой казаки были вовсе не русскими, а потомками скифов, древней неславянской расы[98]. Во время Гражданской войны 1918–1920 гг. на юге России, где шла борьба, никто даже слова такого не слышал – «Казакия». Это понятие появилось в Центральной Европе между двумя мировыми войнами и использовалось как часть общего плана расчленения не только Советского Союза, но и преимущественно великорусских территорий тоже.

В декабре 1927 г. в Праге, столице Чехословакии, начала раз в две недели выходить двуязычная (на русском и украинском) газета под названием «Вольное казачество». Примерно через четыре года в ней был напечатан «Проект конституции Казакии». В предисловии объяснялось, что название «Казакия» должно означать союз семи «единиц» – Дона, Кубани, Терека, Астрахани, Урала, Оренбурга (это шесть регионов бывших казачьих «войск» под теми же названиями) и Калмыкии.

Особая благодарность за помощь в подготовке проекта конституции была выражена профессору Украинского университета в Праге О.О. Айхельманну. Никаких других имен не упоминалось. Таким образом, ясно, что украинские эмигранты-сепаратисты, которые позже навязали мистическую «Казакию» американскому конгрессу, наверняка приложили руку и к созданию этого мифа.

Насколько мне известно, степень участия нацистов в изобретении «Казакии» до сих пор не установлена. Тот факт, что конституция этой мифической страны была опубликована в 1932 г. – за год до прихода Гитлера к власти – и что публикация эта имела место в Праге, ничего не доказывает. Следует помнить, что нацисты начали готовить свою идеологическую программу завоевания и разделения земель Восточной Европы задолго до прихода к власти и что многие судетские немцы в Чехословакии с самого начала поддерживали их. Напротив, более поздние попытки нацистского правительства развить концепцию «Казакии» зафиксированы в многочисленных документах, хотя им и не удалось произвести впечатление на огромное большинство казаков. Опубликованы и данные о том, как некоторые «казакийские» лидеры (живущие теперь в Соединенных Штатах) щедро осыпали Гитлера похвалами и обещаниями поддержки, когда тот в 1941 г. напал на Советский Союз.

Некоторая часть современной западной антирусской пропаганды пытается представить генерала Петра Краснова духовным предшественником и сторонником «казакийских» сепаратистов. Это совершенно неверно. Я уже описывал подлинное отношение П.Н. Краснова к подобным вопросам в 1918–1919 гг., когда он был атаманом Всевеликого войска Донского. Ввиду той важности, которую приобрели его действия с момента признания в 1959 г. конгрессом США мифической «Казакии» и ее сепаратизма, я изложу теперь то, что мне из личных контактов и переписки известно о более позднем периоде. Я точно могу сказать, что он не изменил своего отношения.

В то время, когда я жил в Германии, генерал Краснов и его жена тоже жили там. Мы не слишком часто встречались, так как жили они в Кастле-Зеон, довольно далеко от Берлина, – в Баварии, если я правильно помню, – но часто обменивались письмами. Генерал, по всей видимости, испытывал ко мне самые дружеские чувства; об этом свидетельствуют подписанное для меня репринтное издание его записок 1922 г. о том, как он руководил сражениями на Дону (фото 28), и личное письмо 1927 г. (фото 32).

Однако немецкие друзья правого толка, которые приняли его в Кастле-Зеон как гостя, и испытания гиперинфляции в Германии сильно повлияли на его отношение к жизни – как мне всегда казалось, в совершенно неразумном направлении. Когда он прислал мне один из своих тогдашних романов и спросил мое мнение о нем, я не мог не ответить, что, конечно, среди русских революционеров было много евреев, но, как мне кажется, винить евреев во всех бедах России большая ошибка – это неизбежно избавляет от критического отношения к себе, необходимого для понимания и исправления собственных ошибок. Ответ генерала был весьма резким: «После знакомства и дружбы с представителями американской YMCA люди редко остаются прежними, – написал он. – Вы повторяете, как граммофонную запись, то, что они вам нашептали!» Генерал не знал, что наши с YMCA пути разошлись уже довольно давно. В тот момент у меня как раз обострился ишиас, и настроение было соответствующим, поэтому я ответил ему в том же духе; написал, что писания генерала напоминают мне рефрен старой непристойной песенки[103]: «Кто виноват?» – «Полина, дзим-бум!» Только вместо имени Полина у него каждый раз фигурировали евреи.

После этого в нашей переписке наступила длительная неловкая пауза. Когда кто-то из старых друзей дал мне знать, что Краснов все еще обижен и расстроен моим ответом, я написал ему и извинился за то, что вышел из себя.

Я получил в ответ весьма характерную открытку, которую, к сожалению, потерял. В ней генерал ни словом не упоминал нашу ссору, но писал: «Как я завидую вам, вы приобретаете знания. Мои знания теперь никому не нужны – это война и все, что с ней связано». Эту мысль подчеркивал и рисунок на оборотной стороне открытки – там был изображен пасмурный осенний день, пустая грязная сельская дорога и тележные колеи, пропадающие в туманной дали.

В конце 1920-х гг. генерал Краснов с женой переехали из Германии во Францию, где он стал личным советником по делам казаков великого князя Николая Николаевича, который был главнокомандующим русской императорской армией в начале Первой мировой войны, а затем номинальным главой династии Романовых в изгнании. Около десяти лет Красновы прожили на ферме в Сантени возле Парижа, в нескольких сотнях ярдов от особняка великого князя. За это время генерал издал несколько промонархических антисепаратистских воззваний к казакам. Очевидно, он не стал бы этого делать, если бы его взгляды были сколько-нибудь близки современной пропаганде «Казакии».

Кроме письма 1927 г. (фото 28), у меня сохранились его письма 1934, 1935 и 1936 гг., тоже написанные во время пребывания в Сантени, и ни в одном из них нет никаких «сепаратистских» высказываний – напротив, он всегда говорил в первую очередь о России.

Так, 18 января 1934 г. он писал мне в Каир:

«…мы узнали об успехах вашей сестры и о вашем сложном положении среди людей чужой страны, чуждых вам. Мне кажется, что вы, живя вдали от русских эмигрантов, не понимаете, насколько тяжело русским жить в чужих землях. Вы не можете представить себе, как тяжело нам и русским вокруг нас. Нужно понимать до конца ужасные несчастья, выпавшие на долю России, и весь ужас, ставший результатом того, что русские вынуждены были оставить борьбу за Россию…

Мне кажется, что, если бы вы теперь могли переехать в Германию и найти там работу, вы почувствовали бы себя легче…»

В августе 1936 г. я был у него в гостях в Сантени на обратном пути в Египет после первой своей поездки в США. Он вновь посоветовал уехать из Египта, где мне приходилось очень тяжело. Генерал Краснов подробно раскрыл тогда передо мной свои надежды на то, что в гитлеровской Германии возобладают правые элементы, среди которых у него было много друзей, и что страна эта вернется к политике дружеского сотрудничества с Россией, даже более близкого, чем то, что было перед правлением Бисмарка и во время него. Я возразил, что на это нет никаких шансов, что это всего лишь благие пожелания с его стороны, что в Германии на первый план выйдут расовые антирусские и антиславянские идеи. Мы расстались с ним дружески, «согласившись не соглашаться» в политических вопросах. К несчастью, дальнейшие события развивались по моему сценарию.

Мы с Красновым возобновили личную переписку в 1939 г., после того как сестра моя в апреле того года приехала в Принстон на мою свадьбу и осталась в Америке, а позже вышла замуж за брата моей жены Эдварда Билла. Бездетные Красновы после смерти великого князя Николая Николаевича переехали из Франции в Берлин, где часто встречались с моей сестрой и очень привязались к ней. (Сестра училась, а затем получила докторскую степень в Берлинском университете.)

После начала Второй мировой войны осенью 1939 г. и вступления Америки в войну в декабре 1941 г. еще можно было посылать в Германию из Америки частные продовольственные посылки. Мы отправили несколько таких посылок Красновым; они, казалось, были очень тронуты и написали мне в ответ несколько очень милых писем. По следующим отрывкам из этих писем можно судить о тогдашнем образе мыслей генерала.

В письме от 17 августа 1940 г. он писал:

«…Мы рады, что после таких бурных и подчас утомительных скитаний, вы добрались наконец до тихой гавани и нашли счастье. Пусть Господь сделает его вечным, как мое с Лидией Федоровной. Я также счастлив тем, что, став американцем и заработав себе в этой чужой стране с развитой технологией имя и известность, вы не забываете и страну своего рождения, которая в настоящее время в беде, что защищаете ее всякий раз, когда встречаете в американской прессе клевету на нее[104]. Россия никогда вам этого не забудет, очень важно, чтобы правда о России слышна была в стране, где звучит так много лжи о ней…

…Я счастлив, что имя русского, донского казака притом, будет украшать собой страницы американских книг…» [105]

27 ноября 1940 г. он продолжил: «…Как продвигается ваша научная работа? Мы всегда гордимся, когда слышим, что русские, притом казаки, играют ведущую роль в науке ученой промышленной Америки. Как бы ваши отец и мать гордились вами… Как бы мне хотелось увидеть ваш дом и посмотреть, как вы устроились в Америке, что так странно – по крайней мере, моему сердцу, – и посмотреть, как вы живете, как работаете и как проводите краткие часы отдыха. О себе нам писать нечего. После долгой и трудной, разнообразной и небезупречной жизни, где были тюрьмы и дворцы, слава побед и стыд поражений, мы больше не живем, а лишь доживаем с яркими, но порой пугающими воспоминаниями. В настоящее время жизнь здесь, как и почти во всей Европе, остановилась. И наше будущее зависит от того, как скоро она начнется вновь. Лично я живу воспоминаниями. Поскольку я служил в не существующем более роде войск[106] и знал его, и только его, я в особенности чувствую, что пережил себя и больше не нужен… Оба мы никак не можем привыкнуть к американским именам и боимся называть вашу жену «Ф. Д.»[107], я прошу вас поцеловать за меня руки вашей супруге…»

Последнее письмо генерала Краснова датировано 19 июля 1941 г. Как и все его письма того времени, оно прошло через немецкую цензуру и несет на конверте пометки цензора; в нем нет прямых упоминаний о нападении нацистов на Советский Союз месяцем раньше, но содержится следующий фрагмент: «…главное, что нам труднее всего сносить, это наше почти полное одиночество. За исключением Медемов, здесь нет никого, кто был бы нам близок… мы вспоминаем все то доброе и сердечное, что мы видели от ваших отца и матери в Царском, когда вы были юношей, в Павловске, когда вы были совсем маленьким, и, наконец, в Петербурге и на Дону, когда вы так мужественно помогли спасти Лидию Федоровну. Это вещи, которые невозможно забыть… Нас очень ободрило известие о том, что вы планируете прочно осесть в вашем городке, который дал вам то, что отняла родная страна, и как хотелось бы нам увидеть наконец фотографию вашего дома, когда его постройка будет окончена…»

Дальше генерал Краснов пишет:

«…эти тревожные и напряженные дни, когда решается судьба нашей родины, а с ней и наша собственная судьба.

Мы провели восемь недель в Наугейме. Лечение значительно укрепило нас обоих, но по возвращении я оказался втянут в такую важную и напряженную работу, что слабое здоровье старика может и не выдержать…»

Нигде в этих письмах нет и следа антирусского сепаратизма, который ему теперь приписывают. Напротив, он то и дело связывает слова «русский» и «казак».

Мне рассказывали, что однажды, на более поздней стадии Второй мировой войны, генерал Краснов произносил речь перед казаками, которые вступили в нацистскую армию. В речи он начал превозносить древние казацкие вольности. Кто-то прервал его, выкрикнув вопрос: «А как же Россия?» Краснов будто бы ответил: «А где теперь Россия? Покажите мне ее, и я отвечу!» Если знать генерала Краснова так, как я его знаю, то в этих словах нет ни малейших указаний на то, что его отношение к казачьему сепаратизму изменилось. Скорее они указывают на его оппортунизм, примеры которого я уже приводил раньше.

Конечно же ему не могла нравиться политика Гитлера по отношению к России, которая шла совершенно вразрез всем тем надеждам, что он высказывал мне в Сантени в 1936 г. Но он уже соединил свою судьбу с нацистской Германией, и теперь у него не было выбора; он вынужден был делать хорошую мину при плохой игре. Его истинные чувства, однако, характеризует тот факт, что за все время нацистской оккупации он ни разу не побывал на Дону. Он присоединился к казачьим частям на фронте только тогда, когда окончательное поражение Гитлера было уже не за горами и казаки, воевавшие в Югославии, соединились на юге Австрии с другими казачьими частями и эмигрантскими группами.

Я видел его фотографию, сделанную в это время, но не стал даже пытаться добыть ее для публикации в этой книге, так как на ней – всего лишь печальная тень замечательного человека, которого я когда-то знал. Справа на фотографии донской казак отдает шашкой честь, в центре Краснов натянул поводья лошади, но трость, висящая на его руке вместо нагайки, ясно показывает, что вся эта сцена поставлена специально для съемки. Измотанное постаревшее лицо Краснова и, прежде всего, полный отчаяния взгляд ничем не напоминают человека, которым он был в лучшие дни.

Британские войска окружили лагерь казаков и потребовали сложить оружие, что и было сделано. Офицеры, включая и генерала Краснова, были приглашены на, как им сказали, совещание с представителями британского штаба. Вместо этого британские автомобили отвезли их прямо на позиции советской армии и передали красным.

Оставшиеся без командиров и без оружия сержанты и рядовые, а с ними и множество гражданских беженцев с семьями опустились на колени вокруг православного священника, и тот начал служить обедню. Закончить службу, однако, не удалось, подошли британские войска при поддержке танков. Это событие, имевшее место 1 июня 1945 г. возле Линца, изображено на известной картине Королькова. Годовщину трагедии у Линца отмечают каждый год эмигранты – русские и казаки – по всему миру. Многие казаки и казачки под Линцем покончили с собой и убили своих детей; кое-кому удалось убежать и скрыться в окрестных лесах, но большинство загнали в грузовики и в соответствии с ялтинскими договоренностями передали советским войскам.

Детали линцской трагедии подробно изложены в многочисленных русскоязычных книгах и статьях. Мне известен только один английский перевод – это книга Н.Н. Краснова-младшего, внучатого племянника генерала Петра Краснова; он сопровождал дядю из Линца в Москву и оставался с ним там до суда и казни. Генерал Краснов был приговорен к смерти за оказание помощи вражеской армии.

Госпожа Краснова умерла около года спустя в доме престарелых в Баварии; ей до самого конца ничего не говорили о судьбе мужа.

Одновременно с генералом Красновым было казнено через повешение еще несколько высших офицеров-казаков и немецкий генерал Гельмут фон Панвитц, который командовал казачьим корпусом гитлеровской армии. К чести фон Панвитца следует заметить, что он добровольно остался со своими людьми до самого конца, хотя мог избежать выдачи.

Молодых казаков приговорили к различным срокам тяжелых работ; после окончания сроков тем из них, кто был гражданином других государств, разрешили покинуть Советский Союз. (Следует отметить, что сделано это было уже после смерти Сталина.) Молодой Краснов был гражданином Югославии и в конце 1950-х гг., отсидев десять лет в сибирском лагере, вышел на свободу и перебрался в Аргентину.

Для меня самым интересным в его книге стало то, что дядя сказал ему, когда они виделись в последний раз и он помогал старику намыливаться в душе московской тюрьмы. В частности, там был следующий совет: «…Что бы ни случилось, не смей ненавидеть Россию. Не Россию и не русский народ следует винить за это всеобщее страдание… Россия была и будет… возрождение России будет постепенным. Оно не произойдет так сразу. Такая громадина не может в один миг вновь обрести здоровье. Жаль, что я не доживу и не увижу этого…»

Это речь подлинного Петра Краснова, такого, каким я его знал. Он понимал, что ему предстоит скорая встреча с Творцом, и мог уже свободно высказывать свои мысли.

Мои первые встречи с советскими коллегами-инженерами

В первые сорок лет после революции я почти не встречался с советскими инженерами. Если быть точным, такие встречи происходили почти точно через каждые десять лет – в 1927, 1936, 1946 и 1957 гг. Характер встреч до некоторой степени отражал целительное действие времени на отношения обеих сторон. Однако после Второй мировой войны они изменились самым серьезным образом.

Первое столкновение имело место в Бремене в 1927 г. Кроме местного строительства, фирма «Пауль Коссель и К°» вела работы и за рубежом – в Ирландии и в Советском Союзе, где фирма образовала с советским правительством совместное предприятие под названием «Руссгерстрой» («Русско-германское строительство»). Я отозвался на анонимное объявление головной фирмы о наборе сотрудников и подал заявление на работу в Ирландии; однако, когда старый Коссель взял меня, выяснилось, что он рассчитывал уговорить меня поехать работать в Москву в дочернюю фирму, которая занималась строительством многоэтажных домов из облегченного пемзобетона. Я отказался наотрез, но согласился перевести с русского на немецкий в главном бременском офисе действовавшие на тот момент советские стандарты по железобетону.

Однажды Пауль Коссель сообщил мне, что из Москвы на конференцию в Бремен приезжает председатель совета директоров «Руссгерстроя» по фамилии Белоусов и что он, Коссель, хочет, чтобы я с ним встретился. Я дал согласие, но снял с себя всякую ответственность за возможные последствия. Действительно, встреча закончилась ссорой, но должен признаться, что, условно говоря, «первый выстрел» был сделан мной.

Когда младший брат Косселя, Макс, пригласил меня в комнату, чтобы я мог перевести для Белоусова памятную записку для заседания совета директоров, которую набросал в соседней комнате Пауль Коссель, я громко заметил – так, что они через открытую дверь тоже могли меня слышать, – что не знаю, как переводить обращение «герр» перед фамилией Белоусова, ведь большевики не пользуются никаким эквивалентом этого слова. «Мне что, переводить это как «товарищ»?» – И я саркастически рассмеялся. Макс Коссель шикнул на меня и велел обращаться к Белоусову по-русски «председатель». Я написал все это в старой орфографии[108] – просто для того, чтобы досадить Белоусову, хотя в целом я уже перешел на новую. В результате, когда меня представили Белоусову, мы с ним обменялись не одной парой ядовитых реплик. Сам он прежде был школьным учителем в деревне и большевиком «старой гвардии», а видный пост занял благодаря личной дружбе с Лениным. Позже я узнал, что он потребовал немедленного моего увольнения, на что старший Коссель сказал, что он не в Москве и не имеет голоса в делах назначения сотрудников головной фирмы в Бремене.

Однако когда через несколько месяцев в Бремен приехал главный инженер «Руссгерстроя», в прошлом профессор Михайлов, Пауль Коссель был уже против нашей встречи. Но Михайлов настоял на ней; когда мы встретились, то его отношение подчеркнуто – даже преувеличенно – отличалось от отношения Белоусова.

На первом нашем совещании все присутствующие, за исключением советского гостя и Пауля Косселя, стояли вокруг стола. Михайлов вскочил и заявил, что ему неловко сидеть, когда я стою. Так что мне пришлось взять стул и сесть, хотя наш главный инженер и другие мои немецкие начальники остались стоять.

Михайлов привез с собой жену. Она совсем не говорила по-немецки, поэтому он попросил пригласить и меня на официальный обед, который Пауль Коссель давал в их честь на своей бременской вилле. Я сидел напротив Михайлова, рядом с его женой, в центре длинного обеденного стола, за которым собрались некоторые из самых заметных торговцев и промышленников этого древнего ганзейского города, заинтересованных в развитии торговых отношений с Советами. Тосты следовали один за другим. Пили за «Руссгерстрой», за советско-германские отношения и т. п. Я переводил, оставляя при этом свой бокал нетронутым.

Когда пришел черед Михайлову произнести ответный тост, он посмотрел на меня и сказал: «А что мне пожелать вам? Переведите, пожалуйста, то, что я скажу». Мы оба поднялись, и он продолжил: «Я поднимаю бокал за тот день, когда обстоятельства сложатся так, что вам можно будет вернуться на Родину. Пусть день этот наступит скоро, ибо так будет лучше для всех нас!» Закончив переводить, я встал по стойке «смирно», осушил свой бокал шампанского и затем, по традиции старой русской армии, перевернул его над головой, чтобы показать, что в нем не осталось ни единой капли. В конце концов, тост Михайлова можно было понять как выражение надежды на полное изменение политики коммунистов!

Наш хозяин и его немецкие гости были совершенно ошарашены этим поступком советского инженера, который к тому же официально представлял Советы. После этого обед оказался несколько скомкан; никто, казалось, не знал, как себя вести.

Возможное объяснение этому я получил на следующий день. Мы ехали в машине, и Михайлов начал задавать мне наводящие вопросы относительно финансового положения компании Косселя, которое в то время было довольно шатким. Тем не менее он спокойно принял мой ответ «ничего не знаю» и ничем не показал своего недовольства. Возможно, ему разрешили попытаться подружиться со мной, чтобы получить закрытую информацию о фирме Косселя, но я уверен, что на тот странный тост за обедом его толкнули спонтанные и искренние чувства. Я привел здесь его настоящую фамилию. Никто из советских инженеров, с которыми я встречался после Второй мировой войны, ничего о нем не слышал, так что я решил, что он, должно быть, угодил в 1930-х гг. под сталинские чистки. Сейчас ему было бы за восемьдесят, окажись он жив, что я считаю весьма маловероятным.

Моя вторая встреча с людьми «оттуда» состоялась девять лет спустя, когда я в 1936 г. на борту «Куин Мэри» возвращался из Гарварда с Международной конференции по строительству фундаментов. Судно только что ввели в строй, и я специально приехал пораньше, чтобы взглянуть на каюты первого класса. Я оставил багаж в своей двухместной каюте туристического класса и отправился бродить по кораблю, а вернулся после отплытия, когда мы были уже в море. Открыв дверь каюты, я увидел, что посередине на полу какой-то мужчина распаковывает багаж, а еще двое – по всей видимости, его приятели из соседней каюты, – сидят на диване. Должно быть, он прочел мое имя на багажных ярлыках – где вместо адреса и в Нью-Йорке, и в Лондоне была указана только компания «Америкэн экспресс», – потому что обратился ко мне по-русски и спросил, не Чеботарев ли я. Что-то – трудноописуемое, но очевидное для любого русского, – подсказало мне, что это советские. Чтобы удостовериться, я спросил в ответ, куда они направляются. «Возвращаемся в Союз[109], – ответили они, – а вы?» – «Возвращаюсь в Египет». Настал их черед удивляться.

Билеты на тот рейс «Куин Мэри» – а судно должно было сделать попытку завоевать «голубую ленту» Атлантики – были распроданы за несколько месяцев до отплытия, и у нас, очевидно, не было никаких шансов перебраться в другую каюту. Так что я уселся на свою койку и заявил, что хочу с самого начала прояснить положение вещей, чтобы не было никаких недомолвок. Я чиновник египетского правительства, донской казак и бывший артиллерийский офицер, служил в императорской гвардии и белой армии, но не против продолжить разговор, если они смотрят на ситуацию примерно так же.

Последовало долгое молчание. Они, должно быть, думали о том же, о чем и я, – что благодаря любезности служащих компании «Кунард лайн» (намеренной или случайной?), поместивших нас в одну каюту, мы вынуждены будем всю дорогу жить вместе. Затем один из них спросил, немного нерешительно, на каких языках говорят в Египте. После этого мы неплохо уживались, хотя на палубе они меня избегали и даже наедине отказывались говорить о жизни в Советском Союзе.

Эти люди в составе группы из примерно тридцати инженеров-электриков возвращались на «Куин Мэри». Несколько месяцев они провели в США, изучая работу радиозавода, который целиком приобрело советское правительство.

Забавный эпизод с участием еще одного члена этой группы произошел в Лондоне, куда мы добрались из Саутгемптона на поезде, специально приуроченном к приходу судна. На вокзале меня встретил мой двоюродный брат Федор Рыковский[110] с большим эмалевым значком на лацкане пиджака, надетым, очевидно, в мою честь. Значок изображал старый бело-сине-красный государственный флаг России с золотым двуглавым орлом в центре. Я не обнаружил под буквой «Т» своего багажа и отправился искать его, не успев рассказать брату о советских инженерах, которые ехали вместе со мной в поезде. Чуть позже, заметив один из своих чемоданов, я быстро пошел к нему и одновременно сказал брату по-русски: «Вот один! Держи его!»[110] Человек, склонившийся над соседним чемоданом, резко развернулся и оказался лицом к лицу с русской монархической эмблемой на лацкане моего здоровенного двухметрового братца. Он начал отступать назад с выражением величайшей тревоги на лице; выражение это, однако, сменилось смущенной ухмылкой, когда по очевидной растерянности моего брата он понял, что замечание вовсе не относилось к нему.

Хоть я и отказался последовать примеру генерала Краснова и вернуться в Германию из-за неизбежного в ближайшем будущем нападения нацистов на Советский Союз, я считал тем не менее, что государство это падет под ударом Германии. Поэтому в то время я был против американской помощи красным – я считал, что позже из-за этого у Соединенных Штатов могут возникнуть серьезные проблемы.

Но, пользуясь словами Уиттмора, которые уже приводил, «Россия сама рассказала мне о себе», чем я был приятно удивлен. Поворотным пунктом в моем отношении к ней стал момент, когда я в гостях у принстонских друзей услышал записи новых хоровых песен Красной армии – они лучше, чем что бы то ни было другое, поведали мне о том, что дух России по-прежнему жив. Когда же я увидел, что музыку к одной из самых волнующих песен написал мой бывший одноклассник, воспоминания полностью захватили меня.

Так что в 1946 г. я с готовностью принял приглашение от дружественной инженерной фирмы «Спенсер, Уайт и Прентис, инк.» из Нью-Йорка на просмотр технического фильма, организованный ими в Коламбия-клаб для гостей – делегации советских гражданских инженеров (в то время на них еще смотрели в первую очередь как на союзников).

Когда я приехал, все уже собрались. Мистер Прентис представил меня, произнеся мою фамилию одним из неправильных, но частых здесь способов. Я заметил на лицах советских инженеров изумление и непонимание и пояснил с усмешкой: «Чеботарев». Они поняли и дружно улыбнулись в ответ. Лед сразу же был сломан, и во время коктейля после просмотра фильма я успел дружески поболтать со всеми членами группы. Они произвели на меня очень хорошее впечатление.

Я с интересом отметил, что профессор Д.П. Крынин из Йельского университета также присутствует на просмотре; однако, когда он появился, вскоре после меня, его не стали официально представлять всем членам группы. И позже к нему подошли поболтать всего двое, те, кто учился когда-то у него в Москве. Именно тогда я впервые заметил одну любопытную особенность, кажется довольно характерную. В большинстве своем советские люди по-разному относятся к бывшим белым и к собственным своим дезертирам. Профессор Крынин был так называемым невозвращенцем; в 1920-х гг. он не вернулся домой и остался за границей, куда был послан с технической миссией. По всей видимости, люди испытывают гораздо большее уважение к бывшим открытым противникам, нежели к дезертирам. Возможно, со временем и это отношение смягчится.

На коктейле я спросил главу делегации, инженера-строителя по фамилии Новожилов, не хотят ли они поехать в Принстон, если я получу разрешение показать им те несекретные исследования, которые проводил для Бюро верфей и доков. Моя работа имела отношение к боковому давлению грунта на подпорные стенки гаваней. Он ответил, что они с удовольствием поедут, и дал мне свою визитку.

Так что на следующий день я получил согласие декана нашего строительного факультета, позвонил офицеру ВМС в Вашингтоне, курировавшему наш проект (у него не было возражений), и отправил Новожилову письмо с приглашением на английском языке и копии всем заинтересованным лицам. Неделя прошла, ответа не было, так что я позвонил ему. Услышав в трубке мое имя, он ощутимо напрягся и заговорил совершенно другим тоном, чем во время нашей первой встречи. Нет, они не хотят ехать в Принстон, сказал он и добавил: «Если позже это станет возможным, я свяжусь с вами – но сомневаюсь, что это может произойти вскоре». Должно быть, кто-то у них запретил поездку.

Вскоре мне вполне прозрачно намекнули на то, что моя инициатива и с нашей стороны понравилась далеко не всем. Мы с женой были приглашены на коктейль в гости к одной семье, недавно поселившейся в Принстоне. И вот, пока я болтал со знакомой девушкой, к нам подошел человек, которого я прежде не встречал, и без всякого повода начал рассказывать, как во время войны он работал на армию Соединенных Штатов; в его обязанности входила проверка кандидатов в офицеры на возможную связь с коммунистами. «Что же касается флота, – добавил он, глядя на меня в упор, – то я боюсь даже думать, что сделали бы там с любым, кто стал бы поддерживать отношения с советскими». Сказав это, он отошел и присоединился к соседней группе. Девушка не поняла значения сказанного и начала расспрашивать меня о России. Тот, кто хотел припугнуть меня, услышал наш разговор, обернулся и сказал: «Говорите о России? Безопаснее было бы держаться подальше от этого предмета!»

Прошло еще одиннадцать лет, прежде чем я вновь встретился с советскими коллегами-инженерами. Произошло это в 1957 г. на 4-й Международной конференции по механике грунтов и фундаментостроению в Лондоне. Я был и на первых трех – 1-й в Гарварде в 1936 г., 2-й в Роттердаме в 1948 г. и 3-й в Цюрихе в 1953 г., – но именно на 4-й конференции впервые появились советские представители.

С советской делегацией приехало около четырнадцати инженеров, фамилии большинства которых я уже знал по техническим публикациям. Они, похоже, тоже были знакомы с моими работами по фундаментостроению. Я не заметил над ними никакого политического надзора, о котором так много читал в антисоветской прессе, и с удовольствием обнаружил, что они без колебаний готовы разговаривать со мной наедине, чего, по сообщениям все той же прессы, вроде бы должны были избегать. Правда, они принадлежали к самой верхушке советской технологической элиты в этой области – это были члены академии, профессора, лауреаты Сталинской (теперь Ленинской)[111] премии.

Они производили очень хорошее впечатление уравновешенных, разумных людей. Очевидно было, что за свою жизнь они вынесли немало тягот, но остались несломленными и сохранили храбрость и достоинство. И наоборот, я заметил, что многие из моих американских коллег при общении с членами советской делегации чувствовали себя не в своей тарелке.

Позже, после возвращения в Принстон, меня попросили выступить с лекцией о Лондонской конференции, откуда я только что вернулся, на нашем строительном факультете. Кто-то задал вопрос и попросил сравнить поведение советских делегатов и американцев. Я ответил: «Джентльмены, вам это не понравится, но у меня сложилось четкое впечатление, что на личностном уровне советские коллеги преодолели свой страх перед сталинизмом в значительно большей степени, чем мои американские друзья забыли маккартизм».

Новые знакомые мне определенно понравились и, по-моему, почувствовали это. Мы много и дружески разговаривали, в основном на технические темы. Однако, если не ошибаюсь, трое из них независимо и по-разному задали мне примерно одинаковый вопрос: какое впечатление их делегация произвела на меня и «других иностранцев»?

В этом вопросе не было никакого беспокойства, только откровенное интеллектуальное любопытство, характерное для отстраненно-критического индивидуального русского сознания, которое всегда занято поисками объективной истины. И все же, когда позже я в Америке упомянул этот вопрос, один из моих коллег воскликнул: «Вот видите, они до сих пор не избавились от комплекса неполноценности!» Он так и не поверил мне до конца, когда я попытался объяснить, что такое отношение не имеет ничего общего с чувством неполноценности. Со стороны этих советских инженеров, впервые столкнувшихся с зарубежными коллегами, было естественно и даже похвально попытаться беспристрастно выяснить, как их оценивают. Естественно также, что они обратились с этим к человеку, который, как они чувствовали, относился к ним серьезно и дружески и, кроме того, был в состоянии сравнивать.

Глава 10

Поездка в Советский Союз в 1959 г. по обмену с делегацией США

Мы в США принимаем советскую делегацию по фундаментостроению

Техническая квалификация советских инженеров, встреченных мною на конференции в Лондоне, произвела на меня весьма благоприятное впечатление, как и созданные в Советском Союзе технические новинки, о которых они рассказывали. Поэтому через год (в 1958 г.), после заключения соглашения Лэйси – Зарубина по программе культурного обмена между США и СССР, я предложил мистеру Фреду Бергграфу, директору Исследовательской комиссии по автомагистралям в Вашингтоне, организовать обмен делегациями американских и советских инженеров в области механики грунтов и фундаментостроения. Как говорится в официальном отчете о поездке, «целью обмена было способствовать обмену знаниями в области грунтоведения, включая теоретические и прикладные исследования, лабораторные и полевые испытания грунтов, методики проектирования и строительства».

С разрешения мистера Бергграфа я упомянул об этой возможности в личной переписке с председателем Советской национальной ассоциации (отделения Международного общества механики грунтов и фундаментостроения) профессором Н.А. Цытовичем, с которым я встретился год назад в Лондоне. Эти письма я написал по-английски, так как их копии были направлены в Вашингтон, в Национальную академию наук. Профессор Цытович ответил по-русски. Я предлагал начать обмен с того, чтобы группа советских фундаментостроителей представила доклады на ежегодном заседании Исследовательской комиссии по автомагистралям в январе 1959 г. Профессор Цытович в целом согласился с этим планом, и мистер Бергграф направил в Госдепартамент официальный запрос.

После встречи со мной сотрудники отдела по связям Восток— Запад Национальной академии наук решили предоставить заниматься этим делом аналогичному отделу Госдепартамента. Результатом стал полнейший хаос. Четыре месяца ответственные лица дебатировали между собой и со всевозможными вашингтонскими «экспертами» детали «равного обмена», в которых хотели удостовериться заранее; затем через советское посольство в Вашингтоне было направлено весьма неопределенное официальное приглашение обсудить предложение; при этом до первого запланированного реального действия оставалось всего три месяца. К тому же они полностью изменили формулировку темы, в результате чего документы ушли по неверному адресу.

Профессор Цытович написал мистеру Бергграфу и мне, что официальное предложение американской стороны не имеет никакого отношения к механике грунтов, о чем мы с ним договаривались; в предложении речь шла об обмене специалистами по перевозкам. Поэтому документы попали к советским дорожникам. Те ничего не знали о предварительных неформальных договоренностях, так как не подчинялись Академии строительства и архитектуры СССР, в чьем ведении находился комитет профессора Цытовича. Уже невозможно было разобраться во всей этой путанице в срок, чтобы они успели приехать на ежегодное заседание Исследовательской комиссии по автомагистралям в январе 1959 г. Но он выражал надежду, что обмен делегациями между нашими странами сможет состояться в течение 1959 г., и подчеркивал, что темой его должны быть механика грунтов и фундаментостроение.

В своем письме ко мне профессор Цытович, говоря об обмене делегациями, добавил фразу «с вашим участием». Примерно такое же письмо с выражением надежды увидеть меня в Москве я получил и от покойного ныне профессора Бориса Петровича Попова, с которым познакомился на Лондонской конференции. Я был уверен, что все они прекрасно осведомлены о моем прошлом, но решил, что лучше мне первым расставить точки над i и в этом отношении, и в отношении моих взглядов вообще. Поэтому я отправил им копию страницы из справочника «Кто есть кто в инженерном деле» и подчеркнул там перечисление боевых и штабных должностей, которые занимал в белой армии. Я также написал: «…Я хочу, чтобы вы ясно понимали, что сорок лет назад я воевал в рядах Белой армии и не готов извиняться за какую бы то ни было часть своего прошлого. Однако в настоящее время я хочу сделать все возможное для улучшения отношений и взаимопонимания между той страной, где я родился, и той, что приютила меня».

В одном из нескольких писем, полученных мной от профессора Цытовича в связи с предполагаемым обменом, примерно через три месяца он упомянул вскользь, что с их стороны нет возражений против моего приезда в Советский Союз в качестве члена делегации США по «механике грунтов и фундаментостроению», поскольку в СССР очень ценят мою работу в этой области, а особенно мою книгу по этому вопросу.

Тем временем мистер Фред Бергграф передал предложение по обмену в исполнительный комитет Исследовательской комиссии по автомагистралям. Исполнительный комитет проголосовал за, а его председатель назначил комитет из шести профессоров от шести американских университетов, специалистов в нужной области и членов департамента грунтов и геологии в составе комиссии. Эти шесть человек, включая и меня, должны были разработать детальный план.

Больше всего неприятностей нам доставили сотрудники низшего и среднего уровня вашингтонского отдела по связям Восток – Запад. При подборе их явно делался упор на «безопасность», и создавалось впечатление, что многие из них получили назначение на эти должности благодаря воинствующему антисоветизму; остальные тоже приспособились к обстановке. Казалось, что больше всего их заботит, как бы не показаться «слишком мягким по отношению к красным» и не потерять из-за этого работу или не лишиться очередного повышения.

Мне кажется, что при администрации Кеннеди это положение вещей несколько улучшилось; тем не менее я расскажу здесь кое-что из того, чему был свидетелем, так как в целом все это помешало достичь одной из главных целей обмена делегациями. Гости не смогли увидеть подлинную Америку с лучшей стороны, а значит, поездка вряд ли способствовала усилению дружеских чувств.

Первые наши сложности были связаны с общим подходом к организации обмена. С самого начала из Вашингтона пошли письма со стереотипными рекомендациями вроде «торговаться надо сейчас, пока русские еще не приехали», «мы должны жестко требовать равноценности» и т. п. На этот раз мои критические ответы и вопросы невозможно было игнорировать, поскольку копии их поступали как к руководству Исследовательской комиссии по автомагистралям, так и к моим коллегам по комитету в пяти других американских университетах. Вскоре выяснилось, что «эксперты» – авторы советов – очень смутно представляют себе, в чем нам, собственно, нужно торговаться, а один из главных практических советов по поводу того, что мы должны «требовать», не только полностью выходил за рамки предполагаемого обмена, но и наверняка привел бы если не к полному его срыву, то к возникновению атмосферы недоверия и подозрительности.

После обширной переписки и продолжительных телефонных разговоров был все же принят мой вариант общего подхода – мы сообщим советским коллегам в самой общей форме наши интересы и пожелания и, если они согласятся в принципе, будем надеяться, что они у себя сами организуют все как надо. Но сначала и мы должны постараться показать им все, что их заинтересует. Так и было сделано, и конечный результат, кажется, устроил инженеров и той и другой стороны.

Однако в процессе планирования нам пришлось преодолеть множество препятствий, связанных с правилами Госдепартамента о «закрытых территориях». Советский Союз первым запретил иностранцам посещать некоторые районы, имеющие, по мнению советского руководства, военное значение. В ответ наш Госдепартамент тоже закрыл для посещения многие районы Соединенных Штатов, причем районы эти были выбраны случайным образом и разбросаны по всей стране. Администрация Кеннеди отменила эту вызванную раздражением и совершенно неэффективную меру времен Даллеса[112] – возможно, потому, что коммунистическому начальству было совершенно все равно, увидят ли его граждане Америку с наилучшей стороны; больше всего неудобств она доставляла принимающим гостей американцам.

У нас в связи с этим тоже возникло немало неловких моментов. Так, например, нам пришлось оставить намерение отвезти гостей искупаться на пляж в Джонс-Бич, который оказался «закрытой зоной». На официальную просьбу разрешить нам сделать это мы получили отказ и предложение искупаться вместо этого на каком-нибудь пляже в Куинсе. Поскольку нам было известно, что вода там в то время была несколько загрязнена, мы полностью отказались от пляжных планов. Я был очень огорчен, ведь песчаные пляжи Атлантического побережья – одна из жемчужин Америки; они гораздо лучше черноморских, где, как и на Французской Ривьере, пляжи в основном галечные.

Еще один пример – проблема, возникшая у нас с организацией удобного маршрута для автомобильной поездки гостей в Принстон. Я получил отпечатанный на ротаторе список маршрутов, предписанных Госдепартаментом, согласно которому советские граждане должны были ехать из Нью-Йорка в Принстон по федеральному шоссе № 1, а в Университет Рутгерса в Нью-Брансуике – по нью-джерсийской магистрали 1-95. Я указал, что обычно из Нью-Йорка в Принстон ездят как раз по 1-95, с нее уходят у поворота на Нью-Брансуик и дальше едут по шоссе № 1, но ничего не добился. В ответ я получил твердое «нет» – мы должны были буквально следовать ротапринтным указаниям, хотя было совершенно очевидно, что человек, их составивший, не имеет ни малейшего понятия о традиционных маршрутах этого района. Мне было сказано, что мы обязаны всю дорогу от Нью-Йорка до Нью-Брансуика следовать по шоссе № 1, хотя эта часть шоссе весьма неприглядна, сплошь уставлена вдоль лотками с жареными сосисками и совершенно не дает представления о современных американских шоссе. Конечно, я мог обойти это предписание, запланировав первую остановку в Университете Рутгерса, а не в Принстоне, но я не захотел прибегать к уловкам и решил бороться. Доктор Коэн, президент Принстонского университета, с самого начала поддержал мою идею обмена, поэтому я обратился за помощью в его офис. Глупость очевидна – нам запрещалось пользоваться автомагистралью, тогда как посетителям Университета Рутгерса разрешалось ездить по этому же участку! Но только после того, как помощник президента Принстона переговорил по телефону лично с послом Лэйси в Вашингтоне, это правило, придуманное одним из его сотрудников, было отменено.

Должен признаться, что еще один подобный спор я выиграл хитростью. После трех дней в Принстоне мы должны были по пути в Нью-Йорк завезти гостей ненадолго в лабораторию Рутгерса. Мне хотелось довезти их до Нью-Брансуика не по шоссе № 1, а по небольшой местной дороге, и показать сельский Нью-Джерси; я запланировал даже две короткие остановки в пути – одну возле Меттлеровского леса – участка первозданного девственного леса, купленного профсоюзом плотников и переданного Университету Рутгерса для сохранения; вторая остановка предполагалась возле фермы, которая со времен до Американской революции и до сих пор принадлежит одной и той же семье и где сохранился старый дом (хотя большая часть земель за это время была распродана). Мне казалось, что это продемонстрирует нашим советским гостям некоторые эволюционные черты американской жизни, малоизвестные за границей. Но и это мое предложение было отвергнуто. Когда я позвонил в Вашингтон и сказал, что я лично ездил по этой дороге и что там ничего нет, кроме сельских пейзажей, я случайно упомянул в разговоре фамилию своих друзей, владельцев фермы. «Как, вы сказали, их фамилия? Олсоп? – в голосе на другом конце телефонного провода внезапно прозвучал интерес. – А они не родственники знаменитого репортера?» На меня снизошло вдохновение… «Ну, они говорили при мне, кажется, что нет, – сказал я, – но не уверен». Разрешение на поездку было получено со следующей же почтой.

После нескольких месяцев тяжелых и часто бесплодных усилий программа трехнедельного визита советской делегации в Америку была наконец разработана в мельчайших деталях – практически час за часом, подписана и официально одобрена с нашей стороны. Вечером 13 мая делегация из шести человек наконец прибыла. Их встретили в аэропорту Айдлуайлд и отвезли на двух частных машинах – моей и еще одной – сначала в нью-йоркский отель, а затем, на следующее утро, в Принстон.

Госдепартамент прикрепил к советской делегации одного из штатных переводчиков отдела по связям Восток – Запад; он должен был сопровождать делегацию и помогать, где нужно. Я не буду приводить здесь подлинное имя этого человека, а назову его мистер Вест, так как мой рассказ о нем будет не слишком лестным. Хочу, однако, подчеркнуть, что это ни в коей мере не относится к нему лично как к человеку, а скорее характеризует атмосферу, к которой он привык в Вашингтоне и которую поначалу отражал своим поведением. Сам по себе он был вполне приличным человеком, и его сомнительная позиция к концу визита советской делегации заметно изменилась. Главным образом благодаря ему мне совершенно некогда было скучать все время поездки (а я участвовал в ней неофициально и за собственный счет, чтобы в случае чего помочь сгладить острые углы).

Визит был спланирован с опорой на четыре центра – Принстон, Массачусетский технологический институт, Университет Иллинойса и Университет Калифорнии в Беркли, где при содействии местных комитетов должны были состояться технические семинары и дискуссии.

Три дня в Принстоне должны были стать пробными для задуманного нами общего подхода, поэтому к нам – посмотреть, как пойдут дела, – приехали еще два профессора, представители двух из трех комитетов при других университетах. В первый же вечер мы все провели с советской группой неформальную конференцию, где рассказали о подготовленной нами программе. Вроде бы их все устроило, но оказалось, что авиабилеты на Чикаго у них забронированы из Нью-Йорка, а не из Бостона, как было нужно. Председатель советской делегации мистер И.М. Литвинов, действительный член и секретарь украинской Академии строительства и архитектуры в Киеве, спросил мистера Веста, не сможет ли он исправить эту ошибку. Мистер Вест, вообще говоря, был прикреплен к делегации именно для того, чтобы помогать справляться с подобными ситуациями; просьба была сделана в моем присутствии и очень вежливо. Тем не менее мистер Вест только огрызнулся в ответ: «Я вам не мальчишка на побегушках!» Я сразу же сделал мистеру Весту резкое замечание, а затем отвел в сторонку молодого человека, представлявшего отдел отношений Восток – Запад нашей Академии наук, и объяснил ему, что произошло. «Но, сэр! – воскликнул он искренне потрясенным тоном. – Мы же должны выступать единым фронтом!» – «Нет, сэр! – ответил я. – Безусловно нет, если речь идет о невежливости по отношению к гостям, чего я не потерплю, пока распоряжаюсь здесь, а это так!»

Они с мистером Вестом бросились звонить в Вашингтон – и я тоже; я звонил в Комиссию по автомагистралям. Когда меня спросили, не хочу ли я, чтобы мистера Веста заменили, я ответил отрицательно, так как подумал, что взамен могут прислать кого-нибудь еще хуже. Я просил только, чтобы его не поощряли и не поддерживали в его нынешнем отношении к делегации; мне казалось, что в этом случае я сумею призвать его к порядку.

Семинары по строительству в Принстоне проходили в большом холле Школы общественных и международных отношений им. Вудро Вильсона; в них принимало участие больше сотни видных американских инженеров-строителей, специалистов в данной области. Председательствовал покойный вице-адмирал в отставке Мак Энгас – в то время председатель департамента гражданского строительства в Принстоне. Он представил главу советской делегации И.М. Литвинова, а тот, в свою очередь, остальных пятерых членов делегации.

Утреннее заседание было посвящено строительству на вечной мерзлоте[113]. Профессор Цытович, специалист с мировым именем в этой области, прочел доклад с демонстрацией слайдов, затем последовало групповое обсуждение с участием четырех американских специалистов, причем один из них представлял инженерные войска. Потом были вопросы с мест и ответы. Переводил я, так как у переводчика-неспециалиста вроде мистера Веста, незнакомого со специальными техническими терминами, неизбежно возникли бы затруднения и пропали бы многие существенные оттенки смысла.

На вечернем заседании речь шла о разработанном в Советском Союзе новом методе вибропогружения свай. Сначала был показан фильм об использовании этого метода в строительстве, а затем профессор Р.А. Токарь, директор Московского института оснований, представил иллюстрированный доклад. Затем также последовало групповое обсуждение доклада с участием четырех других американских специалистов и с вопросами слушателей.

Позже аналогичные семинары на эти же и другие темы фундаментостроения были проведены в Массачусетском технологическом институте, Иллинойсе и Калифорнии. Все представленные доклады были опубликованы в английском переводе.

Все – и семинары, и неформальные дискуссии, посещения интересных мест и т. п. – проходило в атмосфере дружеского сотрудничества.

После короткого визита в Университет Рутгерса советская делегация провела два дня в Нью-Йорке. Вечера были посвящены дискуссиям и встречам в Клубе инженеров, а остальное время – осмотру достопримечательностей и посещению строительных площадок. Фото 42 было сделано во время погружения кессонов для опор моста у Трогс-Нек. Слева направо на нем изображены: академик И.М. Литвинов (глава делегации), директор Р.А. Токарь, профессор В.М. Безрук и профессор Н.А. Цытович.

Из Нью-Йорка в Бостон мы ехали на поезде. В дороге я болтал с тремя советскими инженерами, а мистер Вест сидел по другую сторону прохода, закрыв глаза и положив ноги на противоположное сиденье – вроде бы спал. Разговор у нас шел обо всем и ни о чем, и в какой-то момент один из моих собеседников упомянул приятеля, который согласился на экспериментальное лечение древним китайским методом – иглоукалыванием – в московской клинике, где изучали эту процедуру и ее воздействие на организм. После этого мы сразу же перешли на другие темы.

Затем один из советских инженеров отлучился в туалет, и тут же на его место плюхнулась какая-то пассажирка. Очевидно, по вагону прошел слух, что в нем едут советские гости, – и она, будучи преданной женой хиропрактика, жаждала узнать, каковы шансы на введение ее в Советском Союзе. Мистер Вест мгновенно проснулся. После ее ухода (не без прозрачного намека с моей стороны) меня попросили объяснить, что такое хиропрактика. Я повернулся к мистеру Весту и спросил, как бы он это сделал. «Ну, – ответил он, – это точно такое же шарлатанство, как тот китайский метод, что вы…» И на этих словах он умолк. По его испуганному лицу было ясно: он вдруг сообразил, что выдал себя и дал понять, что вовсе не спал. Стало ясно также, что он намеренно притворялся спящим. Трое советских инженеров только ухмыльнулись широко; ситуация их позабавила. Я чувствовал себя в высшей степени неловко и не знал, что сказать. Только позже, в МТИ и Иллинойсе, я облегчил душу тем, что весьма эмоционально рассказал об этом инциденте своим американским друзьям.

При посещении общежитий МТИ нам показали «механизированную» межконфессиональную часовню – цилиндрическое строение без окон. В подвале часовни хранились подвижные алтари разных конфессий, устроенные таким образом, что любой из них можно было быстро выкатить на специальную платформу и поднять на основной этаж. Сильное впечатление на советских гостей произвело расписание служб, где перед и после протестантской службы стояла иудейская. «В прежние времена Священный синод целую неделю поливал бы здесь все святой водой», – заметил один из гостей, и я подумал, что он прав. Кстати говоря, из шести членов делегации только один был великороссом, да и он родился в Средней Азии. Другими были украинцы, евреи и белорус. Это всего лишь одна иллюстрация к тому, насколько бредовы обвинения некоторых американских группировок относительно «угнетения» национальных меньшинств в Советском Союзе.

Мы посетили несколько стройплощадок, интересных с точки зрения фундаментостроения. На одной из них произошел показательный случай. К делегации подъехал фургон местной радиостанции; он должен был сделать запись заявления главы советской делегации для передачи по местной сети. Поскольку заявление предполагалось нетехнического характера, я решил, что для мистера Веста это удачный случай поработать немного и перевести то, что захочет сказать мистер Аитвинов. Я предложил ему сделать это. Но остальные члены делегации отвели меня в сторону и настойчиво попросили переводить; они боялись, что мистер Вест может от себя добавить что-нибудь в выступление и поставить их всех в неловкое положение. Они отказывались передать запись на радио, пока я не прослушал ее и не заверил их, что мистер Вест перевел все честно. Такая демонстрация доверия была мне, конечно, приятна.

Из Бостона мы улетели в Чикаго (по билетам, о замене которых договорился-таки мистер Вест), где потратили день на осмотр технических достопримечательностей, и уехали поездом в город Урбана, в Университет Иллинойса. Большую часть багажа мы оставили в чикагском отеле, куда собирались вернуться, но по приезде выяснилось, что часть чемоданов перепутали и нужная для семинара пленка осталась в Чикаго. Здесь я должен отдать должное мистеру Весту: в этой ситуации он проявил себя достойно и сотворил настоящее чудо – в последний момент чемодан с пленкой был все же доставлен в Урбану.

Семинар прошел очень хорошо. Фото 43 сделал старшекурсник-японец сразу же после того, как я закончил переводить замечание М.М. Аевкина, главного инженера Московского управления крупных мостов. Им он закончил иллюстрированное обсуждение вибрационного погружения цилиндрических кессонов для больших мостовых опор. Он извинился за перерасход времени и сказал, что, когда говорит о своих любимых вибраторах, и сам не может удержаться от вибрации.

Вскоре после этого произошла настоящая детективная история – возможно, это была расплата мистера Веста за грехи, совершенные в начале поездки. Когда я, возвращаясь в отель, вошел в лифт, он в страшном возбуждении влетел вслед за мной и воскликнул: «Никогда со мной не происходило ничего подобного! Жуть какая-то! Взгляните!» В руках у него была полученная только что у дежурного записка от менеджера отеля с просьбой не выпускать в комнате из клеток живых голубей. Я пошел вместе с ним посмотреть, что, собственно, произошло. Когда он открыл дверь комнаты, мы увидели посередине пола расстеленную газету. На ней сидел живой голубь, привязанный недлинной веревочкой к ножке стоящего рядом стула. Менеджер отеля рассказал, что горничная обнаружила в номере двух голубей, сумела поймать одного и привязать его к стулу; второй удрал через порванную сетку широкого вентиляционного отверстия. Менеджер предположил, что именно через это отверстие голуби и проникли в комнату.

Возможно… или это был студенческий розыгрыш? Если так, то в чем смысл шутки? Что это, насмешка над советским символом мира, «голубем мира» Пикассо? Или, как кто-то предположил, это намек на жаргонный термин, обозначающий провокатора (по-русски говорят «подсадная утка», а в английском речь идет о голубе – stool pigeon) в связи с эпизодом в поезде Нью-Йорк – Бостон, о котором я многим рассказывал?

После весьма познавательного визита на экспериментальный участок дороги – крупный проект Комиссии по автомагистралям, расположенный неподалеку, – нас отвезли на частных машинах на железнодорожную станцию, где мы сели на поезд в Чикаго.

Я не поехал с делегацией в Калифорнию, так как у меня в консультационной строительной фирме накопились неотложные дела. Я знал также, что в Беркли есть русскоговорящие инженеры-строители и что они смогут эффективно переводить на семинаре.

Но на заключительном этапе визита в Академию наук в Вашингтоне я вновь присоединился к группе. Мистер Вест настолько смягчился к этому моменту, что даже пригласил гостей в свой дом, расположенный неподалеку, и они съездили к нему.

Вскоре после этого делегация улетела домой. Мне кажется, гости были вполне довольны и поездкой, и дружеским по большей части отношением, которое повсюду встречали. Одно можно сказать наверняка: во время ответного визита американской делегации в Советский Союз они очень старались проявить равное гостеприимство.

Поездка делегации США в СССР и оказанный ей прием

В состав делегации США вошло семь человек; кандидатуры утверждал доктор Д. Бронк, президент Национальной академии наук. Туда вошли пять университетских профессоров, включая и меня, а также инженер-консультант и старший инженер-строитель Инженерного корпуса армии США, представлявшие Американское общество инженеров-строителей. Оплатило поездку Национальное научное общество – стоимость визита советской делегации в США оплачивало советское правительство. Советские визы для нас получила Исследовательская комиссия по автомагистралям.

Мы сделали пересадку в Копенгагене и 14 сентября приземлились в московском аэропорту Внуково. Там нас ожидала гостеприимная встреча – несколько советских инженеров приветствовали нас уже в здании аэропорта. Мы увидели много знакомых лиц – там были почти все наши недавние гости и несколько человек из тех, с кем мы познакомились на Лондонской конференции 1957 г.

Мы быстро прошли паспортный контроль, наш багаж пропустили через таможню без всякой проверки (не проверяли его и три недели спустя, когда мы улетали домой); затем нас отвезли в гостиницу «Метрополь» на двух советских лимузинах «ЗИМ», предоставленных Академией строительства и архитектуры СССР (официальной принимающей стороной), и на трех частных машинах. Профессор Цытович, старший среди встречающих, одолжил у своего сына личный автомобиль и взял для него водителя в академии. Двое других – директор Токарь и доктор Баркан, специалист с мировым именем в области вибраций грунта и лауреат Сталинской премии за технологические разработки, – сами сидели за рулем своих автомобилей советского производства, не таких больших, как «ЗИМы», – «Волги» и «москвича».

Я не мог не забавляться внутренне – так все это отличалось от того, что нам рассказывали во время продолжительного брифинга перед отъездом из Нью-Йорка. Выступавший перед нами «эксперт» по поездкам в Советском Союзе потратил немало времени на советы, как добыть машину в агентстве «Интурист»; он отмел в сторону мое замечание о том, что нам не придется иметь дело с этим агентством – ведь мы будем официальными гостями академии; он посмеялся над моим утверждением о том, что некоторые из наших советских коллег обещали возить нас на собственных автомобилях, как мы возили их. Это невозможно, сказал он. Наши собственные впечатления от поездки показали, что времена меняются, а он как минимум на несколько лет отстал от этих перемен.

Утром после прибытия нас принял в своем офисе президент Академии строительства и архитектуры; нам раздали копии предполагаемой программы визита и попросили высказать свое мнение. Председатель нашей делегации заметил, что в программе нет ни одной поездки на строительство автомагистрали и что хотя все мы специалисты по механике почв, но, как представители Комиссии по автомагистралям, хотели бы увидеть реальное строительство хотя бы одной. «Американец совершенно прав, – сказал президент академии, когда я закончил переводить. – Почему это не предусмотрено?» Оказалось, что какие-то чиновники из Управления автодорог, не подчиненного академии, весьма холодно отнеслись к соответствующим предложениям. «Говорили ли вы с… – И он упомянул несколько имен, очевидно, высокого начальства. – Нет? Так сделайте». Обернувшись к главе нашей делегации, президент академии сказал, что позаботится о том, чтобы по возвращении в Москву нам показали строительство новой Кольцевой автодороги вокруг города. В нашу программу входили Москва, Киев, Ленинград, Сталинград и снова Москва (в Киев и Ленинград мы летали на советских самолетах).

Когда деловая часть встречи закончилась, я попросил разрешения высказать личную просьбу. Согласно нашей программе, во второе воскресенье поездки мы должны были около десяти утра выехать из Ленинграда в Пушкин – старое Царское Село. Я объяснил, что родился примерно в двух милях оттуда – в Павловске (которому уже было возвращено старое название). Нет смысла везти туда всю делегацию, но можно ли мне взять такси и выехать из Ленинграда на пару часов раньше, чтобы побывать в городе, где я родился? После этого я приеду в Пушкин и присоединюсь к остальной делегации. Президент академии сразу же дал согласие.

Интересно было узнать, что в Советском Союзе ученым полагаются особые привилегии, которые распространяются также на всех университетских профессоров, включая и тех, кто преподает в технических институтах. Жалованье у них выше, чем в промышленности, – в противоположность ситуации, царящей, к несчастью, в Соединенных Штатах.

«Дома ученых» в крупных городах – что-то вроде привилегированных клубов – располагаются в лучших зданиях. На фото 44 можно увидеть наш завтрак в Московском доме ученых – прежде это был особняк очень богатого купца. В Ленинграде Дом ученых размещается в бывшем дворце великого князя Владимира Александровича, из окон которого открывается прекрасный вид на Неву (фото 45).

Во время первого завтрака профессор Цытович рассказал нам – в ответ на наши вопросы – о системе подготовки инженеров-строителей в Советском Союзе. Его рассказ произвел на нас сильное впечатление. Советская средняя школа, как и школы в большинстве других европейских стран, дает учащимся значительно более высокий уровень подготовки, чем школа в США, поэтому в самом начале учебы в высшем учебном заведении молодые люди здесь имеют сравнительное преимущество. Затем, вместо обычных в США четырех лет, им необходимо отучиться пять лет, чтобы получить первую степень – инженера. Таким образом, эта квалификация соответствует скорее нашей степени магистра, а не степени бакалавра, которая дается после четырех лет занятий. Их глубокая теоретическая подготовка тесно связана с практической деятельностью – студенты делают много проектов. Кроме того, большую часть летних каникул они должны проводить на стройплощадках, где выполняют работу сначала простых рабочих, затем бригадиров и т. д., в соответствии со строгой программой.

Существуют и две более высокие степени: кандидат и доктор технических наук. Если инженер готовится к получению первой степени кандидата, его называют «аспирант»; подготовка занимает по крайней мере два года. Таким образом, эта степень примерно соответствует американскому званию доктора философии. Степень доктора получить гораздо труднее, поэтому число докторов наук довольно ограниченно. Тем не менее степень доктора наук является обязательным условием для кандидата на пост профессора.

Мы спросили профессора Цытовича, не может ли он организовать для нас встречу с аспирантами Московского инженерно-строительного института, и, когда вернулись в Москву, он выполнил нашу просьбу. Каждый из пяти отобранных им аспирантов сделал для нас 10—15-минутный доклад о своих исследованиях (см. фото 46 и 47), а затем с готовностью ответил на вопросы, которые задавали члены нашей группы. Молодые люди произвели на нас прекрасное впечатление.

Для нас в нескольких местах были специально организованы конференции типа выставок (фото 48 и 49), на которых профессора и инженеры через советских инженеров-переводчиков рассказывали нам о своих исследованиях, а затем отвечали на наши вопросы.

Мы провели три семинара – в Московском университете, в Ленинградском политехническом институте и в Киевском доме архитекторов. Всего на этих трех встречах побывало около семисот человек. Я готовил и читал свои доклады на русском языке, остальных переводили. Все работы были опубликованы на английском языке в нашем официальном отчете о поездке. Наши советские хозяева говорили также о намерении издать их на русском, но так и не издали. Вновь встретившись с некоторыми из них в 1961 г. в Париже на 5-й Международной конференции по механике почв и фундаментостроению, я не стал спрашивать, почему они этого не сделали. Не было смысла ставить их в неловкое положение – очевидно, кто-то наверху решил иначе.

В целом впечатления нашей делегации нашли следующее выражение в нашем отчете:

«Американская делегация единодушно считает, что обмен в целом был в высшей степени продуктивным и стоящим мероприятием, как в плане приобретенных знаний – они изложены в остальной части отчета, – так и в плане возможности в будущем долговременных обменов информацией и опытом.

Фундаментостроение в СССР весьма развито в тех областях, которые в прошлом считались особо важными для экономического развития страны; это включает разработку сборных фундаментов, вибрационное погружение свай и пустотелые кессоны, термальную стабилизацию лёсса, строительство на вечной мерзлоте и т. д. Однако делегация не увидела никаких признаков развернутых исследований в области сопротивляемости глинистых грунтов сдвигу или свойств уплотненных грунтов и проблем уплотнения грунтов в полевых условиях; работы по цементу, асфальту и химической стабилизации, очевидно, запущены совсем недавно, а современного оборудования для отбора образцов глин с ненарушенной структурой мы не заметили. По мере развития экономики рамки советских исследований, вероятно, будут расширяться.

Образование в области механики грунтов – ив высших учебных заведениях, и после – находится на высоком качественном уровне. Развитая система отбора и серьезные стимулы для научных достижений позволяют подготавливать значительное число инициативных, преданных делу и компетентных инженеров и исследователей в области механики грунтов.

В предвидении крупных, широкомасштабных строительных проектов обеспечивается все необходимое – средства, оборудование и персонал – для долгосрочных исследований поведения реальных структур; занимаются этим группы ученых, инженеров и специалистов-строителей. Насколько можно судить, крупномасштабным экспериментам и оценке полученных данных уделяется больше внимания, чем в США.

Советские специалисты по механике грунтов и фундаментостроению лучше осведомлены о работе своих коллег в США, чем американские специалисты о состоянии дел в Советском Союзе. Американская делегация считает, что необходимо улучшать способы получения и распространения советской технической информации в этой области».

Интересно отметить, что русский перевод этого доклада был полностью напечатан в советском техническом журнале соответствующей направленности. «Доклад был достойный и объективный» – так оценил его один из моих коллег на Парижской конференции 1961 г.

В этой связи я должен сказать, что при общении с советскими инженерами ни разу не заметил ничего, что оправдало бы нередко звучащие на Западе обвинения: они будто бы постоянно и безосновательно претендуют на превосходство. Один из хозяев спросил меня во время поездки, как выглядит их работа по сравнению с аналогичной на Западе. Когда я искренне ответил, что в некоторых отношениях впереди они, а в некоторых – мы, советский инженер заметил, что это прекрасно, если только у них нет отставания от Запада на слишком многих важных направлениях. Его отношение отражало лишь честный соревновательный дух и интеллектуальное любопытство, которые, к несчастью, так часто неверно интерпретируют на Западе.

Мнения членов делегации можно считать достаточно объективными. В ходе поездки мы побывали и пообщались с людьми в университете, в двух политехнических институтах, двух строительных институтах, четырех исследовательских и конструкторских институтах, в Украинской академии строительства и архитектуры в Киеве, в Ленинградском отделении Академии строительства и архитектуры СССР и в Московском городском тресте геолого-геодезических и картографических работ. Мы видели две площадки строительства и асфальтирования дорог, включая два путепровода; почти достроенную Сталинградскую гидроэлектростанцию; два шлюза уже завершенного канала Волга – Дон; несколько площадок, где проводилось вибропогружение свай; заводы крупных железобетонных конструкций – деталей фундаментов и стеновых панелей – и последующую сборку этих конструкций на четырех строительных площадках жилых многоквартирных домов.

Все семь членов делегации принимали участие в подготовке и обсуждении каждой части нашего отчета. В нем говорилось:

«При посещении различных академий, институтов, министерств, трестов и строительных площадок делегация встречала ото всех только величайшее уважение и радушие. Эти благоприятные обстоятельства объясняются, без сомнения, потеплением отношений СССР – США, совпавшим с визитом в Америку Председателя Совета министров СССР Н.С. Хрущева, который имел место во время пребывания делегации в Советском Союзе. Немаловажным фактором, однако, был и дружеский прием, оказанный советской делегации во время ее визита в США в июне 1959 г.».

Лично я считаю, что последний фактор нельзя недооценивать, я и сам видел тому множество подтверждений. Так, когда кто-то из тех, кто был у нас в гостях, с готовностью пришел нам на помощь в затруднительной ситуации и я поблагодарил его, он ответил: «Григорий Порфирьевич, вы знаете русскую поговорку «Долг платежом красен» – вспомните, как нас принимали в Америке!»

Далее в отчете отмечалось: «Когда позволяло время, советский комитет также организовывал для нас развлечения. За три недели пребывания в стране члены делегации посетили три балета, шоу на льду, два цирковых представления, кукольный спектакль и круговую кинопанораму; побывали в Кремле, в музеях и картинных галереях, были гостями на нескольких банкетах».

Хотя мы встречали жен некоторых из наших коллег в театрах и ресторанах, домой нас никто не приглашал. Напротив, когда мы принимали в США советскую делегацию, развлекали их в основном профессора у себя дома.

Лично я, несмотря на свое прошлое, о котором все знали, встречал повсюду исключительно вежливость и дружелюбие. Так, например, в Ленинграде каждому члену нашей группы подарили прекрасную кожаную папку на «молнии» с тисненым символом города – конной статуей царя Петра Великого – и информационными материалами. Мне мою папку вручили с дружеской улыбкой и замечанием: «Даже монархист не станет возражать против этого!» Я не стал объяснять, что вовсе не являюсь монархистом.

Единственное, что постоянно раздражало меня во время поездки, так это поведение некоторых из моих более молодых спутников. Я сам принимал участие в их отборе и считаю, что мы сделали правильный выбор. Возможно, сам я в окружении множества ностальгических напоминаний о юности стал излишне чувствителен и слишком легко раздражался на всевозможные глупые шутки и проявления невежества в отношении «прежней страны», к которым любой эмигрант в США постепенно привыкает и становится нечувствителен. Тем не менее некоторые шутки заходили слишком далеко.

Никто не пытался станцевать рядом с гробницей Сталина, хотя прошел слух, что кто-то из нас и правда сделал это, но на самом деле имел место следующий инцидент.

В первое же воскресное утро мы побывали в Кремле. Для многочисленных советских туристов, ходивших вокруг большими группами в сопровождении экскурсоводов, часть Кремля была временно закрыта, но нам по просьбе наших хозяев показали и ее тоже. В одном из древних сводчатых залов сопровождавшая нас женщина-историк сказала, что мы находимся в древнейшей части Кремля. Она указала на большое кресло, обитое потускневшей красно-золотой парчой, и добавила, что здесь первый царь династии Романовых, Михаил Федорович, принимал советников после своего избрания в 1613 г.

Я перевел ее слова; затем женщина-историк, профессор Цытович и я прошли в следующую комнату. За нами, однако, никто не последовал, поэтому мы повернули обратно – и увидели следующую сцену.

На троне сидел профессор; еще один профессор стоял перед ним на коленях, протянув руки будто бы в мольбе; третий член нашей делегации со смехом фотографировал их[114]. Произошло это утром, до ленча, так что все мы были совершенно трезвы.

Никто из наших советских сопровождающих не сказал ни слова. Я испытал жуткое отвращение, но тоже промолчал. Еще до этого случая я пытался убедить наедине кое-кого из коллег вести себя чуть более тактично, но безрезультатно. Мне казалось, единственное, что я мог реально сделать в этой ситуации, – это пойти в американское посольство и, если против повторения подобных вещей не будут предприняты самые решительные меры, попросить разрешения немедленно вернуться домой. Но, если бы меры действительно не были приняты и я один вернулся бы домой, это скорее повредило, а не улучшило бы советско-американские отношения; все мои предыдущие усилия пошли бы насмарку. Поэтому я решил сначала выяснить, что думают об этом советские коллеги. Проходя по двору, я отвел одного из них в сторонку; я встречал его раньше и считал очень умным и уравновешенным человеком. Я сказал, что хотел бы узнать его мнение; после сорока лет жизни вне России мне трудно было судить, как он и его коллеги отнесутся к тем или иным вещам, например к только что имевшему место инциденту. Если так же серьезно, как я, то я буду действовать. Я не сказал ему, что собираюсь делать, но он, похоже, почувствовал, что дело может обернуться серьезно.

«Григорий Порфирьевич, – ответил он, – пожалуйста, ничего не предпринимайте. Мы только начинаем привыкать к американским туристам. Они ведут себя как большие дети, но в глубине души это хорошие люди. Кто это сказал – я забыл, кто именно, но он был совершенно прав, – простой американец и простой советский человек очень похожи. Так что мы не обиделись – пожалуйста, ничего не предпринимайте».

Мои американские коллеги в то время ничего об этом не знали; самые молодые продолжали в том же ключе. Мы прошли через несколько музейных залов, где группы советских посетителей уважительно слушали то, что рассказывали им экскурсоводы о выставленных на стендах памятниках прошлого России. Все говорили приглушенными голосами. Мы остановились перед большой стеклянной витриной, где были выставлены роскошные древние церковные ризы – XVI века, если я правильно помню. Я перевел замечание экскурсовода о том, что на одной только ризе нашито больше сотни фунтов жемчуга (не помню, какая именно цифра была названа, но помню, что она была очень велика); кто-то из нашей группы хлопнул соседа по спине и громко воскликнул: «О не-е-ет!» До этого момента женщина-историк говорила только по-русски, но тут она обернулась к нему и, сверкая глазами, сказала по-английски: «Пожалуйста, будьте же потише!»

Настроение тех дней, когда, как говорят, Поля Робсона приглашали сесть на императорский трон и фотографировали для пропагандистских плакатов, сгорело в огне войны, когда страну пришлось оборонять против гитлеровского вторжения. Как с гордостью сказал мне один из наших сопровождающих, когда мы входили в Кремль: «Мы не беспаспортные Иваны – у нас богатое историческое наследие!» Это замечание показалось мне особенно интересным, поскольку сам он, похоже, был преданным коммунистом, и к тому же евреем, и жил на Украине.

Что же до поведения моих молодых американских коллег, то должен сказать, что они заходили далеко за рамки традиционных и допустимых в США грубоватых розыгрышей. Но я не виню в этом их лично и считаю их поведение отражением общего настроения, которое преобладало и, к несчастью, до сих пор преобладает в Америке. Мне показалось, что в глубине души их просто ошеломило радушие, с которым нас принимали, особенно после всего, что нам наговорили на брифинге перед отъездом из Нью-Йорка; тогда можно было подумать, что мы собираемся на вражескую территорию.

Летом 1962 г. я был на семинаре «Поиск новых направлений», организованном в лагере Поконо квакерской организацией – Американским комитетом друзей на службе обществу. Там я спросил у одного психолога, кажется ли ему мое объяснение разумным. Он ответил, что да, для этого даже существует специальный термин, «регрессия», обозначающий детское поведение людей в ситуации неразрешенного и неосознанного душевного конфликта. Я счастлив сказать, что принимавшие нас советские люди, кажется, совсем не обиделись на эти проявления – но меня они не могли не расстраивать, особенно потому, что исходили от моих спутников.

На плотине Сталинградской гидроэлектростанции

Эта плотина, теперь уже завершенная, представляет собой часть целой системы плотин; они образуют цепь водохранилищ и регулируют течение на всем протяжении этой могучей реки – самой длинной в Европе и больше мили шириной возле Сталинграда. Это многоцелевая плотина: она накапливает воду для орошения, облегчает навигацию и дает 2 563 000 кВА электричества. В этом отношении она крупнейшая в мире[115]; за ней идут Куйбышевская ГЭС выше по течению Волги и Гранд-Кули в США. У этой плотины множество интересных технических особенностей, которые мы также кратко изложили в своем отчете.

В 1959 г., когда мы там были, плотину еще достраивали (фото 50). Нас привезли на стройплощадку в специальном автобусе и высадили перед временным административным зданием, где нам пришлось немного подождать, пока проверят документы. Один из рабочих услышал, что я говорю по-английски и по-русски, и спросил, кто я такой. Я ответил. Скоро вокруг меня собралась целая группа строительных рабочих (фото 51). Последовал примерно такой разговор:

«В вашей делегации есть рабочие?» – «Нет, мы все инженеры». – «Как живут рабочие в Америке?» – «Достаточно хорошо». – «Сколько там платят рабочему?» – «В зависимости от квалификации». – «Ну, скажем, слесарю, такому, как я?» – «Примерно три доллара в час». – «Что на это можно купить?» – «Цены на что вас интересуют?» – «Скажем, костюм». – «Такой вот костюм будет стоить примерно семьдесят долларов». – И я расстегнул свой клетчатый плащ «берберри», чтобы показать свой твидовый костюм. «Нет, я имею в виду хороший костюм». Я на мгновение растерялся. «Хороший? Что такое для вас хороший костюм?» – «Костюм из ткани бостон». – «Бостон – американский город, но я никогда не слышал там о ткани «бостон». Что это такое?» – «Вот бостон», – сказал рабочий, показав на плащ доктора Тер-Степаняна, ездившего с нами англоговорящего инженера-армянина. «Мы назвали бы такую ткань габардином», – ответил я. «Мы тоже, габардин и бостон – это одно и то же».

Когда кто-то из рабочих, задавая вопрос, заметил, что он много знает об американских условиях, так как был на выставке США в Москве и читал там разные буклеты, в разговор вступил еще один человек. Негромкий голос произнес: «Если знаешь – зачем спрашиваешь?» Это заместитель главного инженера строительства подошел к нашей группе с готовыми пропусками. «Хочу знать, что, врут они или нет», – жизнерадостно ответил молодой рабочий.

Мы пошли по плотине (фото 50); на меня очень приятное впечатление произвели очевидно хорошие отношения между заместителем главного инженера и рабочими. В подчинении у этого большого спокойного мужчины среднего возраста в разгар строительства находилось несколько тысяч рабочих. Это была третья или четвертая плотина, которую он строил. Он обращался к своим молодым в большинстве рабочим в старомодно-покровительственном стиле, на «ты», но без всяких признаков высокомерия, они же обращались к нему уважительно, но без страха или подобострастия. Так, одна работница совершенно спокойно обратилась к нему издалека, когда мы проходили мимо: «Товарищ главный инженер, откуда эта делегация?» И он на ходу небрежно ответил ей.

На другом (восточном) берегу Волги совсем недавно появился новый город – Волжск, специально построенный для строителей плотины. Он оказался совсем не похож на грязные бараки, о которых я привык читать в сталинские времена, когда крупное строительство осуществлялось в основном за счет рабского труда. Здесь мы увидели хорошо спланированный поселок из трехэтажных бетонно-блочных домов с собственным стадионом и большим залом для занятий спортом, с бассейном и библиотекой. Многие молодые семейные пары, работавшие на строительстве плотины, собирались остаться в Волжске и работать на новых заводах. Их должны были немало построить вокруг – ведь появилась дешевая электроэнергия. В поселке жила в основном молодежь, и потому считалось, что здесь самый высокий уровень рождаемости и самый низкий уровень смертности во всем Советском Союзе. Похоже, все жители поселка очень гордятся этим – и еще тем, что их футбольная команда выиграла у команды соседнего Сталинграда, несмотря на разницу в размерах этих населенных пунктов. Здесь все ездят на автобусах, так как частные машины в СССР до сих пор роскошь.

Сталинград, переименованный теперь в Волгоград, стоит на западном берегу Волги чуть ниже плотины. Он был полностью разрушен в период легендарной обороны во время Второй мировой войны. Сначала тем из уцелевших жителей города, кто вернулся сюда, разрешили самостоятельно сооружать себе любые укрытия и использовать для этого любые обломки – власти даже помогали им в этом. Но теперь их постепенно сносят в соответствии с новым генеральным планом; только в качестве памятника оставлено несколько полуразрушенных зданий, где советский гарнизон стоял насмерть на берегу Волги. Сооружается также немало впечатляющих монументов.

Архитектор города – мужчина лет сорока с небольшим – объяснил нам в своем офисе план реконструкции на огромной модели, а затем проехал вместе с нами по городу на юг к шлюзам на волжском конце завершенного строительством канала Волга – Дон.

Восстановленный большой Сталинград должен занять полосу вдоль Волги длиной около 50 миль. Ширина застроенной полосы составит всего от 2 до 5 миль. Несмотря на развитый городской транспорт, в городе на месте бывших пригородов возникнет несколько самостоятельных центров.

Во время поездки, когда нас везли на специальном автобусе, я сидел рядом с архитектором. Я спросил у него, станет ли Сарепта одним из таких самостоятельных центров. «Сарепта? – переспросил он. – Но это же совсем маленький поселок, откуда вы о нем знаете?» Я сказал ему, что служил в белой армии, когда в декабре 1918 г. она удерживала Сарепту. Он сменил тему разговора, но через некоторое время показал с улыбкой в окно и заметил: «Вон железнодорожный вокзал вашей Сарепты!» Я признал, что за сорок лет с тех пор, как я видел это место, район сильно изменился и застроился.

Мы побывали в музее обороны Царицына и Сталинграда – первое название этот город носил во время Гражданской войны 1918–1920 гг. Там было много интересных экспонатов, например почетный меч, преподнесенный Сталинграду королем Англии Георгом VI. Когда мы только вошли в музей, сопровождавший нас молодой местный инженер что-то сказал негромко женщине-экскурсоводу. Она взглянула на меня, как мне показалось, с большим любопытством, чем если бы он просто сообщил ей, что я буду переводить.

В начале экскурсии она, казалось, тревожилась о чем-то и даже запиналась, как будто ей приходилось на ходу менять рассказ и на ходу заново его придумывать. Добравшись до Второй мировой войны, она заговорила гораздо живее и свободнее. Возможно, мне показалось, но выглядело все так, как будто ее попросили не говорить ничего, что могло бы ранить мои чувства – ведь во время Гражданской войны я тоже был под Царицыном, только на белой стороне. Это лишь один пример того, как наши советские хозяева старались быть тактичными с нами, лично мне это было очень приятно.

Новое строительство

Возвращаясь в Сталинград после поездки на канал Волга— Дон, мы остановились на площадке, где шло строительство двойного кессона, внутри которого предстояло построить причал для нового нефтеперерабатывающего завода. Стальные шпунтовые сваи кессона загоняли в грунт разработанным в СССР вибрационным методом (фото 52). При определенных характеристиках грунтов этот метод имеет серьезные преимущества перед традиционными паровыми молотами, и нас всех он очень интересовал. Нам уже показывали в Ленинграде две стройплощадки, где применялось вибрационное погружение – причем на одной из них со значительным успехом. На второй площадке возникли проблемы, там характеристики грунта не слишком подходили для нового метода; тем не менее мне понравилась готовность наших хозяев показать нам все аспекты новой процедуры, а не только ее достоинства.

Везде, куда бы ни ехали, мы видели многочисленные стройплощадки, где возводилось жилье и другие сооружения из железобетона. Заводское изготовление деталей домов использовалось там гораздо шире, чем в США. Одной из причин этого является более холодный климат и, как результат, более короткий строительный сезон в СССР. Там выгодно производить в течение всего года на специальных заводах стандартизованные железобетонные детали, складировать их, а затем быстро собирать из них дома за короткий климатически благоприятный период года.

На фото 53 можно видеть, как собирают из железобетонных деталей фермы дорожной эстакады. Они состоят из нескольких стандартных деталей заводского изготовления, которые привозят и собирают на месте путем натяжения арматуры.

Почти все активное жилищное строительство в Москве и других крупных городах ведется при помощи подобных процедур, что очень ускоряет дело (см. фото 54 и 55).

Вообще, главным критерием в любом вопросе планирования является, по всей видимости, экономия. Это естественно для страны, которую за последние полвека неоднократно разоряли и иноземные вторжения, и внутренние конфликты. В результате часто страдает качество. Кроме того, при поиске новых решений, как в любом эксперименте, неизбежно возникают ошибки, и проходит какое-то время, прежде чем удается выловить всех «жучков». Некоторым из таких ошибок западная и русская эмигрантская пресса уделяет совершенно излишнее внимание; иногда даже утверждают, что они доказывают некомпетентность советских инженеров во всем, кроме атомной энергии и ракет. На мой взгляд, это всего лишь «болезни роста» советской строительной индустрии. Например, часто упоминается тот факт, что некоторые здания в Москве пришлось оснастить проволочной сеткой на кронштейнах, чтобы защитить прохожих от падающих плиток. Насколько я понял, на самом деле было так.

В стране не хватало квалифицированных штукатуров, чтобы одновременно быстро восстанавливать поврежденные во время войны здания и вести активное новое строительство; в результате была сделана попытка использовать для облицовки фасадов некоторых новых зданий керамическую плитку фабричного изготовления и одновременно задействовать для строительства осенние и весенние месяцы, когда стоит небольшая отрицательная температура. Однако оказалось, что разогрев стройматериалов и другие специальные процедуры работают не так хорошо, как можно было надеяться, и теперь падающие изредка плитки напоминают всем об этом этапе развития. В настоящее время эта проблема решается через заводское изготовление панелей – стен и полов – с заранее уложенной плиткой.

Без сомнения, здесь, как в любой новой процедуре, будут обнаруживаться новые «жучки», но в целом у меня создалось благоприятное впечатление о планировании и организации гражданского строительства в СССР – я увидел здесь оригинальное креативное мышление и смелость в экспериментировании с новыми неопробованными процессами в непрерывном поиске экономных и рациональных решений.

Московский университет

Пример такого экспериментирования – архитектура нескольких высоток (зданий в тридцать и более этажей), построенных в последние годы сталинской эры. Одним из примеров могут служить новые здания Московского государственного университета (фото 57); в США над подобным стилем часто смеются и называют его копией того стиля в архитектуре, которому обязан своим существованием «пряник Вулворта». Мне нигде не приходилось читать о первоначальной цели их строительства, которую один московский архитектор объяснил мне следующим образом.

В прежние времена у Москвы был собственный характерный силуэт, видный издалека. Тогда его главной отличительной чертой были кремлевские башни (фото 56), но постепенно семи- и восьмиэтажные дома, построенные вокруг, перекрыли этот вид.

Поэтому после Второй мировой войны была сделана попытка вновь создать что-то похожее на древний силуэт города – на периферии города, вдоль внешнего кольца бульваров (довольно далеко от Кремля, который расположен в самом центре) были построены несколько, шесть или семь, высоких тридцатиэтажных зданий. Должен сказать, что они действительно придают современному силуэту Москвы характер и что архитекторы американских городов оценили бы это.

Сравнив фото 56 и 57, вы убедитесь, что силуэты древних кремлевских башен и новых высотных зданий внешнего кольца поразительно похожи, хотя при более близком рассмотрении последние, вероятно, только выиграли бы, если бы внешних вычурных украшений на них было поменьше.

Новые здания Московского университета не принадлежат к высоткам Садового кольца; тем не менее они доминируют над окружающей местностью, так как стоят на возвышенности на окраине города. Оттуда видна вся Москва. (Именно там Наполеон в 1812 г. напрасно ждал ключи от города[116].) В университете нет строительного факультета; как и в Российской империи, в СССР инженерной подготовкой занимаются специализированные институты технологического или политехнического направления. Зато в нем есть хороший геологический факультет с отделением механики грунтов, где состоялся наш первый семинар.

Присутствовало на нем больше двухсот пятидесяти человек, многие из них приехали из других городов и даже из других республик, чтобы встретиться с американцами, – профессор Цытович разослал приглашения на семинар всем членам Национального общества по механике грунтов и фундаментостроению (оно является отделением Международного общества того же названия), председателем которого являлся.

Представление американской делегации проходило в том же порядке, как мы делали раньше – сначала советский ученый – председатель – представил нашего председателя, а затем тот одного за другим представил аудитории членов делегации. Советские участники семинара называли друг друга «товарищами», а нас – «коллегами»; мы говорили обо всех как о «коллегах». Один советский инженер позже сказал мне: «Хорошее слово «коллега», нейтральное».

Здесь я впервые выступал перед советской аудиторией, и меня глубоко тронул оказанный прием. Конечно, большинство присутствующих были специалистами в той же области и знали меня по публикациям; многие слышали, что я организовывал прием их делегации в США. Тем не менее мне было очень приятно, что – как позже сказали мне коллеги по делегации – мне хлопали громче и дольше, чем им. Я чувствовал комок в горле, когда стоял в большом лекционном зале и видел перед собой дружеские улыбающиеся лица, когда – чуть позже – выступал на родном языке.

Многое во время поездки живо напоминало мне прежние времена и прежнюю Россию; мне показалось, что там в основном – в главном! – уцелела традиция внутренней целостности интеллектуалов. Видимым символом этой преемственности может служить эмблема, которую носят все выпускники университета (фото 58). Точно как раньше, она представляет собой белый эмалированный ромб с золотым гербом на синем эмалевом фоне внутри – только теперь имперского орла сменил герб Советского Союза.

Возвращение в прошлое

Из всех городов, которые мы посетили, лучше всего я знал Ленинград; чуть ли не каждый шаг в этом городе вызывал в памяти бурю воспоминаний. В центре города уже восстановлены разрушения от постоянной бомбардировки, пережитой городом во время 900-дневной осады, которую он героически выдержал во Второй мировой войне. Похоже, были приложены особые усилия, чтобы сохранить центр Санкт-Петербурга – столицы Российской империи – точно таким, каким он был прежде. Так, например, мне показалось, что площадь перед Исаакиевским собором (фото 59) совершенно не изменилась, хотя внутри сам собор, как мне сказали (внутрь мы не заходили), превращен теперь в антирелигиозный музей.

Статуя Николая I на вздыбленном коне[117] тоже на месте, хотя это был один из самых реакционных и непопулярных царей. Знаменитое неудавшееся восстание декабристов – либеральной группы офицеров – было предпринято в 1825 г. с целью не допустить его восшествия на престол. Гостиница «Астория», где мы жили (на фото справа), внешне выглядит точно так же, как в январе 1917 г., когда я, молодой офицер, обедал там. Единственная новинка на фото – автобус перед гостиницей; такие автобусы возят туристов из Хельсинки через Советский Союз в Варшаву и обратно.

Красивые, архитектурно сбалансированные набережные и парапеты вдоль широкой Невы тоже практически не изменились. Шпиль Петропавловской крепости заново покрыт золотыми листами и сияет на солнце (фото 45). То же можно сказать о шпиле Адмиралтейства и куполах многих соборов. Купол мусульманской мечети – он вместе с минаретом виден справа вдалеке на фото 45 – отделан, как прежде, глазурованными плитками светлого голубовато-зеленого цвета. Мне сказали, что мечеть по-прежнему «действует», то есть открыта для мусульманских религиозных церемоний. Я не стал ставить сопровождающих в неловкое положение и спрашивать, знают ли они, кто дал деньги на строительство этой мечети (это был Николай II).

Создается впечатление, что все изменения в центральной части города направлены на восстановление более старых его черт; вообще, весь центр рассматривается как гигантский архитектурный музей под открытым небом. Так, я помню Зимний дворец (фото 6) красновато-коричневым. Теперь он покрашен в светло-оливковый цвет с белой окантовкой окон – считается, что так он выглядел сразу после постройки, во времена Екатерины II. По-моему, так гораздо лучше, чем было пятьдесят лет назад.

Зато на окраинах города идет активное современное строительство; в основном это жилые дома из стандартных заводских деталей, почти таких же, как в Москве.

В Ленинграде сложные грунты, так как близко к поверхности встречаются карманы торфа и мягкой глины. Любое строительство в этом районе сталкивается с особыми проблемами в плане оснований и фундаментов. Так, ленинградская подземка строилась не открытым способом – в сплошной укрепленной траншее, как по большей части делалось в Нью-Йорке. Здесь приходилось сначала прокладывать вертикальные цилиндрические шахты через верхние мягкие слои до толстого слоя очень плотной и древней глины, а оттуда уже прокладывать вбок горизонтальные туннели для поездов.

Во время 900-дневной блокады Ленинград постоянно бомбили и обстреливали; это, а также падающие осколки зенитных снарядов серьезно повредили в городе практически каждую крышу. Многие крыши пришлось полностью менять, и во многих случаях этим попытались воспользоваться; одновременно дому надстраивали еще один-два этажа, чтобы увеличить жилую площадь, которой очень не хватало. Моим ленинградским коллегам – специалистам по механике грунтов – приходилось в каждом случае определять, выдержит ли существующий фундамент дополнительную нагрузку. Во многих случаях ответ оказывался положительным, и у зданий появлялись новые этажи – сравните старые и новые фото 60 и 61 здания, где я начинал свои инженерные занятия.

Внутри здания я не был; я сфотографировал его на пути в Павловск. Это было ранним воскресным утром, поэтому на улицах так мало людей. Из разговоров с выпускниками Института инженеров путей сообщения я узнал, что мой институт был разбит на части и расширен. Первоначальное здание осталось за инженерами железнодорожного транспорта, а дорожники и инженеры водного транспорта переехали в другие здания, предоставленные их новым отдельным институтам. Последние утверждали, что именно их учебное заведение было старейшим и потому имеет право занимать прежнее здание. Дело в том, что при основании в 1809–1810 гг. институт занимался в основном строительством гаваней и каналов, а железных дорог в то время еще просто не было.

Но все три группы по-прежнему объединял сильный корпоративный дух, характерный для моего старого института; в декабре 1959 г. все они собрались и вместе отпраздновали 150 лет со дня его основания. Со всего Советского Союза на праздник приехало так много выпускников и старого института, и его более молодых наследников, что торжественное заседание пришлось проводить в одном из крупнейших театров Ленинграда.

В Нью-Йорке наша группа бывших студентов института – не важно, закончили они его или нет, – в декабре 1959 г. тоже собиралась, как обычно, на ежегодный обед[118]. Я рассказал о своей поездке – год назад то же сделал профессор Степан Тимошенко из Стэнфорда, самый уважаемый из ныне живущих выпускников. Услышав, что примерно в это же время в Ленинграде отмечается 150-я годовщина института, члены группы были очень удивлены, что эта дата вообще отмечается. Особенно удивились старшие члены группы; некоторые из них еще помнили, как в 1910 г. отмечалось столетие института. Почему же 150-летие отмечается в 1959, а не в 1960 г.?

Оказалось, что в 1810 г. институт был открыт и начал работать, и до революции отмечалось столетие именно этого события. Советские власти, должно быть, решили принять за дату основания 1809 г., когда вышел указ царя Александра I о его организации. Как бы то ни было, я был счастлив обнаружить в СССР этот дух преемственности; теперь, в отличие от прежних наших встреч в Нью-Йорке, у меня уже не было жуткого ощущения, что я могу остаться среди бывших студентов института «последним из могикан». Я направил в институт поздравление от себя лично и получил вежливый ответ с благодарностью от директора Ленинградского института инженеров железнодорожного транспорта.

Для поездки в Павловск я собирался взять такси за свои деньги, но Ленинградское отделение Академии строительства и архитектуры СССР предоставило мне для этой цели одну из своих машин. Ко мне проявили и дополнительное внимание – вести машину выбрали молодого водителя, который и сам родился в Павловске. С нами поехал один из моих советских коллег, с которым я уже встречался прежде и который мне очень нравился.

По пути мы проехали Пулковские высоты, которые на протяжении всей осады Ленинграда оставались в руках советских войск, резко выступая за линию обороны. Нацистская армия, как и мы в октябре 1917 г., не смогла взять их. Но сильнейший обстрел полностью уничтожил старый парк, окружавший знаменитую обсерваторию.

Чуть дальше я попытался найти ту насыпь, под прикрытием которой генерал Краснов начал тогда диктовать мне приказ об отводе войск. Возможно, это была насыпь специальной железнодорожной ветки, которая вела в Царское Село к императорскому дворцу и которую, по всей видимости, позже разобрали и сровняли с землей. Я не стал объяснять своим советским спутникам, зачем я попросил их ехать помедленнее, а пару раз даже останавливал машину.

И за Пушкин (прежде Царское Село), и за Павловск шли ожесточенные бои; оба города много месяцев подряд находились в зоне артиллерийского огня. Поэтому вся местность оказалась для меня почти неузнаваемой. Практически все деревянные дома сгорели, прекрасные старые сосны в парках были спилены на укрепление траншей или погибли под непрерывным градом снарядов. Там, где прежде были поля, подрастали молодые деревья; появились новые дороги с новыми коттеджами вдоль них. Только иногда можно было встретить старые каменные дома, которые только я и мог узнать. Некоторые из них были после войны отреставрированы, как, например, моя старая гимназия (фото 62).

Когда мы возвращались из Павловска в Пушкин, я попросил остановить машину на углу, где, как мне казалось, проходила Захарьевская улица, на которой мы жили в те времена, когда город еще назывался Царское Село. Теперь улица тоже имела новое название, да и перекресток выглядел совершенно иначе – на месте маленькой пожарной части с высокой деревянной каланчой стояли новые трехэтажные дома. Зато напротив я узнал развалины угловой стены – части каменного дворца князя Юсупова (одного из убийц Распутина).

Мои спутники остановили двух старушек, проходивших мимо, и спросили, давно ли они живут в городе. С 1920-х, ответили те, но так и не смогли вспомнить прежнего названия улицы. Помнят ли они, где здесь неподалеку стояла пожарная каланча? «О да!» – ответили они и указали в точности на то место, где я ее помнил.

Похоже, что это и несколько других подобных происшествий окончательно подтвердили мою личность. На следующий день, когда мы в Ленинграде собирались в Эрмитаж, ко мне подошла молодая женщина и сказала, что ввиду моего интереса к Павловску ее попросили сопровождать нас вместо одной из женщин-экскурсоводов, которые ездили с нами прежде на подобные нетехнические мероприятия. Она и ее муж – оба архитекторы – занимались восстановлением поврежденного во время войны великокняжеского дворца и других памятников Павловска. Она сопровождала нас весь день, в том числе и на ледовое представление; мы с ней много говорили о Павловске, и я думаю, что нам обоим было очень интересно. Накануне я видел, что снаружи дворец уже полностью восстановлен (фото 63) и парк тоже выглядит ухоженным (фото 64). Но внутри реставрация еще не завершена, и они с мужем все еще живут в Тярлеве, маленьком поселке между Пушкином и Павловском. Этот поселок не изменил названия, и я хорошо помнил его. После ледового шоу мы с коллегой по делегации отвезли ее на такси на пригородную станцию, которая выглядела точно так же, как в то время, когда я мальчишкой ездил каждый день из Царского Села в Санкт-Петербург в училище. Опять – в Ленинграде и его окрестностях это происходило чаще, чем в других местах, – я почувствовал ком в горле и слезы на глазах. В памяти понеслись сцены из прошлого.

Кстати, в тот же день в Зимнем дворце мы первым делом направились к коллекции бесценных полотен Рембрандта; среди них я не мог не обратить особого внимания на знаменитое «Возвращение блудного сына». Кажется, никто из сопровождающих ничего не заметил.

Однако во время моего визита в Павловск произошел инцидент, который заставил меня немного побеспокоиться – в первый и последний раз за все время пребывания в СССР.

Родители говорили мне, что я родился в маленьком домике, примыкавшем к каменному манежу. Сам манеж я хорошо помню, так как в детстве учился там ездить верхом. Теперь мне тоже не составило труда отыскать его, так как он расположен неподалеку от сохранившихся до сих пор развалин древнего форта (фото 65). Правда, от манежа остались одни стены, его окна заложены кирпичом, а крыша провалилась. Как и в прежние времена, он находится на самом краю территории военного городка. Встав к нему лицом, я увидел слева разбомбленный и обгоревший скелет гарнизонной церквушки, где я был крещен и часто бывал в детстве на службах. Справа, где прежде и стоял тот маленький домик, не осталось ничего, но вдали виднелись новые каменные казармы.

Я хотел сфотографировать место, где стоял дом, вместе с уголком разрушенного манежа – ничего больше, но мои спутники сказали, что этого нельзя делать. Оказывается, всесоюзный закон строго запрещает фотографировать какие бы то ни было части военных сооружений. Неподалеку от этого места я заметил дом, у внутренней двери которого чего-то ожидала шеренга солдат. Они по одному заходили в дом, затем выходили с другой стороны на улицу и шли прочь. Похоже было, что там они получают документы на увольнительную в город. Я подумал, что в доме должен быть дежурный офицер, и хотел зайти спросить разрешения сделать единственный снимок, если необходимо, в присутствии одного из офицеров. Мой спутник категорически отказался пустить меня туда, но все же согласился, хотя и неохотно, зайти и спросить разрешения сам.

Он вышел хмурый и сказал, что дежурный офицер позвонил вышестоящему начальству; ответ был: «Закон есть закон[119], и они не могут изменить его». Так место, где я родился, стало единственным за всю поездку, которое мне не позволили сфотографировать. Я говорю о фотографировании на земле – делать снимки с самолетов запрещено вообще. Но я взял с этого места немного русской земли, которую позже присоединил к земле с могилы отца.

Вечером того же воскресного дня мы вернулись в Ленинград в гостиницу «Астория», и глава нашей делегации попросил меня забрать наши паспорта из офиса компании «Интурист» в холле, где они лежали в сейфе. Мы собирались в понедельник вернуться в отель поздно вечером, когда офис уже закрыт, а во вторник уехать в Сталинград рано утром, когда он еще не откроется. Оказалось, что девушка, которая занималась в офисе паспортами, уже ушла домой; тогда другая сотрудница открыла сейф, где хранились паспорта, и поискала внутри наши документы. Она вернулась с шестью из семи паспортов – и не хватало как раз моего. Я отказался взять шесть паспортов и сказал, что возьму их только все вместе, как и отдавал.

За обедом я рассказал все это главе нашей делегации. Он одобрил мои действия, но один из коллег по делегации очень встревожился и заявил, что хочет получить свой паспорт на следующее же утро – и не важно, что произойдет при этом с моим.

В эту ночь – единственную за все время поездки – я плохо спал. Мешала мысль о том, что кто-то из излишне ретивых офицеров военной полиции или контрразведки, надеясь на продвижение по службе, мог поднять шум по поводу моей просьбы сфотографировать угол территории военного городка в Павловске.

На следующее утро я упомянул об этом инциденте старшему из принимавших нас хозяев – как мне казалось, в достаточно небрежной манере. Он, казалось, не придал моему рассказу никакого значения. Но через некоторое время я заметил, что он поговорил с одним из сопровождавших нас советских инженеров, и тот не поехал с нами в порт на строительную площадку, а остался в гостинице.

Из порта мы должны были проехать прямо в Дом ученых на завтрак, но профессор, с которым я разговаривал утром, предложил остановиться у «Астории» и забрать оставшегося там инженера. Он ждал нас перед входом в гостиницу с семью паспортами в руках. «Я видел, что вы обеспокоены, – объяснил профессор, вручая мне мой паспорт, – и попросил разобраться. Просто вчера глупая девчонка не сумела найти в сейфе ваш паспорт!» Может, и так, но этот эпизод, как и другие мои впечатления, позволяет предположить, что советские ученые и инженеры гораздо более независимы, чем считают на Западе.

Но давайте вернемся к нашей воскресной экскурсии. После посещения Павловска мы проехали в Пушкин, присоединились к остальной делегации и поехали на машинах в Петродворец – прежний Петергоф. Тамошний дворец часто служил императорской семье летней резиденцией и был известен как «русский Версаль» из-за прекрасного парка и многочисленных фонтанов. Сам дворец уступал по размерам своему французскому прототипу, но вид из его окон, на мой взгляд, более красив и внушителен, так как фоном для каскада фонтанов перед дворцом является водная ширь Финского залива.

Сопровождал нас ленинградский архитектор; во время войны он был капитаном и служил в части, которой во время наступления нацистов было поручено охранять Петродворец и попытаться спасти как можно больше из его сокровищ. Он рассказал мне много интересного о сражениях и о блокаде Ленинграда. Советские войска оставили Петродворец без боя, чтобы памятник не пострадал; позже, когда германская блокада была прорвана, они тоже не стали атаковать его в лоб, а обошли и высадились на берегу Финского залива в тылу немцев. Но все эти усилия не помогли. Уходя, нацисты заминировали водоводы, по которым вода подавалась к фонтанам, взорвали центральную часть дворца и подожгли остальное (фото 68). Если сравнить это фото с фото 69, которое я сделал через пятнадцать лет – в 1959 г. – с несколько большего расстояния, то можно увидеть, какая за это время была проделана громадная работа по реставрации дворца. Следует отметить, что во время реконструкции имперские орлы на башнях были восстановлены в первоначальном виде – с коронами (фото 67). (После Февральской революции 1917 г. и отречения царя Николая II большая часть орлов была оставлена на своих местах, но уже без корон, как на фото 66.)

В настоящее время монархизм как реалистическое политическое течение перестал существовать. С другой стороны, расовая политика нацистов, их надменная враждебность к местному славянскому населению и его культуре, бездумное уничтожение русских святынь и памятников, попытка искоренить все, что противоречило бы абсурдным теориям германского расового превосходства, – все это вызвало в Советском Союзе огромный подъем национального самосознания, новый искренний интерес к прошлому России и гордость за него. На мой взгляд, даже внешние проявления этой гордости – например, официальное признание русских героев прошлого, таких как генералы Суворов, Кутузов и другие, – это вовсе не временная военная уступка советских правителей, как продолжают думать многие русские эмигранты. Мне представляется, что возрождение национальной гордости и самосознания очень реально и идет, что называется, «от земли». Я видел его признаки и в поведении многочисленных посетителей музеев, и в том, как бывший советский офицер гордо демонстрировал боевые награды на груди и особенно одну на оранжево-черной полосатой ленточке – точно такой же, как у креста Св. Георгия[120] (это была эквивалентная Георгиевскому кресту советская боевая награда – орден Славы), и во многих других эпизодах.

Когда мы обедали в известном московском ресторане, я испытывал странное чувство. Я не мог не вспоминать, как совсем недавно (или так мне казалось) разъяренные толпы людей срывали эполеты с плеч офицеров императорской армии и пели:

Ешь ананасы, рябчиков жуй,

День твой приходит последний, буржуй!

И вот я сидел в ресторане, ел тот самый деликатес, рябчиков, среди потомков и последователей тех самых революционеров; многие из посетителей в большом ресторанном зале тоже были в форме с погонами, очень напоминавшими офицерские погоны прежних дней. А вот лица по большей части были другими, особенно у людей постарше – их черты были более грубыми и резкими, они указывали на тяжесть жизни земледельцев в деревнях, откуда родом были эти люди. Иногда рядом с этими людьми сидели их дети; их черты напоминали родительские, но благодаря городской жизни были уже гораздо мягче.

Я был глубоко тронут, когда один из наших ленинградских хозяев – человек гораздо моложе меня – сказал мне в аэропорту перед нашим отлетом: «Григорий Порфирьевич, мы имеем некоторое представление о психологии и понимаем, что вы должны были чувствовать, посещая родные места. Я не позволю себе выражать сочувствие, поскольку в сочувствии всегда есть элемент снисходительности. Могу я просто пожать вам руку и сказать до свидания?» Мы торжественно пожали друг другу руки.

Киевские и украинские впечатления

Киев, как мне показалось, очень сильно изменился с 1917–1918 гг., когда я там бывал. Его главная улица, Крещатик, обновилась до неузнаваемости. Во время Второй мировой войны она была полностью разрушена. Сначала взорвались мины замедленного действия, оставленные в домах отступающими советскими войсками. На них подорвалось много офицеров германской армии, которые были расквартированы в этих домах. Остальные здания сожгли через два года нацисты, когда настала их очередь отступать. Разрушение было настолько полным, что при новой застройке улицу без труда расширили с первоначальных 170 до 235 футов (фото 70).

Один древний собор в другой части города тоже был разрушен до основания, но, к счастью, сохранился нетронутым собор Св. Софии с бесценными православными мозаиками XI в. (фото 72). Сейчас он превращен в музей и тщательно сохраняется.

Почти тысячу лет назад именно в Киеве Россия формально приняла христианство. На фото 73 можно видеть статую князя Владимира – святого Русской православной церкви. Ее поставили в Киеве около ста лет назад на крутом берегу Днепра, над тем самым местом, где в 988 г. имело место массовое крещение киевлян. Этот памятник стоит там и сейчас.

Киев известен как «мать городов русских». Те, кто жаждет «освободить» Украину от России, тем самым хотят оторвать Россию от ее колыбели.

Когда Киев был основан, понятия «Украина» еще не существовало. В 1030 г. дочь великого князя Ярослава, построившего собор Св. Софии, вышла замуж за французского короля Генриха I и стала матерью короля Филиппа I. Во французской истории она известна как «Анна из России, королева Франции».

Внук Ярослава Владимир Мономах взял в жены Гиду, дочь последнего саксонского короля Англии; после поражения отца в 1066 г. в битве при Гастингсе она бежала в Скандинавию. Аегче осознать древность мозаик (фото 72), если представить, что под этими сводами молились те, кто бежал из Англии от норманнских завоевателей.

Киевская Русь процветала до середины XIII в. – пока ее не разорили вторгшиеся из Азии татары. После упадка татарского государства в XV и XVI вв. Украина на некоторое время подпала под польское и римско-католическое влияние.

На фото 74 можно увидеть еще одну старую реликвию современного Киева. Это памятник значительной фигуре того периода украинской истории, что последовал за польским владычеством, – Богдану Хмельницкому, гетману запорожцев, украинских казаков. В 1648 г. он возглавил яростное и кровавое восстание православных украинских крестьян против польского правления. Ему удалось изгнать поляков с Восточной Украины; после этого Хмельницкий и его сподвижники обратились к России с просьбой о воссоединении.

Царь изъявил свое согласие в 1654 г. (фото 76), всего через два года проволочек и совещаний с советниками в Москве. Принятие украинской петиции означало войну с Польшей. После этого литературным языком Украины стал русский.

Надо сказать, что самым заметным изменением в облике Киева за сорок один год стали видные повсюду признаки «украинизации». Даже в правление гетмана Скоропадского в Киеве доминировал русский язык. Теперь же все названия улиц написаны только на украинском; большинство газет выходит на украинском; начальное, неполное среднее и отчасти среднее образование ведется на украинском. Местные радио и телевидение тоже вещают на украинском языке[121]. Советы все это не только позволяют, но и поощряют, хотя украинский язык очень близок к русскому (см. фото 75); украинцы без труда понимают и говорят по-русски.

Американской публике эти факты практически неизвестны; обычно здесь на веру принимается пропаганда эмигрантов-сепаратистов о «геноциде» украинского населения. Поэтому я расскажу немного об одном моем киевском снимке – фото график памятника украинскому поэту Тарасу Шевченко (фото 71).

Недавно конгресс США по инициативе обманутых защитников эмигрантов-сепаратистов принял решение воздвигнуть в Вашингтоне памятник Тарасу Шевченко. Его вот-вот поставят рядом с Капитолием. Цель этой акции – заставить американцев считать Шевченко символом «колониального угнетения» украинцев «русскими».

Голосуя за это решение, конгрессмены, по всей видимости, не знали, что статуи Тараса Шевченко стоят по всей Советской Украине – и та, что я сфотографировал (фото 71), не самая большая из них. Я видел фотографии очень большого памятника поэту в Харькове и еще одного на круче над Днепром, неподалеку от места, где он похоронен. Кроме того, на Украине его почитают как народного героя: в Киеве, например, его имя носит один из главных бульваров, старейший университет и главный государственный театр; есть и музей его памяти.

Сторонники украинского сепаратизма в США ведут свое происхождение в основном из Галиции. При этом на родине галичане составляют очень небольшой процент всех украинцев (см. карту Е), а в США среди украинцев их 90 %, что объясняет их непропорционально сильное влияние.

Во время моего пребывания в Киеве произошло несколько инцидентов, которые показались мне по-человечески интересными. Так, на официальном обеде, который дал американской делегации президент Украинской академии строительства и архитектуры, я сидел рядом с каким-то высокопоставленным чиновником из Донецкого угольного бассейна. Если я правильно помню, это был заместитель министра строительства Украинской ССР. Во время паузы в общей беседе он спросил меня, был ли я прежде как-нибудь связан с Украиной. Я сказал о своих прежних визитах в Киев, о том, что моя бабушка по материнской линии была родом из Чугуева, где я в детстве провел одно лето, и что моя вторая бабушка (со стороны отца) владела известными Рыковскими копями. При известии о том, что среди них находится член семьи бывших российских промышленников, присутствующие как будто замерли, но стоило мне добавить, что сам я никогда не бывал на шахтах, так как бабушка лишила моего отца наследства, – и все тут же снова заулыбались.

Карта Е

Буквой А наверху обозначена небольшая австрийско-польская часть Западной Украины, известная как Галиция; последние 300 лет она находилась под властью Польши или Австро-Венгрии. Буквой В обозначена Восточная или собственно Украина, которая все эти 300 лет была объединена с Россией

В другой раз, при посещении древнего Киево-Печерского монастыря, кто-то из молодых делегатов обратил внимание на антирелигиозный музей у самого входа в катакомбы, которые в то время по-прежнему находились в ведении священников Русской православной церкви. Мои коллеги настойчиво попросили показать им музей. Сопровождавшие нас молодые люди всполошились; тревожные взгляды в моем направлении ясно говорили: они опасаются, что могут оскорбить меня, если согласятся исполнить просьбу моих коллег. Затем они подошли ко мне и спросили, не буду ли я возражать.

Убедившись, что возражений у меня нет, они попросили меня переводить, так как с нами не было переводчика, который по-настоящему свободно говорил бы по-английски. Мне показалось, они были удивлены, когда я ответил: «Конечно. Почему бы нет?» И мы прошли в музей.

Карта Ж

Европейские границы Советского Союза и составляющих его республик после Второй мировой войны.

(Сравните с картой А)

Откровенно говоря, я ожидал чего-то гораздо худшего. Значительная часть «безбожного музея» занимали картины, на которых библейские легенды о Сотворении мира за семь дней противопоставлялись представлениям об этом современной науки; в другом разделе картины демонстрировали верования, аналогичные христианским представлениям о Непорочном зачатии, которые будто бы существовали в более древних религиях – например, в Египте во времена фараонов и Вавилоне. Там были представлены сцены сожжения ученых за стремление к знаниям во времена святой инквизиции; картины, выставлявшие священнослужителей в неприглядном свете, такие как венчание юной девушки и ветхого, но явно богатого старика. Это известная картина русского художника, написанная еще до революции.

В тот же день мы посетили «действующий» собор – тот, где по-прежнему проводились православные богослужения. Мы приехали между службами и, пока ходили по собору, я немного отстал и положил сторублевую купюру[122] в ящик для пожертвований на стойке у входа, где продавали свечи. Один из сопровождающих в этот момент как раз оглянулся и заметил, как я это делаю.

Он ничего не сказал мне, но мое поведение в тот день, должно быть, показалось ему и его друзьям противоречивым и поставило в тупик. Во всяком случае, на пути в аэропорт при отъезде из Ленинграда жена одного из наших хозяев обернулась ко мне и сказала: «Пожалуйста, простите мое женское любопытство, но нам всем так интересно узнать, вы человек верующий или нет?!»

Я ответил, что все зависит от того, что понимать под словом «верующий». Если подразумевать под этим веру в то, что Бог сотворил мир за семь дней, – то нет, меня нельзя назвать верующим. Но мне кажется, что вряд ли кто-нибудь на Западе воспринимает эту и другие библейские легенды буквально – в этом отношении их антирелигиозная выставка давно устарела. Мне нравится иногда бывать в русской церкви из-за ее духовной атмосферы и связанных с ней детских воспоминаний. Мой ответ не вызвал никаких комментариев.

В Киеве, как везде, собеседники часто задавали мне один вопрос. Он мог звучать по-разному, но сводился, в сущности, к одному: «Увидели ли вы здесь что-нибудь неожиданное для себя?» Я искренне отвечал, что не ожидал увидеть на улицах так много улыбающихся счастливых молодых лиц. Затем, в свою очередь, я спрашивал, всегда ли так было. Никто не сказал мне прямо, что это результат перемен, последовавших за смертью Сталина, но большинство ответов тоже сводилось к одному: «Это после 1953 г., когда дела пошли лучше» и «Это с тех пор, как Никита Сергеевич начал реформы».

Прощание в киевском аэропорту, как и везде, было сердечным; нас приехали проводить многие из новообретенных друзей.

Наш самолет медленно двинулся прочь от здания московского аэропорта, а большая группа ученых и инженеров, принимавших нас в СССР, стояла в дверях и махала нам на прощание, пока мы не скрылись из вида.

Покидая СССР, я испытывал счастливое чувство: моя родина, Россия, жива и оправляется от выпавших на ее долю ужасных испытаний. Под словом «Россия» я подразумеваю многонациональное сообщество всех народов этой страны.

Эпилог

Поездка в СССР в сентябре 1959 г. совпала по времени с визитом премьер-министра Хрущева в Соединенные Штаты; он вернулся в Москву за несколько дней до того, как американская делегация по механике грунтов и фундаментостроению покинула этот город и вернулась в Нью-Йорк. Так что у меня была возможность прочесть в оригинале впечатления Хрущева от Америки, опубликованные в «Правде» и «Известиях».

Один пункт буквально заинтриговал меня. Хрущев писал, что, хотя в большинстве своем американцы хотят мира, к некоторым, по всей видимости, это не относится: они даже собираются «освободить» от советского ига воображаемую страну под названием «Идель-Урал».

Мне захотелось узнать об этом побольше, и через некоторое время после возвращения в Принстон я отыскал текст так называемого «Закона о порабощенных народах» (P.L. 86–90), который был единогласно принят конгрессом США в июле 1959 г. Перед голосованием не было никаких публичных дебатов, да и принимали-то его по рекомендации сенатского подкомитета по внутренней безопасности – комитет по иностранным делам как-то удалось обойти.

Закон призывал президента США провозгласить третью неделю июля каждого года «Неделей порабощенных народов», чтобы официально продемонстрировать длинному списку народов, перечисленных поименно, что «народ Соединенных Штатов разделяет с ними их стремление к свободе и независимости». Имелось в виду, что «национальная независимость» этих народов попрана «империалистической политикой коммунистической России». Однако многие из этих вымышленных «государств», такие как «Идель-Урал» и «Казакия», уже многие столетия являются частью территории России.

Сама по себе ежегодная «Неделя порабощенных народов» – результат принятия Закона 86–90 – может показаться достаточно безобидной. Но даже среди антисоветски настроенных русских эмигрантов по всему миру она вызывает сильнейшее негодование и справедливо известна как «Неделя расчленения России». Закон, вызвавший ее к жизни, воплотил в себе многие черты прежних планов расчленения России – во время мировых войн и кайзер Вильгельм, и Гитлер пытались воплотить их в жизнь при помощи громадных армий вторжения. Более того, принятие закона совпало с интенсивным перевооружением Западной Германии по инициативе США, и Закон 86–90 только увеличил в Советском Союзе подозрения в том, что мотивы Америки далеки от чисто оборонительных. Поэтому Закон 86–90, провозглашая вражду и ненависть к русскому народу, не только не ослабляет позиции коммунистических экстремистов в СССР, но ставит их в завидное положение защитников национальных интересов против угрозы новой иностранной агрессии. На мой взгляд, наш Закон 86–90 только усилил в СССР опасения, что возрождение германской военной мощи может вызвать новый холокост. По существу, именно такие опасения породили новые проблемы с Берлином и попытки Советов нейтрализовать этот город путем политического давления.

Военное сдерживание, на котором до сих пор были сосредоточены усилия этой страны, может быть только временно эффективным. Недостаточно сделать ядерную войну самоубийственной для обеих сторон. Важно еще устранить поводы для справедливых подозрений, которые перекрывают путь разоружению, и – самое важное – устранить такие факторы, которые могли бы заставить оппонента скорее рискнуть всем, чем подчиниться неприемлемой агрессии.

Один из таких факторов – Закон 86–90. Он должен быть отменен в его настоящей форме, потому что сейчас он направлен, в первую очередь, против русского народа, а не против агрессивных черт коммунизма.

В качестве приложения я включил в эту книгу «заявление о Законе 86–90», которое подписали шестнадцать штатных и почетных профессоров из двенадцати американских университетов. Я счастлив отметить, что восемь из них, то есть в точности половина, – американцы не русского и не славянского происхождения. Десять из них – историки, включая двух глав департаментов. Шестеро других, включая и меня, лично пережили события русской революции и Гражданской войны. В этом отношении примечательно имя профессора С.П. Тимошенко, хорошо известное тысячам молодых американских инженеров, которые учились по его книгам. Он был одним из организаторов Украинской академии наук. Он написал мне: «Я украинского происхождения, но самостийником никогда не был».

«Заявление» перепечатано из журнала Russian Review (американский журнал, выходит четыре раза в год, посвящен прошлому и будущему России) с разрешения его редактора Д.С. фон Мореншильдта, профессора русской цивилизации в колледже Дартмута. Все подписавшие это «Заявление» полностью поддерживают цель установления подлинной свободы во всем мире. Но невозможно достичь этой цели при помощи методов, унаследованных от угнетателей прошлого.

Мне все больше хотелось разобраться в той неверной информации, на которой построен Закон 86–90, и попытаться исправить ее. Я начал изучать соответствующие источники, и передо мной постепенно развернулась поразительная картина. Объем этой книги не позволяет мне пуститься в детальный анализ сомнительных методов и целей, которые преследовали инициаторы и введенные в заблуждение сторонники того, что газета Washington Post в одной из недавних редакционных статей назвала «…одним из наиболее искусных и наглых лобби, когда-либо создававшихся меньшинством…» Оценка Post была связана с одним из наиболее очевидных, но сравнительно незначительных проявлений зловещего влияния этой группы. Потребовалась бы еще одна книга, чтобы рассказать о том громадном вреде, который «лоббизм» этих и подобных им групп нанес интересам и моральному престижу США. По их вине среди антикоммунистов Америки и всего мира возник разлад – ведь они пытаются наряду с антикоммунизмом пропагандировать ненависть к России. Я надеюсь написать когда-нибудь такую книгу.

Пока же в этой книге я постарался дать картину русской жизни – такой, какой я знал ее до и во время испытаний, выпавших на долю моей родины. Некоторые черты этой картины, возможно, помогут осветить те стороны этой жизни, которые важны для понимания современности, но о которых почти не знают в Америке.

Из моего документального рассказа можно сделать несколько существенных выводов.

Несмотря на все недостатки, прежняя Российская империя вовсе не была той коррумпированной и отсталой страной без духа частной инициативы и предпринимательства, какой ее часто изображают.

В решающие моменты Первой мировой войны, когда западные союзники оказывались в серьезной беде, Российская империя, жертвуя собой, раз за разом с успехом приходила им на помощь. До революции марта 1917 г. императорская российская армия, несмотря на ужасные людские потери первых двух с половиной лет войны, продолжала удерживать на своем фронте больше австро-германских войск, чем объединенные англо-французские войска – на своем.

Ужасные потери были результатом недостаточного развития тяжелой промышленности. Главным образом именно в них и еще в личной слабости царя кроется причина революции. Воспоминания о тех потерях долго еще владели умами следующего поколения и направляли его действия. Вот почему лидеры большевиков сосредоточились на силовой индустриализации – любой ценой; они стремились как можно быстрее сделать страну независимой от поставок иностранного оружия и боеприпасов.

Российская армия распалась только после революции марта 1917 г., когда излишне либеральный режим Керенского разрешил голосовать и выбирать офицеров – и это в давно уставшей от войны армии, ведущей смертельную схватку с внешним врагом. Воспоминания об этом периоде, его слабостях и ошибках в значительной мере не позволяют многим русским испытывать безграничный энтузиазм перед избирательной урной, свойственный большинству американцев.

Серьезной ошибкой западных союзников стало то, что они, исходя только из собственных интересов, пытались заставить своего серьезно раненного восточного союзника продолжать войну – именно это сделало победу большевизма в России неизбежной. Позже близорукие и эгоистичные действия Запада во время Гражданской войны вызвали враждебное отношение даже со стороны русских антисоветских белых армий. Этот факт был хорошо известен большевистскому руководству и только укреплял его в недоверии к западному капитализму.

Сепаратистские движения национальных меньшинств в России были успешны только до тех пор, пока пользовались поддержкой австро-германских оккупационных войск на Украине. Я уже писал о положении на Украине и о мифических государствах «Идель-Урал» и «Казакия», которые, несмотря на настойчивые усилия австрийцев и германцев, так и не возникли.

Конгресс США был введен в заблуждение; ему дали понять, что в этой стране эмигранты из числа национальных меньшинств и их потомки могут выступать как представители своих национальных групп, оставшихся в Советском Союзе. Это серьезная ошибка. Большинство этих эмигрантов еще тогда запятнали себя сотрудничеством с германскими оккупантами.

Из русской истории мы видим, что иностранные захватчики нередко встречали поддержку некоторого числа недовольных, но народные массы, включая и национальные меньшинства, неизменно сплачивались вокруг центрального правительства. Это происходило не раз и не два[123] – так, в 1709 г., когда гетман Мазепа перешел на сторону шведского короля Карла XII, украинцы его не поддержали; в большинстве своем они остались верны царю Петру Великому. Примерно то же самое происходило и во время обеих мировых войн.

Нет оснований полагать, что в будущем ситуация изменится. Громадное пространство Восточной Европы от Балтики и Карпат на западе до Урала и дальше на востоке, от Северного Ледовитого океана на севере до Черного и Каспийского морей на юге по природе своей едино в экономическом и оборонительном отношении. Распад этого единого организма принесет новые лишения и тяготы всем его составляющим – и это очень хорошо понимает там большинство людей, особенно теперь, когда даже Западная Европа с ее многочисленными пограничными барьерами пытается объединиться в единое целое, чтобы остаться экономически и оборонительно жизнеспособной.

Можно только пожелать Западной Европе удачи в этом предприятии и надеяться, что со временем восточные немцы смогут мирно воссоединиться со своими западными собратьями. Но надо помнить, что конгресс США создал для такого объединения почти непреодолимые препятствия. Нелепо ожидать, что советское правительство просто так отдаст свое стратегическое преимущество в вооруженной до зубов Европе и согласится на объединение Германии по западному образцу – ведь в самих Соединенных Штатах есть закон, где изложены все те же старые планы расчленения России, и многие плохо информированные американцы воспринимают их всерьез. Кроме того, вряд ли нынешняя политика конгресса привлечет к нам большинство поляков, чехов и югославов в этих странах – они слишком много страдали в прошлом от германских вторжений.

В 1959 г. во время поездки в СССР я встречал – даже в самой Москве – немало представителей национальных меньшинств, занимающих высокие административные и технические посты. Это не новость, а прямое продолжение политики прежнего русского правительства. Нынешнее развитие – образовательное, культурное и промышленное – национальных регионов Советского Союза выглядит очень неплохо в сравнении с любой другой многоязычной и многонациональной страной мира. Недостает политических свобод – тех самых, символом которых выступает избирательная урна, – но недостает их в равной степени и русским, и представителям национальных меньшинств.

Со временем тормозящее влияние прежних вторжений будет устранено, и необходимость подчинения прав личности целям выживания нации за счет искусственной унификации ослабнет, но только в той степени, в какой ослабнет внешняя угроза. Есть много признаков, что внутри Советского Союза уже идет процесс либерализации. Однако никто не может предсказать заранее, как далеко зайдут и во что выльются эти процессы, ибо «только Россия может рассказать нам о себе», но сам я верю в великое будущее страны в мирном мире – если, конечно, удастся избежать «взаимоистребления» с Америкой.

Одно точно – продолжение на Западе пропагандистской кампании под лозунгом «Ненавидь и расчлени Россию!» может только замедлить либеральные изменения в СССР. Нужно лишить наших «торговцев ненавистью» поддержки, которой они не заслуживают, но которой до сих пор пользуются.

Я пишу эти заключительные строки меньше чем через неделю после подлого убийства президента Джона Кеннеди. После этой ужасной трагедии в стране всколыхнулась волна всеобщего отвращения ко всем формам ненависти и насилия. Еще слишком рано судить, надолго ли сохранится в обществе такое настроение, но будем надеяться. Пусть это движение к разуму и здравому смыслу со временем распространится и на область международных отношений.

Приложение

Заявление о «Законе о порабощенных народах» (U.S. Public Law 86–90)[124]

Сделать это заявление нас, нижеподписавшихся, побудила глубокая обеспокоенность по поводу недавних изменений в подходе конгресса Соединенных Штатов к будущим американо-российским отношениям, изложенных в так называемом «Законе о порабощенных народах» за № 86–90 от 17 июля 1959 г. и в речах конгрессменов по соответствующим вопросам.

Закон P.L. 86–90 призывает, по существу, к полному расчленению российских территорий в соответствии с глобальной географической схемой, которая очень напоминает ту, что выдвигали в прошлом пангерманские и нацистские захватчики, нападавшие на Россию и Советский Союз с агрессивной целью политического покорения и экономического подчинения страны.

Формулировки Закона 86–90 прямо противоречат важной Президентской Декларации, где не перечисляются «порабощенные народы» и говорится о «советском», а не о «русском» коммунизме. Согласно разъяснению Государственного департамента от 6 мая 1960 г., «…формулировки Президентской Декларации представляют официальную политику Правительства Соединенных Штатов, которая описывается как политика «отказа от определенной позиции» при отсутствии каких бы то ни было способов, посредством которых можно выяснить позиции народов, о которых идет речь». Мы приветствуем такое отношение и надеемся, что конгресс США также примет его.

Закон 86–90 основан в значительной степени на неверной исторической информации, представленной конгрессу США. Так, Закон 86–90 связывает США обязательством помогать неким мифическим «странам», таким как «Казакия» и «ИдельУрал», в «восстановлении их свободы и независимости».

Более того, Закон 86–90 говорит о «русском коммунизме» и об «империалистической политике коммунистической России», уравнивая тем самым термины «русский», «империалистический» и «коммунистический». При подготовке Закона 86–90 консультанты конгресса даже изложили такое намерение в письменном виде. Например, в протоколах заседаний конгресса за 21 января 1960 г. на с. 919 утверждается, что резолюция, которая позже превратилась в Закон 86–90, ясно определяет русский народ как «врага» этой страны. Это голословное и абсолютно ложное заявление.

Революция 1917–1920 гг. и большая часть Гражданской войны в России не были борьбой между великороссами и национальными меньшинствами как таковыми. Раскол произошел в первую очередь по экономическим и социальным признакам. Множество представителей национальных меньшинств на всех уровнях принимало участие в этой борьбе на стороне красных. Многие другие делали то же самое в рядах русских антикоммунистических движений.

Современные реалии отношений между великорусским большинством и меньшинствами в Советском Союзе также не соответствуют искаженной картине, которую дает сепаратистская пропаганда.

Очевидна необходимость в официальном пересмотре конгрессом США ошибочных положений Закона 86–90 и в его отмене.

Профессор Г.П. Чеботарев с женой в саду своего принстонского дома, май 1964 г.

Автор в 1918 г.

Родители автора, 1908 г.

Родители матери автора с родственниками и друзьями, 1900 г.

Донская казачья гвардейская батарея на параде перед Зимним дворцом в Санкт-Петербурге, 1902 г.

Урядник Донской казачьей гвардейской батареи докладывает непосредственно царю Николаю II, 1903 г.

Картина с изображением марша Донской казачьей батареи в обход турецких позиций под Правецом во время Балканской войны 1877 г.

Лейтенант Аведиков, бывший урядник, 1878 г.

Капрал Щедров, 1898 г.

Инструкторы-артиллеристы перед отправкой в Дальневосточную армию, 1905 г.

Французская карикатура того времени

Лейб-гвардии Донской казачий полк входит в Париж в 1914 г. впереди союзных монархов и их армий

Пожар в осажденной австро-венгерской крепости Перемышль, 1914 г.

Гравюра знаменитого французского художника Эдуарда Детайля с изображением всадника лейб-гвардии Донского казачьего полка, 1881 г.

Отец автора в проходе Ужок, весна 1915 г.

Группа в царскосельском Дворцовом лазарете, 1914 г., и подпись матери автора на обороте

Автор с матерью и сестрой. Царское Село, 1915 г.

Две старшие дочери царя в Дворцовом лазарете, 1915 г.

Дворцовый лазарет, 1915 г.

Записка старшей дочери царя матери автора

Автор во время службы в Запасной батарее гвардейской конной артиллерии в Павловске, январь 1917 г.

Падение морального состояния войск при Керенском после революции в июле 1917 г.

Группы офицеров и нижних чинов Донской казачьей гвардейской батареи на позициях возле реки Стоход, май 1917 г.

Начало и конец трехстраничного приказа генерала Петра Краснова об отступлении в Гатчину после первого боевого столкновения в ходе Гражданской войны в России (приказ диктовался автору под огнем красных в миле к северу от Царского Села)

Письмо генерала Петра Краснова автору

Начало и конец письма матери автора от второй дочери царя из сибирской ссылки

Первая и последняя страницы восьмистраничного письма матери автора от императрицы из сибирской ссылки

Дверь в комнату Смольного института, где автору выдали пропуск Совета народных комиссаров на возвращение в Гатчину

Атаман Всевеликого войска Донского генерал Петр Краснов, осень 1918 г.

Выпускной класс Донского кадетского корпуса в Новочеркасске, весна 1919 г.

Церемония открытия Большого войскового круга в столице донских казаков Новочеркасске, 1918 г.

Адресованная автору надпись рукой П.Н. Краснова на копии статьи, описывающей вооруженную борьбу на Дону

Приказ автору следовать за границу

Автор с сестрой в лагере Донского кадетского корпуса на берегах Суэцкого канала. Исмаилия, весна 1921 г.

Казаки в гитлеровской армии (из незаконченного нацистского фильма времен Второй мировой войны. Публикуется с любезного разрешения г-на Фридриха Хаммерштадта, Западный Берлин)

Автор и еще два русских студента-инженера в Берлине с достопочтенным А. Симмонсом и его супругой из американской YMCA, осень 1921 г.

Члены советской делегации по обмену – специалисты в области фундаментостроения. Нью-Йорк, июнь 1959 г. Фото автора

Момент отдыха в ходе советско-американского семинара в Университете Иллинойса, июнь 1959 г.

Слева направо: профессор Р. Пек, автор, советский инженер Михаил Левкин

Американские инженеры и их советские хозяева за ленчем в Доме ученых. Москва, сентябрь 1959 г.

Фото автора

Вид через Неву на Петропавловскую крепость из окна Дома ученых в Ленинграде, сентябрь 1959 г.

Фото автора

Профессор Н.А. Цытович представляет одного из своих аспирантов

Другой аспирант отвечает на вопросы, сентябрь 1959 г.

Фото автора

Профессор Д.И. Польшин обсуждает свои исследования с американскими гостями в Институте оснований и подземных сооружений. Москва, сентябрь 1959 г. Фото автора

Выставка, организованная для американской делегации Украинской академией строительства и архитектуры в Киеве. Раздел, посвященный исследовательской работе, сентябрь

1959 г. Фото автора

Через Волгу выше Сталинграда по строящейся плотине, сентябрь 1959 г. Фото автора

Группа советских строительных рабочих на Сталинградской плотине

Новый тип вибрационной машины для погружения свай на строительстве причала на Волге ниже Сталинграда, сентябрь 1959 г. Фото автора

Московский архитектор В.П. Лагутенко рассказывает о своем проекте жилого дома из готовых железобетонных элементов, сентябрь 1959 г. Фото автора

Кран устанавливает на место готовую бетонную кабину санузла с заранее смонтированным санитарным оборудованием, сентябрь 1959 г. Фото автора

Строительство эстакады на шоссе вблизи Москвы из готовых железобетонных элементов, сентябрь 1959 г. Фото автора

Красная площадь в Москве, сентябрь 1959 г. Фото автора

Московский университет. Силуэты новых высоток напоминают силуэты древних, но гораздо менее высоких кремлевских башен

Белый эмалированный ромб выпускника университета очень похож на те, что были до революции, сентябрь 1959 г. Фото автора

Исаакиевская площадь в Ленинграде выглядела совсем такой же, какой ее запомнил автор около 40 лет назад, когда город назывался Санкт-Петербургом (а позже Петроградом)

Так выглядел до революции Институт инженеров путей сообщения в Петрограде, где автор начинал учиться на инженера

Так выглядит это же самое здание сейчас. Оно стало на два этажа выше, сентябрь 1959 г. Фото автора

Здание в Царском Селе – ныне Пушкин, – где автор впервые пошел в гимназию, сентябрь 1959 г.

Великокняжеский дворец в Павловске, сентябрь 1959 г. Фото автора

Большой цветной плакат около входа на аллею парка. На плакате план Павловского парка и приглашение в дворцовый музей, сентябрь 1959 г. Фото автора

Автор перед старыми Чугунными воротами в Павловске, сентябрь 1959 г.

Корона с орла была сбита в 1917 г.

Экскурсовод, советский архитектор Б. Муравьев, сентябрь 1959 г.

Фото автора

Так выглядела центральная часть дворца в Петродворце после ухода нацистов в 1944 г.

Тот же вид после восстановления, сентябрь 1959 г. Фото автора

Стены форта 1795 г. возле Павловска, построенные поверх старых земляных укреплений, взятых в 1702 г. у шведов, сентябрь 1959 г.

Вновь отстроенный и расширенный Крещатик – главная улица Киева, столицы Украины, сентябрь 1959 г.

Фото автора

Статуя знаменитого украинского поэта Тараса Шевченко в Киеве, сентябрь 1959 г. Фото автора

Мозаика в византийском стиле в древнем соборе Св. Софии в Киеве, выполненная девять столетий назад, сентябрь 1959 г. Фото автора

Памятник в Киеве гетману Богдану Хмельницкому, возглавившему в 1648 г. украинское восстание против польского владычества; результатом его стало воссоединение Украины с Россией в 1654 г.

Памятник св. Владимиру по-прежнему стоит в Киеве над тем местом, где он провел первое крещение по христианскому обряду, привезенному им из Византии на Русь почти 1000 лет назад

Мраморная доска с надписью на украинском языке на стене собора Св. Софии в Киеве, сентябрь 1959 г.

Фото автора

Примечания

1

Казалось бы, российскому читателю нет нужды объяснять особенности русского алфавита в сравнении с английским и правила построения русских имен. Тем не менее мы решили сохранить этот раздел, так как в нем отражены не столько особенности русского языка, сколько интересные детали восприятия эмигрантов из России американским обществом. (Примеч. пер.)

2

До XX столетия украинцев обычно называли малороссами, то есть «малыми русскими», чтобы отличить их от более многочисленных великороссов Северной и Центральной России. Украинский язык отличается от русского не более, чем, например, нижненемецкий от литературного немецкого языка. Третья ветвь русского народа – это белорусы («белые русские»). Это старинное имя не имеет никакого отношения к политическим взглядам жителей региона у восточных границ Польши.

3

Первой указана дата по юлианскому календарю, которым пользовались в России до революции. Сейчас о таких датах говорят «по старому стилю», но на самом деле этим календарем до сих пор пользуется Русская православная церковь. Второй стоит дата по григорианскому календарю, принятому в то время на Западе. Григорианский календарь отличается от юлианского тем, что последний год каждых трех из четырех столетий не является високосным, то есть содержит в феврале не 29, а 28 дней. Из-за этого различия к XX веку между двумя календарями накопилась разница в тринадцать дней. {Здесь и далее примечания автора.)

4

Г.П. Чеботарев указывает те названия населенных пунктов, которые существовали на момент выхода книги, в 1963 г. {Примеч. пер.)

5

Женский вариант слова «хохол» – прозвища украинцев, которое использовалось по всей России примерно так же, как в Америке пользуются словом «хузиер» для обозначения уроженцев штата Индиана. В этом прозвище не было ничего оскорбительного или презрительного, что бы ни утверждала западная антирусская пропаганда.

6

Последняя война в значительной степени была результатом германских интриг и действий короля Болгарии Фердинанда, который по рождению был германским принцем Кобургской династии. Позже, после поражений России 1915 г., им даже удалось заставить Болгарию воевать в Первой мировой войне на стороне Германии.

7

См. фото 40 и 41.

8

Прямой потомок известного сподвижника Вашингтона Натаниеля Грина, командовавшего во время Американской революции армией Юга.

9

Клюква – небольшое северное растение со съедобными ягодами. Это растение стало синонимом глупой чепухи, которую пишут за границей о России, после того как один француз поместил в книге о своем коротком путешествии по России несколько удивительных наблюдений, и в том числе описание того, как чудесно он вздремнул в тени ветвей великолепной клюквы. С тех пор особенно нелепые выдумки принято называть «развесистой клюквой». Интересно отметить, что это выражение до сих пор используется в Советском Союзе, все в том же значении.

10

Это вторжение в значительной степени представляло собой религиозный крестовый поход. Его финансировали иезуиты, пытавшиеся силой обратить Россию в римско-католическую веру.

11

Во время этой атаки был убит некий полковник Чеботарев. Это наш однофамилец, но не родственник.

12

Дворец был спроектирован в конце XVIII в. шотландским архитектором Камероном.

13

И город, и институт были названы в честь их основателя, императора Павла (1796–1801 гг.).

14

Большинство американцев знают Игоря Сикорского только как успешного американского конструктора вертолетов. Очень мало кто теперь помнит, что самым крупным его достижением был первый в мире многомоторный самолет, а сам он в то время был еще гражданином России.

15

Корпоративный дух. (Примеч. пер.)

16

Нагайка – казачий хлыст для верховой езды. Состоит из короткой (15 дюймов или около того) деревянной рукоятки, часто выложенной серебром, и одного двухфутового кожаного ремня, свободно прикрепленного к ней. Публиковавшиеся в Америке заявления о том, что казаки разгоняли революционные демонстрации кошками-девятихвостками (журнал Life за 3 февраля 1958 г., с. 10), – полная чепуха. Я никогда не видел и не слышал об использовании такого инструмента в России, ни в мое время, ни раньше.

17

Дядя Джорджа Ф. Кеннана, выдающегося современного американского дипломата, одного из немногих действительно компетентных американских экспертов по России.

18

Независимые Эстония и Латвия впервые возникли после Первой мировой войны как часть «санитарного кордона» против Советского Союза.

19

После той баталии царь Петр Великий угостил шведских офицеров, своих пленников, обедом, где пил за них как за своих учителей – имея в виду прежнее поражение под Нарвой.

20

Николай Николаевич, главнокомандующий русскими войсками в начале Первой мировой войны.

21

В самом деле, Танненберг расположен на некотором расстоянии позади реального места сражения. Очевидно, немцы дали своей победе 1914 г. такое название, чтобы стереть память о сокрушительном поражении, которое потерпели пятьсот лет назад тевтонские рыцари от поляков и литовцев во время первой битвы при Танненберге в 1410 г. Эта битва остановила Drang nach Osten тех дней. Тем не менее сам Людендорф утверждает, что он предложил это название потому, что немцы выиграли (!) ту, первую битву.

22

Строго говоря, это не совсем дневник. Мама делала в нем записи далеко не каждый день, а только тогда, когда выдавалась свободная минутка.

23

Впрочем, «дело Распутина» было гораздо масштабнее.

24

Они всегда писали много писем в своих частых поездках. У меня сохранилось девяносто шесть личных посланий, адресованных моей матери: двадцать два от императрицы, тридцать два от Ольги Николаевны и сорок два от Татьяны Николаевны. Из них восемнадцать писем были отправлены после революции, в том числе одиннадцать из сибирского заключения в Тобольске (см. фото 22, 29 и 30).

25

Мамино замечание, по-русски.

26

Уменьшительное от имени моего отца – Порфирий.

27

Номер нашего телефона в Царском Селе. Запомнить его было очень просто, но я до сих пор помню и номер дяди Вани (брата отца) в Санкт-Петербурге: 105-41. Я упоминаю об этом, так как за границей мне часто высказывали удивление тем, что в прежней столице России было «так много» телефонов.

28

Одним из трех убийц был великий князь Дмитрий Павлович; двое других – Пуришкевич, правый член Думы, и князь Юсупов, знаменитый теннисист.

29

Я с интересом узнал, что армия США примерно так же относилась к кодексу чести Принстонского университета в применении к военным студентам-инженерам, которых армия направляла туда во время Второй мировой войны.

30

У членов императорской свиты была своя форма; например, на парадах в мирное время они носили каракулевые шапки (см. фото 7).

31

Двоюродный брат Анатолия Упорникова, командовавшего батареей во время упомянутого ранее визита полковника Маккормика.

32

Подхорунжий – самое высокое неофицерское звание; ниже третьего лейтенанта, но выше сержанта.

33

В старой русской армии по традиции даже среди офицеров младший из присутствующих, прежде чем закурить, должен был спросить разрешения старшего. Это было правило вежливости, которого все строго придерживались. Если на вечеринке были дамы, старший офицер обязательно спрашивал разрешения у каждой из них по отдельности.

34

Из 4-го или 14-го Донского полка; они в то время стояли в Петрограде.

35

Я не слышал ни об одном случае неповиновения воинской части приказу в русской армии во время Первой мировой войны до революции. При этом не было секретом, что близкие к мятежу ситуации в измотанной войной французской армии перед перемирием ноября 1918 г. безжалостно подавлялись военно-полевыми судами.

36

Журнал Life за 1 мая 1939 г. Хотя я познакомил редакторов Life с оригинальными французскими подписями и заголовками, они отказались напечатать исправление к своему заголовку: «Царские войска большую часть времени спасались бегством, как здесь в 1917 г. на германском фронте». Мое письмо по этому поводу было напечатано в русскоязычной нью-йоркской ежедневной газете «Россия» 27 июня 1939 г.

Журнал Look, воспроизводя эти фотографии в номере за 22 мая 1962 г., допустил ту же ошибку, но 3 июля 1962 г. он напечатал также мое письмо и исправления.

37

Отсутствуют двое: капитан Иван Фолимонов, находившийся тогда в Павловске с Запасной батареей, и лейтенант Хоперский, дежуривший на наблюдательном пункте.

38

По этой причине Туземную дивизию пришлось вывести из оккупированной Восточной Пруссии. Следует отметить, что их форма вполне соответствовала ошибочным западным представлениям о казаках, так что большинство немцев считали, что эти-то горцы-мусульмане и есть казаки. Служба в первобытной Дикой дивизии считалась романтичной и потому была в моде у петербургского общества. Командовал дивизией великий князь Михаил Александрович, брат царя, а часть офицеров в ней составляли гвардейские офицеры, числившиеся в отпуске. Я слышал от одного из таких офицеров поразительные истории о его подчиненных.

39

В главе 6 я напишу об этом немного подробнее.

40

Так генерал Краснов написал в 1920 г. На это и некоторые другие его заявления следует обратить внимание, так как антирусская пропаганда на Западе теперь пытается без всяких на то оснований представить его – в 1918 г., когда он был донским атаманом, – «казацким» сепаратистом.

41

Французское выражение, связанное с игрой в рулетку; в России используется для описания ситуации, когда все разом ставится на кон.

42

Я не знаю наверняка, что произошло с двумя орудиями полковника графа Ребиндера из кадрового резерва гвардейской конной артиллерии. Они не участвовали в деле и не получили приказа отходить к Гатчине. Я знаю, что они, по-прежнему под командованием Ребиндера, вернулись в свои казармы в Павловске, но не знаю когда.

43

Годом позже в Новочеркасске на Дону я спросил Краснова, написал ли он что-нибудь об этих событиях (сам я делал записи), и был поражен, выяснив, что он совершенно забыл детали этого эпизода. Однако генерал записал тогда кое-что из фактов, которые я ему напомнил, и в 1920 г. в одном из произведений упомянул о том, что произнес при нас фразу «Какая сцена для моего будущего романа!». Однако в его книге это происходит в несколько иных обстоятельствах, нежели те, что запомнил я.

44

Кажется, он был жандармским офицером, а годом позже вновь попытался сменить хозяев. Красные, однако, открыли его план перекинуться на сторону колчаковской белой армии в Сибири и расстреляли его за это.

45

Госпожа Краснова, его жена.

46

Дядя автора по матери.

47

На Дону ударение в этой фамилии традиционно падает на последний слог. На севере обычно на второй.

48

Положение низшего железнодорожного персонала в те дни было поистине трагичным. Большинство из них держалось за свою работу, пыталось по-прежнему исполнять обязанности и обеспечивать движение транспорта. Железнодорожники подчинялись приказам любых политических группировок, которым случалось в тот или иной момент силой оружия занять их станцию. В результате противная сторона, в свой черед захватив станцию, нередко расстреливала их как предателей.

49

До 1914 г. производство водки в Российской империи было государственной монополией, но после начала Первой мировой войны она была полностью отменена. В результате практически в каждой деревне по всей России появились домашние перегонные установки. Обычно в кустарном напитке оставалось много сивушных масел, что вызывало ужасное похмелье.

50

Л е д н и к – крытый дерном уличный погреб, который зимой наполняли большими глыбами льда, выпиленными с реки или пруда, чтобы летом сохранять в нем продукты.

51

Точная численность населения на тот момент неизвестна. Однако те процессы, в результате которых доля казаков среди местного населения к началу 1890-х гг. сократилась до 47 %, после этого продолжались и даже ускорились, так что разумно предположить, что к 1917 г. число казаков не превышало 40 % от общей численности населения этого региона.

52

Некий консультант конгресса США по подготовке так называемого «Закона о порабощенных народах» (Закон 86–90) утверждает в письме в газету «Нью-Йорк тайме» от 9 февраля 1960 г., что в этот день (20 октября 1917 г.) «свободной волей народа была учреждена Казакия». Следует отметить, что о понятии «Казакия» мир услышал только через десять лет, между двумя мировыми войнами, когда ее вдруг «открыли» в Центральной Европе. Это «открытие» было сделано с единственной целью – оправдать расчленение России в грядущем конфликте. На самом деле такого государства никогда не существовало, так же как никакая «воля народа» по этому вопросу не выражалась.

53

Суворов начинал службу под началом моего отца, но вскоре перевелся в армейскую батарею – обнаружив, очевидно, что не может себе позволить гвардейские представительские расходы.

54

Они были сшиты из овчины мехом внутрь и покрыты сверху сукном (см. фото 21).

55

Это произошло после того, как был подавлен бунт в тюрьме-гостинице. Нескольким офицерам удалось в суматохе бежать через главную дверь, еще нескольким – в течение следующих двух дней, когда их переводили в другое место.

56

Позже он был переименован сначала в Сталинград, а затем в Волгоград.

57

Этот эпизод подробно описан в романе советского писателя Шолохова «Тихий Дон»; описание вполне совпадает с тем, что я слышал об этом деле.

58

На Дону в значительной степени сохранялись уже описанные мной обычаи и традиции императорской армии.

59

Греческое слово. Согласно Британской энциклопедии (1910), этим «…словом древние называли выдуманное ими ужасное чудовище, которому приписывали жуткие способности и не менее жуткий внешний вид».

60

В русской артиллерии задержка взрывателя соответствовала дальности стрельбы по углу возвышения прицела, что делало ненужными переводные таблицы, – немалое преимущество. Каждая единица дальности стрельбы соответствовала расстоянию в 20 саженей, или 140 футов. Таким образом, дальность 120 соответствовала в американских единицах 5600 ярдам.

61

Помню, одно из названных им имен было именем девушки – командира женского батальона Керенского, который пытался защитить Зимний дворец в Петрограде.

62

Должен сознаться, что здесь я бесстыдно солгал – я до сих пор не уверен, что правильно расслышал имя этого человека на ветреной улице Кривянки. Иногда мне кажется, что это мог быть Тухачевский – его имя мне тогда было незнакомо, но звучит похоже. Тухачевский позже стал маршалом Красной армии и был казнен Сталиным в 1930-х гг. Однако двое моих друзей, которым я рассказал эту историю, утверждали, что видели имя Пугачевского в печати.

Один из них сказал мне, что видел его в 1918 или 1919 г. в красной газете, найденной в отбитом белым отрядом селе. В ней рассказывалось, что командир Красной армии Муравьев – тот самый, кто командовал отрядом в Гатчине, – пытался перейти на сторону белой Сибирской армии Колчака на Урале, но был раскрыт и казнен «бдительным товарищем Пугачевским».

Второй друг рассказывал мне, что видел в 1930-х гг. в немецкой газете список фамилий высокопоставленных офицеров Красной армии, попавших под чистку и казненных Сталиным. Вроде бы там присутствовал начальник штаба Кавказской армии по фамилии Пугачевский.

Мне самому, однако, так и не удалось получить никаких достоверных сведений об этом человеке, которому, что ни говори, я обязан жизнью. Возможно, в недалеком будущем советское правительство откроет часть архивов Красной армии и станет отвечать на запросы такого рода.

63

Предчувствие меня не обмануло – все белые пленники, доставленные туда, впоследствии были казнены.

64

Должно быть, они были разочарованы, – мыться в русской парной гораздо лучше, чем в ванне, особенно если грязи накопилось много. В ванне смытая грязь будет плавать вокруг. Значительно более гигиеничный западный душ в те дни почти не использовался.

65

В 1914 г., в начале войны, бывший командир батареи великий князь Андрей Владимирович приобрел на свои средства и подарил каждому казаку нашей батареи по крытому сукном полушубку. Полушубки эти напоминали тот, что надет на мне на фото 21, но были короче и имели особый щегольской покрой.

66

При ударе о препятствие эти пули выпускали небольшой клуб дыма. В теории они предназначались для более точного прицеливания. Однако при попадании в человека – что было совершенно неизбежно – они наносили страшные раны, значительно более серьезные, чем от пули дум-дум. Я специально разрезал одну такую пулю и убедился, что внутри ее содержался заряд взрывчатки. То, что Австро-Венгрия производила и использовала такие пули, было прямым нарушением международных конвенций Красного Креста.

67

Распущенного большевиками 6/19 января 1918 г.

68

День рождения младшего брата великой княжны Алексея.

69

Тобольск – город в Сибири, примерно в 150 милях от Уральских гор.

70

Лидия Федоровна, жена генерала Петра Краснова.

71

Сестра автора.

72

Одна из нескольких мелких грамматических ошибок в русском тексте.

73

Уменьшительное имя баронессы Софии фон Медем.

74

Новый календарь, введенный советским правительством, начинал входить в употребление первое время параллельно со старым.

75

Не родственник знаменитого конструктора вертолетов.

76

Наглядная демонстрация степени и характера так называемой украинской независимости.

77

Украинское слово, обозначающее «совет».

78

Ядро того, что стало впоследствии знаменитой Дроздовской дивизией Добровольческой армии.

79

Примерно такие же настроения преобладали в Кубанской казачьей области, но там они были выражены более решительно. Так, в кубанской Конституции, провозглашенной 5/18 декабря 1918 г., говорится о федерации с Россией, неотъемлемой частью которой считала себя Кубань.

80

Во время аналогичного приема у генерала Деникина в штаб-квартире Добровольческой армии старый гимн «Боже, царя храни» не исполнялся. Этот факт отражал умеренные республиканские настроения большинства офицеров этой армии, о чем я уже писал.

81

Пять лет спустя я встретил полковника в парижском доме моих царскосельских друзей и напомнил ему о Кущевке, где мы с ним на некоторое время оказались «по разные стороны баррикад». Кстати, его племянник Саша женился на американке и много лет жил в Филадельфии.

82

Это именно тот район, где, согласно Закону США «О порабощенных народах», должно было располагаться мифическое независимое государство под названием Идель-Урал. Но лично мне никогда не приходилось слышать об Идель-Урале до того самого момента, когда в 1959 г. конгресс США проголосовал за этот закон.

83

Дед атамана Николай Иванович Краснов, который состоял в то время прапорщиком Донской казачьей гвардейской батареи, был переведен во время Крымской войны 1855–1856 гг. сотником в Таганрог для организации обороны этого портового города. Британская канонерка после обмена огнем с береговой батареей Краснова и неудачной попытки высадки десанта села на мель в мелком Азовском море. Краснов собрал группу добровольцев-казаков и после наступления темноты, обмотав чем-то лодочные уключины, чтобы не скрипели, подошел к судну, атаковал его и обнаружил, что канонерка оставлена экипажем. Уходя с судна, он забрал пушки с собой.

84

Две уставшие от войны французские дивизии, которые были высажены в Одессе, под влиянием красной пропаганды стремительно разложились. Через три месяца (26 марта ⁄ 8 апреля 1919 г.) их пришлось эвакуировать под давлением местных украинских красных сил – еще до того, как в тех краях появились первые части Красной армии. Уходя, французы бросили артиллерию и большое количество всевозможных припасов. Это был тяжелый удар для всего белого дела, но многие белые офицеры, которым, как и мне, довелось столкнуться с покровительственным отношением членов французских миссий, не могли удержаться от насмешек.

85

Мои личные воспоминания в этом пункте полностью совпадают с тем, что написал генерал Краснов в своих мемуарах.

86

В это время там был Сталин. Считается, что именно он распорядился сосредоточить артиллерию в нужном месте – отсюда и переименование Царицына в Сталинград.

87

Его отец – британский бизнесмен – вел дела в Петрограде и Москве, так что сам он вырос здесь и учился в русских школах.

88

Л а в а – название развернутого боевого строя у казаков, которые традиционно не атаковали сомкнутыми рядами. Такая атака была возможна только благодаря высоким боевым качествам каждого казака в отдельности.

89

Одним из таких добровольцев был Жаров, руководитель церковного хора из Центральной России. Казаки знаменитого Гундоровского полка приняли его в свои ряды, и позже он прославился на весь мир как руководитель эмигрантского донского казачьего хора.

90

Консервативные элементы белой стороны в то время подчеркивали, что перераспределение земли помешало бы индустриализации России, которую уже тогда многие рассматривали как существенное условие дальнейшей независимости государства. Мелкие землевладельцы зачастую сами используют большую часть своей продукции (говорили сторонники сохранения существующего положения вещей в сельском хозяйстве); только крупные централизованные хозяйства производят достаточные излишки продукции, чтобы экспортировать их и таким образом платить за заграничные машины. В 1920-х гг. красные на собственной шкуре убедились в справедливости этого экономического правила; по всей видимости, именно это в значительной степени подтолкнуло их к организации крупных коллективных и государственных хозяйств. Но, как мне кажется, в 1917–1920 гг. многие красные руководители этого не понимали и, обещая землю крестьянам, были вполне искренни.

91

В этом отношении типичны те за и против, которые выдвинул полковник граф Игнатьев, бывший конногвардейский офицер и военный атташе Российской империи во Франции, принимая решение не подавать в отставку со своего поста после отречения царя. В бессонную ночь принятия решения он изложил все доводы за и против на бумаге, а после воспроизвел их в своих мемуарах. Позже он передал советскому правительству все находившиеся в его распоряжении в Париже средства, а затем и сам вернулся в Советский Союз.

92

Мне кажется, он получил самолет в британском добровольческом авиаотряде, где, по всей видимости, летал капитан Марион Атен. Утверждается, что это единственный американец, воевавший в той кампании на юге России. Кстати говоря, он был сыном техасского рейнджера.

93

Позже он стал каноником Гибралтара.

94

Young Men’s Christian Association – Христианская ассоциация молодых людей. (Примеч. пер.)

95

Политехнический институт.

96

По профессии он был археологом, и недоброжелатели иронизировали, что его специальность – раскапывать египетские мумии и русских студентов. Однако основные его интересы были сосредоточены на византийской истории; в частности, он организовал реставрацию древних христианских мозаик мечети Св. Софии в Константинополе. Кажется, сам он был католиком.

97

В этой русской пьесе, написанной в 1868 г., высмеивается поверхностная культура новой буржуазии.

98

Теперь делаются попытки оправдать это цитатами, в которых говорится, что на древнеперсидском скифы назывались «казаками», а их земля «Казакией». Это всего лишь случайное фонетическое сходство; скифы были уничтожены многочисленными волнами вторжений из Азии, начиная с гуннов в V и заканчивая татарами в XIII в.

103

Каждый куплет этой песенки описывал какую-нибудь невозможную ситуацию, в которой будто бы виновата девушка по имени Полина.

104

Имеется в виду мой протест на статью журнала «Лайф», напечатанный в нью-йоркской правой русскоязычной ежедневной газете «Россия» за 27 июня 1939 г.

105

Я тогда начал писать свою книгу по строительству фундаментов, которая, однако, вышла в свет только в 1951 г.

106

Кавалерия.

107

Сокращенное имя моей жены Флоренс Дороти.

108

Академия наук Российской империи много лет работала над проектом упрощения алфавита и завершила его как раз перед революцией; предполагалось изъять несколько букв, которые обозначали те же звуки, что и оставшиеся, и устранить ненужное дублирование. Большевики только объявили эту реформу на практике. Поначалу многие эмигранты отказывались принимать эти совершенно разумные меры только потому, что введены они были большевиками. Теперь большинство эмигрантских газет, за исключением нескольких крайне правых, пользуются новым правописанием – как и я в личной переписке.

109

Я никогда не слышал, чтобы советские граждане, не важно, русские или нет, говорили о том, что едут «в Россию», как обычно говорят американцы.

110

Это был младший сын единоутробной сестры моего отца. Оказавшись за границей, она написала мне несколько очень милых писем и ясно показала, что хочет прекратить старую семейную вражду. Я ответил в том же духе и «зарыл топор войны», а в 1928 г. навестил их в Лондоне. Ее старший сын позже стал пилотом-истребителем королевских ВВС и погиб в битве за Британию.

111

Автор ошибся. Вместо Сталинской премии была учреждена Государственная. (Примеч. пер.)

112

Опубликованное в The New York Times за 26 сентября 1963 г. письмо Гарольда Тейлора, бывшего президента Колледжа Сары Лоуренс, указывало на то, что отменена она была в лучшем случае только частично.

113

Вечномерзлый грунт в Арктике создает для фундаментостроителей особые проблемы, так как его верхний слой может подтаивать и размягчаться как летом, так и из-за передачи ему тепла от новых сооружений.

114

Получилось неплохо, но позже, когда мы обменивались фотографиями, сделанными в поездке, я отказался от этого «инкриминирующего документа».

115

В настоящее время достраивается несколько плотин на сибирских реках, и одна из этих электростанций, Братская, будет выдавать еще большую мощность.

116

Здесь автор ошибается. (Примеч. пер.)

117

Статуя имеет художественную ценность и представляет интерес для инженера, так как опирается только на две точки, в результате чего в задних ногах лошади возникают значительные напряжения на изгиб. Во время осады ее закладывали мешками с песком.

118

Я был «младшим» членом этой группы, так как поступил в институт в последний (1918 г.) прием, проходивший по старым правилам и стандартам. На первом обеде, где я оказался, присутствовало около тридцати человек. С каждым годом их становилось все меньше, зато удлинялся список умерших. В прошлом году собралось всего около пятнадцати человек, причем только двум или трем из них – включая, к счастью, и меня – доктора разрешили выпить больше чем по одной рюмке водки.

119

Иностранные туристы этого часто не понимают. Можно попасть в беду, если окажется, что внутри здания, которое вы сфотографировали, находится какая-нибудь военная контора.

120

Кстати, Георгиевский крест – единственная награда Российской империи, которую признавали в Советском Союзе и которую разрешалось носить его гражданам, так как давали ее только за доблесть в боях с войсками иностранных государств.

121

Насколько я понял, аналогичная ситуация существует и в других союзных республиках СССР (см. карту Ж).

122

Примерно десять долларов по действовавшему тогда курсу.

123

Можно назвать 1607–1612, 1709, 1812, 1917–1920 и 1941–1945 гг.

124

Перепечатано из журнала «The Russian Review», т. 20, № 1, январь 1961 г.

Content

Григорий Чеботарев
Правда о России. Мемуары профессора Принстонского университета, в прошлом казачьего офицера. 1917—1959

Предисловие

Введение

О произношении и терминологии

Правда о России Мемуары профессора Принстонского университета, в прошлом казачьего офицера 1917–1959

Часть первая Императорская Россия и Февральская революция 1917 г

Глава 1 Жизнь нашей семьи до Первой мировой войны

История нашей семьи

Семейный интерес к истории

Мое детство и учеба в школе

Некоторые традиции русской армии

Высшие социальные слои Российской империи

Отношения с иностранцами

Канун мировой войны

Глава 2 Первые два с половиной года войны

Очерк военных действий

Дворцовый лазарет в Царском Селе

Императорское училище правоведения в военное время

Михайловское артиллерийское училище

Гвардейская Запасная конно-артиллерийская батарея

Глава 3 На австро-германском фронте после Февральской революции 1917 г

Донская казачья гвардейская батарея накануне революции

Военная ситуация после Февральской революции 1917 г

Донская казачья гвардейская батарея после Февральской революции 1917 г

Казачье «самоопределение»

Часть вторая Гражданская война в России, 1918–1920 гг

Глава 4 «Десять дней, которые потрясли мир» – какими их видел я

Большевики захватывают власть в Петрограде

Казаки штурмуют Пулковские высоты

Кто кого захватил в гатчинском Большом дворце?

Красные задерживают генерала Краснова в Смольном

Глава 5 Борьба с красными на Дону под началом атамана Каледина

Гвардейская батарея возвращается на Дон

Красное восстание на Дону

В белом партизанском отряде

Плен и бегство

Глава 6 Большевистский Петроград весной и летом 1918 г

Путешествие на север

Жизнь в Царском Селе

Письма из Тобольска

Моя учеба на инженера

На Дон через Украину

Глава 7 Дон под началом нового атамана – генерала Краснова

Восстание против красных на Дону весной 1918 г

Наша жизнь в Новочеркасске

Личность и взгляды генерала Краснова

Дон между германской и Добровольческой армиями

Работа у атамана переводчиком с английского после ноября 1918 г

Отставка атамана Краснова

Глава 8 В рядах Всевеликого войска Донского, 1919–1920 гг

В наступление на север со 2-й Донской казачьей батареей

Адъютант инспектора артиллерии

Приказ следовать за границу

Конец белого сопротивления в Крыму – и его последствия

Часть третья эмиграция и «сорок лет спустя»

Глава 9 Жизнь в эмиграции

Переводчик Донского кадетского корпуса в Египте

Учеба на инженера и работа на трех континентах

Некоторые социально-политические наблюдения во время странствий

Политика казачьей эмиграции перед и во время Второй мировой войны

Мои первые встречи с советскими коллегами-инженерами

Глава 10 Поездка в Советский Союз в 1959 г. по обмену с делегацией США

Мы в США принимаем советскую делегацию по фундаментостроению

Поездка делегации США в СССР и оказанный ей прием

На плотине Сталинградской гидроэлектростанции

Новое строительство

Московский университет

Возвращение в прошлое

Киевские и украинские впечатления

Эпилог

Приложение Заявление о «Законе о порабощенных народах» (U.S. Public Law 86–90)

Примечания