Татьяна Романова. Виктор Точинов

Зеркало судьбы

Не надо смотреть ни на людей, ни на вещи. Надо смотреть только в зеркала. Потому что зеркала отражают одни лишь маски…

Оскар Уайльд

Никого со мной нет.

Я один…

И разбитое зеркало…

Сергей Есенин

Таро представляет собой одно из самых удивительных изобретений человечества. Это пачка картинок, в которой судьба отражается словно в зеркале с многочисленными гранями…

Грийо де Живри

♀ — Татьяна Романова

♂ — Виктор Точинов

1. Император — ПРИЗРАКИ МЕРТВЫХ ИМПЕРИЙ

♀ Химеры

♂ Охота на зайцев по первому снегу

2. Смерть — ТЕРРОР ОЗНАЧАЕТ УЖАС

♀ Вальденская пустошь

♂ Дороги, которые нас выбирают

♀ Прими свою вину

3. Дьявол — ТЕЛА И ДУШИ

♂ Три звонка на рассвете

♀ Ублюдок и святой

4. Колесо Судьбы — ВЛАДЫКИ ЗЕМНЫЕ, ВЛАДЫКИ НЕБЕСНЫЕ

♀ Владетель и владыка

♂ Полкоролевства в придачу

♀ Прививка

5. Башня — ТВОРЦЫ И ТВОРЕНИЯ

♀ После нас

♂ Остров Стрежневой

6. Влюбленные — ТЬМА СНАРУЖИ, ТЬМА ВНУТРИ

♀ Я рядом

♂ Любимая

7. Звезда — ЗВЕЗДЫ В ЗЕРКАЛЕ ВОД

♀ Несвятая вода

♂ Русалка на ветвях сидит

1. Император.

Призраки мертвых империй

задача — последовательное осуществление идей и намерений, настойчивость;

цель — создание и обеспечение порядка и безопасности, выдержка;

риск — возможны упрямство, педантизм, косность, негибкость;

Химеры

♀ Татьяна Романова

1

— То есть вы, молодой человек, оправдываете осквернение могил, — губы старухи сжались в тонкую линию.

Вадим уже понял: поздороваться с приветливой пожилой соседкой было ошибкой.

— Вы понимаете, что этот мэтрополитен строят на костях, под Старосвятским кладбищем! Такого даже при дэмократии не было! Вообще, что за дикость? Сначала эти гробокопатели, прикрываясь словами о прогрэссе, лезут под землю. А потом мы получаем это, — старуха с презрением покосилась на обочину.

Ничего страшного Вадим там не увидел. Рыжая Катька из третьего подъезда целовалась с каким-то долговязым парнем в форме императорского училища.

— Вы должны, — цепкие пальцы впились в рукав Вадима. — Вы обязаны подписать нашу петицию! Государь должен знать, что коренные жители против этого варварства!

— Я приезжий, — робко отозвался Вадим.

— Ах, всё равно! И, кстати, петиция анонимная.

— Всё равно…знаете, не надо, — Вадим неловко попятился. — Мало ли что…

— А ещё учитель, — полетело ему вдогонку.

Вадим, покраснев, ускорил шаг. Учитель, да. С тревожной пустотой в графе «Благонадёжность». Не хватало ещё попасть на карандаш к службистам из-за подписи в, прости господи, анонимной петиции.

* * *

А вечер был чудесный — даже атака старой мегеры не смогла окончательно испортить настроение. Казалось, с города наконец сдёрнули пыльный зимний покров. Ослепительно белели соцветия сирени на фоне кирпичной стены, наливались солнечным светом округлые бока бакалейной вывески. Всё кругом было неправдоподобно ярким, как на детском рисунке.

Вадим вошёл в подъезд. Скользнул взглядом по серым почтовым ящикам, которые, как осиное гнездо, громоздились на стене — и вздрогнул.

Из ящика под номером двадцать шесть торчал край пухлого конверта из неприлично яркой обёрточной бумаги. Такой наверняка привлечёт чьё-то внимание. И наутро уже весь подъезд будет знать, что Беловым из двадцать шестой пришло сомнительное письмо.

Вадим полез в карман. Чертыхнулся, вспомнив, что ключи от почтового ящика у Нади.

В припылённое окно подъезда скреблись ветки сирени. Весна осталась там, за стеной. А здесь, в подъезде, времена года не менялись. Вечный запах кислых щей и хозяйственного мыла. Вечные косые взгляды соседей, мечтающих присвоить их с Надей крохотную — три на четыре — но отдельную комнатку. Им же только повод дай.

Пухлый конверт поддавался с трудом — это сколько же усилий приложил человек, на три четверти затолкавший его в узкий проём? Острые края ящика царапали пальцы. Наконец измятое послание было добыто.

Вадим молнией взлетел по лестнице, промчался по извилистому общему коридору, лавируя между шкафами, кошками, тазиками с бельём. Захлопнул за собой дверь, повернул ключ в замке. Набрал побольше воздуха — как перед прыжком в воду — и надорвал конверт.

На пол посыпались пожелтевшие страницы, исписанные его же, Вадима, мелким почерком.

Его роман, написанный двенадцать лет назад — тогда до окончания войны оставалось три смутных, неясных года, а Вадим ещё учился в наршколе (которую потом гордо перекрестят в гимназию). Как и полагается дебюту, роман был отвратителен. Тягучая жуть про отважных рабочих, задавших жару недобитой империи. Собственно, лучшим в этой книге было решение автора сжечь её единственный экземпляр. Желание, успешно осуществлённое в тридцать восьмом.

Вадим отлично помнил тот день — накануне свадьбы с Надей. Помнил, как долго брёл по лужам в лесополосе, выискивая среди недотаявших сугробов место для костра. Помнил чувство покоя, охватившее его, когда страницы превратились в пепел, а автор экстремистского романа и несостоявшийся террорист — в добропорядочного учителя словесности.

Был ветер, да. Ветер мог унести часть листов…хотя тут, в конверте, едва ли не половина, но ладно. Пусть.

Хуже другое. О романе, кроме самого Вадима, знал только один человек — соавтор, редактор, да, честно говоря, и прототип бравого главного героя.

Его брат Владислав.

Который умер больше десяти лет назад.

* * *

— Вадюшка, — сияющая Надя открыла дверь. — Ты видел телеграмму? Утром принесли, я её на столе оставила.

— От кого? — прохрипел Вадим.

— Не знаю. Тебя хотела спросить. Просто, если это твой друг, нехорошо, что он где-то по углам ютится. Я бы могла ему на диване постелить… Ты слушаешь, милый?

На голубоватом казённом бланке темнели три слова.

«Приехал. Обустроился. Бывай».

Конечно, Наде он не стал ничего рассказывать. Предупредил только, чтобы дверь никому не открывала. По дороге в гимназию сообразил, что лучше было бы поручить вопрос безопасности Изольде Матвеевне — крикливая, склочная старуха в случае чего могла бы воплями мобилизовать весь подъезд. А в Наде старая ведьма души не чаяла — как, впрочем, и остальные соседи. Вадим всё не мог понять, как же это получилось у его жены — прожить восемь лет в коммуналке и ни с кем не поссориться.

* * *

…У дверей кабинета словесности отчего-то собралась чуть ли не треть гимназии. Над стрижеными макушками гимназистов возвышались затянутые в вицмундиры фигуры преподавателей.

— Здраасьте, Вадим Палыч, — нестройно протянули ученики, провожая его странными взглядами.

— Вадим, наконец-то, — донёсся из-за двери голос директора. — Пожалуйста, на пару слов.

Шторы на окнах кабинета были задёрнуты. Директор, скрестив руки на груди, стоял над учительским столом.

— Вадим. Уборщик вот нашёл… Сами посмотрите.

На столе — на его столе — поверх аккуратных стопок тетрадей были разложены фотографические карточки. Вадим мельком взглянул на них, и к горлу подступила тошнота.

Девочка, совсем ещё молоденькая. В огромном мешковатом комбинезоне. Лежит на гранитных плитах, нога подвёрнута под неестественно изогнутое тело. Она же — голая, на столе из нержавейки, пустые глаза распахнуты навстречу искусственному свету. — Я не знаю, что это, — выдохнул Вадим.

— Верю, верю, голубчик, — голос директора был приторно-ласковым. — Но сами понимаете, ситуация экстраординарная. Мне пришлось позвонить куда следует.

В глазах потемнело. Вот и всё. Дальше — свет лампы в глаза. Вежливый следователь. Плачущая Надя. Десять или пять лет поселения. Они ведь отмеряют пятилетками, чтобы удобней.

— Что вы, — директор нервно усмехнулся. — Не в Службу. В полицию. То есть гарантировать ничего не могу, если они сочтут нужным… Но надеюсь, это недоразумение разрешится.

2

— Белов? — зачем-то переспросил регистратор, протягивая повестку обратно Вадиму. — В девятый кабинет. К Диане Николаевне.

Господи. К женщине.

Вадим кивнул, стиснул повестку в кулаке, и покорно потрусил по людному коридору. Казалось, его провожают насмешливо-понимающими взглядами даже портреты деятелей на давно не беленых стенах.

Дверь в девятый кабинет — закуток в конце коридора — была распахнута настежь. Из-за вавилонов скоросшивателей тянулся к потолку столбик сигаретного дыма. Осторожно, стараясь не наступить на размётанные по полу листы — то ли мусор до корзины не долетел, то ли что-то нужное упало — Вадим подобрался к столу.

Следовательша оказалась — хуже некуда. Молодая, с худым, злым лицом. В пальцах — сигарета. Светлые волосы коротко подстрижены — видимо, по армейской привычке. Сидит, забросив ногу на ногу, покачивая носком красной туфли на каком-то немыслимом каблуке. И смотрит. И ждёт.

— Доброе утро, — начал Вадим, осторожно присаживаясь на краешек стула. — Мне сказали…

— Скажите, Вадим, вы случаем не танатофил? — она стряхнула пепел в грязную чашку.

— Кто?

— В широком смысле — ценитель прелести увяданья. В узком — голых мёртвых девочек. Если что, уголовно ненаказуемо.

— Мерзость какая, — опешил Вадим. — Господи, да как вы такое подумать-то могли? Я женатый человек!

— Жаль, — серьёзно кивнула следовательша. — Это бы всё очень упростило. Всего-то и дел было бы — найти вашего поставщика фантазий.

— Да я не…

— Поняла уже. Дашу Свирову вы тоже, конечно, не знали. Девочку с фотографий.

— Нет. А кто она?

— Студентка из добровольческой бригады. Неделю как похоронили. Чем-то помогала метростроевцам на Шигарёвской станции, и сорвалась с лесов. Несчастный случай, не подпрыгивайте вы так. Двадцать свидетелей. С девочкой-то всё понятно. А вот с вашими фотокарточками — нет. Вадим, вот скажите: как они перекочевали из архива судебной экспертизы к вам на стол? Хоть какие-то идеи у вас есть?

— Не знаю. Пошутил кто-то, может.

— Славная шутка, — кивнула Диана. — Чья же?

С улицы доносились раздражённые трели трамваев.

Кажется, мой брат восстал из мёртвых и мстит за предательство, отправляя мне сожжённые рукописи и фотографии мёртвых девочек. Да, с полицией после такого заявления проблем не будет. Зато вот с психиатром разговор выйдет долгий и душевный.

— Понятия не имею, кому могло понадобиться отправлять мне письма, — Вадим сдвинул брови. — А вообще, это ведь ваша работа, Диана Николаевна — искать этого шутника…

Он осёкся.

— Письма, — с удовольствием протянула следовательша. — Были и другие?

— Не было! — взвился Вадим.

— Ну значит, не было, — неожиданно легко согласилась Диана. — То есть ваша версия, если я правильно поняла — неизвестно кто неизвестно зачем подбросил никак не связанному с ним человеку фотографии мёртвой девицы. Как это у вас, словесников, называется? Сюрреализм?

— А у вас как?

Она ответила. Вадим покраснел.

— Ладно уж, — следовательша потянулась за каким-то бланком. — Идите с миром. Заявление, что ли, подайте. О нанесении вам морального ущерба. А то получается, что вы вроде как и не прочь были фотографиями разжиться.

— Подам, подам обязательно, — торопливо закивал Вадим. — А поможет?

— Помочь могу я. Но вам, похоже, не надо. Кстати, а как вы относитесь к метро?

— Я — никак, — промямлил Вадим. — Даже интересно было бы посмотреть…тьфу, то есть покататься…

Она обидно рассмеялась.

3

Он пришёл через два дня, когда Вадим уже начал свыкаться с уютной мыслью о том, что всё обойдётся.

Класс был охвачен предканикулярным оцепенением. На задних партах лениво переговаривались, у доски почти отличник рассказывал почти выученный отрывок из поэмы. Вадим слушал, рассеянно глядя в окно. Тенистая улица была почти безлюдна в десять часов утра.

Почти.

Влад стоял у обочины, задрав голову. Точно такой, каким стал бы в тридцать один год — рослый, смуглый, с сединой в кудрявых волосах.

Просто стоял. И смотрел на него, Вадима — безошибочно узнавая брата-отступника в неясном силуэте по ту сторону окна.

Пальцы, изъеденные селитрой. Быстрый взгляд исподлобья.

— Вадик, дурашка, в партию так просто не берут. Нужно доказать, что мы пригодимся. Что без нас никуда. И я даже знаю, что мы сделаем. Из плюсов — экзамены сдавать тебе уже не придётся. Из минусов — это точка невозврата. Оно тебе надо? Ты подумай. Хорошо подумай.

В голове метались обрывки мыслей — липкие, жалкие. Наде позвонить. Она дома. Одна. Или сразу — в полицию? И что им сказать?

Ничего не случится, понял вдруг Вадим. Он затем и пришёл, чтобы посмотреть в глаза — сквозь немытое стекло, через пыльную занавеску. Хоть в пример приводи детям, как гниловатый, приторный образчик драматического пафоса. Как нелепо, боже ж ты мой.

Как страшно, на самом деле.

…Та гражданская война, о которой бубнили вечерами в гостиной, и та революция, о которой рассказывал брат — были не одним и тем же. Первая была унылой страшилкой. От неё отдавало типографской краской, валериановыми каплями и прогорклой вонью залежавшихся запасов в кладовке. От второй захватывало дух. Это был прохладный шелест алых знамён, глаза нищих детей, удивлённо распахнутые навстречу хрустальным дворцам. Это было счастьем и смыслом. А потом это удивительное и сияющее вдруг переродилось в пыльную лабораторию в старом лодочном сарае. В обожжённые пальцы и затрёпанные перепечатанные под копирку брошюры по изготовлению бомб. В тёмные от копоти корпуса сталелитейного завода. И в презрительный взгляд брата: передумал? слабо?

Тонкий стержень перьевой ручки треснул в пальцах.

— Вадим Палыч, вам плохо? — спросил почти отличник.

Он помотал головой, не отрывая взгляд от окна.

Влад помахал рукой. Чуть припадая на левую ногу, побрёл к трамвайной остановке.

Всё?

* * *

В учительской было шумно и нервно. Сквозь гул голосов прорывался надрывный тенор естественнонаучника Андрея Васильевича.

— …и, представьте, одновременно! На Ясненской, Шигарёвской и Центральной. И да, говорят, прямо такая, как была — рыженькая, в костюмчике своём. Только уже не человек. Господи, это ж ровно девять дней…

Он осёкся, увидев Светлова.

— Вадим Палыч, девочка ваша объявилась, — заржал историк Королёв. — Та, с фотографий. Воскресла — и давай наших метростроевцев шугать. По тоннелям гуляет, пакости на стенах пишет.

— Не смешно, — проворчал рассказчик.

— Ну, постановка же, — прошипел кто-то. — Небось, ревнители старины постарались. — Вас-то там не было, — Андрей сдвинул брови. — Здоровенный, извиняюсь, мужик — один из той бригады — идёт прямо по проезжей части и всхлипывает. И дрожит. Ему сигналят, а он — не слышит. Ничего не видит вокруг, понимаете?

Пролаял звонок. Вадим проскользнул в дальний угол комнаты, рухнул в продавленное кресло и закрыл глаза.

Славно. Влад вернулся. Мёртвые девочки. Метро. Все рехнулись, это точно.

Хлопнула входная дверь. Вадим напрягся, услышав знакомый прокуренный голос. Её только сейчас не хватало, Дианы этой!

— Светлов? В учительской вроде, — бестрепетно сдал коллегу Королёв.

Вадим толкнул размокшую от ночного дождя раму окна. Влез на подоконник. Неуклюже спрыгнул — и, морщась от боли в пятках, бросился к забору.

* * *

— Ой, ты так рано, — обрадовалась Надя. — А к тебе Влад приходил!

— И ты открыла? — выдохнул Вадим. — Впустила его?

— Ну конечно, — растерянно захлопала ресницами Надя. — Он ведь твой друг.

— Охренеть. — Вадим швырнул портфель на пол. — Чужого человека? Надь, тебе сколько лет?!

Ему стало стыдно. Сам же искал — нежную, домашнюю. А не собаку цепную. И всё-таки…

— Надь, ну ты думай в следующий раз, — проворчал он, остывая. — Ведь чужой человек. А если бы вор? Или похуже?

— Вадюша, ну он же не вор! Вежливый такой. Тортик принёс. Мы поболтали.

— О чём?

— Ну, он восхищался, как мало город изменился. Мол, те же дома, те же заводы. Метрополитен ему нравится. Говорит, в столице красиво, а у нас ещё лучше будет.

Опять метро.

— Дальше, — сдавленно произнёс Вадим.

— Он сказал, что приехал по делам, и что ты, так или иначе, ему поможешь. А как именно, тебе решать. Вот. Сказал, что ты поймёшь. Кажется, правильно передала, — смутилась Надя.

— Злился?

— Совсем нет. Весёлый был. Шутил много. Вадь, а…

Кто он? Ну давай. Спроси. А я отвечу. Нечего уже терять. И будем решать, как дальше.

— …а у тебя туфли грязные. Давай я помою?

4

— Молебен мы, конечно, заказали, — рослый бригадир мял в руках метростроевскую фуражку. — Но чтобы уж наверняка… Можно ведь и ваш ритуал, и освящение?

Невысокий мужчина, лицо которого наполовину скрывали круглые зелёные очки, кивнул.

— А оплата как?

— По факту, — сухо сказал спирит, почти не разжимая губ. — Результат устроит — заплатите.

Бригада одобрительно загудела.

— Ну мы тогда того… Дежурный полицейский, он знает. Он вам мешать не будет.

— Идите уже, — раздраженно дёрнул плечом спирит.

Возражать никто не стал. За пару минут вестибюль опустел.

Оказавшись один, спирит повёл себя странно. Из рюкзака извлёк фонарь — старый, с ручкой, перемотанной изолентой. Подошёл к стене, долго водил пальцем по размытым потёкам, в которых смутно угадывались очертания букв. Наконец удовлетворенно кивнул. Минут десять ползал на четвереньках по рельсам. Наконец выпрямился, вытер пот со лба — и, вздрогнув, обернулся на знакомый голос.

— Посветить? — язвительно осведомилась Диана. — Конечно, вы тут ни при чём, Вадим Палыч. Мимо проходили. Равно как и я. Да?

Вадим часто заморгал. Свет ламп вестибюля слепил глаза, но ему всё равно удалось рассмотреть пистолет в руке следовательши.

— Надпись с ошибкой, — буркнул Вадим. — То послание, «подземелья оставьте мертвецам». Стилизация под старинную орфографию, но достаточно корявая. В слове «подземелий» только один ударный «е». Для редуцированных использовалась другая графема.

— Вы бы так не оплошали, да?

Вадим поморщился.

— Я понимаю, как всё это выглядит. Но я правда ни при чём.

— А зачем было ретироваться через окно? Ладно, спишем на интровертивный склад характера, — вздохнула она, опуская пистолет. — На рельсах что-нибудь есть?

— А что, ваши здесь ничего не осматривали? — удивился Вадим.

— Нет, — Диана ловко спрыгнула с края платформы. — Нас сюда и не звали. Ирония-то в чём? Никто не пострадал. На Шигарёвской одному метростроевцу стало плохо с сердцем. Он там полчаса пролежал, не меньше. Хотели бы убить — ничто бы не помешало. Ан нет. Убийство — это совсем другой уровень. Это уголовка. То есть эти силы зла грань-то не переступают… Имущество — да, попортили. Но бравая вечерняя смена почти всё отмыла. Выходит, никаких нарушений закона нет. А за развенчание городских легенд сверхурочные не платят. Они пошли вглубь тоннеля. По сторонам змеились сплетения проводов.

— А мне не нравится это всё. С душком каким-то этот маскарад. Вот как здоровые мужики могли испугаться ряженой девки? Да хоть как она будь размалёвана! На станциях днём освещение отличное. И что, они томатный сок с кровью перепутали? И ни у одного не ёкнуло подбежать и помощь предложить?

— Скорее уж лопатой врезать, — буркнул Вадим.

— Ну или так. Вообще, в чём смысл? Разогнать строителей? Так свято место пусто не бывает, новые найдутся — сроки-то срывать нельзя. Для государя это метро как игрушка любимая. Сегодня звонили из столицы — Его Величество приедет на открытие. Вот не было ж печали!

— Может, это рабочие подстроили, чтобы прибавку к зарплате выпросить?

— Мистический коэффициент? — Диана закурила. — Умно слишком. И для наших никтофобов, которые подписи против метро собирают — тоже…

Она споткнулась. Вадим еле успел подхватить её.

— Неудобно же, — не выдержал он. — Как вы на этих каблуках?..

— Привычка, — Диана улыбнулась. — Помню, вернулась я сюда после войны. Иду по дворцовому проспекту — грязная, в шинели, в огромных сапогах. А май, между прочим. И девицы порхают. И не девицы, а очень даже тётки, тоже порхают. И все — в платьицах, на каблучках, тонкие-звонкие. И ведь, зараза, парни на них смотрят, а не на меня, орденоносную героиню. Я-то думала, приеду… а, ладно. В общем, я на всю первую зарплату купила туфли. На каблучках, само собой. С бантиком.

Надя бы так не сглупила. Надя аккуратно вписывала доходы и расходы в разлинованную тетрадку. Надя ходила в удобных ботиках на плоском ходу.

Диана резко остановилась. Выхватила фонарь из руки Вадима, склонилась над рельсами.

— Парик? — Вадим, щурясь, вглядывался в тёмный комок пакли. — А это что за пятна? Кровь?

— Вот не знаю, — посерьёзнела Диана. — Тихо!

Он послушно затаил дыхание. Естественно, сразу же темнота тоннеля ожила, превратилась в хищную бездну шорохов. В завываниях ветра угадывалось чьё-то надсадное, хриплое дыхание. Господи, чем он, Вадим, думал? Восемь метров земли над головой, никто не услышит… Они тут вдвоём, один пистолет на двоих.

Точнее, так — очень хорошо, если они вдвоём.

— Нервы, мать их, — Диана закусила губу.

Что-то гулко ударилось о рельсы — совсем близко! — и тяжёлое дыхание превратилось в вой, полный боли и отчаяния. Луч фонаря выхватил из темноты изъеденное язвами лицо. Пустые глазницы. Безгубый рот. За гнилыми пеньками зубов шевелилось что-то чёрное.

Фонарь выпал из разжавшихся пальцев Дианы, лязгнул о рельсы. Ослеплённый темнотой, Вадим, заорав, шарахнулся назад — и не смог удержать равновесия. Локоть обожгла острая боль. Что-то сжало его лодыжку.

— Беги! — крикнул он. Точнее, попытался крикнуть — из горла вырвалось жалкое сипение.

Громыхнул выстрел. Сквозь звон прорвался крик Дианы:

— Живой? Задело?

— Нет, — заорал он, но собственный голос доносился как сквозь вату.

Вспыхнул огонёк — слабый, дрожащий. Спичку зажгла, понял Вадим.

Оно было мертво. В копне спутанных волос что-то маслянисто поблескивало.

— Что это было? Ты видела? Видела?

— Отойди, — хрипло проговорила Диана. — Быстро. И не трогай это. Не смей.

— Оно заразное? — охнул Вадим.

— А я знаю? — выкрикнула Диана. Лицо её исказилось от боли — спичка обожгла пальцы и погасла.

Вадим несильно встряхнул её за плечи.

— Сходи на станцию, приведи дежурного. А я побуду здесь. Само оно не уйдёт, конечно, но за ним могут прийти другие. А нам нужны улики. Так ведь?

— Д-да, хорошо. А ты что — один? В темноте? С трупом?

— Уже доводилось, — поморщился он.

…Этого не могло быть. Но это было. Остановившийся взгляд. Струйка крови по щеке. И обжигающее отчаяние.

А ведь он даже не видел, как это произошло. Как и всегда, Вадим должен был лезть вторым — после того, как передаст Владу, уже забравшемуся на гребень забора, сумку с динамитом. Вытянутые руки дрожали от напряжения: взрывчатки было около тридцати килограмм. Потом стало легко — Вадим услышал, как сумка гулко шлёпнулась на промёрзшую землю по ту сторону забора. Поднял взгляд. Успел увидеть, как Влад нелепо взмахнул руками, услышал лязг железа и короткий, неприятный хруст. Через секунду Вадим уже был наверху. И с трехметровой — смешной, детской! — высоты глядел на Влада, распростёртого на груде острых железных обломков — только руки и лицо белели в свете фонаря.

Вадим тревожно обернулся на вспышку света. Это Диана, отошедшая уже метров на двадцать, чиркнула спичкой.

— Чуть что, стреляй! — крикнула она в темноту. — Без рефлексий! Ясно?

Мысли — яркие и чёткие, как слова на плакате.

Плавильщики придут в четыре. Олег — наш. Он проведёт к генератору. На всякий случай можно взять у Влада револьвер. Влад, честно говоря, даже хуже стреляет, — просто казалось само собой разумеющимся, что оружие понесёт он. Устанавливать взрывчатку сотню раз тренировались в заброшенных деревнях. Одному сложнее, конечно, времени мало. Но ничего невозможного. Так что — ничего не изменилось. Оставалось пойти и сделать. Закончить начатое.

Впереди, в тоннеле, что-то лязгнуло. Вадим вскинул руку с пистолетом, взвёл курок. Может, лечь на рельсы, притвориться мёртвым?

Со стороны Шигарёвской донёсся крик — короткий, резко оборвавшийся. Диана!

Вадим вскочил. Неуклюже переставляя затекшие ноги, бросился по тоннелю — спотыкаясь, падая, обдирая ладони о шершавую обмотку проводов.

Диана, сжавшись в комочек, сидела у края платформы.

— Что случилось? — Вадим дотронулся до её плеча. Она дёрнулась, как от удара током. Подняла голову. Вадиму стало не по себе от тяжёлого, мутного взгляда.

— Мистический коэффициент, — проговорила она. — Вернулся. Пришёл за мной.

На ступенях чётко отпечатались следы ботинок. Не Влад. У Влада были ножищи такого размера, что лет с пятнадцати приходилось делать обувь на заказ.

— Кто? Кого ты видела?

— Я домой хочу, — прошелестела она. — Домой.

— Да, конечно, — засуетился Вадим. — А ты где живёшь?

Она не ответила. Лишь неловкой, спотыкающейся походкой направилась к лестнице.

* * *

С неба то и дело срывались мелкие капли дождя. Диана брела по аллее — сгорбившись, опустив лицо. Молча. Вадим растерянно шёл рядом. Надо было вернуться в метро. Добежать до ближайшего участка полиции. Сделать хоть что-нибудь, ну хоть что-нибудь!

И всё же он шёл следом за ней. И зачем-то — молчать было совсем уж невыносимо — рассказывал ей про Влада. Про Революцию. Про то, что случилось на заводе и то, что было потом — неприятно удивляясь тому, что про восемь спокойных лет и сказать-то нечего, вот то ли дело последние деньки.

— Да я ведь сам по себе ничтожество, если уж начистоту. Пока был с братом — стоил чего-то. А тогда, на заводе, у меня наконец появилось время подумать. Кто я такой, что мне надо. И вдруг я понял, что плевать мне на этот завод. Что мне оно, в общем-то, и не надо, вписываться в пантеон мучеников революции.

Они остановились напротив новой семиэтажки, возвышающейся над кривыми двухэтажными домиками.

— Знаешь, как в газетах пишут — такой-то и группа соратников, или приспешников, — заторопился Вадим. — Так вот, я всегда был из этих — приспешников. Я бы при любом режиме стоял на стрёме, подавал патроны. Вот такой я есть. Нет во мне…огня, что ли? Но зато это я, я настоящий. А не тень героя.

— Всё в тебе есть, — она разомкнула бледные губы. — Болтаешь только много. Иди домой. Жена небось заждалась.

Вадим стоял, прислонившись щекой к жестяной табличке со списком жильцов, и слушал, как удаляется и гаснет где-то в сонной тишине подъезда стук каблуков.

5

Вадим в нерешительности замер на пороге. Трижды нажал на кнопку.

Пистолет оттягивал карман пиджака. Вадим намучился с ним за эти дни. Носить в портфеле — так, в случае чего, и достать не успеешь. Заткнуть за поясной ремень? Жмёт и страшно. В кармане, впрочем, тоже страшно…

Он встречал Надю с работы вечерами. Хмурый, настороженный, шёл, отставая на два шага, — чтобы видеть и её, и всё, что вокруг. А она семенила и щебетала про путёвки в санаторий, про Янину из книгохранилища, про то, что было бы неплохо несколько пар носков купить с зарплаты.

А ведь он ей всё рассказал. Не в формате ночной исповеди перед Дианой, конечно. Но в общих чертах. Мол, есть злонамеренный человек, против которого полиция не поможет. Надя поохала, пообещала, что в случае чего жизнь отдаст за Вадюшу ненаглядного, но переехать к сестре в пригород, пока всё не утрясётся, отказалась. Работа же. Начальник ругаться будет. Янина в декрет уходит, заменить некем. К тому же в коробке под библиотечным крыльцом жили котики. Пять штук. И кто же их, кроме Нади…

Он шёл — и ему хотелось выть. Как он слушал этот щебет восемь лет? И ведь нравилось! Жертвенность и ответственность на грани мазохизма (да уж, общение с Дианой бесследно не прошло). Носки. Котики.

* * *

Диана открыла. Распахнутый халат открывал застиранные кружева ночной рубашки, но в этом не было ни на грош соблазна.

— Я вот пистолет принёс.

— Оставь, — поморщилась Диана. — Это не табельный.

— Ладно. А как…с метро?

— Очуметь как хорошо. Звонила вчера на работу — ты был прав. Мертвеца нашего, конечно, не нашли. Новых рабочих уже набрали. Начальство на них не нарадуется. И оклад-то их не интересует, и вкалывать готовы с утра до ночи, и дружные все. И работают, и прям молодцы.

Она посторонилась, пропуская Вадима в комнату. Беспорядок был жуткий. На столе красовался натюрморт из окурков, пузырьков со снотворным и кухонных ножей.

— Что-то случилось?

— Вот надо оно тебе, — Диана подошла к столу. Дрожащими, неловкими пальцами нашарила спичечный коробок. — Иди.

Через три сигареты она сказала — как будто невзначай, даже не глядя на Вадима:

— А ведь он сюда приходил.

— Тот?

— Да. Под окном стоял — с полчаса, наверное, — она зло скривилась. — А я — взрослая тётка, с оружием — сижу в кресле и реву. До сих пор выйти боюсь. Позвонила на работу, отгул взяла.

— А кто он? Я бы мог…

— Ты себе помочь не можешь, — разозлилась она. — Ну что тебе? Интересненького захотелось? Так ведь старо же, как мир. Жила-была девочка. С мамой и папой, как полагается. А потом папа возьми и умри. И мама приглашает пожить своего брата-профессора — чтоб мужчина в доме, и вообще. А я не так чтобы рада была дядюшке. Любила, знаешь, фыркать ему вслед, его пальто случайно с вешалки ронять. А ведь взрослая ведь уже была. Двенадцать лет.

Ну, он терпел. До поры. Потом заходит как-то в мою комнату с фотографическим альбомом и спрашивает: а ты знаешь, Дианка, где я работаю? И альбом — на стол. А там… Помнишь красоту из тоннеля? Вот такие вот. И говорит так спокойно: я ведь каждый день в специзоляторе бываю. Мало ли, инфекцию какую домой принесу. У меня-то уже практически иммунитет, а ты у нас натура нежная. И от всех комнат у меня ключи есть. Ты подумай, говорит.

И всё. И лежишь ночами в кровати и думаешь — а может, уже?.. Может, вчера ночью прокрался, инъекцию сделал? И считаешь, сколько колец на карнизе. Потому что если чётное, то значит, всё, а если нечётное, то пока ещё здорова. Бред такой! А в углу занавеска сбилась и непонятно, одно там или два. И лежишь. Потому что комната над его кабинетом, а пол скрипучий, а он не любит, когда шумно.

Точка невозврата. Сейчас ещё можно, пряча глаза: «Ужас какой, вы извините, но мне пора» — и к Наде, к непроверенным сочинениям, к собственному липкому страху. Потому что сейчас будет то самое, после чего уйти уже нельзя.

— А потом, за завтраком — бантики, сумка с учебниками, мам, передай сахар — сидишь и улыбаешься. Ему. И в коридоре, шёпотом, что будешь в его комнате в два. И нет, конечно, не задержишься. Ни на минуту.

Ужас какой, Диана Николаевна.

— И знаешь, выходит, я ведь сама напрашивалась. Он не заставлял. Ни разу. Только фотографии с работы нет-нет, да забудет на столе. Или придёшь комнату, а там — ерунда, мелочь — книжки на столе не так сложены. Или окно приоткрыто. Не как утром. И всё. Что? Мать, говоришь? Он же братик старший. Не поверила бы. Я ей потом — после войны, кстати, рассказала. Про всё, что он заставлял меня делать. Она орала минут пять, какая я лгунья, а потом, знаешь, так откинулась в кресле и говорит: ну зато у тебя с дисциплиной всё в порядке. Что? Ну зачем ты так смотришь? Иди уже…

* * *

Надя читала книгу за столом. Свет лампы падал на её лицо — мягкая, спокойная улыбка, ласковый взгляд.

Чему радоваться-то? Муж возвращается за полночь.

— Вадюша, ты не замёрз? — она поднялась ему навстречу. — Там ведь дождь прошёл. Хочешь чая?

— Надя, я тебе изменил, — проговорил он — медленно, раздельно, ощущая свинцовую непоправимость своих слов. — Ты поняла?

— Вадюша, ну что же ты так переживаешь! — она всплеснула руками. — Ну бывает. Мужчины, они вообще полигамны. Это ведь была приличная женщина? А то я могу завтра пригласить Ивана Францевича из сорок пятой. Он специалист по…ну, всяким недугам. А сейчас — разувайся, тебе же на работу к восьми, надо выспаться…

И вот тут ему стало страшно.

Она вообще — человек?

6

Диана не сразу его заметила. Она, казалось, вообще ничего не замечала. Шла по улице неловкой, дёрганой походкой, на губах играла странная улыбка.

— Я тебя полдня искал! — Вадим подбежал к ней, схватил за руку. — Куда ты пропала?

— Я там была, — перебила она его. — В том доме. В его комнате. Там всё как тогда. И ничего, — взвился её голос. — Ничего! Я смогла, понимаешь?

— Убила его? — охнул Вадим.

— Пока нет, — она нехорошо усмехнулась. — Но это пока. Я знаю, где он. Там же все его документы остались. Слушай. Он работал в изоляторе на Старосвятской улице. Да знаю я, что такой нет!

Вадим поёжился, поймав сочувственный взгляд прохожего.

— Зато есть кладбище с таким названием. То самое, из-за которого старухи подписи против метро собирают.

— Но на кладбище нет никаких больниц!

— На кладбище — нет. А под кладбищем? Это центр города, там катакомбы ещё с пятого века. И понятно, кстати, как мёртвые девочки, которые не мёртвые и не девочки, в тоннель попадали.

— Да зачем же строить больницу под землёй? — беспомощно воскликнул Вадим.

— Не больницу. Специзолятор. Медицина — наука в первую очередь экспериментальная.

Вадим неуверенно кивнул. Вспомнилось что-то из детства — тихий голос Влада, рассказывающего про тайный город под землёй, где ждут своего часа живые мертвецы. Какие-то школьные страшилки про забытый лепрозорий.

— У них, похоже, симбиоз с твоим братишкой. Он им — защиту, так как с биологическим оружием режим свергать как-то веселей, они ему — исследования. Ну и парочку чудовищ напрокат. Зачем? Да это как раз понятно, — отмахнулась Диана. — Хорошая затея: распугать метростроевцев, чтобы на вакантные места пристроить своих людей. Ведь чем выше концентрация пламенных сердец среди станционного персонала, тем легче подстроить теракт после открытия. Я уже написала обо всём в полицию, отправила заказным письмом. Завтра оно дойдёт.

— Почему завтра?

— На сегодня у меня свои планы. Тебя не зову. Хотя почти уверена, что и твой брат там неподалёку. Ты ведь для этого меня искал?

— Не совсем. Ты послушай. Просто послушай.

Вадим достал из портфеля книгу с библиотечным штампом на обложке. Перевернул несколько страниц, начал читать:

— «Было ему немногим за пятьдесят. Высокий, молодцеватый, он носил волосы на косой пробор и не спускался в столовую без галстука — истинное дитя своей эпохи, чопорных восьмидесятых. Курил он всегда вишнёвый табак — этот запах, казалось, навечно»…

— Что это за дрянь? — хрипло спросила Диана. — Про галстук. Про табак. Я не говорила.

Он протянул ей книгу.

— Двадцать пятый год. «Дилемма отца Якоба». Ты не могла не читать. Тогда все с ума сходили по этим историям про прелата-детектива. И когда ты вчера рассказывала мне, я вдруг вспомнил, кого твой дядя мне напоминает. Ну смотри, один в один! И там ещё дальше…

— То есть я его выдумала, — медленно, врастяжку произнесла Диана. — Вся комната заставлена его барахлом. Одежда. Документы. Старые фотографии. Но я его придумала, конечно. Прочитала эту твою книжку — и придумала зачем-то. Зачем, не подскажешь?

Сейчас никакие слова не могли быть правильными.

— Тебе нужен был ужас, чтобы его преодолеть. Чтобы почувствовать себя сильной, — жалкие, картонные слова давались с трудом. — Он был тебе нужен, чтобы ты стала собой.

— Очень нужен. Прям-таки необходим. Разве можно сформироваться как личность без дядюшки-извращенца? — её голос был спокойным. — Знаешь что? Ты сейчас разворачиваешься и уходишь. Очень быстро, потому что я, чёрт возьми, не железная!

* * *

Вадим тупо таращился на потёртый переплёт. Надо обратно в библиотеку отнести. Вернуть Наде ключи от зала. А она будет улыбаться. Она ведь всегда улыбается.

А ещё никогда не болеет. Ни о чём не просит. Ни на что не обижается. Не задаёт неудобных вопросов. Любовь, мать её, и забота. И ничего кроме.

Края обложки впились в пальцы.

Идеальная жена. Такое же амплуа, как и учёный-маньяк. Как и фанатик-пассионарий.

Вадим рванул на себя дверь зала каталогов. Полная женщина, привстав из-за конторки, что-то гневно залопотала ему вслед.

Нади не было. На спинке стула висел её бежевый жакет, на столе лежала раскрытая книга. Та же, что и неделю назад.

— Да что вы себе позволяете! — толстуха вцепилась в его рукав. От неё пахло дешёвыми духами, лекарствами и квашеной капустой. Почему-то это нелепое сочетание успокаивало. — Это государственное учреждение!

— Где Надя?

Сейчас она спросит: «Какая Надя?». И останется только шагнуть в окно. Хотя ведь невысоко. Высота — метра три…

— Вышла. На пять минут. К посетителю. И нечего тут дверью хлопать!

7

Мальчишка сидел на кладбищенской скамье и задумчиво жевал рогалик. При появлении Вадима сразу вскинулся, развернул газету — с проверченными дырочками, надо полагать — и стал изображать увлечённое чтение.

На кладбище. Под дождём.

Это было так глупо, что у Вадима отлегло от сердца. Живой. Настоящий.

— Эй, товарищ! Нельзя! — окликнул он Вадима, когда тот свернул на заросшую аллею.

— Влад запрещает?

— Вы кто? — растерялся парень.

— Человек, у которого есть пистолет, — скривился Вадим. — Достаточно?

* * *

— Всё, дальше уж сами, — проворчал юнец, локтем открывая дверь неприметной сторожки — дотрагиваться до ручки он, видимо, побаивался. — Только там страшно, жуть!

Вадим спустился в подвал по крутым стоптанным ступеням. Длинный извилистый коридор освещался тусклыми электролампочками. Стены, выложенные кафелем. Ряды стальных дверей по обе стороны. Грязные разводы на полу.

Страх, перебродив, превращается в ярость, — мелькнула в голове фраза из теперь уже дважды сожжённого романа. Ох, если бы так… Но страшно не было. Это точно.

В тёмной нише вповалку лежали статуи химер — видимо, сколотые с надгробий во времена народовластия, да так и не пристроенные обратно. Львиные лики скалились из-под слоя пыли. Заляпанные известью, прикрытые нелепой цветастой тряпкой, химеры вызывали не ужас, а брезгливую жалость.

А что, славный способ проверки, скривился Вадим. Смена контекста. Настоящее — меняется вместе с ним. Неживое, рукотворное — остаётся собой.

Нет, страшно не было.

Хотя руки всё равно дрожали.

* * *

Вадим подошёл к призывно приоткрытой двери. Заглянул в комнату.

Вот они, оказывается, какие, когда его нет рядом — сидят рядом на койке, бессмысленно глядя на противоположную стену; Надя улыбается…

Влад вскинулся, схватил со стола пистолет.

— Отпустите! — крикнула Надя надорванным голосом. — Ну что, что я вам сделала?

— Вадь, заходи, — Влад смерил его презрительным взглядом. — Да уж… Такой был славный мальчик. А стал учителишкой с мелкобуржуазными замашками. Самому-то не противно?

— Зато ты не изменился. Хотя вообще-то людям это свойственно.

Он не понял. Или не подал вида.

— Значит, так. Я до сих пор считаю, что каждый имеет право на работу над ошибками. Правильно, господин словесник? Твоя полицейская знает о нас. Мои друзья утверждают, что утром вы с ней болтали о некоем письме. Письмо мы изымем, а вот с бабой надо что-то делать. Тебе она доверяет…

Незаметно взвести курок не вышло — щелчок отдался эхом в тёмных углах комнаты.

— Ясно, — поскучнел Влад. — Второй вариант.

Он приставил пистолет к виску Нади, притянув её к себе, как куклу.

— Понимаю, чувства остыли. Но смерти её ты не хотел бы, а?

— Вадим, не думай обо мне! — страдальчески выкрикнула Надя. — Делай, что подскажет сердце!

— Надя, кто ты? Что ты за существо?

— Человек, — удивлённо ответила она. — Твоя жена!

Тварь. Восемь лет жрала его, топила в своей липкой заботе. Восемь лет врала ему — и продолжает врать.

— Что ты задумал? — Влад растерянно глядел на него. Чёрное дуло всё так же прижималось к виску Нади. — Вадь, я ведь правда… Я её убью, если ты…

— А пусть сама решит. Надя, убить тебя?

— Как скажешь, Вадюша. Как считаешь нужным, — она лучезарно улыбнулась.

— Считаю до трёх! — жалобно, визгливо выкрикнул Влад, прижимая к себе Надю.

— Бывай, — бросил Вадим. И нажал на спусковой крючок.

На один жуткий, бесконечный миг ему показалось, что он ошибся.

Кровь у них была человеческая. И вместе с кровью постепенно уходило то, что делало их похожими на людей. Лица разглаживались, приобретая безжизненную симметрию, глаза теряли цвет, превращались в круглые слюдяные озёрца.

Не люди — наброски.

Он дотронулся до Надиной щеки, до гладкой сухой кожи, похожей на папиросную бумагу. Брезгливо отдёрнул пальцы. Хотя чего кривиться? Это же его химеры. Те, кого он создал, чтобы стать человеком.

Влад появился, когда ему хотелось бурь. Надя пришла вместе с покоем.

Только кто он — теперь? Без них?

Он в последний раз окинул взглядом комнату — и бросился прочь.

* * *

Пальцы Вадима впились в кладбищенскую ограду. Из горла вырвался нервный смешок. Подышал воздухом, да.

Сколько же их было — сияющих, радостных химер…

Парень, влюблённо заглядывающий в безглазое лицо. А за ним в двух шагах — поникшая девушка с дрожащими, искусанными губами. Та, что создала заведомо счастливую соперницу. Ведь нелюбимой быть как минимум поэтично.

Младенцы в колясках — вот на них смотреть было страшно — и больное, воспалённое счастье в глазах матерей, только так сумевших утвердить свою жертвенность и незаменимость.

Существо в нарочито неприметном сером костюме — службист. Их-то кто сотворил? Народ, привыкший, что просто так ничего не даётся, и за счастье нужно пострадать?

Где-то там, под землёй, грохнул выстрел. Вадим, вздрогнув, разжал побелевшие пальцы. Бросился обратно в сторожку, поскальзываясь на размокшей от дождя земле.

Диана стояла, сгорбившись, над лежащей ничком долговязой фигурой.

— Не подходи, — сказала она, не оборачиваясь. — Потому что если ты — такая же тварь, то я…

— Тварь, — кивнул Вадим. — Но другая. Посмотри на меня.

— Не надо, — всхлипнула Диана. — Уходи. Уходи, пожалуйста.

А что если и она?

Холодок пробежал по спине Вадима.

Ведь она тоже появилась так вовремя. Невозможная. Со своей руганью, солдатскими папиросами, туфлями… Невозможная и необходимая.

— Обернись, — попросил он мягко. И бросил пистолет на землю.

Потому что если даже и так…

Охота на зайцев по первому снегу

♂ Виктор Точинов

1. Витебский-Главный — Сортировочная

— Баловство, — сказал Капитоныч, повертев нож и вернув Веймарну. — Я их руками добиваю. За шкирятник приподыму и вот так вот позвонки ломаю. Хрусь — и все.

И он показал — как. Сжал пальцы левой руки в кулак, изобразил нечто вроде головы с шеей, а ребром правой ладони по «шее» легонько рубанул.

Капитоныч был мужик на редкость крупный и дородный. Фигура и длинные отвислые усы делали его похожим на моржа. Ладони размерами напоминали моржовые ласты, а кулак был с дыньку-«колхозницу». Такая ладонь и мамонту позвонки без натуги переломит, считал Славик. Он не любил Капитоныча.

Веймарн выглядел обиженным пренебрежением к своей обнове. И стал горячиться, доказывать, что нож хорош, и настоящей немецкой работы, и не здесь куплен… Он-то, Веймарн, вообще его не покупал, но даритель привез из Пассау, вот и клеймо — голова волка — имеется, и сертификат дома лежит, со всеми печатями.

Славик не стал разочаровывать профессора и говорить, что присматривался к точно такому же охотничьему ножу в оружейном на Апрашке. И голову волка осмотрел, и с сертификатом ознакомился… Славик понимал немецкий после школы с пятого на десятое, но все же уразумел: сделан нож хоть и под присмотром владельцев бренда, да не в Германии, а руками формозских китайцев… Знакомец профессора мог и не соврать, где купил нож: ничто не мешает продавать в Пассау клинки, сработанные за тридевять земель.

Сам Веймарн языком исторической родины не владел. За три века жизни в России Веймарны обрусели настолько, что из немецкого осталась у них лишь фамилия, да и та сто лет назад видоизменилась: с началом германской войны, когда Петербург обернулся Петроградом, предки Иван Иваныча поддались общему патриотическому порыву и отбросили приставку «фон». Петроград в конце концов стал снова Петербургом, но фон Веймарны так и остались Веймарнами…

— Все одно — баловство, — равнодушно ответил Капитоныч на горячую речь профессора. — Заяц не кабан, нечего об него нож марать. А коль за руки свои хирургические опасаешься, так прикладом сработай, и вся недолга.

2. Сортировочная — Проспект Героев

Проехали Сортировку, новых пассажиров в вагоне не прибавилось.

Электричка была не самая последняя, за ней с вокзала отходили еще две, но на Павловской развилке те уходили на другие ветки. Так что можно сказать, что последняя.

В вагоне пока находилась лишь их компания, но Славик знал: в Купчино, где метро, возможно подсядут еще несколько человек. Но наверняка вскоре сойдут, — пассажиры, что едут далече, все собираются в передних вагонах: платформы на дальних маленьких станциях короткие, на четыре вагона, иногда на шесть. Их же компания устроилась в самом конце состава: тамбур за спиной был последним по ходу поезда.

3. Проспект Героев — Ручьи

На Героях снова никто не подсел, они и дальше ехали впятером.

Ездить на охоту именно в таком числе — традиция давняя, и если иные традиции в их компании иногда, в виде исключения, единократно нарушались, то эта — никогда.

Нерушимое правило соблюдалось уже не первое десятилетие. И даже не первый век, вот так-то…

Традицию привез издалека один из первых фон Веймарнов и внедрил на русскую почву в своем поместье под Ямбургом. Ничего сакрального цифра «пять» не содержала: именно столько людей вмещали охотничьи сани-розвальни фон Веймарна, — четверо седоков и кучер.

Езда на санях давно ушла в историю, да и место проведения охоты неоднократно менялось, — но охотились лишь впятером, и никак иначе. Если кто-то не мог принять участие: заболев, например, или уехав по срочному делу, — выезд откладывался до его поправки или возвращения.

Если охотник выбывал насовсем — по причине серьезной болезни, или старости, или смерти — к нему, или же на его поминки, приходили все четверо и справляли ритуал прощания… После чего выбывший навсегда исчезал из их жизни.

А компанию пополнял один из кандидатов, поджидавших своей очереди. Так здесь очутился Славик, почти два года назад. Верность традициям, пронесенная сквозь войны и все катаклизмы, сотрясавшие страну, очень нравилась Славику. И нравилась бы еще сильнее, если бы не Капитоныч…

4. Ручьи — Купчино

Капитоныч был неформальным главой компании охотников и главным хранителем традиций. Он не обладал абсолютной властью и не мог навязать решение, противное воле большинства. Но имел право вето: если говорил нет — значит нет, не обсуждается.

Когда Капитоныч покинет компанию (Славик весьма надеялся, что радостное событие на долгие годы не отложится), хранителем традиций станет Иван Иванович Веймарн. По возрасту полагалось бы Валентину Арнольдовичу, но тот загодя отказался: дескать, здоровье уже не то, и он подумывает о завершении охотничьей карьеры… Так что он пас, и очередь переходит к следующему.

Да и то сказать, Веймарн лучше годится на роль главы коллектива: аристократ, голубая кровь, белая кость и все такое…

Только они двое, Веймарн и Капитоныч, были прямыми потомками самых первых охотников. Вернее, Славик подозревал, что предок Капитоныча был кучером, вывозившим охотников-дворян на заячью стрельбу… Какая уж тут голубая кровь, смешно даже. Потомственное быдло.

Очень жаль, что Веймарн станет последним представителем своего славной фамилии в их рядах. Сын у него есть, но… Но там какая-то мутная история, Славику ее толком никто не рассказывал, слышал лишь обмолвки да намеки: не то сын с детства ненавидит охоту, не то что-то еще…

Обидно, до слез обидно, человек по фамилии Веймарн среди пятерых охотников — сам по себе живая традиция… Может, еще одумается непутевый отпрыск… Или вдруг профессор заведет себе позднего ребенка, ему в районе полтинника, но на вид еще ого-го, может и замутить с какой-нибудь молоденькой аспиранткой.

5. Купчино — Ольгино

Славик угадал — в Купчино и впрямь вошли несколько пассажиров, человек шесть или семь, но расселись поодаль, разговору не мешая.

А вплотную к охотникам не подсесть: впятером занимали весь шестиместный отсек электрички, поклажи хватало. Еще одна традиция предписывала: едешь на охоту на день, бери припасов на неделю. Соблюдали, и брали не только продукты, но и палатки, и спальники, — один раз старое мудрое правило выручило, когда случилась сильнейшая вьюга, никакими прогнозами не предугаданная: разбили лагерь и больше суток пережидали непогоду.

После Купчино электричка поднырнула под КАД, и вскоре за окном замелькали поля, покрытые снегом и залитые лунным светом. Сердце Славика забилось сильнее в предвкушении первой в сезоне зимней охоты.

Веймарн, напротив, завел речь об охоте минувшей, осенней:

— Я все же, господа, больше за зайцами по черной тропе ходить люблю… Казалось бы, и добыча осенью скудна, и шубки у зайцев по зиме куда лучше и в ценности с осенним заячьим нарядом не сравнимы, но все ж мне чернотроп милее. Воздух как хрусталь, грибами пахнет, журавли в вышине курлыкают, и вообще сплошной Левитан вокруг… Зимой не то.

— Зимой не то, — вроде бы согласился Капитоныч, но лишь для того, чтобы тут же выдать порцию быдлячьей критики. — Зимой ты все сам делаешь, все своими ручками-ножками, по чесноку зайца берешь. А осенью? Его тебе собаки и унюхают, и загонят, и под выстрел выставят, — только спуск дернуть и остается. Сечешь, в чем разница? То-то. А Левитаном твоим я бы подтерся, да холстины у него жесткие. Не за Левитаном на охоту ездим.

Славику тоже больше нравилась охота осенняя, хоть и по иной причине: туда они выезжали своим транспортом, и можно было подгадать так, чтобы оказаться в разных машинах с Капитонычем.

Увы, идеальное для зимней охоты место находится в такой бездорожной глухомани, что не только «мановар» Славика не пройдет, но и насчет «гарпии» Веймарна большие сомнения имеются. Они, наверное, могли бы в складчину приобрести какой-нибудь специализированный колесный вездеход, но… Но опять же традиция, заложенная еще в те времена, когда охотники о вездеходах и мечтать не могли: зимой — поездом.

— А мне по барабану: черная тропа, белая… — неожиданно заявил Гоша. — Я просто стрелять люблю. Ну и печенку кабанячью люблю, над углями запеченную.

Гоша, сорокалетний слесарь с «Балтмета», был редкостно молчалив. И что бы он ни сказал сам, не спрошенный, получалось всегда неожиданно. А стрелять он не только любил, но и умел изрядно. По результатам шел вторым после Капитоныча, тот был вне конкуренции.

Иван Иваныч посмотрел на Гошу долгим взглядом, и при желании во взгляде легко читалась мысль: да разве же только в стрельбе и в горячей ароматной печенке вся прелесть и поэзия охоты? Да, два ее финальных аккорда хороши, спору нет, — но разве это повод, чтобы пропускать мимо ушей всю симфонию?

Веймарн даже открыл рот и произнес что-то, наверняка сочувствуя Гоше, осуждать он никого не любил, — но слова профессора перекрыл громкий мертвый голос из динамика, поведавший, что электричка прибывает к станции Ольгино, и выходить надлежит с левой стороны.

Повторять Иван Иваныч не стал, и Гоша остался без своей порции сочувствия. Да и не нуждался в ней, наверное.

6. Ольгино — 21-й километр

Следующую остановку — впрочем, недолгую — проехали в молчании. Словно Гоша дурацкой репликой поломал всю беседу. На деле было не так. Слишком мало у них находилось тем для разговора, чересчур разные люди, ничем, кроме охоты не связанные. А уж про охотничьи дела за многие совместные выезды говорено-переговорено, по третьему кругу повторяются… Лишь Славику, с его недолгим опытом совместных охот, многое было в новинку. Но и он голос не подавал, опасаясь привлечь внимание Капитоныча. Человек-морж молча долго не просидит, живо начнет искать, до кого бы докопаться.

7. 21-й километр — Мариенталь

Докопался Капитоныч до Валентина Арнольдовича. Заметил вдруг, что тот с самого вокзала не проронил ни слова, и лицо мрачнее тучи. Немедленно спросил: что случилось с любезным коллегой? И тут же, не давая ответить, предположил: а не изменяет ли Валюше жена?

Судя по кривой ухмылке Гоши и плотно сжавшимся губам профессора, они с супругой Валентина Арнольдовича встречались, и если не оценили шутку, то хотя бы поняли.

Славик сей достойной даме представлен не был, и смотрел на Валентина Арнольдовича со слабой надеждой: вдруг Капитоныч наступил на такую больную мозоль, что сейчас получит по зубам?

Увы, не получил…

Валентин Арнольдович лишь помрачнел еще больше и ни слова не произнес в ответ.

Капитоныч не унимался: надо, непременно надо Валентину Арнольдычу завести себе плакат с издалека заметной надписью «Я НЕ ЛОСЬ!!!»

И привязывать тот плакат к рогам. Во избежание. А то ведь на охоте всякое случается…

Валентин Арнольдович молчал.

Капитоныч продолжил изощряться в остроумии. Но ответа так и не услышал. Никто иной тему тоже не стал развивать. И помаленьку запас шуток юмора иссяк.

А со Славиком вдруг приключилось озарение…

8. Мариенталь — Курорт

Со Славиком приключилось озарение. Толчок к нему дал Капитоныч, сам о том не догадываясь. Наверное, Капитоныч считал все только что сказанное невинными дружескими подколками… Но невзначай высказал серьезную и дельную мысль. Случается такое. Даже стоящие часы дважды в сутки показывают правильное время. Даже в быдлячьем словесном поносе может сверкнуть драгоценное зерно истины…

Славик не побрезговал зерно поднять и оттереть от коричневой липкой субстанции. И теперь разглядывал его так и сяк, потеряв интерес к дальнейшему разговору, вообще не его не слыша.

Он вертел подобранную мысль, и та, как самоцвет, поблескивала своими гранями.

На охоте всякое случается…

Случается на охоте всякое…

На охоте случается всякое…

У них пока — за то время, что Славик ездит с компанией, — пока ничего всерьез неприятного не случалось. Пока не случалось… Но кто-то ведь сказал, Славик не помнил, кто: все плохое, что может произойти, непременно когда-то произойдет…

И он выложил рядом с найденным в дерьме самоцветом второй, уже самолично ограненный.

С кем-то из них на охоте случится нехорошее… Несчастный случай, называя вещи своими именами. Рано или поздно с кем-то произойдет. Закон больших чисел вступает в действие: чем дольше охотник ездит на охоту, тем выше у него вероятность расслабиться, пренебречь правилами безопасности, — и угодить под заряд картечи, например. Обычное дело, особенно по пьянке.

Конструкции из двух самоцветов (да что там самоцветов… бриллиантов!) явно не хватало завершенности… Недоставало третьего, связующего элемента.

Славик отыскал его без труда, финальный вывод прямо следовал из предшествующих.

Что значит «с кем-то произойдет»? Кто тут дольше всех ездит на охоту? Капитоныч. Кто умудряется нализаться не то что до завершающих посиделок у костра — но даже до начала стрельбы? Опять же Капитоныч. Метко стрелять это ему каким-то чудом не мешает, но речь не о том. Получается, что Капитоныч в группе риска. Повышенного риска, запредельного. И если что-нибудь случится, то непременно с ним…

Три мысли-бриллианта устремились друг к другу и слились в огромный и сверкающий Кохинур.

Славик опасливо оглянулся по сторонам: не увидел ли кто блеск сокровища?

9. Курорт — Большое Кузьмино

Пока Славик разбирался с бижутерией в своем мозгу, разговор вновь увял, да и был он не разговором — издевательским монологом Капитоныча.

После долгой паузы, уже на подъезде к Кузьмино, Веймарн положил руку на плечо Валентину Арнольдовичу, спросил негромко и сочувственно:

— Суставы?

И оказалось: одно по-доброму произнесенное слово способно сделать больше, чем все потоки липкого и коричневого… Валентина Арнольдовича прорвало: да, да, суставы, черт бы их побрал, у него единственная проблема, вернее две единственных проблемы — одна в левом колене, другая в правом…

10. Большое Кузьмино — Сарская Мыза

Про проблему Валентина Арнольдовича они знали давно. Когда Славик стал полноправным охотником, проблема уже стояла в полный рост. А вот Валентин Арнольдович уже тогда вставал с трудом — как-то нелепо поднимался со стула, широко раздвинув ноги, — иначе, при вставании обычным манером, в коленных суставах раздавался хруст, слышимый даже со стороны, и, по словам страдальца, весьма болезненный.

По ровному месту, однако, болезнь передвигаться не мешала, — и не только ходить, но даже бегать, и лишь при спуске по лестницам возникали легкие болезненные ощущения.

Минувшей весной недуг резко обострился. Славик не помнил его точное название, какой-то-там-артроз, но если объяснять на пальцах, то хрящ в суставах истерся и стал тонким, как бумага. Тогда Виталий Арнольдович и заговорил о завершении охотничьей карьеры…

Но доктора поставили бедолагу на ноги: курс таблеток, курс инъекций в суставы, — и по чернотропу он охотился наравне со всеми, хоть и видно было, что передвигается не как встарь, а с осторожностью.

Арнольдыч рассказал: теперь, в затянувшиеся межсезонье, ему опять поплошало… И этот выезд для него последний, едет на уколах. Жаль расставаться, столько лет вместе, но…

Врачи обещают операцию и новые хрящи, искусственные, из тефлона. Но он первым делом спросил докторов об охоте, и получил категоричный ответ: забудь. Ходить после операции будешь, вот и ходи, радуйся. По тротуарам ходи, на бездорожье не сворачивай.

Тут все дружно посмотрели на Ивана Иваныча. А на кого же еще смотреть при таких известиях, как не на знаменитого ортохирурга и травматолога?

Веймарн промолчал. Видать, врачи не соврали.

Но это значит… Это значит, что в их пятерке появится новичок.

Капитоныч удивленным не выглядел. Значит все знал, и, зная, — издевался. Гнида…

Гнида немедленно подтвердила догадки Славика: да, новичок появится, и очень скоро, не пропадать же сезону. Есть у него созревший кандидат. Отличный парень, и стрелять умеет…

Последняя фраза Капитоныча прозвучала незакончено, оборвано… Словно хотел сказать «умеет, в отличие от кое-кого», но не сказал, передумал. Однако на Славика глянул вполне выразительно: мол, про твои охотничьи достижения еще поговорим, все впереди.

Славик понял: мелькнувшая у него надежда, что появится новый объект для издевательств, — беспочвенна. Капитоныч приведет своего человека, а должность мальчика для битья останется за Славиком.

Валентина Арнольдовича теперь было уже не заткнуть… Жаловался, что не сможет прожить без охоты, зачахнет от тоски. Говорил, что будет иногда — потихонечку, полегонечку — ходить стрелять зайцев из засидки на краю капустного поля: если удачно выбрать место, парочку за ночь уложить можно.

Все вежливо соглашались. И все понимали: утешает себя, засидка — не то, адреналиновый всплеск совсем короткий: увидел зайца, выстрелил, и все. Несколько секунд за долгие часы ожидания. Зато суставы не напрягаются, что да, то да.

11. Сарская Мыза — Павловское

За разговором о бедах Валентина Арнольдовича и о грядущем обновлении рядов даже не заметили, как проехали Сарскую Мызу. Славик точно не заметил — глянул в окно, а там уж Павловское… Как будто телепортировались.

12. Павловское — Спасовка

Павловское — станция особенная. После нее Веймарну надлежало произнести ритуальную фразу, и он ее произнес. Фраза была проста:

— А не пора ли нам немного согреться?

Пить до Павловского не стоило — в вагон нежданно мог зайти наряд городских полицейских, со всеми вытекающими последствиями. В Павловском наряд сходил с электрички, здесь заканчивалась их зона ответственности (заодно сошли и двое последних пассажиров, из тех, кто сел в Купчино).

Сегодня ритуал пришелся удивительно ко времени, и рассеял грустные мысли Валентина Арнольдовича… Или не рассеял, но хотя бы закруглил попытки остальных утешить коллегу.

Из профессорского рюкзака появилась бутылка бренди «Санта-Клер» и крохотные стопки-наперсточки, затем пакет с закуской.

Славик знал — исключительно по рассказам, разумеется, да и рассказывали ему с чужих слов — что некогда в их компании выпивали перед стрельбой полуштоф шустовского коньяка, что было на пятерых идеальным количеством. И дух поднимало, и стрельбе ничуть не мешало…

Потом, когда коньячно-водочная империя братьев Шустовых приказала долго жить, а прочие производители перевели свою тару на метрическую систему, наметилась проблема: бутылки емкостью ноль пять литра — маловато, ноль семьдесят пять — многовато, а везти с собой початую бутылку — такой же моветон, как и не распить ее до дна.

После долгих проб и экспериментов остановились на «сантаклеровке», как по-быдлячьи звал ее Капитоныч. Английская пинта с допустимой погрешностью соответствовала полуштофу: на пятерых как раз по четыре наперсточка каждому. А качество напитка удовлетворяло запросам Веймарна, другие могли бы обойтись и чем попроще.

Разливал, разумеется, профессор — кому ж еще доверить: рука не дрогнет, и дозы отмеряет с точностью до миллиграмма. Натренировался со скальпелем.

Капитоныч сказал, что и должен был сказать:

— Ну, вздрогнули!

И они немедленно выпили.

После первой не закусывали, традиция. А Капитоныч и после следующих доз к закуске не притрагивался, занюхивал воротником, — тоже традиция, хоть и не такая давняя.

13. Спасовка — Спасовка-2

Иван Иванович сооружал многослойный бутерброд: ломтик багета, ломтик сыра, ломтик болонской ветчины, — без дураков болонской, из Италии привезенной.

А Славик любовался профессорскими руками — вроде и крупные кисти, но кажутся изящными, до того пропорциональны, — никакого сравнения с моржовыми ластами Капитоныча. Вот она, голубая-то кровь… Пальцы длинные, сильные… скрипачу-виртуозу под стать. Профессор, кстати, на скрипке играл, и для любителя очень неплохо.

Но покамест виртуозные пальцы отложили в сторону бутерброд и взялись за бутылку, накапав по второй.

— За удачу! — сказал Капитоныч полагавшееся, выпил и вновь уткнулся носом в меховую опушку воротника, надолго, секунд на пять-шесть.

Организм Капитоныча имел непонятную для Славика особенность. Вроде и пил Капитоныч наравне со всеми — а когда добирались до места, казалось, что заглотал раза в три больше прочих, как минимум.

У Славика имелись версии, объяснявшие странность.

Первая: такой уж метаболизм, повезло человеку, пьянеет с малого, экономит и деньги, и ресурсы печени.

Вторая: под охотничьей курткой спрятана плоская фляжка, а трубочка выведена в воротник, — и, якобы занюхивая, Капитоныч добавляет.

Третья, самая реалистичная: морж-алкоголик пьет накануне охоты, и развозит его на старые дрожжи.

14. Спасовка-2 — Святокоммунарск

После второй полагалось перекурить.

Курили двое из пятерых, профессор вынул массивный портсигар и оделил Капитоныча и Гошу двумя папиросами с длинными бумажными мундштуками, как бы даже и самокатанными.

Гоша с Капитонычем удалились в тамбур, а Веймарн, убирая портсигар, достал и быстро сунул Валентину Арнольдовичу нечто небольшое. Славику показалось — визитная карточка, но он сделал вид, что ничего не заметил, что смотрит в окно.

Традицией им предписывалось общаться лишь на охоте, и никаких прямых контактов во внеохотничьей своей жизни они не должны иметь… Координатором и связующим звеном был Капитоныч. Славик порадовался, что при его попустительстве эти двое хоть немного насолят быдломоржу.

15. Святокоммунарск — 69-й километр (без остановки)

Как проскочили 69-й километр, Славик не заметил, да и мудрено было заметить во мраке. Там стояла платформа-призрак, ни одна из проходящих мимо электричка возле нее не останавливалась. Ни единого фонаря, ни единого освещенного окошка… Надо специально вглядываться, чтобы заметить, как промелькнет мимо темный силуэт платформы.

Вглядываться было некогда: добивали бутылку и закуску, под тосты «Чтоб рука не дрожала!» и «Ну, чтоб не последняя!»

Целью их поездки была точно такая же платформа-призрак. Но там поезд останавливался на короткий миг, хоть по расписанию и не должен был: у них имелась договоренность с машинистом.

16. 69-й километр (без остановки) — Васино

Теперь профессору надлежало ознакомить их с какой-нибудь технической новинкой в области охоты.

Иван Иванович был силен в теории: и всю охотничью классику перечитал, и за современной периодикой следил, в том числе и за издававшейся на английском. Плюс к тому регулярно заказывал и опробовал всевозможные технические новшества.

Нельзя сказать, что все познания сильно помогали Веймарну, когда дело переходило от теории к практике. Да и хитроумные изобретения как-то не способствовали успешной стрельбе… По результатам профессор шел на предпоследнем месте, опережая лишь Славика.

Сегодня он презентовал охотничьи патроны — картечные, особым образом снаряженные. Непочатая пачка была вскрыта, и все получили по патрону: и для иллюстрации к рассказу, и чтобы сами могли опробовать позже.

Славик обрадовался, — фирма «Бергель», всемирно известный бренд, у него на такие боеприпасы попросту не хватало финансов.

Гильзы по новой моде были сделаны из прозрачного пластика, что позволяло прекрасно разглядеть всю начинку. Оказалось она примечательной, в патрон последовательно уложена мелкая картечь трех видов: обычная круглая, кубическая и сделанная в виде чечевицы.

Профессор пояснил: все знают, как порой случается, — готовишься стрелять на приличной дистанции, а заяц негаданно выскочит чуть не под ноги, менять патроны в ружье некогда, приходится стрелять теми, что в стволах. Заряд летит плотным конусом свинца — и либо проходит мимо, либо, попав, портит дичь, буквально раздирая на куски.

С таким патроном конфуза не случится. Круглая картечь летит как обычно, квадратная за счет своей формы сильнее отклоняется в стороны, а плоские «чечевички» — еще сильнее. Сноп свинца рассеивается равномерно — попасть легче, и испортить добычу нет риска.

Капитоныча новые патроны, в отличие от профессорского ножа, заинтересовали. Осмотрел дотошно и объяснения слушал внимательно. И признал вслух: полезная выдумка, не в пример многим прочим. Но подаренный патрон себе не оставил, стрелял Капитоныч лишь собственноручно снаряженными боеприпасами.

Все уверения профессора, что у человека погрешности в определении навески пороха и дроби всегда будут выше, чем у станка, управляемого электроникой, Капитоныч пропускал мимо ушей. Свои надежнее, и все тут. И поди поспорь с ним, когда настреливает каждый сезон больше всех…

Капитоныч тут же передарил патрон Славику. С самой паскудной улыбкой вручил.

И Славик понял: сейчас начнется…

17. Васино — Владимирская

И впрямь, началось. Повторялся в другом изводе издевательский монолог, что прозвучал в адрес Валентина Арнольдовича, только теперь адресатом стал Славик.

Для разминки Капитоныч невинным тоном предположил, что уж с таким-то патроном Славик сумеет наконец отличиться. Предположение немедленно было им же и опровергнуто: нет, не отличится, куда уж ему. Разве что прикупить зайца надувного, резинового, и, обрядивши в настоящую заячью шубку, положить под кустик… Тогда шансы появятся.

И пошло…

И поехало…

И понеслось…

На Арнольдыче быдломорж лишь разминался. Настоящее цунами остроумия накатило сейчас.

Славик чувствовал, что лицо его багровеет, но сжимал губы плотно, как устрица створки. Знал — стоит возразить хоть словом, и достанется куда больше.

Он опустил взгляд, уставившись на свои пальцы, сжимающие патрон с прозрачной гильзой. И терпеливо ждал, когда словесная экзекуция завершится.

18. Владимирская — Медок

Самое обидное, что наезды Капитоныча, хоть и неимоверно хамские по форме, по сути были верны. Славик до сих пор, за два осенних сезона и один зимний, так и не взял ни одного зайца.

Он не мог понять, в чем дело. Вроде и стрелять случалось из верных положений, а результаты на стрельбище Славик показывал неплохие. А на охоте словно бы кто-то невидимый и бесплотный ствол ружья чуть-чуть в сторону отводил… Ба-бах! — и мимо. И каждый раз мимо. Что за напасть…

Его трофеи — несостоявшиеся его трофеи — добирали потом другие. И наверное, имели полное право на критику… Но лишь поганый морж использовал свое право на полную катушку и в самой издевательской форме.

Иногда Славик подозревал: причина неудач таится в его подсознании. Подсознательно он жалеет дичь. Сознание приучилось не обращать внимания на жалобные предсмертные крики зайцев, и на прочую их белость и пушистость, — и страстно желает трофей добыть. У подсознания иное мнение — и оно мягонько, незаметно отводит руку чуть в сторону.

Капитоныч продолжал выдавать изыски юмора, зачастую переходя на сатиру, а порой и залезая в гротеск.

Славик решил, что надо придумать и провести некий аутотренинг… Чтобы перед выстрелом представлять на месте зайца вислоусую гниду. Неуместная жалость тут же улетучится из подсознания. Заряд полетит точно в цель.

19. Медок — Жальниково

Струя тягучего словесного дерьма не уступала высотой и напором Женевскому фонтану. И не иссякала уже третий перегон.

Славик хотел бы не слышать, мысленно отключить у Капитоныча звук, да не получалось… Тогда он уставился на сжатый в пальцах патрон и заставил себя думать только о нем. О том, что такие патроны дают не только неоценимые преимущества при стрельбе на малой дистанции. Есть и побочный фактор: в разы растет риск зацепить кого-то из коллег картечиной-«чечевичкой», летящей по самой непредсказуемой траектории… На охоте всякое случается. С такими патронами «всякое» будет случаться чаще. В разы чаще. На порядки. Опасное новшество, непродуманное…

Хотя все это умозрительные рассуждения новичка, а «Бергель» — фирма солидная, и раз опытный Веймарн сказал: попробуйте, и опытный Капитоныч с ним согласился, — опробовать надо непременно. Сегодня же, не откладывая.

20. Жальниково — Щёглицы

И ведь однажды он был близок к успеху, он даже зацепил выстрелом зайца — не то подсознание вздремнуло, не то заряд разлетелся слишком широко.

Случилось все в середине прошлого зимнего сезона. Он неторопливо и старательно, как учили, выхаживал след, — а матерая зайчиха, напуганная его приближением, вскочила в другой стороне. Выломилась из кустиков, где таилась, взметнулась но невысокому косогору и тут же исчезла из вида.

Славик выстрелил тот момент, когда заячий силуэт четко нарисовался на вершине пригорка. Дистанция была идеальная. Ни веток, ни сучьев, способных отклонить летящий свинец, на линии огня не оказалось. Он был уверен, что не промахнется. И жалобный заячий крик подтвердил: не промазал.

Он поспешил туда, уверенный, что первый его трофей лежит на обратном склоне пригорка. И тут же влетел в лощинку, совершенно незаметную, доверху заметенную снегом. Ухнул в снег по пояс, еще через шаг — по грудь. Лощинка показалась неширокой, Славик не стал вылезать, двинул вперед, напролом. Пробивал, протаптывал путь — матерясь и подняв ружье над головой. В общем, провозился очень долго.

Трофей на дальнем склоне не лежал. Там валялся лишь большой клок шерсти, выдранный картечиной из заячьей шубки.

Впрочем, надежда еще оставалась, и немалая. На уходящем следе виднелись пятна крови, — небольшие, словно у кого-то из прохудившегося кошелька выпадали монеты, отчего-то красные.

Вторая картечина попала удачнее, и Славик бодро двинул по следу подранка, рассчитывая вскоре добить.

Увы и ах… Ранка оказалась несерьезной, царапиной. Разрывы между красными пятнышками становились все больше, а сами они все меньше и бледнее. Потом и вовсе исчезли.

Он продолжал упрямо идти по следу, на что-то еще надеясь. След привел на рельсы и пропал, снега там не было. Он двинулся вдоль путей, поглядывая по сторонам, ища сходящий с полотна след. Куда идти, направо или налево, Славик не знал, и пошел наугад, с вероятностью угадать пятьдесят на пятьдесят.

Он нашел выходящий след не скоро, но нашел и двинулся по нему. Но вскоре услышал за спиной голос Гоши:

— Эй, эй, паря! Ты своего зайца тропи! За этим я уж второй час иду!

Он ошибся, потерял след и взял чужой… А подраненную зайчиху добрал Капитоныч — та сдуру выскочила прямо на него. Славик опять остался с позорной «баранкой».

21. Щёглицы — Пятиозерье

Ладно бы он тогда просто упустил зайчиху… Но зачем-то прихватил с собой найденный клок шерсти, показал остальным. Дескать, смотрите сами: очень близок был к успеху, совсем чуть-чуть не повезло… Лучше бы не показывал. Потом каждый зимний выезд получал в конце охоты клок шерсти от Капитоныча: держи, мол, добавь в коллекцию.

И сейчас, разумеется, моржеобразная скотина не преминула вспомнить тот злополучный трофей… Славик держался стоически: близилось Пятиозерье, и там его мучения завершатся.

22. Пятиозерье — Малый Наволок

Уф-ф-ф-ф-ф… Отмучился. В последний вагон поезда зашли контролеры, трое, и полицай с дубинкой и с «горынычем» в кобуре, — им в подмогу. Здоровенный полицай, плечистый, — в передних вагонах публика едет всякая, порой нетрезвая и агрессивная.

Контролеры всякий раз, без исключений, подсаживались в Пятиозерье. Дальше начинались земли заброшенные, малонаселенные. Поселки вымирающие и уже окончательно вымершие. Станции, где по заведенному порядку поезда еще останавливаются, но редко-редко кто-то садится или выходит, и билетных касс там, разумеется, нет. Кассы после Павловского редкость, не окупается зарплата кассира.

В общем, в передних вагонах собрались пассажиры, которых надлежит дообилетить. Глагол «дообилетить» приводил Славика в состояние, близкое к экстазу, но именно так контролеры и выражались. И причастие имелось не хуже: «Эй, кто тут еще недообилеченный?» Восторг, душевный восторг.

Капитоныч при появлении контролеров тут же прекратил изблевывать очередную гнусность. Отошел с ними на другой конец вагона, долго толковал о чем-то — с их старшим он был знаком накоротке, да и остальных знал.

В Малом Наволоке контролеры двинулись в поход вдоль электрички. Дообилечивать недообилеченных.

23. Малый Наволок — Четвертый Пост

Малый Наволок был мертвым местом. Неосвещенная платформа без станционного здания, поодаль темные силуэты домов, довольно много, — но лишь два окошка светятся.

Электрички, тем не менее, останавливались. Живут здесь три с половиной старушки — вдруг одной из них приспичит куда-то прокатиться?

Три с половиной — не фигура речи. Капитоныч все окрестности их охотничьих угодий изучил дотошно, и как-то растолковал под настроение: три старушки нормальные, а одной ноги поездом отрезало, давно, лет пятнадцать тому, — вот и получается половинка. Сказав такое, Капитоныч погано, как он умел, загыгыкал, тряся моржовыми усами.

Ладно хоть после ухода контролеров издевки не возобновились. Пришло время расчехлить, собрать и проверить оружие. Гораздо лучше заниматься этим в светлом и теплом вагоне, чем на месте, нет риска уронить невзначай в сугроб цевье или стволины.

Разумеется, правила транспортировки охотничьего оружия категорически воспрещают такие действия в вагонах электричек, да и в любом общественном транспорте.

Да кто ж тут следит за правилами? В местах диких и безлюдных? Никто.

А у них — традиция.

24. Четвертый Пост — Пустынька

Славик укрепил фару «Вепрь» под стволами вертикалки, вложил патроны, поставил оружие на предохранитель.

Патроны, оба, были те самые — прозрачные, с разнородной картечью. Капитоныч (выглядел он не столь трезвым, как полчаса назад), заметив такое дело, ничего не сказал, просто загыгыкал. Он гыгыкал, и тряслись его моржовые усы-клыки, и тряслось моржовое брюхо, и моржовые складки на шее тряслись тоже.

Славик подумал: интересно, а вот чукчи, или эскимосы, или кто там еще на моржей охотится, — куда их стреляют? Куда целятся, чтоб наповал, наверняка?

Оружие было полностью готово, и Славик посмотрел в окно, на станцию Пустынька. Названию своему станция соответствовала идеально. Ни одного светящегося окна, ни сейчас, ни в другие поездки.

Электрички все же останавливались, для кого и зачем, — непонятно. Механический голос объявлял остановку, двери открывались и спустя положенный срок закрывались. Славик поначалу часто поглядывал на платформу: вдруг кто-то все-таки зайдет или выйдет? Никто. Никогда.

Казалось, что по поселку прогулялась чума. Или какие-то упыри выползли из болот и прикончили всех жителей. И в мертвом поселке живут бесплотные призраки его давних обитателей…

Славик знал, что все куда прозаичней. Земледелием здесь никогда не занимались, деревень не было — почвы никудышные даже для Нечерноземья. В относительно недавние времена начали добывать торф в местах низменных, и рубить лес, где посуше, — возникли поселки лесорубов и торфоразработчиков. Жили там и те, кто обслуживал работников лесхозов и торфопредприятий: кто торговал в магазинчиках, преподавал в школах, лечил в здравпунктах и т. д. и т. п.

Потом торфяные пласты истощились. Да и лес вырубали без ума — вместо строевых еловых боров теперь лес мелкорослый, березо-осиновый, для рубки неинтересный.

Поселки начали умирать и умерли. Здоровенная территория стала пустошью, мертвыми землями. Дальше по этой ветке, километров через тридцать-сорок, вновь появляются деревни и обработанные поля.

А здесь — безлюдная зона. Для охоты лучше не придумаешь.

Цель из поездки — платформа-призрак 113-й километр — находилась в самом центре выморочной территории.

25. Пустынька — 113-километр (без остановки)

Поезд сбавлял ход. Они впятером уже стояли в тамбуре, наготове: рюкзаки за спинами, оружие в руках. Десантироваться надо быстро. Электричка здесь не будет стоять положенную минуту, едва раздвинет двери — тут же вновь сдвинет, и полный вперед, нагонять график движения.

Двери разъехались в стороны.

Все пятеро выпрыгнули — не на платформу, прямо на насыпь.

26. Охота

— Зайчиха, молодая, — уверенно сказал Веймарн, подсвечивая след. — Бери ее, Славик.

Все повторялось… Все было как в тот раз. Вновь на следе пятнышки крови, но теперь, в электрическом свете, казались они не красными, — черными. Зайчиха дуриком подвернулась под первый неприцельный выстрел — «взбудный», как называл его профессор Веймарн, нахватавшийся в своих книгах старинных охотничьих терминов.

Славик понял, что ему дают шанс. Верный шанс. Если облажется сейчас — лучше самому сказать, что уходит из команды охотников. Не дожидаться позорного изгнания.

Он двинулся по следу. Капитоныч напутствовал странным звуком, хмыкающе-хрюкающим, моржовый хрен был снова пьян, аж пошатывался.

27. Первый заяц

Наступило утро, но лишь по часам, восток даже не розовел.

Дважды Славик находил свежие лежки — подстреленная зайчиха пыталась залечь, но вновь поднималась, завидев приближавшийся свет фары. След описал большой круг и привел к платформе-призраку.

Здесь было натоптано, но след тянулся дальше, под платформу. Славик не стал спешить, внимательно осветил и осмотрел все вокруг. Выходного следа нет. Вновь легла, и встать уже не пытается. Пора ставить точку.

Он шагнул под платформу, та стояла на высоких столбах, не пришлось даже нагибаться. Посветил — и тут же увидел зайчиху, лежавшую в нескольких метрах.

Промахнуться было невозможно, тем более новыми патронами.

Но Славик медлил с выстрелом, разглядывая зайчиху. Все было как в тот раз, кровь со следа исчезла давненько, но теперь Славик видел кровавое пятно на белой шубке — даже, скорее, на полушубке, коротеньком, песцовом.

Приклад влип в плечо.

Зайчиха жалобно закричала.

Славик уже слышал этот голос и этот крик, — когда зайцы стояли кучкой, ошарашенные и ничего не понимающие: все шло как всегда в их заячьей жизни, они отступали по электричке от контролеров, и отступили в первый вагон, и готовились к стандартному своему заячьему трюку, — обежать и вагон, и контроль по платформе, и уже начали трюк исполнять, — а электричка вдруг до срока захлопнула двери и уехала.

Зайцы не понимали ничего, но первый, «взбудный» выстрел Капитоныча все им разъяснил… Тогда и прозвучал голос этой молоденькой зайчихи, не разминувшейся с картечиной.

Палец окаменел.

Палец застыл на спуске и ни в какую не желал сгибаться.

Тело явно сговорилось с подсознанием…

Славик понял, что охотником ему не стать. Выбор прост: или с позором уйти, или от позора застрелиться.

Ружье дернулось в руках, световое пятно чуть сместилось, и Славик с изумлением увидел другое: никакой зайчихи тут нет, он снова спутал след, и переплетение теней под платформой сыграло дурную шутку со зрением.

Там лежал Капитоныч, переборщивший не то с потайной фляжкой сегодня, не то со старыми дрожжами давеча, и белую маскировочную куртку Славик принял за короткий песцовый полушубок, а темное пятно на ней — блевотина, не кровь. Ну а жалобный крик — лишь плод взбудораженного воображения, наслушался он таких криков.

Ошибся, с кем не бывает. Случаются на охоте ошибки, особенно с новичками. Всякое на охоте…

Он потянул спуск, не закончив мысль и не имея шансов промахнуться. Но потом, для гарантии, выстрелил из второго ствола.

Эпилог

Капитоныч дозвонился до Императорского центрального военного госпиталя Страстотерпицы Анастасии с трудом, лишь с третьей попытки. Господь ведает отчего, но связь с Ниеншанцем в тот день оказалась из рук вон плохая. Наконец дозвонился, но и тут не повезло, на звонок никто не ответил, вызов переключился на секретаря.

Лишь через полчаса, после долгих объяснений, кто звонит да зачем, и после долгого ожидания, на экране появился Веймарн.

Был он не в медицинском костюме, как того ждал Капитоныч, взявший отчего-то в голову, что профессор на операции. Веймарн оказался при полном параде, — в шитом золотом мундире медицинских дел надворного советника, при регалиях: «володя» на шее, а в петлице Гиппократ второй степени, на рукояти шпаги тоже болталось что-то наградное, но Капитоныч не разобрал, что, — шпага лишь мелькнула на миг и исчезла за краем экрана.

Веймарн начал было извиняться: дескать, прискакал из обкома оберпартайгеноссе со всей своей камарильей, так что, сам понимаешь… Капитоныч не дослушал, перебил, опасаясь, что со связью опять случится нехорошее. Сказал:

— Иваныч, так уж вышло, что не только Валю заменить нужно… Есть кто из кандидатов у тебя на подходе?

— Есть… — произнес Веймарн так медленно, что стало непонятно, как можно тянуть столь долго слово с единственным гласным звуком.

— Ты пригласи его к себе, да меня извести. Заеду, посижу, погляжу…

— Кто?.. — спросил Веймарн так же неимоверно тягуче.

— Да молодой наш, Славик… Сегодня его нашли.

Капитоныч изобразил рукой, как словно бы набрасывает веревку на шею, и затягивает узел за ухом, затем прикрыл на мгновение глаза и вывалил наружу язык. И пластика, и мимика были у него на редкость выразительные.

Веймарн молчал. Губы его кривились, словно профессор хотел сказать что-то матерное, или харкнуть в объектив камеры, но сдерживался.

— Жаль, но сам ведь знаешь: после первого зайца случается… — сказал Капитоныч равнодушно. — Насчет похорон и поминок я сообщу, как станет известно, но ты приглашай молодого, не мешкай, сезон в разгаре… И «сантаклеровки» бутылек приготовь, у меня как раз вяленая зайчатинка доспела… Пускай молодой причастится.

2. Смерть.

Террор означает ужас

задача — прощание, нисхождение в подземное царство, отход, завершение, развязка;

цель — освобождение, преодоление эго, слом барьеров, глубинная трансформация;

риск — обмереть от страха, оступиться и упасть в пропасть.

Вольденская пустошь

♀ Татьяна Романова

1

Мистер Уиллиг оказался ровно таким, как Эван его представлял: рослым стариканом с колючим взглядом из-под кустистых бровей. А вот железнодорожной станции удалось превзойти худшие ожидания. Собственно, это и станцией назвать было нельзя — скользкая, перепачканная сажей дощатая платформа, от которой тянулась в поля расхлябанная колея дороги.

— Господин доктор, надо полагать? — Уиллиг протянул Эвану руку в грязноватой перчатке. — Честно сказать, не очень-то вы тут нужны. Но раз уж приехали, добро пожаловать.

Он развернулся и, чуть прихрамывая, направился к старой двуколке, запряжённой парой гнедых. Эван уныло побрёл за ним, поскальзываясь на заледенелых досках и щурясь от яркого мартовского солнца.

— …Тут, значит, в чём дело, — Уиллиг тронул поводья, и лошади уныло потрусили по мёрзлой дороге. — В прошлом году наша управа, не пойми с чего, расстаралась и отгрохала больницу на сорок мест — вот ту самую, в которую вам назначение дали. Больница-то хорошая, спору нет. Только вот, коллега, с практикой тут совсем беда.

Ну, может, прежнего Эвана это бы и огорчило, а Эван нынешний только плечами пожал. Всё равно жизнь кончена.

— Из Вольдена сюда добираться неудобно, у шахтёров в посёлке своя клиника, а деревенских к нам с вами на аркане не затащишь, — продолжал Уиллиг. — Терпят до последнего, лечатся травками да заговорами, а к нам добираются, только когда… — он размашисто перекрестился. — Да вот хотя бы девчушка эта со швейной фабрики, Карен Гилкрист. Пришла позавчера — мол, всё отлично, жалоб нет, только родинка на спине беспокоит. Угадаете, что там была за родинка?

— Меланома?

— И здоровущая, дрянь, — Уиллиг вздохнул. — Такую режь, не режь — всё уже, ничего не поделаешь. А дурёха эта спрашивает, можно ли, мол, такую мазь выписать, чтоб всё поскорее зажило, а то у неё свадьба. Я ей говорю — деточка, да тебе месяц остался! А она смотрит и улыбается. Не понимает. И вот что мне с ней делать? Хорошо хоть, мистер Бойд помог, забрал её в городской хоспис.

— Что за мистер Бойд? — рассеянно спросил Эван.

— Так вы же, вроде, сами из Вольдена. Неужели о Бойде не слышали? — удивился Уиллиг. — Хороший человек, благотворительностью занимается. Газету выпускает, у него своя типография в городе. На должность мэра уже чёрт знает сколько раз свою кандидатуру выставлял, но всё без толку.

— Почему?

— Бойд парней из Альянса сильно не любит. В газетке своей постоянно по ним прохаживается. А у нас — да вы сами, небось, знаете — каждый второй за автономию. Террористы — выродки, конечно, но так-то, если посмотреть — присосалась к нам Империя, как слепень. Люди в шахтах по шестнадцать часов работают, света белого не видят, а денежки все на континент утекают…

Эван скривился, как от зубной боли. Сепаратисты — и всё, что с ними связано, — были последней темой на свете, на которую он хотел бы беседовать.

Главное, ещё месяц назад всё было хорошо! Отгремели выпускные экзамены. Ректор медицинского колледжа подписал Эвану назначение в новую больницу в пригороде («Отличное начало карьеры», — говорил он. — «Обширная практика. И жильё предоставляется»). В ящике секретера лежало обручальное кольцо для лучшей девушки на свете. Будущее казалось простым и безоблачным — пока Ида не призналась, что полюбила другого.

— Понимаешь, Эван, Льялл способен на поступок, — сбивчиво объясняла она. — У него есть цель. А ты — хороший, славный, но…

Да нечего тут было понимать. Льялл (чёрт знает, как там его на самом деле зовут) выпускает подпольную газету «Солнце Свободы», разъезжает по всей стране по таинственным делам Альянса, носит красный шейный платок, — орёл, в общем. Куда до него врачишке из провинциального городка. Ну, шейный платок, положим, можно было бы купить — так не в нём же дело!

Нечуткий Уиллиг продолжал вещать о тонкостях местной политики. По обеим сторонам разбитой дороги тянулась унылая пустошь — глазу не за что зацепиться. Больница стояла на отшибе. Красивая, новая — и бесполезная.

— Тут мы и обитаем, — Уиллиг указал на пристройку, притулившуюся к глухой стене больницы. — Моя Мод вам комнатку приготовит, в тесноте да не в обиде. Конечно, можно и в городе жильё снять, но замаетесь добираться. А тут десять метров прошёл — и ты на работе.

— А в том доме кто живёт? — Эван указал направо. Там, в стороне от дороги, темнела крыша двухэтажной усадьбы.

— Никто. Как умер последний из Рейнольдсов, так дом и стоит пустой.

— Ну так, может, я туда вселюсь? — робко предложил Эван. — Чтобы вас не стеснять?

— Нет, — сквозь зубы процедил Уиллиг. — Плохое место.

И ни на какие вопросы больше не отвечал.

2

За ужином говорили в основном о новой железной дороге от Вольдена до столицы. Точнее, говорила Мод, жена Уиллига — молодая, рыжеволосая и невероятно жизнерадостная. Восхищалась железнодорожным мостом через реку Блай — такой, мол, красивый, тонкий, как паутинка, — жалела, что охранники никого не подпускают посмотреть на него поближе. Раз десять повторила, что в воскресенье она уж точно пойдёт на новый вокзал посмотреть на отправление первого поезда. Эван рассеянно поддакивал, не забывая подливать в стакан дрянненький бренди.

Ночью Эван долго пытался уснуть, ворочаясь на продавленном диване. В комнате было душно. С пыльных портретов хмуро таращились предки четы Уиллигов, где-то в бесприютной темени на просторах пустоши тоскливо выла собака.

Мод и Уиллиг шептались о чём-то за тонкой стенкой. Потом заскрипели пружинами кровати. Клопы им, что ли, покоя не дают, — раздражённо подумал было Эван — и покраснел. Господи, стыдно-то как!

Он кашлянул, давая понять, что не спит. Кашлянул громче. Какое там.

Эван торопливо сунул ноги в разношенные штиблеты, сорвал с гвоздя пальто. Оставаться здесь, через стенку от чужой радости, было просто невыносимо.

Снаружи было холодно. И хорошо. На небе сверкали звёзды, каких не увидишь в городе — яркие и неправдоподобно крупные. Хрустела под ногами присыпанная инеем трава, сухие стебли вереска цеплялись за одежду.

Нет, если уж хоронить себя в этой глуши, то надо быть последовательным. Не портить людям настроение своей унылой рожей, а вселиться в мёртвый брошенный дом.

За невысокой оградой виднелся запущенный, разросшийся сад. Эван толкнул калитку, и та с жалобным визгом подалась вперёд. Ветер пробежал по траве, заскрипели ветви осин. А ведь жутко! Как в детстве, когда бабушка рассказывала истории о красных колпаках, злобных гномах паури, которые караулят запоздалых путников в развалинах замков на пустошах.

Тропинка вывела Эвана ко входу в особняк — и он невольно замер, глядя в тёмный проём распахнутой настежь двери. Нет, что-то и впрямь было не так с этим домом. Хотя стёкла в окнах были целыми, и кирпичные стены, казалось, простоят ещё не одно столетие.

Что-то тёмное мелькнуло в густой траве. Эван резко обернулся — но, конечно, никого не увидел. Рассердился на себя: надо же было так упиться! Красные колпаки ему мерещатся, видите ли. Древнее зло пустошей.

Нет, настоящее зло — оно другое. Оно в извиняющемся шёпоте Иды, в невежестве и трусости…

В чём ещё — додумать не удалось. Что-то обожгло висок. И стало темно.

* * *

Эван открыл глаза. Попробовал вдохнуть — и не смог.

— Тихо! — просвистел чей-то голос прямо над ухом.

Естественно, Эван пренебрёг этим разумным советом и заорал. Точнее, попытался — из горла вырвался только хрип.

Очень кстати выползла из-за туч луна и осветила ситуацию во всей её неприглядности. Он лежал на траве, жёсткой и холодной. А на его груди сидела какая-то косматая тварь размером с лисицу и таращилась на Эвана равнодушными жёлтыми глазищами.

— Кто ты? — всхлипнул Эван.

Тварь широко улыбнулась и выхватила из-за пояса нож. Лезвие коснулось шеи. И Эван с ужасающей ясностью понял: это всё. Больше ничего не будет. И успел выкрикнуть — отчаянно и безнадёжно:

— За что?

Тварь замерла.

— Ты пришёл в мой дом, — проговорила она хриплым, но вполне человеческим голосом. — Я убиваю людей. Этого мало, что ли?

— Да! — прохрипел Эван, чувствуя, как щекотная струйка крови побежала по шее. — Отпусти меня! Я никому не скажу!

— О чём? — удивлённо спросила тварь, усаживаясь поудобнее. — Что тебя, шестифутового идиота, вырубила девчонка ростом тебе по колено? Хвастать тут нечем, согласна.

— Тебе же всё равно, кого убивать? Ведь правда?

— Пожалуй, — жёлтые глазищи впились в его лицо.

— Не надо меня, пожалуйста. Я могу…

— Ну?

Привести другого, — чуть не сорвалось с губ. Нет, а что? Она же сама сказала — ей наплевать…

— А, к чёрту, — выдохнул Эван и крепко зажмурился. — Убивай. Хуже не будет.

— Экзистенциальный кризис? Ах, как некстати, — усмехнулась тварь — но нож от шеи убрала. — Мне ведь, милое дитя, действительно всё равно. Раз уж ты у нас не такой, как все эти жалкие людишки, и твоя жизнь уникальна и бесценна — замани сюда кого-нибудь, кто действительно заслуживает смерти. Согласен? Ну и славно. Приходи с утра. Поговорим.

Паури спрыгнула в траву. Эван дотронулся до шеи, посмотрел на пальцы, окрашенные тёмным, всхлипнул — и лишился чувств.

3

Очнулся он уже утром. Как ни странно — в своей постели, хотя и полностью одетый. Путь домой память милосердно не сохранила, да и воспоминания о ночной прогулке были, мягко говоря, расплывчатыми. Очевидным было одно: вчерашний бренди впрок не пошёл.

Впрочем, стоило бросить взгляд на часы, и мысли о паури вылетели из головы мгновенно. Хорош врач — в первый же день опоздать на приём!

Слава богу, в коридоре больницы никого не было — только девчушка лет семи сидела на лавочке, болтая ногами. Небось, ждёт кого-то из родителей.

— Доброе утро, мисс! — окликнул её Эван, на ходу пытаясь нашарить в кармане пальто ключ от кабинета.

— Вы доктор?

— Да, — рассеянно кивнул он, остановившись перед дверью.

— Помогите мне.

Эван резко обернулся.

Девочка, склонив голову, стояла прямо за ним — и когда она успела подойти? С тёмных волос на плечи стекала вода, платьице, мокрое до нитки, было перепачкано речным песком. Господи, март на дворе!

Эван толкнул ногой дверь в кабинет — оказалось, она не заперта — растерянно заметался по комнате в поисках одеяла. Девочка, не поднимая глаз, присела на кушетку.

— Что случилось? Ты упала в реку, да? А где твои родители?

— В поезде, — всхлипнула девчушка. — Было воскресенье, мы ехали по мосту, так красиво было. А потом все закричали, и я ударилась о дверь, и не помню…

— Покажи, где ударилась.

Девочка, поколебавшись, отвела спутанные волосы от лица. Эван медленно попятился, не отводя глаз от открытого перелома височной кости. Да как так-то? С такой раной она должна была уже…

— Помогите, — повторила она. — Пожалуйста. Воскресенье. Поезд на Бриттбург.

И исчезла.

Эван выскочил в коридор — и чуть не столкнулся с мужчиной в испачканном илом праздничном костюме. На белом рукаве распласталась водоросль.

— Они говорили, мост выдержит, — глухо пожаловался он. — Это был ад, доктор. Сущий ад. Сначала — тот взрыв, а потом…

Что «потом», Эван уже не дослушал: есть же предел человеческим силам.

— …должны помочь нам! — неслось вдогонку.

* * *

— Что ты со мной сделала, тварь? — заорал он. — Что это за кошмар? Откуда эти мертвяки и что мне с ними делать?

Со старой осины сорвалась испуганная стайка воробьёв. Дом молча таращился на Эвана пустыми глазницами окон.

— Так, судя по всему, ты их тоже увидел, — раздался знакомый хриплый голос. Паури, выбравшись из вересковых зарослей, ловко взобралась на истоптанные ступеньки крыльца и уселась там, забросив ногу на ногу. — Они тут уже вторую неделю бродят. Всё ноют про свой рухнувший мост. Но, насколько я знаю, тут и мостов-то таких нет, по которым ходят поезда?

— Есть один. Через реку Блай. Но он ещё закрыт, поезда пустят только в воскресенье.

— А, то есть это ещё не случилось? — удивилась паури. — Интересненько.

— Интересненько? — возмутился Эван.

— Конечно! Сам, небось, знаешь, что обычно призраки — это души тех, кто уже на том свете. А к тебе — ну и ко мне заодно — приходят призраки из будущего. Это ведь…

— Почему я их вижу?!

— Мой подарок, — усмехнулась паури, проводя длинным острым ногтём по шее. — Ты казался таким одиноким и разочарованным. Зато теперь тебе по крайней мере не скучно. Но ты не бойся, царапина затянется, и всё пройдёт. Что? Как ты им поможешь? Ох, не ной. Мы знаем, где произойдёт крушение. Знаем, когда. Что ж тебе ещё надо-то? Сделай так, чтобы этого не случилось — и ты поможешь потенциальным мертвякам не стать мертвяками де-факто. Их, думаю, это устроит.

Паури выжидающе уставилась на него.

При свете дня она не казалась такой уж зловещей. Ростом с ребёнка, но телосложение как у взрослой женщины. То, что ночью представилось Эвану непропорционально большой головой, на самом деле оказалось выцветшим красным колпаком. Кожа паури была неестественно бледной, почти серой, но черты лица, опять же, почти человеческими. Почти.

— Познакомимся, что ли? — предложила она. — Я Эми.

— Ладно…Эми. Что мне делать? Если я приду в мэрию и скажу, что мертвецы из будущего сообщили мне о крушении…

— Ну ты же не настолько туп? — жалобно спросила паури. — Ты вот что пойми. Раз эти мертвяки говорят о взрыве — значит, мост рухнул не просто из-за изъяна в конструкции. А раз есть кто-то, кто собирается взорвать опору моста или, не знаю, протащить взрывчатку в поезд — значит, его можно и нужно остановить. Но я, как видишь, немногое могу предпринять.

— Я вот чего не пойму. А тебе всё это зачем?

— Мне скучно, — призналась она. — Должно же быть у человека хоть какое-то увлечение? И мне пора убивать. А человек, который способен забрать несколько сотен жизней, ой как заслуживает знакомства со моим ножом. Куда больше, чем ты.

4

— Итак, поезд отправился вовремя, ровно в полдень, — отчитывался Эван. Паури внимательно слушала, не сводя с него жёлтые глазищи. — Там ещё несколько человек подошло — я их всех расспросил, записал в этот вот блокнот, у кого какие повреждения. Посмотришь?

— Ты мне лучше нормальных книг потом из города принеси. Что тебе рассказали о взрыве?

— Да можно сказать, ничего. Говорят, посадка прошла спокойно, на Блайский мост въехали через полчаса после отправления — тогда-то и рвануло. Судя по всему, в начале состава. Все пострадавшие — из вагонов второго и третьего класса, так что первый класс, видимо, вне подозрений.

— Видимо, ты балбес, — Эми обхватила руками колени. — Тех, кто ехал первым классом, размазало так, что костей не соберёшь, раз уж они к тебе не заявились. Кстати, и багаж у богатеев обычно не досматривают — легче было бы протащить взрывчатку. Сколько мест в таком вагоне?

— Понятия не имею, — растерялся Эван. — Мне, знаешь ли, не доводилось…

— Горе-то какое. Ну так пойди и узнай. Раздобудь список тех, кто купил билеты в этот чёртов вагон первого класса — скорее всего, наш друг из их числа. Поговори с ними, посмотри, что за люди.

— Да они меня и на порог не пустят!

— Выбор есть, — нехорошо ощерилась Эми.

* * *

Новенькое здание вокзала расположилось на вершине пологого холма. От стен ещё пахло краской и строительным раствором, начищенные стёкла блестели на послеполуденном солнце.

Эван остановился у главного входа. С огорчением посмотрел на забрызганные грязью туфли, поправил воротничок — и потянул ещё липкую от лака дверную ручку на себя.

Зал ожидания пока был закрыт — строители торопливо разбирали леса у дальней стенки. А вот кассы уже работали. К ним-то Эван и направился.

— Добрый день, сэр, — вежливо улыбнулась ему пожилая дама, закрывая книгу с изображением влюблённой пары на обложке. — Чем могу помочь?

— Видите ли, мне очень надо попасть в воскресный поезд.

— Но билеты давно распроданы, сэр!

— Знаю! — горестно воскликнул Эван, мельком бросив взгляд на обложку романа. — Понимаете, у меня есть невеста. Я люблю её больше жизни. И она, представьте себе, уезжает этим поездом в столицу — может быть, навсегда! Но не по своей воле, это всё её старший брат…

Сказал — и сам ужаснулся: ну кто поверит в такую ахинею? Однако дама заинтересованно подалась вперёд.

— Несколько лет назад он уехал на континент, и от него не было вестей, — на ходу сочинял Эван. — Мы уже назначили дату свадьбы, разослали приглашения. И тут он возвращается и, конечно, приходит в бешенство из-за того, что всё решили без его ведома. Он запретил нам общаться, настроил её против меня — не знаю, как ему это удалось!

— Он мог вас оклеветать, — сочувственно сказала дама. — От человека с континента всего можно ожидать.

— Думаете?.. Ох, если бы мне только удалось с ней поговорить, всё разъяснилось бы, я уверен! Но не стану же я пробираться к ней в дом, как вор, в самом деле? Есть лишь один шанс.

— Сожалею, сэр, но…

— Я точно знаю — она поедет этим поездом, в вагоне первого класса. Только представьте себе, у меня будет пять часов, чтобы с ней поговорить! Я уверен, мне бы удалось…

— …но билетов действительно нет!

— Конечно! Но если бы я знал, кто поедет в том вагоне — может, я бы выкупил билет у одного из этих людей? Я бы никаких денег не пожалел! Просто для кого-то эта поездка — так, баловство. А для меня — последний шанс. Они поймут, должны понять!

— Мне очень жаль, сэр. Ничем не могу вам помочь.

Окошко захлопнулось.

* * *

Эван стоял, как громом поражённый. Вот и всё. Хорошо хоть, Эми не видела этого позорного спектакля — уж она поглумилась бы всласть…

Он вышел на перрон. По ту сторону новеньких рельс виднелось старое деревянное строение с выцветшей надписью над дверью — бывший склад. Жестяная крыша поблёскивала в лучах заходящего солнца.

Кто-то тронул Эвана за рукав. Девочка-уборщица протягивала ему исписанный косым, торопливым почерком лист.

— Мисс Нелли велела передать, — улыбнулась она. — Вы правда очень её любите, невесту свою?

— Очень! — с чувством произнёс Эван, впиваясь взглядом в список.

Семнадцать строчек. Фамилии и имена. И цифры напротив них — наверное, номера купе.

Номер три. Некая Эллен Бойд — видимо, сестра или жена того самого Вольденского филантропа. Наверняка Уиллиг знает, где она живёт. Нет, вряд ли её можно заподозрить, но с кого-то же надо начать!

Номер пять — Эндрю Смит-младший. Ищи, что называется, ветра в поле. Сколько Эндрю Смитов, пусть даже и младших, может обитать в городе с двадцатью тысячами населения?

Номер десять…

Эван нахмурился. Приблизил лист к глазам, перечитал строчку ещё раз. Это было похоже на чью-то чертовски дурную шутку.

Под десятым номером в списке значилась некая Ида Монтгомери. Под одиннадцатым — Льялл Кори.

5

Ида, как всегда, вышла из здания института последней, когда её сокурсницы уже успели разбежаться по узким улочкам Вольдена. Привычным изящным движением поправила выбившуюся из причёски прядь, надела перчатки — и торопливо зашагала к остановке конного трамвая. Одна. Ну и славно.

Эван шагнул ей навстречу из тёмного переулка.

— Что вы с Льяллом затеяли? — прошипел он.

— Ты о чём? — удивление в её голосе казалось таким искренним. Господи, и когда она научилась врать?

— Ида, — выдохнул он, переводя дух. — Ты знаешь, мне плевать на политику. Но тебе не кажется, что отправить на тот свет двести душ во имя святой, мать её, свободы — это слишком?

— Да о чём ты? — чуть не плача, спросила она.

— Вы купили билеты в вагон первого класса. Умно, что уж там. Кто в чём заподозрит богатую влюблённую пару?

— Так, постой-ка, — нахмурилась она. — Ты про воскресный поезд на Бриттсбург? Ну да, Льялл раздобыл для нас билеты. Но что ты плетёшь? Какие двести душ?

— Поезд до столицы не доедет! Кто-то пронесёт в него взрывчатку и устроит крушение на мосту!

Ида осторожно кивнула. Да она же думает, что я рехнулся, понял вдруг Эван.

— Я точно знаю, что так и будет! — насколько же глупо это прозвучало! — Хорошо, раз ты ничего не знаешь… Но Льялл… Ты в нём уверена?

— Вполне, — сухо ответила она. — Эван, мы просто едем в столицу. Мы любим друг друга и хотим погулять по красивому городу. Без взрывчатки. Люди так делают иногда.

— Не надо, — он понял, что всё летит к чертям. — Только не этим поездом… Послушай, ради всего святого — спрячься где-нибудь до понедельника!

— Урод, — прошипела Ида сквозь зубы. Оттолкнула его и поспешила прочь.

* * *

— То есть ты зря потратил вчерашний день, — подытожила Эми.

— Ничего себе — зря! — возмутился Эван. — Я, можно сказать, нашёл этого гада!

— Уверен? В твоём списке семнадцать человек. Нет, я понимаю, что только один из них увёл у тебя девушку…

— Да при чём тут это! Льялл — сепаратист! И вообще, откуда у него деньги на эту поездку?

— Да, это интересно, — кивнула паури. — Украсть билеты он не мог, они же именные. А с деньгами у подобной публики обычно плоховато. Чем он вообще занимается, этот твой Льялл?

— Газету выпускает. «Солнце свободы».

— Тогда вообще не понимаю. — Эми нахмурилась. — Содержать типографию — удовольствие недешёвое. А если он ещё и распространяет свою газетёнку бесплатно, так вообще, одни расходы… Знаешь, что? Раздобудь её. И как можно больше легальных местных газет. Посмотрим на бумагу, шрифты. Если у него есть дружки в какой-то Вольденской типографии, то, по крайней мере, понятно будет, где его искать.

— Эми, у меня, вообще-то, работа есть! — простонал Эван. — Это несправедливо!

— Что несправедливо? — отчего-то разозлилась паури. — Что ты вместо того, чтобы пускать слюни в стакан с бренди, занимаешься чем-то полезным? Что можешь ходить по земле, разговаривать с людьми? А хочешь, я тебе одну историю расскажу — про несправедливость? Как-то раз двое молодых придурков из Вольдена решили, что им страсть как нужны деньги на их великие дела. И похитили с целью выкупа дочку богатенького фабриканта. Нет, зла они не хотели. Сунуть под нос тряпку, пропитанную хлороформом — это да. Отвезти в глушь и приковать к трубе отопления в старом доме— это да. А убивать — кишка у них была тонка. Они даже позаботились обо мне, лапушки мои. Оставили мне еду, воду и два дамских романа, чтоб не скучала. Сторожить меня не стали — ну а куда я денусь? Руку, что ли, отгрызу?

Их не было пять дней. А на второй день, как я понимаю, у меня начался аппендицит. Пустячная болячка, а, господин врач? — усмехнулась она. — Но не когда ты один в чёртовом заброшенном доме.

— И ты пять дней…

— Четыре. На пятый они вернулись и нашли мой хладный труп — ох как они перепугались. Дрянное было зрелище, что уж там. Ну а дальше — что ты думаешь? Их обуяло раскаяние, они вернули деньги и повинились перед моими родителями? Да чёрта с два. Уехали на континент и — я уверена — живут себе припеваючи. А славная девочка из хорошей семьи превратилась в тварь из старых сказок, в одинокий дух пустошей. А теперь — давай. Расскажи мне, как жестоко с тобой обошлась жизнь, избавив от женитьбы на дуре.

6

Какого мнения были Мод и Уиллиг о его психическом здоровье, Эвану уже и знать не хотелось. Что можно подумать о человеке, который в день приезда напивается до звёзд в глазах, на следующий день, побеседовав с воображаемыми друзьями в пустом кабинете, требует нарядный костюм, а теперь вот роется в ворохе кулинарных рецептов и занимательных статей, вырезанных Мод из старых газет? «Солнца свободы» у Уиллига, конечно, не оказалось. Пришлось снова тащиться в Вольден и обойти несколько студенческих пивнушек, пока не нашёлся добрый человек из Альянса — и того пришлось напоить в стельку, чтобы заполучить несколько потрёпанных экземпляров Льяллова детища.

Но оно того стоило.

* * *

Около десяти часов вечера Эван проклял всё на свете. Уже третий час он сидел в дощатой подсобке во дворе типографии мистера Бойда. Найти прореху в заборе, от которой к одному из дальних корпусов вела вытоптанная тропинка, оказалось несложно — а вот ждать гостей, вдыхая едкую вонь хозяйственного мыла и застоявшейся в мусорном ведре воды, было просто невыносимо.

Территория почти не охранялась. Старый сонный сторож лишь несколько раз высовывался из караулки, чтобы покурить. Неудивительно, что Льялл с дружками облюбовали именно эту типографию.

Наконец, когда Эван почти отчаялся, на тропинке показались трое молодчиков. Льялл тащил увесистый ящик, его друзья шли налегке, спокойно и уверенно. Один из них помахал рукой сторожу — тот и ухом не повёл.

Так, всё ясно. Этот упырь с ними заодно!

На самом деле, всё складывалось паршиво. Выходило, что если придётся драться, то сразу с четырьмя противниками. Вот и что делать? Бежать за констеблем?

В окнах цеха загорелся свет. Эван принял решение. Осторожно, стараясь не шуметь, он выбрался из подсобки (хотя жестяное ведро всё равно предательски звякнуло) и пошёл по тропинке. Ботинки вязли в сырой земле. Ещё одна такая прогулка — и обувь можно будет нести на свалку.

— Куда это ты собрался? — грозно рявкнул сторож, возникший словно из ниоткуда.

Эван обернулся на голос. Надо было, наверное, дать стрекача, но по такой грязи далеко не убежишь.

— Я по поручению полиции! — брякнул он первое, что в голову пришло. — У меня бумага есть. Вот, смотрите!

Он достал из кармана уже порядком потрёпанное рекомендательное письмо, предназначавшееся Уиллигу. Расчёт был на то, что в темноте ни черта не видно, кроме жирной печати с гербом Вольдена. Да и почерк у декана был истинно медицинским — и при свете дня не разберёшь.

Сторож поднёс лист к лицу. Зачем-то перевернул вверх ногами. Да он читать не умеет! — сообразил Эван.

— Агент, значит? Ну извините, — буркнул сторож, протягивая документ обратно.

— Вы хоть знаете, что это за люди? — яростно спросил Эван, указывая в сторону цеха. — Хотя, конечно, знаете.

— Нет, господин. Честно, не знаю. Парни какие-то. Моё какое дело? Мне сказали их пропускать, вот я и пропускаю.

— Кто сказал? — насторожился Эван.

— Да сам мистер Бойд и сказал! Мол, по пятницам будут ребята приходить — ты им не мешай. Мне что? Они там возятся, как мыши, к утру уходят.

Вот ведь сволочь! Врёт и не краснеет.

— Эти ребята — опасные революционеры, — сквозь зубы процедил Эван. — А за пособничество знаешь что светит?

— Не надо! — испуганно заморгал сторож. — Моё дело — сторона. Вы это самолично мистеру Бойду скажите, он и разберётся… Вот, хотите, я вам его адрес дам? А то он у нас редко бывает.

Сторож потянулся к нагрудному карману куртки. Эван отвернулся — на миг, только на миг! — и тут ночную тишину разорвал оглушительный свист.

Свет в окне цеха сразу же погас.

Сторож подмигнул Эвану — и с неожиданной прытью пустился бежать. Эван бросился за ним…

* * *

— …Я бы его догнал, правда. Только подошва отвалилась, — буркнул Эван, заканчивая рассказ о ночных злоключениях.

— Ну да, ну да, — Эми вздохнула. — Нет бы за Льяллом проследить! Теперь, конечно, ищи ветра в поле.

— Почему? Он ведь придёт на вокзал. А в поезд не сядет. Мы ему помешаем, — голос предательски дрогнул. — То есть ты.

— Ты всё-таки уверен, что это он? Просто я не пойму, какая ему в этом выгода? Меня смущает, если угодно, не этический, а рациональный аспект. Что, после этакой кровавой бани сепаратистов станут больше любить? Да чёрта с два.

— Зато их будут бояться.

— Это да, — вздохнула паури. — Но всё равно — не понимаю… Ладно, пойди пока поработай.

7

Мертвяки понуро толпились во дворе больницы, провожая Эвана ждущими взглядами.

Эван открыл дверь — и замер, изумлённый. Коридор был заполнен людьми — настоящими, живыми людьми! Бедно одетые женщины с печатью усталости на лицах о чём-то оживлённо переговаривались.

— Где. Тебя. Носило? — с чувством спросил Уиллиг. — Сам видишь, что здесь творится! Я тут с восьми утра сижу.

— Вы же говорили, тут никого не бывает!

— А это диспансеризация, — Уиллиг вздохнул. — Мистер Бойд всех работниц швейной фабрики привёл сюда на осмотр — уж не знаю, как он хозяина уболтал их отпустить. Пообещал оплатить лечение всем, кому потребуется. Так что вперёд, коллега.

Дело, конечно, хорошее, рассеянно подумал Эван. Но, чёрт, как же не вовремя! Надо успеть вернуться в Вольден, отыскать сторожа — он ведь наверняка знает, где прячется эта сволочь Льялл. Ведь осталось, страшно подумать, чуть больше суток…

Вот только сейчас важней было другое.

* * *

В половине девятого Эван, отпустив последнюю пациентку, запер дверь в кабинет. Только на пороге больницы заметил, что забыл снять белый халат. Улыбнулся.

Может быть, этот день оправдывал всё его предыдущее никчёмное существование. Эти двенадцать жизней, которые, конечно, когда-нибудь оборвутся — но в свой черёд, а не в срок, указанный болезнью.

Пять случаев туберкулёза — из них два довольно запущенных, но не безнадёжных. Семь опухолей на ранних стадиях. И без счёта не столь серьёзных, но отравляющих жизнь болезней. Мод еле успевала заполнять бланки рецептов. Присланный мистером Бойдом подручный подписывал чеки на оплату лечения с видимой неохотой — но подписывал же!

Всё-таки дар Эми не слишком-то отличается от врачебного ремесла, подумалось ему. По сути, разве врач не беседует с призраками будущего, пытаясь превратить данность в несбывшийся вариант жизни?

* * *

Мод, закутавшись в шерстяной кардиган, курила на крыльце дома.

— А к тебе гость, — огорошила она Эвана. — Парнишка какой-то, по виду — студент.

Эван осторожно заглянул в комнату и оторопело замер на пороге. Льялл бросился ему навстречу:

— Ида у тебя? Где она? Скажи, умоляю!

— Ты рехнулся? — только и спросил Эван.

Льялл обвёл мутным взглядом комнатушку, в которой могла спрятаться разве что Эми. Рухнул на стул, закрыл лицо руками.

— Она пропала. Что ты ей наговорил? — в отчаянии прошептал он, уставившись на Эвана покрасневшими глазами. — Поезд, взрывчатка… Она сегодня утром ушла на курсы — и до сих пор не вернулась. Где мне её искать?

Ох, не так представлял себе Эван эту встречу. В мечтах Льялл валялся у его ног, размазывая по лицу кровавую юшку, и униженно молил о пощаде. И всё это на глазах у Иды, ясное дело. Но сейчас светоч Альянса выглядел настолько жалко, что бить его просто рука бы не поднялась. Несмотря на.

— А может, она и не хочет, чтобы ты её находил?

— Да… Всё может быть… Но она же не могла вот так взять и уйти, даже не оставив записки! — вскинулся Льялл. — Главное, из-за чего? Господи, да я же при ней порвал билет на тот чёртов поезд, чтобы её убедить!

Ну что же за ничтожное существо. Ноет, как девчонка. Тут Эвану вспомнился один молодой человек, три дня назад оплакивавший загубленную жизнь — и глумиться отчего-то расхотелось.

— А откуда ты вообще взял эти билеты?

— Мне подарили, — съёжился Льялл.

— Кто?

— Не знаю! Ну что ты так смотришь? Мы с ним никогда не виделись, в интересах конспирации. Он нас в своё время просто спас! — Льялл шмыгнул носом. — В ноябре нашу старую печатню прикрыли, ребят арестовали. И тут я — представляешь? — нахожу в почтовом ящике записку — мол, приходите ночью в типографию Бойда, там сторож — свой человек. Мы сунулись туда — и правда, никто не помешал.

— А другие записки были?

— Редко. Он иногда подсказывал, о чём написать в новом номере. А в начале марта прислал те два билета. И листок из блокнота — дескать, в поезде случится что-то такое, что я, как журналист, обязан видеть.

— И тебя не смутило, что второй билет был на имя Иды?

— Так многие знали…ну, о нас с ней, — Льялл покраснел. — Мы же ещё с осени встречаемся.

С осени?!

Мир рухнул — в который уже раз за эти дни.

— Так что мне делать-то? — жалобно спросил Льялл.

— Иди домой, — процедил сквозь зубы Эван. — Жди её там. И не смей завтра соваться на вокзал.

— Так что, это правда насчёт взрыва?

Эван не ответил. Распахнул окно, закрыл глаза.

С осени, значит. Это же сколько месяцев она ему врала? А он-то, придурок, имена будущим детям придумывал. Что ж, по крайней мере, сейчас она в безопасности. Наверное, спряталась у какой-нибудь из подруг. Или нашла себе очередного дурачка.

Только теперь он понял, как устал. Эми, конечно, рассердится, но нет никаких сил идти к ней на пустошь.

8

— Балбес! — Эми топнула босой ногой. — Вот ни на минутку тебя нельзя оставить!

— Да просто он ей осточёртел, и она ушла, — оправдывался Эван. — Что такого-то? А взрыв задумал не он, ты была права. Иначе какой смысл ему ко мне приходить?

— Не он, — спокойно согласилась паури. — Это мистер Бойд.

— Шутишь? Его даже в поезде не будет! Только Эллен, его родственница. Господи, да даже не в этом дело! Он хороший человек!

— Высказался? Пока ты вчера бродил не пойми где, я читала газеты, которые ты приволок. Увлекательное чтение, скажу я тебе. «Солнце свободы» хает мистера Бойда на чём свет стоит, бойдовский «Глашатай» разносит Альянс в целом и Льялла в частности — в общем, любовь до гроба. Если бы не статьи в «Глашатае», кто бы вообще знал о Льялле? При всём уважении к выбору твоей Иды, в Альянсе есть рыбка и покрупнее, чем этот горе-репортёр. Зато теперь каждая собака в Вольдене осведомлена о политической ориентации Льялла. И случись что в поезде — на кого подумают? Правильно. Мы и сами купились. Только представь себе: жуткая трагедия, все проклинают Альянс, а одинокий герой, столько лет предупреждавший об опасности, увенчан славой. Нет, Бойду это на руку как никому другому.

— Но в том вагоне поедет его сестра!

— И что? Лишний штрих к трагическому облику героя.

— Допустим. Но как бы он заставил Льялла пронести взрывчатку так, чтобы тот не знал? Он придурок, конечно, но не настолько же.

— О, поверь, он пронесёт её добровольно и с песней, — сухо усмехнулась Эми. — Если у Бойда найдётся соответствующий аргумент. Поэтому я диву даюсь — с чего ты так уверен, что с твоей девицей всё в порядке?

* * *

Зал ожидания был битком набит. От галдежа и запаха краски у Эвана закружилась голова.

Эми, конечно же, сказала, что будет ждать снаружи. Да и чёрт с ней, честно говоря. Как-то не верилось в эту чушь про мистера Бойда. Нет, искать надо другого человека. Раз Льялл разорвал свой билет, а Ида где-то прячется — значит, освободились два места. И если таинственному благодетелю так уж необходимо осуществить свой замысел, то ему придётся себя проявить.

В части зала, отгороженной для пассажиров первого класса, было куда просторнее. Эван скользнул взглядом по ожидающим. Молодая пара. Элегантная пожилая леди со смутно знакомым лицом — наверное, сестра Бойда? Стайка банковских служащих, молодая мать с коляской…

И Льялл с чемоданом в руке.

Какого ж чёрта?

Рослый констебль ринулся было наперерез Эвану, но не успел: тот перемахнул через ограждение, чуть не сбив с ног молодую мать. В нос ударил сладковатый тошнотворный запах духов.

— Ублюдок, — прошипел Эван, поравнявшись с Льяллом. — Ты же обещал!

— Ида у него, — прошелестел Льялл, глядя в пол. — У Бойда. Не мешай. Я всё сделаю, и он её отпустит.

Краем глаза Эван заметил, что люди вокруг них начали расступаться. Поверх голов замелькали синие фуражки констеблей.

— Господа, у этого человека взрывчатка! — крикнул он, оборачиваясь. — Нужно осмотреть его багаж. Только не здесь, а подальше от людей.

Как ни странно, в глазах констебля промелькнуло что-то, похожее на сомнение.

— Кто его сюда пустил? — визгливо возмутился Льялл. — Он не в себе!

— Сэр, вы не могли бы предъявить… — начал было констебль.

— Это бред! — неестественно рассмеялся Льялл, одарив Эвана ненавидящим взглядом. — Вы что, верите этому ненормальному? Вот, смотрите!

И — прежде чем Эван успел перехватить его руку — Льялл щёлкнул застёжкой чемодана. Крышка гулко стукнула об пол.

Тишина сменилась негодующими возгласами.

Эван замер, не веря своим глазам: чемодан был пуст!

— Не может быть, — выдохнул он. — Это ошибка…

Что-то взорвалось в голове — и мир пропал.

9

Эван открыл глаза. Увидел небо.

— Хорошо тебя отделали, — Эми склонилась над ним. — Идти-то сможешь?

— Это не Льялл. У него нет взрывчатки. Ты была права, Ида у Бойда, а я просто идиот…

— Не ной. Жива твоя Ида. Не знаю, как насчёт «здорова», но жива.

— Вот только не надо меня утешать!

— И не думаю, — удивилась паури. — Как бы они заманили Льялла в поезд, не будь он уверен, что Ида пока ещё невредима? Вот сейчас, в этот самый миг — он точно знает, что она ещё на этом свете. А откуда?

— Он её видит?

— Вот и умница. А что он может видеть из окна зала ожидания?

— Склад, — прохрипел Эван, поднимаясь на ноги.

* * *

Эван стоял, упёршись лбом в старую кирпичную стену. Очень кстати она была, эта стена — окружающая действительность то и дело норовила пуститься в пляс, а так в пространстве был, по крайней мере, один ориентир. Эми топталась у него на плечах, заглядывая в зарешёченное окошко.

— Да, там она, — наконец проговорила паури. — И мистер Бойд. Один, что отрадно.

У Эвана отлегло от сердца.

Эми ловко и бесшумно спрыгнула на землю. Сбросила шаль. Достала кинжал из ножен, облизнулась.

— Только не мешай мне. И не ходи туда. Незачем тебе такое видеть, хоть ты и врач.

Эвану вдруг стало не по себе: такой он её ещё не видел.

— Ты же не причинишь ей вреда? Эми?

Паури не ответила. И скрылась за углом.

* * *

Эван прижался к стене. Закрыл глаза, вслушиваясь в тишину.

— Эй, девочка, ты куда? Сюда не…

Короткий крик. Стук падающего тела. Возня. И истошный женский вопль.

Эван, опомнившись, ринулся ко входу на склад. Вовремя: Ида — с повязкой на глазах, со свежей ссадиной на скуле — упала бы, если бы он её не подхватил.

— Боже, Эван, это ты? Я уже думала… — она уткнулась в плечо мокрым от слёз лицом. — Что там творится?

От неё пахло потом и кровью. Эван рассеянно и неловко гладил её по волосам. И не чувствовал ничего кроме тихой, усталой жалости. Ида всхлипывала, как ребёнок.

Ребёнок?

Эван замер. От воплей Льялла в зале ожидания и мёртвый бы проснулся — а малыш в коляске даже не захныкал. И его мать и не подумала отбежать в сторону, заслонить коляску — словно знала, что в чемодане Льялла ничего не найдётся…

Пальцы Эвана сомкнулись на остроконечной заколке и вытащили её из причёски Иды. Каштановые волосы рассыпались по плечам.

— Ты чего? — прошептала Ида.

Он не ответил. И опрометью бросился к поезду.

Вокзальные часы показывали без четверти полдень.

10

Молодая мать, вопреки настойчивым предложениям помощи, сама внесла коляску в вагон. Остановилась напротив одной из лакированных дверей, вытирая испарину со лба.

— Извините, леди, здесь душно, — смущённо улыбнулся проводник. — Но в купе окна открыты, должно быть прохладнее.

— Спасибо, — улыбнулась она. — Хочу побыть одна.

Закрыла дверь купе изнутри. Склонилась над коляской. И даже не вздрогнула, почувствовав прикосновение холодного металла к шее.

— Тихо, Карен, — проговорил Эван. — Убери руки от коляски.

— Откуда ты знаешь? — спросила она, не оборачиваясь. Удивительно спокойным, чистым голосом.

— Запах, — коротко ответил Эван. — Я же бывал в хосписах… Его духами не перебьёшь.

— И, наверное, ребёнок? — краешек её губ дрогнул. — Мистер Уильям говорил, что надо бы взять в приюте настоящего — но такое не по мне.

— А в поезде, чтоб ты знала, есть и другие дети. Настоящие.

— Перестань, — бросила она равнодушно. — Ну и что нам с тобой делать? Даже если ты мне горло перережешь, я успею всё взорвать.

— Зачем?

— Мне осталось жить несколько недель. И кто, по-твоему, виноват? Такие вот богатенькие бездельники, как пассажиры этого поезда. Знаешь, сколько стоит билет в такой вагон? Да я за полгода на фабрике меньше зарабатывала! Этот доктор в больнице, сволочь, давай на меня орать, что ж я раньше не пришла. А когда — раньше? Я работаю каждый день по двенадцать часов! Эти гады, — она неопределённо дёрнула плечом, — могут себе позволить по врачам ходить. А такие, как я — чёрта с два.

— Это ведь твоя идея, — догадался Эван. — Ты уговорила Бойда оплатить диспансеризацию.

— Ну да. Такая вот цена. По мне, так справедливо.

В дверь постучали.

— Миссис Гилкрист! — тревожно позвал кто-то. — У вас всё в порядке?

Эван чуть сильнее прижал заколку к тонкой шее. И заговорил — отчаянно, быстро, лишь бы не молчать:

— Справедливо? Карен, да я и представить себе не могу, что тебе пришлось и придётся пережить. И точно знаю: ты этого не заслуживаешь. Такого вообще никто не заслуживает, если честно. А ещё знаю, что не будет никакого праведного возмездия. А будет — знаешь что?

Он потянулся в карман пальто за блокнотом. Откинул обложку. И начал читать:

— Мелоди Дэй, восемнадцать лет. Переломы костей свода и основания черепа, костей носа, верхней и нижней челюсти. Альберт Нильсен, сорок семь лет. Размозжение головного мозга при открытой черепно-мозговой травме, термические ожоги туловища и конечностей…

— Миссис Гилкрист! — этот голос был ниже и уверенней первого. — Откройте, или я буду вынужден взломать дверь!

— …Энни — фамилия неизвестна, семь лет. Поперечный перелом височной кости…

— Чёрт с тобой, — проговорила она наконец, опуская руки. — Я не знаю, как это остановить…

Дверь отъехала в сторону. Эван увидел бледное лицо проводника, дуло револьвера в руке констебля. И успел подумать, что, как бы там ни было, справедливость — это самое бесполезное слово на свете. Всегда не то, что мы за неё принимаем.

11

Он поставил тяжёлые чемоданы на крыльцо. С наслаждением выпрямился, подставив лицо солнцу и слушая, как в вересковых зарослях стрекочут цикады.

— Вернулся, значит? — раздался знакомый хриплый голос. — А это что за барахло? Умоляю, скажи, что книги.

Он обернулся. Эми стояла у старой осины. И улыбалась.

— Ну что, поговорил со своей ненаглядной?

— Они с Льяллом пообещали назвать сына в мою честь.

— Радость-то какая.

— Ага.

— Ты не бери в голову. Дура она. И ты тоже дурень, но я скучала, — Эми склонила голову набок. — Так что в чемоданах-то?

— Мои пожитки. Надеюсь, ты не против?

Она молча уставилась на него.

— Арендную плату буду вносить книгами, — улыбнулся Эван. — А вообще, я тут подумал — Вольден растёт, как на дрожжах. Скоро здесь всё застроят, и в новые дома въедут новые люди. Не всегда хорошие. А значит, нам с тобой будет чем заняться. Если тебе, конечно, интересно…

— Хватит уже ходить вокруг да около, — паури подбежала к нему и, подпрыгнув, вытащила свежую газету из кармана пальто. — Что случилось-то?

— Вот, смотри, — Эван указал на обведённую карандашом заметку. — Позавчера у речной пристани обнаружили…

Дороги, которые нас выбирают

♂ Виктор Точинов

Дражайшим моим соавторам, российскому и североамериканскому, посвящается…

1. 1903

— Ах, мне так страшно! — слегка манерничая, произнесла Соня, самая старшая из сестер Королевых; недавно этой здравомыслящей и рассудительной барышне исполнилось целых одиннадцать лет

— Ты смотри же, не говори маме, — сказала Катя сестре.

Девочки стояли на лестнице, ведущей наверх, к гостевым комнатам. Недавно, буквально только что, они стали обладательницами загадочной и страшной тайны, — подкравшись к двери и подслушав разговор брата Володи — гимназиста-второклассника, приехавшего на рождественские каникулы — с его товарищем и соучеником Чечевицыным, гостящим у Королевых.

О, что они узнали!

Мальчики собирались бежать куда-то в Америку добывать золото; у них для дороги было уже все готово: пистолет, два ножа, сухари, увеличительное стекло для добывания огня, компас и четыре рубля денег. Они узнали, что мальчикам придется пройти пешком несколько тысяч верст, а по дороге сражаться с тиграми и дикарями, потом добывать золото и слоновую кость, убивать врагов, поступать в морские разбойники, пить джин и в конце концов жениться на красавицах и обрабатывать плантации. Володя и Чечевицын говорили и в увлечении перебивали друг друга. Себя Чечевицын называл при этом так: "Монтигомо Ястребиный Коготь", а Володю — "бледнолицый брат мой".

— Может, все-таки расскажем маме? — предложила рассудительная Соня.

— Никак нельзя, Сонечка, — отвергла предложение Катя. — Володя привезет нам из Америки золота и слоновой кости, а если ты скажешь маме, то его не пустят.

Соня не нашла, что возразить против столь серьезного резона, — и великую тайну решено было сохранить.

Гимназист Чечевицын, гостящий у них, был, без сомнения, личностью незаурядной и замечательной. Он был угрюм, все время молчал и ни разу не улыбнулся. Девочки, глядя на него, сразу сообразили, что это, должно быть, очень умный и ученый человек. Он о чем-то все время думал и так был занят своими мыслями, что когда его спрашивали о чем-нибудь, то он вздрагивал, встряхивал головой и просил повторить вопрос.

Пока сидели за чаем, он обратился к сестрам только раз, да и то с какими-то странными словами. Он указал пальцем на самовар и сказал:

— А в Калифорнии вместо чаю пьют джин.

После чая мальчики сели у окна и стали о чем-то шептаться; потом они оба вместе раскрыли географический атлас и стали рассматривать какую-то карту.

— Сначала в Пермь… — тихо говорил Чечевицын… — оттуда в Тюмень… потом Томск… потом… потом… в Камчатку… Отсюда самоеды перевезут на лодках через Берингов пролив… Вот тебе и Америка… Тут много пушных зверей.

— А Калифорния? — спросил Володя.

— Калифорния ниже… Лишь бы в Америку попасть, а Калифорния не за горами. Добывать же себе пропитание можно охотой и грабежом.

Чечевицын весь день сторонился девочек и глядел на них исподлобья. После вечернего чая случилось, что его минут на пять оставили одного с девочками. Он сурово кашлянул, потер правой ладонью левую руку, поглядел угрюмо на Катю и спросил:

— Вы читали Майн-Рида?

— Нет, не читала… Послушайте, вы умеете на коньках кататься?

Погруженный в свои мысли, Чечевицын ничего не ответил на этот вопрос, а только сильно надул щеки и сделал такой вздох, как будто ему было очень жарко. Он еще раз поднял глаза на Катю и сказал:

— Когда стадо бизонов бежит через пампасы, то дрожит земля, а в это время мустанги, испугавшись, брыкаются и ржут.

Чечевицын грустно улыбнулся и добавил:

— А также индейцы нападают на поезда. Но хуже всего это москиты и термиты.

— А это что такое?

— Это вроде муравчиков, только с крыльями. Очень сильно кусаются. Знаете, кто я?

— Господин Чечевицын.

— Нет. Я Монтигомо, Ястребиный Коготь, вождь непобедимых.

Маша, самая младшая из сестер, поглядела на него, потом на окно, за которым уже наступал вечер, и сказала в раздумье:

— А у нас чечевицу вчера готовили.

…До двух часов следующего дня, когда сели обедать, все было тихо, но за обедом вдруг оказалось, что мальчиков нет дома. Послали в людскую, в конюшню, во флигель к приказчику — там их не было. Послали в село — и там не нашли.

По счастью, в селе случился в тот день полицейский урядник Ярохин, приехавший в сопровождении двух нижних чинов расследовать смертоубийство крестьянина Овсянникова В. И., случившееся на свадьбе его сына Овсянникова И. В. Никаких пинкертоновских подвигов от Ярохина не требовалось: надежно связанный убийца уже сидел в чулане, свидетелей набиралась полная горница, оставалось только заполнить бумаги и доставить преступника в уездную тюрьму.

Узнав о пропаже мальчиков, урядник отложил почти завершенное следствие, уселся в свои розвальни и двинулся в усадьбу Королевых. Следом верхами двигались двое нижних чинов.

Беседовал урядник с родителями в столовой, одновременно заполняя какую-то бумагу. Спрашивал про Парамоновский лес — большой, дни напролет блуждать можно — и начинавшийся буквально в версте от имения.

Мамаша Королева плакала.

Старшие девочки переглядывались. Золотой песок и слоновая кость казались им все менее привлекательными…

2. 1918[1]

Бешеная скачка перевалила на шестую милю, когда лошадь Боба Лагарры поскользнулась на мшистом валуне и сломала переднюю ногу.

Лагарра пристрелил ее и бандиты занялись каждый своим делом: Боб снимал с кобылы упряжь, Акула Додсон о чем-то размышлял, поигрывая рукоятью кольта. Боливар, каурый жеребец Акулы Додсона, тут же принялся щипать траву, благодарный за недолгую передышку.

Грабители остались вдвоем: третий член шайки, индеец-полукровка Джон Большая Собака, лежал далеко позади, у водокачки, не разминувшись головой с пулей, выпущенной из винчестера охранником почтового вагона.

Затылка у Собаки не стало, а его мозги расплескались пятном не менее ярда в длину. Собачья смерть во всех смыслах… Но компаньоны покойного не грустили о нем ни секунды. Едва лишь душа Собаки полетела к Маниту, а его мозги к рельсам и шпалам, — доля каждого из двоих уцелевших выросла на одну шестую.

Не стоило бы разоблачать застреленную кобылу, снимая с нее уздечку, седло и прочие лошадиные путы и вериги, достаточно было бы отвязать брезентовый мешок с добычей. Но оба понимали: лучше потерять немного времени, но не оставить следов.

Лагарра, как истинный мексиканец, отличался склонностью к позерству, к трескучим фразам и эффектным жестам… И к безвкусно-роскошной лошадиной упряжи: пышная бахрома, золоченые бляшки, наклепанные повсюду. И его, Лагарры, многочисленные серебряные монограммы, из множества переплетенных букв. (Боб, как и прочие мексикашки, являлся носителем целой грозди имен: Борхес-Антонио Ледехас ла Гарра Делькон, — Акула Додсон выслушал, хмыкнул, и тут же забыл, сократив до Боба Лагарры.)

Боб закончил возиться с упряжью, зашвырнул всю богато изукрашенную сбрую подальше в заросли чапараля. Лошадь стала неопознаваемой, мало ли дохлятины валяется в предгорьях на радость воронью и грифам-стервятникам?

Акула Додсон принял решение.

— Очень мне жалко, Боб, что твоя гнедая сломала ногу, — произнес он негромко, выжидая: потянется ли к мешку мексикашка?

Потянулся… Не мог не потянуться… После стольких трудов и тревог даже не посмотреть, за какой же куш шла большая игра?

Додсон и впрямь жалел о сломанной ноге кобылы, но лишь поначалу. Теперь перестал жалеть. Лошадка у Лагарры была на редкость резвая, а сам он худ и невелик ростом. К тому моменту, когда с ней приключилось несчастье, гнедая вместе со всадником (и с брезентовым мешком!) оторвалась от Боливара уже на три десятка корпусов и помаленьку наращивала отрыв. Может, и к лучшему, что больше ей бегать не придется, как знать…

Боб Лагарра распустил завязки, перевернул мешок, — и с детским счастливым смехом высыпал из него пачки новеньких кредиток и мешочки с золотом.

— А ведь ты не промахнулся, старый пират! — радостно обратился он к Додсону. — Ты вообще не промах и шаришь в чужих деньгах получше любого банкира-янки! Кому угодно дашь сто очков форы — что здесь, в Техасе, что там, на Уолл-стрит!

— Что же мы придумаем с лошадью для тебя, Боб? Медлить нельзя, погоня еще сегодня сядет нам на хвост.

— Проедем недолго вдвоем на твоем жеребце и отберем первую же лошадь, какую повстречаем… Но, клянусь честью, мы сорвали-таки банк! Если надписи на пачках не врут, здесь тридцать тысяч! По пятнадцати тысяч зеленых спинок на каждого!

— Меньше, чем я ждал, — сказал Акула Додсон, думая о другом, и задумчиво поглядел на своего взмокшего и уставшего коня.

— Старина Боливар нынче битая карта, — медленно произнес он. — Как бы я хотел, Боб, чтобы твоя гнедая не пострадала…

— Кто б не хотел? Да что уж теперь… У этой лодки крепкое днище, — кивнул он на Боливара, — она вывезет на тот берег, где мы сменим лошадок… Черт возьми, Акула, вот что смешно: ты чужак с Востока, а мы здесь, в приграничье, у себя дома, — и все-таки ты сумел поучить здешних людишек, как играть в покер шестизарядными картами… Из каких мест ты приехал?

— Приехал из штата Нью-Йорк, — ответил Акула Додсон, присев на валун. — Но родился я еще дальше… Мальчишкой сбежал из дому, дошел до развилки дорог и не знал, куда свернуть… Пошел налево, но иногда задумываюсь: как повернулась бы жизнь, если бы я выбрал другую дорогу?

— Думаю, жил бы так же… Со своей дороги, куда ни сворачивай, все равно не сойдешь, Акула, вот какая штука… Выбираем не мы, понимаешь? Это они, дороги, нас выбирают.

Акула Додсон поднялся с валуна.

— Я сожалею, что твоя гнедая сломала ногу, Боб, — сказал он с печалью.

— Кто ж радуется? — кивнул Боб, — Разве что воронье, хорошая им пожива будет… Но Боливар выдюжит… Думаю, лучше нам двигать дальше, Акула. Сейчас я упакую обратно этих бабушек в буклях, — и вперед, в лес, в предгорья.

Боб Лагарра ссыпал в мешок картинную галерею президентов, и впрямь чем-то напоминавших благообразных старушек, начал завязывать. Услышав негромкий щелчок, Боб подняв голову и увидел кольт сорок пятого калибра, уставившийся на него немигающим взглядом.

— Не шути так, Акула Додсон… Дернется рука и пропишешь невзначай мне свинцовую пилюлю.

— Сиди спокойно! — приказал Акула. — И держи руки, где держишь… Ты останешься здесь, Боб. Мне очень неприятно это говорить, но шанс остался лишь у одного. Боливар изрядно утомлен, и он не выдержит двоих.

3. 1903

Грандиозный, рассчитанный на долгие годы и на тысячеверстные расстояния, план гимназиста Чечевицына дал течь уже на первом перекрестке…

Здесь дорога, ведущая к усадьбе Королевых и селу, пересекалась с трактом. Стоял тут столб с приколоченной доской-указателем: до губернского города три версты, до уездного вчетверо дальше.

Великий план предусматривал, что здесь мальчики подсядут в попутные ямщицкие сани, заплатив ровно четвертак серебром, и ни копейкой больше — наличный капитал в четыре рубля семьдесят две копейки следовало расходовать экономно.

С ямщиком предстояло добраться до губернского города, и оттуда уже следовать в сторону Аляски бесплатно, закопавшись в уголь в тендере паровоза.

План дал трещину сразу: ямщиков на тракте не было. Ни попутных, ни встречных, никаких.

Прошла четверть часа, затем еще четверть. Ямщицкие сани не показывались. Мальчики начали замерзать.

— Пошли пешком! Хотя бы согреемся! — решительно постановил Чечевицын.

— Три версты? По морозу?

— Нет, двенадцать, — указал Чечевицын в другую сторону. — Время потеряно, бледнолицый брат. Погоня дышит в затылок. Но они решат, что мы выбрали короткий путь и будут искать нас там. А мы выберем длинный и оставим погоню с носом!

— Двенадцать верст?! Ты, верное, сошел с ума? Ты когда-нибудь ходил двенадцать верст пешком, хотя бы даже летом?

— А как же мы пойдем с Аляски в Калифорнию вдоль берега океана? Там тысячи миль пути, и, знаешь ли, ямщики не встречаются. Будем тренироваться. В путь, бледнолицый брат!

— Иди один… Я раздумал ехать… Мы никуда не дойдем пешком, ни в какую Калифорнию. Мы даже до уездного города не дойдем!

— Так ты не поедешь? — сердито прошипел Чечевицын. — Говори: не поедешь?

— Господи! Как же я поеду? Мне маму жалко… Уже хватилась нас, с ума сходит… Мне холодно, я устал… Я возвращаюсь домой.

— Бледнолицый брат мой, я прошу тебя, поедем! Ты же уверял, что поедешь, сам меня сманил, а как ехать, так вот и струсил?

— Я… я не струсил, а мне… мне маму жалко.

И тут из-за поворота вывернули груженые сани. Чтобы им появиться на полчаса раньше… И ехали-то по начальному плану: в сторону губернского центра.

Чечевицын махнул рукой, сани остановились.

— Тпр-р-ру! Подвезти, чтоль? Докеда ж вы так одни-то собравшись?

— До города. Четвертак серебром, — отрывисто сказал Чечевицын и вновь повернулся к Володе. — Ты говори: едешь или нет?

— Я поеду, только… только погоди. Мне хочется дома пожить.

— В таком случае я сам поеду! — решил Чечевицын. — И без тебя обойдусь. А еще тоже хотел охотиться на тигров, сражаться! Когда так, отдай все наше снаряжение!

Володя заплакал. И потянул с плеч свой гимназический ранец — именно он (до появления своих коней и переметных сум) служил главным хранилищем для снаряжения и припасов.

Чечевицын торопливо перегружал в свой холщовый мешок их богатства.

— Так поедете, али как? — нетерпеливо понукал ямщик.

— Жди! — коротко бросил Чечевицын и последний раз спросил у Володи:

— Не поедешь?

— Не… не поеду.

— Тогда прощай! Ты оказался подлым трусом, бледнолицый брат! Койоты обглодают твои кости и растащат по прерии… Прощай!

Сани укатили. Володя остался один. Так и стоял у столба указателя, не находя в себе сил пошагать обратно.

Со стороны дома послышался стук копыт. Погоня — двое верховых — не заставила себя ждать.

— Где он? Где второй? — настойчиво выспрашивали у него.

Володя не мог ничего сказать, лишь тряс головой и плакал.

— Отстаньте вы от парня! — послышалось из подкативших розвальней. — Давайте-ка, один направо, другой налево, и ко всем возам приглядывайтесь! А ты залезай сюда, малец, задрог уже совсем!

4. 1918

Акула Додсон выжидал именно тот момент, когда руки сообщника окажутся заняты мешком… Он вообще-то был уверен, что даже в честной «ковбойской дуэли» первым дотянется до кобуры движением стремительным, как бросок гремучей змеи. И первым выстрелит от бедра — точно в лоб. Смуглые ребята из-за Рио-Гранде не сильны в таких играх… Исподтишка ударить в спину навахой — вот что мексиканцы любят, умеют и охотно делают.

Боб Лагарра тех троих, что числятся на его счету, наверняка завалил именно так. Старый Крейзи Джудсон, рекомендовавший Акуле Додсону нового подельника, сообщил подробности, но Акула был тогда слишком пьян, и ничего не запомнил. Ну а тому, что рассказывал о себе после пары стаканчиков (развозило его легко) захмелевший Борхес-Антонио Ледехас ла Гарра Делькон, мог поверить только слабоумный.

Лагарра — лишь в буйных своих фантазиях — и добывал меха на Аляске, и мыл золото в Калифорнии, и возил контрабандный джин во Фриско, а в Мексике совсем уж чуть было не женился на красавице, на дочери богатого плантатора, но сбежал, убив на дуэли ее брата… А на каком-то далеком острове все же женился на дочери вождя, и наплодил двоих детей, но и оттуда в конце концов сбежал, затосковав по цивилизации…

Акула Додсон был уверен, что уложит хвастливого мексикашку играючи. Но зря рисковать не хотел. Кладбища полным-полны парнями, верившими в себя и любившими риск…

— Мы с тобой провернули шесть неплохих дел, Акула Додсон, — заговорил Боб подрагивающим голосом, — и это седьмое… Не раз мы с тобой слушали, как свистит свинец и вместе гуляли тропками, ведущими к Конопляной Мэри. Я думал, что ты человек… Слышал я, будто ты выбираешь в напарники индейцев да мексиканцев, чтобы, когда придет время делить хороший куш, на их долю досталась бы свинцовая маслина… Слышал, но не поверил, а зря. Да только знай одно: я родился не в Мексике, Акула, хоть и приехал сюда из-за Большой Реки… Я, знаешь ли…

Боб говорил все громче, эмоций в голосе добавлялось, он помогал себе энергичными жестами, но к револьверу не тянулся, Акула Додсон следил за этим тщательно, готовый в любой момент выстрелить. Он не вслушивался в слова, печально смотрел на Боба, — худого, смуглого, очень некрасивого. На его щетинистые черные волосы, узенькие глаза, толстые губы, — и не знал, как объяснить, что убьет он сейчас Боба Лагарру вовсе не за то, что тот поганый мексикашка, и выглядит, как поганый мексикашка, так что не надо врать, что ты внебрачный сын мадагаскарского короля, или какую там еще очередную байку пытается на ходу слепить Лагарра… Он убьет его по другой причине, простой и заурядной: Боливар не вынесет двоих.

Акула Додсон так и не придумал, как объяснить, и решил не объяснять ничего.

— Ты мне не поверишь, Боб Лагарра, — вздохнул он, — ну да ладно… Но мне действительно очень неприятно, что…

Он не понял, что произошло. Руки Боба по-прежнему совершали энергичные жесты, но к бедру, к кобуре не тянулись, и внезапно в правой ладони появилось нечто маленькое, блестящее, изогнутое, — словно из руки вырос вдруг кривой коготь зверя или крупной хищной птицы…

«Нечто» щелкнуло — не громче, чем семифутовый ковбойский бич, и будто острая игла кольнула Акулу Додсона в самое сердце.

Кольт тяжело рухнул в пыль. Следом рухнул Додсон, — сначала на колени, потом нырнул головой вперед и стал напоминать магометанина на молитве. Ему казалось, что рука уже нашарила кольт, что сейчас мерзкий выдумщик превратится в решето, а потом он, Додсон, будет долго пинать сапогами тщедушное тело… Однако пальцы даже не скребли пыль, пытаясь ухватить рукоять револьвера, лишь мелко подрагивали.

Оборванную фразу довершил Боб Лагарра:

— Действительно, очень неприятно получилось, что моя гнедая поломала ногу… Лучше бы ногу сломал твой Боливар, именно так, Акула Додсон. Тогда бы я просто ускакал с мешком.

Акула был еще жив, но едва ли что-нибудь слышал. И никак не отреагировал, когда крохотный двуствольный пистолетик почти вплотную приблизился к его стетсону. Вновь раздался щелчок, как от хлопнувшего бича. На шляпе появилась маленькая, едва заметная дырочка, и для Акулы Додсона все закончилось.

Боливар быстро уносил прочь последнего из шайки и, наверное, радовался замене хозяина. Прежний, высокий и плечистый, был значительно тяжелее нового седока.

Борхес-Антонио Ледехас ла Гарра Делькон думал, что мог бы по здешнему обычаю сделать зарубку на рукояти пистолетика, странствовавшего с ним долгие годы и сегодня вновь спасшего жизнь. Мог бы, но не сделает: крохотная, едва двумя пальцами обхватить, рукоять давно бы перестала вмещать все зарубки, ей причитающиеся…

Пистолетик постранствовал немало, вместе с хозяином, разумеется. Тот действительно плавал юнгой на зверобойной шхуне и добывал меха у берегов Аляски, а когда шхуна потонула, действительно жил среди алеутов, и стал зятем вождя, и лишь три года спустя вернулся в мир белых людей вместе с заглянувшими на остров китобоями…

Вспомнить было что. Но он не вспоминал. Впереди лежал весь свет и таил еще много неизвестного и замечательного. Брезентовый мешок, притороченный к луке седла, волновал Боба иначе, чем покойного Додсона, — Лагарра видел в деньгах не цель, лишь средство. С тем, что уже припрятано после прежних дел с Акулой (там уловы были куда скромнее) можно исполнить давнюю мечту, поехать в Южную Америку, в амазонские дебри, хватит и на дорогу до Манауса, и на организацию экспедиции… Охота на ягуаров и гигантских анаконд, стычки с враждебными племенами, поиск древних городов, поглощенных джунглями, — вот чем был для него мешок, бьющийся о луку седла, вот почему он как ребенок радовался добыче…

Заросли чапараля закончились, и, когда Боб Лагарра поскакал по лесу, деревья перед ним словно подернулись туманом, седло стало каким-то странным и отчего-то неподвижным, и, открыв глаза, он увидел, что ноги его упираются не в стремена, а в днище брички, и сапоги другие — без узких носков, без шпор с колесиками, без высоченных каблуков… хотя нет, нет, каблуки и на этих хромовых сапогах оказались значительно выше обычных.

Отреагировал на непонятное Боб Лагарра привычным жестом, но вместо кобуры с кольтом рука нащупала деревянный футляр маузера… И затянута была та рука в похрустывающую черную кожу.

Короче говоря, Борхес-Антонио Ледехас одномоментно превратился в Бориса Антоновича Чечевицына, а грозное прозвище «Ла Гарра Делькон» (Коготь Ястреба), наводившее панический ужас на гасиенды возле Вера-Крус, обернулась другим добавлением к имени: спецуполномоченный ГубЧК. Добавление это, хоть и не столь звучное, ужаса наводило не меньше.

5. 1903

У крыльца остановились розвальни урядника Ярофеева, и от тройки белых лошадей валил пар. Нижние чины уехали в село, за позабытым было убийцей крестьянина Овсянникова.

— Володя приехал! — крикнул кто-то во дворе.

— Володичка приехали! — завопила Наталья, вбегая в столовую.

И Милорд залаял басом: "Гав! гав!"

Оказалось, что мальчиков нашли порознь: Володю на развилке дороги, Чечевицына же задержали в городе, в Гостином дворе (там он ходил и все расспрашивал, где продается порох). Володя, как вошел в переднюю, так и зарыдал и бросился матери на шею.

Папаша повел Володю и Чечевицына к себе в кабинет и долго говорил с ними; мамаша тоже говорила и плакала.

— Разве это так можно? — убеждал папаша. — Не дай бог, узнают в гимназии, вас исключат. А вам стыдно, господин Чечевицын! Не хорошо-с! Вы зачинщик и, надеюсь, вы будете наказаны вашими родителями. Разве это так можно?

Володя потом лежал, закутанный в одеяло, а к голове ему прикладывали полотенце, смоченное в уксусе.

Послали куда-то телеграмму, и на другой день приехал невысокий костистый господин, отец Чечевицына. Были они похожи: оба смуглые, толстогубые, с жесткой щетиной волос.

До отъезда Чечевицын-папа попросил времени и места серьезно переговорить с сыном — после чего оба удалились в освобожденный для этой цели флигель приказчика.

Разговор длился чуть более часа. Старшие девочки, Соня и Катя, бродили неподалеку, слегка тревожась: но нет, тех звуков, что обычно сопровождают экзекуции, не доносилось (впрочем, понятие о том у сестер имелось скорее умозрительное — папаша Королев выписывал сыну горячих редко и с бережением, хотя и в том самом флигеле).

Затянувшийся разговор окончился и вскоре Чечевицын-отец увез своего сына.

Когда Чечевицын уезжал, то лицо у него было суровое, надменное, и, прощаясь с девочками, он не присел и не сказал ни одного слова; только взял у Кати тетрадку и написал в знак памяти: "Монтигомо Ястребиный Коготь".

Машенька Королева наблюдала за этим со стороны, из угла гостиной, и сама не понимала, отчего ее глаза все сильнее заполняются слезами.

6. 1918

— Вздремнувши, товарищ Чечевицын? — небрежно спросил комэска Фокин. — Гляжу, ты носом заклевал, так и не стал тревожить, хоть так, думаю, передохнет малеха…

Фокин и двое его ординарцев ехали рядом верхами. Остальные всадники отряда растянулись колонной по двое и впереди, и позади брички.

— Давно? — спросил чекист, растирая глаза кулаками.

— Чё давно-то? — не понял комэска.

— Сплю давно?

— Дык с полверсты, как задремавши…

— Надо ж, какой сон длинный привиделся… Давненько такое не снилось… Бывал я детстве в этих местах… Давно, пятнадцать лет назад. Правда, тогда зима была… Навеяло, видать.

Комэска посмотрел искоса: лицо у спецуполномоченного стало другим, словно помолодело на те самые пятнадцать лет… И еще мечтательность появилась, и во взгляде, и в улыбке (широкая улыбка на лице у Чечевицына… второе пришествие грядет, не иначе).

— Когда стадо бизонов бежит через пампасы, то дрожит земля, — сказал чекист и даже голос его стал другим, словно бы детским, — а в это время мустанги, испугавшись, брыкаются и ржут.

— Чё, чё? — изумился Фокин.

Чечевицын вновь грустно улыбнулся и добавил:

— А также индейцы нападают на поезда…

— Поспал бы ты в бричке еще, товарищ уполномоченный, пулеметы сдвинувши. Каки-таки, богомать твою, индейцы? Чай от нас до Индии вест с полтыщи, кабы не поболее (Чечевицын после этих слов улыбнулся обычной своей заледеневшей улыбкой, самыми кончиками губ.) Бандюки из тутошних погромили поезд на разъезде, верно тебе говорю…

— Не читал Майн-Рида… — постановил спецуполномоченный уже самым обыденным своим голосом, жестким и твердым, словно протокол подписать предложил.

— Какой там май, до мая я не доучившись… — махнул рукой комэска. — Зимой в церковно-приходскую походил, а как весна, батяня за шкирятник сгреб: хорош, мол, учиться, ученый, мол, уже… Только буквы и осилил. А чтоб слова из них… так то в унтер-офицерской школе, десять годков спустя, учили складывать.

Комэска помолчал, вернулся к насущному:

— Банда, верно тебе говорю. И не откель-то залетные, самые, богомать твою, тутошние.

— Пока не банда… — рассеянно сказал Чечевицын, все еще вспоминая свой сон.

— Чё?

— Не банда, говорю. Дезертиры, местные, с Коммунарово, несколько с других деревень ближних… В Парамоновском лесу сидят, от мобилизации прячутся. Всего десятка три, но при оружии из них меньше половины. Вот еще пару налетов проведут, винтовками, наганами, патронами разживутся, кровью друг друга повяжут… Тогда будет банда.

— Чё-то ты, товарищ Чечевицын, все про них знаешь больно уж обстоятельно…

— Агентурные данные.

— Ты меня, товарищ Чечевицын, словесами мудреными не пужай… Нет бы в простоте сказать: сыскался, мол, в банде иуда, сдал своих с потрохами…

— Не иуда, а осознавший свои заблуждения и раскаявшийся гражданин.

— Все едино иуда… Ну и каким макаром мы их с Парамонова лесу выкурить сподобимся? Видывал я тот лес, цельным полком тот лес и то не прочесать, а у меня сто семеро списочного состава, сам сто восьмой. Да ты, да с тобой трое. Ежели даже дуриком напоремся на их, — уйдут, как есть в чащу уйдут… Зимы по хорошему надо бы ждать… Люди, богомать твою, не волки, чтоб в лесу-то зимовать, сами по избам родительским разбредутся… Там и вяжи их поодиночке.

— Нет у нас до зимы времени, товарищ Фокин. У нас и дня-то лишнего нет. Было у нас с тобой двое суток, да половина первых уже прошла. Тебя на фронте ждут, меня в Губчека, а ты тут до зимы сидеть надумал.

Чечевицын не преувеличил. Не то что дня, часа у них лишнего не было. Войска Комуча и белочехи меньше чем в сотне верст, фронт трещит и распадается на части, каппелевцы рвутся к Казани.

Оперативный отряд усиления под командованием Фокина срочно изъяли из подчинения ГубЧК и перебрасывали на фронт. Но по пути надлежало выполнить дополнительное задание: избавить от угрозы единственную железнодорожную нитку, связавшую губернский город с Москвой.

Комэска Фокину очень не хотелось заниматься поисками иголки в стоге сена, то есть банды в Парамоновском лесу. Он понимал: если спустя два дня не явится на фронте с докладом к командиру сводного им. Нижегородского пролетариата конно-пехотного полка, — армейское начальство поставит к стенке. А если они не обезвредят банду, угрожающую железке, — к стенке поставят чекисты. Не одного поставят, в компании Чечевицына, но кому от того легче?

Фокина не расстраивали мрачные перспективы. Он был фаталистом, хоть и не знал такого слова. Образование у комэска хромало, но крестьянского здравого смысла хватало с избытком. Он хорошо понимал: что бы там ни постановило губернское и армейское начальство, тридцативерстовую дыру во фронте постановлениями не заткнуть. Его отрядом в сотню сабель — не заткнуть тоже. Да и конница — одно лишь название, бойцы по большей части и шашку-то в руках не держали, винтовки за спинами висят — и те пехотные, со штыками, а лошади в отряде в основном для того, чтоб к месту новой акции побыстрее добраться.

Убьют его беляки или же расстреляют свои за неисполнение одного из двух неисполнимых приказов, Фокина не особо заботило, — дальнейшие планы комэска на жизнь опирались на трех китов: авось, небось и как-нибудь. Он сомневался, что жизнь затянется сильно дольше двух дней: третий будет за счастье, а четвертый станет самым настоящим чудом.

Удивительно, но Фокину даже не приходила в голову мысль спрятаться в лесу, отсидеться на манер Парамоновских дезертиров, или вообще перейти на сторону неприятеля. Наверное, сказывалась нехватка воображения или правильного образования.

Комэска всего лишь не хотел тратить недолгие оставшиеся дни на блуждания по Парамоновскому лесу. От лесной сырости и прохлады у него начинала ныть нога, простреленная на германском фронте.

— Погляди-ка, товарищ Чечевицын, — протянул Фокин свой армейский бинокль чекисту, — ну как поглядишь, да надумаешь чё-нить потолковее, чем лес тропить дуриком…

На самом деле комэска не сомневался: уполномоченный точно сейчас что-то придумает. Чечевицын был силен выдумывать разные хитрые планы, да и воплощать их умел недурно.

К тому времени отряд остановился на склоне холма. Чуть дальше и ниже раскинулась село Коммунарово, в недавнем прошлом Королево (переименовали за скрытую монархическую агитацию, хотя происходило название всего лишь от фамилии здешних помещиков).

Бывшее помещичье логово виднелось дальше, почти у вершины холма, и даже отсюда было видно, что в недалекие времена в усадьбу прилетала птичка под названием «красный петух». А до того, как по господскому дому погулял огонь, был уверен Чечевицын, там наверняка погулял сельский пролетариат (сиречь батраки). И беднейшее крестьянство погуляло тоже. Причем, без сомнения, в союзе с крестьянами среднезажиточными, — те, как учит тов. Ленин в брошюре «Основные задачи Советской власти», союзники ненадежные и временные, но экспроприировать помещичье добро всегда готовые.

Но от усадьбы уцелел хотя бы каменный остов.

Церковь же, стоявшая почти у вершины, но с другой стороны холма, была деревянная и сгорела до фундамента.

— Хорошо, что церковь сожгли, — сказал Чечевицын, опуская бинокль. — Но странно… Обычно мужички, как гуляют, церквей не жгут.

— Не, то наши пожгли… — откликнулся комэска. — По приказу самого товарища Нудельмана. Негоже, дескать, в селе с названием Комунарово рассаду проращивать…

— Какую еще рассаду? — не понял уполномоченный. — Кто в церквях рассаду растит?!

Комэска упрямо гнул свое:

— Товарищ Нудельман сказал: рассадник, — ну я и послал Валюху Крупенца со вторым взводом, — пожечь, стал быть… Товарищу Нудельману, богомать твою, виднее, чё тут растили, чё нет.

— Тьфу на тебя… Рассадник мракобесия там был! Ты, товарищ Фокин, на бумажке умные слова записывай, если запомнить не умеешь.

— А я, товарищ Чечевицын, с бумажками не в ладах, медленно я их читаю, бумажки-то… Но приказ об твоем расстреле раскумекаю, не сумлевайся.

Чечевицын коротко хехекнул, смех был неприятный и неживой.

Они часто так пикировались, привыкли и не обижались на дружеские шутки. В последней шутке имелась изрядная доля правды, что делало ее особенно смешной и пикантной.

— Заложников возьмем, — решил Чечевицын. — Тогда дезертиры сами из лесу выползут. Не станут ждать, когда их папок-мамок из пулемета покрошат.

Он небрежно похлопал по кожуху «максима». Два пулемета, составлявшие груз брички, к отряду Фокина не имели отношения, — числились за ЧК, там с их помощью исполняли спецакции в глухом Шишкином овраге, в пяти верстах от города. «Максимам» и двоим пулеметчикам предстояло вернуться в город вместе с уполномоченным по исполнении здешнего задания.

— Как обычно? — уточнил комэска. — На сельский сход всех посгоним, а там уж сами богатеев и прочую контру укажут?

— Не надо схода… Вот как сделаем: двадцать человек с нами в усадьбу поедут. Поглядим, что там и как, может, не до конца все сгорело… Церковь-то тю-тю, так что кроме как в помещичий дом, нам заложников приткнуть и некуда. Остальных бойцов в Коммунарово пошли, и главным назначь, кто потолковее и грамоту хорошо разумеет.

Чечевицын достал из внутреннего кармана кожаной тужурки сложенный вчетверо лист бумаги, протянул комэска. Объяснил:

— Прикажи: пускай бойцы по всем дворам пройдутся из этого списка, кого найдут, — сюда пусть, до усадьбы, конвоируют.

— Э-э-э… — догадливо протянул Фокин. — Ахен… тьху… иудушка твоя пособила? Раскаявшаяся, сталбыть?

Уполномоченный коротко кивнул.

— Всех гребсти? — спросил комэска. — Вплоть до дитёв малых?

— Детей пусть оставляют, — решил Чечевицын после короткого раздумья. — А всех, кто старше пятнадцати, — сюда.

…Темнело, и подробности они разглядели, лишь подъехав к усадьбе вплотную. Как в воду глядел чекист: помещичий дом выгорел на редкость удачно. Деревянные перегородки начисто сожрал огонь, и перекрытия второго этажа тоже, от крыши сохранилась малая часть. Однако на первом этаже пол, хоть и заваленный обгорелыми обломками, уцелел. А самое главное — на всех окнах остались кованые решетчатые ставни.

— Ну вот, и выдумывать ничего не надо, — удовлетворенно сказал Чечевицын. — Туда и вон туда поставишь часовых, по двое, а в-о-он туда, на крышу уцелевшую, «максим» затащим. Как кролики в загоне будут сидеть, не дернутся. Кстати, там вон флигелек есть… да нет, левее гляди… у каретного сарая. Я в нем огонек заметил, за окном мелькнувший. Пошли людей, пусть разберутся. Думаю, нам с тобой, товарищ Фокин, тот флигель для ночевки как раз подойдет. А те, кто в нем сейчас, в сараюшке ночь перебедуют, небось не баре, кто-то из прислуги бывшей.

Комэска послал пятерых бойцов, а после засомневался:

— Слушай, а ежели те, с лесу, подкрадутся ночью невзначай? Да часовых ножичками… того… и пулеметчиков, чё на крыше? Пол-отряда мне с верхотуры положат запросто, пока сковыряем их оттуда…

— Зачем им? — риторически спросил Чечевицын. — Мы одного заложника отпустим, пусть в лес идет… на рассвете или даже сейчас, если путь хорошо знает. Пойдет и скажет: амнистия, дескать, кто сам выйдет из лесу к усадьбе, того к стенке не поставят, — винтовку в руки и на фронт. А если не выйдут к полудню, мы заложников начнем из пулемета крошить, каждый час по десять человек. Посовещаются они, да и пойдут сдаваться.

— Варит у тебя голова, товарищ Чечевицын…

— Второй пулемет вон туда прикажи отволочь, — распорядился уполномоченный. — сейчас не видно, но там башенка, телескоп в ней стоял, это такая… ладно, тебе ни к чему… В общем, пулемет там очень удачно встанет: все поле, что от Парамоновского леса к усадьбе тянется, перекрестным огнем накроем.

— Дык пошто нам оно?! — изумился Фокин. — Ежели они, ты сам гришь, руки подымут и вылезут?

— Ты, товарищ Фокин, и впрямь такой дурак или прикидываешься удачно? Ну сдадутся они, и что дальше-то? Ты сразу на фронт двинешь, я их, значит, бечевкой свяжу и гуськом за бричкой в город поведу, словно негров на хлопковую плантацию?

— Зазря ты все же не вздремнул еще, товарищ Чечевицын… Каки-таки, богомать твою, у нас тут негры? Чай от нас до Африки ихней верст… не знаю скока… наверное… — комэска вдруг осекся, сообразив наконец, что за смысл таился в словах чекиста, и продолжил совсем иным тоном: — Так ты их всех… ты их собрался… знаешь, чё я те скажу, товарищ Чечевицын? Давно хотел, да все…

Тут подбежал вестовой, и то, что давно хотел высказать комэска, так и осталось неизвестным (может, к лучшему для Фокина). Вестовой доложил: оказывается, во флигельке не бывшая прислуга обитает, там, товарищ комэска и товарищ спецуполномоченный, самая натуральная контра окопалась!

Отцы-командиры пошагали глянуть, кто и зачем там окопался… Контру, числом пять голов, уже выводили из флигеля: молодой человек, лет тридцати, вида и впрямь самого эксплуататорского. Девушка, лет на восемь или десять его помладше, и тоже видно: не из крестьянок, сев да жатву, небось, только из окошка своей кареты и видывала. Дама пожилых лет, того же поля ягодка. И еще две женщины, попроще, те, видать, и впрямь из бывшей прислуги.

— Куда их? — спросил комэска. — Э-э-э, товарищ Чечевицын, ты не спи тут, погоди малеха, скоро спать заляжем, повечеряем и сразу заляжем, там натоплено, видать, у них уже… В усадьбу их, к прочим?

Чекист действительно застыл в каком-то словно бы сонном оцепенении, уставившись на контру.

Потом разлепил губы, произнес не своим, деревянным голосом:

— В сарай. Часовых к двери. За крышей приглядывать.

Молодой человек (был одет он в чиновничий вицмундир со споротыми петлицами) тоже на ходу оглядывался, смотрел на уполномоченного со странным недоумением во взоре. При словах комэска «товарищ Чечевицын» молодой человек дернулся было, рванулся назад, но ему двинули по ребрам прикладом, кольнули сквозь мундир штыком, — и запихнули вместе с остальными в дверь сарая.

«Понятно, зачем он их в отдельности порешил держать, — подумал комэска, — буржуйка-то молодая девка справная, все при ней… А товарищ Чечевицын у нас холостует и натура мужская, небось, своего требует. Ладно, в своем праве человек. Они-то, кровопивцы, наших сестер да жен сколько лет пользовали? Кабы не сотню годков, а то и поболее… А теперь власть сменилась, наша теперича власть, народная. Значит, и бабы ихние теперича наши».

Рассуждал комэска с классово-правильных позиций, да только не хотелось ему гулять битый час на свежем воздухе, когда товарищ Чечевицын вызовет на ночной допрос недобитую, но симпатичную контру.

Задумался: может, и ему допросить кого? Не старуху, понятно, а одну из кухарок-горнишных или кто они там… Решил не скоромиться, — дома жена молодая осталась, шепнувшая недавно на ушко: тяжела. К тому же аполитично как-то получится: все-таки почти свои, почти эксплуатируемый класс, хоть в поле и не горбатились… Да и с лица, если честно, не очень.

* * *

В освобожденном от эксплуататорского класса флигеле и в самом деле было натоплено, что вышло очень кстати, октябрьские ночи стояли холодные. А в остальном былые кровопийцы жили скудновато. Не беда, бойцы щедро поделились захваченными в Коммунарово трофеями, весь стол снедью завалили. Ну и четверть самогона, самого лучшего, что нашли, — как слеза прозрачного, двойной перегонки.

Впрочем, уполномоченный хватанул с устатку лишь полстакана, и Фокину сверх того пить запретил: день завтра трудный, дело предстоит ответственное. Комэска не стал настаивать, хоть и хотелось ему вмазать как следует, на всю катушку, да и позабыть обо всем, что ожидает его и отряд в ближайшие дни.

Заняться отцам-командирам после ужина было нечем: заложников всех собрали и доставили в усадьбу без происшествий, парламентера в лес отправили, а задушевные разговоры о жизни у этой парочки на трезвую голову не получались.

Искоса поглядывая на чекиста, Фокин сообразил: с ночным допросом дал маху, ничего такого уполномоченный не затевает. Спросил на всякий случай напрямую:

— Слышь, товарищ Чечевицын, а ту девку-то помещичью ты попользовать, я гляжу, не желаешь? Тогда, может…

Он не договорил. Чекист как-то резко и неожиданно оказался на ногах. Только что сидел, развалясь, за столом, — и оказался. Когда надо, он умел двигаться с быстротой атакующей змеи. Но сейчас-то с чего задергался?

Фокин тоже поднялся, гораздо медленнее. Кряжистый, с медвежьей повадкой, он был на голову выше уполномоченного, и гораздо шире в плечах. Но и ему становилось не по себе, когда на Чечевицына накатывало. И сейчас комэска стоял напружинившись, держа руку поближе к кобуре.

По-правильному Фокин мог насверлить в уполномоченном с пяток дырок из своего именного нагана, пока чекист лишь выцарапает маузер из футляра. Но закладываться на такой исход Фокин не стал бы… Знал, что Чечевицын таскает в правом рукаве еще одно оружие, самое бандитское.

По юным своим годам ездил Ванятка Фокин как-то в Питер на заработки со строительной артелью, и нехороший с ним там случай приключился: по завершении работ выпил немного и сцепился из-за какой-то ерунды с городским парнем на Лиговке. Слово за слово, до рук дошло, что Ванятку, первого кулачного бойца на деревне, не напугало. Но городской по-особенному махнул рукой — неопасно и вдалеке, Ванятка даже прикрываться не стал — из рукава вылетела гирька на резинке, да как шарахнет в лоб! На пару часов из памяти выпал, да потом еще дня три голова гудела… Ну и деньги все заработанные из кармана того… платой за науку.

Вот и у товарища Чечевицына такая же снасть в рукаве таилась. Только на резинку крепилась не гирька, а браунинг. Блестящий, крохотный, весь на ребячьей ладошке поместится, пульки как семечки. Несерьезное вроде оружие, для буржуйских дамочек. Но это смотря как стрелять… Товарищ Чечевицын стрелял всегда наповал, точно в сердце.

Они стояли напротив друг друга, мерялись взглядами. Ох и не любил же комэска Фокин этого делать. Казалось ему, что черные дыры глаз товарища Чечевицына ведут совсем не вовнутрь головы, как у любого нормального человека, а куда-то в иные места, куда заглядывать людям не положено. Ну разве лишь только после смерти заглянуть в те места доведется, да и то совсем пропащим душам…

Фокин слыхал (и не знал, верить или нет), что некоторые упрямые подследственные сдавались после такой вот дуэли взглядов с уполномоченным: рассказывали все обо всех.

— Слушай меня, комэска… — прошипел товарищ Чечевицын, и чернота его глаз давила уже не фигурально, а физически: Фокин почувствовал, что дышать ему стало трудней. — Слушай внимательно, повторять не буду. Ежели кто-то из твоих, или ты сам, мне наплевать… если кто-то девку эту тронет, — расстреляю. Тех, кто тронул, расстреляю. И тебя расстреляю, Фокин, — в любом случае. Вот прямо завтра утром к стеночке встанешь. Несколько чистых приговоров у меня всегда с собой, только имена вписать. Твои же бойцы тебе же пару-тройку пуль в брюхо всадят, я специально прикажу, — чтоб в брюхо, чтоб помучался, кровушкой чтоб поблевал. А если позже узнаю, — я и с фронта вас выдерну. Но тогда уж не расстреляю, извини. Я вас тогда к нам на подвал, к Трофимычу. Скажу, чтоб он ни о чем вас не спрашивал, чтоб он молодых на вас натаскивал… Через неделю вы у ног моих ползать будете и дерьмо с сапог слизывать, чтобы я вас расстрелял. А я не расстреляю. Понял? Ты меня понял, Фокин???!!!

— Дык понял, понял… — забормотал комэска, — чё ты сразу, товарищ Чечевицын… я ж так у тебя поспрошал, шутейно… Пойду-ка я сам догляжу, чтоб и волосинка с нее не упала… Пойду я, ладно?

Чечевицын не успел ничего ответить: в дверь постучали. Комэска подумал, что бойцов привлек финальный вопль чекиста, громкий, как пароходная сирена. Но нет, доложили о другом: один из пленников — из тех, что в сарае — никак не угомонится. В дверь барабанится, грудью на стволы и штыки прет: дескать, всенепременно надо ему переговорить с товарищем Чечевицыным, а зачем надо, не признается. В общем, ежели не пристрелить его, до утра буянить будет. Пристрелить?

— Привести, — коротко скомандовал Чечевицын. — Сами снаружи останетесь… А ты, Фокин, иди и проверь, что обещался. Хорошенько проверь, не за совесть, а за страх проверь, Фокин… И помни о подвале. Я тебя умоляю, Фокин: не забывай о подвале!

Комэска с облегчением вывалился на улицу. Подумал, что, может, и к лучшему, что через день-другой угодит в мясорубку на прорванном фронте… Лучше честно сгинуть от пули, или от шашки казацкой, или от плоского чехословацкого штыка, — чем угодить в подвал. Вот, наверное, куда ведут глаза товарища Чечевицына, — туда, в подвал к Трофимычу…

* * *

Они не виделись пятнадцать лет.

Расстались мальчиками, гимназистами-второклассниками, а сейчас друг на друга смотрели взрослые мужчины, немало повидавшие в жизни. По крайней мере, о себе Чечевицын знал точно: повидал, и достаточно, иного лучше б и не видеть… никому бы лучше не видеть.

— Здравствуй, Боря… — Голос прозвучал неуверенно, словно говоривший толком не понимал, как ему говорить и вообще как держаться.

— Здравствуй, — сказал Чечевицын холодно и равнодушно.

— Ты не помнишь меня, Боря? Совсем позабыл за эти годы?

— Да почему же? Я не пеняю на память… Володя Королев, гимназия Самулевича, второй класс. Ничего не перепутал?

— А ведь мы когда-то дружили, Боря…

— Возможно. Но это было очень давно.

— А как гостил здесь, в Королево, не помнишь? Тогда, на рождественских каникулах? Мы еще…

— Я помню все, Володя, — перебил Чечевицын, по-прежнему с ледяным спокойствием. — Хорошая память — это мое проклятие. Я помню все: что вашу собаку звали Милордом, а горничную — Наташей, я не забыл, как твой отец коверкал мою фамилию: то Черепицыным называл, то Чибисовым… Не стоит мне ничего напоминать, Володя. Я помню все.

Володя Королев потерянно молчал… Наверное, к такому повороту он не был готов, считал, наверное, что старый приятель просто позабыл за долгие годы и его, и само это место, — стоит лишь напомнить, пробудить давние ностальгические воспоминания, и…

Чечевицын вновь заговорил. Вновь негромко и вроде как спокойно, но все же тон ощутимо изменился. Теперь голос этого маленького и страшного человека зазвенел, как дрожащая от внутреннего напряжения глыба горного хрусталя: чуть тронь, и разлетится множеством осколков, острых, как бритва, не просто ранящих до крови, — режущих до кости…

— А еще я помню, как меня порол мой отец. В этом самом флигеле, на этой вот лавке, не помню только в каком углу она тогда стояла, в том или в этом… Да, поспешил похвастаться, порой подводит память. Отец… После того, как вы вызвали его сюда телеграммой, — забрать меня, тогда он меня и выпорол… Страшно выпорол, люто. О, он умел это делать… Ты знал, кем служил мой отец, Володя? Ну да, зачем тебе… Он служил тюремным профосом и знал толк в этом деле, — как спустить шкуру, не убив. Да, теперь таких мастеров не найти, мы пытались, — нет, не найти, измельчали людишки, Володя.

— Боря, мы не знали… мы и подумать не могли… мы бы никогда… И вообще, ничего же не было слышно! Ни стона, ни…

— Да, Володя, ничего не было слышно. А знаешь, почему? Здесь лежала палка-поноска вашей собаки, Милорда. Отец заставил меня взять ее в рот, в зубы: «Ты опозорил меня здесь достаточно, так не позорь сверх того!» Я разгрыз ту палку в мелкие щепки, Володя, я сломал два зуба, но я разгрыз ее… А ты, наверное, играл тогда с сестренками и ничего не услышал…

— Боря… я…

— Помолчи. Просто заткнись и помолчи. Ты ведь хотел предаться со мной ностальгическим воспоминаниям, я угадал? Изволь, вспоминать, так уж все… Той поркой дело не закончилось. Была и вторая, не слабее здешней, — когда меня исключили из гимназии. Исключили после письма, полученного гимназическим инспектором от твоего отца… Ты, наверное, и не заметил: ну, приходил в классы какой-то Чечевицын, ну, перестал приходить… В другой город, наверное, с семьей переехал. Или под лошадь угодил. А меня всего лишь исключили, и отец меня вновь люто выпорол. Знаешь, Володя, если бы я был мстительным и захотел сполна расплатиться за ваше тогдашнее гостеприимство, вы бы сейчас, все пятеро, дожидались утра и расстрела, лежа на животах и громко стеная… Но я давно вас простил.

— Т-ты… нас… за…

— За что я вас расстреляю? Я правильно истолковал твои невнятные местоимения? Лучше бы спросил, отчего я вас простил, ну да ладно, изволь: тебя я расстреляю за то, что ты сын потомственного дворянина и сам потомственный дворянин. Твою матушку — за то, что она потомственная дворянка. Твою сестру Машу… Это ведь Маша, младшенькая? Катя и Соня, наверное, уже замужем и живут не с вами… В общем, ты уже понял, за что я расстреляю ее. Люди этой страны решили: потомственные дворяне здесь больше не нужны, равно как и их потомство… Я, как потомственный плебей, это решение лишь приветствую. И претворяю в жизнь.

— А Зина, а Наташа? Их-то за что?!

— Им не повезло… Оказались не в том месте и не в тот час. Ты растолкуй им, чтобы легче умиралось, ну… ну, как будто их молнией убьет во время прогулки в грозу.

Володя молчал, потрясенный, ошарашенный. Чечевицын продолжил:

— Оцени сарказм судьбы: еврей-террорист Леон Каннегисер застрелил еврея-чекиста Моисея Урицкого, причем в качестве мести за расстрел своего друга Перельцвейга, тоже, заметь, не татарина. Ответный ход сделал еврей Яков Свердлов: объявил Красный террор против недобитых каннегисеров, ну и заодно против всех, кто подвернется под карающую пролетарскую руку… И вот ведь какое странное следствие из этой внутриеврейской вендетты: я, русский плебей, расстреляю завтра тебя, русского столбового дворянина. Вместе с семейством. Забавно, согласись? Все еврейские детишки, убитые при Кишиневском погроме, наверное, сейчас бешено аплодируют на небесах… Если, конечно, допустить, что обетованные небеса существуют и чуть ниже их боженька не нарисовал черту оседлости…

— Так ты из выкрестов…

— Господь с тобой, Володенька, я чистокровный русак, просто уродился уж таким, смугло-чернявым… Хотя не исключу, что среди предков затесался цыган или кавказец. Можешь обсудить эту проблему со своими. Не так скучно будет ждать расстрела.

— Ты стал чудовищем, Чечевицын… И неужели у тебя в душе ничего не…

— Ты прав, — снова перебил Чечевицын. — В душе, наверное, у меня что-нибудь шевельнулось бы… Все-таки детские воспоминания такая штука, что если на них умело сыграть… Но вот беда, Володя, — у меня нет души. Ну то есть совсем, абсолютно. Когда ты приезжал сюда на университетские каникулы… ведь ты учился в университете, правда?…когда ты приезжал на каникулы и хрустел за завтраком французской булкой, — я подыхал в Акатуе. И отдал душу за то, чтобы выжить, вернуться, отдать долги… Я говорил, что я не мстительный? Так и есть. Я просто аккуратный должник. Всегда отдаю все долги. В общем, души у меня не стало. Это был справедливый обмен. И у тебя есть один крохотный шанс: обратись не к душе, которой нет, а к моему разуму… Придумай что-то такое, от чего я не захочу вас завтра расстрелять… Или не смогу. Только поспеши, завтра тяжелый день, и я хотел пораньше лечь. У вас, конечно, день тоже выдастся не самый легкий, — но хотя бы короткий. Начинай… Я внимательно тебя слушаю.

Володя недолго помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил, и Чечевицын чуть улыбнулся своею замороженной улыбкой: все-таки не поверил, все-таки пытается достучаться до души…

— Ты помнишь, Боря, как мы собирались бежать в Америку? Добывать золото, тигровые шкуры и слоновую кость… не знаю уж, с чего мы решили, что там водятся слоны и тигры, но собирались… Ты помнишь, как мы основательно подготовились? О, у нас было все, мы были богаче, чем Робинзон Крузо, выброшенный на пустынный берег! Два ножа, и мешочек сухарей, и увеличительное стекло для добывания огня… Был компас и четыре рубля денег, даже, по-моему, четыре с полтиной, ты говорил, что до Байкальского парома нам хватит, а там уже можно намыть в горах первое золото… Ах, да, у нас же был еще пистолет… Смешной, почти игрушечный дедушкин двуствольный пистолетик, но как же мы гордились им! Мы собирались им и двумя перочинными ножичками сражаться с тиграми и дикарями, и убивать других врагов… Мы думали поступить в морские разбойники, пить джин и в конце концов жениться на красавицах и обрабатывать плантации… Ты помнишь все это? Ты называл себя: «Монтигомо Ястребиный Коготь», а меня ты называл братом, своим бледнолицым братом… И твой бледнолицый брат просит тебя, Монтигомо: поступи со мной и моими близкими так, как надлежит поступать с братьями. Хау. Я все сказал.

— Ты нашел правильные слова, бледнолицый брат мой, — заговорил Чечевицын, и голос его вновь зазвучал как тогда, в бричке, после странного его сна. — Я отдал душу, но в груди у меня еще бьется сердце, и твои слова поразили его, как стрела охотника поражает сердце бизона. Встань же с колен, бледнолицый брат мой, и дозволь краснокожему брату обнять тебя! Помню ли я? О, если б ты знал, брат, как я жалел, как я горько жалел, что ты не ушел тогда со мной, и мы не добывали вместе золото, тигровые шкуры и слоновую кость, и меха на Аляске, и не попали вместе к алеутам… И что поезда и дилижансы я граблю не с тобой, а с убийцей и предателем Акулой Додсоном, я жалел тоже… Я жалел об этом везде: и во Владимирской пересылке, и в Акатуе, и на золотых приисках… представь, я ведь попал на золотые прииски, но то были поганые прииски, совсем не те, что у Майн-Рида… Ты не поверишь, брат, но я до сих пор жалею, что ты не пошел со мной и предал меня… Конвой! Увести! Умри с миром, бледнолицый брат мой, с миром и песней смерти на устах, и пусть предки примут тебя в свой круг у костра в Краях Вечной Охоты. Хау! Я все сказал.

— Боря! Не-е-т! Я не делал этого! Бо…

Дверь захлопнулась, заглушив истошный крик.

* * *

Утром все прошло как по маслу.

Дезертиры не просто вышли из лесу, — они построились в колонну по трое, они маршировали, пусть и слегка вразнобой, и даже затянули какую-то песню. В общем, всем своим видом показывали: осознали, и раскаялись, и готовы послужить родине и революции, искупить и смыть кровью… Наверное, рассчитывали дать деру позже, отведя беду от родимых мест.

Два «максима» ударили кинжальным огнем.

Закончилось все быстро.

Взвод Крупенца — лишь эти бойцы отряда всерьез могли считаться кавалеристами — держал коней вповоду, но так и не дождался команды «На-а-а конь!», — догонять верхами и рубить убегавших к лесу не пришлось. Дезертиры как шли, так и полегли, — на дороге, плотной кучей. Трупы стащили к усадьбе, сложили рядком вдоль стены. Пусть местные хоронят… Или пусть бродячие собаки жрут.

— Заложников по домам? — спросил комэска, кивнув на каменный остов усадьбы.

— Да что ж ты такой дурак-то, Фокин… — буквально застонал уполномоченный. — Какое по домам? Тут их отцы сидят, братья старшие — взрослые, матерые мужики, почти все с германской вернувшиеся, винтовки с обрезами у всех в амбарах-сараях припрятаны… Отпустишь их, — тут через месяц новая банда объявится, и не птенцы желторотые, настоящая банда, боевая, обстрелянная. Все понял, Фокин? Командуй пулеметчикам!

«Максим» долго грохотал с крыши, расстреляв всю ленту и начав следующую. Наконец и здесь все закончилось. Добивали без выстрелов, штыками.

— Ну эти-то уж в банду не собьются? — показал комэска на сараюшку.

— Расстрелять. Вон к той стеночке поставить, где почище, и тем же манером.

— Та-а-ак… — Комэска, не таясь, расстегнул кобуру, положил пальцы на холодную рукоять нагана. — А выдай-ка ты мне, товарищ Чечевицын, приговор по всей форме… Не-е, пять приговоров, свой на каждого. Но по всей форме, с именами-фамильями, с печатью, богомать твою, с круглой, и с годом рождения… А без бумажки я и клопа на твоей роже не расстреляю, товарищ Чечевицын, полномочиев у меня таких нет.

Они снова мерялись взглядами, и впервые комэска без страха заглянул в эти бездонные черные дыры. Ну подвал… а что подвал… не преисподня, чай.

— У тебя, Фокин, бумага на их расстрел в планшете уже лежит. Загляни и посмотри.

— Кака-така бумага?

— А вот така… — передразнил Чечевицын. — Сентябрьское постановление ГубЦИКа о проведении политики Красного террора, за подписью товарища Нудельмана. Террор объявлен? Факт. В сараюшке буржуазно-помещичий элемент с пособниками? Факт. Так чего ты ждешь, Фокин? К стеночке их, вон к той, где почище. Постановление им быстренько зачитать — и на гашетку. Исполняй. Я прогуляюсь, пройдусь по холму, голова что-то разболелась… Действуй, не медли. И не забывай про подвал, Фокин. Я тебя умоляю: никогда не забывай про подвал!

Все-таки Фокин промедлил… Две короткие очереди Чечевицын услышал, отшагав более версты от усадьбы. Затем три одиночных: добивали.

— Если бы ты знал, бледнолицый брат мой, как я жалел… И сейчас жалею… — произнес Чечевицын в никуда и пошагал обратно.

7. 1903

— Ах, мне так страшно! — слегка манерничая, произнесла Соня, самая старшая из сестер Королевых; недавно этой здравомыслящей и рассудительной барышне исполнилось целых одиннадцать лет

— Ты смотри же, не говори маме, — сказала Катя сестре.

Девочки стояли на лестнице, ведущей наверх, к гостевым комнатам. Недавно, буквально только что, они стали обладательницами загадочной и страшной тайны, — подкравшись к двери и подслушав разговор брата Володи с его товарищем и соучеником Чечевицыным.

Они узнали многое, не ведали лишь, что и их секретный обмен мнениями сейчас подслушивают: внизу притаилась как мышка Машенька Королева, младшая из сестер, едва достигшая пяти лет.

Маша уже третий день была безответно влюблена в Чечевицына.

И сейчас, узнав из вторых рук секрет мальчиков, не знала, что ей сделать: бежать ли немедленно к маменьке, все рассказать и спасти объект своей любви от стрел и копий туземцев и от клыков и когтей страшных хищников, — или же, по примеру старших сестер, дозволить герою проявить героизм и вернуться с богатой добычей…

Так ничего и не решив, Машенька тихонько скользнула вниз по ступеням.

* * *

Беседовал урядник с родителями в столовой, одновременно заполняя какую-то бумагу. Спрашивал про Парамовский лес — большой, дни напролет блуждать можно — и начинавшийся буквально в версте от имения.

Мамаша Королева плакала.

Старшие девочки переглядывались. Золотой песок и слоновая кость казались им все менее привлекательными…

Машенька, наблюдавшая за всем из своего уголка, не выдержала:

— Маменьк-а-а-а! — с плачем подбежала она к столу. — Они не в лес! Они в Америку-у-у-у! Пешком, вон туда, я утром все видел-а-а-а!

Через считанные минуты погоня двинулась по следу.

8. 1918

Время расставаться пришло на знакомом и памятном Чечевицыну месте — там, где дорога от имения Королевых выходила на тракт. Указатель куда-то исчез со столба, но сам столб еще стоял, и виднелись на нем дырки от гвоздей, крепивших доску. Чечевицын вздохнул, губы что-то беззвучно прошептали.

Отсюда дорога Фокина и отряда шла налево, к фронту и гибели, Чечевицына с его бричкой и пулеметами, — направо, в город. Пора было прощаться, но теплого прощания не получалось и все шло к тому, что кивнут друг другу да и разъедутся.

Так бы и вышло, но комэска вдруг вспомнил что-то, хлопнул себя по лбу под фуражкой, слез с коня.

— Пойдем-ка, Чечевицын, — впервые назвал он чекиста без прибавления «товарища». — Кой тут чё передать тебе надо… Пойдем, пойдем…

Он сделал приглашающий жест и пошагал подальше от дороги. Чечевицын ничего не понял, но вылез из брички, пошел следом: невысокий, прямой, черный как головешка.

— Тут это, Чечевицын… Девка та, помещичья, нехорошо помирала… Из рук рвалась, кричала, чё не Володя, чё она все, она… не знаю уж, о чем речь шла… Тебя требовала… Ну, растолковали ей: отлучился, мол, товарищ Чечевицын, не скоро вернется… Ну, успокоилась вроде, стала к стеночке… Вот, тебе просила передать, как вернешься…

Фокин стянул фуражку, вынул из-под подкладки и протянул крохотный листок.

Произнес другим тоном, почти заискивающим:

— Я глянул, чё там… и не понял ничё… и знаешь чё, Чечевицын… ежели то шифровка какая… и ежели ты не тем, а вон тем служишь… ты, ежели чё, меня, главное, не втягивай… мне-то все едино, так и так подыхать… не хочу, чтоб жену таскали…

— Здесь не шифровка, Фокин, здесь другое, — задумчиво произнес Чечевицын, разглядывая ровненький и гладенький квадратик бумаги, аккуратно вырезанный ножницами из школьной тетради сестры и много лет пролежавший в девичьем альбоме. — Похоже, она любила меня все эти годы… Все пятнадцать лет. Вот ведь оно как бывает.

— Она любила тебя… А ты ее…

— Угу. Она любила. А я убил. Затертая рифма, любил-убил… Бывает и так, Фокин.

Чечевицын выпустил бумажку из рук, она закружилась к земле — еще один осенний лист в лесу, богатом палой листвой.

— Знаешь, Чечевицын, спервоначалу я думал, — ты человек… Позжее думал: нехороший ты человек и странный. А нынче вот думаю: и не человек ты вовсе… И хуйли мне твоего подвала пужаться? Так и так скоро подохну — и сразу туда.

Комэска Фокин схватился за наган, и дернул из кобуры, и увидел, как махнул рукой Чечевицын и блеснул браунинг, вылетая из рукава, и выстрелил от бедра, и что-то щелкнуло, как трехаршинный пастушеский кнут, и пуля угодила чекисту в лоб, точно промеж бровей, и разбила в куски и перемешала двух разных людей, поселившихся в одной голове, и мозги после выстрела Акулы Додсона плеснулись назад, забрызгав на добрый аршин желтоватую пыль Сьерры, и Фокин почувствовал, как что-то острое кольнуло ему прямо в сердце, и начал падать вперед, проваливаясь в бездонные колодцы глаз Боба Лагарры, и стетсон свалился с его головы к сапогам еще державшегося на ногах Чечевицына, и Боливар, напуганный выстрелами, отпрянул в сторону, но быстро успокоился и продолжил щипать траву, возможно, радуясь, что не придется уносить на спине ни одного, ни двоих, никого, — и жеребец будет так подкрепляться долго, пока к поляне не подъедет шериф Билл Крузерс в сопровождении двух агентов уездного угро…

А пока Акула Додсон стоял, опершись на колени и локти, — точь-в-точь магометанин на молитве, — и пытался прочесть, что написано на крохотном квадратном листке, лежавшем рядом с его кожаной фуражкой, слетевшей с головы, — буквы были незнакомые, и у Акулы все плыло перед глазами, но он почему-то был уверен: прочитает, и все станет хорошо, и страшный темный подвал — наплывающий, обступающий со всех сторон — отступит и исчезнет, и наконец комэска Фокин, беззвучно шевеля губами, сумел-таки прочесть написанное нетвердой детской рукой: «Монтигомо Ястребиный Коготь», и это был он, пропуск на выход из подвала, и Акула Додсон со счастливой улыбкой на губах упал набок…

Прими свою вину

♀ Татьяна Романова

1

На дежурстве, как обычно, было спокойно: обувная фабрика на окраине Города — не то место, где жизнь бьёт ключом. Привычно хмурился с портрета Гейгер, под потолком жужжал старенький вентилятор, по радио транслировали концерт симфонической музыки.

До конца смены Илье оставалось всего ничего. Контрольный обход, а потом — домой.

Вот только со страниц газеты, разложенной на столе, в эту тишь да гладь сочился хаос.

— Илья, я на сегодня всё. Ключи на вахте оставлять? — начальница бухгалтерии заглянула в кабинет. Прищурилась, вглядываясь в газетный заголовок. — Вы про ди Пьетро читаете, да? Ужас, конечно. Такой молодой, такой умница — и так умереть…

Илья рассеянно кивнул.

Убивали в Городе много и часто, особенно в северных районах. Но убивали обычно по жадности или по дурости, а не так, как этого бедолагу-учёного — внаглую, среди бела дня, с бессмысленной жестокостью.

Карло ди Пьетро прибыл в Город года два назад — и за эти пару лет сделал для людей куда больше, чем шарлатаны из Института. С нуля наладил производство дешёвых и качественных водоочистных установок. На вырученные деньги восстановил старую лабораторию, снарядил три экспедиции на Север — те, как ни странно, вернулись, причём не с пустыми руками. В мэрии на ди Пьетро чуть ли не молились: парень обещал, что не позже, чем к лету раз и навсегда решит проблему дефицита воды в Городе…

Не успел. Его зарезали в собственном доме, среди бела дня. Зачем — непонятно: преступник не притронулся ни к деньгам, ни к дорогому оборудованию, ни к чертежам.

А до Карло ди Пьетро были Элис Филмор, Иржи Зелинский, Готье Лебёф…

— В «Известиях» пишут, что этот убийца — подражатель Рёсселя, — бухгалтерше явно хотелось поговорить. — Мол, почерк во многом совпадает. А вы как думаете?

Очень кстати зазвонил телефон.

— Илья Александрович, ваша жена на проводе. Соединить? — устало спросила девочка из приёмной.

— Да.

Тихий голос Ванессы еле пробивался сквозь треск помех:

— Илюша, ты скоро домой приедешь? Приезжай, пожалуйста. Я не знаю, что делать, мне что-то опять не по себе… Я всё думаю: вдруг он вернётся? Он ведь один раз уже пробрался в квартиру, так что ему стоит возвратиться?

Месяц назад Ванесса, придя из магазина, обнаружила, что дверь закрыта на один оборот, а не на два, как обычно, — и началось. Она переполошила всех соседей, те сдуру позвонили в полицию — пришлось потом платить штраф за ложный вызов. Конечно же, никакого вора в квартире не оказалось. Все вещи были на своих местах. Но Нессу это не переубедило.

— Солнце, не волнуйся так, — вздохнул Илья. — Насчёт решёток на окна я уже договорился, в выходные всё сделают. Ты только не переживай, ладно? — он приглушил голос, поймав сочувственный взгляд бухгалтерши. Слухи разносятся быстро: Илья на этой фабрике и полугода не проработал, но весь персонал был в курсе, что у начальника охраны жена чокнутая. — Всё, мне пора. Не могу долго телефон занимать, ты же знаешь.

— Знаю, — покорно прошептала Ванесса. — Ты всё-таки приходи.

Он положил трубку на рычаг — и явственно представил себе, как жена стоит посреди прихожей, кутаясь в свою вечную застиранную кофту и тревожно вслушиваясь в гудки на том конце провода.

— Так вот, насчёт Рёсселя… — неуверенно начала бухгалтерша.

— Анна, вы домой собирались? Ну так идите, — рявкнул Илья.

— До свидания, — обиженно бросила она.

Дура чёртова. Рёсселя ей подавай. Жареных подробностей от непосредственного участника событий. Пятнадцать лет прошло — а они всё не уймутся.

* * *

Когда молодого оперативника Илью Стаценко подключили к делу, на счету Генриха Рёсселя — или Философа, как он себя называл — было семь жертв. Ванесса должна была стать восьмой. Ванесса, которая сбежала в Эксперимент от мужа-подонка и за полгода едва научилась улыбаться и смотреть людям в глаза. Она сроду никому не причиняла зла — и уж точно не заслужила такого.

Философ хотел доподлинно узнать, что происходит с обитателями Города после смерти; псих — он и есть псих. Так уж получилось, что из группы захвата в облюбованный маньяком подвал первым ворвался Илья. Возьми он Рёсселя живым — ему светило бы повышение.

Но он поймал её взгляд. Стеклянный, совершенно неживой взгляд двадцатилетней девчушки. И выстрелил прямо в ухмыляющееся лицо Философа — думая, что теперь-то для неё всё закончится.

Оказалось, нет.

* * *

Выругавшись, Илья притянул к себе газету.

Да, он обещал Ванессе, что с расследованиями покончено раз и навсегда. Что там Ванессе — себе самому обещал. В Городе есть полиция, частные сыщики, репортёры, в конце концов.

Вот только вся эта толпа уже месяц не может изловить одного-единственного урода.

А кто-то же должен.

2

Дом, в котором жил Карло ди Пьетро, ничем не отличался от соседних: тусклые прямоугольники похожих на бойницы окон, кирпичные стены в соцветиях плесени — здесь, в низине, всегда было сыро. У порога толпились зеваки, пытаясь заглянуть в приоткрытую дверь.

— Мужчина, вам нельзя! — преградила путь Илье девчонка в полицейской форме. В полиции всегда было много молодняка — те, кто постарше, к прибытию в Город обычно уже успевали наиграться в казаков-разбойников, а этим всё было ново и интересно.

— Мне надо к офицеру Родригесу, — проворчал он. — Я эксперт. По делу Рёсселя.

Сработало. Дурёха даже документы не попросила предъявить — только посторонилась, пропуская Илью в дом.

* * *

— Припёрся, — Рамиро смерил бывшего сослуживца усталым взглядом. — Я и не сомневался. Вообще-то, шеф сказал гнать тебя в три шеи, если появишься.

— Сам уйду. Что у вас тут творится? Хоть какие-то зацепки есть?

— Честно — негусто. Одна соседка утверждает, что тут накануне какой-то левый мужик ошивался. Вызвали художника, он с ней сейчас работает. Хоть ориентировку выпустим. Дай-то бог, поможет.

— А остальные соседи ничего не слышали? — нахмурился Илья.

— Говорят, что нет. Может, и брешут. Сейчас же как — каждый сам за себя. Но вообще этот псих быстро управился. Криминалисты говорят, всё и десяти минут не заняло. Хоть в этом бедолаге повезло, быстро отмучился. Рёссель — тот по нескольку дней мог…

— Я помню.

— Да, — Рамиро вздохнул. — Вообще, хорошо, что ты зашёл. Я тебе сам звонить собирался. Ты будь поосторожнее.

— В смысле?

— Да так, затевается кое-что. Некоторые ребята считают, что Президенту на покой пора. Серьёзные ребята.

— Кто на этот раз? — раздражённо спросил Илья. После смерти Гейгера перевороты стали делом частым, почти обыденным. Нынешний Президент ещё на удивление долго продержался — больше трёх лет.

— Про Чистильщиков слышал? Молодёжь. Те, кто в Городе родился. Считают, пора Эксперимент сворачивать. В смысле — не пускать в Город кого попало, а развивать то общество, которое уже сложилось. Организовали ополчение, улицы патрулируют…

— Так разгоните их, пока не рвануло.

— Польза-то с них есть, — угрюмо возразил Рамиро. — В некоторых районах и впрямь поспокойнее стало. И знаешь, они по-своему правы. В последнее время в Эксперимент такая шваль лезет — вообще неясно, о чём Наставники думают. Может, кого-то и надо бы… ну, ты понял.

— Не понял. Ты предлагаешь убивать новичков? Так, для профилактики? — сухо спросил Илья.

— Да не всех же! Просто — порасспрашивать их на входе, чего им в том мире не сиделось. Если учёный какой, как ди Пьетро этот — добро пожаловать, а если бандюк очередной — так ну его нахрен.

— Я смотрю, вы всё до мелочей продумали?

— Ладно, проехали, — Рамиро отвёл взгляд. — А по делу… нет, извини. Ничего нет. Ни отпечатков, ни свидетелей. Глухо. Появится что — я с тобой свяжусь.

Брешет, понял Илья. И про полное отсутствие следов брешет, и про то, что позвонит.

* * *

Он шёл по улице, то и дело срываясь на бег — столько времени потрачено, и всё впустую. Но Рамиро-то каков! Как он вообще мог связаться с этими недоумками? Рамиро Родригес из наркокартеля — да его эти Чистильщики первым бы в расход пустили! Хотя — может, потому и спелся с этой фашнёй, чтобы себя обезопасить?

— Извините! — окликнул его кто-то. — Вы же Илья, верно? Илья Стаценко?

Он обернулся.

Этого парня Илья раньше не видел. Молодой, смуглый, с прямым и открытым взглядом.

— Драган Йованов, — представился он, протягивая Илье руку. — Я вас, на самом деле, давно ищу. Это ведь вы Рёсселя поймали?

Вот ведь чёрт — ещё один идиот, охочий до застарелых сенсаций…

— Только не подумайте, что я из этих, знаете, любителей маньяков, — он словно прочитал мысли Ильи. — Эта мразь убила мою знакомую. Очень хорошую девушку. Элис Филмор — вы же про неё читали, должно быть? Первая жертва.

Илья настороженно кивнул.

— Ну тогда… сами всё понимаете, — Драган ускорил шаг, чтобы идти вровень с Ильёй. — Уже три недели прошло, а полиция сидит сложа руки. Вы Рёсселя вычислили в прошлый раз — значит, и последователя найдёте! А я помогу, чем надо.

— И каким же образом?

— У меня есть доступ к личным делам. Я в Центре регистрации работаю. То есть, если надо чей-то адрес узнать или там место работы — с этим я помогу. Только скажите, что искать, и я хоть сейчас…

— Сейчас мне пора домой, — проворчал Илья. Не нравился ему этот энтузиаст-регистратор, но выбора не было. — Знаешь что? Я работаю на фабрике Боровского, это на проспекте героев Поворота. Завтра приходи к пяти вечера, тогда и поговорим.

3

В коридоре опять перегорела лампочка.

— Солнце, это я! — предупредительно крикнул Илья. — Всё в порядке!

Дверь кухни была открыта. Ванесса сидела в кресле, подобрав под себя ноги и завернувшись в старую кофту. Он подошёл, поцеловал жену в холодную щёку. Заглянул в кастрюлю на плите — макароны, слипшиеся, сероватые.

— Я сегодня не дошла до гастронома, извини, — шёпот Ванессы был еле различим.

— Ничего, это тоже вкусно, — Илья потянулся за тарелкой и с неудовольствием отметил, что рука дрожит. — Ну, как дела?

Она разрыдалась.

— Ну что ты, солнце? — растерялся он. — Никто сюда не проберётся, правда. Замок мы поменяли, решётки на окна поставим — тут вообще будет, как в банковском хранилище…

— Я, кажется, с ума схожу, — Ванесса нервно сплела пальцы. — Я его видела. Рёсселя.

— Рёсс… — Илья поперхнулся ненавистным именем. — Ох. Солнце, мы ведь это уже проходили.

Проходили долго, трудно и грязно. Ванесса спала с ножом под подушкой, не выходила из комнаты, вздрагивала от каждого шороха — потому что знала, что Рёссель вернётся и заберёт её. Илья тогда сам чуть с ума не сошёл, глядя, как она себя изводит, а от врачей толку не было: «Что ж вы хотите? Ей нужно время»…

Приступы повторялись чуть ли не каждый год. Спровоцировать их могло всё, что угодно, любая мелочь. Оставалось только ждать. Каждый день терпеливо разъяснять ей, что прошлое в прошлом, что мёртвые не покидают могил, что бояться нечего — и понимать, что никакие слова, никакие доказательства не способны пробиться сквозь ту стену из мрака, которую выстроило сознание Ванессы.

И вот опять.

— Где ты его видела? — спросил он обречённо.

— На остановке автобуса. Сидел, читал газету. Он такой же, понимаешь? Такой же, как был. Не состарился, вот совсем. Та же осанка, глаза эти… — её передёрнуло. — Я спряталась. Я же не дура, понимаю, что нельзя, чтоб он меня увидел — но что он делал на нашей улице? Что ему нужно?

Илья гладил Ванессу по волосам, глядя в темень за окном. И всё отчётливее понимал: он примет помощь хоть от этого чудика из центра регистрации, хоть от самого дьявола. Лишь бы разобраться с выродком, нацепившим личину дохлого маньяка.

4

После ухода из полиции Илья сменил с десяток работ, и эта была не хуже прочих. Но именно сейчас как никогда хотелось просто взять и уйти, послав к чёрту едва переваливший за середину рабочий день, все эти накладные и объяснительные…

По улицам Города разгуливает тварь, уверенная в своей безнаказанности. Где-то там, в холодной пустой квартире, потихоньку сходит с ума Ванесса. А он сидит здесь, на фабрике, вместо того, чтобы делать хоть что-то действительно важное.

Зазвонил телефон.

— Илюха, ты? — встревожено спросил Рамиро. — Тут новый труп. Газетчики ещё не в курсе, но скоро такой шум поднимется…

Надо же, позвонил. Неужели всё настолько плохо?

— Кто на этот раз?

— Филиппа Пульезе, двадцать три года. Актриса. Да не в этом суть. Я, собственно, чего звоню? Тут ребята-криминалисты кое-что нашли.

Он замялся.

— Этот урод, видно, в процессе отвлёкся на что-то, и девчонка улучила секунду, чтобы под диваном пальцем в пыли процарапать… В общем, там твоё имя.

— Моё?

— Ну да. Не фамилия, просто имя; но ты много знаешь в Городе людей, которых зовут Илья? Я — нет. Так что, сам понимаешь, я должен спросить. Ты её знал?

— Лично — нет, — уверенно ответил Илья. — Афиши видел, интервью какое-то, кажется, читал. Это та, которая до Эксперимента работала официанткой?

— Она, — хмуро подтвердил Рамиро. — Знаешь что? Ты бы подъехал в участок. Не сегодня, я понимаю, у тебя работа. Но завтра с утра — заходи. Заодно и с тёзками познакомишься, если таковые найдутся… Всё, мне пора.

Илья снова уставился в накладную, но строки расплывались перед глазами.

Филиппа Пульезе. Актриса, значит. Одна из немногих, кто нашёл в Эксперименте ровно то, что искал — признание, счастье, успех. Ванессе она, кажется, нравилась…

— А, к чёрту, — выдохнул Илья, поднимаясь из-за стола.

* * *

К его удивлению, Драган уже был здесь, хотя до пяти часов времени оставалось порядочно. Выглядел парень паршиво: синяки под глазами, лицо землистого цвета. То ли наркотой балуется — то-то он вчера такой взвинченный был, — то ли не спит уже несколько дней подряд.

— Бекки сказала, что хоть с чёртом поговорит, если это поможет того гада поймать, и я с ней согласен, — сходу начал он.

— Бекки?

— Соседка Элис. Бекки… как там её? Ну, та, с третьего этажа… — он с досадой прищёлкнул пальцами. — Да вы садитесь в машину, чем быстрей доберёмся, тем лучше.

Машина была невероятно грязной. В салоне царил бардак — всюду валялись упаковки из-под дешёвых полуфабрикатов и старое тряпьё, на заднем сидении громоздилась батарея бутылок с водой.

— Что вы там, в три смены работаете? — не выдержал Илья. — Вроде, новичков в последнее время не так чтобы навалом.

— Да хватает работы… — неопределённо отозвался регистратор.

* * *

— Тут-то всё и случилось, — Бекки, она же Ребекка Эндрюс, размашисто перекрестилась. — Как представлю, чего она, бедная, натерпелась… Близняшки-то в соседней комнате были, и как только этот мерзавец их не заметил? Не иначе, Бог отвёл.

— Просто дети убийцу не интересовали. Он пришёл именно за Элис, — вполголоса отозвался Илья, склонившись над дверным замком. Замок выглядел аккуратно — ни царапин, ни сколов, какие обычно остаются после взлома. — Я понимаю, госпожа Эндрюс, вы уже всё рассказали полиции — но всё-таки: как вы думаете, почему он выбрал именно её?

— Может, у неё были враги? — встрял Драган, нервно меривший шагами тесную прихожую.

— Да какие там враги! — рассердилась Бекки. — Так говоришь, будто сам её не знал! Хорошая она была, Илья, понимаете? Добрая такая, светлая. Что с мужем не срослось — это одно, это бывает; а людям она точно зла не делала.

— Что за история с мужем?

— Просто разошлись в прошлом году. Тихо, спокойно. Он ей деньгами помогал, сейчас вот забрал к себе детей. Ваши-то его первым делом арестовали, хотя я сразу говорила: ни при чём он. Но нет же, полиции виднее… А детям представьте, каково? Мать в могиле, отец — за решёткой. Я, пока Томаса из тюрьмы не выпустили, сидела с ними — так им везде бедняжка Элис мерещилась. Как проснутся среди ночи, как давай галдеть, что мама на улице стоит у подъезда…

— Бекки, да зачем Илье это всё? — перебил её Драган, поморщившись. — Ты лучше что-нибудь по делу скажи. Как ты её нашла, как в квартиру попала.

— Так дверь открыта была. Я сразу поняла: случилось что-то… — она всхлипнула.

— Элис всегда запирала дверь?

— Ну да. На замок и на щеколду. У неё же дети, а район неспокойный.

По всему выходило, что толку от визита ноль. Больше месяца прошло. Добрейшая госпожа Эндрюс отмыла место преступления до стерильной чистоты, и если даже криминалисты и проморгали какие-то улики, то теперь от них точно не осталось и следа. Пробраться в квартиру убийца мог только через дверь: оба окна в квартире были надёжно зарешёчены, да и взобраться по гладкой стене сумел бы разве что акробат. Можно было бы предположить, что маньяк раздобыл где-то ключи, но щеколда — надёжная, прочная — тоже не имела ни малейших повреждений.

Так что вариантов немного. Или Элис по какой-то причине забыла запереть дверь, чем этот урод и воспользовался, или же она сама впустила убийцу в квартиру. Недаром Рамиро и его птенцы вцепились в бывшего мужа. Но остальных-то господину Филмору зачем убивать?

* * *

— Как вы его нашли в прошлый раз? — спросил Драган, когда они вышли из подъезда. Парень был расстроен: наверняка ожидал, что Илья, только оказавшись на месте преступления, сразу выдаст имя убийцы.

— Можно сказать, случайно, — вздохнул Илья. — Он же осторожный был, гад. Какие-то подростки решили не то угнать, не то обчистить его машину. А там в багажнике — полный арсенал пыточных орудий. Ребятки, естественно, перепугались. Хорошо хоть, им хватило ума вернуть машину на стоянку и позвонить нам. А дальше уже дело техники. Организовали слежку…

— Ясно, — угрюмо кивнул Драган. — А как Рёссель пробирался в дома жертв?

— Он не пробирался. Он подкарауливал бедолаг на улице, оглушал и вывозил за город — и там уже, в спокойной обстановке, развлекался. А этот, как видишь, действует иначе.

— Может, все жертвы его знали? — предположил регистратор. — Знали настолько хорошо, что по доброй воле открывали ему дверь?

— Было бы странно. Слишком уж пёстрая публика. Домохозяйка, портной, политик, учёный, актриса…

— Актриса? — побледнел Драган.

— А, ну да. Ты же ещё не знаешь. Филиппа Пульезе.

— Но он же только позавчера… Ох, чёрт. Да как же это?

— Странно, да, — согласился Илья. — Конечно, удачливые серийники со временем наглеют, но убивать через день — это уже перебор. Слишком рискованно. Им ведь нужно время, чтобы как следует подготовиться, выбрать жертву… Вот это самое важное, понимаешь? Как он их выбирает.

— А как выбирал Рёссель?

— Очень придирчиво. Все были из разных эпох и стран. Разного возраста. Он же, как-никак, исследование проводил: что происходит с человеком в момент смерти в Городе. Почему-то вбил себе в голову, что Гейгеру была известна тайна бессмертия, и пытался разгадать эту тайну эмпирически… Урод больной.

— Больной, — тяжко вздохнул Драган. — Но всё равно, расскажите подробнее.

— Зачем? Рёссель уже червей кормит. А у этого ненормального уже совершенно другие критерии. Вот смотри. Что у жертв есть общего? Почему для него было важно убить именно этих людей? Его ведь не смущало даже присутствие свидетелей! Хотя, наверное, дети не в счёт — это же единичный случай.

— Не единичный, — рассеянно отозвался Драган. — С тем политиком, Лебёфом, была любовница. Убийца её оглушил, но убивать не стал. Хотя, казалось бы, такому подонку какая разница — жертвой больше, жертвой меньше?

— И это чудно. А ещё вот что меня смущает: между смертью Элис и того портного, Иржи, прошло десять дней. А потом он как с цепи сорвался. Лебёфа, ди Пьетро и Пульезе убили одного за другим, а ведь со знаменитостями риск куда больше! То ли что-то его выбило из колеи, то ли он стал быстрее находить жертв, которые соответствуют его идеалам… Ты об этом подумай. Вообще, почему он вдруг переключился на высшее общество? Может, эти трое принадлежали к какой-то организации? Или высказывались в прессе на какую-то общую тему?

— Я поищу, — пообещал Драган.

5

В подъезде пахло пригоревшей едой и почему-то валерьянкой. Кого-то угораздило выкрутить обе лампочки, освещавшие тамбур, так что до двери квартиры Илье пришлось пробираться сквозь завалы соседского барахла на ощупь.

Послушно лязгнул замок. Дверь приоткрылась — увы, в прихожей тоже было хоть глаз выколи.

— Несса! Ты что, спишь уже? — спросил Илья. Не дождавшись ответа, шагнул через порог…

…Он так и не понял, что заставило его в последний миг остановиться. Замереть, так и не перенеся вес на правую ногу. То ли интуиция помогла, то ли зрение уловило в кромешной темноте что-то неправильное.

Илья, левой рукой держась за дверной косяк, правой нашарил в кармане зажигалку. Чиркнул колёсиком — и смачно выругался.

По ту сторону порога на полу валялась доска, щедро утыканная ржавыми гвоздями. Наступи он на такую — и, скорее всего, со ступнёй пришлось бы распрощаться.

— Несса! — заорал он.

В глубине квартиры вспыхнул свет.

— Ох, мать твою, — вырвалось у Ильи.

Весь пол прихожей был залит маслом. Там и сям валялись самодельные ловушки: крупные осколки стекла, воткнутые в воск.

Ванесса застыла на пороге кухни — бледная, босая, в ночной рубашке. С кухонным ножом в руке.

— Илюша, он там был! Там, снаружи! — её била дрожь. — За окном! Стоял и смотрел на меня. И улыбался. Я позвонила в полицию, но… Рёссель вернулся. Пришёл за нами. С того света пришёл… Господи. Ну почему ты, даже ты мне не веришь?

Она разрыдалась. Нож выпал из разжавшихся пальцев.

— Да потому, что он сдох! — рявкнул Илья, сдерживаясь из последних сил. — Потому что я его убил, этими вот руками убил, вот почему!

В виски впилась острая боль.

Он ведь любил её. Действительно любил. Старался, как мог, спасти её от себя самой.

— Тебе нужна помощь, — сказал он, осознавая необратимость собственных слов. — Помощь профессионалов. Тех, кто знает, что со всем этим делать. Я — уже не знаю. Извини.

6

Она ни слова не сказала в приёмном покое психиатрической больницы, пока оформляли документы, — только поблагодарила кастеляншу за выданное бельё. Словно пытаясь вылечить эту мрачную тишину, парнишка-администратор щебетал за троих:

— Не волнуйтесь, Илья Александрович, у нас лучшие врачи! Настоящие, дипломированные, никаких самоучек. Доктор Рихтер с посттравматикой работает на ура, всех на ноги ставит…

— Вы, милая, проходите, — шепнула Ванессе кастелянша, бросив на Илью укоризненный, до костей прожигающий взгляд. — Третья палата, вон там, за углом.

Но он ведь сделал всё, что мог! Весь день мотался по старым знакомым, умудрился выбить место в частной клинике. И вообще, это действительно ради неё! Сейчас она не понимает, но потом, после курса лечения…

Да что там. Не простит.

— Мне хотелось бы поговорить с лечащим врачом, — повернулся Илья к администратору. — Тут, понимаете, особый случай. Очень важно знать предысторию расстройства…

— Доктор Рихтер сейчас на планёрке. Придётся подождать.

— Как долго?

— Может, час, — не слишком уверенно сказал парнишка. — Или два.

Что ж, день и так был потерян. Рамиро, наверное, рвёт и мечет, так и не дождавшись Ильи в участке; нашёл ли Драган что-то стоящее внимания — неизвестно…

Илья расположился на продавленном диванчике для посетителей. На журнальном столике лежал ворох старых газет, увенчанный журналом мод за январь и крикливо-яркой брошюркой из Центра регистрации.

На обложке брошюрки понурый серый человечек стоял перед зданием ратуши. Со всех сторон на беднягу наплывали крупные буквы:

«Город разочаровал Вас?

Вы думаете, что всё было напрасно? Сожалеете о своём решении?

Не отчаивайтесь! Эксперимент предоставляет каждому из нас удивительные возможности!»

— Да уж, — скривился Илья, переворачивая страницу. И остолбенел. С разворота брошюры на него смотрели знакомые лица.

«В тот майский день меня и моих учеников взяли в заложники — попустительство политиков сделало это возможным. Тогда я, простой учитель математики, не мог ничего изменить. Именно это было самым страшным — ощущение бессилия. Здесь же, в Городе, мы властны над историей. Мы сами её творим. Теперь я, властелин своей судьбы, смотрю в будущее без боязни. Мы сделаем этот мир лучше. Вместе с тобой, мой друг. — Готье Лебёф, 43 года, общественный деятель»

«В своё время я совершил много ошибок: бросил учёбу, связался с дурной компанией. Наставник спас меня не только от тюрьмы, но и от гораздо худшего: от бессмысленной растраты жизни. Здесь я чувствую себя нужным. Мои знания приносят реальную пользу жителям Города. Эксперимент открыл мне глаза на самого себя. Иногда начать сначала — можно и нужно! — Карло ди Пьетро, 27 лет, исследователь»

«Вернуться? Нет, спасибо! Там я была никем. Официанткой в кафе для дальнобойщиков…»

— Чёрт, — выдохнул Илья, переворачивая страницу и глядя на подпись под последней из историй.

* * *

— Мне срочно нужно сделать звонок. В полицию.

Видно, что-то такое было в его голосе, что администратор только кивнул и посторонился, пропуская Илью за стойку.

— Илья, какого хрена? — возмущённо начал Рамиро. — Куда ты пропал? Я к тебе по-хорошему, по старой памяти, а ты…

— Анита Форсберг, модельер. 36 лет.

— Это ещё кто?

— Следующая жертва. Узнай её адрес, срочно. Хватай лучших ребят — и выезжайте. Даже если сейчас у неё всё в порядке — надо приставить к дому охрану. Я подъеду и всё объясню — и вам, и ей. А сейчас — просто сделай, как я прошу.

— Хорошо, — произнёс Рамиро после недолгого молчания. — Но что я ей скажу?

— Да просто объясни ей, насколько всё серьёзно! Расскажи, что этого урода не останавливают ни замки, ни свидетели. Покажи фотографии, дай почитать показания той же любовницы Лебёфа — чтобы Форсберг поняла, с кем мы имеем дело.

— Так, постой. А откуда ты знаешь про Лидию Лисс?

— Ну, из газет…

— Да там ни слова о ней не было! — понизил голос Рамиро. — Она же замужем! Да, она нас вызвала, согласилась сотрудничать — но всё это только на условиях конфиденциальности! Так что, Илья, по-хорошему скажи: от кого ты о ней узнал?

От Драгана. От мальчишки, который так живо интересуется этим делом.

От улыбчивого парня из Центра регистрации, которому откроют в любое время дня и ночи — стоит ему предъявить удостоверение.

— И ещё, — проговорил Илья. — Надо объявить в розыск одного человека…

7

По иронии судьбы, девушка жила в двух шагах от клиники. Если бы только злосчастная брошюра попалась ему в руки на пару часов раньше!

Илья стиснул зубы, глядя на распахнутую настежь дверь дома Аниты — и на колымагу Драгана, небрежно припаркованную у крыльца. Опоздал.

На секунду в душе всколыхнулась безумная надежда: а что, если девушка ещё жива? С Ванессой же получилось? Вдруг и на этот раз…

Рамиро просил дождаться ребят из участка. Не лезть на рожон. Разумная просьба. Но, чёрт возьми, этот урод всё ещё там!

Их всех зарезали. Раз так, у Драгана может и не быть с собой огнестрела. Значит, шансы есть.

Илья поудобнее перехватил рукоять выкидного ножа — единственного оружия, которое у него с собой было; мелочь, но хоть что-то…

Анита ничком лежала на полу гостиной. Драган склонился над ней, рассеянно перебирая пальцами слипшиеся от крови русые волосы.

— Что ты наделал? — севшим голосом проговорил Илья. — Ты хоть сам-то понимаешь?

— Опоздал, — регистратор дико усмехнулся. — Нет, ты представляешь? На пять минут опоздал. Она тёплая ещё. Тёплая. Вот потрогай…

В последнем взгляде Драгана не было ни испуга, ни раскаяния — лишь бесконечное удивление.

* * *

В участке пришлось задержаться до утра. Впрочем, теперь спешить уже точно было некуда.

— И всё-таки не пойму: что ему от тебя-то было надо, этому психу? — спросил Рамиро напоследок. — То есть, он к тебе прицепился, чтобы расследование под контролем держать?

— Похоже на то.

— Да уж, — Рамиро покачал головой. — Повезло. Мы бы сами на него и за полгода не вышли. Ты фоторобот видел? Вообще не похож на Драгана этого, разве что цвет волос…

— Покажи, — попросил Илья. Хотя какая теперь разница-то? Драган на том свете, как и его кумир…

— Ну, как скажешь, — Рамиро протянул ему папку.

Илья вздрогнул: с рисунка на него смотрел Рёссель.

— Обескураживает, да? Шеф на этого шутника-художника так орал — с третьего этажа было слышно. Кстати, насчёт шефа. Мы тут поговорили… в общем, хватит тебе дурью маяться. Ну какой из тебя охранник? Возвращайся в полицию, а? Нет, я знаю: ты Нессе обещал. Но может, вы как-то договоритесь?

* * *

Возвращаться в пустую квартиру не хотелось — но надо было подготовиться к беседе с бывшим, а может, и будущим начальником.

Просроченное полицейское удостоверение вместе со стареньким кольтом должно было храниться в обувной коробке на антресолях. Вот уже лет восемь Илья в неё и не заглядывал — не хотел бередить прошлое. Кто же знал, что оно само влезет в его жизнь?

Он сразу понял: с коробкой что-то не так. Пыли на ней оказалось куда меньше, чем должно было скопиться за все эти годы, да и весила она подозрительно мало.

Илья отшвырнул крышку — и выругался, глядя на подшивку старых журналов.

Может, Ванесса перепрятала пистолет? Но зачем, чёрт возьми? И куда?

Зазвонил телефон — требовательно, настойчиво. Ну кого это чёрт дёрнул звонить в пять утра?

Наяву он слышал этот голос только один раз, пятнадцать лет назад. Но узнал сразу же.

— Приезжай, Илюша, — сказал Рёссель. — Ванессе тут без тебя очень-очень грустно.

8

Впоследствии он даже не мог вспомнить, как добрался до клиники — будто кто-то милосердный взял и стёр из памяти эти несколько часов. Просто постепенно сквозь ту тьму, в которую он провалился, услышав голос Рёсселя, стало проявляться хоть что-то осязаемое: выщербленные больничные ступеньки, пятная крови на паркете… С неинтересными жертвами маньяк не церемонился: сотрудников клиники просто перестреляли, как скот.

* * *

— Где ты, мразь? — прохрипел Илья. Воздух, тягучий и плотный, как расплавленное стекло, еле проникал в лёгкие сквозь сведённое судорогой горло.

— Мы здесь, Илюша, — раздалось из-за приоткрытой двери ординаторской. — Только я бы на твоём месте придержал язык.

Илья пробежал через приёмный покой. Рванул дверь на себя.

Сердце бешено заколотилось. Жива, слава богу.

Ванесса забилась в угол, спрятав лицо в ладонях. Рёссель развалился в кресле главного врача, поигрывая револьвером.

— Что, не поверил жене? А зря, Илюша, зря. Иногда самое простое объяснение и есть самое правильное.

— Да как это вообще возможно? — заорал он. — Ты же сдох! Я же тебя убил!

Ванесса, всхлипнув, часто задышала — и метафизика как-то сразу отошла на второй план. Кем бы или чем бы ни была эта тварь, принявшая обличье дохлого маньяка, сейчас нужно было спасать Нессу.

— Я извинился, — улыбнулся Рёссель. — Сказал, что очень-очень сожалею, что мне нужен второй шанс. И знаешь, прокатило!

— Не верю.

Полшага, нет, треть шага вперёд, навстречу замечательному остроконечному пресс-папье на краю стола. Медленно, по чуть-чуть — чтобы он ни о чём не догадался.

— Со своим Наставником каждый может договориться, — Рёссель потянулся за кофейной кружкой. — Ты до сих пор не понял? Они такие понимающие, такие нетребовательные — точь-в-точь как наша совесть, да?

— Чушь! — чёрт, фальшиво вышло. Но податься вперёд удалось почти естественно.

— Скучный ты, Илюша, — глухо усмехнулся он. — И о главной тайне Эксперимента тоже не спросишь? Хотя что о ней спрашивать — вот он я. Как видишь, для нас смерть в Городе — не конец. Она лишь отшвыривает нас обратно в точку вербовки. Вот так всё просто и грустно, правда? То есть, скажем, если бы ты тогда мне не помешал — моя замечательная Ванесса всего лишь вернулась бы в Нант к своему кухонному боксёру. Видишь? Совсем и не страшно.

Дыхание Ванессы стало прерывистым и тяжёлым. Руки бессильно взметнулись к горлу. Минутку. Потерпи ещё минутку.

— И что, ты всё это затеял, чтобы мне отомстить? — выкрикнул Илья.

— Фу, как пошло, — поморщился маньяк. — Нет уж. Твоим старым полицейским удостоверением я, признаться, воспользовался — надо же было как-то объяснять людям, почему они должны мне дверь открыть? Но это же такие мелочи. Я мыслю более глобально. Эксперимент затянулся, ты не находишь? Вам самим тут от себя не тошно, господа эскаписты? Я и в первый-то раз заскучал… Кстати, Илюша, ты к этой штуке подбираешься?

Отшвырнув кружку — цепочка брызг протянулась по бирюзовому ковру — Рёссель подтащил к себе пресс-папье и подмигнул Илье.

— В общем, я решил, что самый верный способ взорвать этот дурной мирок — открыть вам глаза на природу вещей. Вы же сами друг друга сожрёте, как пауки в банке, стоит вам узнать, что всё дозволено. Но сам подумай: кто бы поверил мне одному? Ну выйду я на площадь Гейгера. Начну орать, что вернулся. Да такие скептики недоделанные, как ты, меня бы в два счёта в дом скорби определили! А вот десяток гостей с того света — это уже аргумент повесомее… Несси, ну что ты? — скривился Рёссель. — Тебе совсем плохо? Астма? Некстати-то как… Так уж и быть, возьми ингалятор. Он ведь в той сумочке, да? Только без фокусов.

Ванесса зашарила руками по паркету. Сумка с вещами, которую она привезла в клинику из дома, лежала на столике у входа. Илья бросился к ней.

— Стоять! — прикрикнул Рёссель. — Она сама. А пока наша храбрая Несси борется с недугом, поболтаем с тобой. Ты главное-то понял? Почему я выбрал именно этих людей?

— Ты выбирал тех, кто, по-твоему, не сможет не вернуться, — тихо сказал Илья. — Тех, у кого в Городе осталось что-то незаменимое, то, чего им в той жизни недодали — дети, власть, успех. Но ты облажался. По полной облажался. Видишь, никому оно сто лет не надо — по новой лезть в Эксперимент. Только таким психам, как ты.

— Где-то они да есть, — Рёссель покачал головой. — Где-то в Городе, я имею в виду. Нет, Илюша. Эти бы — вернулись. Я-то в людях разбираюсь, это ты у нас дурачок. Несси тебе помочь хотела, предупредить — а ты её в благодарность в дурдом сдал. Самому-то не совестно?

Ванесса наконец дотянулась до сумочки — и дрожащими пальцами пыталась справиться с застёжкой-молнией, ловя ртом воздух. В приёмной трезвонил телефон. Осколки кружки поблёскивали на паркете, отражая свет электрических ламп.

Илья бы сейчас отдал всё на свете, чтобы суметь добраться до одного из этих осколков и полоснуть себя по горлу — лишь бы прекратить всё это, отказаться от мира, где возможно существование Рёсселя, собственное унизительное бессилие…

— Кстати, мы тут с Несси радио слушали, — ухмыльнулся Рёссель. — Говорят, ты мальчика какого-то зарезал? От тебя я такого не ожидал, признаюсь. И как тебе? Понравилось? Скажи, есть в этом что-то…

Грохнул выстрел.

Ванесса медленно поднялась, держа в руке пистолет. Тот самый, из коробки. Подошла к Рёсселю. Заглянула в развороченную выстрелом рожу. И улыбнулась. В первый раз за пятнадцать лет.

Илья смотрел на неё — и не узнавал. Такая же, как он привёз её вчера — невысокая, сутулая, с небрежно собранными полуседыми волосами, в домашнем халате, — и всё-таки другая. Будто выстрел вытравил вечный испуг, намертво впаянный во взгляд голубых глаз.

— Прости, — через силу проговорил он. — Несса, прости. Но ты же понимаешь, как сложно было в это поверить?..

— Понимаю, — кивнула она.

И ушла. Как-то вдруг растворилась в сером тумане, залившем двор — словно и не было ни её самой, ни пятнадцати лет вместе.

9

Где-то наверху хлопнула форточка. Из окна полился поток визгливой бабской брани, ввинчиваясь в охваченный сонным отупением мозг:

— Нет, да ты посмотри! Опять он тут сидит, гад! Нажрался и сидит! Иди отсюда, алкаш сраный, сколько можно здесь ошиваться?

Илья зачем-то заглянул в давно опустевшую бутылку. С неожиданной злостью отшвырнул её в придорожные кусты, выругался и привалился спиной к холодной стальной двери подъезда.

Он ждал здесь уже три дня. С самого начала ему было ясно, что шансов мало — и всё же уверенность в том, что Драган вернётся и поможет поставить точку в этом безумии, упрямо не желала угасать.

Как полиция объяснила бойню в клинике? Узнал ли кто-то в одном из трупов маньяка, убитого пятнадцать лет назад? Видимо, нет. В газетах, по крайней мере, была тишина. Недобрая такая, нехорошая тишина — как перед грозой.

— …плохо тебе, значит, раз пьёшь, не просыхая? — продолжала надрываться тётка. — А мне — хорошо? А кому здесь вообще хорошо, паскуда ты этакая?

Илья закрыл глаза.

А когда открыл, чистильщики уже стояли перед ним. Их было трое — два парня и девчонка. На рукавах алели повязки — как у дежурных по школе; господи, да как же давно всё это было, главное — забылось, а вот такая ерунда никчёмная почему-то помнится…

— Новичок? — презрительно спросил главный. — Что, проблемы с адаптацией?

— Старичок, — в тон ему ответил Илья.

— Хорош заливать, — чистильщик сдвинул белёсые брови. — Я таких за версту чую. Что, дома не сиделось? Думал, тут тебе рады? А, ну конечно: Наставник так сказал. А подъезд, который ты заблевал, тоже Наставник убирать будет?

— Олаф, ну что ж ты так грубо? — усмехнулась девчонка. — Мы должны помочь. Оказать содействие участнику Эксперимента, так же в методичках написано?

Вонь квашеной капусты и собственного немытого тела, самодовольные ухмылки молодняка, тусклый жёлтый свет фонаря, грязь, бесконечная грязь — всего этого как-то враз стало слишком много.

— Что рожу кривишь? В глаза смотри, сука, когда с тобой разговаривают! — визгливо выкрикнул третий.

Надо было ответить им, наверное. Хоть что-то ответить. Но вместо слов к горлу подкатила тошнота — и Илью вырвало прямо на сапоги чистильщика.

* * *

Кто-то тряс его за плечо — осторожно, но настойчиво. Илья попытался разлепить глаза — правый совсем заплыл, левый сквозь мутную дымку видел хоть что-то: бетонный козырёк подъезда, край беззвёздного неба…

Он перевалился набок. Сплюнул кровавую юшку. Попытался приподняться на локте — и захрипел от боли.

— Дурак ты, — сказал Драган негромко. — Ох и дурак. Зачем только было нарываться? Поднимайся, уходить надо. Они же вернутся. Поймут, что недобитых оставлять нельзя — и вернутся. Такие быстро учатся.

Рука Драгана оказалась тёплой, как у живого. Всё не получалось принять ту мысль, что для Города второй шанс — это нормально.

— Рёссель сдох, — промычал Илья. — С ним всё…

— А смысл? — безжизненно усмехнулся Драган. — Смог один раз вернуться — сможет и ещё. Я же его не затем искал, чтобы убить.

— А что бы ты с ним сделал? В клетку посадил? На площади Гейгера?

— Не на площади. Идём.

Сгорбившись, почему-то прихрамывая на левую ногу, он побрёл вниз по улице. Илья поплёлся следом — цепляясь за шершавую стену дома, чувствуя на себе неприязненные взгляды из тёмных окон.

— Ты… — выдохнул он, не в силах подобрать слова. Но Драган, как ни странно, понял.

— Как это — умирать? Не так уж и больно… странно, скорее. Тебя словно вышвыривает куда-то… А, узнаешь ещё. И не извиняйся. Я сам хорош. Надо было тебе сразу всё объяснить.

— Куда ты их дел? — спросил Илья. — Элис, ди Пьетро, остальных? Они же вернулись, правда? Вернулись — а ты их поймал… Запер где-то.

— Вернулись, — кивнул он. — Ты не думай, с ними всё в порядке.

— Зачем ты с ними так?

— А ты представь, что начнётся, если все узнают правду, — Драган заговорил быстрее. — Рёссель ведь этого и хотел, правда? Эти, с повязками, совсем остервенеют: им только дай такой козырь в руки. Мол, только они-то тут и живут по-настоящему, а такие, как мы с тобой, — эмигранты — понарошку. А скольким из наших крышу сорвёт? Получается — твори что хочешь, воруй, убивай, а не повезёт — тебя всего лишь домой отправят…

Он остановился.

— Нельзя, чтобы узнали, — проговорил он чётко. — Нельзя — и всё. Чего бы это ни стоило.

Илья промолчал.

— Элли через неделю вернулась, — зачем-то начал рассказывать Драган. — Несколько ночей бродила по окраинам, потом всё-таки решилась домой прийти. Я её у подъезда встретил. Растерялся — это не то слово. Но как-то сразу в голове щёлкнуло: нет, нельзя, чтобы её остальные увидели. Говорю, пойдём скачала ко мне, разберёмся, как быть — она пошла, я же сосед, я же умный, придумаю что-нибудь… Она сидит у меня на кухне и плачет. А я не знаю, что с ней делать, вот веришь? Не знаю! Её же похоронили, в землю закопали, всё как надо. Я сам нёс гроб. И тело видел. Этот урод, Рёссель, на ней места живого не оставил — а она сидит передо мной живая… — он вздрогнул. — Я начал нести какую-то околесицу про врачей: пусть, мол, проверят, всё ли с тобой нормально, а то как тебя к детям пускать… Лажа такая, а она поверила. Пошла за мной. Не знаю, как я только про это место вспомнил. Тут раньше новеньких держали — тех, кого нельзя сразу в Город выпускать.

— И тебя?

— И меня тоже. Я из девяносто девятого, Косово… да ты и не слышал, наверное, про это всё.

— Не слышал, — кивнул Илья. — Я из восемьдесят третьего.

— А кем ты был?

— Да никем. Потому и полез сюда.

— А я до того, как всё началось, библиотекарем работал. Ну да неважно, — Драган тяжело вздохнул. — Значит, слушай. Все они не решаются сразу показаться родным на глаза, бродят по округе. Там их и надо ловить. Действуй по обстановке. Кто-то добровольно за тобой пойдёт, кто-то начнёт сопротивляться. Главное — доставить их сюда, — он остановился, указывая на приземистое здание за низким забором. — Я это к чему рассказываю? Анита со дня на день должна вернуться. Если захочет, конечно — Лебёф вот не захотел, видно, решил остаться там со своими учениками… Только с Анитой я тебе уже не помощник, сам понимаешь. Мне же нельзя людям на глаза попадаться. Вот, — он протянул Илье ключи. — Что хочешь, то и делай.

10

Они смотрели на него из-за решётки. И такая адская смесь ужаса и надежды была в этих взглядах, что выносить их было невозможно — но и отвести глаза тоже.

Драган стоял чуть поодаль. Молча. Всё уже было сказано. Оставалось просто открыть дверь, впустить его к этим троим и как-то жить дальше, взяв на себя роль тюремщика.

Худощавый рыжий человек в серой робе — Иржи — заговорил первым. Осторожно, негромко, медленно — будто подбирал каждое слово:

— Вы нам поможете? Вы ведь за этим пришли, правда же? Ну конечно, за этим. Посмотрите, мы — обычные люди. Мы ни в чём не виноваты. А этот человек, Драган, нас тут запер, как преступников. А у нас тут семьи, друзья… Меня невеста ждёт. У Элли — дети, двое маленьких детей. Вот что плохого в том, чтобы мать вернулась к детям?

— Мы — хуже, чем преступники, — отозвался из угла ди Пьетро. — Знаешь, Иржи, была такая девчонка — Мэри Мэллон, тифозная Мэри. Она тоже ни в чём не была виновата, если разобраться. Как и те люди, которые от неё заразились.

— Рот закрой! — сорванным голосом крикнула Элис — и бросилась к решётке, оттолкнув в сторону Иржи. — Вы его не слушайте, не надо. Он сумасшедший, несёт чушь какую-то… У меня двое детей. Маленькие совсем, Андре и Денни. Им без меня плохо, и я так скучаю… Отпустите меня к ним, ну пожалуйста. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, прошу вас, умоляю…

— Драган, я вообще не понимаю: что этот человек тут делает? Он ведь не один из нас, как я понял? — буркнул ди Пьетро.

— Зато я теперь один из вас, — Драган жалко улыбнулся. — Так что Илья — за главного.

— Да уж, — ди Пьетро вздохнул. — Жаль, жаль. Вы были вполне сносным тюремщиком… Молодой человек, я знаю: Элис может быть очень…убедительной. Но если вы её выпустите — это будет глупо. Это будет очень-очень глупо.

— Ну так и оставайся здесь! — взвилась Элис. — Тебя за шкирку наружу тащат, что ли?

— Тихо! — осадил её Иржи. — Илья, я понимаю, чего вы боитесь. Но подумайте сами: разве кто-то вправе решать за всех? Люди ведь имеют право знать, верно? Драган так уверен, что Город погрузится в хаос — а с чего бы, собственно?

— Да не ждёт она тебя! — вдруг заорал Драган. — Ты же всё это ради Анджелы, да? Она тебя уже похоронила и оплакала, и сама в тебя первая нож всадит, если ты вернёшься!

— Тебе почём знать?

— Мы мёртвые, понимаешь? Мёртвые! Нас нет! И хорошо, и правильно, и пусть так и дальше будет!

— Сам-то зачем вернулся?

— А мне всё равно, где быть мёртвым. Тут или в том мире, — сквозь зубы проговорил Драган.

— Нет. Нет, врёшь, — Иржи впился пальцами в решётку. — Ты нас, дураков, пожалел. Что мы тут сдохнем почём зря от голода. Ты хороший человек. И друг твой — хороший. Я же вижу. Ну так выпустите нас, и пускай всё идёт своим чередом.

— Гражданская война, например, — откликнулся ди Пьетро. — Что вполне вероятно в социуме, разделённом на касты смертных и бессмертных.

— Но это же глупо, — нервно усмехнулся Иржи. — Вот взять хоть моего соседа. Его Наставник, можно сказать, из-под гусениц танка вытащил. Какой он, к дьяволу, бессмертный, если после возвращения он и двух минут не проживёт? Или Анджела. У неё брат задолжал уйму денег каким-то бандитам, и решил отдать сестру в счёт долга. Много ей будет радости, если она снова к ним в лапы попадёт?

— Да нас таких тысячи, — пожал плечами учёный. — Но ты думаешь, товарищей Чистильщиков хоть сколько-нибудь заинтересует тот факт, что кто-то от возможности вернуться в точку вербовки отказался бы с превеликим удовольствием? Это же мелочи, которые только портят красивую схему. Ты пойми, я на подобных идиотов еще до встречи с Наставником насмотрелся. Они так мыслят: раз у участников Эксперимента есть привилегия, которой лишены коренные жители Города, значит, последние — угнетённое меньшинство. А угнетённое меньшинство имеет право на компенсацию… Нет, сто к одному, что рванёт.

— Слушай, а почему бы тебе тогда не убить себя прямо сейчас? — хрипло спросила Элис. — Раз уж ты у нас такой умный и ответственный?

— Так жить-то всё равно хочется, — просто ответил ди Пьетро.

Илья молчал. Нечего было сказать.

Четыре человека, самых обычных человека, не лучше и не хуже других. И многотысячное население Города. Города, который переживал самые безумные извивы Эксперимента — но всё ещё продолжал жить, всё дальше отползая на Юг, к теплу, как упрямый больной зверь.

— Я понимаю: тяжело, — тихо сказал Драган, не поднимая глаз. — Я бы оставил всё как есть, но это я. Но что бы ты ни решил — решай уже. Скоро Солнце включат.

Сколько может весить обычная связка ключей? Граммов сто, не больше. Но Илья ощущал недобрую тяжесть каждого грамма.

Город ждал.

— К чёрту, — глухо проговорил Илья.

Лязгнул замок. И почти сразу же улицу залил беспощадно яркий свет нового дня.

3. Дьявол.

Тела и души

задача — преодоление внутренней противоречивости, знакомство со своими теневыми, прежде неизвестными сторонами, осознание их;

цель — понимание собственных ошибок, открытие в себе неведомых ранее сторон;

риск — пасть жертвой собственной тени.

Три звонка на рассвете

♂ Виктор Точинов

В криминальной хронике упомянули — труп нашла хозяйка квартиры. Не совсем так. Да, зашла по утру, за ежемесячным оброком. Но труп — понятие целостное. За труп приняли потом саму хозяйку. И как не принять — лежит в луже крови, не шевелится. Отключилась. Фрагменты в глаза от двери не бросались. Кроме одного. Тот, как всегда, стоял на видном месте. На столе. Да еще и на подставке. Фирменный знак. Подпись.

…Опера курили на кухне. В комнату без нужды не входили. Жалели экспертов — возиться с этим? Понятых отпаивали. Дверь в туалет нараспашку — массовый бунт желудков. А вроде повидали… Не спорили. И так ясно — он. Утренний Мясник. Больше некому. Такой фирменный стиль не подделаешь. Серия. Пятый случай.

И единственный — угодивший на экран. В самом смягченном виде.

* * *

…Он телевизор не смотрел. Вообще не включал. Некогда. Не кокетничал — день забит, расписан по минутам. Ночь тоже. И газет не читал. Изредка — криминальные сообщения. Для работы. Он был писатель. Больше того — учил писать других.

Зачем он это делал? Никто не знал. Говорили: самоутверждается. Да куда уж больше. Самоутвердился. И самовыразился. Вроде достаточно — полку распирают переплеты. Сверкают глянцем. И все — с его фамилией. Слава!

Другие болтали: плодит учеников. Эпигонов. Кровь от плоти, плоть от крови — короче, что-то про чресла. Инстинкт деторождения. Сублимированный. Тоже ерунда — пять детей от трех браков (по слухам). А может — гораздо больше.

Еще версии: иссяк, паразитирует на чужих сюжетах; литературный плантатор ищет себе литературных негров. Как Дюма-отец. У них там фабрика литературная. Романы и рассказы фабрикуют под раскрученным брендом. Тут без комментариев — завистливый визг импотентов.

Так зачем? Непонятно. Но — учил. Три дня в неделю. Вернее, три вечера. ДК — бывший дом бывшей культуры, центр досуга по нынешнему. Четвертый этаж. Комнатенка уставлена колченогими столами. Во вторник там учатся макраме, в пятницу экс-гипнотизер приоткрывает неведомое. А в понедельник, среду, четверг — он. Два часа, иногда затягивается надолго. Группа — когда десять человек, когда пятнадцать. Изредка больше. Девушек половина. Модно, женские романы прут как фарш из мясорубки. Любовные, криминальные, иронические. Женщины-следователи ловят женщин-аферисток — в перерывах между адюльтерами. И все при этом тонко шутят. Пускай.

Пятнадцать пар глаз поначалу недоумевают: он — такой? Такой, такой, что поделаешь. Лысый и лохматый одновременно — остатки волос бунтуют, никак не хотят соблюдать видимость приличий. Да и он не старается. Три вечера — одна и та же рубашка, воротник к четвергу темнеет. В понедельник надевает новую. Все два часа постоянно курит, на столе кофейная банка бычков. Предупреждает сразу: аллергиков и астматиков не принимаю. Глаза глубоко посажены, цвет так сразу и не определить. Взгляд тяжелый. Сидит, упершись ладонью в колено, тянет одну за одной.

И говорит, говорит, говорит. На первом занятии, сразу — ошарашивал: вы — графоманы! Не спорьте, другие сюда не приходят. Будем делать писателей. В чем отличие? Графоман — тот, кто пишет. Писатель — тот, кто издается. Графоман свободен в своих писаниях — для себя старается. Писатель — подчиняется непреложным законам. Кто-нибудь что-нибудь слышал о законах художественного творчества? Забудьте. Писательство — бизнес. Правят законы рынка. Необходимо: а) произвести товар; б) прорекламировать; в) продать — окупив затраты на первый и второй пункты. То есть: предмет нашего изучения есть маркетинг и менеджмент интеллектуальной собственности. Торговля мозгами. Что “хороший товар в рекламе не нуждается” — такая же ахинея, как и “талант везде пробьет себе дорогу”. Кстати, пункт “а” — для кустарей. Для предпринимателей-одиночек. Киты и мамонты этого дела — сами пишут очень мало. Почти ничего не пишут. Соавторы, литературные негры… А выстреливают до сотни печатных листов в год — огромными тиражами. Иные — и еще больше.

Сам он относился к иным. В прошлом году — сто семьдесят шесть условно-издательских листов. Рекорд. Тематика самая разная: и вампиры с оборотнями, и классические детективы, и исторические, и фантастические… Токарь-универсал.

Спрашивают: Кого читать? — А зачем? Чукча не читатель, чукча писатель. Вечером допишите, а утром прочтите — на всякий случай. А то многие тут же папку под мышку и бегом в издательство. Если серьезно: Кинга читайте. Кого еще? Снова Кинга. Кроме него? А опять Кинга. Гений продаваемости. Только не вздумайте писать как он, с многостраничным подходом к теме — никто не купит. Когда раскрутитесь — пожалуйста. А сейчас — в первом абзаце — труп на ковер. И пошло действие.

Эрудиция у него кошмарная. Не блестящая — именно кошмарная. Эйденическая память или что-то вроде этого. Помнит все. Или почти все — что читал, что слышал. Обожает выдвинуть дикую идею. Абсурдную. Чтоб едва сформулированная — вызывала неприятие. И блестяще ее отстаивать. Той самой эрудицией. В голове — громадная куча цифр, имен и фактов. Выгребает нужные в споре, остальные задвигает в дальний угол своего громадного чердака. И попробуй поспорь.

Многие не выдерживали, уходили. Некоторые — с обидой. Ему все равно. Иные просто не приходили на следующее занятие. Другие пытались выяснить отношения. Один (неплохо писал, ехидно и — коротко) сказал разочарованно: я думал — Вы Учитель. А Вы — говно!

Отреагировал неожиданно. Расплылся в улыбке. В доброй (редкость!): Значит — не зря старался. Значит — выучил. Поздравляю! Выпускной — на пять с плюсом!

И тут же предложил обмыть писательскую зрелость. Обмыли. Потом обоим было противно.

Любил начать разговор с чистой воды провокации: я вот очень жадный! Патологически жадный! Кошмарно! Мозг — ваше богатство. Мысли — проценты с капитала. Тратьте их с толком, любую — на бумагу. Никаких незавершенных задумок, никакой писанины “в стол”. Если ты писатель — любая написанная мысль должна быть напечатана. Любая напечатанная — оплачена. Вышло плохо — переделайте. Длинно — сократите. Коротко — растяните. Еще вариант: выверните вещь наизнанку, как грязную рубашку. Может — покажется чище. Оставьте какую-то параллель, все остальное замените антитезами. Заменяйте смелее: дураков на умных, умных на циничных, подвиги на гнусности, любовь на извращение. Опять не выходит? Поработайте с формой. Фразы длинные и сложноподчиненные — рубите на кусочки. Как топором — клубок колючей проволоки. На короткие острые обрубки. Чтобы в горле застревали, чтобы — не выплюнуть. Чтобы — глотали. (Сам так и писал в последнее время. И — глотали, вспарывая желудки.) Если совсем дело плохо, если ничем повесть или рассказ не спасти — растягивайте до романа. Романы писать проще. Дольше — но проще.

Иногда недели не проходило — начинал вещать совершенно противоположное. Ловили на противоречии — удивлялся: в мире все и всегда состоит из противоположностей. Их единство и борьбу не Карл с Фридрихом придумали, ныне высочайше отлученные и проклятые. Это — Гегель, пока еще анафеме не преданный. Напишите вещь, которая одновременно у одного человека вызовет противоположные эмоции — переживет века.

Одна девица из группы (для него девицы — лет до тридцати пяти включительно) сказала, наедине — что выходя с занятия, чувствует себя морально изнасилованной. И тут же дала понять, что согласна — но добровольно и физически. Не снизошел. Но бывало, еще как бывало. Опусы таких потом анатомировал с особой, садистской беспощадностью.

* * *

В ту среду все шло, как обычно. Долго вещал о необходимом для продаваемости количестве насилия. Крови не жалеть, сюжет без трупа — не сюжет. А иногда труп сам по себе — сюжет. Представьте его хорошенько, зримо — потом подумайте: а как он там образовался, такой красивый? Что было до? Что стало после? Глядишь, все и завертится.

Ему: а в чем тут сверхидея?

Он: фу-у-у, слова-то какие. А вы не задумывайтесь об идеях. Тем более о сверхидеях. Это хлеб критиков. Идея одна — интересный сюжет. Был бы сюжет — идей к нему подверстают. Хорошая вещь — которую читаешь в полпятого утра, в семь на работу, но не оторваться — сюжет затягивает. Если с самого начала собрался сеять разумное, доброе, вечное, просвещать и воспитывать — так писать не получится. Поневоле полезут ненужные отступления. Герои начнут нести лишнюю ахинею — разъяснять авторскую позицию. К чертям позицию! Читатель уснет. Труп на ковер, кишки по комнате — и понеслось! В любом сюжете какая-никакая идея зарыта — и не занимайтесь эксгумацией. Умные сами докопаются, а дуракам — к чему?

Ему: но ведь это цинизм?

Не смущается: да, цинизм. Есть что-то против? Читатели любят цинизм. Любителей идиллических соплей в расчет не принимаю. Писать для них все равно не научу — сам не умею. А теперь займемся патологоанатомией. Чья сегодня очередь?

Иришка. Ира Чернова. Невысокая, тоненькая — но с округлостями. Застенчивая. Коса до пояса — никогда не распускает. Девочка. Сзади на шее, у косы — родинка. Не красавица. Милая. Когда что-то спрашивает — ушки наливаются розовым. Потом краснеют. И — как два фонарика. И-е-э-эх! Жаль, что для него время девочек прошло — таких. Вот и сейчас: читает рассказ, как школьница на утреннике, голосок подрагивает. Довольно большой, страниц тридцать — рукописных, ровненьким почерком отличницы. Слушают терпеливо. Сюжет — по автору и не скажешь: мерседес взрывается, выброшенная автоматом последняя гильза звякает в наступившей тишине по бетонному полу, сердце красотки вдребезги разбито о мрачную полуусмешку героя-киллера. Финал немного искупает — неожиданный. Закончила, вернулась на место, ждет.

Он снисходительно-безжалостен. Или безжалостно-снисходителен: неплохой рассказик. Более того, может стать хорошим. Если взять карандаш и вычеркнуть половину. Да не тянись к пеналу — все равно не знаешь, какую. Перекурим и займемся все вместе.

* * *

Перекуривали на лестнице. Он тоже — за кампанию, хоть никотином и переполнен… В курилке вопросы задавали смелее. И — ехидней. Курилка уравнивает. Подошел парнишка (все, кто моложе его — парнишки). Протянул прозрачную папочку с листками. Просил оценить. На публике — не хотел. Скромный парнишка, публичности явно не любит. На занятиях сидит за последним столом, один. Вопросов не задает, в дискуссии не вступает, едва виден за прислоненными к стене щитами со старыми афишами. Он даже имени его не вспомнил, но папку взял — прочитаю.

Вернулись, расселись. Занялись вивисекцией. Ушки Ириши, как два стоп-сигнала, но — молодцом. Отбивается. Он молчит, пускай выговорятся. Его слово последнее.

Потом вступает, поглядывая в рукопись: насчет сюжета вы зря. Нормальный сюжет. Продаваемый. Если упаковать соответственно. А упаковка хромает. Итак — о форме. О деталях и детальках. Об отделке. “Блохи” — в избытке. На редакторов не надейтесь, хорошие — редкость, ловите сами. Четыре раза “что характерно” — перебор. Меньше читай Бушкова на ночь, его словечко. “Весело удивился” — тоже чужое, к тому же не к месту. Не с чего ему там удивляться. И веселиться тоже. А от “мочить в сортире” у всех уже уши завяли. Дома займись словами “был”, “была”, “было”, “этот”, “эта”, “эти”. Вычеркивай, заменяй синонимами, перекраивай фразу — не оставляй им места. Кстати, о фразах. Сложносочиненными конструкциями владеешь, молодец. Но в напряженных местах — ни к чему. Там — проще фразы, минимум прилагательных и причастий. Причастные обороты — вычеркнуть до единого. Он пришел — она стояла — он стрельнул — она упала. Так примерно. Убирай подлежащие из предложений — на слух ускоряет темп действия. Главная часть речи — глагол. Потому что универсальная. Глагол можно образовать из всего: из существительного, прилагательного, наречия. Из местоимения и междометия. Ну так образовывай. Запятыми злоупотребляешь, тире слишком мало. Фразы обрывай, мысли недосказывай — и многоточие, пусть додумывают. Теперь об оружии. Не спрашиваю, держала ли ты в руках АКМ — из текста ясно — не держала. Значит так: во вторник на следующей неделе практическое занятие. В тире на Крестовском. Что? — нет, служившие не освобождаются. Обойдется это вам…

Пересчитал по головам — тринадцать, нехорошее число. Ну да ладно, с ним — четырнадцать. Сложил, разделил:… в семьдесят восемь рублей с носа. А то у вас будут стрелять, как у иных маститых, Макаровы 39 года выпуска и трехстволки марки “Бюксфлинт”. Кстати, никогда не пиши про оружие “ухоженное”, в зубах навязло. Оно по определению регулярно чистится и смазывается, без ухода просто откажет, не выстрелит.

Про оружие знал все. Хотя не служил, не воевал. Самоучка.

Иришка молчит обиженно. Мордочка как у белки, долго разгрызавшей орех — а он гнилой.

Подбодрил: но это все техника. На час-другой наведения глянца. А по сути — лучшее, что я тут слышал за три последних месяца.

Лукавил. Не хотел, чтоб бросала, разочаровавшись. А может — и не прошло еще время для девочек? Таких?

Отстрелялись, задержавшись на полчаса лишних. Поехал домой. На метро. И им советовал: только на метро. Пока для личного шофера не разбогатеете. Туда — обратно и готов сюжет для рассказа. А перекрестки-знаки-светофоры-гаишники-штрафы — все мысли из головы, как пылесосом.

На самом деле просто все никак не мог сдать на права, жалел время. Машина в гараже уныло ржавела.

* * *

Приехал заряженный и взведенный, готовый писать до утра. Он так и писал, ложась засветло. Днем отсыпался. Две ночи — авторский лист. И лишь незначительная правка потом. И никаких вам негров! Одиноко поужинал, компьютер манил, как вампира — беззащитное горло.

Включил, загрузил. Полез в сумку за блокнотом — в транспорте записывал мелькнувшие мысли. Прозрачная папка с листками. Совсем забыл. Ладно, потрачу минут сорок, раз уж обещал.

Немного — тринадцать страниц довольно крупным шрифтом. Принтер матричный, картридж явно в агонии — последние фразы едва проступают. Было дело — сам начинал на таком. Сейчас на антресолях пылится.

(Врал сам себе. Начинал не на таком. И не на машинке, прокатной — одним пальцем. Это все потом. Сначала — пачка пожелтевших листов, дешевая ручка рвет бумагу. Пальцы правой не гнутся, не ощущаются, но он пишет, пишет, пишет — не отрывается, час за часом, почти не задумываясь, не хочет выныривать — отгораживается бесконечными рядами неровных строчек от всего. От всего, что снаружи. А снаружи — боль, и страх, и ненависть, и непонимание — что происходит? как так можно? И кровоточащая пустота потери. Внутри — тоже самое. И все — на лист. Так вот и начиналось. Никогда не вспоминал. И другим не рассказывал.)

Рукопись странная — ни заглавия, ни имени автора. Но уроки усвоил. Никаких вступлений-рассусоливаний. Сразу, первой фразой:

Я убил ее на рассвете.

Открыл финал, глянул на последнюю:

С тех пор мне нравится убивать.

Однако. Тема закольцована, ничего не скажешь. Но… Ладно, посмотрим. Устроился на диване, вздохнул. Поехали.

Я убил ее на рассвете. Просто позвонил в дверь. Знал — открывает, не спрашивая. Два коротких звонка, один подлиннее. Так уверенно звонят свои, точно знающие, что им сейчас отопрут. Она даже не заглянула в глазок. Знал, что откроет — она. Соседи-пролетарии если работают — ушли еще затемно. Если выходные — спят здоровым алкогольным сном.

Одета. Собирается выходить. К первой паре. В брюках — она всегда в брюках. Ввсего раз видел ее в юбке — смотрелось дико. Как адмирал в кителе, при наградах, регалиях — и в женских кружевных колготках..

Привет. Я к тебе. Ты ведь ждала? Она не ждала. Она спокойно спала, она с аппетитом кушала, она не запирала дверь на цепочку. Она не заводила дога и не приобретала газовик. Она занималась любовью — с усталым любопытством, как всегда. Но она не ждала.

Молчит. В глазах — легкое недоумение. И спрятанное презрение, не очень глубоко спрятанное. Молчит. Но мне и не нужен ответ.

М-да… Телеграфный стиль учителя, один из его любимых, усвоил хорошо, никаких сомнений. Но тут не только стиль, не только.

Дочитал до конца страницы, все больше мрачнея. Остановился на середине фразы. Не стал переворачивать. Что дальше — и так ясно. Будут убивать. Ясно — чем. Нож без ножен в кармане просто так не сжимают. Даже понятно — как. Недаром герой (герой?) уставился на горло. На горло тридцатилетней женщины с первыми легкими складочками. Но главное — не это. Совсем не это.

Это его рассказ. Написанный, как написал бы он. Если бы в голову пришла дурная мысль проанатомировать убийство. Не подражание, не пародия, не механическое заимствование стиля и оборотов. Глубже. Чтобы написать так, надо влезть внутрь. В шкуру, в мозг. Отождествиться. Как такое смог этот едва знакомый парнишка с редеющими на макушке светлыми волосами? Как? И зачем?

Скрипнул зубами, отложил недочитанные листки. Подсел к компьютеру, минут двадцать яростно стучал по клавишам. Печатал двумя пальцами, но очень быстро. И сильно — клавиатуры выдерживали по году, редко больше. К утру указательные пальцы не слушались, переходил на средние… Запустил на печать, смотрел, как медленно ползет страница из принтера. Вернулся на диван, перевернул следующий лист, положил свой рядом. Водил глазами с одного на другой, чувствуя, как лоб покрывается испариной.

Это не были два идентичных текста. Но сходство — несомненное. Очень сильное сходство. Как если бы ему пришлось восстанавливать потерянную страницу рукописи — не сразу, через несколько месяцев. М-да.

Но: я не писал такой рассказ. Я не читал раньше такой рассказ. Я ничего не слышал про такой рассказ. Мне не приходила в голову такая тема. Никогда. Или?

Ученик оказался слишком хорошим? Настолько хорошим, что смог не просто скопировать — предвосхитить рассказ учителя? Не написанный, даже не задуманный? Слабоватая идея. Сюжет хилый. Куда интересней: плагиат с использованием машины времени. Нет, машина — архаизм, тут должна быть какая-то пространственно-временная лазейка… И сразу коллизия: пять лет тому вперед ты украл вещицу у известного метра, вернулся, издал как свою — метр, понятно, ее теперь не напишет. У кого же ты ее сопрешь — пять лет спустя? Ну ладно, допустим — из старого журнала, со своей уже фамилией… Но кто ее тогда написал? Ситуация… Тема не фонтан, но рассказ слепить можно. Легко. За два вечера Вполне читаемый. Только разбавить детективной линией и вставить пару загодя приготовленных хохм — чистая фантастика теперь не в моде.

Идейка потом пригодится, но сейчас ничего не объясняет — ввиду отсутствия пространственно-временных лазеек в ближайших окрестностях.

Вариант: ученик-ясновидец. Вроде Ванги. Прозревает будущее и сразу заносит на бумагу. В виде рассказов. Чужих. Да, маразм крепчает.

И что я все: ученик, ученик. Можно посмотреть, как зовут и кто такой.

Долго рылся в беременном бумагами шкафу, нашел папку с анкетами этой группы. Анкеты ерундовые, одна страничка, десять пунктов: хочешь — заполняй, не хочешь — ставь прочерки. Можешь наврать от души, никто и ничего не проверяет, даже имя с фамилией.

Выбрал нужную методом исключения. Почитаем. Буквы квадратные, почти печатные. Так заполняют документы люди с трудночитаемым почерком. В графе “Фамилия” — Рулькин А.А. “Имя” и “Отчество” — пустые. Ну-ну… Писатель Рулькин — звучит гордо. Кстати, что значат эти А.А.: Александр? Алексей? Андрей? Точно, Андрей, вот и имя всплыло в памяти.

Поехали дальше. “Образование” — высшее. Парень лаконичен не только в рассказах. Подставляй что хочешь — от военного училища до любого из расплодившихся платных коммерческих вузов (Гос. лицензия! Диплом международного образца! Зачисление по результатам собеседования!).

“Дата, год рождения” — 27 лет. Прямо отвечать на вопросы никак не желает. Двадцать семь. На вид казался постарше. Я тоже в его годы казался постарше. Двадцать семь — это я в… ага, в девяносто третьем году. Он резко помрачнел. Девяносто третий год — тема запретная. Даже для себя, даже в мыслях. Просто выгорожен из памяти — высоченным бетонным забором с колючкой по гребню. Чтобы не вырвались оставшиеся внутри чудовища. Торопливо вернулся к анкете.

“Семейное положение” — пусто, нет даже прочерка.

“Место работы” — прочерк.

“Место жительства” — общежитие ЛГУ.

“Телефон” — прочерк.

ЛГУ давно уже не ЛГУ, и общежитий там море. Типичная отписка — но кое-что проясняется. Свой диплом, надо думать, там и получил. Несколько лет назад. А теперь, самый логичный вариант, — в аспирантуре. Иногородний. И гуманитарий. Любой другой попробует подработать на жизнь уж никак не сочинительством. Но как вы догадались, Холмс? Элементарно, Ватсон, — дедуктивный метод, читайте А. Конан Дойла.

Дедукция — вещь хорошая. Но совершенно не объясняет возникновения сего опуса. Так ведь и сам Холмс-Ливанов при возможности не дедуцировал. Подглядывал за отражением Соломина в надраенном кофейнике. Подождем завтрашнего вечера. Пардон, сегодняшнего. И потолкуем с автором. Не хочет публичности — так мы келейно, тет-на-тет. В порядке индивидуального обучения. Но сначала неплохо бы дочитать рассказ. Для предметного разговора.

К третьей странице он понял, что поторопился. Нет, такого он написать не мог. Точнее, смог бы, сумел, захоти по-настоящему — но не хотел, да и зачем? Ни один нормальный человек до конца не дочитает — швырнет книгу в угол, матеря автора. А слабые нервами — рванут к унитазу, позеленев лицом. Весь рассказ, целиком и полностью — убийство и расчленение трупа. Коротким острым ножом. С обоюдоострым закругленным лезвием — нож подробно описан в четырех абзацах. И это были самые безобидные абзацы. Остальное — хрипело и брызгало кровью. Все тринадцать страниц. Минут двадцать или двадцать пять реального времени — героиня умирала долго и мучительно. И слишком натуралистично.

Она не кричит. Трудно кричать со вспоротой гортанью. Но пытается, старается. Из разинутого рта, из дергающихся губ — бессильное шипение. Воздух вырывается из раны — вылезла наружу и в такт неслышным воплям трепыхается, дергается какая-то красная пленка — словно шкурка языка. Мяса в котором не осталось. Второй рот. Кровь не хлещет голивудскими брандспойтами. Сочится помаленьку. Так и бывает, если не затронуть артерию и яремную вену. По науке — трахеотомия. С таким можно и пожить. Она поживет. Еще немного поживет.

Ей будет очень плохо. Плохо и больно. Всю оставшуюся жизнь. Почти как было мне. Но для нее все кончится быстрее. Она и тут меня обыграла. Что ж — получай свой выигрыш. Получа-а-а-ай!!!!!

Опасно иметь развитое воображение. А может и нет. Но тогда опасно читать такие сочинения. Они несовместимы с мозгом, транслирующим текст в яркие зрительные образы. Этот факт дошел от головы до желудка немного позже, на середине восьмой страницы — и он рванул к туалету. Зеленея лицом.

Полегчало. Но только желудку. Он посидел, собираясь с силами. Дочитывать не хотелось. Но ничего другого он делать сейчас не мог. Четыре страницы. Четыре страницы до конца. Всего и целых четыре. Слева ныло. Он набрал полную грудь — и нырнул.

Брюшина раскрылась как тонкий безгубый рот. На краях — ни капельки крови. Ровный, желтовато-белый разрез. Жирок. Да ты поправилась за эти месяцы… А крови все нет. Это капилляры и сосудики сжались. От страха. И боли еще нет. Ничего, сейчас все будет. И кофе, и какао. И коньяк, и умные разговоры. На, получай!!!!!

Он знал все. Количество перешло в качество. Он оказался там. Не наносил удары — был сторонним наблюдателем. Безмолвным и беспомощным. Но он знал все. Эту гигантскую коммуналку на верхнем этаже углового дома. Эти две комнаты с высокими потолками. Эту мебель и эти обои. Эти книги в полках. Эти безделушки на трюмо (косметики почти нету). Эту гитару на стене. Эти рисунки — штрих скупой, уверенный, мужской. Эти занавески и этот вид из окна — музей, похожий на храм. Кровавый храм кровавого бога войны. Он знал все.

И — он знал эту женщину. Лучше бы он ее не знал никогда. Лучше бы он никогда здесь не был — ни тогда, ни сейчас. Лучше бы он никогда не видел этого лица — которое казалось ему то прекрасным, то отвратительным. Которое сейчас искажено, дико искажено. И не мукой — ненавистью. Последней бессильной ненавистью. И лучше бы он не слышал никогда ее голоса — низкого, чуть-чуть хрипловатого. Всегда спокойного. Иногда — презрительного. Иногда — бархатно-нежного. Голоса, который превратился в булькающий клекот и шипящий свист. И в этом свисте и клокотании — та же смертельная ненависть.

…Он был весь в крови — с ног до головы. И убийца — тоже. Он не видел его лица, только длинное, почти до пят, поношенное пальто. Синее. Спереди оно стало черным. Мокро-черным. Липко-черным. Пропитавшимся кровью. Жуткое и неторопливое действо заканчивалось, убийца перестал растягивать удовольствие и кровь хлестала во все стороны.

Прощай. Если мозг и вправду не сразу умирает в отделенной голове — ты меня слышишь. И видишь. Тогда знай — все кончено. Все прошло. Все обиды и вся боль. Тебе ведь не больно? Да? У тебя ведь нечему болеть? Теперь? У меня тоже. Нечему. Тоже ничего не осталось. И давно. Но ты опять наверху. Ты кошка и всегда падаешь на четыре лапки. Потому что, кажется, ты все-таки уже умерла. Прощай. Я люблю тебя.

Больше я ей ничего не сказал. Да она и не слушала. Отступил к двери. Сбросил пальто, оно больше не понадобится. Одернул короткую куртку. На ботинках небольшое пятно — стер тряпкой. Ее тряпкой. Прошел в другую, проходную, комнату. Цепочки кровавых следов не стеснялся — ботинки тоже на один раз. И на два размера больше. Но подошвы вытер. Тщательно, о коврик у входа. Посмотрелся в большое зеркало. Черт! Кровавое пятно на лбу. Оттирал лихорадочно, слюной и платком — санузел на другом конце бесконечного коридора. Вроде все. Звук? Звук… Обратно — она шевельнулась?! Она шевельнулась… рот приоткрыт чуть больше? Показалось. Пора уходить.

Убийца ушел, аккуратно защелкнув замок двери. А он остался — немой и неподвижный. Не в силах сдвинуться с места. Не в силах даже закрыть глаза. Или отвернуться. Отвернуться от устремленного взгляда головы. Мертвой головы на столе. Похожей на ежика. На страшного и нереального ежа — кровь склеила коротко остриженные волосы в торчащие во все стороны колючки. Памятник на маленьком постаменте — из трех книжек, трех синих томиков. Теперь — сине-красных. Переплеты повернуты к нему — Карл-Густав Юнг, собрание сочинений.

* * *

Сначала был голос. За окном. Выводивший с пьяной задушевностью в ночной тишине: Гоп-ст-о-о-оп, Сэмэ-э-эн, засунь ей под ребро-о-о-о, гоп- ст-о-о-оп, сма-а-атри не поломай перо-о-о-о, об это ка-а-а-а-меная се-е-е-е-ерце…

Голос удалялся. Неведомый певец уходил, не ведая, что только что спас его. Вытащил из залитой кровью комнаты. Из-под мертвого взгляда мертвых глаз. До боли, до стона, до закушенных в кровь губ знакомого взгляда знакомых глаз.

Дурак, сказал он певцу. Перо не втыкают, не вонзают, не засовывают. Втыкают шабер. Или заточку. А пером пишут. Режут. Полосуют.

Кретин, сказал он себе. С чего ты взял, что это — о ней? О ней… О ней…

Он застонал. Проклятый рассказ сделал то, чего он боялся все эти годы. Все эти восемь лет. Взломал серую бетонную стену в мозгу. Открыл запретную зону. И освободил бродивших там чудовищ.

Он ошибся. Тогда — он ошибся. Не привык, не умел — но ошибся. И — проиграл. Он всегда держал ситуацию. Он привык делать все, что хотелось — впервые что-то делали с ним. Проиграл — и проиграл женщине. Или не женщине? Оно. Нечто — среднего рода. Женские слабости? Ха! Женские капризы? Ха! Холодный бесполый мозг, тоже привыкший лишь побеждать. Женщина? Черт ее знает, но поселился тот всеподавляющий разум марсианина в теле с признаками женского пола. Впрочем, любила она женщин и мужчин — одинаково. Любила? Чушь, кого может любить уэллсовский марсианин… Изучала — с холодным любопытством. Поведенческие реакции в постели. Материал для диссертации. Диссертации по Юнгу. Она преподавала философию… А чем еще может заняться застрявший на земле марсианин? Застрявший в чужом теле? Когда боевых треножников и лучей смерти не стало? Впрочем, к чему ей лучи… Изучала — и съедала… Всех — и его. Высасываемые шкурки чувствовали себя счастливыми — и он. Анестезия. Как у насекомых-кровососов. Заодно — раз уж подвернулась — высосали и его жену. Тогда — жену. Тоже с холодным любопытством. А он… Наверное, он любил. И — ненавидел. Одновременно. Бывает и так… Потом думал — еще повезло. Что просто изучили и отбросили. Страшна любовь марсиан… Потом — не думал ничего. Стало нечем. Мозг разлетелся, как зеркало от брошенного камня. Осколки что-то отражали — цельной картины не было. Те страшные месяцы разбились на отдельные сцены и разговоры — разлетевшиеся, как листки с черновиком пьесы… Жить не хотелось. Но он стал жить.

Он спасал себя сам. Радикальными методами. Чумной карантин в мозгу. Заградотряды на извилинах. Высокий серый забор — становящийся все выше. Чтобы не показался над ним кончик щупальца марсианина — и не заставил вспомнить все. Потому что не было ничего. Не было. Не было девяносто третьего года в двадцатом веке — и не показывайте старые календари.

Сокрушивший стену таран был на вид не грозен. Тринадцать листков, отпечатанных на матричном принтере…

* * *

Стрелка ползла к пяти утра. Три часа выпали, исчезли, испарились из хода времени. Он был жив. Боль в груди медленно отпускала. Серая стена вновь стояла несокрушимо. Но — вокруг гораздо большей площади. Внутрь попали новые люди и события, встречи и разговоры. Неважно. Он жив. Мозг вновь работает холодно и ясно. Он может спокойно читать этот рассказ — никаких ассоциаций. Ни с чем и ни с кем. И он прочитал. Еще раз. Медленно, не обращая внимания на литры крови и метры кишек. Ища зацепок. Находя и удивляясь. Рассказ никак его не касался. Абсолютно. Не имел никакого отношения. Мозг при первом прочтении цеплялся за крохотные мелочи и строил совершенно произвольные цепочки связей. Началось со второго абзаца. Первая пара — может значить что угодно. Любой вуз. Студентку. Преподавателя любого предмета. Достаточно было взбудораженному мозгу подставить философию — и пошло-поехало. Покатился в пропасть узнавания. И едва выкарабкался.

С опусом ясно. Остается автор.

Пора назвать вещи своими именами. Сбросить маски. Поднять забрало. Сказать вслух подсознательно известное сразу: парень что написал, то и сделал. Убил и расчленил. Неизвестную женщину. Совершенно неизвестную. Незнакомую. Все остальное — обостренное писательское воображение и банальное дежа вю. С ним такое бывало. Впервые шел по улице и дома казались смутно знакомыми. Начинали казаться только увиденные, что за углом — сказать не мог. И в разговоре порой фраза в момент произнесения всплывала из глубин памяти — как уже сказанная.

Зачем аспирант Рулькин принес это ему? Ну, тут сюжет затертый. Шаблонный. “Гонкуровская премия для убийцы” — там сказано все. Невозможность тащить такое в одиночку. Надежда хоть как-то и хоть с кем-то поделиться. Защитная реакция мозга, стремящегося выплеснуть это. Избавиться. А еще сознательная жажда славы (любой!) — и подсознательное желание быть пойманным. Именно поэтому серийные убийцы затевают телефонные игры с журналистами. А то и с полицией. Или с милицией.

Итак, сэр, ваши действия? С действиями сложнее. Обвинить человека в убийстве на основе рассказа? Пусть излишне натуралистичного, пусть смакующего слишком уж реальные кровавые подробности? А если все же — фантазия? Если просто — больной? Безобидный больной? Был ли вообще мальчик? В смысле — женщина? Была коротко стриженая голова, которая стояла на столе, на трех подложенных томиках Юнга? Тьфу, при чем тут Юнг, это ведь уже мое воображение поработало. Тоже больное. У всех писателей — в чем-то больное.

К черту ломать голову. Надо ехать к Граеву. Прямо с утра.

* * *

Граев. Павел Граев. Мрачный, молчаливый верзила с мертвой хваткой. Почти ровесник — на год старше. Почти друг. Почти — после пяти лет знакомства. Друзей у Граева мало. Очень мало. С друзьями он ходил под пули. Друзья, и никто другой, зовут Граева странным прозвищем: Танцор.

С бору по сосенке обставленный кабинет. На стене огромная карта города — виден каждый дом. Въевшийся навеки запах табака. Копоть со стен скоро будет отваливаться пластами смолы и никотина. Здесь много курят и спорят до хрипоты. Отсюда срываются по тревожному звонку. Здесь не держат ангелов или киношных суперменов. Сюда обыкновенные парни с усталыми лицами тащат кровь и боль со всего города. Чтобы их, и крови, и боли, стало меньше. Потому что здесь убойный отдел.

Граев молчит. Он никогда не спрашивает: зачем пришел. Пришел — значит надо. И очень редко что-то рассказывает сам. Информацию об интересных делах надо вытягивать клещами. Чаще отправляет с расспросами к своим ребятам.

Паша — персонаж нескольких его вещей, под другим именем, естественно. Одну прочитал. Удивлялся: этот робот, запрограммированный говорить телеграфным языком, хватать, стрелять, тащить и не пускать — я? Но не обижался. Он не видел ни одного человека, на которого бы Граев обиделся. Не было таких на свете. Не заживались. На свободе, по крайней мере.

Он: Паша, скажи… у вас не было нераскрытого дела с убийством и расчленением? С одной характерной деталью — брошенный на месте длинный плащ? Или пальто?

И, не дожидаясь ответа, понял — было.

Граев привстал, оперся о стол огромными ладонями. Угол рта дернулся. И, словно вколачивая костыль в шпалу: Откуда. Ты. Это. Знаешь.

Он не был готов ответить. Надеялся на лучшее. Вопреки всему — надеялся. Либо все выдумка. Либо — известное и законченное дело, как-то ускользнувшее от внимания. Ляпнул: прорабатываю сюжет. Как после грязного убийства уйти не светясь? Ход очевидный. Купить в секонд-хенде длинное пальтишко, потом сбросить — и уйти в чистом…

Не поверил. Граев никогда не верит в совпадения. Уставился совиными глазами. Процедил, избегая подробностей: кто-то этот сюжет уже проработал. Несколько раз. Не в книжках. На практике. Серия, и тянется давно. Первый случай — несколько лет назад. Потом еще два, с большими перерывами. А с этого августа — как прорвало, один за одним. И каждый раз утром, на рассвете.

Вот так. Несколько лет назад один ныне начинающий писатель учился в ЛГУ. Потом, надо думать, уехал на родину. Но Питер иногда навещал. А недавно поступил в аспирантуру и поселился в общежитии. Ага. Но как сумел написать такое? И так?

И что теперь делать? Рассказать все? Подождать до вечера?

Граев не дал взвесить до конца все за и против: информацию про плащи в прессу не сливали. Очень мало кто об этом знает. Ты уверен, что про этот сюжетный ход тебе кто-то где-то не сказал? Не обронил какой намек случайно? Не проговорился? Отложилось — а потом всплыло, как свое…

Он ничего не ответил. Он не знал, что ответить.

Граев давил: тип крайне опасный. И если сообразит, что проговорился… Знаешь, что будет? Знаешь, что с тобой будет?! Смотри!

Вскочил, выхватил из сейфа папку, швырнул на стол фотографию. На ней была голова. Стоящая на столе отделенная от тела голова. Он поднимал руку целую вечность, и еще вечность подвигал к себе фотографию. И заранее знал, чье лицо сейчас глянет мертвыми глазами на него.

Не она. Это была не она. Он очень надеялся, что колыхнувшаяся внутри радость не отразится на лице, ускользнет от Граева. Не она! Совершенно чужое лицо. Но женское. Вгляделся внимательней.

Реденькие довольно длинные волосы, цвет на черно-белом фото не понять, но не брюнетка. И не темная шатенка. Высокий узкий лоб; непропорционально расширяющееся книзу лицо дисгармонирует с маленьким ртом (измятым, искаженным, окровавленным) и узким подбородком; длинноватый, отнюдь не классической формы нос слишком приближается к верхней губе — и при жизни была не красавица. А уж теперь…

Под голову подставлена книга. Одна. Но очень толстая. Энциклопедия?

Смотри, смотри, скрежещет Граев. Это вторая. Всего шесть. Четыре женщины, двое мужчин. Ты понял, во что вляпался? Ты все хорошо понял? Вспоминай, перевороши все свои разговоры! Сюжеты, бля, он прорабатывает…

Вторая… Это — вторая… А где…

Он так и не смог рассказать о странном парне Андрее Рулькине. Он слишком хорошо знал Граева. Даже если тот вовсе не Рулькин, Граев его найдет. Не даст времени до следующего рассвета. Он прорвется к высшему начальству, он поднимет на ноги всех, он оцепит общаги, он возьмет всю ответственность за возможную пустышку на себя. И пойдет со своей зондеркомандой по студгородку, как ходил пять лет назад на зачистках. Не разбирая, мужские комнаты или женские. Мордой в пол! Руки за голову!!! Лежать, бляди!!! Это маньяк-серийник и Граеву плевать на последствия. Он кого хочешь уложит мордой в пол — лишь бы избежать следующей головы на столе.

Тогда они с аспирантом Рулькиным никогда больше не увидятся. И никогда не спросить: как, как, как, черт побери, тот написал это. Рулькина будут спрашивать другие. И о другом.

Сидел молча. Сидел и не решался попросить фотографию первой. Или первого? Граев тоже молчал. Курил. Злился. Знал его блестящую память и не верил. И явно решал: отпустить с миром или применить допрос третьей степени?

Белое лицо на столе между ними глядело в никуда. Мертвыми пустыми глазами.

* * *

Граев остался один. Просидел несколько минут неподвижно. Снял трубку. Сообщение для абонента двадцать-семьдесят семь: “Женя, заканчивай лабуду. Бери Костика и срочно ко мне. Рыба клюнула. Павел.”

Рыба не клюнула. Даже не всплеснула, не показалась из воды. Ходит в глубине кругами. Волчьими кругами. Зато теперь появился живец.

* * *

Он опоздал. Шел все медленнее и медленнее. Не знал, что скажет аспиранту Рулькину. С чего начнет разговор. Что вообще сделает, когда увидит неприметную фигуру за самым дальним столом. Почти не видную за прислоненными к стене щитами со старыми афишами.

За дальним столом — никого. И он понял, что не встретит писателя А.А.Рулькина никогда. На своих занятиях по крайней мере.

Он не представлял, о чем сегодня рассказывал. Слова лились свободным потоком, совершенно изолированно от сознания. И только по задаваемым вопросам сообразил, что прочитал лекцию о холодном оружии. О ножах. Попробовал сосредоточиться, стал отвечать: почему же тогда шпана всех мастей так любит финки? Единственно за внешний вид. Лезвие у финки совершенно неудобное, чтобы резать — слишком длинное и прямое. А при колющем ударе может застрять между костями — форма передней части нерациональная. Другое дело — в подворотне приставить к пузу лоха. Профиль хищный, опасный, щучий. На нервы давит сильнее хороших в работе ножей…

Такое в книжках не прочтешь. Это — от Граева. Надо позвонить ему. Прямо сегодня. Вся затея поговорить с Рулькиным — мальчишество. Дурацкое желание встать лицом к лицу с настоящим убийцей. Серийным маньяком. Две недели смотрел на это лицо и в эти глаза — и что? Да и кто сказал, что он убивает только на рассвете? И только в длинном пальто? К черту живых маньяков. Фантазии пока хватает и на придуманных.

Задумался, не услышал следующий вопрос. Извинился, сослался на нездоровье, завершил занятие. На пятьдесят минут раньше. Даже не соврал — второй день в груди поселилась тупая боль, то затихая, то усиливаясь.

Остановил у дверей Иришку Чернову. Она добровольно была кем-то вроде неформального старосты — практически, впрочем, без обязанностей. Спросил про Рулькина.

Удивилась: а кто это?

Напомнил, описал внешность. Не вспомнила. Он давил: вон там же сидел, за дальним столом. В самом углу, за афишами. Иришка смутилась: да-да, вроде действительно ходил такой, незаметный и тихий. Нет, координат ей не давал, да и не общалась она с ним, она сюда не за этим ходит, ей гораздо интереснее…

Понятно. Других не стал и спрашивать. И так ясно, что никому Рулькин (Рулькин ли?) никакой ведущей к себе ниточки не дал. Не исключено, что вся его здесь учеба затеяна с единственной целью — всучить свой людоедский опус. Недаром держался так тихо и незаметно, ни с кем не общаясь.

* * *

Граева на месте не было. Мобильник тоже не отвечал. Дежурному ничего говорить не стал. Дозвонится завтра.

* * *

Часы остановились. Время хотело было остановиться вместе с ними, не получилось — за окном светало. Но несколько часов куда-то опять исчезли — как и над чем работал почти всю ночь, он не помнил. Совершенно. Почти дописанный рассказ читал, как совершенно незнакомый. Сюжет (изобретенный как обычно, в метро, позавчера) был прост: герой, от лица которого идет повествование, встает рано утром и едет в область, в однодневную командировку, на заштатное деревенское предприятие. Все хорошо и мило: природа, дорога, приветливые сельские жители, патриархальный и немного смешной провинциальный заводик. Но постепенно герой замечает на заводе некие легкие странности, крохотные неправильные штрихи в общей светлой картине. Штрихи становятся толще и виднее, странное превращается в загадочное, потом в чудовищное — и в финале герой погибает не то в шестернях, не то в кислотном резервуаре огромного агрегата, предназначенного совсем не для этого. Не шедевр, но продаваемо. Что это за агрегат и какие гнусности творились под мирной личиной завода — он не успел придумать.

И правильно, потому что в командировку герой не уехал. Собрался выходить, открыл дверь и тут же получил первый удар ножом. От закутанной в длинный бежевый плащ фигуры.

Это был рассказ Рулькина. Вывернутый им наизнанку — точь-в-точь по своему рецепту — то же самое глазами убиваемого. Читать дальше не стал. Ощущения жертвы в процессе расчленения любопытства не вызывали.

Строки на экране плыли и прыгали. Глаза резало. Внутри сжималась и разжималась когтистая лапа. В ушах — погребальный звон. Или… Звонок в дверь?

Медленно, массируя грудь, подошел к двери. Неуверенно взялся за шишечку замка. Он никогда не спрашивал: “кто?”

* * *

Граев шел по тротуару — плечи от одного края до другого. Зол был ужасно. Что за манера идиотская — убивать на рассвете? Одно слово, маньяк. Псих и шизоид. Нормальный человек купит вечером водки, в теплой компании на собственной кухне выпьет ее в количестве, непредставимом для какого-нибудь европейца, сбегает за добавкой, выпьет еще — и зарежет хлебным ножом собутыльника. Потом уснет тут же под столом, где утром его и повяжут. Напишет с похмелюги чистосердечное и поедет в республику Коми валить лес и ждать амнистии. А если даже пойдет на умышленное и подготовленное — все равно не попрется на рассвете. Народу на улицах почти нет, кто на заводы — прошли затемно, кто в конторы и офисы — те еще дома. Любой неурочный прохожий на улице виден за версту и запоминаем. И чужой в подъезде, на лестнице — тоже, для гостей совсем не время.

Однако — шесть трупов.

А этот дурак делает все, чтобы стать седьмым. Хотя вчера поберегся грамотно — закончил курсы свои дурацкие на час раньше. Если кто-то изучил распорядок и планировал встречу на пустынной темной улице — то просчитался. Но опасней-то всего — утро. Ну ладно, мы на страже, мы бдим. Но наружке кем тут прикинуться, подскажите? Влюбленной парочкой, не замечающей часов? В шесть утра…

Женька выкрутился изящно. Сидит на лавочке у самого подъезда, бессмысленно смотрит на бутылку пива. Открытую и полупустую, стоящую на той же лавочке. В руке погасшая сигарета. Нарядный прикид приведен в некий беспорядок — не слишком сильный. Ясно сразу: мужик завершил ночной загул, достаточно, впрочем, культурный. И теперь никак не соберется с силами взять курс на родной аэродром. Пьян, понятно. Но не агрессивно и не в лежку, не вызывая немедленного желания набирать две начинающихся с нуля цифры. Неплохо.

Граев уселся рядом. Женька чуть заметно покачал головой. Граев сделал легкий жест рукой: уходи, потом поговорим. Через минуту из подъезда вышел Костик. Что придумал он, дабы не выпускать дверь из виду, Граев не представлял. Разве что прикинулся ковриком.

Отпустил и его. Сам остался, одним глотком оприходовал пиво. Сидел мрачным сфинксом, курил. Не бутафорил, ничего из себя не изображал. Зачем сидел? Он и сам не знал. Утренний Мясник не придет. Сегодня уже не придет. Поздно — солнце все выше поднимается над пустырями купчинских новостроек. Надо уходить. Уходить и снова бесплодно ломать голову, пытаясь найти хоть какие-то связи между шестью расчлененными трупами. Их может и не быть. Бывало всякое. Иногда просто мочат без разбора. Иногда делают хитрую и кровавую обставу — заставить поверить в серию, вывести из-под удара кого-то, имевшего веские причины убрать лишь одного. Опять ребята будут рыскать по городу, по всем секонд-хендам, по магазинчикам, по выставленным буквой “П” раскладушкам (ох, сколько же их! любит наш народ шмотки второго срока…) — присматриваться, искать человека, покупающего длинную свободную одежду — плащ, легкое пальто. Одежду на один раз. Человека, про которого ничего больше не известно. А ночью — опять сюда, к писательскому подъезду. Чтобы попытаться покончить с тянущимся восемь лет кошмаром.

* * *

Он умер от сердечного приступа. Тем самым утром. На рассвете. Многие ученики пришли на похороны. Последняя группа — вся. В полном составе. Все двенадцать человек. Рулькина А.А., паренька со светлыми редеющими волосами, среди них не было. Иришка, вспомнив последний (Господи! кто бы знал?) разговор с метром, специально пересчитала всех, сравнив со списком. И убедилась — учитель ошибся. Перепутал с прошлой группой. Наверное, уже страдал от болей… Жалела искренне. От лица учеников выступила на гражданской панихиде. Крохотные ушки, как всегда, пылали. Дрожал голос — но не мысли. А слезы были — настоящие.

* * *

Заключение лежало на столе. Граев к нему не притрагивался. Сомневался. Сомневающийся Граев — зрелище редкое. И страшноватое. Лоб нахмурен, огромные кулаки сжимаются и разжимаются, высокие скулы закаменели неподвижно.

Доктор Марин, эксперт, чувствовал себя виноватым: я понимаю, Граев… Такое совпадение… Сутки ты его пас, ожидая подхода убийцы — а утром труп. Но это совпадение. Я и сам сделал стойку, проверил все, что мог. Все чисто. Никакой экзотики. Никаких инъекций через замочную скважину. Никаких распыленных в щелочку препаратов. Это не убийство, Граев. Скорее самоубийство — в самом широком смысле слова. Он сам себя убивал — лошадиными дозами кофе, сигарет, спиртного. Ритмом жизни этим диким. Сердце и сосуды в таком состоянии… Все могло оборваться в один момент. И оборвалось.

Граев упорствовал: Василий Петрович, скажи — что-то могло послужить внешним толчком? Страх?

Марин понял с полуслова: думаешь, открыл дверь, а там — Утренний Мясник? В длинном пальто и с окровавленным топором под мышкой?

Граев так не думал. Думать так — признать, что люди, которым не раз доверял прикрывать спину, могут предать и подставить. Бросить пост. Просто проверял все варианты — по въевшейся намертво привычке.

Марин: теоретически такое возможно. А было ли — проверяй. Я не слишком верю. Глазка в двери нет, а напугать словами? Не ребенок все-таки… Защелки тоже нет, уходя — не захлопнешь… Ключи пропадали? С замком кто-нибудь мудрил снаружи?

Заключение по замку еще не готово. И, похоже, придется привлекать дополнительных экспертов. Литературоведов. Для листков, которые сейчас кропотливо, как мозаику, складывают из найденных в мусорном ведре обрывков. Два готовых Граев прочитал — и очень ему не понравилась такая разработка сюжета.

Марин пожал плечами: а если Мясник был внутри, то почему не занялся любимым делом? Тот ведь не сразу умер… Не в одну секунду…

Граев молчал. Не было внутри Мясника. Если только… Если только…

Спросил: что-нибудь еще любопытное нашлось? Со смертью не связанное? На первый взгляд не связанное?

Марин задумчиво взъерошил волосы: ну, в общем, кое-какие изменения в мозгу были. Говорят, у творческих людей — дело обычное. Результаты вскрытия мозга Вольтера или Ленина… Там вообще такое… Поневоле поверишь в теорию, что гениальность — просто огромная патология. Внешние проявления? Хм… Трудно сказать… У него не случались провалы в памяти, черные пятна — причем на трезвую голову? Тебе не говорил?

Говорил. Случались. Граев опускал слова медленно, осторожно, как мины на боевом взводе: у него выпадало иной раз по несколько часов… Ночью и утром… Читал свои рассказы — и не знал, как их написал… Не помнил…

Марин утвердительно закивал: вот-вот, очень похоже. Но это со смертью не связано. Никоим образом. Эти патологии возникли давно и жизни угрожать никак не могли…

Граев на что-то решился. Взял заключение со стола, сложил пополам. Сказал с совершенно мертвой интонацией, ни вопроса, ни утверждения: Давно… Очень давно… Лет восемь назад, не меньше…

Задребезжал телефон, Граев снял трубку. Возбужденный голос Костика: Паша, нашли секонд-хендик в Купчино! Уличный, на раскладушках. Там запомнили мужика — покупал длинные пальто, плащи. Четыре раза как минимум за последнее время. Не примеряя, на глазок. И — всегда утром, они только-только раскладывались…

Молодцы, бесцветным голосом похвалил Граев.

Костик холодка не заметил: но самое-то главное! По словесному — это вылитый… Граев, спорю на ящик пива, вовек не догадаешься…

Граев, хмуро: тоже мне, бином Ньютона… Готовь пиво.

…Подошел к стеллажу, вынул книгу в мягкой обложке. Секунду смотрел на дарственную надпись. И — жилы на лбу вздулись — пополам. Поперек. Швырнул обрывки в мусорную корзину.

Прощайте, доктор Джекил.

Ублюдок и святой

♀ Татьяна Романова

Обряд провели пятнадцатого мая, почти три недели назад. Но только в этот сырой июньский вечер я впервые позволил себе поверить, что вернулся.

В гостиной темно. Окна задёрнуты пыльными шторами — ма не спешит их снимать, хотя зеваки уже давно не топчутся в палисаднике. Я сижу в кресле и перебираю бахрому на выцветшей накидке.

Стены перекрасили в серый. Куда-то исчезли все картины и семейные фотографии. На тумбе вместо телевизора — пыльные стопки церковных брошюр. Короче, ничего не осталось — ни от гостиной, ни от меня, в общем-то. Только эта накидка, которая служила мне плащом, когда я играл в детектива Стига. И я впиваюсь в неё своими неуклюжими, кривыми, безобразно сросшимися пальцами, и улыбаюсь, как придурок — но мне можно.

Ладно. Всё равно придётся сказать.

Три года я был одержим дьяволом. Пока Преподобный не вернул меня сюда.

Ма и её подружка Ида сидят за столом. Ида роняет слёзы в остывший чай и ноет:

— …вот так просто взял и выставил за дверь! Так и сказал — мол, временно не нуждаюсь в услугах. Ну что я сделала не так? Да я у себя дома так не убираюсь, как у него! Там чисто, как в операционной!

— Не переживай, милая, — ма улыбается ей. — Преподобному просто надо побыть одному, отдохнуть после ритуала. Помнишь, сколько раз такое было? Потом-то он звал тебя обратно. И в этот раз позовёт…Эй, Синдри! — это мне. — Разве тебе не пора наверх? И как обстоят дела с вечерней молитвой?

Я не хочу наверх. Там темно и холодно. А ещё там эта фотография.

— Я каждый день молился, когда был маленьким. Не очень-то помогло, а? — я просто пытаюсь выторговать время перед тем, как подняться наверх. Скандал — славный, хороший скандал — это примерно полчаса. То, что надо. — И вообще, что изменится от моих слов? На всё ведь воля божья.

Ма смотрит на меня.

— Но почему-то же это случилось именно с тобой, — бросает она и, гордо выпрямившись, выносит себя из гостиной. Ида семенит за ней.

Любите ли вы семейные ужины так, как люблю их я?

* * *

Я открываю дверь в свою комнату. Там темно — хотя я точно оставлял ночник включённым.

Каждый вечер Преподобный молится обо мне. И это помогает, правда, помогает. Вот только иногда он немного запаздывает. Мне грех жаловаться, я знаю, но…

На обоях темнеет перекрестье огромного сандалового распятия. Под ним — моя фотография. Тощий мальчишка, привязанный за руки и ноги к кровати, скалится прямо в камеру. Не лучшее украшение интерьера. Но ма запрещает снимать её. Это ведь напоминание и предостережение.

А ещё — неплохая пытка.

Мой двойник на фотографии шевелится. Отрывает от подушки голову. Смотрит на меня.

— Ты ведь не забыл помолиться, Синдри? — растягиваются в улыбке его обкусанные губы.

Я с головой заползаю под одеяло, затыкаю уши, но слышу его смех. Проходит, наверное, минуты три — и где-то там, у себя дома, Преподобный открывает старый молитвенник, и тот Синдри замирает, и я точно знаю, что до утра всё будет нормально…

Но что я хочу сказать: это чертовски долгие три минуты.

* * *

Сегодня мой первый выход в свет.

Мы идём на рынок. Конечно, правильнее было бы пойти сразу в церковь, но церковь на вершине холма, а я не уверен, что сто сорок семь ступенек меня не доконают. Нет, я и в лучшие времена не был атлетом, но то, что за три года осталось от моих мышц, выглядит и действует просто омерзительно. А ещё я почти ничего не вижу — глаза слезятся от яркого света. Но чёрные очки надевать нельзя, потому что они чёрные. С ма бесполезно спорить о таких вещах.

Я как-то спросил её, зачем было столько ждать, пока Преподобный не вернётся из-за границы.

— Но он же помнил о тебе! — ма действительно удивилась. — Присылал открытки, и сразу, как только вернулся, примчался к нам. Прямо в дорожной одежде. Такой вот он, Преподобный!

— Ты ведь могла позвать другого священника?

— Другооого? Да кто справился бы лучше, чем Преподобный! И это было бы оскорблением — звать в его приход какого-то чужака.

Здесь есть логика, правда, есть. Только мне её не постичь.

* * *

Итак, мы выходим на главную площадь городка. Все, само собой, замирают, как актёры в дрянной пьесе. И таращатся на меня со смесью любопытства и брезгливой жалости.

Первой ко мне бросается какая-то подружка ма.

— Синдри, дорогой, ну наконец-то! — её ногти впиваются в мою ладонь. — Прекрасно выглядишь! Приходи на воскресную службу — мы придержим для тебя местечко!

Она сама благожелательность. Спорим, потом она вымоет руки с хлоркой?

— Ну что? — спрашивает ма. — Я выберу овощи для рагу. А ты возьми, что хочешь.

На самом деле я хочу, чтобы на меня не глазели, не улыбались мне, как умственно отсталому, не перешёптывались за спиной. Но это невозможно, так что я хочу яблок. И, собственно, иду за ними, стараясь пореже смотреть на прилавки — слишком яркими кажутся краски.

Сквозь гомон толпы прорезается густой бас, который мне и в аду не забыть.

— Синдри, сынок! — тяжёлая ладонь ложится мне на плечо. — Как поживаешь?

— Отлично, Преподобный! — отвечает ма за меня.

Если бы не все эти люди вокруг, я бы, наверное, набрался храбрости и попросил его молиться пораньше, ну хотя бы минут на десять, чтобы мне не приходилось болтать с Синдри 2.0. Ну а сейчас мне только и остаётся, что рассматривать брусчатку, собственные кеды и тёмный пакет с логотипом галантереи в руке Преподобного. Из пакета свешивается край чего-то невесомого и кружевного. Это совершенно не моё дело, но вряд ли священники носят такое бельё.

А вот Венди — да, могла бы.

* * *

Я думаю о ней чаще, чем мне положено. Кажется, это называется «гештальт». Когда обещание счастья не сбылось, и ты с каким-то мазохистским удовольствием день за днём расковыриваешь свои воспоминания.

Её сумку с учебниками нашли в грязи рядом с автозаправкой. Её имя так и не вписали в выпускной альбом. Она просто вышла из школы в один из последних дней мая — и пропала.

Ма злится, когда я заговариваю о ней.

— Пропащая девчонка, — цедит она сквозь зубы. — Она курила, Синдри, и ругалась, как сапожник! Представляешь?

Да я, в общем-то, знаю.

Мне тринадцать лет. После уроков я, как угорелый, мчусь на пустырь за фабрикой — и радостно замираю, увидев среди догнивающих, припорошенных снегом скелетов старых машин тоненькую фигурку в синем плаще. Мы по очереди курим последнюю сигарету из пачки, которую Венди стащила у папаши, и строим планы на будущее.

— Нет, Синдри, нам надо прийти на выпускной. Я сошью платье — такое, чтобы все наши кумушки подавились тортом. Ты приходи, в чём хочешь, — милостиво разрешает она. — И мы выскажем им всё, что о них думаем, а потом позаимствуем машину моих стариков — ты только научись водить, а то неловко выйдет же, — и рассвет встретим уже на полдороги к Биркетвейну. Ну как тебе? Безумно?

Я киваю. Безумно.

И это последнее, что я помню из прежней жизни.

Все они уверены: Венди удрала в Биркетвейн (а значит, всё равно что умерла для нашей благонравной общины). Но я не верю. Чтобы она, да не хлопнула дверью напоследок?

* * *

Маргрете соглашается помочь мне. Ещё бы. Я ведь теперь идеальный друг, свидетельство чужого благородства: эй, смотрите все, моя душа шире неба и чище воды во фьордах, ведь я не брезгую знаться с парнем, которого поимел сам дьявол!

— Госпожа Тира, мне так ужасно неловко, но у Венделы, похоже, осталась моя тетрадь по химии, — Маргрете ковыряет носком туфли полусгнившие доски крыльца. — Мне бы забрать её…

— Конечно, деточка, — шмыгает носом мать Венди. — Пойди, забери, если найдёшь. Полиция там всё перекопала.

— Да, такой ужас! Знаете, я каждый день молюсь, чтобы она нашлась!

Это она про Венди, ясное дело, а не про несуществующую тетрадь.

Взгляд покрасневших глаз останавливается на мне.

— Это Синдри, — торопится объяснить Маргрете. — Он, помните, тоже был другом Венделы. До того, как…

— Ах, да. Несчастный мальчик.

По ее лицу видно: лучше бы этому мальчику быть несчастным где-то в другом месте. Но улыбка Маргрете широка — ровно настолько, чтобы не быть неуместной, — а её рука лежит на моём плече, и нас пропускают в дом.

В комнате Венди душно и тесно, как в коробке для обуви. На столе, заваленном косметикой, слой пыли. Непохоже, чтобы полиция так уж усердствовала при обыске.

— Так что мы ищем-то? — спрашивает Маргрете.

— Посмотри, что из её одежды пропало. Не могла же Венди уйти из дома, не взяв ничего с собой?

Этот запах — лаванда. Эта вырезанная из газеты фотография, пришпиленная к обоям — набережная Биркетвейна — мечта. Расширенные зрачки Маргрете, её пальцы, перекладывающие стопки белья в комоде — любопытство.

Синдри 3.0 познаёт мир.

— Всё на месте, — наконец говорит она. — Даже то платье, с пайетками, из каталога. Вен на него полгода копила!

Не то чтобы я удивлён.

Маргрете украдкой — ей кажется, что украдкой, — заталкивает в сумку сиреневый газовый шарфик.

— Ты возьми что-то на память, если хочешь, — великодушно предлагает она. — Думаю, Вен не была бы против.

Почему все говорят о ней в прошедшем времени? Мне нельзя злиться. Но что-то плохо получается.

— Ох, Марго, ты такая добрая! — я заглядываю ей в глаза. — Может, сходим в кино, а? Только ты и я?

Выражение её лица дорогого стоит, правда.

* * *

Я рассеянно смотрю на фотографию. Синдри 2.0 гримасничает:

— Эрик, я так испугалась! Я думала, этот урод набросится на меня прямо там, в её комнате. Представляешь, он забрал сорочку Вен! Мерзость какая!

Узнать интонации Маргрете нетрудно (кстати, хотя моей репутации уже и всё равно, — никакую сорочку я не брал).

— Ублюдок! — рычит Синдри 2.0, изображая, надо полагать, Эрика, брата Венди. — Золотко, хочешь, я ему морду набью?

Выражение лица моего двойника меняется. Теперь он смотрит на меня — прямо и строго:

— Видишь, малыш Синдри, никто тебя не любит. Никому-то ты не нужен, кроме меня.

Я не должен слушать его, и уж тем более — говорить с ним. Но сейчас мне надо знать.

— Венди жива? — спрашиваю я.

* * *

Аксель спит, закинув руки за голову. Он улыбается во сне.

Я осторожно обхожу разложенные по полу номерки. Если сдвинуть хоть один — нарушить связь — он наутро заметит.

С моим братом непросто говорить. Его мыслям тесно в словах. Но кое-что можно понять, если задаться такой целью. Для Акселя мир — это числа. Их последовательности, хрупкие, как паутинки, связи, которые ведут от одного символа к другому. Я не представляю, каким он видит меня, себя самого, то, что нас окружает. Наверное, это жутко и прекрасно. И нестерпимо тяжело.

Может, стремление видеть связи только отдаляет от бога? Мир нужно не понимать, а принимать с благодарностью, так же?

Я точно знаю: сейчас там, на фотографии, Синдри 2.0 открыл глаза.

Аксель ведёт дневник. Нет, не подумайте, не что-то вроде «сегодня на ужин был тыквенный пудинг, а еще в моего брата вселился дьявол и скоро новый год». Он весь день сидит на подоконнике в гостиной, следит за улицей, за дорогой, убегающей в поля, и записывает в тетрадь числа. Оцифровывает день, так он это называет.

Если что и можно разобрать в сплетениях цифр, так это автомобильные номера. Аксель любит машины. Они не заставляют делать лишнюю работу.

А теперь, собственно, то, зачем я здесь. Если Венди действительно уехала из городка — по своей воле или вопреки ей — то только по дороге, на которую выходят наши окна. Вариантов нет. Двадцатого мая, в день, когда она пропала, шёл настоящий ливень, и по просёлочным путям можно было пробраться разве что на тракторе.

20.05. Три номера. Я записываю их на ладонь. Поправляю одеяло Акселя. Оборачиваюсь.

На пороге замерла мать. В правой руке — портновские ножницы. Вдвойне хороший выбор. У них острые лезвия, а ещё их можно раскрыть крестом. Молодец, ма.

— Уже ухожу, — говорю я.

* * *

Полицейский — я не знаю его имени — потягивается в кресле так, что кости трещат.

— Вендела, да. Читал я её дневник. Жалко дурёху. Всё как у всех: родители досаждают, Биркетвейн далеко, кругом одни деревенщины. Небось, повелась на россказни какого-нибудь гада, запрыгнула в машину с городскими номерами — и всё. Родителям я не говорил, но тебе скажу. Живыми таких не находят.

Доверительность. То, что он пытается изобразить, называется доверительность.

Я кладу на стол блокнот. Рассказываю про хобби Акселя, про свои соображения.

— И? — говорит он.

— Можно было бы проверить эти номера. Первый, собственно, я знаю. Машина Преподобного. А вот второй и третий…

Он смеётся.

— Что, парень, любишь детективы? Я тоже. Но в жизни всё чуток по-другому. Во-первых, могли быть и другие машины.

— Могли, — соглашаюсь я. — Но с чего-то же надо начать?

— Девчонка мертва! — он повышает голос. — Две недели прошло, а о ней ни слуху, ни духу. Помолись за упокой, что ли. Не знаю, поможет ли ей, она штучка была та ещё — но тебе-то в любом случае полезно?

* * *

В библиотеке хорошо.

Синдри 1.0 смотрит на меня с выцветшей фотографии на пробковой доске. Этому парню десять лет, и его, засранца этакого, только что наградили похвальным листом за тягу к просвещению. Он стоит на крыльце школы в накрахмаленной до скрипа рубашке, держит грамоту за края, и дурашливо улыбается, не зная, что уже пошёл обратный отсчёт.

Я вспоминаю, что не помолился. Но Синдри 1.0 рядом, и мне почти не страшно.

— Привет, — говорю я ему, раскладывая на столе старые газеты. — Скажи ведь, они скряги? Могли бы и книжку подарить.

Он молчит, конечно.

Под вечер мой блокнот исписан почти наполовину.

Конечно, Венди не первая. За последние десять лет в округе исчезли шесть девчонок. Все были вяло оплаканы и забыты.

Они смотрят на меня с зернистых чёрно-белых снимков. Этель, Марит, Ханна… Лиц почти не разобрать. Как и не разобрать сочувствия в словах газетчиков.

Обычно о пропавших без вести пишут длинно и сентиментально. Но не про этих девчонок, нет. Они не были сиротками, не учились на отлично, не пели в церковном хоре, не занимались благотворительностью, не страдали неизлечимыми болезнями. Не вызывали у окружающих благоговейного трепета своей добротой и смирением. Они не были хорошими девочками. А значит, не заслужили права на жалость.

Наверное, все они рвались прочь из своих заштатных городков. Хотели другой, настоящей жизни. Как Венди. Поэтому их и не искали.

А может, и не только поэтому.

Я смотрю на левую колонку. Годы. Шестьдесят второй. Шестьдесят третий. Шестьдесят пятый. Потом — трёхлетний перерыв.

А Преподобного как раз эти три года не было в стране. Он живёт за городом. И Венди могла быть в его машине, ну а почему бы и нет, — я словно бы слышу чей-то отчётливый шёпот. Но Синдри 2.0 далеко, так что это мои мысли. И как бы я ни старался их отогнать, всё без толку.

Я не должен думать об этом. Должен быть благодарным.

Но всё-таки мне интересно: сколько раз бедная Ида давилась слезами, пытаясь понять, чем она не угодила Преподобному?

* * *

Я стою на заброшенной автобусной остановке. Смотрю на то, что осталось от куста лилий после ночного града. Осталось мало: изломанные стебли, вдавленные в грязь белые лепестки, приторный запах гниения.

Синдри 1.0 попытался бы найти красоту в увядании и распаде. Синдри 3.0 знает, что всё это чушь собачья. Когда я смотрю на мёртвые цветы, сломанные вещи и имена пропавших девочек в моём блокноте — я злюсь.

Так нельзя поступать. Ни с чем и ни с кем.

Белый внедорожник замедляет ход.

— Садись, подвезу, — приглашает Преподобный. — Или ты кого-то ждёшь?

— Вас, вообще-то.

Я забираюсь на заднее сиденье. В салоне просторно и чисто. А что я, собственно, ожидал увидеть? Салфетку, пропитанную хлороформом? Окровавленные вещи?

— Демон опять тревожит меня, Преподобный.

— Неудивительно, — оборачивается он. Улыбка добрая, но пальцы на руле побелели. — Дьявол питается сомнениями и подозрениями. Смятенную душу легче всего обмануть. А ты сейчас очень уязвим, Синдри.

Я нашариваю что-то маленькое и острое под обивкой сиденья. Крохотная золотая серёжка в форме сердца. Она оставила её для меня, когда поняла, что не сможет выбраться из машины. Умница, Венди.

— Что ты там ёрзаешь? — преподобный оборачивается.

Лучи солнца падают на его щёку. Высвечивают царапину под слоем крема. Золотистый волос на воротнике плаща.

— Ты должен держаться подальше от зла. Ты мог бы проводить время с матерью и братом. Благодарить Бога за спасение. А вместо этого ты мотаешься по городу и смущаешь людей своей игрой в сыщика. Знаешь, как огорчил твой визит мать Венделы? Так не пойдёт, Синдри. Я очень расстроен.

— А можно, я помолюсь вместе с вами? — выпаливаю я. — У вас дома?

— У меня?

— Ну да. Там демон точно меня не достанет. Он ведь боится вас!

Наверняка Синдри 2.0 сейчас бесится.

— Нет, — он притормаживает у полицейского участка. — Дальше ты сам.

* * *

Я дурак.

Я нашёл Венди. Я знаю, где она. У меня на ладони лежит её серёжка.

Но я по-прежнему ничего не могу сделать.

Кто поверит, что я нашёл серьгу в машине Преподобного? Кто мне — мне — вообще поверит?

И времени не осталось.

* * *

Я унёс свою фотографию из библиотеки. Теперь она лежит на столе передо мной.

Что бы ты сделал, Синдри 1.0?

А ни хрена бы он не сделал, понимаю я. Написал бы грустный стих о несчастной любви и пошёл бы играть в футбол с друзьями.

— Я мог бы помочь, — шепчет со стены Синдри 2.0. Я чувствую вкус крови во рту. — Ты же хочешь знать, где Венди? Знаешь, она очень похорошела. Такая сочная, тёплая… И за эти три года она многому научилась, Синдри, многому!

Я пытаюсь молиться. Но визгливый голос проникает прямо в мозг, не даёт сосредоточиться. А впрочем, я уже привык. В конце концов, он и правда единственный, кто хочет со мной говорить.

Нужны настоящие доказательства. Такие, от которых никто не сможет отвертеться. А значит, мне нужно пробраться в его дом. Завтра, пока все будут на службе.

* * *

Уже почти полдень, когда я добираюсь до особняка Преподобного. Рубашка насквозь мокрая, хоть выжимай. Перед глазами красные круги.

— Бедненький малыш Синдри, о, как ему себя жалко, — паясничает Синдри 2.0. — А я мог бы помочь. Ты бы добрался с ветерком, и сейчас у тебя была бы и машина, и девчонка.

Я достаю фотографию из кармана, провожу по ней пальцем крест-накрест.

— Сука! — орёт он, брызжа слюной.

Холёные чёрные собаки за забором начинают оглушительно лаять, учуяв меня. Я правда не знаю, что делать. Единственное, что я знаю наверняка — что мне надо пробраться по ту сторону кирпичных стен.

— Эй, тут что-то не так! — вопит Синдри 2.0. — Стой!

Но я уже дотронулся до забора. И меня накрыло.

Я слышу голос Преподобного — железный, властный, настолько громкий, что в мире ничего не остаётся, кроме него. Но этот голос не снаружи, он в моей голове. Каждое из слов — как удар хлыста, как сгусток боли. Я вою и корчусь в пыли. Колесо внедорожника замирает в полуметре от моего лица, но оно кажется не более реальным, чем стальные крючья, рвущие меня на части.

Ботинок Преподобного впивается мне в бок.

И нет, я не кремень. Я понимаю, что он сейчас сделает — и я целую эти пыльные ботинки, я предлагаю ему всё, что угодно, обещаю забыть обо всём, — но он произносит эти слова, он отлучает меня от церкви, и мир исчезает.

* * *

Уже начинает смеркаться. Я лежу на мокрой от дождя траве и таращусь в небо.

— Я обещал, малыш, — ехидно говорит он. — Ты не должен был так со мной поступать. Нет, со мной так нельзя.

Значит, это опять случилось. Погулял — и хватит.

Фотография валяется рядом, придавленная камнем. Синдри 2.0 доволен. Растянулся на кровати во весь рост и скалится в улыбке.

Что со мной? Где я был полдня?

— Мы просто немного погуляли, — отзывается он. — Ну что ты ревёшь, как девчонка?

В голове только одна мысль — блёклая и непонятная: «Это не те вопросы. Не те».

— Почему я здесь? — спрашиваю я наконец. — Я. Синдри 3.0. Почему всё не как раньше? Ты теперь не можешь забрать меня без моей воли?

— Это пока, — кривится он. — Теперь, без защиты этого святого дурака, ты совсем голенький. И уж поверь, я сделаю с тобой всё, что захочу, а планы у меня значительные…

Но он врёт.

Я достаю из кармана вторую фотографию и кладу их в ряд. Малыш Синдри с улыбкой на загорелом лице — прости, что ты всё это видишь. Синдри 2.0, отвернувшийся к стене. У меня насчёт тебя тоже планы. Например, сжечь к чертям.

Но сначала — Венди.

* * *

Я подбегаю к её дому. На подъездной дорожке стоит фургон. Из дома грузчики выносят вещи, накрытые чехлами. Эрик, поглаживая бок новенького мотоцикла, лениво покрикивает на рабочих.

На боку грузовика — реклама нового коттеджного посёлка. Аккуратные беленькие домики в ряд, озеро на заднем фоне. И слоган «Отличное место, чтобы начать новую жизнь!»

— Как мило, что ты пришёл, — говорит мать Венди. — Завтра утром поминальная по нашей девочке. Она была бы рада…

— Вы с ума сошли? — ору я. — Зачем хоронить ее заживо, идиоты? Она там, в подвале у этого ублюдка Преподобного, и…

Один из грузчиков смотрит на меня стеклянными глазами. И ставит торшер в кузов. Мать Венди заходится в очередном приступе рыданий.

И я понимаю, что идиот тут только один.

* * *

Я сижу на холме, с которого виден дом Преподобного, и смотрю на закат. Здесь хорошо. Синдри 1.0 всегда пролистывал описания природы, не понимая, на кой чёрт они нужны. Синдри 3.0, пожалуй, начал понимать.

Я просто не хочу потерять всё это снова. Жадность остывающей земли, которая пьёт тепло из ладоней. Пряный, свежий, щекочущий ноздри запах травы. Рокот реки в каменистом русле. Самого себя.

— Тебе в одиночку с ним не справиться, — Синдри 2.0 качает головой. — Другое дело — я.

— Что-то в прошлый раз он надрал тебе задницу, а не наоборот.

— Всё из-за тебя! — шипит он. — Если бы ты полностью принял меня, не боролся, всё было бы по-другому. А сейчас — что? Поедешь в Биркетвейн? Ну да, смешно. Если даже кто-то тебе и поверит — как думаешь, доживёт Венди до твоего возвращения?

Мать бежит ко мне через дорогу. Лицо раскраснелось, выпавшие из причёски пряди пристали к потному лицу.

— А ну домой! — она вне себя от гнева.

— Мам, он держит её у себя, а всем плевать… — начинаю я.

— Ну да! — ма непонимающе смотрит на меня. — Так она же гулящая, Синдри! Клейма негде ставить! Зачем она тебе сдалась?

Я не знаю, что тут можно ответить. Вот не знаю, и всё.

Она подходит ко мне. Гладит по волосам — в первый раз за все три недели.

— Где твоя благодарность, Синдри? Ты просто подумай, что Преподобный сделал для тебя, для нас! Раз уж ему это нужно для разрядки, — эти порченые девки, — мы все должны быть мудрыми и терпеливыми. В конце концов, чего стоят их жизни? Да грош им цена — в сравнении с тем добром, что творит Преподобный!

Она выдыхается.

— Хорошо, ма, — говорю я. — Я сейчас пойду с тобой. Пока он будет убивать Венди, мы с тобой и Акселем помолимся, а потом посмотрим воскресное шоу. Ах да, ты же выбросила телевизор. Ну тогда ещё помолимся. Потом я закончу школу. Открою, ну например, адвокатскую контору — нормальное ведь дело? Женюсь на славной девушке, у нас будут дети. И стану хорошим человеком, правда?

— Да, — кивает она, растерянно улыбаясь сквозь слёзы.

— Неправда. Ма, знаешь, в чём проблема? Если я сейчас развернусь и уйду, я стану куском дерьма. И сколько бы молитв я ни прочёл, сколько бы детей ни наплодил, никогда не смогу стать чем-то другим.

Её лицо становится безжизненным, как маска.

— Что ж. Он предупреждал, что такое может быть, — она швыряет что-то мне под ноги. — Это тебе от брата.

Она уходит.

Я поднимаю латунную цифру — подарок от Акселя.

Ноль, конечно.

— Так ты готов, малыш? — спрашивает Синдри 2.0 нетерпеливо. — Я могу забрать тебя? Только скажи это, ты должен сказать это вслух.

— Добро пожаловать, — говорю я. И до боли сжимаю цифру в ладони. И это последнее, что я чувствую.

* * *

Я стою посреди гостиной Преподобного. На белоснежном до рези в глазах ковре (Ида не врала) — ворох купюр, увенчанный конвертом из тонкого картона.

— Всё готово, малыш, — его голос отчётлив как никогда — и я понимаю, что слова вырываются из моего рта. — Машина во дворе. Это вот — приданое для твоей красавицы. Ну и фотографии тех девиц, что были до неё. Твой дружок Преподобный, оказывается, ещё и сентиментален, как старая шлюха.

Только сейчас я вижу, что моя правая рука словно в мясорубке побывала. То, что осталось от кисти, болтается бесформенным огрызком. Запястье неуклюже, но надёжно перетянуто бурой от крови тряпкой.

— Ну, надо же было как-то пробраться сюда, — он словно извиняется. Забавно.

— И как ты теперь с ним справишься?

Он — я — фыркает. Ладно.

— Почему мне не больно?

— Тебе, помнится, было интересно, почему я тебя выбрал? — смеётся он. — Другой бы поблагодарил. А ты задаёшь вопросы. Иди уже, спасай свою даму. Она в подвале.

— Ты ведь не причинишь ей зла? — запоздало спрашиваю я.

— Зачем? Она и так придёт ко мне. Никто не выбирается из подвала полностью, малыш Синдри. Тебе ли не знать.

* * *

— Что ж, вот твоя принцесса, — шепчет он. — И как тебе? Оно того стоило?

Я её в первый раз вижу, эту девушку с растрёпанными светлыми волосами, со ссадинами на запястьях, которая исподлобья смотрит на меня из угла. То есть это Венди, конечно, — но не та девочка, с которой мы когда-то пообещали друг другу удрать из нашего болота.

И удерём же, — понимаю я. Пусть порознь — мой-то побег скорее метафизического характера — но сюда мы уже не вернёмся.

Венди меня узнала. Ужас в её глазах сменяется на… да ни на что он не сменяется.

— Прости, что я не пришла к тебе, — всхлипывает она, вскакивая на ноги. — Я собиралась, правда, собиралась.

— Тебе было не до того.

— Нет, — она закусывает губу. — Я просто испугалась. Я ведь помню тебя другим. Хотя знаешь, ты стал только лучше. Да. Знаешь, я ведь скучала по тебе…

Вот из-за этой лживой, дрожащей улыбки мне становится жаль, что я заключил сделку. Но только потому, что теперь я хочу убить Преподобного своими руками. Она просто не верит, что я просто так выпущу её из подвала.

— Перестань, — прошу я, отстраняясь от неё. И, конечно, она всё неправильно понимает.

— Я уродина, — говорит она погасшим голосом, стягивая края пеньюара. — Ну конечно. Да. Тебе противно… после всего…

— Венди, ты умеешь водить машину?

— Угу.

— Во дворе есть одна, Венди, — мне просто нравится произносить её имя. — Полный бензобак. До Биркетвейна, конечно, не добраться, но…

Она непонимающе смотрит на меня. Потом, опомнившись, бежит наверх — я еле успеваю за ней — срывает с вешалки зимнее пальто, закутывается в него, всё так же криво улыбаясь. Будто я исчезну, уйду, прекращусь без этой улыбки.

— Я только заеду за мамой, — говорит она.

— Не стоит. Они знали, что ты тут. С самого начала.

Видно, она догадывалась об этом. Что, впрочем, не мешает ей отвесить мне оплеуху и разреветься.

— Сраные уроды, — говорит она наконец, сморкаясь в пеньюар. — Что, и Эрик тоже?

— Он купил мотоцикл.

— Мотоцикл? Вот ведь придурок.

Она смеётся. Нет, это не истерика. Ей правда смешно.

— Венди, он скоро вернётся, — напоминаю я. — Возьми деньги. Я не считал, но, по-моему, их тут до чёрта.

— Почти миллион, — подтверждает Синдри 2.0. — Ты сможешь очень неплохо развлечься, милая.

— Фотографии, — протягиваю ей конверт. — Там те девчонки, которые…ты понимаешь. И наверняка на снимках есть его отпечатки. Отвези их в Биркетвейн. Лучше, наверное, пойти с ними в редакцию. Просто людям надо знать. Мне так кажется.

— Да, — соглашается Венди. — А ты что, не поедешь?

— Кто-то же должен прекратить всё это, — фу, как глупо и напыщенно это звучит.

— Только ты учти: я буду ждать тебя в Биркетвейне, — она торопливо рассовывает банкноты по карманам пальто. — Сниму комнатку с видом на реку. И буду ждать. Ты понял?

Самое прекрасное в этих словах — что она врёт. Полудохлый старина Синдри не нужен ей в сияющем завтра. И это правильно.

Она целует меня. Выходит в июньскую темень, не оборачиваясь. Это тоже правильно. И исчезает.

Мы остаёмся вдвоём.

— У меня неприятная новость, дружок, — шевелятся мои губы. — Она сожжёт фотографии. Зачем ей рисковать? Лишние вопросы, мстительные фанатики… Вендела умная девочка. Но ей это не поможет, нет, не поможет. Потому что полностью из подвала не выходит никто.

Свет меркнет. Теперь моими глазами смотрит он. Я понимаю, что иду наверх: ступеньки скрипят под ногами.

— Он уже рядом, Синдри, рядом! — мои зубы выбивают дробь.

Я чувствую его радость. Радость и торжество. И я уже почти не чувствую себя, Синдри 3.0. С другой стороны — что-то же останется после меня? Улыбающийся мальчишка на выцветшем фото. Стайка цифр в дневнике Акселя. Живая и счастливая Венди, — нет, я не верю ему, не хочу верить, — живая и счастливая.

— Ты уж постарайся, — прошу я.

И перестаю быть.

Аминь, что ли.

4. Колесо Судьбы.

Владыки земные, владыки небесные

задача — осознание высшего Закона, принятие поставленной задачи;

цель — трансформация низшего в высшее, выполнение жизненной задачи, достижение целостности;

риск — фатализм, неверное понимание своей задачи.

Владетель и владыка

♀ Татьяна Романова

I

Взгляд Солнцеокого лучился мягким укором. Мол, как же ты, Ансельм, недоглядел? Как позволил своей лени и неуклюжести загубить древнюю красоту?

Ансельм тихонько взвыл. Крепко-крепко зажмурился — в детской надежде, что стоит открыть глаза, и все окажется неправдой. Не помогло. Фарфоровые осколки святого орбиса по-прежнему лежали на истоптанном каменном полу.

Это же надо, а? И всего-то оставалось дел — вымести сор из углов, наполнить чашу для омовения рук водой из пузатой бочки у домашнего входа храма. И можно было бы идти домой, а то и к Альме заглянуть на часок. А теперь — какая там Альма?

Парень наклонился, осторожно собрал крупные осколки орбиса. Святой образ, запечатленный на тонкой пластинке фарфора, раскололся на пять частей. А вдруг его можно как-то склеить? А, бесполезно. Наставник Хаймэ углядит даже царапину на спинке церковной скамьи, даже плохо отмытый грязный след в темном углу храма — а уж смолянистые потеки клея на лике Солнцеокого он заметит и подавно. И что тогда будет…ой, лучше и не думать.

Кто-то скрипнул дверью храма. Ансельм, вздрогнув, медленно обернулся — и выдохнул с облегчением:

— Ох, Альма, ты…

— А чего ты такой хмурый? — девчонка осторожно притворила дверь. — Работы много?

Если бы…

Проворный взгляд синих глаз обежал стены храма. Замер на опустевшей полке. Медленно переместился на осколки в руках Ансельма.

— Ой, разбил… — прошептала девчонка, осторожно, на кончиках пальцев подойдя к месту преступления. — Как же так?

— Не знаю. — Глухо отозвался Ансельм. — Кто-то на вечерней службе орбис на край полки положил, а я смахнул локтем, когда пол подметал.

— Достанется тебе от Хаймэ… — покачала головой Альма.

— А то я не знаю.

Оба замолчали.

— Хочешь, я скажу, что я его разбила? — предложила Альма, тревожно заглядывая другу в глаза. — Мне-то за это ничего не будет.

Ее голосу недоставало уверенности. Горячий нрав старого служителя она знала не хуже, чем Ансельм — Хаймэ вместе воспитывал их, двух сирот, потерявших родителей в чумной год. Потом Альму приютила зажиточная семья из ближней деревни. Порывались они забрать и Ансельма — но передумали. Все же молчаливый и неулыбчивый парнишка — это не так мило, как веселая белокурая крошка, которая не помнит ничего о своих родителях. Хотя и Ансельм не помнил тех, кто подарил ему жизнь — ни лиц, ни имен. Зато помнил беспросветное чувство паники и одиночества. Помнил опустевшую улицу, по обочинам которой лежали кое-как накрытые черными рогожами люди, которых зови — не зови — не откликнутся. И помнил теплую ладонь старого Хаймэ, в которую он, полумертвый от истощения и ужаса, вцепился так, что сам Огнеглазый не сумел бы его оторвать.

Да только давно это было. Ансельму уже пятнадцать лет сровнялось в начале весны. А Альме одиннадцать. Четыре года пройдет — и они поженятся в этом храме. Если, конечно, завтра утром Хаймэ не запорет Ансельма до смерти.

— Альма, а у вас сосед — кузнец, так ведь? Может, спросишь, вдруг он сможет починить?

— Да ну, — усомнилась девчонка. — Это работа тонкая. Тут ювелир нужен. Только где ж ты его возьмешь, ювелира?

— В замке князя Райнхольда! — осенило Ансельма. — Точно, Альма!

— Но до него идти пять миль. Да и ночь скоро, — девчонка нахмурилась. — А кстати, чем ты будешь платить за работу?

— Платить? — брови Ансельма удивленно взметнулись. — Да это же святой орбис! Это честь для ювелира, починить такое!

— А, ну тогда, конечно… — задумчиво протянула Альма. — А то, может, скажем Хаймэ?

— Если ювелир не справится — тогда и скажу, — Ансельм, ухватившись за тонкую нить надежды, уже заворачивал осколки орбиса в старую холщовую торбу. — Ты иди домой. Помолишься за меня Солнцеокому, хорошо?

* * *

В окнах второго этажа замка горел свет, а вот дворовые постройки окутывала темнота. Что поделать — рабочий люд ложится спать еще засветло. Любое дело лучше спорится под взглядом Солнцеокого, а не при неверном свете огня. А на чистые свечи, выплавленные за морем, в святой Алхондре, деньги есть только у Владетелей и городских богатеев.

Чья-то рука схватила Ансельма за плечо и бесцеремонно вытащила на освещенную луной площадку.

— Ты чего здесь шастаешь? Вор, что ли? — рявкнул над самым ухом стражник.

— Нет, — Ансельм опасливо прижал к груди сверток с осколками орбиса. — Я из церкви. Мне ювелир нужен, срочно…

— Ювелир? Ночью? Чего ж только не придумают! Так, а что у тебя в сумке-то, малой?

Ансельм еще крепче вцепился в сумку. Солнцеокий, помоги! Вразуми этого изверга!

— Что за шум, Юрген? — спросил кто-то низким хрипловатым голосом.

— Воришку изловил, Владетель! — пальцы стражника сжали плечо Ансельма так, что на глазах мальчишки выступили слезы.

— Я не воришка!

— Пусти его, Юрген, — велел тот, другой. — Раз уж он не вор…

— Да брешет он, Владетель, — проворчал сторож, ослабив железную хватку пальцев.

Ансельм вывернулся из-под руки стражника. Повернулся к своему избавителю, поправляя съехавший на сторону ворот рубахи. И обомлел.

«Владетель», — эхом отдался в его ушах голос злодея Юргена.

Перед ним в луче лунного света стоял князь Райнхольд — собственной персоной. Стоял и улыбался, окидывая мальчишку внимательным взглядом серых глаз.

— Владетель, я…Ансельм, — шмыгнул носом мальчишка, неуклюже поклонившись. В торбе гулко звякнули осколки орбиса. — Ансельм из храма. Мне бы ювелира найти…

— До утра твоя забота подождет? — князь взмахом руки остановил начавшего было ворчать Юргена.

Перед внутренним взором Ансельма встало медленно багровеющее от ярости лицо Хаймэ, не обнаружившего древнюю реликвию. И еще одна картинка — пучок свежих березовых розог в углу каморки. Губы сами прошептали:

— Н-нет…

* * *

— Да уж, тяжко пришлось этому орбису. — Князь задумчиво провел пальцем по выщербленному ободку. — И не только сегодня. Вся позолота стерлась, эмаль выцвела… Такие вещи, друг мой, надо хранить под стеклом. А не выставлять на потеху деревенщинам. Хватило же у тебя тупости…

«Это не я так решил», — хотел оправдаться Ансельм. — «Это все Хаймэ». Но солнечные глаза укоризненно глянули с осколка — и слова замерли на губах.

— Склеить-то можно, — Райнхольд откинулся в кресле. — Но выглядеть это будет ужасно, друг мой. Да и потом, ночь ведь на дворе. Я в религии не искушен, но что-то меня берут сомнения.

Ансельм угрюмо кивнул, съежившись на краю огромного кресла для посетителей. Прав князь. Не чинят при свете огня святые вещи. Но ведь утром — Хаймэ…

— А впрочем, не отчаивайся, — Владетель пристально посмотрел на служку. — Подожди здесь. Я сейчас кое-что принесу.

Ансельм, оставшись один, наконец позволил себе осмотреться. Какая же красота вокруг! В стрельчатых окнах — витражи, как в столичной церкви. На полу — ковер с замысловатым рисунком. Стены скрываются под златоткаными гобеленами, изображающими сцены из жития Солнцеокого. Эх, вот бы эти картины в церковь! Закрыть аляповатые фрески, намалеванные каким-то благочестивым, но бездарным художником больше века назад…

— Нравится?

Ансельм обернулся на голос.

На пороге комнаты стояла девушка, одетая в кружевную ночную сорочку. По плечам змеились темные блестящие локоны, светлые глаза — в темноте цвета было не разобрать, но Ансельм отчего-то сразу понял, что они зеленые — с насмешливым интересом изучали оторопевшего мальчишку.

— Так что, нравятся картины?

— Да, конечно, — прошептал он, отводя глаза.

— Отец их долго собирал, — девушка медленно прошлась вдоль стены, проведя рукой по вышитой глади гобелена. — Мне вот этот больше всех нравится. А тебе?

Солнцеокий стоял посередине поля, усыпанного крохотными фигурками поверженных врагов. В воздетых к небу руках играли сиреневые молнии, а на лице Его застыло выражение мрачного торжества.

— Да…редкий сюжет, — Ансельм нервно передернул плечами. — Солнцеокий до Прозрения…

Древняя сила, оставленная Первозданными в недавно рожденном мире, долго искала свой приют. И нашла его в душе прекрасного и смелого сына одного из царей земных. Светлы были его намерения — хотел он изгнать из границ царства всех врагов отца своего, чтобы счастливо и мирно зажили его подданные. Светла была сила, которую даровал ему мир. Но свет обернулся мороком. Сровнялись с землей города врагов, реки повернули вспять — и стоя на краю испепеленного мира, Солнцеокий заглянул внутрь своей души. И ужаснулся, увидев чудовище. Темным клубком свернулось оно вокруг сердца и глядело на гибнущий мир огненными глазами.

И Солнцеокий отрекся от силы. Отринул ее вместе с отчаянием, страхом, гневом и ненавистью — вечными спутниками могущества. И вернулся в мир людей простым смертным — чтобы преподать вечный урок смирения…

По правде сказать, этого момента, про смирение, Ансельм не понимал — хотя слышал легенду тысячи раз. Конечно, когда враги твоей страны повержены, отчего бы не смириться. Но каким был бы мир, не познай Солнцеокий силу?

— Литания, ты зачем досаждаешь нашему гостю? — спросил вернувшийся князь. Вроде бы и строго, но в серых глазах плясали озорные огни.

— Я картины показываю, — девушка приложила руку к сердцу. — Он же Служитель, ему такое интересно.

— Она не… вы не…досаждаете, — стушевался Ансельм. — Я просто подумал… А сколько это стоит? Ну, то есть, не именно эти картины, а, может, чуть поплоше… В храм чтобы…

— Не так уж и много, — улыбнулся Райнхольд, кладя на стол какой-то запыленный бумажный сверток. — Если «чуть поплоше». Только навряд ли Светлый Хаймэ станет тратить пожертвования на такое.

Это точно. Сколько Ансельм упрашивал Наставника заказать новую чашу для омовения рук вместо старой — облезлой, в сколах и трещинах… Поди ж ты. Нет, сирот в приютах облагодетельствовать — дело светлое и важное, но и храм в конюшню превращать тоже не след…

— Ладно. — Князь разрезал тесьму, охватывавшую сверток. — Как ты смотришь на то, чтобы не гневить Солнцеокого неуклюжей починкой старого, а восславить его новой реликвией?

Не веря своим глазам, Ансельм уставился на золотой орбис, лежащий на столе. Красота какая… По краю — тонкие золотые нити, сплетенные в нарядный узор. А в центре — лик Солнцеокого. Словно светится изнутри!

— Ну что, нравится? — Райнхольд с улыбкой наблюдал за Ансельмом. — Не такой древний, как тот, что ты разбил. Но тоже из Святой Земли. Я сам его привез из похода, когда был чуть старше тебя.

Золотые края орбиса отражали пламя свечи.

— Да не бойся, забирай, — рассмеялся князь, видя замешательство мальчишки.

— Но вам же самому надо, — растерянно проговорил тот, осторожно касаясь орбиса. — Это же реликвия из самой Алхондры…

— У меня этого добра хватает.

Видел бы Хаймэ! Наставник отзывался о Владетеле, как о лютом звере, называл безбожником. А тут — такая жертвенность и доброта. Удивительно, как слепы бывают люди!

— Спасибо вам, Владетель. Спасибо. Вы — самый добрый. Самый лучший. Я буду за вас молиться. И за вас, госпожа Литания, — бормотал Ансельм, неуклюже пятясь к дверям и прижимая к груди бесценный дар.

* * *

— Наверное, я сам виноват, — сказал Хаймэ после мучительно долгого молчания. — Не стоило так уж бранить тебя. В тебе больше страха, чем веры.

— Но ведь это подлинная реликвия! — Ансельм обиженно заморгал. — Князь ее привез из самой Алхондры!

— Не нравится мне твой князь. Не вчера ведь он ее привез? Раз ему не надо — так и отдал бы сразу храму. А то припрятал святой лик, как сухарь в кладовке, на черный день. Сам-то он, Райно этот, часто богу молится?

Ансельм склонил голову, чтобы скрыть улыбку, и принялся усиленно протирать и без того сияющий орбис. Конечно, на наставнике почиет благодать…но все же Хаймэ, как бы сказать, не от мира сего. Ну откуда у Владетеля время на многочасовые проповеди? Шутка ли — весь округ в железной руке держать. Времена нынче известно какие, чудо еще, что князь согласился его, недостойного, выслушать. А уж то, что у Райнхольда оказался орбис из святой земли — тут уж, не иначе, сам Солнцеокий постарался!

II

Беда пришла сырым и тоскливым ноябрьским вечером.

Младший Служитель Ансельм в одиночку провел вечернюю службу. Прихожан было много, несмотря на слякоть и бездорожье. Не то что четыре года назад, когда в храме и посмотреть было не на что… А теперь — спасибо князю Райнхольду — церковь засияла, как и полагается земному дому Солнцеокого. Из соседних сел и даже городов приходили люди — послушать проповеди Хаймэ (а с недавних пор и Ансельма) и заодно полюбоваться на золотые орбисы и изящные гобелены — ничуть не хуже, чем в замке князя.

Реликвии по совету Райнхольда он убрал в стеклянные витрины. Хаймэ сначала был против, но когда скорбные умом прихожане повадились украдкой выколупывать из орбисов драгоценные камни, крыть Наставнику стало нечем.

Вообще Хаймэ ощутимо сдал за эти годы. Все чаще службы проводил Младший Служитель, а старик дни напролет просиживал в скриптории или в старой пристройке к храму, куда Ансельм отнес старые святыни, не подходящие под новый облик дома Солнцеокого. Альма заботилась о старом Служителе, как могла — часами читала ему книги, готовила пищу, чинила одежду — принимать новую из рук Райнхольда чудной старикан упорно отказывался.

Альма этой весной уже вошла в брачный возраст. Но Ансельм не торопился. Солнцеокий благословляет союзы на веки вечные, страшно вот так, в девятнадцать лет — взять и решиться. Да и жить им негде. Не приводить же молодую жену в келейку при скриптории? Да, и так живут служители. Но что ж тут хорошего — в храме служба идет, а за стеной дети пищат да ужин варится.

А еще… Нет-нет, да и появлялась в снах Ансельма госпожа Литания. Улыбалась, чуть склонив голову набок — как в тот единственный раз, когда они свиделись лицом к лицу — и повторяла нараспев его имя. Не иначе, Огнеглазый посылал эти видения — но Ансельм не спешил возносить молитву о ниспослании покоя.

* * *

…Они не уходили. Трое незнакомых прихожан, посещавших службы вот уже три дня кряду.

— Закрыт храм, друзья мои, — Ансельм подошел к двери.

— Разве Солнцеокий закрывает врата перед страждущими? — осведомился чернявый парень, младший из троицы.

— Солнцеокий — нет. А я закрываю.

— Так значит, ты тут заправляешь, а не Пресветлый? — спросил рослый рыжеволосый бородач, угрожающе нависая над Ансельмом. Служитель отступил вглубь храма — и услышал мерзкий металлический лязг. Третий негодяй уже ковырялся отмычкой в замке витрины. Ансельм бросился на него, сжимая в кулаке ключи от храма…

Потом было больно. А потом — темно.

* * *

Сквозь мутную пелену, застившую взор, можно было разглядеть заплаканное лицо Альмы. На щеке девушки темнела струйка запекшейся крови.

— Они и тебя?.. — Ансельм попытался приподняться на локте — и не смог. Плечо пронзила острая боль.

— Нет, — всхлипнула девушка. — Им только деньги были нужны.

— Только деньги?

Ансельм обвел церковь гаснущим взглядом, и из его груди вырвался яростный вой. Гады вынесли все, все! Златокованые орбисы князя Райнхольда, шитые золотом гобелены, чашу для омовения рук… нетронутыми остались только несколько старых образов, сиротливо приютившихся на верхних полках.

— Только деньги? — повторил он изменившимся голосом.

— Эти новые реликвии… — голос Альмы дрогнул. — Хаймэ говорит, что все из-за них. Что если бы на храме почивала простота, злые люди обошли бы его стороной…

— И добрые — тоже.

Ансельм рывком поднялся на ноги. Перед глазами заплясали черные мушки.

— Хаймэ в келье, — донесся до него голос девушки. — Он отдыхает. Ты бы не тревожил его…

— Я не к Хаймэ, — Ансельм стиснул зубы.

Ночь лучилась призрачными огнями. Из чащи леса доносились глухие крики сов, тонкий и осторожный посвист мелкой ночной живности. И где-то там, в исполненной шорохов темноте, мерзавцы делили то, что они считали своей добычей…

Дорога до замка князя в этот раз казалась бесконечной. Каждый шаг отдавался болью в сломанной руке, к горлу то и дело подкатывала тошнота — но Служитель шел. Ярость вела его. Да как они посмели, эти святотатцы, осквернить храм, в который Ансельм вложил всю свою душу?

* * *

— Это ужасно, друг мой, — сочувственно кивнул князь, когда он закончил рассказ. — Чем я могу помочь тебе? Ну и святой церкви заодно?

— Вышлите отряд всадников вдогонку, — пальцы здоровой руки Ансельма впились в резной подлокотник кресла. — Они не могли уйти далеко!

— Полагаю, они спрятали награбленное где-нибудь в лесу. И вернутся за ним позже. Если у них, как ты говоришь, не было повозки… это были крайне невезучие воры, друг мой. Только от отчаяния пойдешь грабить святой храм. Да еще не подготовившись как следует.

— Так реликвии можно вернуть?

— Конечно, друг мой. Сто к одному, что уже завтра храм будет готов к проведению службы, — взгляд князя, блуждавший по темным углам зала, остановился на бледном лице Ансельма. — Но ведь этого недостаточно, не так ли?

Сначала Ансельм не понял, о чем говорит Владетель. Святые реликвии вернутся в храм — чего же еще хотеть?

Улыбался с гобелена Солнцеокий — чем-то неуловимо похожий на князя. Отблески пламени свечи дрожали на гранях рубина, сдавленного серебряными зубцами кольца Райнхольда.

— Поймать их и прирезать, как собак, — глухо проговорил Ансельм, не в силах отвести взгляд от темных глубин драгоценного камня. — Чтоб остальным неповадно было.

— Святой церкви стоит только попросить, — улыбнулся Владетель.

* * *

Один из людей Владетеля наклонился, разглядывая сломанные ветки кустарника.

— Здесь они были, — сказал он. И негромко добавил: — Совсем недавно, князь.

— Вижу, — кивнул Райнхольд, настороженно оглядываясь по сторонам. — Свет-Ансельм, побудь-ка здесь. Леннарт, ты тоже. А вы двое — со мной пойдете.

— Да мы и сами их изловим, Владетель, — нахмурился начальник стражи Клаус, снимая с перевязи арбалет. — На заставе сказали…

Договорить он не успел. Прямо над ухом Ансельма что-то тонко просвистело. Руку стрелявшего, видно, направлял сам Огнеглазый: Райнхольд с брезгливым удивлением уставился на оперение стрелы, торчащей у него в груди.

Леннарт-лекарь испуганно вскрикнул, Клаус выругался.

— Дурачье. Чего стали? За ними, туда… — князь закашлялся.

…Еловые ветви угрюмо качались над головой. Из чащи доносились крики, ругань и звуки ударов — догнали-таки негодяев, отстраненно подумал Ансельм. Хотя что толку-то? Если — такой ценой?

Леннарт склонился над Владетелем, роясь в заплечном мешке — видимо, в поисках лекарств. Лицо лекаря было бледнее, чем у князя.

— Ничего, друг мой, — Райнхольд через силу улыбнулся Ансельму, поймав его растерянный взгляд. — Сам дурак. Кольчугу надеть поленился…

— Вот, Владетель, — пролепетал Леннарт, раскладывая какие-то тряпки прямо на хвое, прихваченной ледяной коркой. — Момент. Стрелу сейчас вынем, и…

Ну вытащит он стрелу, хорошо. А дальше-то что? До замка скакать — часа три, а то и поболе, а крови князь потерял уже порядочно… Ансельм прикусил губу.

Солнцеокий, ну за что же ты так? Он ведь твой храм защищал! Твоих врагов собирался покарать!

Небо было затянуто косматыми сизыми тучами. Дарящий Свет не видел, не знал, что происходит в этом глухом краю…

— Свет-Ансельм, — окликнул его Леннарт дрожащим голосом. — Владетелю худо…молитву бы…

Какая-то мощная, властная и непонятная сила заставила Ансельма сделать шаг вперед. Пальцы левой руки сжали плечо Леннарта, отталкивая его от князя.

— В свете и ветре, земле и воде — во всем воля твоя и дух твой, Солнцеокий. Не оставь нас во тьме дольней, даруй мне любовь и прощение…

Слова замерли на губах. Нет. Это не то, что нужно.

— Солнцеокий, нет. Даруй мне не благодать, но…силу.

Резкий порыв холодного ветра. Удивленно-испуганный взгляд Леннарта. Да, отходная молитва звучит не так…

— Дай мне силу! — с нажимом повторил Ансельм. — Силу, которую отринул. От которой отрекся.

И Сила пришла. Не россыпью солнечных искр, не дрожью земли — но твердой и спокойной уверенностью.

Ансельм приложил ладони к пропитанному кровью камзолу. В висках забилась боль. Пальцы рук свело судорогой…

* * *

… —Чудо. Чудо, — растерянно лепетал Леннарт.

— Как же ты это, Ансельм? — Райнхольд поднялся с земли. Осторожно дотронулся до раны. — Гляди-ка, и рубца не осталось. Как ты это сделал?

— Это не я. А Солнцеокий, — Ансельм опустил глаза. — Он, Владетель, решил тебя пощадить.

— Конечно, на все воля его, — серьезно кивнул Райнхольд. — Но ты ведь понимаешь, что ты избранный? Тебе удалось сотворить чудо.

— Истинное чудо, — подтвердил Леннарт.

А ведь они оба правы. Чудотворцев не появлялось в дольнем мире уже ой как давно. Хотя Сила — вот же она, рядом. Под рукой, стоит только попросить… Да, Солнцеокий отказался от всемогущества — и обрел вечную благодать. Но ведь Он — первозданный, начало всего… А Ансельм…

Ой, грех даже и сравнивать.

Хотя заглянешь в глаза Леннарта… Услышишь князево «избранный»…

Нет. Грех.

Клаус и его подручные выволокли из чащи трех разбойников. Лица, превратившиеся в кровавое месиво, не узнали бы, наверное, и матери — но у Ансельма сомнений не было.

— Владетель… — Клаус удивленно уставился на князя. — Вас же ранили… Мы и не чаяли…

— Свет-Ансельм, это они? — спросил Райнхольд, не удостаивая начальника стражи ответом.

Ансельм кивнул.

— И что с ними делать? — спросил Владетель.

Вопрос — казалось бы, очевидный, — застал служителя врасплох.

Сокровища вернулись. Князь — милостью Солнцеокого — жив. Хаймэ тоже. И Альму грабители не тронули. Трое извергов — и беззащитная девушка в безлюдной церкви, никого на милю окрест…

Да и его, Ансельма, могли бы добить, а не оглушить. Запросто!

По спине пробежал холодок.

— Думается мне, что решать должно Старшему Служителю Хаймэ, — произнес Ансельм осторожно.

— Скромность украшает, — согласился Райнхольд. — Однако твой Наставник нездоров… Да и Солнцеокий наделил тебя особым даром.

Несколько пар глаз уставились на Служителя.

— Я не держу на них зла, — Ансельм выпрямился.

— Так что ж мы, зря шли за ними? — скривился Клаус, но сконфуженно притих, остановленный взглядом Владетеля.

— Солнцеокий велел нам прощать. И кто я такой, чтобы ослушаться его заветов? Но эти люди совершили преступление не только против веры, но и против закона. — Ансельм перевел дух. — Грешники, я вас прощаю. И предаю в руки мирскому правосудию.

— То есть мне, — Райнхольд рассмеялся. — Чудесно. Чудесно-то как, Свет-Ансельм. Далеко пойдешь…Ну что ж, раз святая церковь завещает — и я вас прощу. После того, как сдохнете. Клаус, так что ты намеревался с ними сделать?

III

— Может, останешься до утра? — предложил Ансельм, наблюдая, как Альма складывает книги в старый заплечный мешок.

— Нет, — обернулась она. — Я бы и рада. Но Хаймэ так просил… кстати, ты прочитал то, что он тебе передавал?

Ансельм пробормотал что-то невнятное. Хорошо Хаймэ — живешь отшельником в горах, времени уйма, так отчего бы книги не почитать? А у Владыки Северных земель дел невпроворот. Только успевай разбираться в церковных делах да принимать страждущих. Сила, которую Свет-Ансельм обрел в том ноябре, действительно оказалась тяжкой ношей: дня не проходило, чтобы в кованые ворота храма не стучался какой-нибудь больной бедолага. Поначалу Ансельм ничего не успевал из-за этих несчастных. Потом Райнхольд надоумил принимать больных лишь в урочные часы — и стало гораздо легче. Но все равно — не до книг ему сейчас. Да только поди объясни это Хаймэ и Альме!

— Тяжело ему там одному, — вздохнула девушка. — Ты бы хоть сходил его проведать. Он же тебя столько лет растил.

Ансельм поморщился. Опять она за свое!

— Ты что, не помнишь, как он ушел? Что он тогда нес про канделябры, искушения и сакральный смысл?

— Он сказал, что святость не в канделябрах. И знаешь, я с ним соглашусь.

— Ах, ну и ты туда же! — всплеснул руками Ансельм. — Ну скажи: чем вам князь Райнхольд не угодил? Кто столько сделал для церкви, сколько он? Молчишь? А тебя кто в замок взял работать к госпоже Литании? О такой чести, небось, любая дворянка мечтает.

— Ох уж честь, — глаза Альмы недобро сощурились. — Караулить у дверей опочивальни, чтобы два ночных гостя успели разминуться?

Кровь прилила к щекам Ансельма.

— А тебе бы только мерзости говорить! — обиженно выкрикнул он.

Это все Хаймэ. Это от его безумных речей милая и покладистая Альма превращается в сущее чудовище. И объясняешь ей все, как ребенку малому, и вроде понимает и соглашается — а только все без толку. Сходит старика проведать — и снова как с цепи срывается. Ну вот и как жениться на такой?..

Со двора донесся цокот копыт.

— Это к тебе, — Альма выглянула в окно. — Из замка.

Леннарт торопливо спешился и широкими шагами направился к храму. Ансельм встретил его на пороге.

— Добрый вечер, — поздоровался он приветливо. — Как твои дела, друг мой? Как там Владетель и госпожа Литания?

— Свет-Ансельм, князь вас к себе тре… то есть просит, конечно, но очень-очень основательно просит! — Леннарт вытер пот со лба. — Вы уж, пожалуйста, уважьте нас.

— У тебя служба через полчаса, — с невинным видом напомнила Альма. — Но раз твой князь «тре…» — тогда, конечно…

* * *

Князь ожидал его в кабинете. Таким Райнхольда Ансельм еще не видел.

— Ты когда-нибудь бывал в Штейнхольме, свет-Ансельм? — начал он, не здороваясь.

— Не доводилось, Владетель.

— Перестань, — князь досадливо махнул рукой. — Давай уже без «владетелей». Этот город — легенда, Ансельм. Высеченная в камне легенда о неиссякаемых приисках и несокрушимых стенах. Это мечта, золотая во всех смыслах. Знал бы ты, сколько там, в этих горах, добра…

Райнхольд плеснул себе в бокал вина.

— Нам бы столько денег — нас бы все боялись, друг мой. Моркаарцы не смели бы голову поднять. Да что там Моркаар… Я бы собрал армию — такую, что свет не видывал — и объединил бы весь северо-запад. Каково, а? И ты бы мне помог. Единая страна — единая вера — каково, а? — князь раскатисто засмеялся.

Он неуверенно улыбнулся в ответ. Похоже, Владетель многовато выпил сегодня…

— Ладно, — Райнхольд рубанул ладонью воздух. — Стало мне интересно — а на каких таких правах нынешний штейнхольмский владетель в замке поселился? Прежнего-то прогнали сами жители за ересь. А этот Отто вроде как дальний чей-то там потомок, а чей — никто и вспомнить не может. Ладно ж, думаю. Все мы чьи-то потомки. Послал в архив человечка, чтобы тот составил мою родословную — так, на всякий случай. И забыл.

В комнату неслышно вошла Литания — такая грустная и усталая, что при взгляде на нее сердце Ансельма сжалось от желания помочь.

— Что ж ты думаешь? Двух недель не прошло — он ко мне прибегает с какими-то дарственными, которые, почитай, в труху превратились. Оказывается, еще до того, как месторождения открылись, какой-то моей семь раз прабабке кто-то завещал…а, неважно, Ансельм, неважно! — князь резко поднялся. — В общем, по всему выходит, что я — Владетель Штейнхольма.

— Поздравляю! — просиял Ансельм. Вот уж точно, Солнцеокий все видит! И вознаграждает за служение, что б там Хаймэ ни говорил про радость самоотдачи…

Литания горько усмехнулась.

— Да было б с чем, — Райнхольд тяжело рухнул в кресло. — Отправил я этому Отто послание, значит. Чтоб пожитки собирал да выметался. Я же не зверь какой, прабабке только город завещали — я на большее и не посягну. Все земли вокруг Штейнхольма этому стервецу посулил. И отдал бы. Ты же знаешь, я слово держу. Ему-то выгода прямая, золото из приисков по воздуху ко мне не перелетит, везти будут по его, оттовой, земле — а там уж назначай пошлины, на какие наглости хватит… А сегодня вернулся посол. Будет война, Ансельм.

Литания опустила голову.

— Тот Владетель не внял голосу закона? — нахмурился Ансельм. — Но ведь можно воззвать к королю…

— Уже пробовали. Его Величество не волнует, что творится в нашем диком краю. Хотя он и снизошел до ответа.

— Снизошел. — Глаза Литании сверкнули зеленым огнем. — Посол привез из столицы мятый клочок пергамента, а на нем королевской рукой написано — «сами разбирайтесь». Представляете, Ансельм?

— Тише, Лита, — Райнхольд положил руку на плечо дочери. — Так что, друг мой, мы в беде. Даже и не знаю, к кому обращаться.

— Но…Владетель, чем я-то могу помочь? — беспомощно пролепетал Ансельм. — Ведь Найнский эдикт…

— …предусматривает отделение церкви от государства, — спокойно закончил князь. — Священнослужитель не может ходатайствовать перед королевским советом за светское лицо. Знаю, друг мой. И не прошу о том, что противно закону и совести. Просто…вспоминай нас почаще в своих молитвах. Видит Солнцеокий, война будет долгой и кровавой.

Серые глаза Райнхольда испытующе смотрели на Ансельма, будто ожидая от Служителя…помощи? Но чем тут поможешь? Чем? Уж не молитвами, это точно.

— Владетель Райнхольд. Я подумаю. Я постараюсь придумать… — он смущенно замолчал.

Вот, значит, как. Когда он, обливаясь соплями, мчался к князю Райно за подмогой — тот бросал все свои дела и спасал Церковь. А теперь судьба Владетеля на волоске — и он, Ансельм, «подумает»? «Будет молиться»?

Служитель приложил руку к сердцу, ощущая сквозь тонкий шелк холод ладони. И направился к выходу.

* * *

— Ансельм, милый, у вас не найдется времени на разговор? — спросила дочь Владетеля, часто дыша — видимо, ей пришлось бежать, чтобы догнать Владыку до выхода из замка.

— Да…как госпоже будет угодно…

— Так что же, будет война? — девушка присела на широкий подоконник, жестом приглашая Служителя устроиться рядом.

— Если владетели не договорятся.

— Значит, будет. — Она склонила голову. — И отец снова уедет… Ансельм, ну зачем мужчины воюют? Почему Солнцеокий не остановит их?

— Люди должны сами изгнать скверну из своих душ. Постоять на краю бездны, заглянуть в нее — и понять…

Литания закусила губу.

— Не понимают они, Ансельм. А пока мужчины любуются бездной, женщины ждут. И не дожидаются. Вот если бы этой войны можно было избежать… Если бы вы помогли мне… — скороговоркой прошептала она, покраснев.

— Что же я могу сделать?

Ветви старых лип тоскливо скреблись по стеклу. Где-то в пустынных переходах левого крыла замка завывал ветер.

Литания повернулась к окну — и стекло витража затянуло тонкой пленкой ее дыхания.

— Когда меня еще не было на свете, отец, как знаменосец герцога Равельского, должен был отправиться в поход против князя Дитриха. И навряд ли он вернулся бы живым — Штейнхольм взять штурмом не могли со дня его основания, вы же знаете. Но в последний день сборов прискакал гонец. Оказалось, что князь — еретик. Владыка Штейнхольма изгнал его вместе с семьей. И не было войны, крови и слез. Отец той зимой остался дома. Женился на моей матушке.

Чудесно… — отстраненно думал Ансельм, украдкой любуясь на точеный профиль. Чудесно, что Дитрих оказался еретиком…

— Я боюсь, Ансельм, — она повернулась к нему. — Отец уже так немолод. И войско наше — сами знаете, чего стоят ополченцы. Нас только чудо и смогло бы спасти. А по части чудес вы мастер.

— Какое чудо? — грустно улыбнулся Владыка.

— Вот если бы вдруг так получилось, что Владетель Отто, подобно Дитриху… — Литания смущенно притихла.

— Но ведь князь Отто чтит Солнцеокого? — растерянно спросил Ансельм.

— А кто может знать наверняка?

* * *

Ансельм со смешанным чувством восхищения и тревоги смотрел на залитые рассветным солнцем каменные стены. Права Литания — эту крепость не взять. Лестницы и тараны здесь бессильны. Храбрость и мастерство воинов — тоже. Сам Солнцеокий, похоже, охраняет покой этого горного края.

Но как же он, всевидящий, допустил, чтобы наместник Дитрих оказался еретиком?

Ансельм неторопливо двинулся вперед. Стертые подошвы скользили по гладким, отполированным тысячами шагов, каменным плитам мостовой. Штейнхольм, матово поблескивая гранитными стенами домов, словно бы спрашивал с добродушной старческой усмешкой: а не повернуть ли тебе назад, свет-Ансельм? Твои чудеса годятся для долины, где все решает сталь. Но против вечного покоя камня ярость стали — ничто…

…Стражу дворца Ансельм просто назвал свое имя и сказал, что хочет повидать владетеля Штейнхольма. Тот просьбе не удивился, лишь предупредил, что князь Отто в это время дня занимается в библиотеке, и его придется подождать, может, час, или даже два… В библиотеке, значит, с неодобрением подумал Ансельм, ерзая на жесткой каменной скамье для посетителей. Вот князь Райнхольд, тот постоянно в тронном зале — то просителей выслушивает, то дела с советниками обсуждает. Весь в делах государственных. А этот книжки, видите ли, читает.

Мутно-белые колонны, словно восковые свечи, тянулись к темным сводам потолка. Как можно жить в каменной пещере без окон, не видя солнечного света? Жить — и каждый день ощущать недобрую тяжесть камня над головой?

— Владетель Отто ожидает вас в Медном зале, свет-Ансельм, — склонился стражник, приложив к сердцу правую ладонь. Хоть бы рукавицу снял! Дикари они тут, как есть дикари.

Опасливо ступая по мозаичному полу — казалось, тонкие кусочки смальты того и гляди захрустят под ногами — Ансельм двинулся в глубину темного зала. Туда, где перед камином стоял немолодой сутулый человек в простой домашней одежде. Ни стати, ни княжеских регалий — и не скажешь, что перед тобой владетель.

— Ясного света Вам, князь, — Ансельм осенил склоненную голову знаком Солнцеокого.

— Служителей Солнцеокого мы принимаем без промедлений. Послов, кстати, тоже, — Отто выпрямился, сложил на груди костлявые руки. — А вы, свет-Ансельм, в каком качестве к нам пожаловали?

Кровь бросилась в лицо Ансельму. С ним, с чудотворцем, какой-то князек разговаривает, как с жалким служкой?

— Простите, Светлый, — насмешливый блеск в темных глазах Отто погас. — Устал я от всех этих распрей. Видно, скучно в бездне Огнеглазому…

— Бразды правления тяжелы, — чопорно изрек Ансельм. — Не всем они под силу.

— Конечно, — устало кивнул князь. Какой же он бледный, этот владетель Штейнхольма! Словно камни высосали из него всю жизненную силу.

— Владетель, ведомо ли вам, что Солнцеокому не по нраву войны с целью наживы?

— А князь Райнхольд об этом знает? — повысил голос Отто. — Тяжбу ведь начал он. Откопал где-то эти дарственные, Огнеглазый бы их побрал…

— Не слишком ли часто вы поминаете Заблудшего, князь?

— Когда речь заходит о таких делах, сложно его не помянуть. Порой кажется, что вся братия архивариусов находится на довольстве Огнеглазого…

Отто рассмеялся, но смех почти сразу же перешел в глухой затяжной кашель.

— Вас что-то тревожит, князь? — вкрадчиво предположил Ансельм. — Болезнь тела…или, может быть, души?

— А вам, Светлый, так хотелось бы, чтобы я оказался еретиком? Странное желание для духовного лица.

— Не менее странное, чем ваше желание развязать войну! — запальчиво выкрикнул Ансельм. — Документы ведь ясно говорят, что не вам владеть Штейнхольмом. Так смиритесь, князь! Ну что вы так вцепились в этот город? Князю Райно только он и нужен, остальное княжество останется при вас…

Он пристыжено замолчал. «Князь Райно»… Хорош посол.

— А на что годно «остальное княжество»? — тихо спросил Отто, словно не заметив оплошности. — Золото есть только в горах. На равнине есть пара приисков, но их выработали уже сотню лет назад… Вы же видели, Ансельм, как скудна наша земля. Люди живут только за счет штейнхольмского золота. А если его приберет к рукам ваш Райно…

Все-таки заметил!

— …то он подпишет смертный приговор тысячам людей, — спокойно закончил владетель. — И извините, Ансельм, но плевать я хотел на подлинность этих бумаг. Выплачивать дань я согласен. А спокойно стоять в стороне и смотреть, как гибнет мое княжество, — нет. Так Райнхольду и передайте. И прелестной Литании — тоже.

* * *

Владыка Штейнхольма Сигмунд смерил гостя на удивление ясным взглядом.

— Как хорошо, что Солнцеокий не дал мне этот дар, — задумчиво промолвил старик.

— Простите, свет-Сигмунд. Вы сказали — хорошо?

— Конечно, друг мой. Ведь и смерть, и невзгоды — это воля Солнцеокого. Он посылает человеку испытания, а тот должен превозмочь их. Сам. Ведь долиной смертной тени мы идем без провожатых… А ваша сила позволяет вам вмешаться в промысел божий. Даже не знаю, как бы я поступил, если бы Владетель Отто умирал у меня на виду, а я бы понял, что властен спасти его… Я слаб, признаю.

Ага, вот оно!

Конечно, Ансельм не мог сдаться так просто. После того как Владетель едва ли не выставил его за дверь, изобличить еретика стало делом чести. Да, именно еретика, в этом уже сомнений не оставалось — кем же еще может быть человек, не признающий закона?

Ну а кто может лучше разбираться в уличении ереси, чем старый Владыка, изгнавший огнепоклонника Дитриха? То-то и оно…

— Свет-Сигмунд, а по-вашему, владетель не заслуживал бы чудесного спасения?

— Конечно, нет.

— Ох, знаете, мне он тоже показался…

— …Как и любой другой человек, — закончил старый Владыка, с грустной улыбкой глядя на Ансельма. — Вы что-то сказали, брат мой?

Он угрюмо кивнул.

— Владетель был непочтителен со мной. И самый ход его рассуждений… мне показалось, что этим человеком правят гордыня и спесь, а не святое смирение…

— Да, он неприятный собеседник, — Сигмунд нахмурился. — Разногласия у нас есть и были. Но Отто чтит Солнцеокого.

— И пренебрегает его главным даром, — невзначай брякнул Ансельм. — Бледный он, как погибель. Он вообще из дворца выходит?

— Не припомню такого, — Сигмунд ответил не сразу. — Но какая в том нужда?

— Но как же светлый праздник Прозрения? Ведь в этот день и Владетели, и Владыки, и миряне — все купаются в благодати солнечных лучей… У нас в княжестве так, по крайней мере.

Старик выглядел удивленным и смущенным.

— Да. И точно, удивительно, — кивнул он наконец. — Но ведь у Владетеля есть личная часовня в замке. Да и существенно ли, где верующий воздает хвалу Солнцеокому?

— По-моему — существенно, — Ансельм скрестил руки на груди.

— Ах, ну может, вам, брат мой, и виднее, — старик окончательно стушевался.

— А не желаете ли вы пригласить Владетеля на шествие? — Ансельм старался, чтобы голос звучал беззаботно.

— Если вам так угодно, брат мой, — Владыка склонил седую голову. — Но ведь до праздника еще декада?

— А я как раз рассчитывал разделить с жителями Штейнхольма этот светлый день! — Ансельм широко улыбнулся. — Негоже встречать праздник в одиночестве, в дороге…

* * *

Он не знал, на что надеется. Но ведь он не делает зла! В конце концов, это же самому Отто надо — в день Прозрения солнечные лучи особенно ласковы и целительны…

Просторная главная улица Штейнхольма с утра была заполнена людьми. Женщины были одеты в легкие недлинные платья без рукавов, мужчины подставляли солнцу загорелые спины. Босые ноги шлепали по нагретым солнцем камням. К небу тянулись веселые струйки пара от горячих источников. Жаркий полдень был пропитан запахами хвои и человеческого пота.

Ансельм с удовольствием запрокинул лицо навстречу ласковым лучам солнца. Было удивительно видеть сквозь полуденное марево белые снеговые шапки на горных вершинах, и при этом не чувствовать даже тени прохлады.

Он скосил глаза влево. Владетель Отто брел, опустив лицо долу. На его бледных щеках — или Ансельму показалось? — проступила россыпь алых пятен.

— Князь, а отчего вы так маетесь в этой одежде? — громко спросил Служитель. — Здесь не холодно, уж поверьте жителю долины!

— И точно, владетель, — поддакнул Сигмунд, добродушно улыбаясь. — Если нездоровится — откройтесь солнцу!

На Отто уставились десятки глаз. Князь вздохнул и принялся расстегивать пуговицы рубахи.

— Да сбросьте вы эту тряпку, Владетель! — крикнул кто-то из толпы. — Полноте вам! Вы же, чай, не Дитрих-греховодник, Солнцеокого чтите, как мы все!

Белая ткань скользнула на мостовую, обнажая бледные костистые плечи и сутулую спину.

— Вот сразу б так! — какой-то простолюдин по-дружески похлопал Отто по плечу.

Шествие, замедлившее было ход, двинулось дальше. Ансельм доверил теплому людскому морю нести себя, щурясь на нестерпимо яркое солнце. Он слышал радостные голоса, веселый плеск воды, которой было тесно в каменном русле…

Он ждал. И дождался.

Постепенно голоса становились все тише; праздничные песнопения гасли, растворяясь в настороженных перешептываниях.

— Свет-Ансельм… — кто-то осторожно тронул его за локоть.

— Князь, что с вами? Вам нездоровится? — в голосе Сигмунда слышался испуг.

Отто выпрямился. Кто-то громко вскрикнул, кто-то шепотом помянул Огнеглазого…

Лицо и плечи Владетеля были покрыты налившимися кровью волдырями. Спина покраснела, как от ожога.

— Что с вами? — повторил старый Служитель.

Отто повернул к Ансельму изуродованное лицо.

— Это болезнь, — проговорил он сквозь зубы. — Багряница. От солнца. Болезнь, слышите?

Тишина была ему ответом. Настороженная, недобрая тишина.

IV

…А война все равно была.

Отто отправился в изгнание — сам, добровольно, не дожидаясь эдикта церкви. Но пока князь Райнхольд подбирал цвета для нового герба, штейнхольмский трон занял какой-то выскочка-барон. Этот багряницей не страдал. И смирение ему было чуждо — мерзавец объявил себя потомком древних королей севера, заявив права не только на горную крепость, но и, смешно сказать, на долину.

Альма простилась с Ансельмом до неприличия равнодушно для невесты. Просто сказала, глядя в глаза — возвращайся, мол. Буду ждать. А вот Литания плакала и молилась весь день напролет — во дворе замка, вместе с простолюдинками, провожающими на войну мужей и сыновей. И на прощание поцеловала Ансельма солеными от слез губами, не стесняясь отца.

Этот поцелуй был последним, что запомнил Ансельм. Потом время остановилось, и начался бесконечный тягучий кошмар. Тот, который потом назвали Северной Войной.

Ослепший от ужаса, полубезумный, Владыка бродил между рядами мертвых тел. Сначала это были ряды — потом их просто стали сваливать на землю как попало. Все как там, в мутном кошмаре детских воспоминаний — только жизни тех людей забрал мор, а эти погибли по княжеской воле… Он боялся узнать в убитых Владетеля Райно. И все же где-то там, в темных глубинах души, теплилась надежда на это. Ведь если князь падет, битва закончится.

Потом была удушливая вонь палатки полевого лазарета. Обведенные темными кругами глаза Альмы — она, оказывается, тоже была здесь, втайне от него. Отправилась лечить раненых с отрядом добровольцев; почему не сказала Ансельму? — да чтобы не беспокоить, и без того у Владыки тревог хватает…

На краткий миг морок рассеялся. Ансельм увидел пропитанное кровью полотно, человека, который корчился на нем, по-рыбьи хватая ртом воздух. На плече раненого зеленел штейнхольмский герб.

— Альма. Это чужой, — Ансельм тронул ее за плечо. — Что же ты делаешь? Там наши… А ты…

— Он человек! Понимаешь ты? Человек!

— Да какая разница? Чем быстрее мы их перебьем — тем быстрее война закончится.

— Владыка… — лицо Альмы исказила презрительная гримаса. — Ясно теперь, кому ты молишься.

— Не богохульствуй! — взвился Ансельм. — Это Он избрал меня. Наделил меня силой. Ты сомневаешься в Его решении?

— Толку от твоей силы… Вот, посмотри! — Альма дернула в сторону полог палатки. — Они все мертвы или умрут. Это навсегда, это не исправишь! И ради чего? Ради золотых побрякушек для Литании? Ради новых, мать их, канделябров в твою церковь?

Она плакала, ругалась, кричала — Ансельм уже не слушал. Он понял, что надо делать.

Воскресить одного из тысяч — жестоко. Придет ко мне тот, кого я вернул — и будет в душе его гордыня и тщеславие избранного. Придут ко мне жены и матери тех тысяч, и не будет в их сердцах печали, но будет ненависть и зависть. Нет среди вас того, кто не заслуживал бы жизни; нет и того, кто заслужил бы жизнь вечную…

Оттого и отрекся я от силы. Нет света в том, что несет разделение.

— Прости меня… — прошептал Ансельм. — Я ведаю, что творю. Я буду милосердным и праведным. Буду. Но потом. А сейчас надо закончить войну.

Он поднялся с колен.

* * *

— …во всем воля твоя и свет твой. Дай мне силу!

Солдат медленно поднялся с земли. Провел ладонью по испачканному кровью и землей лицу, осторожно дотронулся до тонкой ниточки шрама на шее, оставшейся на месте рубленой раны. Удивленно выругался — и осекся на полуслове, встретившись со взглядом Ансельма.

— Служитель, да как же это… — хрипло проговорил он. — Я же умер… видел все, как рассказывают — дорогу к чертогам Солнцеокого… шел по ней…

— Умер, — спокойно кивнул Ансельм. — А я тебя вернул. Сегодня война закончится. Князю нужна помощь, ратник, так что иди — и сражайся.

— Почему я-то? Я ведь, сказать стыдно, и в храм не ходил лет десять как. И вообще…не праведник я.

— Значит, самое время стать им.

— А Людвиговых людей вы тоже воскресите? Они ведь в Солнцеокого веруют, как и мы…

Ансельм скривился.

— А чем они хуже? — спросил солдат. Без вызова, без укора — просто спросил. — Я ведь, свет-Ансельм, в деревушке близ Штейнхольма родился. В долину и не переехал бы — да жена просила, чтоб поближе к ее родне…

— Враги они! — заорал Ансельм. Стайка ворон с криком сорвалась с земли и закружилась в сизой вышине. — Враги! Иди и дерись, Огнеглазый тебя забери!

Неуклюжий, словно разучившийся ходить, солдат покорно побрел по мертвому полю. Без оружия — но оно было и не нужно…

Владыка проводил его взглядом. Вытер проступившую на лбу испарину… Это был уже девятый.

Они возвращались к жизни по-разному. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то, напротив, богохульствовал…

Но никто из них не благодарил чудотворца. Ни один.

* * *

Когда защитники Штейнхольма увидели, что люди Райнхольда возвращаются в строй с того света, все было кончено. Как ни свирепел Людвиг, как ни старались кондотьеры остановить бегущих в панике солдат — сражаться с мертвыми не хотел никто. Ту силу, которая остановила битву, летописцы много позднее назвали благоговением. А правильнее было бы — страхом.

* * *

Знакомо заскрипели под ногами рассохшиеся доски порога. Как давно он здесь не был? С прошлой весны?

Ничего. Теперь все изменится — ведь войны больше нет.

Ансельм решил не быть слишком строгим к Альме за те слова. Понятно же, что смрадный ужас полевого лазарета любого с ума сведет — а тем более слабую женщину. А может, оно и к лучшему, что она тогда наговорила ему этих мерзостей. Виноватая жена ласковей и угодливей безгрешной…

Альма складывала вещи в распростертую на полу холщовую сумку.

— Куда собралась? — улыбнулся ей Ансельм.

— К Хаймэ, — Альма уставилась на Ансельма долгим и серьезным взглядом, будто не замечая свадебного букета в его руках. — Тяжело ему одному будет. Я сомневалась сначала, что мне такое под силу. Но теперь чувствую, что готова.

Опять блажь. Да как ей не надоест?

Улыбка сошла с лица Ансельма.

— Слушай. — Он наклонился и положил букет на порог. — Я был невнимателен к тебе. Но теперь многое иначе. Райнхольд зовет меня в Штейнхольм. И я подумал, может…вместе…

— Удачи, — голос Альмы был ровным.

— А ты? Поедешь со мной?

— Нет.

— Ах, ну…чудесно, — Ансельм растерянно усмехнулся. — Я, в общем, ожидал… Только не пойму — что я такого сделал, что ты нос воротишь? Людей от смерти спас? Остановил войну?

— Которую сам и развязал… — тихо отозвалась Альма.

— Отто был обречен. Я просто сделал тайное явным!

— А помнишь тех грабителей? Они тоже были обречены? Кем?

— Их князь казнил, не я. Но…ладно, согласен. Я хотел их смерти. И знаешь, почему? Пять лет прошло — а ни один храм в княжестве не обокрали. Ни один! Понимаешь, Альма? Оно стоило того.

В ее взгляде не было гнева, как раньше, но не было и согласия. Лишь какая-то усталая жалость.

— Я ведь не делал зла, — прошептал он, опустив глаза. — Не предавал, не лгал, не…

Альма осторожно дотронулась пальцем до его губ. Наклонилась и подняла с пола букет.

— Розы… — улыбнулась она.

— Из Райнхольдовой оранжереи. Я хотел тебе их подарить, а потом, пока шел, вспомнил, что ты гвоздики любишь. Нарвал еще и их. У храма.

Она улыбнулась.

— Эти цветы вместе не живут, Ансельм. Понимаешь?

— Ну, мне-то откуда знать, — буркнул он.

— Сами по себе они прекрасны, — Альма вздохнула. — Но поставь их в одну вазу — и от силы и красоты ничего не останется. Только иссохшие стебли и мутная гниль на дне.

— Это, надо полагать, какая-то аллегория. Про нас с тобой. Да?

— Не про нас, Ансельм. Прощай.

* * *

Литания не удивилась — как будто наверняка знала, что Ансельм придет к ней. Не говоря ни слова, закрыла дверь на замок. Обвила шею тонкими, но неожиданно сильными руками. Тесно прижалась к нему, заставляя забыть обо всем…

V

— Райнхольд, ну прислал бы гонца, — всплеснул руками Ансельм. — Самому-то зачем ехать в такую погоду?

На отворотах дорожного плаща Райнхольда маслянисто блестели крупные капли дождя, сапоги были по колено в грязи. Владетель досадливо махнул рукой.

— Да ну его, гонца. Тут такое дело…в общем, Литания в тягости.

— Я женюсь. Женюсь, правда, — пробормотал Ансельм. — Просто…не знал…

— А чего ты так испугался? — князь похлопал Владыку по плечу. — Я не против. Даже хорошо, что так получилось. Я, признаться, хотел ее выдать за кого-нибудь из северных князьков — но что они нам с тобой теперь? Сам видишь, союз Церкви и Власти очень даже результативен. Наглеть не будем, конечно — потихоньку присоединим сначала Алварские топи, потом поднимем вопрос о наследовании Моркаара.

Ансельм кивнул.

— Да, друг мой…есть одна проблема, — голос Райнхольда почти не изменился. — И неплохо было бы разрешить ее до свадьбы. То есть — как можно скорее. Помнишь старого Служителя, как его, Хэймэ?

— Хаймэ. А что с ним?

— Пока — ничего. Кроме того, что он совсем ума лишился, — владетель нахмурился. — Он у себя в горах устроил, вишь ты, приют для кающихся грешников. Мол, власти вас на виселицу отправят, а мы не такие, мы праведные и милосердные, накормим-пожалеем во имя Солнцеокого… Тьфу. Это как вообще, с религиозной точки зрения?

— Это…правильно, — тихо сказал Ансельм.

— Жаль, жаль, — Райнхольд болезненно скривился. — Тут ведь в чем дело? Пока к ним сбегались воры и старые блудницы, я на это сквозь пальцы смотрел. Но третьего дня им вздумалось приютить беглого герцога Равельского. Лита тебе не рассказывала? Он устроил заговор против короля. Что-то там не сложилось…и вот он здесь. Ищет, видите ли, приюта на земле вассала. На моей земле, Огнеглазый его дери! И король требует выдать его. Так-то.

— А герцог и вправду согрешил против власти и веры? — нахмурился Владыка.

— Нет. Не думаю. — Сказал Райнхольд наконец. — Более того, он — мой родственник и сюзерен, и я ему когда-то в верности клялся. Но что тут поделаешь? Я ведь в первую очередь за простых людей переживаю. И полгода не прошло, как война закончилась — а мне их опять от семей отрывать и в бой бросать? Бунты начнутся, волнения… А мне ведь теперь и о внуках думать надо, — жалко усмехнулся он. — Если сейчас не докажу королю свою преданность — шиш с маслом они получат, эти внуки. Будут держать трактир в какой-нибудь горной деревеньке, да проклинать нашу с тобой принципиальность…

Ансельм молчал.

— Хорошо. Огнеглазый с ними, с детьми. Но подумай: что станется с ним? — князь указал рукой на вершину холма.

Там, в туманной дымке измороси, гулко стучали молотки каменотесов. Несмотря на непогоду, строители работали не покладая рук. Собор. Светлый храм во славу Его. Храм, которому не будет равных в этой части света. Храм, который уже сейчас называют Собором Святого Ансельма…

— То есть я должен отправить на костер невинных людей, — спокойно уточнил Ансельм. — Они чтут Солнцеокого и живут по законам чести. И все равно я…

— Да.

— Согласен. Собирайся, Райнхольд. Едем.

— Как скажете, Владыка.

* * *

— И ты здесь, Райно, — криво усмехнулся герцог — седой как лунь старик со свежим шрамом на загорелом лице. — Еще и мальчика этого привел…

— Я в последний раз предлагаю вам предать преступного герцога в руки правосудия, — скучным голосом повторил Ансельм. — Тот, кто укрывает грешника, да уподобится ему перед лицом Солнцеокого.

Молчание.

— Вы Владыку Ансельма слышали? Вас проклятие ожидает, малоумные! — прикрикнул Райнхольд.

— Его проклятие — все равно что благословение Солнцеокого, — раздался знакомый негромкий голос. — Этого не бойтесь. Но не надо больше зла, дети. Бегите.

— А вы-то, отец Хаймэ? — спросила какая-то невысокая женщина, зло глядя на Ансельма из-под гривы спутанных волос. — Вы ведь не уйдете!

— Не уйду, — спокойно подтвердил он. — Солнцеокий велел быть с гонимыми, а не с гонителями…

Альма стояла чуть поодаль от остальных. Ансельм подошел к ней, ощущая на себе пристальный взгляд Райнхольда.

— Уходи, — прошептал он. — И Хаймэ уводи, и весь этот сброд. Нам нужен только герцог, слышишь? Расходитесь по домам.

— А что, у твоих друзей не найдется лишней стрелы для меня?

— Зачем ты так? Мы не хотим зла. Но видит Солнцеокий, если придется выбирать между несколькими дюжинами и несколькими тысячами…

— Тысячами?

— Если герцог не сдастся, начнется война. Король приведет сюда свои войска, и…

— Не будет никакой войны, — Альма не то всхлипнула, не то усмехнулась. — Это наш любимый Райно хочет выслужиться перед новым сюзереном.

— Свет-Ансельм, — окликнул его Владетель. — Что происходит?

— Да что же мне делать? — выдохнул он. — Ты пойми, если я не… Литания… и собор, и… Я обещал. Слово Владыки, понимаешь?

— Уже ничего делать не надо, — мягко сказала Альма. — Поздно. Хотя знаешь что?

— Что?

— Отойди. И закрой глаза.

* * *

— Мальчик, ваша Светлость. Живой. И здоровенький.

Голос повитухи вырвал Ансельма из сонного оцепенения. В последнее время краски жизни для Владыки как-то странно поблекли. Больные и немощные забывали о своих скорбях по мановению его руки. Тянулись к небу белоснежные стены собора — он обещал быть самым прекрасным строением во славу Солнцеокого, наконец-то штейнхольмское золото нашло достойное применение. Литания все так же услаждала взор и сердце. Не хватало лишь смысла. Ансельма не покидало смутное ощущение, что самое главное в его жизни уже свершилось — и теперь оставалось только пожинать плоды былых свершений. Но что же было этим «главным»? Победа над Людвигом? Казнь тех безумцев? Как же это…мелко.

Зять стоял у окна — как обычно, отрешенный, погруженный в мысли о небесном. Кто бы мог подумать, что бывшему сельскому служке так пристанет сан Владыки!

Молодая мать и повитуха о чем-то спорили.

— Карие они, — обиженно протянула Литания. — Как у Ансельма.

— Какой там карие, дочка? Красные, как огонь у свечки, — настаивала на своем повитуха.

— Ну это уж ты чушь несешь, — в голосе дочери прорезались стальные нотки.

Райнхольд подошел к кровати. Провел ладонью по спутанным волосам Литании, принял ребенка из морщинистых рук старухи. Заглянул в глаза внука — и ужаснулся тому, что таилось в их огненной глубине.

Полкоролевства в придачу

♂ Виктор Точинов

Глава 1

1

— Отличный самобой, мессир барон, просто великолепный! Гномья работа! Опробуйте его, мессир барон, опробуйте!

Хозяин лавки — торговавшей не только оружием, но, казалось, вообще всем на свете, произнес в нос: “гнумья”, — и я подумал, что родился лавочник значительно восточнее Пролива. Впрочем, сути дела это не меняло. Самобой действительно был неплох. Хотя, конечно, и не гномьей работы.

Но и барон сюр Шарлоэ был хорош. Хотя, конечно, и происходил из “мокрого” дворянства. Истинно аристократичным образом он дернул нижней губой. Затянутая в лайку кисть руки сделала легкий отметающий жест.

— Полноте, милейший, за кого вы меня принимаете? Чтобы рыцарь взял в руки железяку, подходящую лишь для горожан, возомнивших себя воинами? Фи-и-и… Арно, взгляни, что там за гномья работа.

— Натурально гномья! — загорячился хозяин. — Посмотрите, посмотрите, — клеймо на рукояти! Оскаленная голова волка на фоне скрещенных молотов! А это, мессир барон, клан Гарцхаузов, между прочим. Куда как редко выходят на поверхность вещи с этакой меткой, уж поверьте, мессир барон, моему опыту.

Клеймо Гарцхаузов действительно украшало рукоять. Ну да любителей подделывать известные марки хватает, при нужде хоть большую королевскую печать изобразят, — не подкопаешься.

Я взял самобой, поднес к глазам, словно бы придирчиво изучал подлинность волчьей морды. Повернулся вполоборота к хозяину и почти неслышно произнес слово — короткое, состоящее из одних согласных звуков и завершающееся легким щелчком языка. Клеймо на мгновение вспыхнуло неярким светом раскаленного докрасна металла — и тут же приобрело прежнюю тускло-серую окраску.

— Натуральное, никаких подделок, — заверил торговец, от цепкого взгляда которого не укрылась-таки самая надежная проверка.

Нехорошо… Ну да ладно. В конце концов, отчего бы и не знать оруженосцу благородного барона сюр Шарлоэ гномьего слова? На костер за такое знание не посылают.

Самобой был одноручный, весьма миниатюрный — и, как часто случается, оружейнику в угоду компактности пришлось кое-чем пожертвовать. Приклада у самобоя не имелось. А рычаг взведения боевой пружины оказался слишком короток и требовал недюжинной силы — женщина или ребенок едва ли с ним бы управились. Хотя размеры и изящество формы самобоя могли навести на мысль, что оружие это скорее “дамское”.

Щелк, щелк, щелк, — реечный механизм сжимал боевую пружину, — как я и подозревал, каждое следующее нажатие на рычаг требовало все больших усилий.

Хозяин, следивший за моими манипуляциями, посоветовал:

— Не мучайтесь, пяти раз вполне достаточно, чтобы выпустить все шесть стрелок. Кованый доспех, конечно, не пробьет, но кольчугу или кожаный нагрудник — запросто.

Я совету не внял и взвел пружину до конца. Потребовалось для этого двенадцать нажатий. Закончив, перехватил неприязненный взгляд торговца. Боится, что не выдержит имеющая скрытый дефект пружина? Или?..

Лавочник протянул обойму со стрелками.

— Можете проверить силу боя. Сейчас повешу мишень.

И действительно повесил — на здоровенную деревянную колоду, изрядно расщепленную и истыканную. Я рассудил, что далее поражать своими талантами торговца не стоит, — и намеренно стрелял из рук вон плохо. Стрелки летели куда угодно, только не в центр мишени. Две из шести даже не попали в грубо намалеванный внешний круг, — воткнулись рядом. Впрочем, воткнулись именно туда, куда я и целился. Оружие оказалось идеально пристрелянным. С резкостью боя дело обстояло похуже — убойная сила падала от выстрела к выстрелу. Все-таки пружина была явно не из гномьей стали.

Однако не будем придираться — главное, что к этому самобою вполне подойдут два десятка стрелок, тщательно упакованных в моем багаже. Непростых стрелок, особых… Я кивнул барону, — дескать, то, что надо.

— И сколько вы, милейший, хотите за вашу игрушку? — спросил сюр Шарлоэ с таким видом, словно собирался заплатить, не торгуясь, сколько ни спросят. Впрочем, так оно и было. Деньги в трех увесистых кошелях, отягощавших его пояс, — взгляд лавочника снова и снова возвращался к ним, — пока что принадлежали вовсе не барону. Их ему еще предстояло отработать.

— Всего лишь двести имперских рэндов, — с невинным видом сообщил продавец. — Уверяю вас, мессир барон, за работу Гарцхаузов — совсем не дорого.

— Что скажешь? — поинтересовался мессир барон у оруженосца. То бишь у меня. За двести имперских рэндов в здешних местах можно прикупить пару неплохих ферм — недвижимость в окрестностях Буа ценится недорого.

Я ответил, не задумываясь:

— Такой самобой стоит никак не больше восьмидесяти. Еще сорок можно приплатить за искусство оружейника, умудрившегося перековать гномье кайло в рукоять — и никак не повредить клеймо. Ну и еще тридцать, думаю, придется на долю Рыжего Эйниса. Итого сто пятьдесят.

Про долю Эйниса я добавил чисто из интереса: как отреагирует хозяин? Бегающий взгляд торговца нравился мне все меньше и меньше.

— Я не понимаю ваших странных намеков, мессир оруженосец! — недружелюбно проговорил владелец лавки. — При чем тут Рыжий Эйнис?

— Если ни при чем — тогда извините. Просто я подумал, что любая здешняя лавка обязана или отчислять ему “за защиту” как минимум пятую часть от оборота, или давным-давно превратиться в пепелище. Пепла и головешек вокруг как-то не наблюдается.

— Вы бы меньше думали, господин оруженосец! Мыслитель выискался… Я честно плачу подати королю, и защита со стороны людей королевского прево меня вполне устраивает! А если вам благоугодно…

— Довольно! — кулак мессира барона грохнул по прилавку. — Я беру эту вещь, и мне плевать, кто защищает ваш курятник! Если это действительно Эйнис — скоро вам, милейший, придется искать другого защитника!

На лисьей мордочке хозяина отразились попытки осмыслить услышанное. Я поморщился. Согласно расписанной загодя партитуре эти слова сюр Шарлоэ должен был произнести после совершения покупки.

Кошелек — самый маленький из трех — лег на прилавок.

— Здесь ровно двести рэндов, — сказал барон. — Но пятьдесят из них, милейший, вы получите с одним условием, — если немедленно и подробно объясните мне дорогу к Тур-де-Буа.

— Ах вот оно что, — понял хозяин. — Решили, значит, мессир барон, заработать руку мзель Иветты и полкоролевства в придачу? Ну-ну… За полсотни рэндов охотно вам помогу. Мертвецам деньги все равно ни к чему.

В мертвецы, понятное дело, он записал нас с бароном.

2

Когда слуга лавочника — неприятная косоглазость придавала ему вид продувной бестии — закрыл за нами массивную дверь, барон тихонько спросил:

— Думаете, милорд, этот шельмец нам наврал?

Я ответил, лишь когда мы отошли от лавки подальше:

— Кое-что весьма похоже на правду. К тому же совпадает с услышанным из других источников. Последним сьерам де Буа не стоило так активно интересоваться запретными знаниями. Вокруг их замка сейчас действительно плохое место. И можно впустую уложить целую армию, пытаясь до него добраться. Ложь, я думаю, в другом. Логово Рыжего Эйниса вовсе не в Тур-дю-Буа. И никогда там не располагалось. Те же Лиловые Шары — совершенно безмозглая нечисть, столковаться и о чем-то договориться с ними невозможно. Рыжему пришлось бы тратить большую часть времени и сил на оборону от собственных якобы “стражей”.

— Где же он тогда засел?

Я пожал плечами, хоть и имел на этот счет кое-какие соображения. Лишь спросил:

— Желаете нанести визит?

— Ну уж нет… Если у вас, милорд Арноваль, есть желание соваться в чащобу, откуда не вернулись два полка королевской гвардии — пожалуйста. А я — пас. Провести людей прево и бестию-торговца я вам помог, но дальше наши пути расходятся.

Я кивнул. Для дальнейшего осуществления задуманного не нужны ни спутники, ни помощники.

— Тогда попрощаемся, барон, — на всякий случай. Оставайтесь в гостинице два ближайших дня, из номера не выходите; если не получите от меня известий, — немедленно уезжайте. И — спасибо за услугу.

— Пустое, милорд, — ответил барон, нежно погладив оттягивающий пояс кошель. — Дворяне всегда должны помогать друг другу. Если вернетесь из леса живым, — буду рад встретиться с вами снова.

3

Голубь, громко хлопая крыльями, сделал вертикальную свечу — выше, выше, еще выше — и лишь на высоте в несколько сотен локтей начал быстрый горизонтальный полет…

Я быстро перевел взгляд с удаляющейся птицы на предмет якобы своего интереса — на корсаж смазливой служанки. Судя по содержимому корзины, стоявшей у наших ног, девица возвращалась из лавки зеленщика, но не смогла удержаться, остановилась поболтать с импозантным мессиром оруженосцем.

В иные времена я и в самом деле мог бы сходить на свидание с красоткой — наша болтовня вплотную приблизилась к обсуждению места и времени означенного мероприятия. Но не сегодня… Сегодня флирт с юной горожаночкой служил лишь одной цели — оправдать мою задержку здесь, на улице, в сотне шагов от лавочки, торгующей всем на свете.

Мари (так звали девицу) будет разочарована, не дождавшись кавалера — а вот в моем неводе наконец мелькнула-таки золотая рыбка. Вернее, птичка.

Почтовый голубь…

Собственно, ничего удивительного — кто угодно мог воспользоваться услугами крылатого гонца: купец, сообщающий торговому партнеру, что выехал с партией товара, или его женушка, сообщающая любовнику, что благоверный пробудет несколько дней в отлучке…

Однако, судя по уверенной манере взлета, в сторону леса улетел маласкарец — хоть и считается, что эту породу разводят лишь на королевских голубятнях. Сизарь любого из здешних купчишек набирал бы высоту неторопливыми кругами, да и не поднялся бы так высоко, став недосягаемым для стрел или для ястребов, специально выношенных людьми, любящими читать чужую переписку…

«Так кто же и с кем общается тут посредством маласкарских голубей?» — подумал я. И произнес вслух:

— Конечно, найду… Наша любовь осветит мой путь к сеновалу мэтра Кардонэ!

Отчего-то все служаночки млеют от подобных пошлостей. Разомлела и эта. Но продемонстрировала недюжинную практическую сметку, намекнув, что любовь нуждается в залоге. Ладно, будем надеяться, что залог моих чистых чувств — перекочевавшая за корсаж золотая монета — скрасит разочарование, ожидающее красотку на сеновале…

4

Солнце клонилось к закату — длинные мрачные тени наползали на улочки Гран-Аржан-сюр-ривьер (не знаю уж, чья извращенная фантазия породила этакое звучное название для занюханного городишки).

Стоило поспешить в гостиницу «Зеленый Дракон» — переодеться, вывести коня через заднюю калитку и неторопливо, кружным путем, отправиться в сторону опушки леса, подступавшего к городку с запада.

Но ничего из запланированного воплотить в жизнь я не успел, даже не расстался с отыгравшим свою роль костюмом оруженосца.

Во дворе гостиницы стоял ее хозяин, мэтр Кошон.

— Мессир! — приветствовал он меня достаточно небрежным полупоклоном. — Вас разыскивала какая-то женщина, говорила, что вы с ней знакомы…

На протяжении сей тирады достославный мэтр бросил весьма характерный взгляд на дверь конюшни. Затем, словно сомневаясь в моей понятливости, еще один. И, не дожидаясь ответа, вразвалку пошагал в сторону кухни.

Любопытно… Едва ли крошка Мари успела сюда раньше меня — поразмыслив и решив, что один имперский рэнд — недостаточный залог большой и чистой любви. А иных знакомств среди местных жительниц я завести не успел. Боюсь, если разыскивала меня и в самом деле женщина, то послали ее мужчины.

Может, пославшие желали всего лишь предложить мессиру оруженосцу провести вечер за выпивкой и игрой в кости. А может, вознамерились оставить богатенького «мокрого» барона без спутника и защитника. Судя по исполненному намека взгляду мэтра Кошона, верно как раз последнее…

Не вовремя, совсем не вовремя. Терять время нельзя, иначе все труды сегодняшнего дня пойдут насмарку. И, не раздумывая долго, я швырнул прямо через дверь конюшни простенькое заклятие. Несильное (не хватало еще остаться без коня от собственной небрежности) — однако достаточное, чтобы находящиеся внутри люди ненадолго утратили двигательную активность.

Как тут же выяснилось, это была не лучшая моя идея. Заклятие немедленно вернулось ко мне — причем явно кем-то усиленное… Если на вас когда-нибудь падал с высоты в несколько этажей мешок с песком, вы легко можете представить мои ощущения…

Окружающий мир проделал немыслимый кульбит, и перед моими глазами — близко-близко — оказалась утоптанная земля гостиничного двора. В ушах гудели погребальные колокола, а тело ничем, даже болью, не намекало на своё существование.

Потом сквозь колокольный звон пробился голос — и в самом деле женский:

— Подними его, брат Брокюлар!

До боли знакомый голос…

Глава 2

1

Я лежал на куче соломы в сенном сарае. Лежал на боку, со связанными за спиной руками. Впрочем, развязанные руки мало что изменили бы в моем положении — тело упорно не желало подчиняться командам мозга. К тому же за моими безуспешными попытками шевельнуться внимательно наблюдал здоровенный орк, сжимавший в лапах сучковатую дубину — размерами вполне под стать владельцу… Рекомый брат Брокюлар, надо думать.

Спутницу его я видеть не мог, упорно глядя на орка — глазные мышцы тоже до сих пор оставались под действием заклятия. Но голос Изабо слышал хорошо, и хорошо ощущал ее руки, шарящие по моим карманам… Вот уж встреча так встреча. Кого угодно я ожидал найти за дверью конюшни, но никак не свою сводную сестрицу.

— Что у нас тут такое? — тараторила Изабо без умолку. — Игральные кости… Ну-ка, ну-ка… Конечно, с заклятием Мафлаэрса… Фи, братец Арно… Отпрыск благородного рода занимается по постоялым дворам дешевым жульничеством… стыд и позор.

Я мог бы возразить, что мешочек с костями достался мне в наследство от одного действительно шулера, мир его праху, — но не хотел оправдываться перед сестричкой. Да и не мог.

— А что ты носишь на шее, дорогой братец? — В поле моего зрения на секунду мелькнула рука Изабо — маленькая, изящная, с большим изумрудным перстнем на безымянном пальце. — Какая чудненькая вещица…

Она замолчала на несколько секунд — наверняка пытаясь разобраться, как открывается снятый с моей шеи медальон. Разобралась, конечно — Изабо с раннего детства отличалась сообразительностью.

— О-о-о, портрет матери… Да ты сентиментален, милый братец! К счастью, леди Изольда не дожила до тех времен, когда ты прославил род сьеров Арновалей кучей сомнительных подвигов… — Тут ее воркующий тон сменился на резкий, приказной. — Поверни его, брат Брокюлар!

Орк отложил дубину и выполнил приказ. И я наконец смог разглядеть Изабо. Вернее, ее наряд: лиловую рясу, украшенную серебряным нагрудным знаком — изображал он два лабриса, скрещенных на фоне Святого Колеса. Подделкой знак не был, даже я, со своими скромными дилетантскими способностями, ощущал это… А человеку посвященному и произнесшему соответствующее слово серебряная безделушка и удостоверит личность сестрицы, и раскроет, какими полномочиями она обладает: только лишь на розыск — или на розыск и тайное вынесение приговора.

Ну и ну…

Когда мы с Изабо встречались в последний раз, ее отношения с инквизицией были далеки от дружеских… Если выразиться с максимальной мягкостью. А если назвать вещи своими именами — то сьерам де Бургилье пришлось расстаться с парой поместий, чтобы смертный приговор непутевой дщери их семейства заменили бессрочным покаянием в одной из самых дальних обителей.

И вот теперь она щеголяет в наряде святой сестры, причем отнюдь не самого низшего ранга. Именно щеголяет: ряса Изабо, коей теоретически надлежало скрывать формы тела и не допускать возникновения греховных плотских мыслей, направленных на ее святость — ряса была сшита идеально по фигуре, наверняка у лучшего портного. И мысли возникали-таки…

Версию о самозванстве сестрички я сразу отбросил в сторону. Существуют менее болезненные способы самоубийства, чем ношение не принадлежащего тебе амулета инквизиции.

2

Надо понимать, держать меня в качестве узника здесь, при конюшне, Изабо не собиралась. Не оттого, что хоть сколько-то заботилась о моих удобствах. Но конюшня гостиницы — настоящий проходной двор, не ровен час, придет кто-нибудь за сеном для своей лошадки…

К чему лишние свидетели в таком приватном деле? Можно сказать, в родственном? Инквизицию нигде не любят, но в Пограничье еще и не больно-то страшатся. Опять же, захваченный святой сестрой оруженосец (я оставался в прежнем костюме) — это вам не жена бедного виллана, пытавшаяся наколдовать дождь в засушливое лето… Господин оруженосец и отблагодарить чем-нибудь за спасение от застенков сможет…

Значит, провести ночь мне предстоит не здесь. Скорее всего, под одним кровом с Изабо — какой ущерб для ее честного имени! Впрочем, наносить такой удар по репутации сестрички я не собирался. Вспомнили юность золотую — и пора прощаться.

Но для этого мне надо совсем недолго поговорить с Броком… Поговорить наедине. Судя по татуировке на левой щеке, «брат Брокюлар» происходит из какого-то клана Загорья… С чернолесским орком я столковался бы легче и проще, но выбирать не приходится…

Мои расчеты оправдались. Отчасти.

— Пошли! — отрывисто скомандовала Изабо, и я рывком был поставлен на ноги.

Она подошла к дверям, осторожно выглянула наружу. Все правильно. Тащить меня связанным, даже в густеющих сумерках, — чревато вышеназванными неприятностями. Значит, святая сестра выйдет одна и разведает путь. Возможно, даже не пожалеет заклятие, которое вызовет у случайных прохожих подспудное и неодолимое желание пойти другой дорогой… Время перекинуться парой фраз с орком у меня найдется.

И тут жизнь вдребезги разбила все хитроумные планы.

— За мной! — И мы втроем покинули сарай. Без всякой разведки… Пересекли гостиничный двор и вошли в «Зеленый дракон» с черного хода.

Вот оно что… Пока я шлялся по городку, навязчиво демонстрируя всем встречным-поперечным набитого золотом барона, сестричка Изабо поселилась здесь же! Поселилась, не подозревая, что нынешним вечером гостиница станет ареной весьма любопытных событий. Причем я рассчитывал понаблюдать за ними со стороны — и вот как всё получилось…

3

— Мотивы твоих поступков просты, как прописи в храмовой школе первой ступени… — просветила меня Изабо, и прибавила не совсем в тему: — Попробуй это вино, — лучшее, что я смогла отыскать в здешней дыре.

Учитывая, что руки мои до сих пор оставались связаны, причем за спиной, — я вполне мог расценить ее предложение как издевательство. Но нет! Бокал сам собой медленно оторвался от стола и поплыл к моим губам. Сильна сестричка…

— Хватит, хватит, Арно! Сегодня ты не нужен мне пьяным, а завтра — похмельным!

Бокал отправился в обратное воздушное путешествие, едва я сделал крохотный глоток. Понятно… Демонстрация собственных возможностей, а отнюдь не желание напоить жаждущего.

Изабо победно улыбалась и явно ждала моей реакции. Я изобразил скучающее лицо — и не такое, мол, видали! — и отвел равнодушный взгляд в сторону. Стал смотреть в угол. Там в своей паутине копошился паучок неизвестной мне породы — брюхо его сверкнуло ярким рубиновым отблеском. И я сделал вид, что этот восьмилапый ловец мух интересен куда более, чем сестричка с ее парящими бокалами…

— Может быть, ты перейдешь к сути дела? — спросил я у паучка.

Вместо членистоногого ответила Изабо:

— Хорошо. Перейдем. Итак: год назад ты поступил на службу к местному королю Танкреду. Поступил кондотьером, во главе ватаги где-то набранных тобой наемников. Так?

Я кивнул. Глупо оспаривать общеизвестные факты. Она продолжала:

— После пары сражений, что ты выиграл для его задрипанного величества в войнах с такими же карликовыми властителями, голова у тебя, братец Арно, закружилась. Закружилась, не отрицай… Ибо вознамерился ты ни много, ни мало: жениться на единственной королевской дочери, Иветте, и стать для начала принцем-консортом. Танкред, при всей своей занюханности, в восторг от такого зятя не пришел. И выдал тебе смачного пинка под зад. Большая часть твоих головорезов перешла под королевские знамена, а меньшая унесла ноги вместе с тобой, преследуемая так называемой здешней гвардией… Такова предыстория. У тебя нет возражений, братец?

Возражать я не стал. Хотя к Танкреду её святость оказалась явно несправедлива. Среди грызущихся между собой государств, образовавшихся после падения Старой Империи, держава Танкреда занимала не последнее место. Почти вся бывшая имперская провинция Люи-сюр-Монтань, да еще пара клочков от прилегающих провинций… Приданое у мзель Иветты было недурное.

— Между прочим, сестрица, — сказал я дружески, — ты умудрилась за пять минут трижды оскорбить его королевское величество. А за это здесь наказывают колесованием. Ты уверена, что никто и никак нас не подслушивает?

— Уверена! — отрезала Изабо с тем же невыносимо гордым видом, с каким следила за плывущим к моим губам бокалом.

Я кивнул и вновь занялся лицезрением паучка. А её святость вновь выступила летописцем моих подвигов:

— Итак, братец Арно, получив смачного пинка под зад (эти слова она повторила с нескрываемым удовольствием), ты исчез из виду. С детства зная твое упрямство, не сомневаюсь: ты готовился умыкнуть Иветту и добиться своего не мытьем, так катаньем… Но тебя опередил Рыжий Эйнис. Этому бандиту о браке с наследной принцессой нечего и мечтать — и он попросту увез ее в свое логово. И не ответил ни на одно предложение о выкупе. Попытку освободить принцессу своими силами Танкред провалил, и объявил, что любой дворянин, вернувший доченьку скорбящему папаше, получит ее руку и титул лорда-соправителя. Как поют в старых балладах: и полкоролевства в придачу. Вот тут-то снова на сцене появился ты, братец. Не сразу, выждав, пока сложат головы несколько самых серьезных претендентов — но своей смертью откроют кое-какие слабые стороны леса, окружающего Тур-де-Буа. Я права? Твоя ставка в этой игре — рука Иветты и полкоролевства в придачу? Прости за цинизм, но тебя, очевидно, не смущает, что мзель Иветта наверняка ходит сейчас с во-о-от таким животом и готовится произвести на свет отпрыска с волосами рыжего цвета… Так вот, братец, — если мы сговоримся, твой выигрыш достанется тебе. Мне нужно нечто совсем другое. Подумай над моими словами, хорошенько подумай…

Я задумался. Но не над словами сестрицы Изабо. Не стоили они раздумий… Я задумался над простенькой задачкой, какие любят задавать в пресловутых храмовых школах. Над такой примерно: «В три часа пополудни из святилища Девственной Матери в храм Небесного Огня вылетел почтовый голубь. После его прилета из храма в святилище выехали монахи. Успеют ли они к вечерней молитве, если голубь покрывает за час семнадцать лиг, кони монахов — шесть лиг, а между храмом и святилищем, по милости Девственной Матери, лиг двенадцать с половиной?»

Стоило лишь заменить святилище на лавку шельмы-торговца, а храм на логово Эйниса. А вместо вечерней молитвы подставить активные методы допроса, к которым Изабо не замедлит перейти — если я не куплюсь на ее предложение…

— Хватит изображать раздумья, Арно! — прервала мои арифметические экзерсисы инквизиторша. — Не тяни время! Ты с раннего детства умеешь мгновенно сообразить, как избежать заслуженных розог…

Она сделала знак орку. Братец Брокюлар приблизил свое лицо к моему, глубоко втягивая воздух ноздрями.

— Ты так и не сказала, что нужно тебе… — решил я потянуть время еще немного.

— Мне нужен Эйнис. Рыжий Эйнис. Живым.

— Зачем?

— Это мое дело. Я ведь не спрашиваю: чем и как ты собираешься заняться со спасенной Иветтой? Отвечай немедленно — где Рыжий?

Она вновь кивнула орку. Тот надвинулся, занес дубинку… Я понял: если не отвечу, Брок сломает мне руку. Или ногу…

— В Тур-де-Буа Эйниса сейчас нет, — быстро сказал я.

Рабы-орки порой излишне старательны…

Она взглянула на своего мохнатого прислужника. Тот кивнул.

— Где он?! Отвечай быстро!

— Не знаю, где человек, которого ты называешь Рыжим Эйнисом… Могу лишь строить догадки и предположения… — ответил я обтекаемо.

Орк вновь кивнул — но с едва заметной паузой. Я перевел дух и незаметно подмигнул своему приятелю-паучку. Дальше будет легче…

Дело в том, что обмануть орка невозможно — ни человеку, ни другому орку. Ложь они чуют — в самом буквальном смысле. Эти мохнатые парни превосходят чутьем легавых собак. А человек, вот незадача, когда лжет — пахнет чуть по-другому. Пот выделяется несколько активнее, вроде бы… Человек не заметит, но нос орка не провести ни спокойным лицом, ни уверенным тоном. Оттого-то инквизиция, и королевские суды, и прочие занимающиеся допросами господа скупают практически всех поступающих на рынок рабов-орков. С тех пор как этих верзил натаскали вынюхивать ложь, искусство мастеров заплечных дел весьма захирело.

Изабо не давала передышки:

— Выкладывай предположения! Все, без остатка!

Как я не вслушивался — стук копыт с улицы не доносился. Пришлось затягивать разговор с риском для собственных конечностей:

— А где гарантии, Изабо? Хотя бы одна-единственная гарантия — что после получения информации братец Брок не разобьет мне череп куском дерева, который так старательно сейчас сжимает?

Лицо Изабо исказилось. Я, отверженный изгой, посмел обвинить ее в нечестной игре! Орк по ее знаку отложил дубину и…

Ох-х-х!

Давненько я не получал этаких плюх по лицу… Силен, зараза…

Едва в голове смолк колокольный звон, я надрывно выкрикнул:

— Не распускай лапы, скотина!!!

Затем я добавил тираду, сплошь состоящую из низкого, модулированного рычания. И продолжил на понятном Изабо языке:

— Ты, мохнатая мразь, имеешь дело с коронованной особой!

За этими словами последовало еще одно мое модулированное рычание, перемежаемое короткими подвываниями.

Во взгляде Изабо мгновенно загорелся огонек подозрительности.

— Где это ты научился болтать по-орочьи? — И тут же, не дожидаясь ответа, резко спросила у Брока: — Что он сказал? На вашем языке?

Гортань орка с видимым усилием выдавала чуждые ей звуки человеческой речи:

— Он… говорить… моя матушка… отдалась древесному питону… и… и…

Ай да Брок! Умница! Расцеловал бы тебя в мохнатую морду! Не выполнить приказ хозяйки он не может, и не ответить на прямой вопрос не может, — иначе запечатанный словом Изабо бронзовый ошейник попросту задушит беднягу… Но перевести мою вторую фразу — лишь её — он мог. И сделал это! Не рассказывайте больше при мне анекдотов о безмозглых орках…

— Достаточно! — оборвала сестрица перевод заковыристого орочьего ругательства. И — как я и надеялся — не смогла оставить без ответа пассаж о коронованной особе:

— Насколько я помню, милый братец, герцогство Аргайл, жители которого имели несчастье тебя короновать, уже три года как не существует! А до этого твои подданные несколько месяцев старательно искали тебя по всему Пограничью… Даже, поговаривают, заготовили плаху красного дерева и топор с вызолоченным лезвием — на случай поимки!

Голос ее был полон яда — но время-то шло! Монахи успеют к вечерней молитве!

— Неважно, — ответил я, постаравшись придать тону величие, достойное коронованной особы. — Отречение я не подписывал, и акт низложения мне зачитан не был. Перед вами Великий герцог Аргайлский в изгнании.

— Хватит словоблудия! Отвечай немедленно: где Эйнис?!

И тут я услышал далекое «цок-цок-цок» копыт.

— Не знаю, где Эйнис. Вполне возможно, что подъезжает сюда во главе своих людей. Но едва ли — ради того, чтобы пощипать перышки разбогатевшему «мокрому» барону, он не покинет свою берлогу. Впрочем, ты можешь порасспросить его бойцов…

И я, теперь не скрывая этого жеста, вновь подмигнул паучку. Стук копыт уже можно было услышать, не особо напрягая уши. Всадники приближались быстро.

Глава 3

1

Изабо приникла к окну. Несколько секунд всматривалась в темноту, освещенную всполохами факелов. Там всхрапывали кони, и позвякивало оружие, и уверенный голос отдавал приказания. Несколько пар сапог загрохотали в сторону черного хода. А несколько лучников — я был в этом уверен — взяли под прицел окна. Люди Рыжего хорошо знали дело.

— Его там нет… — прошептала Изабо. Прошептала не нам с орком — сама себе. Эйниса она в лицо, конечно же, не знала — никто не видел это лицо без маски. Но копну развевающихся по ветру огненно-рыжих волос бандитский предводитель никогда и ни чем не прикрывал.

Инквизиторша отпрянула от окна — не иначе как моя догадка о лучниках угодила в точку. Метнулась к двери — в коридоре послышался шум, и звон разбитого стекла, и перекрывший всё рык барона сюр Шарлоэ. А затем в гостинице началась схватка на мечах — если я хоть что-то понимаю в мечах и схватках.

— Совсем разучилась инквизиция вести допросы, — тихонько сообщил я паучку. — Она язык сносила, выспрашивая: где Эйнис? — и не додумалась спросить то, что я знал: где Иветта…

Затем я сказал громко, вслух:

— По-моему, самое время развязать мне руки, сестрица. Мы сейчас в одной лодке — эти ребята выпустят кишки нам обоим.

— Не дождешься, подонок! Ты знал, ты все знал заранее!

Ну, знал… Так ведь никто не просил ее влезать и портить мне всю охоту. Без нее я спокойненько проследил бы бандитов до их логова… Но времени выяснять отношения не осталось.

Я торопливо сказал самым примирительным тоном:

— Согласен на твои условия. Если дело выгорит — я забираю Иветту и ухожу. Всё остальное — твоё.

Она остановилась посреди комнаты, взглянула на орка — тот торопливо закивал. Сестрица наморщила лобик — ее мимика смотрелась бы комично, если бы счет не шел уже не на минуты — на секунды.

Без сомнения, у Изабо имелись в запасе заклятия, способные усмирить нагрянувшую в гостиницу ораву. Но она наверняка берегла их для рейда в лес. Истратит здесь — и что останется для Эйниса и лесных тварей?

Она должна, просто обязана была в этой ситуации принять мое предложение. И — развязать мне руки.

Не приняла.

Не развязала.

С раннего детства Изабо отличалась ослиным упрямством…

— Взвали его на плечо! — скомандовала она орку. — Я займусь лучниками. Уходим через окно.

Идиотка! Собьет прицел одному, другому — и даже не увидит третьего, который всадит в нее трехфутовую стрелу! А потом вторую — в меня! Прорываться — так уж через дверь…

Звуки схватки в коридоре стихли. Судя по треску вышибаемой двери и негодующим крикам, бандиты ворвались в мою комнату, — но не обнаружили ни меня, ни золота.

Брок посмотрел на меня полными тоски глазами — не исполнить приказ он не мог. Двинулся в мою сторону — торопливо и неуклюже. Зацепил огромной лапищей столик, опрокинул… Скатерть со всем содержимым сползла на пол, вино разлилось бледно-розовой лужицей. Грохот, по-моему, был слышен во всей гостинице.

— Утопись в болоте, сын древесного питона!!! — яростно прошипела Изабо.

А я помчался к двери — пригнувшись, стараясь проскочить мимо орка. Бац! — траектории моего бега и орочьего кулака пересеклись. Я отлетел, упал — на пол, как раз туда, где валялись остатки ужина… О-у-у-у… Спина с хрустом приложилась обо что-то твердое — не то графин, не то соусницу.

Молодчина Брок, подумал я, подцепив пальцами связанных рук нож. Не нарушил ни единого приказа хозяйки — но сделал всё как надо.

— Идите вдвоем, — сказал я, стряхивая с рук разрезанные путы. — Коронованные особы в окна не лазают…

Сапоги грохотали по коридору — на этот раз к нам. Похоже, мэтр Кошон, хозяин «Дракона», сдал всех постояльцев до единого…

Изабо поняла — все ее козыри биты. В оставшиеся секунды Брок меня не скрутит… Ей осталось одно — уносить ноги, бросив меня.

Не унесла.

Не бросила.

С раннего детства я не понимал порой Изабо…

— Здесь они-и-и! — проорал обладатель косматой головы, просунувшейся в дверь.

Дзинк! — ответил графин с длинным горлышком, сжатый в моей руке — и превратился в горлышко без графина.

Обнаруживший нас тип рухнул, обливаясь кровью и вином. С двумя его приятелями расправился орк, моментом выскочивший в коридор. Хрясь! Хрясь! — еще два неподвижных тела. Я подхватил валявшуюся рядом секиру.

А затем за нас взялись по-серьезному. Две первых стрелы Изабо отклонила, третью отбил дубиной орк. Четвертая пробороздила мне щеку… Ничего, шрамы украшают мужчину.

На этом стрельба закончилась — на нас навалились подбежавшие с другого конца коридора.

Моя секира звенит о сталь. Потом — скрежещет о кость. Чей-то хрип. Меч — прямо мне в грудь. Дубина орка у него на пути. Снова что-то мягко раздается под секирой. Сапоги скользят по крови. Орк рычит. Я тоже. Изабо швыряет заклятие, чуть не снесшее мне полчерепа. Секундная передышка. И снова: сталь о сталь, о плоть, о кость… Кто-то вопит — пронзительно, долго, на одной ноте. Рукоять мокра от крови, скользит в руках. На лице тоже кровь — чужая. Пронзительный вопль смолкает. Изабо что-то кричит, я не слышу слов, и…

И всё заканчивается. Красный туман перед глазами рассеивается — медленно, неохотно.

— Зачем ты убил его? — кричит Изабо. — Это последний! Он показал бы нам путь…

— Не последний, — понуро отвечаю я. По лестнице черного хода вновь грохочут сапоги — много сапог. Вооруженные люди опасливо заглядывают в коридор — залитый кровью, заваленный трупами. На прибывших одинаковые сине-красные плащи. Люди королевского прево… Как всегда, вовремя…

2

— Я с раннего детства знал, что вся твоя стервозность — лишь маска, — совершенно серьезно сообщил я Изабо. — А на самом деле ты, Иза, добрая и самоотверженная.

— Заткнись! — прошипела добрая и самоотверженная, осторожно накладывая на мою рану затягивающее заклятие. — Не дергай щекой! Криво зарастет — так и будешь всю жизнь ходить!

— Ты полюбишь меня и таким, правда? — не унимался я (однако щекой старался не дергать). — Шрамы украшают мужчину.

— Тебя украсит лишь один — от секиры палача!

Нашу пикировку прервала чья-то уверенная поступь в коридоре. Затем в дверь осторожно постучали. Я изумился. В этой гостинице вышибание дверей — обыденное дело, а простой удар сапога в дверное полотно — верх вежливости.

Впрочем, изумлялся я недолго. Подошедший к номеру человек вошел, не дожидаясь ответа на свой стук.

— Сенешаль Ги де Маньяр, служба королевского прево, — отрекомендовался пришелец. На вид было ему лет тридцать. Чуть выше среднего роста, худощавый, пластика движений гибкая, отточенная, опасная… На пальце сверкал перстень с камнем рубинового цвета. Но был то не рубин — орханит. Вот даже как… Неплохо для провинциального сенешаля.

— Можете не представляться, я посмотрел ваши имена в гостиничной книге. Лихо вы разобрались с людьми Рыжего, поздравляю…

Изабо буркнула что-то неразборчивое. Оставшийся сейчас в ее распоряжении арсенал позволял штопать рассеченные щеки — и не более того. Хотя, может быть, сестричка и затаила что-то на черный день… Но едва ли. Трудно придумать что-то чернее того переплета, в который мы угодили тут по ее милости.

— Вы захватили кого-то из тех, кто оставался на улице? — спросил я.

— Увы… — помрачнел Маньяр. — Кони у них оказались не в пример нашим.

— Вообще-то я знавал здешнего сенешаля… — осторожно сказал я. Обвинять в самозванстве человека, чьи солдаты наводнили гостиницу, не хотелось.

— Старика Роже Ютена? — уточнил Маньяр. — Он-то мне и продал должность два месяца назад. Я, знаете ли, сын владельца старинного, и, скажу не хвастаясь, весьма богатого майората. Но — третий сын. Вот и приходится искать счастья на чужбине.

С этими словами сенешаль занялся странным делом — внимательно осмотрел один угол номера Изабо, второй… Словно надеялся, что именно здесь притаилось ожидающее его на чужбине счастье.

— Вы что-то ищите? — спросил я, уже зная — что.

— Где-то тут должен быть мой любимый ручной паучок… — ничуть не смутился Маньяр.

— Не этот ли? — Я поднял крышку с медальона матери (лишь его я успел взять с собой перед попыткой прорыва). Под крышкой оказалось достаточно места — и там удобно устроился паук — тот самый, с рубиновой искрой на брюшке.

— Именно он, — подтвердил сенешаль. Осторожно отлепил от брюшка крупинку орханита, убрал в крохотный серебряный футлярчик. И небрежным щелчком отправил «любимого паучка» на пол.

Изабо медленно багровела от злости. Поднеся к уху свой перстень, Маньяр мог с расстояния в пару лиг прекрасно слышать все, что говорилось поблизости от крупинки… Вот так-то, сестрица. Не стоило брезгливо воротить нос от обитателя паутины, стоило присмотреться повнимательнее.

Но теперь игра пошла в открытую. Сенешаль знает, что мы знаем, что он знает…

— Кстати, мессир Арноваль, — Маньяр изобразил широкую и добрую улыбку, — повторите еще раз, что вы говорили о местонахождении принцессы Иветты?

Глава 4

1

Пожалуй, я становлюсь похожим на главного персонажа сказочки о Майэле-простаке — ко мне тоже липнут все встречные. Липнут и навязываются в попутчики…

Городок со звучным названием Гран-Аржан-сюр-ривьер мы покинули вчетвером — я, сестрица Изабо, старина Брок и Маньяр. Вчетвером — если не считать полусотни конных лучников, сопровождавших сьера сенешаля.

Лучники, кстати, оказались достаточно странные. Нетипичные. Какие-то уж больно серьезные и молчаливые. Не слышалось от них ни ядреных солдатских шуточек, ни божбы, ни клятв продырявленным чревом святой Бастианы — без которых, как известно, не обходится ни один уважающий себя лучник. Около полудня мы проехали мимо придорожной корчмы — и, удивительное дело, не раздался столь знакомый любому командиру невнятный ропот, намекающий, что неплохо бы промочить глотку. Более того — ни единого алчущего взгляда, брошенного в сторону заведения, я не заметил… Чудеса.

Мне слишком часто доводилось и командовать лучниками, и сталкиваться с солдатами королевского прево, чтобы оценить такое небывалое поведение людей Маньяра.

Сам сенешаль вызывал не меньше подозрений.

Судя по гербу, украшавшему его притороченный к седлу щит, происходил сьер Ги из луайанской ветви Маньяров. Ну и зачем, скажите ради Девственной Матери, оказался он в здешней глуши, так далеко от родных мест? И даже не на кормной должности субпрево при ставке наместника — но сенешалем?! Сенешали прилегающих к столице округов — совсем иное дело, в Пограничье же эту лямку тянут дворянчики из захудалых родов, а зачастую и офицеры, выслужившиеся из простонародья…

Можно, конечно, предположить, что Маньяр по-крупному проштрафился в Луайане, и вынужден был уносить ноги, и лишился поддержки семьи… А служба сенешалем — единственный оставшийся у него способ прокормиться.

Можно — но не стоит забивать голову такими глупыми предположениями.

Продав свой перстень и футлярчик с крупинками орханита, сьер Ги мог бы несколько лет вести безбедную жизнь придворного при дворе короля Танкреда, благо происхождение позволяло. Или мог купить должность, куда менее хлопотную и приносящую несоизмеримо больший доход…

Вывод прост и гнусен — налицо еще один претендент на руку и приданое мзель Иветты. И его вышколенные лучники совсем недавно облачились в сине-красные цвета королевского прево, а до того, без сомнения, были лучшими бойцами в дружине Маньяра-старшего.

2

— По-моему, лорд Арноваль, пора сделать еще одно определение, — сказал Маньяр.

И, хоть реплика его звучала лишь предположительно, тут же достал из седельной сумки кожаный тубус, а из тубуса — свернутую в трубку карту. Я не стал спорить. И в самом деле — пора. Честно говоря, заняться процедурой определения с достаточной точностью можно было и час назад, но я преднамеренно не спешил.

— Приступим, — покладисто сказал я и спешился.

Маньяр тоже покинул седло, сделал знак рукой. Лучники отъехали подальше — и словно бы невзначай оттеснили в сторону Изабо и её мохнатого паладина.

Местом для определения сенешаль выбрал обширный луг, густо уставленный каменными стенами: невысокими, чуть выше колена. Не длинными — в сотню шагов каждая, не более. Сооружения, сложенные методом сухой кладки, представляли собой крутые дуги, направленные концами в сторону леса Буа. И казались памятниками седой и мрачной древности.

На деле же сложили их местные вилланы совсем недавно — после того, как выяснилось, что языки губительной Белой Слизи движутся исключительно по прямой, и, натолкнувшись даже на такое незначительное препятствие, меняют направление движения. Выпутаться из каменного лабиринта Слизь не могла — рано или поздно возвращалась обратно в лес.

Я извлек из кожаной ладанки суровую нить с привязанной к ней половинкой золотого кольца. Маньяр вздохнул, стараясь сделать это незаметно. Ему наверняка очень хотелось заполучить в свое распоряжение кусочек благородного металла с неровно обломанными краями. Но увы — Кольцо Разлуки сработает лишь в той руке, что его разломила…

Нить качнулась несколько раз и замерла — в положении, несколько отличном от вертикали. Я медленно опускал руку — пока и половинка кольца, и подвешенный на второй нити контрольный грузик не коснулись карты. Сенешаль быстро сделал две отметки свинцовым карандашом.

Карта у него была хороша — судя по виньетке в углу, работы самого фра Альяго. Нимфы и дриады, выглядывавшие из-за стилизованных деревьев, оказались на редкость бесстыжими и привлекательными (по слухам, в свое время Альяго анонимно иллюстрировал скандально известные «Пороки любви» Марго-Аладриэли Беонийской). Другие обитатели заповедных пущ, изображенные рукой достопочтенного фра — эльфы и фавны — свидетельствовали, что и мужская красота порождала у Альяго изрядное вдохновение. Впрочем, обители лацерианцев всегда славились вольными нравами.

Места, считавшиеся полвека назад в Буа «опасными», фра наивно отметил фигурками волков и разбойников. Да-а-а, не приходилось ему встречаться с Черным Мешком или Прыгучей Смертью…

Пока я любовался творением маэстро, сенешаль без какого-либо почтения к шедевру прочертил его тонкой линией, — которая пересеклась с другой, сделанной сегодня утром. Пересеклась не так далеко от стилизованного изображения замка — крохотные флаги на донжоне и угловых башенках украшали гербы сьеров де Буа. Отклонение вполне объяснялось небольшими погрешностями при ориентировке карты по сторонам света.

3

— Принцесса в замке, в Тур-де-Буа, — сказал сенешаль отрешенно.

Лицо у него стало столь же отрешенным и задумчивым. Не иначе как прикидывал, что для него выгоднее: приказать лучникам немедленно превратить меня в подобие пресловутого чрева святой Бастианы, или проверить, сдержит ли король Жофруа II — новый сюзерен Аргайла — свое обещание насчет немалой награды за голову беглого герцога Арноваля.

Поразмыслить было о чем — и у собственных подданных, и в сопредельных странах король заслужил нелестное прозвище: Жофруа Скупой.

Пока мысли мессира Ги не приняли опасный оборот, я поспешил уточнить:

— Да, сегодня она в замке. Но вчера ее там не было.

Задумчивость во взгляде Маньяра сменилась удивлением.

Пришлось объяснить:

— Вчера я тоже сделал два определения. В десятке лиг от Гран-Аржан и в гостинице «Зеленый дракон». Если ваши воины, столь любезно взявшие на себя охрану моего имущества, позволят продемонстрировать мою карту — вы убедитесь: мзель Иветта достаточно активно перемещается по лесу. Не знаю уж, своей ли волей…

Недоверчивый мессир сенешаль не стал высокопарно заявлять, что люди благородного происхождения должны верить друг другу на слово — и осмотрел мою карту весьма дотошно. Шедевром искусства ее никто бы не назвал — обнаженные нимфы напрочь отсутствовали. Но точность изображения меня вполне удовлетворяла.

— Вчера она была на озере, в охотничьем домике… — констатировал Маньяр удрученно.

Он прекрасно знал, что нанести свои линии после нашего нежданного знакомства я никак не мог — к собственному багажу подходил лишь один раз, и под плотным наблюдением.

С невинным видом я поспешил подлить масла в огонь его сомнений:

— Один ученый муж вообще говорил мне, что для вычисления месторасположения объекта, способного передвигаться, необходимы как минимум три определения — дающие, как он выразился, «треугольник ошибок».

— Мне кажется, — начал Маньяр, свертывая в рулон карту, — нам надо…

Что ему казалось, мне узнать не довелось. Именно в тот момент нынешние, вовсе не похожие на прелестниц-нимф обитатели леса Буа обратили, наконец, внимание на наш отряд. Да и то сказать, странно получалось: полдня странствуем по местам, имеющим самую дурную славу, а неприятностей меньше, чем у паломниц, приближающихся к Святому городу — тех хоть на каждом мосту и перекрестке подстерегают сбиры Святейшей Матери, неумолимо собирающие плату за проезд.

Глава 5

1

Тварь двигалась к нам со стороны леса — со скоростью лошади, скачущей быстрой рысью. И выглядела достаточно безобидно: походила на надутый бычий пузырь полутора локтей в диаметре.

В Буа и его ближних окрестностях легко встретить что-то новенькое, не имеющее даже названия — если повезет и уцелеешь, можно заслужить славу первооткрывателя и присвоить свое имя невиданной нечисти. Странствующий рыцарь Алисон Гейнджер так и поступил — но отчего-то название Шар Гейнджера надолго не прижилось, местные жители говорили попросту: Лиловый Шар. Не самая опасная тварь — но поначалу любые путешественники, повстречавшись с нею, неизбежно теряли одного из спутников…

Каменные стены препятствием для Шара не служили — летел он на высоте человеческого роста. Точно так же не остановили бы его пущенные в упор стрелы — вздумай лучники Маньяра дать залп.

Но они не стали стрелять.

После короткой суматохи впереди оказалась лошадь, ведомая до тех пор в поводу — старая, бельмастая, с торчащими ребрами и отвислым брюхом. Укол кинжалом в круп — и кляча с диким ржанием поскакала по лугу, словно вспомнив давно ушедшую молодость. Наш отряд, наоборот, сгрудился и старался не делать резких движений.

Лиловый Шар немедленно устремился за обреченной кобылой. Она, почуяв опасность, наддала еще — и, казалось, уходила в отрыв. Исход погони был предречен: выбрав жертву, Шар преследует ее много лиг, с той же скоростью, не зная усталости — и всегда в конце концов настигает.

Но здесь все закончилось быстро, на наших глазах. Несчастную кобылу погубили многочисленные препятствия — стены, призванные оборонить от Белой Слизи. Тварь же неслась напрямик, игнорируя смешные преграды — догнала, стремительным движением выбросила вперед нечто вроде щупальца. И исчезла, как будто неведомым образом втянулась внутрь клячи…

Кобыла на несколько мгновений застыла в неподвижности, затем тяжело рухнула на землю. Из-за стен не было видно, что с ней происходило дальше, — но я знал: туша стремительно распухает и меняет окраску… И очень скоро на том месте образуется подрагивающий холмик лиловой желеобразной массы — совершенно безвредной, но практически неуничтожимой.

Бравый рыцарь Алисон в схожей ситуации лишился оруженосца — а потом долго пытался истребить тварь при помощи всего наличного оружия. Без успеха — масса легко пропускала любой клинок, тут же смыкаясь за ним. Не помог делу и большой костер из трудолюбиво нарубленных рыцарем сучьев. А на рассвете следующего дня холм вспух в двух местах — и наружу вырвались два новых Лиловых Шара. Рыцарь поспешил унести ноги, хотя Шары не проявляли агрессивных намерений и неторопливо улетели в лес…

Судя по быстрым и грамотным действиям лучников, сенешаль прекрасно знал и эту историю, и выработанный чуть позже метод защиты от Лиловых Шаров. Вполне возможно, что ему и его людям доводилось сталкиваться с прожорливыми летучими тварями. В любом случае ясно, что он не повторяет способ действий своего предшественника, Роже Ютена, — избегавшего приближаться даже к опушкам леса…

2

Для меня происшествие с Шаром оказалось более чем кстати.

За время вызванной им легкой сумятицы я успел без помех перекинуться парой-тройкой фраз с братцем Брокюларом — подтвердил свое обещание, задал пару вопросов и получил пару коротких ответов. Всё на орочьем языке, естественно.

Заодно внимательно понаблюдал за Изабо — и сделал кое-какие выводы. С Шарами сестричка тоже либо сталкивалась, либо получила от кого-то исчерпывающую информацию — что это такое и чем грозит неосторожному путнику…

По крайней мере, излишнего волнения личико Изабо не отразило — даже в первые секунды, когда было неясно, сумеют ли орлы Маньяра оградить ее от Лилового Шара. Меж тем у святой сестры никаких лишних животин с собой нет. Значит, отправляясь в поход на Рыжего Эйниса, она собиралась пожертвовать при нужде орком-телохранителем, — или приберегла-таки на черный день арсенал заклятий…

А у меня, горемычного, самая слабая карта в намечающейся партии — лишь половинка кольца с неровно обломанными краями. Да еще многозарядный самобой «гнумьей работы» — не слишком-то убойный козырь против полусотни лучников.

3

Следующие пять лиг пути — до места очередного определения — ничем примечательным не ознаменовались. Разве что трупом молодой вилланки, обнаруженным в кустах как раз в тот момент, когда мы находились в наибольшем удалении от опушки, — срезали обширную пустошь, глубоко вдающуюся в лес. У мертвой девушки юбка из небеленой холстины оказалась задрана до головы, живот вспорот крест-накрест… Мерзкое зрелище, но автор его не имел никакого отношения к обитателям леса. Даже за шайкой Эйниса подобных дел не числилось — Рыжий хорошо понимал, что долго не продержится, восстановив против себя местное население…

Маньяр, неведомо для каких целей продолжавший играть роль сенешаля, озабоченного лишь соблюдением законности, провел на месте происшествия почти час. Составил подробный протокол, заставив в качестве свидетелей расписаться Изабо и меня. Отправил одного из лучников в ближайшую деревню, а второго оставил сторожить тело — когда мы двинулись наконец дальше…

Ну что же — если дело обернется плохо, вместо пятидесяти стрел в меня полетят лишь сорок восемь. Разница невелика, но все-таки в мою пользу.

Третье определение, сделанное под вечер, внятного результата не принесло. Не то принцесса покинула замок и держала путь куда-то (причем покинула совсем недавно). Не то попросту вышла из Тур-де-Буа на вечерний променад. Не то опять наложилась погрешность при ориентировке по сторонам света… Все варианты умозрительные и бездоказательные — особенно если учесть, как смертельно опасны и прогулки, и путешествия по здешнему лесу.

— Надо заранее поискать место для ночлега, — сказал Маньяр. — Где-нибудь здесь, поблизости от опушки, далеко отъезжать не хочется…

Он помолчал и добавил обыденным тоном:

— Завтра я намереваюсь предпринять вылазку в лес. Глубокую, до самого замка. Надеюсь, вы со святой сестрой составите мне компанию?

Так и хотелось сказать сьеру Ги, что самоубийство — дело весьма интимное, и всего лучше совершать его в одиночку… Но я сдержался.

Место для ночлега отыскалось быстро — большая поляна, украшенная как бы конной статуей очень неприятного вида: скелет всадника на скелете вздыбленной лошади. Ни клочка одежды, ни какой-либо детали амуниции не уцелело. Но, судя по статям коня-тяжеловоза, — здесь нашел свой конец очередной рыцарь-одиночка, возжелавший освободить принцессу. Последнее время их поток ослабел, но отдельные дураки еще приезжали.

Трагичное, но вполне заурядное для Буа происшествие случилось недавно — обычно через два-три дня оставшаяся после Прыгучей Смерти «статуя» рассыпается кучей костей. А прочие твари леса отчего-то долго не посещают места, где отметилась эта мелкая, но бесчисленная кусачая нечисть… В общем, идеальное место для бивуака.

Глава 6

1

На поляне горели несколько костров.

Возле одного устроился я в компании Изабо и Маньяра.

Возле второго возился брат Брокюлар — раскидывал угли по освобожденной от дерна площадке, чтобы потом, когда прогорят, вернуть дерн на место и разбить поверх него небольшой походный шатер хозяйки. С раннего детства Изабо обожала комфорт.

У остальных костров расположились лучники.

Серьезный разговор мессир сенешаль начал, лишь когда мы завершили ужин и прикончили пару бутылок вина — «лучшего из найденного в здешней дыре» — на сей раз моя сводная сестрица не стала издеваться и проносить полные бокалы мимо губ жаждущих. Да и бокалов, собственно, не было — у Маньяра нашлись серебряные походные чарки.

— По-моему, нам надо поговорить серьезно и вполне откровенно, — сказал сьер Ги. — Завтра предстоит нелегкий день, и если постоянно оглядываться, ожидая подвоха от спутников, — последствия могут оказаться весьма плачевными. Как вы считаете, лорд Арноваль?

— Отчего бы и не поговорить? — пожал я плечами без всякого энтузиазма. Если чиновник из службы королевского прево предлагает поговорить откровенно, обычно это означает лишь одно — он будет спрашивать, а ты отвечать.

— Ваше мнение, святая сестра?

— Вполне согласна с вами, мессир сенешаль, — церемонно ответила Изабо.

— Согласны? Отлично. Тогда соблагоизвольте пригласить к костру вашего орка, как только он закончит установку шатра. И отдайте ему приказ как-либо отмечать ложь всех здесь присутствующих. Иначе наша игра в откровенность не будет иметь никакого смысла.

Ловко придумал! Сестрица, если бы заранее угадала намерения сенешаля, уж смогла бы втолковать Броку план контригры. Но сейчас, у нас на глазах, им не удастся тайно сговориться — орки плохо понимают скрытые между слов намеки. Ай да Маньяр! Да вот только не говорить лжи — отнюдь не значит говорить правду. Всю правду, по крайней мере. И если сестрица согласится, начнутся такие хитросплетения из недомолвок и недосказанностей…

Изабо согласилась — после короткого колебания.

2

— У меня есть обрученная невеста, — сказал Маньяр (судя по реакции старины Брока — вполне откровенно). — Наш брак с мзель Лореттой де Сен-Гранье, который состоится через год, вполне соответствует интересам двух семей и моей сердечной склонности. Задумайтесь, лорд Арноваль — могу ли я в таком случае быть вашим конкурентом, стремящимся к браку с королевской дочерью?

Я послушно задумался. И понял: еще как может. Обручение, сердечная склонность… Смешно. Ради возможностей, предоставляемых титулом и положением лорда-соправителя, можно позабыть про сердечные склонности, и даже рискнуть затяжной кровопролитной фейдой с оскорбленным родом де Сент-Гранье. Тем более что в наше смутное время хватает примеров того, как принцы-консорты становились полновластными королями и основателями династий. Вот если бы Маньяр сказал прямо: я, дескать, и в мыслях не держу женитьбу на принцессе Иветте, а Брок не заметил бы лжи… Но сенешаль сказал лишь то, что сказал.

Ответил я столь же обтекаемо:

— Действительно, я никоим образом не думаю, мессир де Маньяр, что вы женитесь на королевской дочери.

Брат Брокюлар промолчал. Сенешаль продолжил:

— Главная задача, поставленная передо мною при вступлении в должность — уничтожение шайки Рыжего Эйниса. Скажу честно: за успех в этом деле обещана немалая награда и повышение по службе. И я уверен — если завтра с вашей помощью доберусь до Тур-де-Буа, рекомая шайка перестанет существовать.

— Почему вы так уверены, мессир, что мы в силах вам помочь? — быстро спросила Изабо, видя, что Брок никак не реагирует.

— Всего лишь потому, что вы двое никак и ничем не напоминаете идиота, украшающего эту поляну, — кивнул Маньяр в направлении статуи-скелета. — И если каждый из вас в одиночку рассчитывал забраться в самый центр Буа и вернуться обратно, — значит, имелись неплохие шансы на успех. Но лишь шансы — полной гарантии не может дать никто, лес слишком быстро и непредсказуемо меняется. Объединив же силы, мы утроим шансы, сделав победу более чем вероятной. Что, естественно, имеет смысл лишь в том случае, если будет какая-то гарантия — мы не вцепимся друг другу в глотки ради обладания главным призом. Должен отметить: если наши с лордом Арновалем позиции определены на редкость четко, то ваша, святая сестра, не ясна совершенно.

Сенешаль резким движением повернулся к Изабо:

— Что привело вас на порог Буа, мзель де Бургилье?

3

Отвечала Изабо долго, и при этом весьма тщательно подбирала выражения. Брок молчал…

По ее словам, сестрам из Святейшей инквизиции весьма не нравится всё, что ныне происходит вокруг Тур-де-Буа. Собственно говоря, лес, ставший источником грозной опасности, не нравился никому, местным жителям в первую очередь. Но святым сестрам не было дела до убитых людей и погубленного скота. Их интересовало лишь происхождение тварей — выползающих, вылетающих, выпрыгивающих из леса. Магическая составляющая в монстрах присутствовала, но природа ее оставалась тайной за семью печатями. В любом случае, твари леса не имели отношения к старинной запретной магии, основанной на кровавых жертвоприношениях (для борьбы с ней, собственно, и была некогда создана Святейшая инквизиция).

Единственным исключением, подтверждающим правило, стала Прыгучая Смерть, — считали их святости. Стаи бесчисленных хищных тварюшек вели родословную от местных насекомых — сумевших выжить, приспособиться к новым условиям и очень сильно измениться.

Святые сестры теперь горько жалели, что в свое время пошли на поводу у короля и не запустили когти в сьеров де Буа. Сделать это было не так-то легко — супруга Танкреда происходила как раз из рода потомственных королевских лесничих, владельцев Тур-де-Буа. Ходили смутные слухи, что наблюдаемое состояние дел — плод колдовских экзерсисов Имельды де Буа, приходившейся нынешней королеве двоюродной теткой и крестной. Более того, поговаривали, что в свое время не обошелся без ее магии и скоропалительный брак наследного принца Танкреда — умудрившегося на балу за нескольких часов влюбиться в незнакомую до того девушку и поставившего ультиматум родителям…

Как бы то ни было, никто не знает, каким именно образом погибла миледи Имельда и остальное семейство — после того как таинственные силы вырвались на свободу.

А они и в самом деле таинственны, говорила Изабо. Несмотря на все старания, не удалось подобрать заклятия, поражающие прожорливых и опасных тварей. Даже обнаруживающие — не удалось. Не говоря уже про управляющие…

На этом месте ее рассказа я украдкой коснулся висящего на шее амулета. Изабо, по всему судя, и в самом деле посчитала, что это всего лишь золотая безделушка, куда я вставил портрет матери. Чары, вложенные в амулет, она даже не почувствовала… Иначе ни за что бы не вернула.

Сестричка, не догадываясь о моих раздумьях, продолжала рассказ. Святейшую инквизицию, оказывается, особенно встревожили события последних месяцев — когда лесные твари, казалось, начали целенаправленную агрессию вместо продолжавшихся десять лет случайных вылазок. Появилось подозрение, что кто-то взял-таки под контроль бездумную и агрессивную силу леса.

Святые сестры полагают, что причиной стал человек, известный под кличкой Рыжий Эйнис. К подобному выводу инквизиция пришла не сразу, поначалу мешала репутация грабителя с большой дороги, и то, что магические способности у женщин на порядок выше, чем у мужчин.

Однако факты свидетельствовали: именно после появления в здешних краях Эйниса выросла активность лесных тварей. И никто другой не рискнул избрать Буа для проживания… Что же касается грабежей, то тщательное расследование, предпринятое инквизицией, выявило: значительную часть нападений, приписываемых знаменитому грабителю, совершали совсем иные люди. Более того, дважды — у пойманного разбойника-одиночки и у атамана небольшой шайки дезертиров, перебитых людьми прево, — находили парики рыжего цвета. Разбойник при допросе признался в намерении собрать банду и при нападениях лицедействовать, изображая Эйниса, — тому, дескать, сопротивления никто не оказывает. Вполне возможно, что покойного главаря дезертиров та же идея посетила чуть раньше…

Операции, в которых Рыжий принимал личное участие, происходили достаточно редко — один раз в полтора-два месяца. Словно затевались лишь для того, чтобы поддержать славу самого дерзкого бандита Пограничья. И всегда отличались от деяний украшенных париками самозванцев неожиданностью замысла и тщательностью подготовки.

Не осталось без внимания святых сестер и похищение принцессы Иветты. Достаточно бессмысленное похищение — если учесть отсутствие каких-либо требований выкупа. Инквизиторши предположили, что Эйнисом двигало отнюдь не тщеславное желание стать отцом бастардов королевских кровей — главную роль сыграло происхождение принцессы по материнской линии. Более того, у коллег Изабо бытовало предположение, что под прозвищем Рыжего Эйниса на самом деле скрывается… женщина!

Таким образом, сказала в заключение Изабо, ей и в самом деле нечего делить со мной и с Маньяром. Инквизиция и рада бы поработать со спасенной принцессой, пытаясь понять, может ли действительно наследственность сьеров де Буа помочь управиться с лесными тварями, — но никто им этого не позволит. Эйнис же — честь поимки которого святые сестры не собираются оспаривать у мессира сенешаля — пройдет через самые дотошные допросы инквизиции, прежде чем окончить жизнь на виселице.

Звучало всё складно, и брат Брокюлар не отметил никакой лжи — но все равно в рассказе Изабо концы не сходились с концами.

А то я не знаю, как привыкла работать Святейшая инквизиция! Они десять раз все измерят и взвесят — чтобы ударить один раз, наверняка. Для завершения дела сюда понаехали бы самые изощренные в магии сестры в сопровождении большого отряда «алых плащей» — но никак не одинокая инквизиторша на пару с рабом-орком. Я готов свести близкое знакомство с главным палачом Аргайлского герцогства и его знаменитой позолоченной секирой — если сестричку Изабо не отправили в Буа с целью всего лишь разведки. А она, со свойственным ей авантюризмом, вознамерилась в одиночку захватить Эйниса…

Возможно, Маньяра посетили те же сомнения — но он ничем их не проявил. Лишь поинтересовался:

— Каким же образом, мзель де Бургилье, вы намеревались справиться с тварями леса? Если известные на сегодняшний день заклятия на них не действуют?

Мзель де Бургилье пояснила: святыми сестрами разработан ряд заклятий, воздействующих не на самих монстров, а на то, что их окружает. Подробности она раскрывать не стала. Но догадаться нетрудно — например, земля начнет вспучиваться защитными валами на пути Белой Слизи. Или станет липкой, как смола, — под лапками Прыгучей Смерти.

Обладая достаточным арсеналом подобных заклятий, можно забраться далеко в глубь Буа. Но у подобного плана действий имелся и недостаток. Я о нем лишь подумал, а Маньяр произнес вслух:

— В глубине леса попадаются твари, о которых разведчицы инквизиции не смогли бы разузнать ничего — даже самые смутные слухи о них не бродят среди местных обывателей. Чудовищные твари. Воистину чудовищные — даже в сравнении с Черным Мешком или Травой-Держиножкой…

— Вам доводилось глубоко проникать в Буа? — спросил я.

Сенешаль горько усмехнулся.

— Я видел Тур-де-Буа с расстояния в три полета стрелы… Всего лишь три полета стрелы…

Я удивился. Изабо тоже. Подробности своего рейда в лес Маньяр раскрывать не пожелал — встал, давая понять, что откровенный разговор завершен. Сказал:

— Завтра тяжелый день, надо хорошенько выспаться. Позвольте предложить вам, мессир Арноваль, ночлег в моей скромной палатке.

Пришла моя очередь его удивить.

— Благодарю за приглашение, мессир сенешаль, — сказал я, тоже вставая. — Однако предпочту воспользоваться гостеприимством мзель де Бургилье.

Изабо всё поняла и подыграла мгновенно. Подошла, обняла, положила голову мне на плечо. Промурлыкала нежным голоском:

— Я жду с нетерпением, милый Арно!

И удалилась в шатер.

Маньяру такой расклад не понравился. Думаю, отнюдь не из соображений высокой нравственности. И в самом деле, не для того же весь день его лучники толклись рядом, мешая нам с Изабо поговорить наедине — чтобы вечером мы уединились в ее шатре…

Но навязывать свою волю и ломать едва возникшую иллюзию взаимного доверия сьер Ги не стал.

— Покойной вам ночи, — только и сказал он. — Пойду, проверю посты.

Очевидно, Маньяр сообразил, что никто не мешает ему воспользоваться орханитом — благо магическим путем крупинки этого камня не обнаружить, да и заклятия неслышимости на них не действуют. Он не знал, что…

4

…что в храмовой школе Эрландера существовал лишь один метод наказаний. Провинившихся после окончания занятий запирали в особом классе и заставляли час, или два, или три (в зависимости от степени вины) изучать какую-либо толстую и скучную книгу. Особой популярностью в подобных случаях пользовались толстенные фолианты смутных и бредовых пророчеств блаженной Картасады. Должен признаться — излишним прилежанием к учению я никогда не отличался, но до сих пор могу с блеском выступить на любом теологическом диспуте, посвященном толкованию пресловутых пророчеств.

Изабо успевала в науках гораздо лучше — но, тем не менее, нередко оказывалась моей соседкой на жестких скамьях: слишком часто задавала преподавателям вопросы, которых не стоило задавать.

Класс для наказаний был единственным местом (за исключением храма в дни праздничных богослужений), где обучающиеся в школе мальчики могли пообщаться со своими соученицами. Но могли лишь теоретически — вставшему с места или заговорившему с товарищем по несчастью тут же добавляли лишний час пытки блаженной Картасадой. Причем преподаватели не надзирали самолично за своими жертвами. Именно этот класс был оборудован так называемым «ухом святой Дионы» — любой посторонний шорох становился слышен в комнате профоса.

Изабо, с раннего детства отличавшаяся изобретательностью, нашла весьма оригинальный выход: мы с ней на протяжении целых каникул упорно тренировались, залепляя уши комочками воска — и освоили-таки искусство читать речь собеседника лишь по движениям губ, не слыша ни звука…

С тех пор в компании Изабо часы наказаний пролетали куда быстрее.

Глава 7

1

Когда полчаса спустя я зашел в шатер, Изабо успела снять рясу. Нагрудный знак с изображением перекрещенных лабрисов оставила — украшал он теперь платье, тоже сшитое у хорошего портного, но простое, так называемое «дорожное», облачиться в которое можно быстро и самостоятельно, без помощи камеристки. Устав инквизиции, кстати, не приветствует ношение святыми сестрами партикулярной одежды. Но когда же Изабо подчинялась уставам?

— Не пугайся, братец, сейчас я наложу на тебя заклятие, — первым делом обрадовала меня Изабо. — Совершенно безобидное, клянусь памятью матери!

Пугаться я не стал. Но насторожился — знаем мы, что за безобидные заклятия у инквизиции…

Заметив мои сомнения, Изабо пояснила:

— Видишь ли, милый Арно, находиться в маленьком замкнутом помещении с мужчиной, проведшим весь день в седле и не принявшим после того ванну… Некоторых дам весьма возбуждают кавалеры, от которых за лигу шибает конским потом — но я не из их числа. Заклятие и в самом деле безобидное, только что испробовала на себе… Чем тебе больше понравится сегодня благоухать? Жасмином? Лавандой?

Мне было все равно. После минутного странного ощущения — словно по всему телу побежали мурашки — я и в самом деле уловил легкий, ненавязчивый аромат жасмина.

Изабо похвасталась:

— Ванна, прачка и парфюмерная лавка, — все в одном заклятии! Новая, улучшенная формула!

И в самом деле, понял я, — это не изобретение грязнуль-каэльнцев, заглушающее специфичный аромат баронов, раз в полгода забирающихся в бадью с горячей водой. А уж их баронессы… Помню, однажды… Ладно, не стоит о грустном.

Короче говоря, я почувствовал, что и кожа, и одежда у меня чистые. Поинтересовался одобрительно:

— Сама составляла?

— А кто же еще?

— Можешь неплохо заработать…

— Уже зарабатываю. «Торговый дом мадам Алфери» — не слышал, случайно, про такую марку? — спросила Изабо с изрядной долей кокетства. Кто ж не слышал… — Так вот, главная совладелица — я. Новое заклятие уже рекламируется, осенью пойдет в продажу.

Да-а-а… Многие поколения почтенных съеров де Бургилье ворочаются в своих семейных склепах. Они-то свято следовали рыцарскому кодексу — продавали исключительно то, что произрастало в их доменах…

— Значит, именно ты изуродовала все дороги нескольких королевств дурацкими бело-красными щитами? И на дурацких бело-красных фургончиках разъезжают твои агенты?

— Ну-у… не только я и не только мои…

Продолжать словесные объяснения Изабо не стала — молча ткнула пальцем в серебряный знак на груди.

Понятно… Инквизиция — единственная, пожалуй, в наше время организация, где чины и должности не покупаются и не продаются. Теперь ясно, как заработала сестричка своё украшение. Армия агентов, собирающая крохи информации по всем государствам, признающим духовную власть Святого Престола, плюс отчисления в казну Ее Святейшества, наверняка немалые…

— А теперь, милый братец, не мешай мне. Как минимум час я должна посвятить молитве и медитации — устав очень строг к нам, бедным дщерям святой Доминики.

В шатре воцарилось молчание. И продолжился разговор — оживленный, но беззвучный.

2

— Ты заметил, что его люди под действием заклятия святой Франчески? Все до единого? — прочитал я по губам Изабо.

Понятное дело, ничего я не заметил, кроме не совсем типичного для лучников поведения солдат Маньяра… Сестрица могла бы и не демонстрировать в очередной раз, насколько она сильнее в практической магии.

Однако… Наложить даже на одного человека заклятие, не совсем справедливо носящее имя Франчески — удовольствие не из дешевых. А уж целый отряд… В какую же сумму надо оценить голову Рыжего, чтобы сенешаль пошел на такие затраты? Нет, его цель отнюдь не Эйнис — и никто не убедит меня в обратном.

— А теперь, братец Арно, ответь на вопрос, который отчего-то не задал Маньяр: на что ты-то рассчитывал в Буа? Насколько я понимаю, дешевое заклятие, которым ты попытался обездвижить меня на конюшне, продемонстрировало максимум твоих возможностей? Какие тузы спрятаны у тебя в рукаве, кроме Кольца Разлуки?

Лгать не хотелось. И я ответил совершенно искренне, не иначе как заразившись правдолюбием от Маньяра:

— У меня есть несколько артефактов… Надеюсь, они помогут справиться с самыми опасными тварями, а с остальными, как ты могла сегодня убедиться, научились бороться даже неграмотные вилланы. Какие именно артефакты и где я их получил, — не спрашивай. Все равно не скажу.

Несколько секунд Изабо размышляла: не блефую ли я? Ведь она-то никаких артефактов среди моих вещей не почуяла… Существуют, конечно, предметы, проявляющие свою магическую природу лишь в тот момент, когда активизируются, но… Но на лице Изабо отражалось сомнение, которое она даже не пыталась скрыть.

Потом она заговорила — беззвучно и горячо, сопровождая слова бурной жестикуляцией. В свое время мы разработали целую систему жестов, позволяющих изображать самые разные оттенки тона, не передаваемые неслышной речью: негодование, удивление, иронию… Как выяснилось, я почти ничего не забыл.

— Арно… Ты играешь с огнем, сидя на сеновале с наглухо заколоченным выходом. Или заклятия, вложенные в твои артефакты, не сработают, и ты погибнешь. Или сработают, и это еще хуже… Здешние твари — рождены не под нашим небом, пойми. И способна успешно бороться с ними магия чужая, нелюдская… Ты знаешь первое правило мага: изменяя окружающее, изменяешься сам! А если окружающий мир НЕ НАШ??? Ведь Тур-де-Буа — лазейка, щелка, крысиная норка, из которой выползло и расширяется пятно чужого мира! Кто сказал, что Имельда де Буа мертва? Кто сказал, что мертвы все жившие в Буа люди? Кто видел их трупы? Ведь там обитало не меньше полутора тысяч человек — население замка и нескольких деревень. Почему никто не спасся, не вышел? За пределами Буа не зафиксировано ни одного случая поголовного истребления даже Прыгучей Смертью, даже Адской Косой — всегда кто-то уцелеет и расскажет, что произошло… Ты уверен, что леди Имельда не живет до сих пор в образе какого-нибудь Черного Мешка? Ты уверен, что Эйнис и Иветта до сих пор люди? Ты уверен, что сам останешься человеком — если успешно применишь свои заклятия? Уж не знаю и знать не хочу, где ты их раскопал… Уверен???!!!

В финале своего немого монолога Изабо растопырила пальцы в невообразимой фигуре, долженствующей изображать шквал эмоций.

Я спокойно ждал продолжения. Если хоть что-то понимаю в инквизиции и инквизиторшах, после столь бурной преамбулы последует вывод, что опасное оружие не стоит давать в руки малышам. А посему, братец, соблагоизвольте-ка предоставить профессионалке возможность ознакомиться с вашими артефактами…

Ошибся. Опять ошибся. Вновь Изабо сумела удивить меня…

— Я боюсь, Арно… — беззвучно прошептала она. — За себя… За тебя… За весь наш мир…

Ее губы подрагивали — и я плохо разобрал следующую фразу…

А разобрав — не сразу поверил… Казалось, вернулось всё: и Эрландер, и храмовая школа, и класс для наказаний, и губы Изабо, неслышно говорящие: «Поцелуй меня здесь», и я, четырнадцатилетний сопляк, не сразу догадавшийся опустить взгляд и увидеть под распахнутым корсажем то, что до сих пор видел лишь на гравюрах в книгах — тайком от родителей изучаемых в замковой библиотеке…

Ее губы подрагивали, словно Изабо хотела еще что-то сказать, — и я не сразу догадался опустить взгляд…

Конечно же, я ее поцеловал. И тогда, и сейчас.

Вернулось всё… Лишь вместо маленькой, остренькой девчоночей груди я ласкал роскошную грудь зрелой женщины.

Вернулось всё… Лишь вместо профоса с его «ухом Дионы» нас, вполне вероятно, подслушивал Маньяр со своим орханитом. Исключение из школы теперь не грозило — и чуть позже, когда мы оказались в ее походной постели, Изабо не стала сдерживать хрипловатые стоны, способные свести с ума любого мужчину…

Утром проверим, остался ли мессир сенешаль в здравом рассудке.

3

Если Изабо собиралась столь неожиданным маневром выбить меня из колеи, то это ей вполне удалось…

Мысли у меня в голове вертелись совершенно идиотские… Вернее, совершенно идиотские воспоминания: о том, как некогда я, шестнадцатилетний щенок, мечтал сбежать за Пролив (сбежать не в одиночку, естественно!), и принять тамошнюю еретическую веру, отрекшись от Девственной Матери, — пусть провалится в преисподнюю со своими дурацкими законами о кровосмешении… Почему я не могу женится на любимой, хоть в наших жилах нет ни единой капли общей крови?! Только из-за того, что ее мать когда-то вышла замуж за моего отца?! За Пролив! Их пророки и праведники зачинали детей с собственными сестрами и дочерьми — и ничего, оставались угодны их бородатому богу!

Не люблю вспоминать о тогдашней своей детской наивности… И у нас можно раздобыть разрешение на брак с кем угодно, хоть с собственным прадедушкой, хоть с любимой кобылой — если имеешь достаточно золота и знаешь, к кому обратиться в канцелярии Святого Престола.

Если вы думаете, что какая-то там любовь может заставить Изабо позабыть о поставленной цели — вы плохо знаете мою сводную сестрицу. С раннего детства я завидовал ее целеустремленности…

Впрочем, в настоящий момент она решила совместить приятное с полезным — руки ее оставались под одеялом, и занялись делом, мало сочетавшимся со словами, что я читал по губам Изабо:

— Мы ведь всегда договоримся, братец: тебе принцесса, мне — Эйнис. Надо избавиться от Маньяра. Он лишний.

— Как? — коротко поинтересовался я.

Если не использовать жесты, то беззвучными движениями губ трудно передать какую-либо эмоцию, в том числе изумление, но Изабо сумела-таки.

— И об этом спрашиваешь меня ты?! Ты, способный зарезать человека ради куска хлеба или глотка воды?!

Низкая клевета… В жизни не занимался ничем похожим. Лишь один раз… да, четыре года назад, когда я несколько неожиданно для себя решил исполнить давний обет и совершить паломничество к престолу Святейшей Матери… Пешее паломничество, естественно. Через неделю пути последовало неприятное открытие: обувь при конном и пешем способе передвижения изнашивается весьма по-разному… С разной скоростью. Топать босиком по Илльским горам?! Зимой?! Б-р-р-р… Вы когда-нибудь ходили босиком по острым камням, присыпанным снегом? А у него — у попутчика, тоже паломника — были на ногах отличные сапоги, и как раз мой размер… Нет, я не стал бить исподтишка в спину, — терпеливо дождался ночлега, долго изображал ровное дыхание спящего… И пустил в ход кинжал, лишь когда попутчик сам подкрался ко мне и занес над головой дубину — негодяй давно приглядывавшийся к моему подбитому мехом плащу и поясу с деньгами. Смягчающие обстоятельства налицо, но сам-то я знаю — расстался он с жизнью исключительно из-за сапог. Вполне можно было распрощаться на ближайшем перекрестке, не дожидаясь ночлега…

Но как-либо оправдаться я не успел. Старания Изабо под одеялом достигли-таки цели… И для губ вновь нашлось куда более приятное занятие, чем дурацкие оправдания.

4

Незадолго до рассвета я попытался покинуть лагерь. С единственной целью: проверить, как несут службу лучники Маньяра, и какие они получили инструкции в отношении нас с Изабо.

Догадки подтвердились — завершилась попытка тем, что я оказался под прицелом пяти луков. Короткий условный свист — и к нам подбежали еще солдаты, числом не менее десятка, сведя на нет шансы уйти силой.

После чего мне достаточно вежливо объяснили: покидать лагерь ночью без разрешения сьера сенешаля запрещено. Впрочем, если у меня вдруг возникла срочная надобность — могу разбудить Маньяра, дабы испросить означенное разрешение.

Я ответил, что особой надобности не имею — решил, дескать, прогуляться, подышать свежим воздухом, да уже расхотелось… И отправился досыпать в теплый шатер Изабо.

Глава 8

1

Буа не является сплошным лесным массивом. Вернее, он был таким когда-то, несколько веков назад, когда обширную и дикую пущу объявили императорским заповедником. Но заповеднику требовался хранитель, он же организатор высочайших охот, и простолюдину такой пост не доверишь — должность главного имперского ловчего входила в десятку высших должностей державы… В пуще построили императорский замок, его хранителями стали сьеры де Буа, вокруг расположились принадлежавшие им деревушки, и кое-где лес отступил под напором топора, а затем и плуга.

Прошли века — Империя рухнула, в прошлое ушли охоты, собиравшие не одну тысячу участников, и Буа угодил под власть предков короля Танкреда… Главные имперские ловчие стали именоваться главными королевскими лесничими, Тур-де-Буа как-то незаметно, по праву владения, превратился в их фамильную собственность. Сьеры богатели, население подвластных им деревень множилось — а лес отступал и отступал, теснимый вырубками, полями, пастбищами.

Одиннадцать лет назад начался обратный процесс — кусты и деревья медленно, но безостановочно завоевывали расчищенное людьми пространство. Если ничего не изменится, через несколько десятилетий пуща примет первозданный вид.

Но пока что широкая полоса заброшенных полей, тянувшаяся вдоль берегов речушки Гронны, позволяла добраться по открытому месту глубоко в Буа, почти до замка — и Маньяр выбрал именно этот путь.

Нельзя сказать, что здесь менее опасно, — но опасность можно заметить издалека.

Впрочем, как выяснилось, — не всегда.

2

Земля под копытами коней авангарда (на вид твердая, поросшая густой травой, ничем не отличавшаяся от окрестных луговин) подалась неожиданно. Мерная рысь прекратилась, лошади провалились по бабки…

— Назад!!! — проорал Маньяр сорванным голосом.

Передовая пятерка лучников пыталась выполнить приказ — но он запоздал, кони очень быстро погрузились по брюхо, и продолжали погружаться дальше… Люди торопливо покидали седла — и тут же сами проваливались в обманчивую землю.

По заросшей травой поверхности ходили волны — как по самой натуральной водной глади. Лошади бились, кричали — не ржали, именно кричали — страшными, не на что не похожими голосами. Лучники дрались за жизнь молча и яростно — как оно и бывает под действием заклятия святой Франчески. Их молчаливая, бесплодная борьба производила еще более тягостное впечатление.

Лишь один из пятерых — совсем молодой парнишка, ехавший последним — имел шансы спастись. Опершись о седло тонущей лошади, он прыгнул далеко назад. Упал, распластался, пополз — лже-земля тряслась, колыхая лже-травой, но пока выдерживала.

Двое лучников по приказу Маньяра кинули арканы, — один удачно, пальцы парня уже вцепились в петлю, сплетенную из конского волоса… Откуда к нему метнулось щупальце, никто не понял. Казалось, земля и трава сами мгновенно свернулись в змееобразный отросток — тот стремительно вытянулся, обвил лучника… Аркан, за который тянули несколько солдат, лопнул. А человек исчез, будто и не было — осталась лишь ровная луговина, даже прекратившая колыхаться.

Остальным не стоило и пытаться помочь, разве что всадить из сострадания стрелы в головы, еще торчащие над травой… Но сенешаль не отдал такой команды — запас стрел таял быстро. И так же быстро уменьшался наш отряд.

Опасное место мы объехали по широкой дуге и оказались у перекинутого через Гронну небольшого мостика. Доски настила потемнели, но выглядели достаточно крепкими. Путь наш лежал на другой берег…

Подтянулись лучники, прикрывавшие тыл и фланги, отряд сбился у моста тесной кучей. Я обвел взглядом спутников, пересчитал. Девятнадцать. Восемнадцать человек и один орк. Из вышколенных бойцов Маньяра уцелело меньше трети… А самое трудное еще впереди.

Сенешаль понял значение моего взгляда.

— Лес меняется на глазах, — удрученно сказал он. — Три недели назад ничего похожего здесь не было…

Он явно не ожидал, что наше вторжение в Буа с самого начала будет сопровождаться такими потерями. Однако результаты его недавней разведки боем успели безнадежно устареть…

— Вы и тогда, три недели назад, платили за каждый шаг жизнями своих людей? — спросил я.

Сьер Ги ответил не сразу — отстегнул от седла флягу, пил долгими глотками, проливая воду на подбородок… Но ответил-таки:

— Платил, и жизнями, — но не своих… Несколько месяцев в наместничестве не приводили в исполнение смертные приговоры. В результате нашлось достаточно желающих купить жизнь, добравшись до Тур-де-Буа.

3

Речка выглядела более чем мирно — золотился песок прибрежной отмели, ленивое течение колыхало зеленые ленты водорослей, в прозрачной воде резвилась стайка мальков…

Хотелось сесть на бережок и сидеть, долго-долго сидеть, бездумно глядя на струящуюся куда-то воду… А ехать вперед и умирать — не хотелось.

Казалось, спутников моих посетили те же мысли. Маньяр глубоко задумался и не торопился отдать приказ на переправу. Изабо созерцала речку с отрешенным и безмятежным видом, а уж она-то с раннего детства не умилялась красотам природы и прочим птичкам-цветочкам-бабочкам…

Такие настроения мне крайне не понравились. Стряхнув сонное оцепенение, я подъехал к Броку — он с перевязанной головой шагал в арьергарде, схватка с Парящими Клешнями дорого обошлась орку.

— Ничего не чуешь? — показал я на речку.

Брат Брокюлар лишь молча покачал мохнатой башкой. Его чутьё оказало нам неоценимые услуги на первых двух-трех лигах пути — отряд далеким обходом миновал пару Черных Мешков и медленно дрейфующую по мелколесью стаю Прыгучей Смерти. Но чем дальше в лес, тем сильнее чуждые запахи налагались один на другой, сливались в какофонию, в которой не мог разобраться даже сверхчуткий нос орка.

Затем Брок глянул на меня вопросительно, но опять же молча. Я успокаивающе кивнул. Хотя, конечно, на том берегу отсидеться за спинами лучников Маньяра уже не удастся, и каждый боец будет на счету, и дубина этого здоровяка могла бы ох как пригодиться… Но слово есть слово. Даже данное орку.

Вернувшись к Маньяру, я вывел его из прострации способом, не принятым среди людей благородного происхождения, — чувствительно ткнул кулаком в плечо. Сьер сенешаль скривился, но во взгляд вернулась осмысленность.

— Что это было? — спросил он, протирая глаза. — По действию схоже с тем дурманом, что шлюхи подсыпают в вино богатым клиентам. В очень слабой дозе…

— Не знаю. Никогда не сталкивался, — коротко ответил я, собираясь тем же способом привести в чувство Изабо.

Но оказалось, что она и сама справилась с сонной отрешенностью — изучала берега внимательным, цепким взглядом. И, насколько я мог почувствовать, творила какое-то прощупывающее заклятие. Но, конечно же, не преминула язвительно откликнуться на мою последнюю реплику:

— Ты не сталкивался со шлюхами, братец?! Тогда я — Бернарда Непорочная!

Вступать с ней в пикировку не было ни сил, ни желания.

— Чувствуешь что-нибудь? — почти дословно повторил я вопрос, заданный орку. Распустил завязки вьюка, достал «гнумий» самобой и сверток со стрелками. Возможно, скоро у них появится достойная цель.

— Ничего… Я же говорила — ни одно обнаруживающее заклятие не срабатывает на здешнюю нечисть. А эта тварь, похоже, из разряда высших.

— Не думаю, — усомнился Маньяр. — Какая-нибудь безмозглая каракатица-переросток с зачатками эмпатии. Обладая мозгами, стоило бы сидеть тихо, никак не обнаруживая своего присутствия. И спокойно дождаться, пока мы заедем на мост.

— Может быть, — на удивление кротко согласилась Изабо. — Не позволишь ли взглянуть? — Она протянула руку к стрелкам, которыми я заряжал самобой. Только сейчас почувствовала заложенную в них магию.

Я не возражал. Пора доставать из рукавов и выкладывать на стол припрятанные козыри.

— Любопытно, любопытно… — бормотала под нос Изабо, изучая серебристую стрелку. — Стандартное заклятие Ксешильды, но в зеркальном отражении… Двойные связи ослаблены… Управляющая группа от совсем иного заклятия… Короче говоря: примитивная эклектика, однако может сработать… Не сомневаюсь — твоя работа, братец.

— А чья же еще? — скромно сказал я. Заклятие, призванное укреплять крепостные стены и башни, по моей задумке должно было действовать с точность до наоборот — разрывая на куски хоть предметы, хоть живых существ — наплевать, из какого они мира.

— Понятно, — вздохнула Изабо, — ты всегда отличался склонностью к примитиву, помноженному на плагиат…

— Зато, как ты совершенно справедливо заметила, этот примитив вполне может сработать.

В нашу высоконаучную дискуссию вмешался сьер сенешаль. Отбросил церемонные манеры и заявил с присущей всем сыщикам грубоватой прямотой:

— Заканчивайте болтовню и приготовьте всё, что может сработать. Попробуем прорваться на тот берег.

4

Казалось, что лучники Маньяра занимаются абсолютно бессмысленным делом. Их стрелы взлетали по крутой дуге и падали в Гронну: втыкались в береговой песок, или, булькнув, уходили под воду, — речка у моста была неглубока, локтя три-четыре, и дно везде отлично просматривалось. По видимости, ничто опасное таиться здесь не могло. Но каждый, выживший в Буа хотя бы пару часов, — знал, насколько обманчива видимость…

На двадцатом выстреле всё началось? На тридцатом? — не знаю, не считал… Очередная стрела воткнулась в дно — глубина там оказалась по щиколотку, не больше. От растревоженного дна поднялась пара пузырьков — обычное дело. Потом еще пара, потом еще…

Потом вода рванулась вверх яростным фонтаном. Не только вода — донные ил и песок, водоросли. И кое-что еще…

Мы застыли, оцепенев. Огромное цилиндрическое тело вытягивалось выше и выше, как будто решив добраться до неба, до самых чертогов Девственной Матери. Казалось, со дна реки в мгновение ока выросло исполинское, неохватное дерево, наверху даже имелось нечто вроде кроны — странной, непропорционально маленькой. Чтобы увидеть эту «крону», приходилось высоко задирать голову — словно паломникам, пытающимся разглядеть Святое Колесо на вершине знаменитой колонны у Амальхенского собора…

Несколько мгновений растянулись в вечность. Вечность скатывались струйки воды с серой морщинистой не то коры, не то кожи. Вечность бурлила, пенилась и перекатывалась волнами Гронна на протяжении полулиги вниз по течению. Вечность моя рука тянулась к самобою, — и никак не могла дотянуться. Да и зачем… Мозг охватили апатичная вялость и ощущение полной бессмысленности каких-либо действий. Хотелось лечь на землю, закрыть глаза и ждать, когда всё закончится… Всё и всегда когда-то заканчивается, так или иначе…

Затем живая колонна начала медленно изгибаться, как шея чудовищного лебедя. Изгибаться в нашу сторону. Псевдокрона псевдодерева приближалась. Можно было разглядеть: несколько десятков ветвей — вовсе не ветви. Не то хоботы, не то шеи — никакого намека на голову или хотя бы на челюсти, но каждый отросток венчала круглая глотка, усеянная зубами… И глотки, и зубы казались неопасными, мелкими и несерьезными по сравнению с размерами твари… Но лишь казались.

Страшно не было.

Абсолютно.

Изабо что-то выкрикнула — хрипло, громко. Я не разобрал слов, но прекрасно почувствовал брошенное ею заклятие…

Вечность кончилась. Сонное оцепенение пошло трещинами и рассыпалось на куски. И всё замелькало очень быстро.

Крики. Ржание коней. Самобой дергается в моей руке. Шесть стрелок летят в цель. Вонзаются в серую тушу — одна за одной. Заклятие работает, в местах попаданий — огромные рваные раны, способные прикончить любую другую тварь. Но только не эту…

Лучники стреляют в упор — по тянущимся к нам глоткам. Из ран монстра хлещет черная жидкость. Твари словно бы всё безразлично. Круглые провалы щетинятся клыками — ближе, ближе, ближе — и сейчас видно, что любой из них без труда затянет человека.

Изабо швыряет заклятие. Огненный смерч проносится над Гронной. Ослепительная вспышка бьёт по глазам, жар опаляет лица. Вода в реке не просто вскипает — испаряется мгновенно. Вспыхивают деревья, кусты, трава. Это не пожар — всё вмиг сгорает дотла.

Обугленная тварь корчится. Хлещет по этому берегу, по тому, снова по этому. Неожиданно — совсем рядом — дымящаяся серая поверхность. Страшный удар в бок. Мир летит вверх тормашками… Я тоже куда-то лечу…

Черный бездонный провал — воронка в никуда. Белоснежные, загнутые назад клыки по краю — много, несколько рядов. И — все взрывается! Разлетается трепещущими комьями плоти. Я стреляю еще раз — в слепо тычущийся обрубок. И не понимаю: как, когда успел перезарядить самобой?!

Вопль. Истошный, женский. Рычание орка. Оборачиваюсь. Изабо распростерта на земле. Вскидываю самобой, но Маньяр успевает чуть раньше. Меч в его руках кажется добела раскаленным. Живая колонна — обвисшая лохмотьями, теряющая куски — накатывается, наползает на сестрицу. Сенешаль рубит мечом, я стреляю, Брок бьет дубиной… Откуда-то сзади летят стрелы лучников.

И всё заканчивается.

Я стою на коленях на сером пепле, недавно бывшем травой. Ощупываю бок, уверенный, что пальцы натолкнутся на обломки ребер, порвавшие кожу… Странно, но ребра целы. Дышать все труднее — легкие отказываются принимать воздух, до отказа напоенный вонью горелой плоти… Желудок стремится вывернуться наизнанку, и я ему не препятствую.

5

Удивительно, но мост уцелел в катаклизме. Обходя тушу поверженного чудовища, мы потянулись к нему — вдесятером при шести лошадях…

Еще удивительней, что тяжело раненых не было. Те, кто не погиб на месте, отделались сравнительно легко. Маньяр лишился шлема, кровь стекала на лицо из глубокой ссадины над бровью… У Изабо на рясе зияла огромная прореха, причем явно прожженная. Наверняка сестрица не успела до конца погасить отдачу от собственного заклятия — однако никаких других повреждений не получила… У лучников — ушибы, кровоподтеки, но тоже ничего серьезного. Старина Брок второй раз за сегодня схлопотал по голове — хорошо, что черепа у орков на редкость крепкие. На свои ребра я решил не обращать внимания — не сломаны, и ладно.

После такой встряски следовало передохнуть, прийти в себя. Но мы не останавливались, пока не вышли за пределы выжженного пятна — и смердящий, стремительно разлагающийся труп монстра не остался в четверти лиги с подветренной стороны. Сюда доносился лишь густой аромат вареной рыбы — сестричка хорошенько вскипятила воды Гронны, оказавшиеся на периферии огненного удара…

За мостом Изабо заметила главный свой убыток — исчезновение обоих вьючных лошадей. И заявила, что не сделает дальше ни шагу, пока не переоденется. Пришлось вернуться… Увы, среди конских трупов ее вьюки не нашлись. Похоже, имущество сестрицы невзначай угодило в зону действия огненного заклятия. Она немедленно набросилась с попреками на Брока — именно тому был поручен присмотр за вещами. Орк оправдывался: дескать, в первую очередь защищал хозяйку…

— Да утопись ты в болоте, косматый кретин! — взвыла Изабо. — Мне теперь так и шляться по лесам полуголой?!!

Я соболезнующе посмотрел на Брока. Но ничего не сказал. Молча протянул сестрице заколку для плаща, и она кое-как стянула края прорехи, прекратив демонстрировать миру нижнее белье, едва ли одобряемое уставом дочерей святой Доминики… Криво улыбнулась:

— Я выжата как лимон, в ближайший час не смогу затянуть даже эту дыру… Если вы, дорогие мужчины, все-таки хотите избавиться от меня — то сейчас самое время…

Мы с Маньяром промолчали.

Потом я расхохотался. Изабо и Маньяр — одна измазанная сажей, другой кровью, — уставились на меня с изумленным сочувствием. Пришлось объяснить:

— Представил, какие славословия Девственной Матери начнутся в прибрежных деревушках ниже по течению Гронны! Река вдруг превратилась в рыбный суп! Чудо так уж чудо, немногим хуже знаменитого винного дождя в Карданьяне!

Глава 9

1

Людей для полноценных боковых охранений, авангарда и арьергарда у Маньяра уже не осталось. Когда привал закончился, вперед — практически на верную смерть — выдвинулись лишь два лучника. Выдвинулись без страха и колебаний, готовые умереть, выполняя приказ. Страшноватая все-таки вещь заклятие святой Франчески — однако порой бесценная для командира…

Хотя это заклятие придумала вовсе не святая, чье имя фигурирует в названии. Речь настоятельницы обители в Асизо, произнесенная перед участниками первого похода за Святой Колесницей, на деле не стала заклятием. Но вдохновленные словами Франчески пилигримы два дня и две ночи шагали через пустыню без сна и отдыха, прямо с марша вступили в бой с многократно превосходящим противником под стенами Эль-Караджи, — и полегли все, не отступив и не сдавшись. Лишь много лет спустя, уже после смерти святой, был придуман магический и далеко не полный эквивалент её блестящего экспромта…

При построении в боевой порядок мы неожиданно обнаружили исчезновение орка.

— Никак не мог он сбежать… — недоумевала Изабо.

Действительно, не мог. Приди в косматую башку Брока такая идея — валялся бы сейчас неподалеку, придушенный ошейником до потери сознания.

Маньяр встревожился — он ничего не слышал о тварях, способных незаметно подкрасться и столь же незаметно умыкнуть лишь одного из путников.

— Никуда он не сбегал, — просветил я сестричку. — Всего лишь отправился выполнять твой последний приказ.

— Какой еще приказ?

— Пойти и утопиться в болоте, какой же еще? Можешь прогуляться к ближайшей топи и проверить исполнение.

— Ерунда… Я не раз в сердцах говорила ему похожие слова, и приучила не воспринимать…

— Скажи, — перебил я, — если бы сам Брок все-таки захотел исполнить приказ буквально — ошейник бы ему воспрепятствовал?

— Нет… Но зачем?!! Зачем, скажите мне ради Девственной Матери?!

— Не знаю, сестрица… Наверное, решил, что ему лучше умереть самому, оставив тебя без защиты, — чем погибнуть по твоему приказу и защищая тебя.

2

Еще две лиги мы преодолели в тишине и спокойствии. Или почти в тишине и спокойствии — после двух происшествий на берегу Гронны нападение существа, напоминающего громадную лягушку с отрубленными лапами, показалось легкой разминкой.

Тварь, до нашего приближения маскирующаяся под мирный валун, распахнула широченную пасть, выстрелила языком-арканом… и промахнулась. А при ее способе передвижения — неуклюжими прыжками за счет мгновенного раздувания и втягивания брюха — не стоило пытаться догнать даже пешего. Мы могли расстрелять лже-валун с безопасного расстояния, но не стали терять время.

Дальше двигаться открытыми местами стало невозможно. К дороге с двух сторон почти вплотную подступил лес. Наш маленький отряд пробирался стороной, между деревьями — неторопливо, приноравливаясь к скорости идущих пешком двоих лучников и Изабо. Маньяр предложил сестрице сесть на коня одного из своих солдат, но она отказалась — неудобно, дескать, ехать в мужском седле.

Участок леса, на вид ничем не отличавшийся от прочих, мы далеко объехали по настоянию сенешаля. Мне место не казалось подозрительным — высоченные, редко стоящие сосны, зеленый мох между ними, кое-где ягодные кустики… Добавить бы еще к здешнему мрачному безмолвию пение птиц и жужжание насекомых — и получится самый настоящий, без подвохов, лес, хоть сейчас затевай королевскую охоту. Но спорить с Маньяром желающих не нашлось.

Затем была полянка, где нами попытались подкрепиться существа, напоминающие слизней с крупную собаку размером — слизней, отрастивших громадные зубастые пасти и обретших способность к стремительному передвижению… Затем — новая стая знакомых нам Парящих Клешней, и лучники уже не могли встретить их плотным градом стрел, мне пришлось пустить в ход самобой, а Маньяру — меч, и все равно мы потеряли двух стрелков и трех лошадей… Затем до нас пытался добраться какой-то одинокий обитатель леса, громадный, сотрясающий землю тяжелой поступью; мы его так и не увидели: Изабо, набравшаяся сил после Гронны, ударила одним заклятием, затем вторым — но не по твари, а по земле под ее лапами и по окружающим деревьям, и долго было слышно, как заваленное упавшими стволами существо тяжело ворочается, пытаясь выбраться из вновь образовавшейся топи…

А затем лес расступился и мы увидели Тур-де-Буа.

3

Доставать карту не имело смысла, и без нее было видно: нить с привязанным Кольцом Разлуки показывает на замок.

Отсюда, с расстояния в три четверти лиги, казалось, что Тур-де-Буа не повредили ни годы, проведенные без владельцев, ни новые жутковатые хозяева здешних мест.

Уверенно тянулся к небу донжон, и желтели стены, сложенные из беонийского камня — стены, помнящие Старую Империю. Лишь кустарник, неуместно зеленеющий между зубцами стен, свидетельствовал: давно, очень давно суровый кастелян не гонял в хвост и в гриву нерадивую замковую прислугу.

— Странно… — неуверенно протянул Маньяр. — По-моему, три недели назад здесь ничего не росло.

Он указал на цепочку деревьев, пересекшую пологий склон холма, на вершине которого высился замок. Я пожал плечами:

— Не слышал про монстров, прикидывающихся деревьями… Хотя ждать можно всего.

— Возможно, я ошибаюсь… — сказал сенешаль еще неувереннее. — Присматриваться времени не было, едва мы направились к замку, началось такое…

— Что именно?

— Адская Коса… Как обычно, всего три удара, — но на удивление метких… Через несколько секунд в живых остался я один… Один из семерых… И повернул назад. Думал — не доеду, но на людей, выбирающихся из Буа, здешние чудища попросту не обращают внимания.

— Надеюсь, сегодня Адская Коса до нас не доберется. По-моему, все твари, обнаруженные вашей недавней разведкой, покинули места былых засад. Взамен появились новые, но я с охотой променяю Косу на пару стай Парящих Клешней и Черный Мешок в придачу.

К нам подошла Изабо. Вид у сестрицы был крайне изнуренный.

— Предстоит последний рывок, — сказал ей Маньяр. — И, скорее всего, схватка в самом замке. Вы восстановили силы, мзель де Бургилье? Если нет, то мы сделаем привал.

Ответить Изабо не успела. Нас атаковала Адская Коса.

4

Если существуют на свете вещи, бояться которых не зазорно даже записным храбрецам — то Адская Коса из их числа.

Смерть, от которой нет ни физической, ни магической защиты. Смерть беспощадная и невидимая. Лучше бы она заодно была и неслышимой — те несколько секунд пронзительного свиста, с которым рассекает воздух летящая к цели Коса, многих сводили с ума, и многим принесли преждевременную седину…

Свист приближался, нарастал. От него закладывало уши, я с трудом услышал команду Маньяра: «Рассредоточиться!!». Рассредоточиться, рассыпаться — единственный способ если не оборониться от Косы, то хотя бы уменьшить потери. Удар незримого оружия наносится строго в одном направлении, и изменить его Адская Коса не способна. Но слишком мал наш отряд. За три удара Коса убьет всех. Всех…

Свист стал невыносимым. Я не тронулся с места — закрыл глаза и пожалел, что давно разучился молиться Девственной Матери.

Конь содрогнулся. Ледяной холод мимолетно коснулся лица. Я открыл глаза и увидел, как голова и часть шеи моего гнедого медленно падает на траву. Идеально ровный срез какую-то долю секунды казался чистым и красивым анатомическим пособием — потом вверх ударили алые струи.

Я спрыгнул с седла, заметил другую лошадь, куда-то бешено скачущую — от седока остались лишь ноги и нижняя часть торса…

Снова послышался свист, пока еще слабый. Коса набирала скорость.

— Арно! Маньяр! Ко мне! — выкрикнула Изабо. — Попробую прикрыть!

Конечно, сестричка не станет ждать смерти, покорно сложив лапки… Будет бесплодно барахтаться до конца. Но я послушно сделал несколько шагов в ее сторону — какая разница, где умирать? С другой стороны к Изабо подошел Маньяр.

Второй удар угодил не по нам — по несущейся лошади с половинкой всадника, по двум пешим лучникам, отступавшим к лесу. Но сестричка попыталась-таки его отразить, сотворив заклятие Хрустального щита — простенькое, но невиданной силы. Не иначе как проверяла предположение, что невидимое оружие сможет остановить невидимая преграда.

Щит разлетелся с оглушительным звоном. Коса не замедлилась и не промахнулась. Третий удар — наш.

Считается, что в последние перед смертью секунды в мозгу мелькают картинки всей прожитой жизни, наступает покаяние и просветление, готовящее душу к встрече с Девственной Матерью… Ничего подобного. Под нарастающий свист в моей голове вертелась единственная дурацкая мысль: о бедолаге Броке, утопившемся в болоте…

В глазах потемнело — на короткий миг. Желудок рванулся вверх — и замер на полпути, изумленный. Рядом отчаянно сквернословил Маньяр, незнамо как угодивший в самую середину густого и колючего куста.

— Все живы? — спросила сестрица измученным голосом. Почти прошептала.

Я не сразу осознал, что произошло. Осознав — изумился.

— Ты составила-таки заклятие телепортации??!! Невероятно… Отчего же ты шатаешься по лесам, а не заседаешь в капитуле Святейшей инквизиции?

Телепортация… Многовековая мечта всех магов…

Изабо вздохнула:

— Да какая там телепортация… Прыжок на пару десятков шагов. Только от Адской Косы и уворачиваться. И то, стоит чуть замешкаться или поспешить…

Она не стала объяснять, что случится с замешкавшимися или поспешившими — наглядные иллюстрации лежали перед нами.

Остро пахло свежей кровью.

Глава 10

1

Нас и замок разделяли четыре полета стрелы, не более…

Мы остались втроем. Слишком мало, чтобы вновь схватиться с серьезным противником. И слишком много, чтобы поделить добычу без драки… Пришло время смешать колоду и пересдать карты. Именно сейчас: когда Маньяр лишился своих лучников, а Изабо — хотя бы частично и ненадолго — своих магических способностей.

Бить в спину не в моих правилах. И я заявил прямо:

— Не обессудьте, друзья, но здесь и сейчас наше совместное путешествие завершится.

Изабо нахмурилась. Маньяр напружинился, положил руку на эфес меча.

— Я ведь говорил, сестрица, что Эйниса нет в Тур-де-Буа. Тебе там нечего делать. Забирай своего Рыжего и возвращайся.

Она не поняла…

— Ну же, сестрица… Неужели сьеру Ги надо достать и надеть рыжий парик, чтобы ты сообразила?

— Сегодняшний тяжелый день не лучшим образом повлиял на ваши мыслительные способности, лорд Арноваль, — холодно прокомментировал Маньяр.

— В самом деле? Ну что же, давайте проверим, остался ли я способен мыслить логично… Ты, сестрица, на голову выше меня в магии, не спорю. Но мне гораздо чаще и ближе приходилось общаться с солдатами, Изабо. И командовать ими, и убивать их. Я понимаю, в «Зеленом Драконе» тебе некогда было копаться в мозгах нападавших. Но даже ты наверняка отметила, как бестрепетно шли они навстречу смерти. Поверь моему опыту — каждый из них нес на себе заклятие святой Франчески. А как тебе понравилась нелепая ложь — кони бандитов, дескать, оказались лучше? Не встречал я что-то коней, способных обогнать летящую стрелу.

Маньяр остался невозмутим. Проговорил совершенно спокойно:

— Их кони стояли в переулке, а мои солдаты подъехали к главному входу. Что же касается заклятий, наложенных на ныне мертвых людей… Увы, этот постулат относится к разряду непроверяемых.

Я не стал с ним спорить. Тем более что все мои постулаты адресовались исключительно Изабо.

— Ты не задумывалась, сестричка, отчего люди Рыжего вообще оказались в гостинице? И откуда я заранее знал об их появлении? А всё очень просто. К Эйнису отправился гонец, и я его видел. Крылатый гонец. Маласкарский голубь. По-моему, эдиктов, запрещающих разведение маласкарцев на частных голубятнях, никто еще не отменял. Зато служба королевского прево получает их в достатке. Не так ли, мессир сенешаль?

Мессир сенешаль печально покачал головой.

— Очень жаль, лорд Арноваль, что вы так не вовремя решили изложить свои бредовые подозрения. Что вам стоило высказать их позавчера? И я предоставил бы вам исчерпывающие доказательства того факта, что еще четыре месяца назад находился в Луайане. Как известно, Рыжий Эйнис начал промышлять в окрестностях Буа значительно раньше.

— А я и не сомневаюсь, что к первым нападениям вы не имеете отношения. Но вот ведь что любопытно: первоначально шайка Эйниса была немногочисленна — не более десятка человек. И довольно долго орудовала в прежнем составе. Хотя, уверен, желающих присоединиться к удачливому бандиту нашлось бы предостаточно. А затем, спустя четыре месяца после похищения принцессы Иветты, — дерзкие ограбления прекратились. По крайней мере те, которые можно с уверенностью приписать Рыжему. Не так ли, сестрица? Ведь инквизиция провела детальное расследование… И ты должна знать, что после упомянутого перерыва стиль Эйниса несколько изменился. Например, в ограблении казначейства в Сен-Ледуане участвовали несколько десятков человек. И куш бандитам достался недурной. Настолько недурной, что у меня даже не возникает нескромный вопрос: а откуда у третьего сына владельца пусть даже богатого майората нашлись средства на покупку орханита в двадцать каратов? И на заклятие Франчески для сотни без малого человек? Недурная идея — ловить самого себя за хорошее вознаграждение, зная, что настоящий Эйнис все-таки однажды не разминулся с Адской Косой или Прыгучей Смертью. Потом рыжая голова какого-то бедолаги украсит пику над воротами замка наместника, а мессир сенешаль вернет принцессу в родительские объятия и станет лордом-соправителем. Богатым и влиятельным лордом-соправителем, прошу отметить, — не просто марионеткой в руках Танкреда. Ведь все последние нападения Эйниса были под стать Сен-Ледуану — добычей становились лишь очень большие деньги. Беда в том, сестрица, что мы с тобой в этот расклад никак не вписываемся…

— Беда в том, — парировал Маньяр, — что у ваших абсурдных построений нет ни единого доказательства.

— К сожалению, я не грабил Сен-Ледуан, — вздохнул я. — И лишних денег не имею, но все-таки потратился на одно заклятие — позволяющее отслеживать полет птиц. А второе сочинил сам — подманивающее даже маласкарцев… Так что по меньшей мере одно доказательство у меня в кармане. Рассказать, что было написано в записке, Эйнис?

Это был блеф чистой воды. Но иного выхода не осталось. Самое главное, неоспоримое доказательство я выложить не мог…

Меч Маньяра с тихим шорохом покинул ножны. В голосе ничего не дрогнуло, когда сенешаль произнес:

— По-моему, мессир Арноваль решил в одиночку сгрести весь куш. Надеюсь, святая сестра, вы поможете мне привести мессира в безопасное для нас состояние?

Я надеялся на другое. Что сестрица, ошарашенная моими откровениями, не мгновенно задастся вопросом: а кто же тогда похитил Иветту и доставил ее в Буа? И поможет как раз мне — совладать с заклятьями, которыми был буквально напичкан клинок сенешаля. Ну же, Изабо! Ты ведь сама предлагала от него избавиться!

Изабо молча сделала несколько шагов назад. Сколько раз я зарекался верить сказанному женщинами в постели…

2

А ведь он нашинкует меня своей магической железкой, понял я. И благородное искусство фехтования ничем мне не поможет… С этаким мечом в руках любой увалень-виллан разделает самого опытного бойца на манер бараньей туши.

— Извини, Арно, — сказала Изабо. — Но правила игры изменились. Эйнис меня больше не интересует. А вот с мзель Иветтой я поговорю серьезно и вдумчиво. Кровь сьеров де Буа и в самом деле не водица… Боюсь, твой брак с ней откладывается надолго, если не навсегда. Прощай. Надеюсь, ты сумеешь постоять за себя…

Издевкой ее слова не стали. Спустя мгновение я понял, что вся усталость, изнуренность и обессиленность Изабо — всего лишь притворство. Заклятье, которое она пустила в ход — вернее, целый клубок заклятий — не уступал своей мощью огненному удару, вскипятившему Гронну. А по изощренности и сложности — превосходил многократно.

И меч сенешаля превратился в самый обычный кусок стали. Правда, кусок отлично выкованный, хорошо сбалансированный и остро заточенный. У сестрички хватило сегодня времени присмотреться к оружию Маньяра и оценить его в деле.

Сьер Ги зарычал раненым медведем и попытался разрубить мне голову. Ну, в такие-то игры я привык играть с юности…

Сталь звонко ударялась о сталь. Очень скоро я убедился, что сенешаль, как фехтовальщик, ничем не уступает мне. Как минимум… К тому же у него имелись два неплохих козыря — б<О>льшая длина меча и легкий полудоспех, позволяющий игнорировать несильные удары в корпус. Маньяру же достаточно было рассечь мою куртку, нанести небольшую рану, — и спокойно ждать, когда кровопотеря сделает своё дело.

Впрочем, любое преимущество имеет и оборотную сторону. Полудоспех хоть немного, но сковывает движения. А тяжелый меч отнимает у бойца куда больше сил. Продолжая схватку в хорошем темпе, я сохранял немало шансов на победу. Но не спешил их использовать — лишь парировал удары и выпады сенешаля, одновременно наблюдая за Изабо.

А она уселась на последнюю нашу лошадь, проигнорировав неудобства мужского седла. И неторопливой рысью направилась в сторону замка.

— Не делай этого, Иза!!! — заорал я.

Проклятие! Сестричка не обратила на крик ни малейшего внимания. Зато Маньяр сполна воспользовался тем, что я на мгновение отвлекся. Лишь каким-то чудом мой клинок не был сломан в захватах, украшавших гарду его полутораручника.

Придется убить сенешаля как можно быстрее… И попытаться как-то остановить Изабо.

Первую мою стремительную атаку сенешаль отбил. И вторую. И третью… Ну что же, мы не на королевском турнире фехтовальщиков, сейчас все средства хороши… Самобой, не раз выручавший сегодня, был заткнут за пояс — и я выхватил его левой рукой, быстро прицелился в голову Маньяра…

Он рассмеялся.

— Мимо, Арно! Я помню, что ты не взводил пружину!

С этой неуместной фамильярностью на устах он атаковал сам — и мне пришлось, отшвырнув самобой, всерьез драться за свою жизнь. Лишь несколько мгновений спустя удалось бросить быстрый взгляд в сторону. Лиловое пятно рясы Изабо приближалось к редкой цепочке деревьев.

— Остановись!!! Там смерть!!!

О-у-у… Ну вот и все… Конец… Я оставался на ногах, и сжимал меч в руке, — но это ничего не меняло. Кончик меча Маньяра, вскользь рассекший мое бедро, поставил точку в карьере лорда Арноваля…

Сенешаль прекрасно всё понял и тут же ушел в глухую защиту.

Со стороны замка донеслось истошное конское ржание. И женский крик — не менее истошный. Прощай, Изабо… Может быть, скоро встретимся — если Девственная Мать все же откроет врата чертогов своему грешному сыну.

— Так и думал, что она не доберется, — сказал Маньяр, не повернув головы. — Я ведь подошел к замку чуть ближе, чем рассказал вам. И знаю — ни одно заклятие не подействует на эти милые деревца. И на то, что их окружает, не подействует. Потому что земля под ними — не совсем земля. А воздух вокруг — не совсем воздух. Я же спокойно пройду мимо, пока дерево переваривает вашу… хм-м-м… сестричку. Надеюсь, мессир, минувшей ночью вы сполна воспользовались её родственной благосклонностью?

Я ринулся вперед, одержимый одним желанием — снести ему голову, хотя бы и с парой локтей стали в собственном животе.

Немеющая нога предательски подогнулась. Дзинк! — мой меч попал-таки в захват. Из гарды торчал обломок в три ладони длиной.

— Ну вот и всё, мессир Арноваль, — устало сказал сенешаль, опуская оружие. — Вы можете купить пару минут жизни, утолив моё невинное любопытство. Скажите, ведь Рыжий Эйнис — настоящий, первоначальный — не кто иной, как вы?

Я молчал.

— Конечно же, вы, — сам себе ответил Маньяр. — Все улики против меня, что вы с таким пылом излагали — косвенные. И обратить на них внимание мог лишь человек, знавший наверняка, что Эйнис три месяца назад прекратил свою деятельность. Полагаю, именно тогда вы покинули Буа, чтобы помириться с будущим тестем — при этом совершенно справедливо рассудив, что миф о Рыжем Эйнисе теперь будет питать сам себя, и все более-менее удачные нападения припишут неуловимому атаману… Но что лес столь сильно изменится за считанные недели и возвращение так затруднится, вы никак не ожидали. Да и появление двойника-самозванца едва ли предусмотрели. Ну что, мессир, неплохой я сыщик?

Я молчал, уставившись на землю под ботфортами Маньяра. Потом поднял взгляд.

— Фи… — поморщился сенешаль. — Не надо применять ко мне такие дешевые трюки. Неужели вы и вправду надеетесь, что я обернусь и дам вам возможность швырнуть в меня этот обломок? Несерьезно… К тому же у вашей железки отвратительный баланс, и… А-А-А-А-А!!!

Он завопил и рухнул на землю. Уже лежа обернулся-таки, яростно что-то рубил мечом у самых своих подошв… Я отступал медленно, сильно хромая. Костолом вполне мог выбросить вторую ложноножку.

3

Пока я перетягивал ногу жгутом, наспех сооруженным из рукава рубашки, и обрабатывал рану порошком, несущим в себе кровоостанавливающие и заживляющие заклятия, Маньяр продолжал драться — отчаянно, но безрезультатно. Костолом — тварь медлительная, от него нетрудно спастись, вовремя заметив. Но стоит ему хотя бы коснуться человека — и тот обречен. Можно лишь растянуть агонию на несколько часов, уничтожив тварь.

Дело в том, что Костолом — название не совсем точное. Кости не дробятся, не ломаются, — поначалу остаются на месте, но теряют какую-либо твердость. Поврежденную конечность легко можно согнуть под любым углом, при желании даже завязать узлом. И странный недуг очень быстро распространяется по телу.

Сенешаль, без сомнения, всё это знал. Но продолжал цепляться за жизнь. Отсечь мечом тут же прирастающую ложноножку ему не удалось, он упорно отползал в сторону, вытягивая, истончая ее… Ноги до колен извивались совершенно свободно.

Куда стремился Маньяр, я понял, лишь когда услышал знакомые щелчки реечного механизма собственного самобоя. И торопливо похромал в сторону замка — от мессира сенешаля вполне стоит ожидать попытки напоследок выстрелить в меня. Пусть уж разбирается с Костоломом — заклятья, наложенные на шесть стрелок, дают хорошие шансы выиграть несколько часов жизни. Финал, впрочем, будет один — кости исчезнут совсем, и лишенное внутренней опоры тело окажется раздавленным собственной тяжестью.

Ни малейшего сочувствия к Маньяру я не испытывал. Если бы не он, можно было остановить Изабо…

4

Под деревом валялся обрывок лиловой ткани, видный издалека. Лошадь вообще исчезла бесследно.

Надо было спешить, но я медлил, не отрывая взгляд от клочка рясы… Изабо, Изабо… Мы могли не встречаться годами, и я даже не вспоминал о тебе, но в глубине души верил — когда-то мы встретимся, и скажем друг другу что-то нужное и важное, и исправим былые глупые ошибки…

Теперь никто ничего не исправит… Всё кончилось, и не осталось ничего, кроме этой лиловой тряпки. А я, наверное, прожил тридцать лет на грешной земле совсем не так, как надо… Стоит, наверное, жить, словно каждый день — последний.

Последний — завтра уже не успеешь сказать, что не сказано. Последний — и некому будет объяснить, что не понято. Последний — и уже никогда не придешь на могилу матери, на которой не был десять с лишним лет…

Оставь дурацкую ностальгию и вздохи об утерянном, одернул я сам себя. Оставь за спиной и не оборачивайся. Тебя ждет Иветта. И полкоролевства в придачу.

Я шагнул к редкой цепочке деревьев. К последней линии обороны Тур-де-Буа.

Не оборачиваясь.

Глава 11

1

Маньяр не ошибался — любая наша магия и любое наше оружие были здесь бессильны.

Возможно, он так же не ошибся в другом, — и под деревом, отмеченным куском лиловой ткани, можно было пройти невозбранно. Однако я отчего-то не избрал легкий путь. Казалось, что это станет предательством по отношению к Изабо. Глупо… Мертвым в общем-то всё равно, как используют их смерть живые.

Но я шагнул под сень деревьев совсем в другом месте.

Наша магия тут не работает — попробуем чужую… Я снял с шеи золотой медальон, в котором хранил портрет матери — хранил больше для маскировки, чем из сентиментальности. Поднял золотую безделушку над головой.

Ветви тянулись к лицу, почти дотягивались — и отдергивались, как будто признав своего. Земля бугрилась под ногами, то вспучивалась, то опадала, не оставляло чувство, что я иду по живому… Воздух потемнел, словно внезапно наступили сумерки, стал плотным, вязким, с трудом протискивался в легкие. Неба над кронами не было. Просто-напросто не было… Сколько надо сделать шагов, чтобы пройти под кроной вяза, пусть даже большого, — двадцать? Тридцать? Если судить по биениям сердца, я шагал по темному лесу не менее часа…

Солнечные лучи ударили неожиданно, будто с глаз свалилась повязка. Над головой вновь синело яркое летнее небо. Деревья за спиной казались мирными и безобидными, самыми настоящими, — так и хотелось устроить хищным гадинам добротный лесной пожар…

Громадный подъемный мост был поднят давно, еще сьерами де Буа, — возможно, последние владельцы замка пытались как-то оборониться от нежданной беды. Опускающий механизм заржавел, но неподалеку через высохший ров был переброшен временный деревянный мостик, ведущий к порт-батарду. На него-то я и ступил… В этот момент меня должны были окликнуть из замка. Но не окликнули. И через несколько шагов — не окликнули.

В Тур-де-Буа я вошел с тоскливым ощущением, что добирался сюда слишком долго. Что опоздал…

2

Первый человек обнаружился лишь на внутреннем дворе. Закутанная в длинный синий плащ фигура стояла у дверей поварни.

— Колло! — позвал я.

Колло стоял как стоял — неподвижно и молча. Лишь сам замок отозвался зловещим эхом.

Вот оно что, понял я, подойдя поближе. Колло уже никому и никогда не ответит… Несколько арбалетных болтов, глубоко уйдя в дерево, буквально приколотили его к двери — точь-в-точь как вилланы приколачивают пойманных хорьков и ласок к дверям курятников, прочим мелким хищникам для острастки.

Неподалеку валялся мощный крепостной арбалет-атур, способный на расстоянии в триста шагов прошить насквозь рыцаря в доспехах. Чтобы зарядить это орудие, надо долго вращать ворот — значит, кто-то неторопливо и методично всаживал в беднягу болт за болтом — последние, скорее всего, уже в мертвого. Или, что хуже, не в мертвого… Лицо у Колло было самое обычное, но то, что скрывал синий плащ, мало напоминало человеческое тело…

— Что же с тобой произошло, старик? — негромко спросил я.

И, честное слово, не удивился бы его ответу… Тление совершенно не коснулось старого солдата. Не виднелось даже трупных пятен. Если бы не давно засохшая кровь на плаще и на каменных плитах двора — бурая, почти черная — можно решить, что трагедия произошла час назад.

Я не стал интересоваться, что скрыто под синим плащом… Пусть навсегда останется для меня Колло, старым боевым товарищем.

Надо было немедленно подняться в донжон, в покои, расположенные на самом верхнем его этаже.

Но я медлил.

3

Второй труп я нашел внутри, сразу за порогом трапезной. Вернее сказать, не труп, — полностью лишенный плоти скелет. Казалось, костяк пролежал долгие годы, доступный солнцу и непогоде. Однако возле черепа поблескивала серебряная серьга (по игре случая тоже в форме черепа), и лишь по ней я опознал Мак-Аллана. С этим лучником-наемником с Островов я был знаком меньше, чем с Колло, — но склонил голову над его прахом. Последний долг командира павшему солдату…

Состояние останков Мак-Аллана не удивило меня, равно как и непонятная нетленность Колло. В Тур-де-Буа к такому привыкаешь быстро. Нам довелось обнаружить кладовую, полную провизии, словно вчера доставленной к столу сьеров де Буа. А за стеной — такую же кладовую, запасы в которой сгнили не меньше века назад.

Я пошел дальше. Шаги отдавались гулким эхом. Казалось, кто-то за спиной шаг в шаг грохочет сапогами, сверлит затылок ненавидящим взглядом, — но готов мгновенно исчезнуть, стоит лишь резко обернуться.

Следующее тело бросалось в глаза не сразу — в трапезной было темновато, а лежал мертвец в густой тени, отбрасываемой дубовым столом. К тому же… Да, сомнений нет — такой плоский, расплывшийся по полу труп может получится в единственном случае… В замке побывал Костолом. Скорее всего тот самый, с которым свел сегодня знакомство Маньяр. Эти твари весьма редки — оттого, вероятно, что слишком мало осталось в Буа существ с нормальным скелетом…

Девственная Мать, да как же они допустили такое! Ладно бы какая-то новая, неведомая тварь, но хорошо известный Костолом, для достойной встречи которого всё было наготове…

Нет, визит Костолома не причина, но лишь следствие. Следствие чего?! Чего??!!

Перевернуть мертвеца удалось с трудом — словно бурдюк с вином, переполненный, но очень тонкий, грозящий вот-вот разорваться. Лицо, лишившись опоры на череп, расплылось уродливой карнавальной маской. Но пышные седеющие усы и косой шрам на лбу сомнений не оставляли — Виайль.

Старый хитрый лис Виайль, не раз уходивший из облав и капканов… Именно он замещал меня во время отлучки. Именно ему пришла в голову блестящая идея вскоре после того, как мы укрылись в Буа, сбив со следа гвардейцев Танкреда: принцессу должен похитить не опальный лорд Арноваль, но бандит Рыжий Эйнис. Бандит, которого мы сами создадим, и чье прозвище заставим греметь на все Пограничье… А означенный лорд, соответственно, выступит доблестным спасителем.

Наверное, в Виайле дремал талант драматурга — и он перед каждым налетом увлеченно расписывал роль Рыжего и заставлял меня учить назубок, чтобы ни речь, ни манеры, ни жесты не выдали человека благородного происхождения, получившего изрядное образование и воспитание.

Виайль, Виайль… Ты-то как опростоволосился, старина?

Я снова вышел во внутренний двор. Мертвая тишина давила на нервы — я предпочел бы ей самые неприятные звуки, зловещее воронье карканье, например, — но над Буа давненько не летали птицы.

Надо было подняться в донжон…

Но я медлил.

Кольцо Разлуки беспорядочно дергалось, натягивая нить, — однако реагировало оно всего лишь на вторую свою половинку…

4

Очередной труп выглядел, как и полагается выглядеть трупу недельной давности. Причина смерти сомнений не вызывала — Ла-Пуэн попросту истек кровью, я нашел его в большом пиршественном зале, пойдя по кровавому следу…

Кровь вытекла из обрубка левой руки. Точнее сказать, судя по характеру раны, — из огрызка. И этим обрубком-огрызком умирающий Ла-Пуэн начертал своей кровью на стене одно слово и начало следующего: НАД КА…

Недосказанность меня не смутила, тайник над камином старый и известный — камень, вынимающийся из стены.

За камнем лежали скрученные в трубку листы пергамента, исписанные мелким почерком Виайля. Но почему они здесь, а не наверху, в покоях? И почему ссылку на тайник дал Ла-Пуэн, а не сам Виайль, которому было приказано не отдавать дневник ни в чьи руки?

Значит, Костолом появился здесь не в самом финале трагедии, когда уже некому стало прикончить медлительную тварь, переползающую через ров? Похоже… На последнем листе аккуратный почерк грамотея-Виайля сменился отрывочными безграмотными записями. Кто написал эти кривые крупные буквы? Левелле? Или сам Ла-Пуэн? Теперь уже не узнать…

Очень хотелось начать с последнего листа. Но я сдержался и начал с начала, торопливо проглядывая записи Виайля. В первый месяц моего отсутствия — ничего необычного. Рейд за свежими продуктами — удачно, без потерь… Через две недели еще один — и опять без потерь… Короткое описание невиданной твари, за которой наблюдали издалека… Вывих ноги у Колло, прошедший без последствий… Рутина. Ничего тревожного.

Дальше я просматривал листы по диагонали, внимательно вчитываясь лишь в упоминания об Иветте. Тоже ничего тревожного. По уверениям Левелле, достаточного сведущего в медицине, беременность протекала нормально. В случае любых осложнений у Виайля был наготове план похищения мэтра Корьена, одного из лучших акушеров королевства…

Лист, еще один… Странно, но упоминания о проводимых Левелле осмотрах прекратились. Без указания причин. Принцесса жива, здорова, кушает с аппетитом, выходит на прогулки — но Левелле отчего-то позабыл дорогу в ее покои… Еще через неделю исчезли упоминания о прогулках. Рейды за продуктами закончились чуть раньше. Не страшно, запасов хватало, но что же так насторожило Виайля, осторожного до маниакальности? Всего лишь возросшая активность тварей леса?

Что-то неожиданное стряслось месяц и шесть дней назад — судя по дате последней записи Виайля. Его преемник датировкой своих каракулей не озаботился…

Я чуть помедлил, прежде чем взяться за последний лист.

ЛОШАДИ ВСЕ

Что — все?! Что, ради Девственной Матери?! Все сдохли? Все украдены? Все превратились в жаворонков и упорхнули? Летописец… В любом случае конюшня пуста — ни лошадей, ни их трупов. Вот уж и вправду — лошади все…

ВИАЛЬ КАСТАЛОМОМ

Ну, это и так было ясно…

ГАРДЕ И МАКАЛАН

Коротко и исчерпывающе. Прощай, Гардье, хоть я и не нашел твоё тело.

ДЕРЕВЬЯ НЕ УЙТИ

Понятно…

ПРИНСЕСА ПОЁТ

Святые Небеса!!! Да, Иветта любила петь… Но что же она такое спела, что этот недоумок счел нужным отметить песню в своей хронике?!

КОЛО САМ

Что сам?! Колло сам покончил с жизнью, расстреляв себя из атура? Бред…

ШАРИТ МОЗГИ

Вокруг замка бродила тварь, способная к эмпатии, а то и к телепатии? Поди пойми…

ЛЕВЕЛЕ КАМИН ГАРИТ

Прощай, Левелле… Значит, писал все-таки Ла-Пуэн. Бедняга, хорошо же «пошарили» в твоих мозгах.

НУАРМОН САМ

Прощай, Нуармон…

ВЫПАЛЗАЕТ НОЧЬЮ

Эх-х-х-х…

АСТАЛИСЬ ДВА ПАМИЛУЙ ДЕСТВЕНАЯ МАТЬ

Вот как… Вот что написал перед смертью известный богохульник Ла-Пуэн… Надеюсь, Девственная Мать вняла твоей просьбе.

Два-три слова я не сумел разобрать. Прикидывал так и этак — нет, не «принцесса». И не «Иветта». Она одна из двух уцелевших на момент последней записи? Не бесспорно, о судьбе еще пятерых ничего не сказано…

Бедная девочка… Ну и в историю же втравил я тебя… Зачем, зачем я послушал Виайля с его хитроумными планами… Зачем ехал к Танкреду кружной дорогой, через Острова? Пускай бы проследили мой путь из Буа, пускай заподозрили бы, что Рыжий Эйнис — я… Зато сэкономил бы месяц, этот жуткий месяц, — и вовремя увез бы Иветту…

Надо было подняться в донжон и взглянуть страшной правде в глаза…

Заклятия подействовали удачно, бедро почти не болело и я почти не хромал. Но все равно винтовая лестница донжона показалась мне бесконечной.

Глава 12

1

Дверь оказалась не заперта, повернулось на петлях с легким скрипом. Я не решался шагнуть внутрь.

— Арно, милый, это ты?

Сердце замерло. В самом прямом смысле прекратило биться. Ноги приросли к плитам пола. Горло стиснула невидимая петля — ни вздохнуть, ни крикнуть.

Наваждение… Не бывает… Не бывает хороших концов у страшных сказок…

А потом сердце ожило и забилось: да-да-да! Именно тебе выпал хороший конец! Ты заплатил страшную цену, за спиной остались мертвые друзья и мертвые враги, мертвая Изабо… Ты заслужил!!!

А потом ожили ноги, и стремительно шагнули через порог. К Иветте. И к половине королевства в придачу…

Лишь невидимая петля не отпустила горло.

Пожалуй, к лучшему…

Я хотел закричать, — и не смог.

Я хотел зарыдать, хоть давно разучился, — и не смог.

— Арно, милый… — вновь позвала Иветта.

2

Ее голос остался прежним — звонким и мелодичным голосом семнадцатилетней девчонки.

И прежним осталось лицо — лишь тени под глазами стали чуть глубже, да на лбу появилась крохотная вертикальная морщинка.

Остальное же… На остальное лучше бы не смотреть… Но взгляд упорно возвращался к телу, неуклюже задрапированному алой тканью — по-моему, шторой с окна бального зала…

Сейчас у Иветты должен был истекать седьмой месяц беременности… На вид же она переносила дитя… Переносила несколько лет, как минимум. Она и раньше любила сидеть в этом огромном, неудобном кресле, украшенном резным гербом сьеров де Буа на высоченной спинке… Устраивалась на самом краешке, как птичка на жердочке, и говорила, что ощущает незримую духовную связь с предками.

Теперь бесформенное нечто, прикрытое алой тканью, заполняло всё кресло целиком. Даже не помещалось, нависало над громадными подлокотниками. Едва ли ЭТО могло встать, даже сдвинуться с места: из-под ткани расползались в стороны многочисленные отростки — живые, разноцветные, пульсирующие. И буквально врастали в камень стен, пола, свода…

— Арно, милый… Подойди, поцелуй меня…

Кажется, она меня не видела. И, скорее всего, не сознавала, что говорит. Ее устами говорила мерзкая тварь — завлекала, подманивала…

Я сделал коротенький шаг вперед. Затем еще один. Приближался медленно-медленно — сам не зная, зачем.

— Арно, милый…

В комнате было жарко — в камине пылали очень странным фиолетовым пламенем очень странные угли…

Преодолев половину пути от двери к креслу, я остановился. Не своей волей — тело натолкнулось на преграду, упругую и абсолютно невидимую. Усилил напор — преграда мягко толкнула обратно. Я двинулся вдоль нее — в одну сторону, затем в другую… Бесполезно, протянулась от стены до стены.

— Арно-о-о-о…

Нет, меня не заманивают. Глупо заманивать и не пускать…

Голос зазвучал неожиданно — громкий и бесстрастный. Зазвучал у меня в голове.

— Уходи, человек!

И тут же возникло крайне неприятное чувство — словно когтистая лапа залезла в череп и небрежно перемешивает мозги.

Прости, Ла-Пуэн, ты был неплохим летописцем… Но мне совсем не хочется узнать, какие песни пела принцесса, и ЧТО выползает отсюда по ночам…

3

Не знаю, сколько я простоял у прозрачной стены. Чувство времени утратилось абсолютно…

Нет и не было никаких лесных монстров, думал я. Есть один-единственный монстр, но растущий медленно и иначе, чем люди… Сначала отрастивший руки — слепо тянущиеся, ощупывающие мир, невзначай убивающие букашек-людей, оказавшихся между пальцами. Потом ноги, слепо топчущие всё и всех… Потом что-то еще… Чем для монстра — нет, для МОНСТРА — служит, к примеру, Белая Слизь? Желудочным соком? С Прыгучей Смертью всё понятно — блохи, мелкие паразиты…

А мозг зреет здесь. Зреет в чреве Иветты.

— Уходи, человек! — вновь загремел голос в моей голове. — Уходи и никогда не возвращайся! Ты помог мне — и я отпускаю тебя!

У нечеловеческого мозга должны быть нечеловеческие мысли… Кто переводит их в доступные мне слова и выражения? Я сам? Или то, что уцелело от Иветты? Какая разница… Потому что слова — ложь. ЭТО не пускало меня сюда. И не выпустит обратно. Лишь здесь — именно здесь, на верхнем этаже донжона, Он (Она? Оно?) не может дотянуться до меня… Пока не может. Точно так же человек не сможет добраться до шустрой букашки, заползшей ему в ухо…

Но патовая ситуация не продержится долго. Я давно слышал легкий шум на ступенях винтовой лестницы. Что-то неторопливо и уверенно ползло сюда… Щупальце, тонкий отросток, которым Монстр решил поковырять в ухе? Неважно…

Иветта вновь открыла глаза. Вновь заговорила:

— Арно… Милый… Подойди, возьми меня за руку…

Невидящий ее взгляд смотрел куда-то в сторону, мимо меня.

— Я здесь, я с тобой… — ответ наконец прозвучал, но она его не услышала.

Хотелось выть. Звуки на лестнице стали слышнее.

Оставался последний шанс. Вернее, призрак шанса… Я снял с шеи золотой амулет — отнюдь не уверенный, что он сработает. Но помог ведь пробраться в замок… Не знаю, что за магия в нем заключена. Никто не накладывал никаких заклятий на золотую безделушку — она всего лишь висела на шее Иветты в первые три месяца ее беременности.

Медальон пролетел сквозь преграду, словно ее не было. Упал у ножки кресла.

Я тут же шагнул вперед — и вновь натолкнулся на невидимую стену. Похоже, она преграждает путь людям, но никак не предметам… Сходить бы за арбалетом-атуром… Но что-то подсказывало: второй раз тем же путем не пройти. Даже если меня не убьют на лестнице, при спуске, — наверняка прозрачная преграда встретит гораздо раньше… В конце концов, и Виайль, и остальные не были пажами-молокососами, взирающими на принцесс с немым почтением.

Метну обломок меча — и будь что будет. Прости, милая…

— Не делай глупостей, — холодно посоветовал голос. — В лучшем случае оцарапаешь. Но тогда уйти тебе никто не позволит.

Однако я упрямо собирался сделать глупость — потому что не мог придумать, что можно сделать еще… Собирался и никак не мог собраться. Рука с обломком меча трижды поднималась и трижды опускалась… Не для этого ли Монстр Буа сохранил в неприкосновенности лицо и голос Иветты? Если так — то он плохо знает лорда Рейнольда д'Арноваля, сьера де Равье, де Барсэтт и де Кампе-Флош, властелина Трех Озер и Великого герцога Аргайлского в изгнании… Проще говоря — меня. Слишком многое осталось за спиной, слишком много мертвых… И мертвая Изабо… Моя Изабо… Партия проиграна, и королева потеряна, — неужели безмозглая тварь считает, что моя рука не смахнет с доски последнюю пешку — эту милую глупую девочку?

Смахнет!

И будет ничья. Маласкарская ничья — ни мне, ни тебе…

Смахнет, но…

Но обломок опустился в четвертый раз.

Я понял, что все-таки умудрился полюбить ее… Глупо… Глупо и недопустимо для человека, решившего мечом проложить путь к трону. Еще глупее понять такое теперь.

Я смог бы, я убедил бы сам себя — здесь нет Иветты, здесь принявший ее облик Монстр… Но ее голос, ее прежний голос, постоянно звавший меня по имени…

Звуки с лестницы доносились, казалось, уже из-за двери. Что бы там ни ползло — доползло… Петли вновь скрипнули еле слышно. Я понял, что сейчас меня начнут убивать. Но не обернулся. Не осталось сил бороться — махать обломком меча, пускать в ход оставшиеся заклятия… Все ставки проиграны, осталась только жизнь… Зачем? Все когда-то умрут… Жил глупцом и погибну глупцом — но хотя бы глядя на лицо Иветты, а не на мерзкое щупальце или ложноножку.

Словно бы серебристая молния рассекла воздух над моим плечом. И ударила в алую ткань, точно в центр. Монстр содрогнулся — и бесконечно долгий миг ничего не происходило… А затем увенчанное головой Иветты нечто разлетелось. Разлетелось по всей полукруглой комнате: трепещущими кусками, зловонными ошметками, заляпавшими потолок кляксами, и чем-то еще — мерзко шевелящимся и не имеющим названия ни в одном языке.

Я обернулся — медленно-медленно. Маньяр столь же медленно разжал пальцы. Самобой звякнул об пол. Следом с глухим стуком ударилась о камень голова сенешаля. Он лежал, наполовину проползя в дверь, и тело изгибалось под невозможным углом… Похоже, твердость сохранили лишь кости черепа, рук и верхней части грудной клетки.

Донжон ощутимо вздрогнул. Послышался противный скрежет сдвинувшегося с места камня.

Маньяр поднял голову, встретился глазами со мной. Губы шевелились медленно и совершенно беззвучно, но я понял.

— До-бей-ме-ня…

Я отвернулся. Костолом дарит почти безболезненную смерть. Сначала — Иветта.

Невидимый барьер исчез.

4

Удивительно, но она все еще была жива…

Крови не виднелось, ни капли, — по крайней мере человеческой крови. Но уцелевшие отростки, уходящие в стену, продолжали питать то, что осталось от Иветты. И — во взгляде и словах появилась осмысленность… Это оказалось страшнее всего.

— Милый… Как хорошо, что ты вернулся… Возьми меня за руку…

— Я держусь за нее, — соврал я непослушными губами.

— Я не чувствую… Я болела, я очень сильно болела, я не могу жить в разлуке с тобой…

— Теперь мы всегда будем вместе, милая…

Она говорила еще и еще, голос слабел с каждым словом. О том, как ей было тоскливо и одиноко без меня, и какие ее мучили кошмарные сны, и как теперь всё будет хорошо…

Я отвечал: да, всё будет прекрасно, милая, твой отец дал согласие на брак, и у нас родится прекрасный малыш, и мы всегда будем вместе…

Отвечал и чувствовал, что каждым словом выжигаю свою душу. Дотла.

Донжон содрогался все сильнее. Сквозные трещины ползли по стенам. Камни выпадали из свода. Из-за дикого скрежета я почти не слышал слабеющий голос Иветты, пристально вглядывался в губы, чтобы хоть что-нибудь разобрать.

— Милый… я давно… хотела… но боялась… теперь… все будет… хорошо… скажи… по ночам… называл Изой… это твоя… первая…

Она не закончила вопрос.

А я не ответил.

Иветта умерла.

Губы ее оказались холодны как лед… Я отвернулся, не желая видеть стремительно разлагающееся лицо… Обломки падали градом, странным капризом проходя мимо. Стены рассыпались на глазах. Тяжеленный каменный блок с хрустом раздавил голову Маньяра, выполнив за меня его последнюю просьбу.

Прощай, Маньяр… Немного завидую твоей неукротимой ярости… Ты полз, владея лишь руками, прополз страшный путь — желая умереть победителем… А потом ужаснулся своей победе и выстрелил в нее… Лучше бы ты выстрелил в меня.

Донжон доживал последние минуты. Мы всегда будем вместе, милая… Здесь. Под камнями.

Небольшой зазубренный обломок вспорол мне щеку. Я машинально коснулся глубокой ссадины, тупо смотрел на измазавшую пальцы кровь, словно видел ее впервые…

А потом вдруг понял, что должен жить. Должен выбраться отсюда. Причина смешна — но должен.

…Донжон рухнул, едва я сошел с перекособоченного, чудом держащегося мостика, переброшенного через высохший ров.

5

Буа трясся, как в горячечной лихорадке, — но чем дальше от замка, тем меньше это ощущалось.

Когда я выбежал из Тур-де-Буа, земля ходила ходуном, на ногах удавалось устоять с огромным трудом. Здесь же, у болота, лишь легкая дрожь сотрясала топкую почву. Хватало и других признаков того, что с чудовищным единым организмом леса не всё в порядке. Отовсюду — и словно бы ниоткуда — доносились звуки: свистящие, шипящие, скрежещущие, завывающие. Некоторые деревья рушились с грохотом, будто выкорчеванные свирепым ураганом, другие плясали странный танец на месте, скручивая ветви в самые причудливые фигуры. Неподалеку с безоблачного неба шел дождь, настоящий ливень, — однако попадал лишь на круглый пятачок, не более тридцати шагов в окружности. Трава под каплями ливня чернела и обугливалась.

Болотную топь тоже не миновали катаклизмы. То там, то тут торфяная жижа вспухала горбами — казалось, что к поверхности рвались притаившиеся в глубине чудовища. Потом торфяные нарывы лопались, и чудовища оказывались всего лишь исполинскими газовыми пузырями — они тут же взрывались на воздухе вспышками фиолетового пламени.

Моя лошадь пугалась, шарахалась — пришлось привязать ее к низенькому кустику и наскоро успокоить простым заклятием. Эта кобыла с залитым кровью седлом принадлежала одному из лучников Маньяра — не то попавшему под Косу, не то убитому во второй схватке с Клешнями.

Пить хотелось неимоверно. Я потряс кожаную фляжку, поймал ртом последние капли вина. Затем одним ударом отсек донце посудины, а горлышко насадил на загодя вырезанную палку. Получилось импровизированное подобие ботальров, которыми рыбаки загоняют рыбу в свои сети.

Три коротких вертикальных удара — пауза — еще два — пауза — еще три. Фляга уходила в болотную жижу с оглушительным бульканьем, хорошо слышным даже в царящей какофонии. Топь набухла очередным горбом и извергла-таки наконец настоящее чудовище — облепленного илом Брока.

Орк выплюнул длинный полый стебель, встряхнулся, — я отскочил подальше, спасаясь от полетевшей во все стороны жидкой грязи.

Он ничего не спросил, но посмотрел вопросительно.

— Изабо умерла, — сказал я коротко, не желая рассказывать подробности.

Брок кивнул с видом глубочайшего удовлетворения. Мне вдруг захотелось убить его… Вместо этого я подошел, попробовал снять ошейник с могучей шеи. И тут же отдернул обожженные руки. Орк взвыл. Запахло горелой шерстью.

Сильна сестричка… была… Это сколько же силы надо впихнуть в слово, чтобы оно продолжало действовать и после смерти заклинателя…

— Не вышло? — хрипло спросил орк.

— Сейчас попробую еще раз…

Осторожно, не прикасаясь к бронзе, я поднес ладони к ошейнику, закрыл глаза. Сосредоточился, постарался по слабым следам, по тончайшим обертонам заклятия понять: что думал, что чувствовал, о чем вспоминал человек, когда придумывал слово… Способ, в большинстве случаев бесполезный, — но я слишком хорошо знал Изабо.

Через несколько минут я сказал орку:

— Если я ошибусь, ты умрёшь.

Он пожал плечами. Молодец… Все когда-то умрут.

Чуть помедлив, я произнес слово — много лет назад Изабо запирала им ошейник Фрэля, смешного вислоухого щенка, подаренного мною.

Бронзовая удавка Брока разломилась на две половинки.

— Если хочешь, пойдем в Загорье вместе, — предложил орк на своем языке. — Для моего народа ты всегда желанный гость. Мы никогда не забудем, что ты сделал для нас у Сухого Ручья.

Вот так случается иногда в жизни… Девственная Мать свидетельница: в бытность свою комендантом крошечного форта Рюиссо-Сэк я никоим образом не рассчитывал получать пожизненную ренту, отдав большую часть запасов провизии деревушке мирных орков, вымирающей от голода рядом. Просто-напросто раздражал постоянный скулеж косматых голодных детенышей. И вот как всё обернулось — лишился капитанского патента, но приобрел дружбу орков, всех без исключения, от Пролива до Загорья…

— Ступай один, брат Брокюлар.

— Я не Брокюлар. Меня зовут Югрж. Прощай, брат!

Глава последняя

1

Брок ушел. Я сидел на топком берегу и отчего-то вспоминал армато Марко. Давным-давно, совсем в иной жизни, этот невысокий, толстенький и чем-то похожий на мячик маласкарец гостил в Арновале. Марко прославился своим путешествием в дальние, неведомые страны Восхода, сочинил книгу о них, пользующуюся невиданной популярностью, забросил рискованные торговые вояжи и проводил время, кочуя по замкам богатых дворян — рассказывал хозяевам и гостям не вошедшие в книгу диковинные истории, демонстрировал коллекцию экзотичных вещей, собранных в экзотичных местах.

Недоброжелатели и завистники поговаривали, что на самом-то деле армато Марко излишне далеко на восток не забирался, а вынужденно провел два года в Эль-Карадже, пока высокий суд светлейшего аймира разбирал имущественные иски местных купцов к маласкарцу. Там, дескать, армато Марко и собрал истории для своей книги — слушая по караван-сараям байки приезжавших с востока торговцев. И экспонаты для своей коллекции редкостей купил у них же. Может, так и было, не знаю…

Но одно несомненно — пожилой купец имел огромный жизненный опыт и весьма наблюдательный взгляд. Он сразу понял, что происходит между Изабо и мною. И словно бы невзначай начал рассказывать мне (только мне!) как законы и обычаи разных стран относятся к бракам между близкими и дальними родственниками… Зима в тот год была долгой и холодной, занесенные снегом перевалы надолго отрезали Арноваль от внешнего мира. К весне мы с армато Марко беседовали вполне откровенно. Уезжай, говорил он, бери ее и уезжай, — неважно, что столь многое ждет тебя в этой стране. Власть, богатство, слава — приходят, и уходят, и снова приходят, и мы поглощены азартной игрой; но потом всё придет или уйдет навсегда — и ценным и важным останется лишь одно: те, кто дорог нам и кому дороги мы… Кого мы любим и кто любит нас… Уезжай, Арно, — или однажды пожалеешь об этом, как жалею я, — жалею о том, что не остался…

Я тогда не поверил ему. Или побоялся поверить. Я до сих пор не верю в счастье с любимой в шалаше, в рубище, под чужими звездами… Лучше уж делить трон — с тем, кого любишь и кто любит тебя.

Всё так… Но отчего-то куда сильнее, чем о потерянном троне Аргайла и об ускользнувшем титуле принца-консорта я сейчас жалел, что не уехал с Изабо за Пролив…

Половинка разломанного ошейника Брока валялась неподалеку. Я поднял, тщательно очистил от налипшего ила. Вот оно, сестричка, наше Кольцо Разлуки — которое никогда не натянет указующую нить…

Удивительно, но наложенное Изабо слово еще чувствовалось на обломке… Сильна, сильна была сестричка…

Я вскочил. Выпалил длинную и заковыристую тираду на орочьем — эпитеты, существующие в людских языках, слишком слабы: не способны дать должную оценку моей сообразительности… Дрожащие пальцы привязывали кожаный шнурок к половинке ошейника и никак не могли затянуть узел.

2

Возвращаться к Тур-де-Буа сейчас — все равно что соваться в пасть дракона. Умирающего, агонизирующего, не обращающего на тебя внимание дракона — но еще способного в любой миг сомкнуть челюсти.

Я вернулся — бешеным галопом, рискуя загнать последнюю лошадь.

В замке что-то еще происходило — судя по доносящемуся с развалин дикому скрежету камня. Но я не обратил внимания.

Деревья теперь не тянули ко мне ветви, и не бугрился дерн от движения корней. Холм окружала редкая цепочка на вид совсем обычных дубов и вязов. Ну где же, где же, ради Девственной Матери, под каким деревом я видел обрывок лиловой рясы?!

Половинка ошейника не могла помочь, но я выдрал ее из кармана, с треском разорвав ткань… Бесполезно… Слишком тяжелая… По легкому подрагиванию не определить, какое из деревьев мне нужно…

Какое??!!

Кажется, я проорал это вслух…

И, кажется, услышал ответ…

Не крик, не слово — далекий-далекий отзвук, словно донесшийся из глубин земли или небесных чертогов.

Я иду, Изабо!

Пальцы сжали медальон, цепочка врезалась в шею и лопнула. В другом кулаке я стиснул Ошейник Разлуки.

Я шел на него, на Монстра Буа, прикинувшегося сейчас деревом, дубом с иссеченной глубокими трещинами корой. Я шел на него, зная, что смету все преграды на пути. Я шел за своей женщиной.

Не мои руки разнесли в щепки то, что лишь казалось несокрушимым деревом. И не наспех сочиненное заклятие. Ударила боль всех моих потерь, сложенная воедино…

Я вцепился в издыхающего Монстра, как фокстерьер в лисицу, я стал с ним единым целым, я терзал, разрывал его на куски, пытаясь дотянуться до Изабо. Я падал в бездонный черный колодец, взлетал к сияющим вершинам, замерзал в беспросветной бездне, сгорал в ослепительной вспышке, тонул в бушующих волнах кровавого моря, — всё одновременно. Я познал сущность Монстра и страшный мир, породивший его, я познал магию этого мира и мгновенно плел из нее заклятия чудовищной силы, способные осушать моря и повергать во прах горы… Я был сейчас всеми: Маньяром и каждым из его лучников, Виайлем и остальными ребятами, Имельдой де Буа и каждым из сотен людей, увлеченных ею в бездну. И я был Изабо, моей Изабо…

Потом все кончилось.

Она лежала на траве — обнаженная, вся измазанная чем-то липким, маслянистым, обсыпанная крошками древесной трухи. От дуба не осталось ничего, даже мелких щепок.

Я отрешенно подумал, что едва ли когда-нибудь сумею повторить ТАКОЕ. Разве что… Если бы в своем слиянии с Монстром Буа я уловил бы отзвук, намек, свидетельствующий, что Иветта жива, что ее можно вытащить — сумел бы? Рискнул бы? Не знаю… И теперь никогда не узнаю…

Изабо открыла глаза. И попыталась что-то произнести.

Я опустился на колени.

— Арно… — прошептала она.

3

Мы медленно ехали — прижавшись, вдвоем укутавшись одним плащом — сине-красным плащом лучников королевского прево.

Изабо молчала. И никаким иным образом не реагировала на мои слова. Я говорил много — пытался вывести ее из прострации воспоминаниями о детстве, и о сегодняшних наших приключениях… Изабо молчала.

Отчаявшись, я произнес, пародируя ее недавнюю тираду:

— Ты не могла бы применить на себя заклятие — то самое, с лавандой или жасмином? Видишь ли, милая Иза, находиться под одним плащом с женщиной, проведшей несколько часов в трухлявом древесном нутре и не принявшей после того ванну… Некоторых весьма возбуждают дамы, от которых за лигу шибает древесной гнилью — но я не из их числа.

Она выдала мне пощечину — слабой, дрожащей рукой. Я поцеловал ее.

И решил: пусть отправляются в Черный Мешок и Пролив, и счастье в шалаше, и любовь на дерюге! Соберу отряд, отвоюю Аргайл у Жофруа — а у властителей достаточно способов заткнуть рты, сплетничающие об их женах.

…На выезде из Буа — там, где нас впервые атаковали Парящие Клешни — я подумал было: вот они, первые солдаты победоносной армии Великого герцога Аргайлского!

Пятеро плохо одетых и плохо вооруженных мужчин обирали мертвецов — стаскивали сапоги и сдирали одежду с лучников Маньяра.

Подъехав поближе, я понял свою ошибку. Мародеры никогда не были солдатами и никогда не станут. Бывшие вилланы, которым надоела их собачья жизнь в берлогах с низкими потолками, покрытыми толстым слоем смердящей сажи… Надоело соседство с хрюкающими и блеющими домашними животными — домашними в самом прямом смысле, живущими бок о бок с хозяевами… Надоели холодные ночевки на земляном полу, под грудой грязных тряпок, в переплетенной куче грязных тел как бы людей… (Забавно, но братья и сестры, отцы и дочери в пресловутой куче как-то не обращают внимания на кровное родство и брачные установления Девственной Матери, столь чтимые в теплых и уютных покоях замков. Всё в мире имеет свою цену.)

Короче говоря, нам встретились шелудивые псы, возмечтавшие стать волками — но способные вести в лучшем случае жизнь шакалов…

Однако шавки, оборвавшие поводки и сбившиеся в стаю, наглеют — особенно когда видят легкую добычу. Скорее всего, изнасилованная вилланка со вспоротым крест-накрест животом — дело рук этой компании.

Оборванцы поспешили в нашу сторону, на ходу подхватывая луки и мечи, недавно принадлежавшие людям сенешаля. Я не стал картинно размахивать обломком меча в три ладони длиной — всё равно не найдется менестрелей, способных воспеть мой подвиг. Перестрелял шакалов из самобоя — самыми обычными стрелками, полученными от шельмы-торговца при покупке.

Изабо не пыталась как-то поучаствовать в схватке — даже когда единственная удачно выпущенная в нас стрела просвистела рядом. Сестрица дрожала всё сильнее. И всё плотнее прижималась ко мне.

4

Она умерла после двух дней пути.

Наверное, даже издыхающий Монстр Буа так просто не отпускал тех, кто нес на себе его отметину…

Агония длилась всю ночь и закончилась к рассвету.

Утром я выкопал могилу обломком меча. Выкопал на высоком берегу — там, где Гронна впадает в быстрые воды Луайры.

Я долго не мог набраться решимости и засыпать могилу… Не мог, и всё… Даже опустить ей веки не смог — Изабо лежала и пристально вглядывалась куда-то вверх и вдаль… Я проследил направление ее взгляда — не знаю уж, зачем. По бездонному синему небу плыло маленькое белое облачко — одинокое и умилительно пушистое. Словно и впрямь душа возвращалась в чертоги Девственной Матери. Наверное, тебя всё-таки нет, сказал я беззвучно. А если есть — то ты самая страшная мать, безжалостная к своим детям… Она не ответила и не подала никакого знака. Либо не услышала, либо ее и в самом деле не было.

Потом дорога вновь лежала под копытами коня. Вела она в Аргайл, но казалось, что пустынная серая лента и за горизонтом упрямо тянется к бесконечности… И не закончится никогда.

5

Смешно, но у Жофруа Скупого палаческая секира действительно оказалась с вызолоченным ле…

Прививка

♀ Татьяна Романова

1

Этого ежа — остроухого, с иссиня-чёрными иголками — Валь точно раньше не видела. Он обстоятельно обнюхивал края миски с молоком и уже, казалось, принял решение, как вдруг под чьими-то торопливыми шагами захрустели ветки. И кого это нелёгкая принесла?

Ёж, сердито фыркнув, потрусил в кусты.

— Суровая зверюга. Что, сестрёнка, тут только ежи за садом и присматривают? Старина Рольф совсем обленился?

Валь осторожно, не веря своему счастью, подняла взгляд. Брат стоял в двух шагах и улыбался.

— Так он умер весной. А нового садовника не получилось нанять… — она прикусила язык. Можно подумать, Вальгарт сорвался из столицы, чтобы обсудить состояние приусадебного участка!

— Брезгуют прислуживать жутким Страндхольмам? — скривился брат. — Ничего, Валеска. Скоро многое изменится. Всего я сказать не могу, но знаешь, что? Зиму этот дом встретит под старыми флагами. Только мне понадобится твоя помощь.

Этих слов она ждала столько лет — а сейчас вот растерялась. Под пристальным взглядом брата она словно увидела себя со стороны: линялое домашнее платье, забрызганные грязью щиколотки, россыпь веснушек на носу…

— Я виделся с дядей Лотаром. Ты его, наверное, совсем не помнишь — они с отцом ещё до восстания разругались.

— Ты про Лотара — чернокнижника?

— Лотара Страндхольма, — нахмурился Вальгарт. — Не нам с тобой родственниками разбрасываться! Так вот, сестрёнка: у Изверга в канцелярии освободилась должность письмоводителя.

У того, кого называли Извергом, было имя — но Валь казалось ужасно неправильным упоминать его там, где земля помнит шаги отца, а в Звёздную ночь над домом нет-нет да взметнётся призрачный флаг с хороводом алых эстер. Старая, как мир, история: отец приблизил к себе подающего надежды безродного мальчишку, воспитал как сына — а тот отплатил предательством, переметнувшись во время восстания на сторону империи Эльблау с изрядной частью войск.

— Дядя мог бы на это место пристроить кого надо, понимаешь? Нет, ты только представь: находиться рядом с врагом, знать обо всех его планах… — Вальгарт пнул подгнившее яблоко. — Но не могу же я разорваться? Я нужен здесь. Значит, ехать тебе. С документами Лотар поможет. Волосы обрежешь, фигура у тебя подходящая — никто ничего и не заподозрит.

Солнечные лучи пронизывали сад, подсвечивая желтеющую листву. Хрипло стрекотали последние цикады.

— Я должна буду его убить? — тихо спросила Валь.

— Ух, кровожадная какая! Оно бы хорошо — да ведь не получится. Если помнишь, этот подонок нашей семье кое-что задолжал.

Валь помнила, конечно. Кровавая эстера — фамильная реликвия, которую отец себе на горе подарил воспитаннику. Живой камень, дарящий хозяину самый невозможный шанс выжить и обратить злость врага против него самого.

— Выкрасть эту штуку не получится, — опередил её Вальгарт. — И думать забудь. Её можно передать только добровольно. Сглупили отец с братом, ничего не скажешь.

Он впервые говорил с ней — с младшей, с девчонкой, — как с равной. Это было безумно приятно, но слова Вальгарта всё же царапнули. Брату было шесть лет, когда Вальтера и Виктора Страндхольмов сожгли на главной площади Небельвальда, ей самой — и того меньше. Им ли его судить?

— Боишься?

— Нет! — вот сейчас она по-настоящему испугалась — презрения, что мелькнуло в серых глазах брата.

2

Добираться до столицы, привыкая к мужской одежде, чужому имени и свободе, было даже забавно. Веселье закончилось, когда Валь замерла на пороге канцелярии — разбилось о грязные кирпичные стены и хмурые взгляды будущих сослуживцев.

Секретарь проводил Валь в небольшой кабинет. Изверга, хвала небу, там не оказалось — нового письмоводителя встречал непосредственный начальник, белобрысый верзила по имени Отто. Он бегло просмотрел документы, велел Валь написать под диктовку несколько строчек — на том вступительное испытание и закончилось. И началась работа.

Писем поступало немало, что есть, то есть. Правда, интересные до рук Валь не доходили — ей надлежало разбираться со всякой мелочёвкой. Был, конечно, соблазн сунуть нос в один из конвертов со штемпелем в виде имперского герба, но Валь понимала: нельзя. Брат столько сил потратил, чтобы её сюда пристроить — глупо было бы выдать себя в первую же неделю.

Отто оказался хорошим парнем, только странноватым. Бывало, посреди разговора он вдруг замолкал на полуслове и начинал смотреть словно бы сквозь собеседника. А один раз так и вовсе перепугал Валь не на шутку: ни с того ни с сего забился в угол, пряча лицо в ладонях и бормоча что-то про красный огонь и Лизбет, которая осталась на улице, — а через пять минут, как ни в чём не бывало, вернулся к работе.

— Он с шестнадцатого года такой, — объяснила Валь словоохотливая уборщица. — Страндхольмы в Небельвальде всю его семью перебили, вот господин Раймар и пожалел мальца, взял к себе. Парень сначала вообще как зверёныш был — не говорил даже. Натерпелся, небось…

Валь рассердилась. Страндхольмы, значит, семью перебили? Кто-то наплёл с три короба, а глупая тётка и поверила. Ни малейшей способности к критическому мышлению!

Сам Изверг на нового письмоводителя посмотреть пришёл лишь через пару недель.

На белозубого красавчика с официальных портретов он вовсе не походил. Сутулый, полуседой, с запавшими глазами — не верилось, что этому старику ещё и сорока нет. Единственной достойной чертой в его облике был уродливый рваный шрам на щеке — след проклятия, брошенного Вальтером Страндхольмом в ухмыляющуюся рожу предателя.

— Это и есть ваш новый помощник, Отто? — Изверг скользнул безразличным взглядом по Валь и принялся перебирать письма, отложенные на край стола. — Как он, справляется?

— Отлично справляется, господин Раймар. Грамотный парнишка, толковый.

— Рад слышать, — кивнул Изверг. — Как вам на новом месте, юноша? Какие-то вопросы есть?

Вопросов не было. Была бессильная, тихо тлеющая ярость и желание швырнуть в рожу Извергу тяжёлое пресс-папье.

Понятно, что предатель и так себя наказал — жалкой, непотребной жизнью. Награбленное богатство и ворованный герб счастья ему не принесли. Ни семьи, ни друзей у Изверга, по словам всё той же уборщицы, не было — конечно, кто ж с таким свяжется? Здоровье ни к чёрту — из-за проблем с сердцем Извергу пришлось оставить военную карьеру, а в царстве столоначальников он успеха не снискал, так и остался средней руки чиновником.

И всё же отец и Виктор мертвы, а эта тварь — нет.

— У вас зубы болят, молодой человек? — сочувственно спросил Изверг. — Бывает. Отто, подскажите юноше адрес дантиста, — и ушёл.

3

То самое письмо принесли воскресным утром. Валь оно сразу показалось странным: на печати — герб Небельвальда, но бежевый конверт явно не из канцелярии.

— От госпожи Беатрис, — встрепенулся Отто. — Неси господину Раймару.

Про Беатрис Валь, конечно, слышала. Говорили, что именно ради этой девки Изверг переметнулся на сторону Эльблау, а она возьми да выйди замуж за престарелого бургомистра, чтобы Небельвальд к рукам прибрать.

Изверг распечатал конверт сразу же, в присутствии Валь, пробежал глазами письмо — и помрачнел.

— Передайте Отто, чтобы собирался. Да поменьше вещей, налегке поедем… Чёрт, некстати-то как.

«Началось!» — мысль обожгла огнём. Брат сумел поднять восстание! Нет, ну а что ещё могло заставить Изверга заметаться по комнате, как ошпаренную кошку?

— Вы же в Небельвальд едете, правильно? — выпалила Валь. — А можно мне с вами? Матушку повидать?

— Как пожелаете, — рассеянно отозвался Изверг.

Наверное, у него сейчас что угодно можно было выпросить, хоть бы и эстеру — сказал бы, не отрываясь от письма: «Да-да, берите». Что ж там такого-то, в этом надушенном конвертике?

* * *

Вот и получилось так, что уже третий день Валь почти не вылезала из седла. Изверг в который раз подтвердил своё прозвище. В гостиницах останавливались сменить коней — ни тебе помыться, ни отдохнуть — и снова вперёд, по разбитым дорогам. Хоть знать бы, в чём дело! И Отто туда же — напустил таинственности:

— Госпоже Беатрис помощь нужна. Они там с чёрной оспой воюют.

— Эпидемия? — не поняла Валь.

— Нет, там другое. Да сам увидишь.

В маленьком трактире на подъезде к Небельвальду было до странного много посетителей. Дамы в дорожных нарядах, ноющие дети, нервные мужчины — в зале яблоку было негде упасть.

— Что у вас здесь творится, милейший? — спросил Изверг одного из слуг.

— С ума все посходили, — выдохнул тот. — Вы ж знаете, что у нас тут всё не как у людей — бабам разрешено в университете учиться? Так вот эти девки якобы придумали, как от оспы человека защитить. Прививки какие-то, — беднягу передёрнуло. — Вот представьте, господин: здоровому человеку под кожу чью-то гнилую кровь впрыскивать, пусть и с лекарством пополам. Мерзость же! Только баба и могла додуматься. А Беатриска — она ж во всём девкам своим потакает. Устроила вчера в университете день прививок для всех желающих.

— Вчера? — Изверг нахмурился.

— Ну да. Они ж специально день перенесли, чтобы, значит, в Звёздную ночку наукой по суемыслию ударить. Да видать, не всё гладко прошло — вот, народ с утра знай себе прёт из города. А всё потому… Куда вы, господин? А обед?

4

Небельвальд выглядел мирным и неопасным — и стоило так гнать лошадей? На брусчатке в лучах заходящего солнца поблёскивали капли слепого дождя, пахло прелой травой и горьким осенним дымом. Неподалёку мерно, приглушённо бил колокол — кого-то провожали в Одинокий путь.

— Господин… — начал Отто, указывая на стену одного из домов.

— Вижу.

На рыхлой штукатурке багровела звезда. Страндхольмская эстера.

Кривая улица вывела их к усыпанной астрами площади. Двери Дома Прощаний были распахнуты настежь. Валь вгляделась в полумрак — и охнула: столько мертвецов сразу ей ещё не доводилось видеть. Люди лежали прямо на мраморных плитах, а служители — как же мало их было! — сгрудились у алтаря.

— Лизбет, надо спрятаться, — тревожно забормотал Отто, по-птичьи вертя головой. — Они идут от Северных ворот, Лизбет, их жутко много…

Старик в рваном дождевике бродил по площади, собирая в охапку цветы, что посвежее — видимо, чтобы потом за углом продать втридорога скорбящим горожанам.

— Что случилось? — резко спросил Изверг.

Дед смерил лошадь и всадника равнодушным взглядом.

— Медички доигрались, — он перехватил ворох цветов поудобнее. — Потравили людей своими уколами. Те тоже дураки, что сами на убой попёрлись — но всё ж таки жалко. Беатриска-то, стерва, соловьём заливалась, мол, безопасно это. Ага, вот как безопасно. Полсотни человек, и то, небось, не всех принесли…

Дослушивать Изверг не стал — развернул коня. Валь, опомнившись, пришпорила гнедого.

— Где все? — крикнула она. — Почему так тихо?

— Потому что убивать веселее, чем скорбеть, — рявкнул Изверг, не оборачиваясь. — Шли бы вы к вашей матушке, господин письмоводитель. Дорогу, надеюсь, помните?

Валь сжала поводья. Брат сказал быть рядом с этим человеком — значит, она будет.

* * *

Со смотровой площадки старого парка университета был как на ладони. Люди толпились у главного входа — нормальные, прилично одетые горожане, а не злобные упыри-погромщики с факелами и вилами. Только приглядевшись, Валь заметила оцепление вокруг здания — гвардейцы в неприметных мундирах стояли на солидном расстоянии друг от друга.

— Маловато солдат, — Отто покачал головой.

— Так две трети гарнизона на учениях в Кальтестранде, — Изверг спешился. — Одно к одному.

— Чего эти люди ждут? — шёпотом спросила Валь.

— Темноты, — ответил Изверг. — Или идиота, который первым бросится под пули.

Валь оглянулась. У фонтана девушка в меховом жакете, привстав на цыпочки и высунув от усердия кончик языка, рисовала помадой на щеке спутника четырёхконечную звезду.

Память услужливо подсунула воспоминание: скользкие ступени под ногами, колючий ветер, замёрзшие пальцы — и чувство мрачного торжества. Четвёртую годовщину смерти отца Валеска отметила по-своему: забралась на Северную башню и подняла знамя Страндхольмов. Горничные потом причитали, спарывая со скатерти вырезанные из портьеры алые эстеры, мать плакала — а Вальгарт смотрел на восьмилетнюю сестрёнку так, будто впервые увидел…

— Вы меня слышите? — сердитый голос Изверга прорвался сквозь гомон толпы. — Мы с Отто сейчас уйдём. Отпустите лошадь и ждите нас… да хоть бы и там, — он указал на мостик через пруд.

* * *

Под мостиком было сыро и темно. От вони застоявшейся воды к горлу подкатила тошнота. И что делать-то теперь?

Из-под мусора и гниющих листьев просвечивало что-то неуместно-светлое. Валь осторожно смахнула в сторону листья — и заорала.

С бледного спокойного лица на неё строго смотрели чьи-то остановившиеся глаза.

Валь выскочила из-под моста. Бросилась прочь, не разбирая дороги. Кто-то кричал ей вдогонку — а она бежала, поскальзываясь на мокрой земле склона, падая и тут же вскакивая на ноги, не видя ничего, кроме взгляда мертвеца.

Она с разбегу влетела в толпу, чудом не сбив никого с ног. Кто-то попытался схватить её за плечо — Валь вывернулась, сбросив куртку, и нырнула в тесную подворотню. Подтянулась на руках (брат бы гордился), забралась на загаженную голубями крышу какой-то пристройки. Тяжело дыша, привалилась к кирпичной стене.

Пусть хоть обыщутся.

И разревелась, прекрасно понимая, что дочери Вальтера Страндхольма надо бы радоваться такому провалу врагов. Но радоваться не получалось. Да ещё и Вальгарт, похоже, совсем забыл про глупую сестру — но это ладно, лишь бы только он наконец взял власть в свои руки и навёл порядок…

Прямо над её головой распахнулась створка окна. Яростно смахнув рукавом слёзы, Валь обернулась.

Худенькая рыжая девчонка в белом халате смотрела на неё со страхом и надеждой:

— Вы от леди Беатрис, да? — прошептала она. — Вы нас спасёте?

Из сбивчивого шёпота учёных девиц удалось понять немногое: что сидят они тут, в библиотеке, уже четвёртый час, что рассчитывать не на кого — охранники то ли разбежались, то ли мертвы, что нормальной одежды у них с собой нет, а в медицинской форме сквозь толпу не проберёшься.

— Мы ведь вообще ни при чём, — всхлипывала рыженькая. — Непонятно, отчего те люди умерли. А они там про нас такое кричат…

Кто-то дёрнул Валь за рукав.

— Мы тут вот чего нашли, — курносая девчонка протянула Валь обшарпанный кинжал. — Лучше вы возьмите.

Прикосновение холодного металла к ладони не успокоило — наоборот. Орать захотелось от безысходности.

За окном раздались выстрелы. Девчонки заверещали.

— Тихо! — прикрикнула на них Валь. А толку-то? И минуты не прошло, как за стеной послышался нестройный топот десятков ног.

Валь до боли сжала рукоять кинжала. Окно открыто, она запросто может выскочить, смешаться с толпой, потом отыскать брата… Но как она этих вот учёных куриц бросит?

Со вторым ударом хлипкая дверь слетела с петель. Жалобно лязгнул об пол засов.

— Ты глянь-ка, а вот и девки, — на пороге замер чернявый мастеровой с намалёванной на щеке алой звездой. — Да не одни!

Валь шагнула ему навстречу, надеясь лишь, что рукоять не выскользнет из потной ладони, что удастся ударить хоть раз — чтобы брату не было стыдно хоронить трусливую неумёху…

— Коленки-то дрожат, красавчик? А хорошо ты тут устроился, с пятью девками. Тебе не много ль?

— В самый раз, — голос дрожит, но это ничего. Главное — говорить, хоть что-то говорить. Потому что когда слова закончатся, останется только умирать.

— Ишь как, — присвистнул мастеровой. Шагнул через порог — и вдруг свалился к ногам Валь, будто кто-то толкнул его в спину.

Кто бы сказал Валь ещё утром, что она будет счастлива увидеть Изверга и отряд солдат в синей форме Эльблау — но она была.

— Вон, — приказал Изверг — и мастеровой, зажимая простреленное плечо, с невероятной прытью выскочил в коридор. — Ах, вот вы где, господин письмоводитель. Мне кажется, или мост довольно далеко отсюда?

В комнату вошёл Отто, ведя под руку женщину. Наместницу Валь узнала сразу. Пепельные волосы, зелёные глаза, тонкая морщинка, перерезавшая переносицу — всё как на портретах.

— Не сердитесь на вашего адъютанта, Раймер, — попросила она. — Девочки тоже меня не послушали — и, как выяснилось, к добру. Я их просила ждать помощи в лаборатории, а они…

— Мы её не нашли, — шмыгнула носом медичка.

— И хорошо, — Беатрис вздохнула. — Ничего, здание мы отстроим…

— Пойдём, может? — хмуро спросил Отто.

5

Идти пришлось долго. Валь успела потерять счёт извилистым переулкам, мостикам через Ренну и причитаниям девиц. А вот Беатрис держалась просто восхитительно. Её мир рушился — а она оставалась спокойна. Валь твёрдо решила поговорить с братом — такие люди, с душой из стали, при любом порядке нужны.

Убежищем оказался невзрачный особняк где-то в пригороде. Изверг долго возился с замком — видимо, не простым, а завязанным на Слово, — потом, наконец, распахнул дверь. Солдаты остались внизу, девчонки потащились вслед за Извергом и леди Беатрис в затхлую темень жилого этажа.

Отто разжёг камин, и девицы столпились вокруг дрожащей стайкой. Замёрзшие, голодные, перепуганные — но живые. Валь прислонилась к стене, невольно ловя обрывки чужого спора:

— Почему сейчас, Бет? — сердито шипел Изверг. — В городе, считай, нет гарнизона, на носу годовщина мятежа, — а ты устраиваешь это представление с прививками?

— Мне надоело прятаться! — Беатрис и не думала понижать голос. — Надо было им показать, что наука…

— Показала?

— И что теперь делать будем? — резко спросила Валь. Не хотелось слушать, как Изверг отчитывает наместницу.

— Да простит меня леди Беатрис, но этому городу не впервой сгорать и отстраиваться. Гонцов я отправил, к концу недели блудный гарнизон вернётся из Кальтестранда. Так что наше дело — не высовываться и ждать помощи.

— И всё?

— А вам бы хотелось, чтобы я с огрызком учебной роты попытался отвоевать город? — Изверг вздохнул. — О таком не легенды складывают, а анекдоты.

— Не в этом дело, — Беатрис нахмурилась. — Пока мы здесь отсиживаемся, люди укрепятся в мысли, что мы во всём виноваты.

— А это точно не так? Пойми меня правильно, но, для начала, вакцину могли подменить…

— Нет, — отрезала Беатрис. — Исключено. Я боялась чего-то в этом роде, и препарат хранился у меня дома. А там все свои, ты же знаешь.

— Подарки, — пискнула одна из девчонок. — Помните, леди, мы на выходе людям корзинки раздавали? Бутылка вина, сласти какие-то…

— Кто поставщик?

— Аксель Штальзее. Такой хороший молодой человек, совсем не похож на отца… он не стал бы, Раймер, он бы ни за что не поступил так!

Валь зажмурилась. Аксель, значит? Добродушный увалень Аксель, вместе с которым брат учился в столице?

— И чёрта с два теперь что докажешь, — тихо и тоскливо протянул Изверг. — Подарков, конечно же, не осталось.

— Остались! Не все пришли, и я приказала убрать лишние в кладовку. Конечно, их могли утащить, но шанс есть…

— Ясно, — Изверг резко поднялся — и замер. От взгляда Валь не укрылась ни испарина на лбу, ни побелевшие губы. Рука взметнулась к сердцу, но замерла на полдороги.

А если он умрёт? Эстера защищает от насильственной смерти, не более того.

— Я тебе объясню, как туда пробраться, — Беатрис, взяв со стола лампу, уверенно направилась куда-то — явно она была в доме не впервые. — Идём.

Валь сдуру метнулась было следом, но Отто помотал головой:

— Вряд ли им понадобится письмоводитель, дружище.

* * *

Письмоводитель всё-таки понадобился — где-то через час.

— Попросите Отто подготовить купальню для леди Беатрис и девиц, — распорядился Изверг, обернувшись на пороге. — Да и сами туда отправляйтесь, вам не повредит.

— Но не могу же я…вместе с женщинами.

— Ну хватит, — скривился Изверг. — Маскарад у вас ни к чёрту. Я, конечно, общаюсь с прекрасным полом реже, чем хотелось бы, но стриженую девочку от мальчика отличу.

— И вы молчали?

— Меня, в общем, всё устраивало. Почту вы разбирали недурно. Просто сейчас, извините, не до соблюдения декорума. Вот только интересно — братец ваш знает, что вы здесь? Знает? Изумительно. А сам он брезгует шпионить? Или боится?

— Вальгарт — последний мужчина в семье! — вспыхнула Валь. — Он не может рисковать!

Изверг обидно ухмыльнулся.

— Давайте условимся: хотите попробовать отравить меня или прирезать — дело ваше. Только потерпите до возвращения в столицу, не будем огорчать леди Беатрис.

— Ой, да идите вы к дьяволу! — сдерживаться было больше незачем. — Ну убейте меня, что уж там. Застрелите или сожгите, вам же такое нравится!

— Не очень-то, — вздохнул он. — Нет уж, напросились — будьте здесь.

6

Валь дала себе зарок не ложиться до рассвета, но сама не заметила, как провалилась в вязкий, тревожный сон. Разбудил её чей-то вопль и звон стекла.

Спросонья ничего не соображая, Валь бросилась на крик, чуть не пересчитав носом ступеньки. В планировке старого дома и днём-то разобраться было бы непросто, а уж ночью, в потёмках… В общем, когда она добралась до гостиной, народу там уже было — хоть отбавляй.

Солдаты угрюмо переругивались у входа в комнату. Девчонки-медички, выглядывая из-за их спин, таращились на осыпанное осколками тело под окном. Тело, да — у живых людей голова не может быть перекошена набок под таким углом.

Чуть поодаль Беатрис склонилась над Отто, держа в руке лампу. Даже в тусклом, дрожащем свете была видна рукоять ножа, торчащая из груди бедняги, и тёмное пятно, расплывшееся по ковру.

Валь, перепрыгнув через опрокинутую вазу, подбежала к нему, вцепилась в рукоять — и замерла. Брат говорил, что ни в коем случае нельзя вытаскивать нож из раны — человек кровью истечёт… Проклятье, да он и так истекает!

— Да помогите же! — прикрикнула она на оцепеневших девиц. — Вы же врачи!

— Мы не медики! — всхлипнула одна. — Мы так…

Вторая шикнула на неё — и девчонок как веером сдуло.

— Лизбет, — чуть слышно прошептал Отто. — Ты не уйдёшь?

И Валь не ушла. Сидела, сжимая холодеющие пальцы, пока Беатрис мягко, но настойчиво не отвела её в сторону. Солдаты унесли тело.

А через пару минут вернулся Изверг.

— Что тут творится? — он замер на пороге. — Это ещё кто?

— Не знаю, как он сюда пробрался, господин, — смущённо прокашлялся один из солдат. — Мы дежурили чин по чину — мышь бы не пролезла.

— Да тут не мышь, а целый вигилант, — Изверг, закатав рукава, подошёл к мертвецу — под кожей левого предплечья расплавленным рубином блеснула эстера. Зачем-то тронул пальцем подошвы стоптанных сапог, выглянул за окно. — Прелестно. А Отто вы куда подевали?

Беатрис опустила глаза.

— Ясно. Отмучился, значит, — сдержанно кивнул Изверг.

И всё.

А вот Валь ревела навзрыд. Отто было до ужаса жаль. Если бы рядом оказались настоящие врачи, а не эти козы бессмысленные…

— Как он нас нашёл? — продолжал бубнить солдат. — Мы ж свет погасили, всё как вы велели. И что за вор такой? Хотят грабить — грабят втихую, а не стекло выносят.

— Прости, но что с подарками? — прошептала Беатрис. — Вы их нашли?

— Конечно. Их уже везут в Кальтестранд на экспертизу.

— Поверить не могу, что через пару дней всё закончится, — вздохнула наместница.

Изверг снял паутину с рукава Беатрис. Зачем-то заглянул в лампу.

— Закончится, — эхом отозвался он.

7

Утром Изверг уехал хоронить Отто, забрав оставшихся солдат. Сидеть без дела было совсем тошно, и Валь, отыскав в подвале крупу, соорудила некое подобие каши.

Беатрис от варева отказалась.

— Спасибо за всё, милый, — слабо улыбнулась она. — Но мне пора. Пойду я.

— Вас же схватят на первом перекрёстке! — ужаснулась Валь.

— Схватят — и хорошо, — на бледных щеках наместницы вспыхнул румянец. — Тогда они перестанут громить город.

И ушла.

Дальше — хуже.

Ближе к полудню Валь догадалась заглянуть в комнату к учёным девицам. Проклятых девок, кем бы они ни были, и след простыл. На ветру плясала привязанная к балюстраде балкона лестница из разорванных простыней.

— Да что ж такое, — взвыла Валь. Тоже сбежать, что ли? Какой спрос с письмоводителя?

— Не надо!

Слова сами собой сорвались с языка. Чужие слова.

— Вальгарт?

— Да, — прошептали губы. Валь знала, что старший в роду всегда может поговорить с младшим — но что это будет… так?

— Это ты натворил? — крикнула она. — Отравил людей, чтобы подумали на медичек? Валь, да как ты вообще мог?

— Да ты что? — возмутился он. — Это ж какой сволочью надо быть!

Он не врал — не мог врать. А ещё ему было плохо, страшно и тоскливо — точь-в-точь как и ей самой.

— Сестрёнка, слушай, времени мало. Ты должна привести Раймара в один дом у Южной заставы. Жёлтый особняк с фронтоном — почувствуешь, когда окажешься рядом.

— Ты будешь там?

— Да, — не сразу ответил брат. — Не только я.

— А кто? Лотар, упырь этот? Зачем ты вообще с ним связался?

Он не ответил. Пожалуй, и к лучшему — в коридоре раздались знакомые шаги.

— А, вот вы где, — Изверг обвёл взглядом комнату. — Девицы, значит, нас покинули?

— Да. Но я слышала, как одна из них говорила про дом у Южной заставы, — машинально прибавила Валь.

— Очень интересно, — кивнул он.

Серое, почти мёртвое лицо. Рукава, испачканные в земле. Какой бы дрянью Изверг ни был, сейчас его не получалось ненавидеть.

— И леди Беатрис… Я пыталась её остановить, но она ушла.

— Ясно.

Он швырнул на стол скомканный лист. Поморщился:

— Можете не отворачиваться. Это всего лишь список привитых. Вычеркнутые фамилии — те, кого не допустили к процедуре.

— Повезло им. А…кто не допустил?

Он не ответил. Не разуваясь, рухнул на диван и закрыл глаза.

Ну и пожалуйста.

* * *

Валь, конечно, и не подумала бы возвращаться в эту комнату — но с наступлением сумерек в доме отчётливо запахло дымом. Даже если пожар далеко отсюда, при таком ветре огонь может перекинуться в два счёта.

Она постучалась в дверь. Дёрнула за ручку — заперто. Делать нечего, пришлось забираться в комнату через балкон (хоть в чём-то учёные девицы преуспели: верёвочная лестница не оборвалась).

Валь осторожно шагнула через порог, вглядываясь в полумрак. Теперь сомнений быть не могло: дымом несло именно отсюда. Вот только огня не было и в помине. Смятый листок по-прежнему лежал на столе; Изверг спал, свесив руку с дивана.

А навстречу этой руке из угла ползла ненормально густая и живая тень.

Валь отпрянула в сторону. Лунный луч выхватил мутные белки глаз, яростный оскал на сожранном огнём лице. Цепляясь за воздух и надсадно дыша, тварь вытягивала себя из темноты.

— Пошла вон! — заорала Валь, бросаясь наперерез тени. — Вон отсюда!

Под руку подвернулся кувшин — она выплеснула воду твари в рожу. Существо отпрянуло, заскребло пальцами по паркету.

Раймар глухо застонал. Валь обернулась — вторая тварь, скалясь, вцепилась в руку Изверга и тащила его в темноту. Ткань тлела под обугленными пальцами.

Не помня себя, Валь выхватила из-за голенища кинжал, рубанула тварь по запястью — и с ужасом уставилась на знакомое оплавленное кольцо с тёмной искрой рубина.

Другое существо уже спешило на выручку, утробно воя. Валь отпихнула его ногой и рванулась к Раймару.

— Да проснись ты уже! Проснись! — она отвесила Извергу оплеуху.

Тот рывком сел на диване. Закашлялся.

Валь распахнула окно, отплёвываясь от раздирающего горло дыма. Дёрнулась, уловив за спиной какое-то движение — но нет, сейчас тени были просто тенями.

Твари исчезли.

— Спасибо, — проговорил Изверг немного погодя. — Но зачем?

Валь не ответила. Что тут ответишь?

— Предсмертные проклятия — штука такая: вашим родственникам довелось сгореть один раз, а мне — каждую ночь. Когда-нибудь я не успею проснуться, и они своё получат. Но это честно. Я заслужил, и мне платить. Только не пойму, вы-то отчего плачете?

— Такого никто не заслужил, — всхлипнула Валь.

Он подошёл к ней. Вытер с щеки гарь вперемешку со слезами.

— Дурочка, — вздохнул он. — Я же дверь запер. Дождалась бы… а, ладно. Где там, говорите, эти девицы спрятались?

— Сейчас, что ли, пойдём? — опешила Валь.

— А почему нет?

8

В предместье было относительно спокойно, но кровавые звёзды добрались и сюда, подобно сыпи усеяв стены. За ними подтянулись и другие проявления лихорадки: выбитые стёкла, брошенная посреди улицы детская туфелька, блестящая россыпь гильз, чьи-то тени в подворотнях.

Ничего. Они поговорят с братом и вместе что-нибудь придумают. Вражда враждой, но сейчас людей надо спасать! А уже потом — обсуждать, что лучше смотрится на гербе Небельвальда, крылатые кошки Империи или кровавые звёзды.

— Тогда тоже так было? — спросила Валь негромко.

Изверг скривился:

— Понимаю: вам, сударыня, нужен моральный ориентир. Например, рассказанная сквозь зубы история о зверствах вашего покойного батюшки. Нет уж, извините. Играть с вами в этические поддавки я не хочу. Тогда все были хороши — и Эльблау, и Страндхольмы.

Он остановился. Вытер испарину со лба.

— Да, Вальтер был прав. Да, по закону Страндхольмы — владетели Небельвальда. Только залить Север кровью мы бы сумели, а удержать власть — нет. Магия — это хорошо, но есть ведь ещё и такие скучные вещи, как политика и экономика. Кто стал бы торговать с возрождённой Эстерией в пику империи? Да нам и предложить было бы нечего, кроме несвежего величия. Хотите знать, что было бы, окажись тогда на одного предателя меньше? Несколько лет гражданской войны, разорённая провинция, горы трупов — и тот же самый итог, только на костре — на одного героя больше. Мне, как видите, от своего костра всё равно не уйти, а вот людей было жаль… Это здесь?

Валь кивнула. Несомненно, это был тот самый дом. Но присутствия Вальгарта она не ощущала. Было что-то другое — то, отчего хотелось без оглядки броситься прочь.

— Если вы хотите мне что-то сказать — сейчас самое время, — от взгляда Раймара Валь захотелось сквозь землю провалиться.

— Зайдём? — промямлила она.

Поднявшись по выщербленным ступеням, он распахнул дверь. И Валь наконец поняла, что ждёт здесь, в тёмной прихожей.

Кровь брата впиталась в тёмные доски пола, но Валь даже сквозь закрытые веки видела зазубренные лучи чёрной звезды. Древняя и подлая магия, из-за которой отец когда-то вышвырнул Лотара из города. Выпить суть человека, забрать его память и волю, вселив в осиротевшее тело тварь с Изнанки — против такого эстера не поможет.

— Поняла? — прошептали губы против воли. — Я его обменяю на отца. Папа вернётся… так будет лучше, Валь, он разберётся, а то я совсем уже запутался…

— Непохоже, чтобы девицы были тут, — скучающим голосом сказал Изверг. — Однако что же это такое интересное в середине комнаты? Мне надо пойти и посмотреть, так ведь? Вы этого ждёте, сударыня?

Решение пришло единственно верное — не предавать. Ни брата, ни Раймара. Не мучиться. Не выбирать.

— Стой! — заорал Изверг.

Она успела. Успела первой встать в перекрестье лучей, на пороге темноты поймав растерянный взгляд.

9

Здесь не было ничего, кроме тумана и холода. Она медленно опускалась на дно — над головой колыхался вязкий сумрак, выпивая тревоги и сожаления.

Сквозь чёрную воду проступали отражения того, что происходило по ту сторону: сначала — чёрные росчерки ветвей на фоне светлеющего неба и чьё-то прерывистое дыхание, потом — ступени, вязь трещин на незнакомом потолке, лица и слова… Всё это бледнело и гасло, уплывая дальше и дальше.

Из глубины к ней рванулись две тени. Но вместо того, чтобы помочь, увести за собой, толкнули её наверх — навстречу чужим рукам и тающему миру, прорезанному алой вспышкой.

Сияние эстеры становилось немыслимым. Прошивало такую мягкую, уютную темноту, выжигая глаза, заставляло корчиться от боли, искать спасения в тенях — но две пары рук, казалось, были всюду, безжалостно выталкивая её из покоя навстречу боли и жизни.

* * *

Слабый предутренний свет резал глаза не хуже лезвия — но она видела. А значит, жила.

В приоткрытое окно чужой комнаты рвался холодный ветер и чьи-то голоса.

— Где Валеска, убийцы? Я должен её видеть! — крик Вальгарта вырвал её из оцепенения. — Отдайте её мне!

Что ему ответили, Валь не расслышала — помешал грохот выстрелов.

Она рванулась было к окну, но ноги подкосились. Перед глазами заплясали выцветшие узоры ковра.

Сквозь обморочную муть мелькнул вдвойне знакомый силуэт: Вальгарт зачем-то нацепил отцовский мундир. На лице брата многое можно было прочесть — испуг, удивление, растерянность… Только не радость.

— Ты? — только и сказал он. — Ох, чёрт…

Валь оперлась на руку, чтобы приподняться — и замерла, глядя на вплавившуюся в запястье эстеру.

Лотара Валь узнала сразу, хоть никогда и не видела. Невысокий, плотный, он вовсе не походил бы на мага, если бы не колючий цепкий взгляд и не разбухшие чёрные вены на висках. Рослый широкоплечий Вальгарт рядом с дядей выглядел перепуганным ребёнком.

— Умойся и надень это, — приказал ей Лотар, швырнув на пол черно-красное платье. — А ты поговори с сестрой, мальчик.

— Валь, ну зачем ты? — промямлил брат, не поднимая глаз.

— Зачем я не умерла? И как это объяснить твоим дружкам? Спроси у этого господина — или он только в ядах разбирается?

— Совсем свихнулась, — пожаловался Лотар непонятно кому. — Мальчик, Страндхольмы держат слово. Ты знаешь, что делать. И быстрее, люди ждут, суд вот-вот начнётся.

Темнота в углу шевельнулась. Он не заметил.

— Валь, милая, я так рад, что ты жива, честно! — испуганно залопотал брат. — Только скажи нам, где этот подонок спрятался. И отдай эстеру, ладно?

— Нет, — сказала она. Страшно не было. Только противно.

— Валь, ну не надо… не вынуждай… Вот зачем ты тогда помешала, а? — выкрикнул он яростно. — Отец бы смог всё исправить! Мне-то теперь одна дорога, я кровь испортил…

— Довольно, — оборвал его Лотар. — Эстеру, девка. Быстро.

— Не надо! — взвизгнул Вальгарт. — Дядя Лотар, ну давайте она просто притворится мёртвой!

Лотар наотмашь ударил его по щеке.

— Я же хотел по-хорошему, — произнёс колдун негромко, закатывая рукав. Чёрные вены проступили на бледной коже. — Правда, хотел. Что ж, вы оба там уже бывали.

Запах гари стал нестерпимым. Тени выпростали чёрные изломанные пальцы. Потянулись к Лотару…

Наверное, надо было бы закрыть глаза — но Валь заставила себя смотреть. Чтобы не забывать лик мести и запах власти.

* * *

Изъеденный огнём труп выглядел жутко — но, пожалуй, не хуже, чем ноющий Вальгарт:

— Сестрёнка, прости, прости, пожалуйста, это всё он, он страшный человек… Ты ведь меня не убьёшь? Я ведь вступился, это не моя вина…

— Пошёл вон, — устало прошептала она.

Дважды повторять не пришлось. Вальгарт вскочил, попятился к двери, не сводя с сестры настороженного взгляда. Тени поползли за ним.

10

В зале суда теснились отцы города — купцы, банкиры, чёрт знает кто ещё. В клетке на скамье подсудимых сидели четверо незнакомых Валь вельмож и Беатрис — бледная, осунувшаяся, с чистым, спокойным взглядом.

Было шумно. Очень шумно. Но ничто не могло перебить мёртвую тишину в комнате этажом ниже.

— Где господин Страндхольм? — вырвалось у кого-то.

— На том свете, — Валь подошла к трибуне — и церемониймейстер отшатнулся. — Если желаете — потом полюбуетесь на него, вас проведут. А вы ведь желаете, да? — она сорвалась на крик. — Вы ведь за этим сюда пришли — на труп любоваться?

В зале зашумели. Кто-то осторожно поднялся с места.

— Стоять! — заорала она. — И людей этих отпустите, госпожу Беатрис и прочих, что за балаган безобразный?

Отцы города угрюмо молчали. Ну ещё бы. По-человечески они не понимают, им надо по-Вальгартовски.

— Я — урождённая Страндхольм. И доверенное лицо господина Раймара, — Валь выпрямилась, поднимая руку с эстерой — чтобы все видели. — Власть в Небельвальде моя — по крови и по праву. Вам ясно, господа?

В зал влетел бледный, как мел, парнишка, сжимая в руке алую перевязь.

— Солдаты, — задыхаясь, проговорил он. — Из Кальтестранда.

— Наконец-то, — с облегчением охнул кто-то.

— Повинуйтесь госпоже Страндхольм! — прикрикнул на солдат церемониймейстер, быстрее других учуявший смену ветра.

И началось:

— Сударыня, мы должны были…

— Он угрожал нам… Он же маг…

— Мы бы никогда не причинили вам вреда…

— И вам тоже…

Он вошёл в зал — совсем седой, уставший, но живой! Валь обрадовалась бы, наверное. Если бы могла.

— Рада видеть вас, Раймар, — проговорила Беатрис. — Теперь, надеюсь, виновные понесут наказание.

Раздались аплодисменты — жидкие, неуверенные.

— Ты правда этого хочешь? — спросил Изверг. Совсем тихо.

— Больше всего на свете, — она растерянно улыбнулась. — Разве не все этого хотят?

— Не я, — щёлкнул взводимый курок. — Но будь по-твоему.

Она поняла — за миг до выстрела.

И стало тихо — так тихо, что слышно было, как стучат по стеклу капли дождя.

— Да за что же? — беспомощно прошептала Валь, глядя, как на сером бархате расплывается багровое пятно.

— Отравителей принято вешать, а государственных изменников — сжигать, — пьяно усмехнулся Изверг. — Уж простите, госпожа Страндхольм, но лучше уж так. Итог один.

Валь не понимала. Он нёс глупую злую девчонку через горящий город, вытаскивал из тьмы. И равнодушно убил лучшую из женщин.

— Дело в том, господа, что это восстание изначально было обречено, — Раймар повернулся к онемевшему залу. — В самом деле, кто станет пачкать руки паршиво срежиссированным массовым убийством, чтобы через неделю оказаться на костре? Нет, господин Страндхольм действительно был уверен, что люди умерли от прививок. И воспользовался моментом. Пожалуй, ему и подошедший гарнизон удалось бы убедить, полсотни трупов — неплохой аргумент.

— Но яд же был в вине, — проворчал кто-то из солдат.

— А кто его травил, вино это? Тот, кому это было выгодно. Тот, кто знал, что правда о безвредности вакцин станет известна. Её жалость подвела, — Изверг вздохнул. — Накануне этого… мероприятия Беатрис собственноручно вычеркнула из списков всех женщин и детей — и те прививку не получили. И студенток она пожалела. Сразу после церемонии выслала их в Кальтестранд, а вместо них оставила на убой красивых дурёх, которым смерть будет так же к лицу, как белые одежды. Но дурёхи оказались на удивление везучими — перепутали лабораторию и библиотеку, а потом ещё и встретили некоего отважного письмоводителя. Впрочем, Беатрис не сдалась бы без боя. Девчонки могли проболтаться, да и жертвоприношение отменять было обидно, столько сил вложено… Как этот горе-убийца пробрался в наш дом, вы не думали, Валеска?

— Стекло разбил?

— Его разбили изнутри, — покачал головой Изверг. — И уже потом. Бет выбралась на крышу, зажгла там лампу, провела этого господина через потайной ход — оба они были по уши в пыли. Если бы не Отто… Беатрис, наверное, расстроилась — но в остальном всё шло по плану. Отравленные подарки от сомнительного поставщика везут в лабораторию, придурки-реваншисты громят храм науки, нужные люди под шумок изводят ненужных, господа из городского совета получают удивительный шанс проявить свою лояльность. А потом так и вовсе чудесно: вешать будут солдаты, восстанавливать университет — пристыженные горожане. В белом — одна наша Небельвальдская святая.

— Чудовищное злодейство, — прошептал кто-то.

— Прививка, — поморщился Изверг. — Город через страдания получает иммунитет к мятежам. Власти нужны поверженные враги, науке — торжество, потомкам — красивая легенда о мученицах в белых халатах. Правда — она особо никому не нужна, господа. Что ж, извините.

— Госпожа Валеска, — прошептал церемониймейстер. — Так что людям-то скажем? Такое нельзя — не поймут…

11

Лилии и вереск. Шёлк и органза. Святую Беатрис, безвременно погибшую от сердечного приступа, хоронили со всеми почестями. Валь предпочитала не думать, сколько человек из тех, кто идёт за гробом, знают правду, а сколько — искренне рыдают.

— Ненавижу, — тихо произнесла она. — Ненавижу красный цвет, костры и этот город.

— Значит, вы будете хорошим наместником, — отозвался Раймар. — От любви Небельвальд уже устал.

Они стояли на балконе, украшенном новыми знамёнами — в этом Вальгарт оказался прав. Крылатая кошка и кровавые звёзды прекрасно ужились на гербе.

— Вспомнили господина Страндхольма? Зря вы его отпустили, Валеска. Именно такие потом и возвращаются. Что ж, от некоторых проявлений братской благодарности эстера вас защитит, а от прочих… Кого вы собираетесь поставить начальником охраны?

— Готфрида Эрве. Или кого-нибудь из Штальзее.

— Издеваетесь? — проворчал Изверг. — Я бы им дохлого осла сторожить не доверил, не то что покой наместницы Небельвальда.

— Так оставайтесь и сделайте всё, как надо.

— Да я уже вижу, что придётся задержаться, — он набросил ей на плечи плащ. — Хотя поверьте: этот город я люблю не больше вашего.

— Значит, будете хорошим начальником охраны. Или кем угодно.

— Кем угодно я уже был, госпожа Страндхольм. Мне не понравилось.

Похоронная процессия свернула за угол. С неба сорвались первые крупные и тяжёлые капли дождя. Ветер рванул отсыревшее полотнище флага, донёся откуда-то терпкий запах осеннего дыма.

Валь украдкой бросила взгляд в дальний угол балкона — но тени были неподвижны.

И хотелось верить, что надолго.

5. Башня.

Творцы и творения

задача — слом ставших тесными рамок, преодоление всего застарелого, отжившего;

цель — освобождение от авторитарных внутренних образов и навязанных представлений, прорыв к свободе;

риск — потерпеть фиаско, стать сломленным.

После нас

♀ Татьяна Романова

I

Новяки брели по улице. Время от времени останавливались, чтобы получше рассмотреть какую-нибудь обыденную, на взгляд Женьки, ерунду — сфотографировать надпись на стене, заглянуть в окно давно оставленного дома. Даже отсюда, с высоты пятого этажа, видно было: июльская жара их ничуть не тревожит. Вон какие бодрые и весёлые, хотя пешком тащатся от самой трассы. А что идут медленно — так ведь новью спешить некуда, у них вся вечность впереди.

— Вот всё думаю: если изловить такого вот туриста и вырезать из него ассертор, он станет нормальным? — Яра размахнулась и швырнула вслед новякам пустую банку из-под воды. Жестянка, не долетев до цели, с лязгом запрыгала по растрескавшемуся асфальту.

— И как ты его вырежешь? — Эль, подтянувшись на руках, уселась на перилах. Ржавая балка прогнулась, но, конечно, выдержала. Старый дом — бабушка почему-то называла его «хрычовкой» — застал ещё те чудные времена, когда люди были людьми, а жильё строили на совесть. Яра утверждала, что «хрычовку» соорудили ещё в прошлом тысячелетии, но в это Женька не верил.

— Должен быть способ! Можно перенаправить механизм регенерации. Нанести такие повреждения, чтобы разрез на спине стал делом не первой важности.

— Ага, и вот ты сама будешь «наносить повреждения»? Человека мучить?

— Люди — это мы, — сказала Яра сквозь зубы. — Смертные. А новьё и есть новьё. И какое там — мучить? Они же боли не чувствуют.

— Жень, там твой папа идёт, — перебила её Эль. — С лопатой и решимостью во взоре. Сейчас как мобилизует тебя на стройку…

Она засмеялась, но смех перешёл в хриплый, лающий кашель.

Отец уже давно строил бункер — в преддверии атаки новяков. В том, что эта атака состоится, сомневаться было как-то даже и неприлично. И всё-таки на стройку идти не хотелось. Хотелось и дальше сидеть на балконе «хрычовки» и смотреть, как ветер треплет светлые волосы Эль. Слушать, как она время от времени напевает что-то — тихонько, будто не хочет ни с кем делиться. И хорошо бы, чтобы Яра не увязывалась с ними всякий раз — хотя она, конечно, отличная девчонка, и знает кучу всего, и папа почему-то уже построил для неё отдельную комнату в убежище. Для Эль — нет. Но ничего, Женька её к себе пустит, если понадобится.

— На речку пойдём? — предложила Яра.

— Пойдём, — согласился он, поднимаясь на ноги.

* * *

На другом берегу реки тускло поблёскивали в лучах закатного солнца крыши каравана. Это люди возводят дома не только для себя, но и для тех, кто будет потом. А новяки, даром что времени у них хоть отбавляй, капитальным строительством не заморачиваются. Скачут по миру в своих фургончиках, переделанных из старых машин. А сломается машина — дальше идут пешком. Наслаждаются красотой. Им ведь ни о болезнях, ни об усталости думать не надо — на то есть ассертор.

Яра сбросила сарафан, взбежала на старый причал; рассохшиеся доски нестройно запели под босыми ногами. Ласточкой нырнула в тёмную медленную воду, поплыла — ловкая, загорелая, стремительная.

Эль подошла к кромке воды и замерла, скрестив руки на груди. Всё никак плавать не научится. Задыхается быстро.

— Жень, да пойди искупайся, жарко ведь, — грустно улыбнулась она. — Не бойся, новяки меня не утащат.

Он кивнул. И сел рядом с ней на песок.

* * *

Яра вышла на берег, радостно улыбаясь:

— Жень, помнишь, там старый грузовик на глубине? Я к раме новяка за ногу привязала. Он, придурок, и не понял ничего. Рыпается, а выплыть не может…

— Зачем? — вскинулась Эль.

— Не волнуйся, — Яра отбросила мокрые волосы со лба. — Это самец был. Не твоя мама.

Лицо Эль пошло красными пятнами.

Женька вскочил на ноги, побежал к воде.

— Да ему же ничего не сделается! — крикнула Яра вслед. — Ты ку…

Он задержал дыхание — и нырнул.

Внизу, на глубине скользили смутные белые тени — новяков сегодня было больше, чем обычно. Нравится им копошиться на дне. Если совсем уж честно, Женька и сам был бы не прочь посмотреть, что прячет река под илистым покрывалом. Только воздуха в лёгких хватает ровно на полторы минуты, а потом приходится выныривать.

Впереди замаячил тёмный остов грузовика. И покорно замерший новяк, обхвативший руками скрещенные голени, как зародыш-переросток.

Узел Яра завязала что надо — пришлось повозиться; да ещё и пальцы соскальзывали с гнилой верёвки. Хорошо хоть, новяк не мешал. Дождался освобождения, махнул Женьке рукой — и поплыл прочь, медленно, спокойно, почти торжественно.

Женька смотрел ему вслед. Толщу воды пронизывали столбы солнечного света. Отчего-то до жути захотелось дождаться, пока новяк доплывёт до них — но не получилось: перед глазами заплясали знакомые чёрные точки. Там, наверху, мелькнула чья-то белая пятка — и Женька вынырнул на поверхность, хватая ртом воздух.

— Ну ты чокнутый! — услышал он над ухом сердитый голос Яры. — Утопиться решил?

* * *

Проснулся Женька от чьих-то громких, встревоженных голосов. Вяло прошлёпал к окну, выглянул на улицу — и сон как рукой сняло. Почти все жители посёлка столпились у дома, где жила Эль. А на подъездной дорожке стоял потрёпанный фургон с эмблемой какой-то новяцкой корпорации.

Мысли лихорадочно заметались в голове. Пришли? Сегодня? Это, что ли, из-за того новяка, которого Яра привязала? Но ведь с ним же ничего не случилось! И при чём тут Эль?

Женька выскочил на улицу, как был — в трусах и босиком. Помчался по разбитой дороге, на бегу подхватив с земли обломок кирпича.

Отец Эль сидел прямо на земле, закрыв лицо руками. Сама Эль — такая маленькая, беззащитная — стояла напротив высокой новячки в тёмном комбинезоне.

Рядом как-то вдруг оказалась Яра.

— Элькина мамаша объявилась, — шёпотом объяснила она. — Всё-таки нашла её.

— Да как же?

— Чёрт знает. Может, Элька в старой Сети засветилась.

— И что теперь? — беспомощно спросил Женька.

— Да ничего хорошего. Если она здорова, ей позволят выбирать, с кем из родителей остаться. А если нет, то увезут в центр LET-вакцинации, и вся недолга. Доктрина стопроцентной выживаемости, забыл?

Эль, конечно, часто болеет. Всю зиму пластом пролежала, и постоянно кашляет, и задыхается от быстрой ходьбы. Но они же не смогут вот так запросто её увезти?

Новячка, склонившись над Эль, что-то ей втолковывала — мягко, но решительно. Лица Эль не было видно за спутанными волосами. Женька опомнился, рванулся было вперёд. Но Яра вцепилась ему в плечо.

— Не время, — прошептала она чуть слышно. — Ну убьёшь ты эту тварь — если убьёшь, конечно, — а с нами что будет? Об отце подумай. Пока — не время.

II

Женька столько раз представлял себе эту встречу, что был готов к чему угодно. А она просто вышла из-за поворота дороги — будто уходила погулять на пару часов, а теперь вот вернулась.

— Привет, — только и сказал он.

Эль подошла поближе. Уставилась на него, чуть склонив голову набок. Смущённо улыбнулась:

— Долго меня не было, да? А ты вырос! Вон какой вымахал.

— Так ведь год прошёл. Даже больше.

— Ага, — рассеянно кивнула Эль. — А Ярослава где?

— Она не сможет прийти, — помрачнел Женька. — Её мама попросила с чем-то помочь в гараже.

Вот уж кому не было никакого дела что до гаража, что до дочки, так это матери Яры. Она в последнее время редко выходила из своей каморки — а когда выходила, то просто сидела на пороге в обнимку с бутылкой, бессмысленно таращась на прохожих. Но нельзя же было сказать Эль, что Яра просто брезгует разговаривать с новячкой?

* * *

Они молча шли рядом. На обочине дороги ещё лежал грязный недотаявший снег — весна выдалась холодной. Женька поплотнее запахнул куртку. Покосился на Эль — босую, в летнем платье без рукавов.

— Как это вообще… — Женька замялся. Но она поняла.

— Не больно. Делают укол, вот сюда, — Эль, заведя руку за спину, коснулась основания шеи. — Пару дней, пока ассертор не сформируется, сидишь в стерильной комнате со свежей партией пробирочных новяков.

— Их ещё делают? — удивился Женька. Отец рассказывал, что после Последней Войны — век назад, получается, — новяков, чтобы компенсировать людские потери, сдуру наштамповали в таких количествах, что над планетой чуть было не нависла угроза перенаселения. Но обошлось. Новяки ведь не размножаются, ассертор воспринимает эмбрион как инородное тело и избавляется от него.

— Редко. Раз в пятьдесят лет, что ли. Это мне так повезло, — рассмеялась она. — Скукота смертная, скажу я тебе. Они же только на вид взрослые, ума у них, как у младенца. Разве что учатся быстрей.

— С мамой нормально поладили?

— Да как сказать, — Эль вздохнула. — Неплохо. На море вот недавно съездили.

— А ты и не загорела.

— Нет, конечно. Ультрафиолет — он же вредный, так что ассертор стимулирует выработку какой-то там кислоты… Жень, а мы куда?

— В посёлок, куда ж ещё? — он удивлённо обернулся. — К твоему папе. Знаешь, как он обрадуется!

— Знаю, — Эль поморщилась. — Не так чтобы очень. Я у него уже была, вообще-то. Он мне дверь не открыл. Сказал, что его дочь умерла прошлым летом, а новячка может убираться к чёрту. Жень, а что, школу закрыли?

— А ты откуда знаешь? — удивился Женька.

— Стёкла пыльные. И видно, что мебель вынесли.

Женька прищурился — но смог разглядеть лишь тёмные прямоугольники окон на кирпичной стене школьного здания.

Школа и впрямь приказала долго жить, лишившись последнего учителя. Инге Андреевне двадцатого декабря исполнилось сорок лет. А двадцать первого она не пришла на занятия. Дома её тоже не оказалось. Входная дверь была открыта настежь, и рабочий стол занесло снегом, но записку — размокшую, с расплывшимися чернилами — прочесть удалось: Инга Андреевна извинялась, просила её не искать и сообщала, что подписала согласие на LET-вакцинацию.

Женька всё не мог взять в толк: ну что такое происходит с женщинами после тридцати пяти? Вот живёт себе человек, работает, детей растит — и вдруг бросает всё на свете, чтобы по доброй воле стать новячкой. И мама Эль тоже когда-то точно так же сбежала в ночь — а ведь они жили в настоящем городе, там чего только не было. Отец увёз Эль сюда, в маленький посёлок, чтобы мамаша-кукушка не вернулась за дочкой. Но вот не помогло.

— А ты в школу ходишь? Интересно, что там тебе про нас рассказывают? Про людей, в смысле.

— Жень, да там про нас вообще не говорят.

Нас. «Нас», а не «вас». И всё-таки — была эта секунда, когда она не знала, какую букву выбрать. Женька вдруг очень хорошо понял, отчего Яра не пришла.

— Мы для них — так, безобидные чудики из старой эры. Вымирающий вид.

— Вот так сразу и вымирающий? — рассердился Женька. — Война не заканчивается, пока не похоронен последний солдат!

Из уст Яры эта фраза — красивая же! — звучала как-то правильнее. Он смутился и проворчал:

— Да и вообще, почему это вы себя людьми не считаете? Ну вырос у тебя этот ассертор, так что ж ты, человеком быть перестала?

— А кто знает, — не сразу ответила Эль. — Я не умру от болезни. Не постарею. Правда, и не повзрослею. Пожизненно десятилетняя, так-то. И детей у меня никогда не будет.

— Ну, может, ваши придумают что-то… — растерялся Женька.

* * *

Они сидели в своём старом убежище на пятом этаже «хрычовки» и молчали. В ветреной темени апрельской ночи плясали голые ветки тополей. Сквозь оконное стекло, подёрнутое паутиной трещин, виднелось небо, будто налитое изнутри густым тяжёлым светом, мерцающим сквозь прорехи. Бездна, звезд полна. Женька в последнее время полюбил читать древние стихи, в старой Сети их было навалом. От некоторых строчек пробирал мороз по коже — что ж, зато они были настоящими. Не такими, как вымученная — давай-сделаем-вид-будто-всё-по-старому — улыбка Эль.

На самом деле уже надо было прощаться: отец, наверное, беспокоится, ещё пойдёт искать сына в старом карьере, а там и днём-то опасно. Но вот сейчас — Женьке легче было бы отгрызть себе язык, чем сказать: «Знаешь, мне домой пора…»

Эль резко поднялась. Распахнула балконную дверь. Ловко вспрыгнула на перила, на миг замерла, раскинув руки — и с коротким криком рухнула вниз, в темноту.

Женька не мог потом вспомнить, как он слетел на первый этаж, как выскочил наружу. Эль лежала навзничь, глядя на небо. И тихо, беззвучно плакала.

— Тебе больно? — закричал он.

Она помотала головой.

Неестественно вывернутая рука дёрнулась. Сухо щёлкнул сустав, вставший на место.

— У меня был туберкулёз, — прошептала Эль. — Знаешь, когда вместо лёгких — дырявые тряпки. Мама хотела подождать с LET-вакциной хотя бы пару лет, но времени уже не оставалось. Я понимаю, вы с Ярой предпочли бы, чтобы я умерла. Ну извините, что ли.

Она поднялась с земли, словно не замечая протянутой руки Женьки. И побрела прочь, чуть припадая на левую ногу.

Наверное, надо было что-то сделать. Догнать Эль, поговорить с ней…

Вот только ему — одиннадцать. А ей десять. Навсегда.

III

Яра покосилась на часы — механические, с разбитым циферблатом. Нахмурилась. Поднесла запястье к уху.

— Идут, — с облегчением выдохнула она. — Просто надо, чтобы рвануло ровно в полночь, минута в минуту.

— У них же запасов вакцины до чёрта, — проворчал Женька. — Ну хорошо, взлетит этот склад на воздух — и что изменится?

— Товарищ литературовед, а вы совсем-совсем не понимаете, что такое «символ»? — едко спросила Яра.

Это он понял. И успокоился.

В мире вещей два голодных, продрогших и злых волчонка с кофром, забитым взрывчаткой, продирались через лес по колено в грязи. В мире идей всё выглядело не так уж глупо и бессмысленно: вершилось возмездие, последние люди отстаивали право на жизнь и смерть…

Нет, всё равно глупо.

Кусок проволочного ограждения шлёпнулся к его ногам. Жирные брызги грязи осели на голенищах сапог. Яра убрала кусачки в поясную сумку, ловко подтянулась на руках и заглянула через бетонную ограду.

— Чисто! — взволнованно прошептала она.

Пискнул планшет в нагрудном кармане. Сообщение от Эль. Ох, как же кстати.

* * *

Они виделись на прошлой неделе, в последний погожий день осени — как обычно, сидели на балконе «хрычовки» и разговаривали. Накануне Женька попросил Эль поискать в новой Сети какие-нибудь свежие книжки по литературоведению — интересно было посмотреть на определение катарсиса с точки зрения существа, неспособного страдать. Но Эль пришла с пустыми руками.

— Я искала, Жень. Весь Нейтронет перекопала. Просто у нас книги не изучают, а читают. Ну, знаешь, ради удовольствия. Хотя, если честно, мало кто так развлекается.

— А ты?

— А я просто перестала их понимать, — пожаловалась она. — Нет, буквы-то в слова складываются, а вот общий смысл — о чём это всё, ради чего — как песок сквозь пальцы. Взять хоть Шекспира. Жень, я же всё прочитала, что ты хвалил. И «Макбета», и про влюблённых этих несчастных… Что там красивого, я не понимаю? Это ведь ужас кромешный! Они умирают, чтобы кому-то доказать, что дружба, любовь и доброта — это хорошо. А что, кто-то всерьёз считает иначе?

— Видишь ли, апофатический подход подразумевает… — начал было он.

— Не вижу, — виновато помотала головой Эль. — Я же новячка, забыл?

— Ладно. А что у вас любят читать? Знаешь, просто интересно, какое оно, бесконфликтное искусство: шёл по улице зрелый психически стабильный индивид, любовался красотой окружающего мира и тут вдруг с ним ничего не случилось?

— А ведь и правда, — улыбнулась Эль. — Я вот часто смотрю видеоотчёты о том, как кто-то день провёл. Их и в текстовом варианте делают, с фотографиями — типа ретро, многим нравится. А таких книжек, как тебе надо, чтобы с выдуманными героями и про смерть — я что-то и не припомню. Но я поищу, если хочешь.

Честно говоря, Женька сомневался, что ей удастся что-то откопать. Творчеством люди кормят своих демонов — страх, любовь, боль, надежду. А тем, кого от демонов освободил ассертор, оно, наверное, и не нужно.

С другой стороны — это был предлог, чтобы ещё раз её увидеть. И он кивнул. И попросил поискать.

* * *

— Жень, ты что там, корни пустил? — раздражённо спросила Яра. — Давай сюда чемодан!

С той стороны забора было всё то же самое — колючие лапы елей, месиво из хвои и грязи под ногами. В отдалении белели малоэтажные здания. Обычный заброшенный больничный комплекс — сколько их по всему миру.

— Ты же знаешь, что именно тут всё и началось? — Яра указала на один из корпусов — приземистый, с узкими окнами-бойницами. — Весь этот кошмар с LET-вакцинацией?

— Да ладно!

— Я координаты сверила. Точно — здесь. Тут раньше был геронтологический центр, а при нём — исследовательская лаборатория под руководством Летовского. Хотели обойти предел Хейфлика, увеличить длину теломер, то есть попросту повыситьсреднюю продолжительность жизни хотя бы лет до ста. А получилось — то, что получилось. LET-вакцина.

Дождь усилился, и она ускорила шаг.

— Тем добровольцам не позавидуешь, конечно. Их же сначала обнадёжили — мол, препарат эффективен, анализы у вас отличные, скоро домой. А на контрольном МРТ у всех выявили новообразование спинного мозга. Ну что делать, назначили операцию. И тут начались сюрпризы. Анестезия не подействовала ни на одного пациента. Вообще. Никакая. Решили резать без обезболивания — и не смогли. Да ты сам, небось, видел, как у новяков раны заживают. Это уже потом опухоли присвоили статус органа, наклепали столько препарата, что стали им торговать по цене чуть выше себестоимости, открыли центры вакцинации. А тогда за этими бедолагами просто приехали «компетентные специалисты», и никто о первых испытуемых больше не слышал.

— Хоть кто-то из них выжил?

— Говорят, да, — медленно кивнула Яра. — Лет сто назад в сети засветился отчёт об успешно проведённой эктомии ассертора. Вроде как настоящий. То есть в принципе это возможно. Раздобыть бы протоколы той операции…

— А зачем оно тебе?

— Спокойнее, если знаешь, что такая штука есть. Что мы тоже можем кое-что противопоставить благостной, мать её, вечной жизни. Новяки ведь, считай, объявили обратный отсчёт, — Яра поднялась по раскрошившимся ступенькам, склонилась над ржавым кодовым замком. — Утверждают, что последний человек без ассертора умрёт через сто семьдесят лет. И вымирание homo sapiens ознаменует, ура, товарищи, рассвет неозойской эры и царствие homo assertorius. Вот мне интересно: а если мы не уложимся в их прогноз, тогда что? Приедут и добьют, чтоб статистику не портили?

— У нас же бункер есть, — мрачно усмехнулся Женька. — Зря, что ли, отец гробился над ним полжизни? Там, наверное, и ядерную зиму можно пересидеть.

— Бункер — это хорошо. Нам оружие нужно. И люди. Много людей.

Дверь медленно отъехала в сторону. Из темноты потянуло плесенью и сыростью.

— Даже сигнализации нет, — Яра тихонько выругалась. — Ну что за идиоты!

— А ты уверена, что нет? — Женька шагнул за порог — и яркий, неживой свет залил коридор. — Может, они уже отряд выслали. Поймают нас, впаяют пожизненное.

— Если нас посадят в одну камеру, то я не против… — она рассмеялась, увидев его лицо. — Да ты не бойся. Шучу. Склад в подвале. Поможешь дотащить туда мой волшебный чемоданчик, а дальше я сама. И, — её голос потеплел, — спасибо, что согласился помочь. Я же знаю, ты не веришь во всё это.

Он и впрямь не верил, что удастся обернуть эволюцию вспять. Что человечество, попробовавшее на вкус бессмертие, захочет от него отказаться. Не помогали уверовать и агитационные ролики традиционалистов — пламенные, эффектные и невероятно скучные. Но в главном товарищи Яры были правы: с уходом смерти и жизнь стала какой-то ненастоящей. Пресной. Ведь деструктивные эмоции ассертор тоже блокирует — гасит злость адреноблокаторами, грусть — ударной дозой серотонина. Ладно ещё те люди, которые прошли вакцинацию в сознательном возрасте: у них сохраняется какая-никакая способность грустить и беспокоиться — призраки, фантомные боли чувств. А новяки, выращенные в пробирке — они же совсем деревянные. Как можно понять, что ты счастлив, если тебе не с чем и сравнивать состояние вечной радости? Та ещё свобода.

Да и со смыслом бытия выходила какая-то ерунда. Раньше люди ещё в юности выбирали себе дело всей жизни. И осознание того, что существование конечно, заставляло их самозабвенно, отчаянно трудиться, чтобы успеть оставить хотя бы что-то после себя. А у новяков всё по верхам, понарошку, ведь спешить некуда.

— Я просто не понимаю, чем плохо, что каждый может выбирать, — сказал он осторожно. — Хочешь — становись новяком, хочешь — умирай как человек.

— А у новяков из пробирки есть выбор? Им же поголовно вводят LET-вакцину.

Тут Женьке возразить было нечего.

* * *

Яра, то и дело поглядывая на распечатанную инструкцию, возилась с содержимым кофра: зачищала ножом провода, раскладывала по углам шашки взрывчатки.

— Страшно? — обернулась она, почувствовав на себе его взгляд. — Ну и правильно. Мне тоже страшно. Я в первый раз сама всю эту хрень собираю.

Женька улыбнулся ей — и рассеянно подумал, что, наверное, было бы естественно трястись от ужаса, когда в нескольких метрах от тебя человек первый раз в жизни сооружает взрывное устройство. Но это ведь Яра. Умная как чёрт Яра, которой присылали приглашение из самого настоящего университета в городской общине. А она отказалась ехать. Говорила, из-за матери.

Планшет снова жизнерадостно пискнул. Надо было звук отключить.

— Жень, кто это?

— Не знаю. Бот, наверное.

С каждым годом оставалось всё меньше настоящих пользователей — новяки, да и многие люди, предпочитали Нейтронет, которому не нужны были ни тонны медного провода, ни километры оптоволокна, а на радиацию — побочный эффект приёмо-передатчиков нейтринной сети — новякам было наплевать. И всё же в Интернете бурлила жизнь — странная и чужая, но жизнь. На форумах самозабвенно общались чат-боты, на почту сыпались диковинные письма от генераторов спама. Люди ушли из старой Сети, а призраки остались.

— Небось переписываешься со своей новячкой, — проворчала Яра. — Что там у неё сегодня? Сфотографировала десяток славненьких котиков? Искупалась в радиоактивной водице для остроты ощущений? Нет, честно, ума не приложу — о чём вы вообще беседуете?

Женька переключил планшет с голографического режима на планиметрический. Пробежала по экрану белая полоса, нетерпеливо замигала иконка клавиатуры — видеограмма перекодировалась в текстовый файл.

«Я песню нашла. Тебе понравится. Там про мертвецов». И смайлик.

Он достал из кармана бусинку наушника, покосился на Яру — та всё ещё возилась с клубком проводов. Закрыл глаза, вслушиваясь.

Я хотел быть как солнце, стал как тень на стене. И неотпетый мертвец сел на плечи ко мне.

Снаружи шумел дождь. И невозможно было представить, что сейчас надо будет подниматься, выходить в промозглую темень и опять ломиться через болотистый лес к трассе, а потом ехать мимо мёртвых оставленных деревень…

И с тех пор я стал видеть, что мы все как в цепях, И души мертвых солдат на еловых ветвяхМолча смотрят, как все мы кружим вальс при свечах, Каждый с пеплом в руке и с мертвецом на плечах.

Ну да, как-то так и есть. И самое странное, что без мертвецов на плечах, без памяти и боли мы, в общем-то, и не совсем люди.

— Жень!

Он вздрогнул и поднял взгляд. Яра держала в пальцах шприц.

— Это оно?

— Ага. LET-вакцина. Там, в холодильниках, их чёртова прорва, — она села рядом, вытянув длинные ноги. — Вот думаю, может, и мне вколоть?

— Ты что? — опешил он.

— Ну, тебе же новячки нравятся, — она криво усмехнулась. — Может, так мне удастся тебе угодить? Я ж как отшельник из этой сказки про Руслана и Людмилу. Из кожи вон лезу, а тебе наплевать. «Герой, я не люблю тебя»… Это всё так мило!

Она отшвырнула шприц в тёмный угол. И расплакалась.

И конечно, он поцеловал её.

* * *

Потом они стояли во дворе, и Яра, не отрывая взгляд от циферблата, отсчитывала секунды до взрыва, и да, рвануло ровно в полночь, и рвануло здорово, как в старых фильмах — так, что оба еле удержались на ногах. И Яра смотрела на огонь, а он — на неё, такую настоящую — со ссадиной на щеке, с отблеском пламени в глазах, с поседевшими от пыли волосами.

И смерти не было. Вот здесь и сейчас — просто не было, и всё.

IV

Пришла зима — лютая, злая. В четырёх теплицах приказали долго жить отопительные контуры. Впрочем, никто особо по этому поводу не убивался — и так понятно было, что еды на обитателей посёлка хватит с лихвой.

Жизнь в общине медленно угасала. Молодёжь разбегалась по свету: кто-то перебирался в городские поселения, где было всё-таки повеселее, но обычно из родительского дома уходили в центры LET-вакцинации. Старики ворчали, молились и готовились к неизбежному. А ровесники Евгения — наверное, последнее в истории потерянное поколение — метались в мучительных поисках Смысла.

Евгений встал из-за стола. Медленно пошёл к выходу, стараясь не наступать на скрипучие половицы — отец только недавно уснул, пускай поспит хотя бы пару часов до очередного приступа.

Старик не вставал с постели уже несколько месяцев, и, в общем-то, смирился с тем, что весну ему уже не увидеть. Огорчали его две вещи — недостроенный бункер и глупость сына с невесткой.

— Чего вы ждёте? — ворчал он. — Молодые ещё, здоровые. Юре вон уже пятый год пошёл. Я от вас внучку дождусь, или как? Ты всё равно дурью маешься целыми днями, сидишь над своей книжкой, так хоть бы детей растил.

Евгений был не против. Но решать ведь Яре? А они за прошлый год и виделись-то четыре раза. Какие там дети.

На Яру наконец-то обратили внимание лидеры движения традиционалистов. Работы был непочатый край — ездить по отдалённым общинам с группой вербовщиков, устраивать акции протеста, координировать какие-то дико важные и невероятно секретные проекты. Первое время Яра пыталась совмещать роли матери и активистки, но всем от этого было только хуже — и Юрке, который каждый вечер со слезами отказывался засыпать, потому что боялся, что наутро мама уйдёт, и Великой Святой Революции.

И Евгений её отпустил. Иногда становилось стыдно, что он сидит здесь, в глуши, и не помогает Яре — она ведь на него рассчитывала. Но Юрка, отец — их же не бросишь в пустом посёлке? А ещё Книга…

Он набросил на плечи отцовскую куртку и вышел во двор. Глаза заслезились от нестерпимой белизны снега.

Юрка возился в ледяной крепости. Как всегда, один: ровесников у него не было, а ребята постарше проводили дни и ночи в передвижном лагере традиционалистов — там можно было и пострелять, и собрать взаправдашнюю бомбу, и напиться совсем как взрослые. И, как обычно, Евгения накрыло чувство вины. Надо было тогда переезжать в городскую общину. Не слушать жалобы отца, а сделать так, как просила Яра. Может, там и был ад на земле — но в этом аду хотя бы водились дети.

— Что делаешь? — спросил Евгений.

— Строю бункер, — отозвался Юра. — Как дедушка. Вот, смотри. Тут комната для нас с тобой, эта — для Эль, это — дедушкина мастерская.

— А для мамы?

— Забыл, — еле слышно проговорил он.

— Ну, ничего страшного. Давай вместе построим, а?

Юрка помотал головой. Обернулся. Взгляд его глаз — карих, как у Яры, — был не по-детски серьёзным.

— Пап, мама ведь спасает людей, так?

— Да, конечно. Она у нас молодец.

— А если со мной что-то случится, она придёт меня спасать?

— Ты что? — испугался Евгений. — Не надо, чтобы что-то случалось!

Он подхватил его на руки — такого родного, замёрзшего и несчастного. Понёс в дом.

— Хочешь, позвоним маме? Попросим её приехать. Ты не сомневайся, она нас любит, просто у неё так много дел…

* * *

— Жень, солнце, ты же знаешь, у меня много дел, — глаза Яры, обведённые от усталости тёмными кругами, казались огромными. — Я не могу вот так подвести людей и убежать. И у нас тут снега по колено. Давай так: как только распогодится, я сразу срываюсь и еду к вам. На месяц.

— Отлично.

Она всегда обещала приехать на месяц. Но не выдерживала и недели.

— Жень?

— Что?

— Скучаю я, вот что. По тебе.

Хотя бы не стала врать про Юрку.

— Я тоже.

— Может, переедете ко мне? Тут безопасно, ну правда. И есть кому за Юрой присмотреть…

Связь прервалась. Он потянулся было к экрану, чтобы восстановить соединение, но промахнулся.

Открылось окно текстового редактора. Евгений рассеянно уставился на пустой лист.

Как ни странно, творить миры ему никогда не хотелось — гораздо интереснее было анатомировать чужие. Хотелось понять, почему никогда не существовавшие люди заставляют жить и умирать вместе с ними. Почему слова, обычные слова, могут заставить тебя оцепенеть от животного ужаса — что кто-то из тьмы веков угадал тебя, взломал все замки подсознания и врос в душу.

Над книгой Евгений начал работать лет в тринадцать — только в таком возрасте и можно было замахнуться на исследование смерти как эстетического феномена. Уже потом он узнал о том жутком сонмище диссертаций и статей на эту тему, которое покоилось в глубинах старой Сети. Но к тому времени у него появилось железное оправдание: работа начата — а значит, её надо закончить. Да и смерть сейчас нуждалась в адвокате как никогда.

Отец ворчал — надо же было выбрать настолько бессмысленное занятие! А вот Яра — Яра понимала. Ну, почти:

— Новяки должны увидеть, что потеряли. От чего отреклись. А ещё, знаешь, было бы здорово, если бы ты написал небольшую брошюру для молодёжи. Чтобы они гордились смертностью, чтобы понимали, какой это дар и какая ответственность, а не мчались за LET-вакциной, порезав пальчик!

Брошюру он, конечно, так и не составил. Не хотелось превращать игру в бисер в торговлю бижутерией.

На страницах старых книг смерть царила безраздельно. Предопределяла мысли и поступки, делала лишения подвигом, а талант превращала в гениальность. Она заставляла двигаться вперёд, искать своё предназначение, настоящую любовь — если у тебя впереди вечность, к чему искать свою единственную, если можно перепробовать всех? Придавала жизни смысл — ведь если нет той черты, за которой придётся держать ответ, то вопрос «зачем?» теряет значение.

Смерть делала людей людьми. И она, несомненно, была благом. И всё-таки…

После рождения сына он не написал ни строчки.

* * *

В тот проклятый день Евгений проснулся ближе к полудню: накануне всей общиной справляли поминки по отцу.

Чего он потом не мог себе простить, так это медлительности. Он принял душ. Привычно прошлёпал на кухню, включил чайник. Отметил, что из холодильника пропали остатки еды, а из комнаты доносились звуки мультиков — и сознание зафиксировало, что ребёнок сыт и занят. Он побеседовал по видеосвязи с Эль, поработал в теплице. И только потом, часа через три, идиот такой, додумался заглянуть в Юркину комнату.

Там никого не было.

Евгений выскочил во двор. На развалинах крепости сидела жирная ворона. А чуть поодаль на снегу синела варежка.

Он нашёл его в подъезде одного из брошенных домов — замёрзшего, плачущего над старой картой, до смерти перепуганного.

— Пап, я не смог тебя разбудить, — всхлипнул Юрка. — Я подумал, ты умер, как дедушка. И пошёл к маме…

* * *

К вечеру у Юрки поднялась температура.

Потом всё было как в тумане — пустые конвалюты из-под таблеток, мокрые от пота простыни, густой, тягучий запах травяного отвара, принесённого соседкой. И жуткий, надсадный Юркин кашель.

* * *

Евгений сдался к концу второго дня.

Он бежал по льду, прижимая к себе завёрнутого в три одеяла Юрку. Бежал — и боялся обернуться. Потому что смерть была рядом. И в ней не было ни гармонии, ни красоты, ни величия Только холод, мутная толща воды под коркой льда и тьма — та, которая от века, которую не смогут рассеять ни высокие колючие звёзды, ни дрожащие огни на том берегу, ни глупое человеческое стремление видеть во всём красоту и справедливость.

Эль ждала на причале — как всегда, в тоненьком летнем платье. Остальные новяки стояли чуть поодаль, у фургона.

— Ты уверен, Жень? — спросила она. — Он ведь никогда не вырастет. Как я.

— И что? — непонимающе спросил он.

Ведь это действительно не имело значения. Лишь бы он жил. Лишь бы остался здесь. И лишь бы ему никогда не было больно и страшно.

Они забрали Юрку. Осторожно и аккуратно понесли в фургон. А Евгений так и остался на льду.

Эль подошла к нему. Поднялась на цыпочки, вытерла слёзы мягкой тёплой ладонью.

— Это не больно, правда, — сказала она мягко. — Но он испугается, когда проснётся. Там всё будет чужим. Я останусь рядом, конечно, но этого же мало. Идём со мной. У меня дома на всех хватит места.

Он помотал головой. И рванулся прочь, обратно в темноту, не разбирая дороги — хоронить своих мертвецов.

* * *

— Трус, — спокойно и устало сказала Яра. — Господи, ну и трус же ты.

Она молчала весь вечер. Теперь вот заговорила. А отвечать было нечего.

— Только не надо мне рассказывать, что выбора не оставалось. Я там была, солнце. Видела Юрика. Говорила с врачом. Воспаление лёгких умели лечить ещё в девятнадцатом веке. Я понимаю, тебе недосуг было поискать в Сети схему лечения…

— Ему было плохо, — сквозь зубы сказал Евгений. — Плохо, ты понимаешь? Твоему сыну, которого ты бросила. Яра, а ты представь хоть на одну, блин, секунду — а если бы я не справился? Если бы он умер у меня на руках? Это действительно было бы лучше?

— А если бы ты не маялся дурью, а хоть раз в жизни послушал меня? Я же предлагала, — она сорвалась на крик, — предлагала, чтобы вы с Юрой переехали ко мне! У нас есть врачи! И лекарства! Но нет же, наш гениальный литературовед предпочёл сидеть в глуши, лишь бы поближе к этой долбаной новячке!

— Да при чём тут Эль?

— Ладно, хорош меряться сослагательными наклонениями. Давай по-честному. Ты эгоист, солнце. Тебе было плохо от осознания собственного бессилия. И ты, чтобы больше никогда не мучиться и не бояться, забрал у него жизнь.

— Да почему? — не выдержал он. — Жить-то он будет. Иначе, чем мы с тобой — это да. Но дольше и счастливее.

— Счастливее, — Яра потянулась к почти пустой пачке сигарет. — Особенно когда он станет взрослым и кого-нибудь полюбит. А когда его отвергнут, нисколечко не расстроится. Улыбнётся и пойдёт бабочек ловить. Или строить макет Эрмитажа в натуральную величину.

Она закурила.

— Я сначала просто не представляла: ну как я после всего этого пойду к Юре? Оставила машину у входа и бродила по территории, охраны-то нет. Там несколько корпусов вроде детского сада для пробирочных. Уже ночь была, а одному новяку что-то не спалось. Он забирался на крышу общежития, швырял мяч вниз, потом спускался за ним, поднимался обратно и снова бросал. Я за ним час наблюдала, или дольше. Не выдержала, подошла к нему и спрашиваю: «Ты, наверное, изучаешь закон всемирного тяготения?» — «Нет». — «О, так ты у нас спортсмен? Тренируешься?» — «Нет». — «Суть игры, чтобы мячик улетел дальше, чем в прошлый раз?» А он таращится на меня, как на дуру. И говорит: «Я кидаю мяч. И подбираю. И снова кидаю». — «И всё?» Он смотрит — знаешь, как они умеют, то ли на тебя, то ли сквозь — и объясняет: «И подбираю. И снова кидаю». Смысл в процессе, а не в результате, понимаешь? — Яра вдавила окурок в столешницу. — Такие вот у нас с тобой преемники. Они не напишут новую «Илиаду», не полетят к звёздам — просто потому, что незачем. А вообще, ты знаешь, забавно. Теперь у нас ничья.

— Что?

— Это же я тогда написала Элькиной матери, чтобы та за ней приехала. Всё ради тебя, дурень ты этакий. Думала, с глаз долой — из сердца вон. Что ж, вот и прилетела обратка, — она затушила сигарету о край кружки. Потянулась за новой. — Теперь мой сын — новяк. И мне с этим, вроде как, жить.

И ведь ничего нового он не услышал. Ровно то, что ожидал. Просто мир стал ещё немного темнее.

— Кому ты отдал Юру?

— Я не помню номер бригады, но… — начал было Евгений, но Яра помотала головой.

— Кому? Ей?

Он кивнул. И сразу понял: Яра простила бы его за Юрку. Не сразу, конечно, и не полностью. Но этого — Эль — она простить не могла.

— Уйди, — попросила она. — Пожалуйста.

И он пошёл — прочь из собственного дома.

О том, что дома остались все черновики Книги, он вспомнил лишь наутро. Но, по правде сказать, без мертвецов на плечах идти было легче.

V

Заверещал рентгенметр. В наушнике противно скрежетнуло. Встревоженный голос Эль прорвался из невообразимой дали:

— Жень, тут опасно! Сверни обратно на дорогу.

— Она смогла здесь пройти. И я смогу, — сказал он сквозь зубы.

— Да зачем тебе это? — всхлипнула Эль. — Зачем ты за ней гоняешься? Может, её уже и на свете-то нет!

Он убавил громкость.

* * *

В последний раз он говорил с Ярой пару лет назад. Естественно, по Сети: Яра опять спасала мир — на этот раз в деревушке под Курском, он же тихо и интеллигентно спивался в заброшенном приморском посёлке.

— Опять напился, да? — поприветствовала его Яра — похудевшая, с коротким ёжиком волос.

— Ну почему сразу — «напился»? — проворчал он.

— Ты мне трезвым не звонишь.

— И то правда.

— Ну…как ты?

— Смотрю на море. Выращиваю орхидеи. Кота вот завёл. Рыжего. Книжки читаю. Тут так пусто, что почти хорошо. А ты, как всегда — на коне да во броне?

— Да вроде того.

— А смысл есть?

— А кто его знает, — вздохнула она. — Иногда кажется, что мы только и делаем, что пытаемся плевать против ветра.

— Так уйди. Серьёзно.

— А и уйду, — неожиданно согласилась она. — Только закончу уже с этой эвакуацией. Община-то крупная, зараза, триста дворов.

— И от чего их спасать?

— Новости не смотришь? Совсем уже долбанулся со своими котами и орхидеями. Ладно. Очередная история о том, как всех угораздило. Людям взбрело в голову поселиться под боком у старой АЭС. А новякам приспичило прокладывать метро — трансевразийский метрополитен, хоть об этом-то ты слышал? И один из тоннелей проходит как раз под энергоблоком. Правительство — там же сплошь новяки, что с них возьмёшь? — мямлит, как обычно: мол, деньги на переселение мы выделили, а насильно вывезти людей не можем, это противоречит догмату о свободе воли. Совет общины рогом упёрся — мол, у нас тут деды и прадеды похоронены, они бы не одобрили переезд. Вот я думаю иногда: на кой чёрт человеку свобода воли, если он её тратит, чтобы исполнять придури мертвецов? — она обернулась. Помрачнела. — Ладно, мне бежать пора. Завтра договорим.

* * *

Не договорили.

Авария была жуткой. Погибли даже несколько новяков, а выживших людей почти не осталось. Рвануло ночью, когда все спали. Слухи ходили разные: кто-то утверждал, что аварию устроили сами поселенцы, кто-то был уверен, что всё дело в безалаберности строителей.

Евгения пригласили на опознание. Он приехал, но так и не смог заставить себя зайти в ангар с телами. Он просто знал, чувствовал: что бы там ни утверждали результаты экспертизы, Яра жива. А через некоторое время узнали и остальные.

Он уже полгода шёл по её следу, угадывая его в руинах взорванных домов, в сообщениях о пропаже новяков. Связаться с Ярой не получалось: за ней охотились, и она была осторожна.

Ему надо было закончить разговор. Только и всего.

В этом посёлке даже декадент не смог бы разглядеть красоту смерти — слишком высока была ее концентрация. Искорёженные, словно пережёванные остовы зданий, рыжая пыль, едкая и вездесущая.

Старуху он заметил не сразу — неподвижная фигура, застывшая в дверном проёме, казалась ничуть не более живой, чем всё остальное. Только запах — немытого тела и застарелой болезни — заставил его обернуться.

— Добрый вечер! — поздоровался Евгений.

Старуха молча смотрела на него. Дуло пистолета, который она держала в руке — тоже.

— Я не причиню вам вреда, — прозвучало довольно нелепо. — Я ищу женщину. Примерно моих лет, с короткой стрижкой…наверное. Высокая…

— Сучка эта? — голос старухи оказался на удивление высоким и чистым — будто украденным. — Была, как же. Твоя?

Ветер взъерошил её волосы, жёсткие и бесцветные, как перекати-поле. Прядь попала в глаз — старуха даже не моргнула.

— Нет.

— Так на кой она тебе?

— Скажи что-нибудь! — потребовала Эль. — Она же ненормальная!

Но он молчал. В принципе, если старуха хорошо стреляет — это не худший вариант.

— Хрен с тобой, заходи, — она опустила руку, держащую пистолет. — Хоть помоешься.

— Не вздумай! — страдальчески прошептала Эль. — Эта вода…

Он вытащил наушник. И шагнул за порог.

* * *

— Припёрлась, зараза, на прошлой неделе. Тощая, полудохлая. Надо было её сразу пристрелить, но эти два дурня давай долдонить про гуманизм.

— Кто, простите?

— Муженёк мой. И сыночек, — старуха грохнула на стол тарелку с каким-то варевом. — Не, я-то понимала, что к чему, но думала, они спарятся — всё ж таки развлечение — и эта стервь уйдёт восвояси. А она их увела. Ладно — Олежку, но благоверный-то ей на кой? С него же толку…

— А куда они ушли?

— Я знаю? Шушукались до утра за загородкой, а потом ищи ветра в поле…

Старуха продолжала ворчать — монотонно, угрюмо. Её голос то приближался, то отдалялся. Дико захотелось закрыть глаза и отрубиться прямо здесь, за столом.

Так он и поступил.

* * *

Проснулся он только глубокой ночью. Видимо, старуха — откуда только сила взялась — перетащила его на матрац, брошенный в углу комнаты.

Евгений с трудом поднялся на ноги. Видно, Эль не зря переживала насчёт радиации — так хреново ему не было уже давно. Он попробовал разобраться, в чём дело — проверка работоспособности систем — но быстро отказался от этого бессмысленного занятия: болело всё.

Он прошёл в дальний угол комнаты, отгороженный колченогой этажеркой. Опёрся о компьютерный стол, смахнув рукавом пыль со старого монитора.

Здесь Яру можно было представить — погасшая сигарета в тонких грязных пальцах, усталые глаза смотрят в монитор. Старая куртка-кожанка на спинке кресла. И ненависть.

Он дотронулся до горки пепла на столешнице.

— Страдаешь? — окликнула его старуха. — А мне уже и всё равно. Жаль только, закопать меня будет некому. Я ведь красивая была, куда там девке твоей. Красивая. Но дура дурой. Полюбила балбеса, бросила город, примчалась в эту глушь — он же у нас потомственный военный, повелитель тополей и буранов, ему нельзя пост покидать. Что ж, оказалось, можно. Вообще, так всё замучило. Вот не пойму я новяков, тут эту-то жизнь не знаешь, куда девать, а вечную…

— Каких тополей? — вздрогнул Евгений.

— Ракеты, — удивилась старуха. — Там же Плесецк, на том берегу. Да они, небось, сгнили давно в шахтах… Ты куда, чудило?

* * *

Лайнер стоял у берега. Настолько красивый и настолько неуместный, что в первый момент он показался Евгению галлюцинацией.

Его ждали. Часовой — тощий паренёк с повязкой через лоб, видимо, для пущей лихости — приветливо помахал рукой.

— Евгений, да? Ярослава предупреждала, что вы придёте! Что ж вы так припозднились?

Он только пожал плечами.

* * *

— А класснючий лайнер, да? — часовой трещал без умолку, пока они поднимались по сходням. — Михал Васильич его аж из Финского залива провёл.

— Чтобы переправиться через Северную Двину?

— Ну, не только. У нас серьёзные, так сказать, намерения.

— И сколько вас?

— Людей — сто сорок семь. Красивое число, как по мне. Хотя с вами уже не такое красивое, восьмёрка эта… — он поёжился, будто от холода. — Сюда спускайтесь, пожалуйста. А вот пассажиров, так сказать, второго класса у нас уйма. Да сами увидите.

Евгений спустился по лестнице, цепляясь за хромированные поручни — то ли ступеньки дрожали, то ли ноги не слушались как следует. Замер, глядя в полумрак.

В просторном холле яблоку было негде упасть: новяки, испуганно прижимаясь друг к другу, сидели прямо на полу. Сколько же их тут было? Сотня? Две?

— Евгений Александрович! — рослый мужчина в военной форме, широко улыбаясь, шёл ему навстречу. — Премного о вас наслышан. Я, скажем так, предводитель нашего движения. — Он протянул руку. — Николай Всеволодович.

— Как Ставрогин? — машинально спросил Евгений.

Николай расхохотался.

— В корень зрите, сударь. Впрочем, не удивлён, нисколько не удивлён. Мне Ярослава Алексеевна столько о вас рассказывала.

— А где она?

— У неё сейчас… лечебные процедуры, — замялся Николай. — Позвольте, я вас к ней провожу.

* * *

Она полулежала на кушетке, глядя в потолок. Редкие ломкие волосы разметались по подушке. Скулы так заострились, что, казалось, вот-вот прорвут тонкую кожу. От капельницы к вене тянулась прозрачная трубка.

— Женька? Долго же ты шёл, — улыбнулась она, не открывая глаз.

Он неотрывно смотрел на неё, пытаясь найти в этом призраке хоть что-то — не от прежней Яры, а от человека.

— Мы бы не справились без Ярославы Алексеевны, — Николай уселся на свободную койку, вытянув длинные ноги. — Она же у нас ловец человеков. Вербовщица от Бога. Знаете, какие у нас бактериологи? А хирурги? А взрывники? Лучшие из лучших! Самые одарённые — но это вторично, — и самые преданные Делу.

— Делу, — машинально повторил он, глядя, как прозрачная жидкость по каплям перетекает в вену Яры.

— Я, знаете ли, не религиозен. Но уважаю чужие заблуждения, отчего нет. Если пожелаете, называйте это Армагеддоном.

Он мечтательно улыбнулся.

— Мы уже проиграли эту войну. Но один шанс у нас есть: уйти красиво. Человечество изобрело столько славных способов самоуничтожения — грех их не опробовать хотя бы раз.

— А зачем вам новяки?

— А ты на нас посмотри, — Яра, поморщившись, выдернула иглу из вены. — Мы тут через одного доходяги вроде меня. Лучевая болезнь, рак, аддикции всех мастей — да просто старость, в конце концов. А новяки — если их как следует подготовить, конечно, — идеальные бойцы. Неутомимые и неуязвимые. Только их надо научить правильным вещам.

— И вот тут, Евгений Александрович, вы просто незаменимы. Я ведь всё знаю про вашу книгу. Жаль, что вы её не закончили, ну да ничего. Этим вот бедолагам на пятой палубе сейчас тоскливо и страшно. Так дайте им цель. Объясните, что такое смерть. Какое это благо. И какая честь служить ей, быть теми, кто поставит славную жирную точку в истории. Отменить неозой. Как вам задача, а?

Яра посмотрела на часы — те же самые, с разбитым циферблатом. Только теперь ремешок болтался на тонком запястье.

— Мальчики, вы уж извините, я пойду, — она поднялась на ноги. — Дело есть. Коля, ты проводи его в мою каюту, хорошо?

* * *

Евгений прислонился к переборке. Закрыл глаза. Сто сорок семь — восемь — человек. Те, кого он видел на групповой фотографии в коридоре. Лица, словно сошедшие с полотен Босха — изуродованные не столько шрамами и язвами, сколько ненавистью.

И всё это безумие — дело рук Яры. Не этого напыщенного позёра с претензией — Николай Всеволодович, как же, — а её.

Он обвёл взглядом каюту. Аккуратно заправленная койка. Несколько планшетов на столе, какие-то распечатки, чертежи. Стакан с водой. Таблетки. Несколько яблок. И нож.

Рукоять легла в ладонь.

Яра. Мать его ребёнка. Та любовь, которую он заслужил.

Дверь мягко отъехала в сторону.

— Ты чего сидишь тут в темноте? Хоть бы свет включил.

Он обернулся. Яра — с испариной на лбу, в перепачканном машинным маслом халате, — смотрела на него. И улыбалась. Так тепло, как когда-то давно.

— Как ты могла? — только и спросил он.

— Это было сложно, — кивнула Яра, закрывая дверь. — Собрать всех этих религиозных фанатиков, маньяков, любителей бомб и бактерий. Отличная кунсткамера получилась, а? Милейший наш Николенька устроил взрыв на макарьевской АЭС. Петя — помнишь, парнишка такой тощенький, который тебя привёл? — к судьбам человечества, в общем-то, равнодушен. Зато неровно дышит к средневековью. Держит Молот Ведьм под подушкой. И, когда подворачивается случай, применяет знания на практике. Может, их и стоит понять-простить-принять — больные же люди — но мне, знаешь, их как-то не очень жалко. Ну что ты уставился, солнце? И хватит уже прятать нож за спиной. Нет, конечно, если это действительно необходимо, можешь меня зарезать прямо сейчас. А вообще-то через семь минут здесь всё взлетит на воздух.

— Яра!

— Что — «Яра»? Я ведь их даже не обманула. Все эти апологеты смерти получат своё. Просто несколько раньше и иначе, чем планировали. Последний подарок беспечальному Неозою, — вздохнула она. — От гибнущего человечества в целом и от меня в частности.

Он потрясённо молчал.

— Ты уж прости, что я тебя сюда заманила. Просто очень хотелось попрощаться. Жаль, что у нас с тобой не получилось ни долго, ни счастливо, ни в один день, — она чуть-чуть улыбнулась.

— Ну, насчёт последнего…

— Жень, — Яра подошла к нему. — Ты сидел в каюте с выключенным светом и всё видел. Если этого мало…

Она вытащила нож из обмякших пальцев. И полоснула его по запястью.

Евгений потрясённо смотрел на затягивающийся порез.

— Как?

— Разве же две старые злобные тётки не смогут договориться? — улыбнулась она. — Юрке передай… да хоть вот это. — Она расстегнула часы и вложила ему в руку. — Хреновый подарок, знаю. Но я никогда не была хорошей мамочкой, так что он, наверное, и такого не ждёт. Объясни ему то, что мне не смог. Что Смерть — жуткая дрянь, просто у неё хорошие адвокаты. Теперь-то у тебя будет время подобрать слова.

— А ты?

— А мне в раю не место. После всего, что я сделала — и делаю. Да и любовный треугольник длиною в вечность — нет, ну его к чёрту.

Она прижалась к нему. Закрыла глаза. Улыбнулась.

И мира не стало.

VI

Евгений сидел на краю причала. Юрка уснул у него на руках — и он боялся пошевелиться.

Сам он старался не спать: каждую ночь снилось одно и то же. Как лайнер горел — даже под водой. Как мелькали в лучах лунного света гладкие белые тела новяков, плывущих наверх, на свет. Как он сам понял вдруг, что уже несколько минут не дышит — и замер между поверхностью и дном, между двумя эрами и двумя жизнями, удивляясь, что отключить дыхание так просто.

Жаль только, память нельзя было отключить.

Неслышно подошла Эль. Присела рядом, обхватила руками колени. Замерла, глядя на расцветившие небо брызги салюта.

— Красиво, правда?

— Эль, а я вообще никак не могу умереть? — спросил он шёпотом.

— Ну, если теоретически… Можешь шагнуть в ядерный реактор или в жерло вулкана. Или договориться, чтобы тебя высадили в открытом космосе без скафандра. А практически — нет, блин, не можешь! — она стукнула кулаком по траве.

— Почему?

— Потому что мы тебя не отпустим, — сонно пробормотал Юрка.

— Потому что хватит уже убегать! — яростно всхлипнула Эль. — И научись жить, в конце-то концов!

— Я постараюсь.

Юрка укоризненно посмотрел на него.

— Постараюсь, — повторил он, привычным уже жестом поправив на запястье кожаный ремешок остановившихся часов.

Остров Стрежневой

♂ Виктор Точинов

— Маша, отдай ружьё, — сказал он, постаравшись, чтобы прозвучало как надо: твердо, уверенно, но не нагло.

— Ты сошел с ума, Бессонов? — поинтересовалась Манька. Она всегда называла мужа по фамилии. — Зачем тебе, интересно, ружьё?

Он не сходил с ума — сейчас, по крайней мере. С ума он сошел два месяца назад, когда собрал вертикалку, вложил в оба ствола патроны с картечью и уверенной походкой вышел из дома. Ладно хоть далеко не ушел, у подъезда встретил приятелей — Толика Збруева, Карбофосыча, еще кого-то, — всего человек шесть-семь. На их недоуменные вопросы ответил прямо и честно: сейчас, мол, пойдет в седьмой дом, в квартиру двадцать девять, и застрелит Маньку, а потом капитана Тарасевича. Или сначала Тарасевича, а потом Маньку, — что, если верить науке арифметике, общей суммы никак не изменит. Сказал на удивление трезвым голосом, хотя выпил перед этим всё, что нашлось в доме, а Бессонов был мужиком запасливым. Толик попытался было перевести в шутку и предложил тяпнуть перед таким событием еще по стаканчику, а сам потянулся к ружью — цепко, не шутливо. Бессонов молча шагнул вперед — и, наверное, дружок разглядел что-то нехорошее на его лице или в глазах, потому что отшатнулся испуганно. А может, просто увидел, что указательный палец Бессонова просунут в скобу, а стволы вроде и случайно, вроде и неприцельно, но смотрят прямо в живот Толику…

Потом не было ничего.

Утром Бессонов не то проснулся, не то очнулся у себя в квартире. Маньки дома не оказалось, зато обнаружилась здоровущая шишка на раскалывающейся с похмелья голове. Дружки утверждали: стоял вроде твердо, говорил уверенно, — и вдруг рухнул, как подкошенный, угодив затылком по обледеневшей ступеньке подъезда. Сам, мол, знаешь, как резко порой хорошая доза “шила” догоняет — если выпить разом и без закуси. Он делал вид, что верит. Хотя подозревал — шарахнули от души сзади чем-то тяжелым. Но разборок не чинил — оно и к лучшему, если вдуматься…

Ружьё после того случая из квартиры исчезло — Манька прятала у какой-то из подружек. Бессонов пытался возвратить собственность, проведя разведку через их мужей, но и мужики, похоже, состояли в заговоре.

Сегодня оружие необходимо было вернуть — и желательно путем переговоров. И Бессонов сказал, опять-таки твердо, но не нагло:

— Да не сходил я с ума, Маша… На охоту поеду.

Манька презрительно скривила губы. В охоте она кое-что понимала, да и в рыбалке тоже. Как, впрочем, и остальные офицерские жены. Из прочих развлечений в Ямбурге-29 имелись лишь блядоход да пьянка — зато дичь и рыба шли в сезон в количествах баснословных. Охотниками и рыбаками здесь становились даже не питавшие ранее к сим занятиям склонности… Да и приварок к пайку нехилый.

— Завтра охота открывается, — добавил Бессонов.

— За дуру держишь? Кого стрелять-то? На куропаток ружья не надо, а бедных олешек вы и из табельного лупите…

Дура вроде дурой, а на мякине не проведешь. Субъект федерации один, и правила охоты в нем единые, и в один срок открывается весенняя охота — только вот вытянулся тот субъект с севера на юг на тысячи километров. Может, в среднем Приобье действительно сейчас палят вовсю по пролетным гусям да уткам — но здесь, на берегах студеной Обской губы, к началу мая весна только-только начиналась. Дичь прилетит через месяц, не раньше.

А на зимующих куропаток — опять права была Манька — ружьё не нужно. Куропаток тут весной, по насту, ловят способом весьма оригинальным, но добычливым. Берут бутыль — пластиковую, лимонадную, полутора- или двухлитровую, заполняют горячей водой, по мере остывания подливая из термоса. И продавливают-проплавляют той горячей бутылью в насте отверстия. Лунки, повторяющие форму бутылки. Подтаявший снег тут же — весна-то холодная — схватывается ледком, — ловушка готова. На края и на дно лунки насыпается приманка, чаще всего списанная в военторге, траченая мышами крупа. Глупая куропатка идет по тундре, обнаруживает халявное угощение, склевывает сверху, с наста, потом суется внутрь… И готово дело. В ледяной тюрьме не развернуться, крылья не расправить — обходи раз в сутки, собирай добычу. Разве что изредка случится весенний буран, занесет ловушки… ну да новых наделать недолго. Бессонов такую охоту не любил. Скучно.

Он сказал по-прежнему уверенно:

— На Стрежневой мы поедем, Маша. Ребята с Тамбея были давеча там, у деда Магадана, так специально по рации сообщили — дичи невпроворот. Хрен знает откуда, но прилетела.

Манька глянула на него все так же подозрительно, но уже с некоторым интересом.

— Мы — это кто?

— Ну… я, и Толик… Карбофосыч, понятно, тоже… Да и Юрка Стасов просился.

Он внимательно наблюдал за реакцией Маньки. Карбофосыч — предпенсионных лет прапорщик, причем совершенно (уникальное дело!) не пьющий, был упомянут не зря. Сейчас в ее взгляде должны, просто обязаны появиться сомнения… И они появились.

— Карбофосыч… Я ведь у Петровны спрошу, дело недолгое…

Манька и жена Карбофосыча, Петровна, работали в одном продмаге.

— Спроси, — пожал плечами Бессонов. Похоже, дело пошло на лад. Теперь можно — аккуратненько, осторожненько — напомнить кое о каких маниных ошибках.

— Сама знаешь, куда рыба-то ушла пайковая, — прибавил он без особого нажима. — Морозилка пустая. Сколько можно тушенкой питаться…

Зимой Манька, редкий случай, серьезно обмишулилась. Получила (пока Бессонов был на точке, в сотне километров, в трехдневной командировке) пайковую рыбу. Карпов. Замороженных. Двадцать килограммов. Неделю призма из льда и смерзшихся рыбин простояла на балконе. Потом одного карпа откололи в видах воскресного обеда — до сезона рыбной ловли оставалось месяца три-четыре…

Откололи, разморозили — тухлый. Остальные — тоже. Бессонов сложил рыбу на санки и вывез за тридцать первый дом, на помойку. И обнаружил там несколько таких же кучек пайковых карпов.

Подозрительность в манькином взгляде поуменьшилась, но совсем не исчезла.

Теперь, по правилам дипломатии, надо показать ей пряник. Издалека, понятно, в руки не давая.

Бессонов сказал, словно вспомнив о другом, словно проблема с ружьем уже разрешилась окончательно и бесповоротно в его пользу:

— Кстати, Маша… По спутнику Кравцов звонил, из Москвы. Говорил, вопрос о рапорте в Академию решен на девяносто процентов.

Манька мгновенно позабыла о ружье, охоте и острове Стрежневом.

— И что? Когда?

Выбраться в Москву было ее заветной мечтой. Она давно бы развелась и рванула на материк — но куда? В родную деревню Красная Горбатка Владимирской области? Или вернуться в точку старта, откуда начала свою пятилетнюю эпопею с Бессоновым — снова жить общажной лимитой в Питере? А тут — Москва, Академия, квартира… Перспектива. С достигшим чего-то в жизни человеком не только жить хорошо. Разводиться тоже выгодно.

— Бумаги в штабах медленно движутся, — сказал он веско. — Месяца два-три до сбора чемоданов есть. И питаться эти месяцы я хочу нормально. Верни ружьё, Маша.

А сам подумал злорадно: вот про Москву-то ты у Петровны хрен проверишь…

Потому что вопрос был действительно решен. Но совсем иначе, чем надеялась Манька.

Она глянула все еще подозрительно, но отнюдь не так, как вначале. Взор Маньке явно туманили золотые купола кремлевских соборов и рубиновая звезда над Спасской башней.

Бессонов постарался изобразить трезвый, рассудительный и даже спокойно-равнодушный вид.

Но Манька, понятно, не была бы Манькой, если бы так вот сразу согласилась.

— Ладно, посмотрим, — сказала она. — По поведению…

Он старательно подавил улыбку. Это была победа. Точный расчет, ловкий маневр — и победа!

Бессонов торопливо закончил завтрак (готовили они раздельно) и поспешил на службу. “Пазик”-развозка отходил от “пятачка” через пять минут. Манькин продмаг открывался через полчаса.

* * *

Двенадцатичасовая смена пролетела до странного незаметно. Словно Бессонов крепко зажмурился, когда автобус подъезжал к КПП “пятерки” — а потом открыл глаза и обнаружил, что едет уже в обратном направлении. Чем занимался в эти двенадцать часов — не вспомнить. И ладно. Всё равно ничего нового на службе нет и быть не может. Вот уже много лет громадная фазо-модулированная антенна “пятерки” смотрит на север, ждет ракеты, которые полетят через полюс из Америки — а те всё не летят и не летят. И часовые забытого форпоста все меньше и меньше понимают, зачем вглядываются в далекий горизонт…

Идти домой и наблюдать, как накрашивается-прихорашивается Манька, не хотелось.

На “пятачке” Толик поглядел, как нерешительно мнется вылезший из “пазика” капитан Бессонов и пригласил в гости, посидеть по-простому; пошли, поужинали, посидели — Наташка поворчала, но выкатила поллитровку “шила”, сама пригубила рюмочку; потом Бессонов пошел домой, а Толик увязался провожать, незаметно умыкнув еще поллитровку; потом встретившийся по пути Карбофосыч предупредил, чтобы не напились и не проспали на охоту, сам-то не употреблял ни грамма — после того как вернулся из больницы (он чудом выжил: решив как-то заполировать изрядную дозу спирта пивком, прапорщик заявил, что это не пиво, а смесь воды и мочи, и приготовил “ямбургское крепленое”, пшикнув несколько раз в кружку аэрозолем для потравы насекомых); потом вместо бессоновской квартиры они с Толиком как-то очутились в другой, огромной, где жил Юра Стасов и еще двое молодых лейтенантов, хотя рассчитана она была на десяток холостых офицеров; там пили, они присоединились, подходили еще какие-то люди, приносили с собой, всё шло в общий котел, и голоса и раздолбанный магнитофон сливались в неразборчивый гул, а может это кровь гудела в ушах успевшего напиться Бессонова, тоска не исчезла, но куда-то спряталась, забилась в темный угол, готовая выползти при первой возможности; потом он сидел на кухоньке той же квартиры и втолковывал Ленке Алексеевой (относительно молодой прикомандированной специалистке) про то, какая сука Манька и как ему гнусно живется на свете, Ленка слышала всё не впервые, но слушала как бы внимательно и кивала сочувственно, они пили на брудершафт — не первый раз — и взасос целовались; мордашка у нее была страшноватая, но грудь вполне даже ничего, и потом они очутились в дальней, нежилой комнатенке, чем-то приперев дверь, кровати не было, Ленка стояла согнувшись, опершись ладонями о подоконник и постанывала в такт его толчкам, а Бессонову было стыдно, он выбивался из сил, но никак не мог кончить, и пришлось что-то такое симулировать с дерганьем и блаженно-расслабленным стоном, и Ленка в качестве ответной любезности тоже изобразила оргазм, Бессонов хотел ее спросить: зачем всё это? — но не стал, поцеловал благодарно, девка она хорошая, просто жизнь не сложилась; потом было что-то еще, а что — не вспомнить, да и не стоило, наверное, оно воспоминаний; потом Бессонов подумал, что ему очень холодно, и отодвинул лицо от собственной рвоты, и поднялся с жесткого и грязного, весеннего сугроба — поднялся не сразу, постояв на четвереньках — но поднялся и пошел домой, удивляясь, что все куда-то делись, и он остался один, и даже опьянение — так ему казалось — улетучилось, и вновь стало тоскливо и мерзко…

* * *

Ружьё — разобранное и уложенное в чехол — лежало на столе.

Маньки в квартире не оказалось. Бессонов знал, где она и с кем, но ему было все равно. Теперь — все равно.

Чехол, не открывая, убрал в шкаф, хотя очень хотелось проверить, все ли в порядке — манькины дуры-подружки могли держать и в сырости, с них станется. Но Бессонов дал сам себе слово — напившись, к оружию не притрагиваться…

Вместо этого включил допотопный гибридный компьютер — плата, дисковод и винчестер от 286-го были вмонтированы в еще более древний раритет, ЕС-1840, якобы болгарский продукт тех времен, когда против Союза действовали жесткие санкции в области компьютерных технологий…

Электронный реликт долго издавал всевозможные звуки — но загрузился.

Бессонов стал читать на черно-белом экране до боли знакомые строки:

“…Атлантида начала погружаться, но никто этого не заметил.

Единственным, кто смог бы забить тревогу, стал Га-Шиниаз, последний из последних пастух с пастбищ Тени-Ариаф, что на самой окраине северной тетрархии. Как всегда в начале лета, он погнал своих овец по обнажившемуся в отлив перешейку на зеленые луга маленького безымянного островка, последнего в Тени-Арифской гряде — дальше в океан уходила только цепочка бесплодных рифов.

Вообще-то, овцы были не его, отара принадлежала Коминосу, беспутному сынку первого гиппарха. Этот завсегдатай трактиров и лупанариев Посейдонии и понятия не имел о существовании как Га-Шиниаза, так и овец, вверенных его попечению. Но и Гаш, низкорослый, туповатый и косноязычный пастух, тоже не подозревал, что в столице живет владелец окружающих стад и пастбищ.

Он твердо знал только то, что ближайшие семь лун ему предстоит проводить ночи в своей пещерке с закопченными сводами — сужающийся ее лаз уводил глубоко вниз, к самому сердцу островка или даже еще глубже, Га-Шиниаз совсем не любопытствовал, куда можно попасть по извилистому ходу. Еще Гаш знал, что в пору окота придут по перешейку ему в помощь трое рабов-нубийцев, принесут свежей маисовой муки и большой жбан с мерзким на вкус пальмовым вином — и уйдут обратно, когда овцы благополучно окотятся. И он опять останется один, чтобы увести обратно стадо перед самым началом поры зимних штормов, заливающих островок водой и илом, питающим тучные пастбища…”

Это было романом. Точнее, должно было стать романом — после того, как Бессонов наконец его допишет. Судя по скорости роста файла, ожидать радостного события стоило к середине следующего десятилетия. Мысленные образы вставали перед внутренним взором Бессонова живые и яркие — но описать их словами было сущей пыткой. Он брал упорством — писал, стирал, писал заново, правил, читал вслух, с выражением, снова правил, опять переписывал — и достигал-таки желаемого. На одной странице. Страниц было много…

…Бессонов поправил два-три неудачных выражения, потом стал торопливо стучать по клавишам — приходящие в голову строки казались гениальными и в правке не нуждающимися (подсознательно знал — утром придется со стыдом стереть)… Потом забыл какую-то давно описанную деталь, заглянул в начало — и вчитался. Ушел в придуманный мир, жестокий, но яркий и красивый, где подлость и измену можно было покарать ударом меча, а побеждали сильные и честные, но все победы оказались бесполезны, потому что Атлантида медленно шла на дно…

…Потом он вдруг обнаружил, что спит, уткнувшись лицом в клавиатуру — курсор бежал по экрану, заполняя пробелами неизвестно какую по счету страницу… Выключил компьютер и лег спать. Раздеться сил не было.

* * *

Отплыли они после полудня — с утра трое из четверых оказались малотранспортабельными.

…При одном взгляде на волны становилось холодно.

Мерзкие, серые, они с тупым упорством били в деревянный, черный от смолы борт будары — так здесь по-старинному именовались большие мореходные лодки, совсем не изменившиеся за последние три сотни лет, лишь оснащаемые ныне вместо классического паруса слабосильным стационарным движком. Быстротой будары не отличались, но в волну были куда надежнее, чем лихо гоняющие по спокойной воде дюральки.

Тумана над морем не было (редкость!) — и остров Стрежневой не вынырнул из него неожиданно, не навис над головой темными скалами — был виден издалека, вырастал над волнами медленно, неторопливо… Еще дальше, где-то у горизонта, что-то белело и поблескивало — не то паковый лед, не то сошедшие по Оби-матушке льдины и ледяные обломки, Бессонов разбирался в этом деле не сильно…

Принадлежавшая Карбофосычу будара рассохлась за зиму, растрескалась от мороза, доски намокнуть, набухнуть не успели — и по днищу перекатывалась вода. Сочилось помаленьку, не опасно, все были в сапогах — но Карбофосыч все равно выдал черпак Юрке Стасову, самому молодому в их компании — и тот, вручив Толику свою непритязательную тулку-одностволку, старательно вычерпывал воду.

Остров приближался.

На необъятных просторах России полным-полно островов с названием Стрежневой. Примерно как Черных и Белых речек, а также Долгих, Тихих и Щучьих озер — народная топонимика редко блещет изобретательностью. На каждой реке имеется стрежень, да и речных островов обычно в достатке…

Но этот остров Стрежневой, омываемый чуть солеными водами эстуария Оби, был особенным. Уникальным. Вроде даже объявили его в свое время не то заповедником, не то заказником, — но объявили в столице, исключительно на бумаге, — никакой положенной заповедникам охраны на Стрежневом не было. Да и от кого тут охранять-то, по большому счету? Впрочем, вполне может быть, что выделенные на охрану заповедника деньги кто-то где-то получал и на что-то тратил…

Бессонов подумал, что издали напоминает Стрежневой громадную кофейную чашку — у которой выпал кусок фарфора с одного края. Снаружи скалы, обращенные к воде бесплодными отвесными обрывами — но к центру острова они понижались полого, и почва держалась на этих склонах, и росли деревья — не слишком высокие, но настоящие, а не стланик, как на прочих окрестных берегах. И трава здесь росла, и цветы, каких в тундре нет — Бессонов попытался припомнить, как такие называются, слово никак не хотело всплыть из памяти… Потом вспомнил: эндемики. Как объясняли деятели наук, на острове имела место климатическая аномалия. Солнечные лучи падали под более крутым углом, чем на тундру, где мерзлота коротким летом никак не успевает растаять; да и холодным ветрам не было пути в почти замкнутую котловину…

В центре острова — озеро, круглое, как блюдце. Пресное, с Обской губой не сообщающееся. И — промерзшее до самого дна. Летом успевал растаять лишь верхний слой, а под ним лежал донный лед. Рыба, понятно, в таком водоеме водиться никак не могла.

Вот такой он и был — остров Стрежневой. Почти необитаемый.

Почти — потому что единственный обитатель тут имелся — дед Магадан.

* * *

От причала, построенного четыре года назад, после этой зимы ничего не осталось, даже торчащих из воды и прибрежной гальки столбиков. Но лебедка уцелела — стояла вдалеке от уреза воды, куда ни волны, ни льдины не доставали. На трос, рыжий от ржавчины, тоже никто, ни стихии, ни люди, не покусился.

Шестерни начали было вращаться с усилием и с диким скрежетом, Карбофосыч, хозяйственно прихвативший солидол, смазал, — и дело пошло на лад. Трос натянулся, тяжеленная будара медленно выползла на берег. Для верности протащили еще, стали выгружать вещи.

Сверху уже торопливо спускался дед Магадан, привлеченный двумя выстрелами, которыми Толик Збруев возвестил о прибытии гостей.

— Пострелять приехали? — радостно заулыбался Магадан, обменявшись со всеми рукопожатиями. Гостей он любил — не совсем, впрочем, бескорыстно.

Улыбка у деда была специфичная. Два нижних клыка, поблескивающих золотом коронок, и черные обломки-корешки прочих зубов.

— Давай, веди в хату, — распорядился Карбофосыч. — У тебя тут, говорят, дичь уже некуда складывать?

— Некуда, некуда… — Магадан снова оскалился. — Уж я ее и коптил, и солил, проклятую… А она всё летит и летит. Пальцы не гнутся, ощипывамши. Ладно хоть холодильник у меня безразмерный…

И он кивнул вглубь острова, явно имея в виду озеро — лед на нем наверняка еще даже не начал таять.

— Откуда летят-то? — спросил Бессонов.

Он обрадовался подтверждению маловероятного известия — не зря, стало быть, приплыли. Но все равно недоумевал — почему так рано? Тем более что за четыре часа морского пути ни единой тянущейся с юга птичьей стаи они не видели.

— Да… его знает, откуда они летят, — беззаботно ответил Магадан. И неопределенно махнул рукой в северном направлении. — Оттуда откуда-то. Я вам чё, ботаник?

Ботаником он не был. Магадан принадлежал к малопочтенному сословию бичей, а до этого отсидел пятнадцать лет за убийство собственной жены по пьянке и ревности — в чем до сих пор не раскаивался. Причем убил супругу двумя выстрелами в грудь из охотничьего ружья. Возможно, знакомство с этим индивидом (ну и плюс изрядная доза спирта, естественно) и толкнуло Бессонова на дурацкую авантюру двухмесячной давности.

Но кое-какое отношение к науке Магадан имел. Пристал четыре года назад к экспедиции, изучавшей остров Стрежневой, — ученые бичей любят, работники из тех неприхотливые, есть могут что угодно и жить где угодно. Экспедиция уехала — Магадан остался. Место понравилось. С тех пор каждый год проводил теплые месяцы здесь — заходил пешком по последнему льду, осенью уходил по первому. Охотился, ловил рыбу, отдыхал душой и телом вдали от милицейских патрулей, норовящих проверять документы и таскать не имеющих их в кутузку…

Но в сторонах света Магадан, что о нем ни думай, разбирался. Север с югом не спутает.

— Нет там ничего, — сказал Бессонов, кивнув в указанном Магаданом направлении. — До самого полюса нет. Неоткуда птицам лететь.

— Может, с Новой Земли? — предположил Толик неуверенно.

Обсуждать версию даже не стали. Новая Земля от них не на севере, скорее на северо-западе. И вся сейчас скована льдом, весна туда приходит еще позже. И вообще, дичь весной летит с юга на север, никак не наоборот.

— Может Киричев с компанией пошутить решили? — сказал угрюмо Карбофосыч. — Первое апреля по старому стилю отметить? А ты, раб божий, за поллитру им помочь взялся?

Он вообще недолюбливал Магадана. Да и сожженного (если все-таки — зря) бензина было жалко.

— Да говорю же — до…ной матери дичи! — загорячился Магадан. — Вот щас сами уви… Тихо! Во! Слышите?!

Все замолчали, прислушиваясь (они уже почти поднялись до того места, где из стенки острова-чашки выпал кусок, но вид вниз, на озеро, еще не открылся).

Издали, слабо, но вполне различимо, раздавался звук, в происхождении которого ошибиться было невозможно. Гуси. Подлетающая гусиная стая.

Подлетающая с севера…

Загадка природы.

* * *

Это надо было видеть.

Просто видеть — никакие рассказы не могли создать и самого приблизительного впечатления. Даже подготовить к увиденному — не могли.

Бессонов остановился, изумленный. Остальные — тоже.

И берега, и лед озера, и внутренние склоны острова — были темны от самых разных птиц. Причем понятно это стало не сразу. Поначалу показалось — нет тут никакой дичи, просто котловина Стрежневого не пойми от чего изменила цвет…

Не было обычного в таких случаях разноголосого птичьего гомона и хлопанья крыльев, сливающихся в единый громкий звук. Птицы не взлетали, не кружили, не опускались обратно — как оно всенепременно бывает при подобных сборищах пернатых. Ну, не совсем подобных, — такого Бессонову видеть еще не приходилось… Живая пелена лишь слегка, еле заметно шевелилась — словно действительно была единым существом, больным или смертельно уставшим…

— Ну?! — сказал Магадан. — Красота?

Голос его звучал так гордо, как будто он сам долгие ночи не спал у инкубаторов и вольеров, выращивая эту ораву.

У остальных не нашлось слов…

А потом они забыли про всё.

Про то, что собирались зайти сначала в резиденцию Магадана — довольно большую хибару, оставшуюся от экспедишников, — распаковаться, устроиться, оставить дежурного варить ужин (никто не сомневался, что дежурным окажется Юрка Стасов), хряпнуть по сто грамм с приезда, — а уж потом отправиться на разведку к завтрашней охоте…

Вместо этого они побросали вещи и стали торопливо, глядя не под ноги, а на птиц, — спускаться, на ходу переламывая ружья и запихивая в них патроны. Магадан, несмотря на все утверждения, что добычу ему девать некуда, — присоединился к ним со своей древней, помнящей совнархозы “ижевкой”.

И началась охота.

После первых выстрелов дичь взлетела — медленно, неохотно. Казалось, промахнуться тут невозможно. Но промахи поначалу были — глаза попросту разбегались. В кого стрелять? В тяжело встающих на крыло гусей? В огромную стаю куликов (воздух просто кишел ими, как комарами на болоте)? В уток — напуганных стрельбой Толика и Карбофосыча с другого фланга и летящих прямо на Бессонова?

Расстояние оказалось слишком близким, дробь неслась плотной кучей — и либо проходила мимо, либо разбивала на куски птичьи тушки. Впрочем, якобы промахи таковыми на деле не были — попадали в кружащих в отдалении птиц…

Постепенно Бессонов чуть успокоился, стал действовать осмысленно — соизмерял размер дроби с размером дичи, и не стрелял ближайших — как говорят охотники, выпускал в меру…

Выстрелы гремели. Раненые птицы бились на земле, никто их не подбирал и не добивал. Раскалившиеся стволы жгли руки — конструкторы охотничьего оружия никак не рассчитывают его на такую вот беспрерывную стрельбу…

Потом пальба стихла. Бессонов водил пальцами по пустым гнездам патронташа — ни одного патрона. У остальных, похоже, то же самое…

Он осмотрел поле боя. Птицы никуда не улетели. Покружив, снова расселись — но теперь их диспозиция напоминала гигантскую подкову — внутри которой стояли стрелки, валялись птичьи трупики и трепыхались подранки… В воздухе кружился окровавленный пух.

Дикий азарт ушел. Стало противно. Гнусно. Охота была неправильная. Словно рыбалка в аквариуме. Добыча не радовала.

Бессонов подошел к убитому наповал гусю, упавшему почти под ноги. Взял за лапы, поднял. Крылья широко раскинулись, из приоткрытого клюва капала кровь… Вспомнил, как охотился на таких красавцев в прошлом году, на тундровом озере — стая попалась осторожная, не подпускали ни на лодке, ни пешком по берегу, пришлось рыть-долбить в мерзлоте окопчик, тщательно маскировать, сидеть, согнувшись в три погибели, с замершим сердцем тщательно целясь в подлетавшую стаю, зная, что будет лишь один шанс на удачный выстрел…

К Бессонову, замершему с гусем в руках, подошел Юрик Стасов — с точно таким же. И сказал растерянно:

— Ничего не понимаю… Не бывает таких гусей…

— А это что? — Бессонов чуть встряхнул трофей.

— Гусь… Но — не бывает! Я все книжки прочитал, все картинки заучивал — не бывает! Смотри: здоровенный, по размерам как серый гусь — но нет полосы вокруг клюва, и на брюхе полос нет, весь однотонный, как гусь-гуменник. Но у того лапы совсем другие — оранжевые, или желтоватые, а у этого почти черные, как у краснозобой казарки… Так казарка вдвое меньше размером…

— Может, домашние у кого улетели? — попытался пошутить Бессонов. Шутка прозвучала как-то тускло, пакостное настроение усиливалось.

Вообще-то Юрику стоило верить. У него, молодого лейтенанта, первый год служащего в Ямбурге-29, это был дебютный выезд на охоту. Но всю зиму Стасов готовился теоретически — внимательнейшим образом проштудировал охотничью литературу. Сам Бессонов не считал нужным запоминать внешние признаки всех двенадцати (или даже больше) видов гусей и казарок, прилетавших весной… Съедобные — и ладно.

Юрик продолжал, пропустив мимо ушей слова о пустившихся в бега домашних гусях:

— А кулики?! Из куликов такие здоровые, чуть не с курицу, в России только кроншнепы встречаются! Но они, во-первых, в степях живут, в тундру не залетают… А во-вторых — клюв у них сильно вниз загнут! А у этих — прямой, как шило!

При слове “шило” Бессонов непроизвольно поморщился…

Карбофосыч, собиравший в отдалении тушки вместе Толиком и Магаданом, замахал рукой и что-то крикнул Бессонову с Юркой. Можно было даже догадаться, что: кончайте, мол, филонить, собирайте добычу да таскайте к озеру, где у Магадана вырублены во льду холодильные камеры…

Бессонов призыв проигнорировал, заинтересовавшись словами Юрика.

— Так что ты хочешь сказать? Что мы тут открыли новые виды? Науке не известные? И можем назвать своими именами? Гусь Бессонова — звучит… Срочно нужна бадья с формалином.

Юрик, не обратив внимание на бессоновский сарказм, выдал совсем иную версию: новые виды, конечно, порой открывают, но тут не тот случай. Не крохотная же популяция, затерянная у черта на куличках. Здоровенные птицы, летающие с зимовки через полконтинента… Виды, надо понимать, вполне известные. Но — не наши. Не российские. Потому что прилетели из… Америки! Через полюс! Что вполне стыкуется со странным направлением полета стай… И у Юрика даже появилась идея, отчего в птичьих головенках так вот перепутались все полетные карты. Во всем виновата новая американская система ПРО! Какие-то дает наводки на невеликие птичьи мозги…

Красивая версия, подумал Бессонов. Жаль, нереальная. Гусь — птица здоровая, тяжелая. Калорий в полете сжигает много. И без “дозаправки” весь путь сезонной миграции не выдерживает. Гусиные стаи вылетают с юга загодя, когда места гнездовий в тундре еще покрыты толстым слоем снега и льда, проделывают около половины пути — и останавливается где-нибудь в средней полосе на месяц-полтора. Восстанавливают силы, отъедаются, — потом летят дальше, на оттаявшие за это время тундровые болота и озера. Нет, гуси путь через тысячи километров ледяных полей никак не осилят…

Объяснить всё это Юрику он не успел. Подошел Карбофосыч. И ехидно так поинтересовался: какие еще будут у господ офицеров для них троих приказания, кроме сбора добычи?

Они со Стасовым пошли по земле, усыпанной окровавленными перьями.

Пошли собирать дичь.

* * *

Емкостей, выдолбленных во льду Магаданом, не хватало — пришлось торопливо готовить новые. Толик стучал пешней, в скорости мало уступая отбойному молотку — рыхлый весенний лед кололся легко. Бессонов выгребал из растущей майны осколки и обломки. Потом они поменялись местами.

Остальные таскали дичь, бросали рядом — лишь крупную, мелочь типа чирков просто давили ногами. Причем Бессонову после слов Юрки показалось, что оперение у чирков тоже какое-то нетипичное…

Наконец они с Толиком закончили яму — на вскидку должно всё поместиться. Стали складывать. Торопливо, навалом. На товарный вид перед заморозкой — сложить аккуратно крылья, заправить голову под одно из них — не обращали внимания. Некогда. Птицы падали в ледяную могилу мерзкой неаппетитной грудой…

…Бессонов работал механически, а сам думал, что они с точностью до наоборот повторяют работу экспедиции четырехлетней давности. Возвращают долг озеру. Тогда ученые мужи — руками работяг вроде Магадана, разумеется, — выпиливали большие кубы льда, добираясь до глубоких, никогда не оттаивающих слоев. Искали вмерзших в лед древних обитателей водоема — сколько-то там тысяч лет назад, до очередного скачка климата, на острове было самое обычное озеро, а не громадная ледяная линза…

Офицеры из Ямбурга-29 порой наведывались к экспедишникам, заинтригованные, — а ну как те действительно добудут какую допотопную зверюгу. Бывал тогда на Стрежневом и Бессонов. Лично его находки, приводившие в телячий восторг высоколобых, разочаровали. Какие-то едва видимые в микроскоп беспозвоночные…

Тьфу.

Впрочем, были и различимые невооруженным глазом экземпляры. Но тоже мелочь…

Центральное телевидение умудрилось и из этого выжать сенсацию — когда один из найденных во льду тритонов зашевелился и ожил. Специально прилетевшая корреспондентка, захлебывалась слюной и восторгом, вещала телезрителям, что перед ними самое старое из ныне обитающих на планете существ… Умыли, дескать, американцев с их секвойями, помнящими времена Пунических войн.

Существо, помнящее (если верить корреспондентке) времена Атлантиды, лениво шевелило конечностями в какой-то прозрачной бадейке, тупо пялилось в камеру и явно недоумевало — на хрена его разбудили? И ничем оно не отличалось от самого заурядного тритона, каких навалом в любом прудике средней полосы…

В общем, дешевая получилась сенсация. Скучная.

А корреспондентка, наоборот, дамочкой оказалась весьма веселой. Лихо пила спирт в мужской компании и за неделю своей командировки на Стрежневом и в Ямбурге-29 успела побывать под всеми пожелавшими того офицерами и мужами науки. Под несколькими не пожелавшими — тоже. Обаятельно-напористая была мамзель, ничего не скажешь. Издержки профессии. Бессонов, кстати, тогда…

Он резко оборвал мысль.

Крикнул Толику:

— Стой!!!

Тот недоуменно замер над майной, держа в каждой руке по матерому селезню. Остальные прекратили подтаскивать добычу.

Бессонов нагнулся. Выругался, не дотянувшись. Лег на окровавленный лед. И выудил из ямы тушку только что упавшего в нее гуся.

Гусь был окольцован.

* * *

— Херня, — авторитетно заявил Магадан. — Я штук двадцать таких отковырял. Думал, может, награда какая будет от науки-то? Тока хрен по ним поймешь, куда за бабками-то надо…

Бессонов почти не слушал его бормотание, пытаясь осторожно снять кольцо кончиком ножа. Хотя “кольцом” это назвать можно было с большой натяжкой. Пару раз Бессонову случалось подстрелить окольцованных птиц — кольца у них на лапах были согнуты из мягкого тонкого металла, легко разгибавшегося и выпрямлявшегося. Дабы сознательный и радеющий за интересы науки охотник мог положить выпрямленную пластинку в конверт и послать в Москву, в НИИ орнитологии…

На лапе же гуся неизвестной породы наблюдалось нечто совсем иное.

Больше всего это было похоже на скрученную полоску бумаги, или белой материи, плотно прижатую к лапе коконом из какой-то прозрачной пленки. Прямо как вакуумная упаковка — только едва ли гусь переживет, если его поместить в аппарат, соответствующую упаковку изготовляющий… Загнется ведь, бедолага, от переживаний…

Пленка, кстати, лезвию бритвенно-острого ножа не поддавалась.

— Дай-ка я! — Карбофосыч решительно потянулся к птице.

Этот миндальничать не стал. Махнул ножом, отсек гусиную лапу. Оболочка “кольца” как-то словно сама расползлась в его пальцах. Развернул бумажку. И присвистнул удивленно:

— Шифровка…

Был он прапорщиком старой школы, с бдительностью, заложенной на генетическом уровне.

Бессонов взял у него бумажку — странную, гладкую, скользящую в пальцах.

М-да… Пляшущие человечки какие-то… Очень похоже на то, что Бессонов однажды увидел на экране своего древнего компьютера, попытавшись открыть текст, набранный на одном из последних детищ Ай-Би-Эм.

Иероглифы. Пиктограммы. Хрен прочитаешь.

Юрка заглянул через плечо — и обрадовался:

— Ну точно! Не наши кольцуют! Американцы!

Толик, осмотрев в свою очередь бумажку, усомнился:

— А зачем им так секретничать, америкашкам-то? Подумаешь, какая важность — куда гуси по весне летают?

— Эт' дело стратегическое, — заявил Карбофосыч. — А если вместо такой фитюльки микрокамеру к лапе примастрячить? И — над секретными объектами? То-то… Ладно, что стоим, заканчивать давайте.

Он забрал бумажку, запихал в нагрудный карман комбеза.

С севера донеслось — пока слабое — гоготанье.

Подлетала новая стая.

* * *

Разговор с Юриком они закончили спустя два часа, стоя на скалах северной оконечности острова, на самой верхней точке. Котловина Стрежневого была отсюда видна как на ладони, и на море вид открывался отличный. С запада и востока темнели у горизонта тоненькие ниточки берегов Обской губы. На севере, за несколькими километрами чистой воды, громоздились льды.

Добрались не напрямую, не через боевые порядки птиц — казалось, вовсе и не поредевшие от их канонады. Бессонов испытывал какой-то иррациональный страх: стоит зайти поглубже на покрытую шевелящимся ковром территорию — и вся эта туча пернатых ринется на них. Не будет даже нужды пускать в ход клювы и лапы. Навалятся всей массой — и конец. Раздавят, задушат, погребут под живой пирамидой…

Чушь, конечно, но лейтенанту Стасову, похоже, пришли сходные мысли, — и он отнюдь не возразил против предложения пройти кружным путем, поверху…

— Так откуда же они прилетели? — спросил Юрик после того, как Бессонов объяснил невозможность полета из Америки. Вернее — с канадского побережья американского континента.

— Не знаю… Может, как-нибудь дугу описывают, разворачиваются, а летят все-таки с юга…

Никакой уверенности в голосе Бессонова не было.

Юрик тут же выдвинул новую версию:

— А может… Помнишь, фильм был, про землю Санникова? Ну, как птицы туда летели…

— Так не нашли же ее… Авиация, спутники… Ерунда.

Говоря, Бессонов не отрывал от глаз бинокля — несколько минут назад ему показалось, что вдали, над льдами, в воздухе что-то густо темнеет. Теперь сомнений не осталось — птицы. Летят беспорядочной кучей — значит, какая-то мелочь, не утки, не гуси, не журавли, те всегда выстраиваются походным клином.

Стасов настаивал:

— Есть гипотеза, что земля Санникова — плавучий остров. Ледяной. Сверху, на льду — слой грунта, флора, фауна… И кружит все это дело по океану, по замкнутой траектории. Потому и не находили там, где видели. А спутники над полюсами не больно-то летают. Крайне неудобная для запуска орбита. Да и зачем? Белым медведям телепрограммы транслировать? За пингвинами наблюдать?

Бессонов оглянулся, с сомнением оглядел забитую птицами котловину. Потом посмотрел на север — массы птиц были видны невооруженным глазом. Протянул бинокль Юрику и сказал:

— Ты посмотри, посмотри… Это какой остров получается — такую ораву-то прокормить? Тут континент нужен, Арктида…

Про Арктиду ему рассказал один молодой деятель науки из той самой экспедиции. За стаканом рассказал, понятное дело (по количеству потребляемого спиртного ученые от офицеров отставали мало). Дескать, когда-то континентов на Земле было гораздо больше. В каждом океане — еще один материк. В Тихом — Пасифида, в Атлантическом — Атлантида, в Индийском — Лемурия. Ну а в Северном Ледовитом — Арктида. Много еще что плел окосевший кандидат в доктора: и про жившие на континентах древние цивилизации, и про родство их с инопланетчиками, и про то, что когда стали подрастать в Евразии и Африке агрессивные потомки обезьян — мудрые древние ушли… Вместе с континентами. Не опустились на дно, но как бы скакнули в другое измерение. От греха подальше. Наплел, нагородил, — а по трезвости ведь умным казался…

Потом Бессонову все толково объяснил другой ученый. Пожилой, вызывающий доверие солидным пузом и обширной лысиной. И, самое главное, почти не пьющий — весь разговор катал в ладонях рюмочку, налитую из заветной фляжки (якобы пребывал там коньяк аж двадцатилетней выдержки). Околонаучные спекуляции про Арктиду, говорил толстяк, гроша ломаного не стоят. Всё было проще: в конце третьего ледникового периода север Евразии занимала ландшафтная зона, сейчас полностью исчезнувшая. Тундростепь. Слой нанесенного плодородного гумуса — а под ним не мерзлота, как нынче в тундре, — но натуральный лед. Уже достаточно потеплело, но лед под этим теплоизолирующим слоем не таял. Для деревьев с мощными корнями почва оказалась тонковата — но густые сочные травы росли в рост человека. Что бы им не расти — достаточно тепло, и солнце полгода не заходит. Кое-какие остатки той растительности, между прочим, и сейчас на Стрежневом уцелели. Вот в этой-то тундростепи, большей частью находившейся над территорией нынешних Карского и Баренцева морей, и водились мамонты с шерстистыми носорогами. В тундре, на ягеле, разве такие махины выживут? (Бессонов тогда подумал и решил — не выживут. На ягеле и олешки-то северные хилые и мелкие вырастают по сравнению с родственниками — маралами да изюбрями. Некалорийный он, ягель.) Там же жили и охотились на мамонтов люди. Совсем не похожие на нынешних узкоглазых аборигенов Севера — рослые, белокожие… Кончилось все печально. Лед мало-помалу растаял, и псевдо-Арктида ухнула на дно. Мамонты с носорогами частью потонули, частью отступили в тундру, где благополучно вымерли от банального голода… А большая часть слоновой кости, поступающей сейчас на мировой рынок, на деле — мамонтовая. И добывается не трудами африканских охотников, но тралением литорали Карского моря. Вот так. На этом деятель науки допил-таки коньяк и отбыл по своим ученым делам, оставив Бессонова в состоянии пьяной жалости к мамонтам и носорогам…

…Птицы приближались. Летели прямо на Бессонова с Юриком. Действительно мелкие, чуть больше воробья, — но было их столько… Воздух стонал от ударов крохотных крыльев. Стонал и вибрировал — и, казалось, дрожь эта передается несокрушимым скалам.

— Ложись!!! — гаркнул вдруг Бессонов, внезапно сообразив, что сейчас будет.

Они залегли, плотно вжавшись в камень, как под самым ураганным огнем. И вовремя. Живая волна накатила, захлестнула. Резко потемнело. Воздуха вокруг словно и не стало — словно весь мир, от горизонта до горизонта, заполнили птичьи перья. По крайней мере вдохнуть Бессонов боялся, уверенный, что в легкие полезет пух, мерзко щекоча всё внутри. Звук, слитый из трепетания многих тысяч крыльев, бил не только по ушам — входил во все тело, и наполнял его каким-то отвратительным резонансом, казалось — еще чуть-чуть, и Бессонов рассыплется на куски от собственной внутренней вибрации… Несколько раз его ударило по спине и затылку — несильно, но неприятно — живым, трепещущим…

Потом все кончилось.

Они поднялись, ошеломленные.

— Бли-и-и-н, — протянул Юрка. — Ведь насмерть задолбили бы, точно… Черт! — Он увидел пятна помета, угодившего на рукав.

Один из крохотных живых снарядов лежал у их ног — крылья бессильно раскинуты, клювик открывается и закрывается. И рядом на скале тоже лежали птицы.

Бессонов поглядел вниз, в сторону моря. И ужаснулся.

— Смотри, Юрчик, — сказал он отчего-то чуть не шепотом, — смотри… На последнем ведь издыхании летели…

Не долетевшие были везде — на более-менее пологих площадках и уступах склонов, на узком галечном пляже внизу… И — в море. Серые комки перьев даже не барахтались — опускались и поднимались вместе с волнами, как мертвый мусор… Дорожка из погибших птиц тянулась к северу.

Врал все тот лысый со своим коньяком, понял Бессонов. Есть Арктида. Совсем недавно еще была. И стряслось у них там что-то жуткое…

Вдали бабахнуло. Еще раз. Они обернулись, Бессонов поднял к глазам бинокль. У халупы стоял и бурно жестикулировал Магадан.

Надо понимать, ужин готов. (Бессонов, как старший по званию, освободил Юрика от кухонных работ. Заявил: имеет место некий феномен, надо разобраться, а больше лейтенанта Стасова никто тут в орнитологии не понимает.)

И они пошли ужинать.

Хотя есть Бессонову не хотелось. Совершенно.

* * *

На столе, как положено, стояла бутыль “шила”. Небольшая, литра на два.

Бессонов взял налитый стакан — чисто на морально-волевых, пить тоже абсолютно не хотелось. Сделал глоток, другой… На третьем всё полезло обратно.

Магадан гыгыкнул одобрительно — самим, дескать, больше достанется. Карбофосыч пробурчал что-то о разучившейся пить молодежи. Бессонов посмотрел на них с глухой неприязнью и вгрызся зубами в гусиную ножку. Мясо оказалось жестким — то ли не успело протушиться, то ли птицы действительно летели из неимоверного далека и ни капли жира у них не осталось…

Бессонов отложил надкушенный кусок и отсел от стола. Сослался на нездоровье. Разобрал вертикалку и занялся чисткой: механически, тупо гонял по стволам шомпол, меняя насадки — железная щетка, вишер, ерш; капал масло из масленки… Думать ни о чем не хотелось.

Карбофосыч тем временем строил великие планы. На бударе, говорил он, вся добыча не поместится, надо брать в долю майора Завгороднего и вывозить на казенном катере — народ в городке устал жевать оленину, свежатина пойдет влет; Завгородний заодно и бойцов побалует, пусть поедят утятинки вместо тушенки — а консервы недолго толкануть через продмаг, через Петровну и Машу — тут Карбофосыч искоса глянул на Бессонова — тот скривился, как от зубной боли. Магадан, которому прапорщик тоже пообещал долю, радостно скалил два золотых клыка — и казался похожим на опустившегося и битого жизнью, но когда-то аристократичного вампира… Бессонову было тошно.

Закончив чистку, он посмотрел сквозь стволы на керосиновую лампу (электричества у Магадана не водилось). Зеркально-чистые. Можно снова стрелять… Крики подлетающих стай слышались даже сквозь стены.

Слегка осоловевщий прапорщик (не выпивший, однако, ни капли) полез в карман. И достал вместе с зажигалкой совсем было забытую бумажную полоску — ту, с гусиной лапы. Небрежно кинул на стол — шифрованная она там или нет, но игры в шпионов в грядущий гешефт никак не вписываются. Магадан порылся в каком-то закутке, куда не доставал свет от керосинки, — и вытащил кучу аналогичных бумажек. Все заинтересованно склонились над столом, даже Бессонов отложил ружье и подошел поближе.

Тоже самое — последовательности непонятных значков. Тексты (если это тексты) разные, но начинаются все одинаково — словом из пяти букв (?), где первая и последняя похожи на букву “Y”, нижняя палочка которой опирается на две горизонтальных, одна над другой, черты…

— Ну так чё, отбашляют где-нибудь за старанье-то? — гнул свое Магадан.

— Письмо пошли, в Академию Наук, — равнодушно посоветовал Толик.

— Не отбашляют… — загрустил Магадан. — Туфта всё это. Тут вон еще какая хренотень есть…

Он вновь порылся в том же закутке, злобно шлепнул на стол еще одну бумажку.

— Вот. Шутки шуткуют… их мать в… и обратно!

Это был детский рисунок. Лицо — круг, его черты — две точки и две закорючки. И — четырехпалые руки, коряво нарисованные прямо от головы, без какого-либо намека на плечи или шею. Протянутые вперед руки. Снизу — надпись неровными буквами. То же самое слово, начинающееся с псевдо-Y, и им же заканчивающееся. Писавший не рассчитал расстояние, подпись загнулась, последняя буква лежала на боку.

— Похоже, кто-то из яйцеголовых в экспедицию с дитём поехал… — неуверенно сказал Толик.

Остальные промолчали.

— Гниды, — сказал Магадан и попытался разорвать рисунок. Но бумага (или все же не бумага?) не поддалась его узловатым, загрубелым пальцам.

Бессонов — щелк, щелк, щелк — собрал ружьё. Зачем-то вставил патроны — в рюкзаке еще оставался запас.

Магадан витиевато выматерился и поднес детский рисунок к огоньку зажигалки. Тот сначала долго не хотел загораться (Магадан снова выматерился), потом нагрелся — из внезапно открывшихся пор как-бы бумаги выступили мелкие капельки жидкости — и вспыхнул быстро, ярко, как артеллеристский порох. Магадан отбросил рисунок — испуганно. Квази-бумага упала на затоптанный, грязный пол и сгорела дотла, не осталось даже пепла.

Бессонову показалось, что жидкость, выступившая в последнюю секунду существования бумаги, была ярко-алая, как артериальная кровь. Впрочем, в красновато-коптящем свете керосинки Магадана все вокруг казалось окрашенным в не совсем естественные цвета.

Магадан снова растянул морщинистую харю в ухмылке. Бессонову вдруг остро захотелось выстрелить ему в голову. Или — упереть стволы себе в кадык и попробовать дотянуться до спускового крючка. Он торопливо вышел, почти выбежал из хибары. Юрик Стасов что-то встревоженно спросил вдогонку — Бессонов не услышал.

* * *

К острову Стрежневому подлетала новая стая. С севера.

Лебеди — их можно было узнать издалека, еще не видя, лишь по особенному, зычному, далеко разносящемуся крику… Стая могучих птиц шла высоко, совсем не похожая на выбивающихся из сил пичуг, с трудом достигших Стрежневого.

Заходящее, самым краешком торчащее над водой солнце освещало стаю — и казалось, что белые лебединые перья окрашены в нежно-розовый цвет.

На остров птицы не обратили внимания — прошли над ним, не снижаясь, не выбирая место для посадки… Полетели к материку. Хлопок выстрела, раздавшийся внизу, прозвучал приглушенно, словно стволы были прижаты к чему-то мягкому, погасившему звук, — и ничем не нарушил полета.

Солнце исчезло. Алая полоса на западе погасла, но совсем темно не стало — рефракция вытягивала какую-то часть света из-за горизонта.

Лебеди обязаны были превратиться в этом освещении из розовых в тускло-серых — но отчего-то не превратились. Наверное, и на самом деле оказались розовыми…

6. Влюбленные.

Тьма снаружи, тьма внутри

задача, — выбор по велению сердца, решение, принимаемое всей душой;

цель — бесповоротная решимость идти данным путём, быть с данным человеком, выполнить данную задачу;

риск — переоценить свои силы.

Я рядом

♀ Татьяна Романова

Это опять случилось.

Частный сектор. Заливисто лает собака, звеня цепью. Оглядываясь, задеваю локтем забор — и на землю падают чешуйки выцветшей краски.

Ладони саднят — все в мелких, едва затянувшихся порезах. У ног стоит чёрная сумка — даже не хочу знать, что в ней.

17:47. Семь пропущенных.

Она там, на другом конце города. Одна. Сергей уйдёт, не дождавшись меня, с него станется!

Ногти впиваются в ладонь. Бестолково топчусь на месте. Куда, господи, куда бежать-то? Как назло, ни души. Хотя это, может, и к лучшему.

И тут, как благословение — трамвайная трель. Совсем близко! Срываюсь на звук. Щебёнка скрипит под подошвами. В сумке что-то стеклянно позвякивает.

Только в трамвае — пустой вагон, кондуктор дремлет, привалившись к разрисованному стеклу, 18.03, господи, уже шесть, — решаюсь заглянуть в сумку.

Серые картонные футляры от термометров. Между звеньями застёжки-молнии — мелкая стеклянная крошка.

Мне хватает.

Вот что бы нормальный человек сделал? Доехал бы до знакомой больницы, где у врачей самые добрые глаза, а на окнах — самые прочные решётки. Грохнул бы сумкой о стол. Нет, я не знаю, где я был полдня. Да, это не в первый раз. Да, состою на учёте, F20. Разбирайтесь.

Вот только я не предатель.

* * *

У подъезда — знакомый внедорожник. Облокотившись на капот, нервно курит пергидрольное чудо. Увидев меня, отворачивается. Смысл?

Сергей ждёт в прихожей. Рукав выглаженной сорочки испачкан пюре.

— Ты знаешь, который час? — шипит он, нависая надо мной. — Мне по делам надо, где тебя носит? Да за такие деньги…

Деньги — никакие, и он об этом знает. Поэтому я здесь. А то орал сначала, мол, не позволит, чтобы мужик за его дорогой Леночкой ухаживал! Ну что. Промучился с ней недельку после того, как последняя сиделка хлопнула дверью — согласился и на мужика.

— И это, — обувной рожок со звоном падает на паркет. — От неё… пахнет. Помой, что ли.

* * *

Она сидит в кресле. На экране телевизора под визгливую музыку извиваются латексные девки. Переключаю на новостной канал, как она любит. Муженёк считает, что незачем напоминать ей о прежней работе. Заботится, мать его.

Визг шин.

Она закрывает глаза. И по щекам злые слёзы.

— Дурак он, — я осторожно дотрагиваюсь до мокрой щеки. Пальцы отзываются саднящей болью.

Выполняю привычные вечерние ритуалы. Искупать, переодеть, накормить. Усадить в кресло и медленно-медленно расчёсывать непослушные рыжие кудри. Они уже отросли ниже плеч, с тех пор как сиделка обрезала их под корень — мол, возни меньше, а ей-то, Лене, всё равно.

Не всё равно. Я чувствую.

Она не может говорить. Не может двигаться — лишь иногда получается пошевелить указательным и средним пальцем на левой руке, но это наш секрет…

* * *

В тот вечер шёл дождь. Я сидел в своей комнатушке, слушал радио. И девица из вечерних новостей, оттараторив про очередной саммит и рождение тигрёнка в зоопарке, с той же бойко-безразличной интонацией рассказала, что Лену нашли в парке — с проломленной головой, еле живую, «предполагается, что нападение было связано с профессиональной деятельностью»… Глядя на стальные ворота больницы, я думал, что это конец, что теперь я точно её не увижу. А это было началом.

* * *

По экрану пробегают помехи — уголок её губ недовольно подрагивает. Любопытство — вот уж действительно, враг человеческий. Если бы не оно — Лена работала бы ведущей на федеральном канале, а не корреспондентом криминальной хроники. Спешила бы домой после окончания рабочего дня, а не опрашивала бы помятых «бывших людей» из пригорода ради очередного репортажа про местную наркомафию.

С другой стороны, если бы не этот кошмар — разве смог бы я, ничтожное, бесполезное существо, быть с ней рядом? Всё так же ждал бы эфира, чтобы — может быть — увидеть её…

Уже два года прошло, страшно подумать. Но как долго я смогу быть рядом? От дряни, которая поселилась у меня в голове, добра не жди.

* * *

Сначала я не обращал внимания. Подумаешь, не помню, как доехал до дома. Читал про синдром хронической усталости, горстями жрал витамины… Пока сырым мартовским вечером не обнаружил себя за городом.

За спиной шумела трасса. С неба срывались сероватые хлопья последнего снега. А я, идиот, стоял по щиколотку в месиве из прелых листьев и талой воды, в каждой ладони — по пучку пожухлой травы — и выл, надорванно выл, глядя в небо чужими глазами.

— Что же нам делать, милая? — присаживаюсь рядом, осторожно дотрагиваюсь до тонкой щиколотки — хотя она всё равно не заметит.

Она ведь никому не нужна. Ни этому козлу, который наверняка сейчас пыхтит над блондинкой на заднем сиденье внедорожника. Ни стаду, которое две недели в соцсетях «держало кулачки» за отважную журналистку и размалёвывало асфальт перед мэрией, а потом вспомнило, что восьмое марта на носу.

Только мне.

Если бы ещё я был собой двадцать четыре часа в сутки…

Смотрю на свои руки — загорелые, исцарапанные, незнакомые. Мы одни. А она даже на помощь позвать не сможет.

Да, я всё знаю о кошмарах.

* * *

Просыпаюсь. Наглые лучи июньского солнца ползут по лицу.

Слава богу, я здесь, в её квартире.

Глаза Лены обведены тёмными кругами. Пальцы яростно скребут по подлокотнику.

— Ты всю ночь не спала? — вскидываюсь я.

Пытаюсь сфокусировать взгляд на настенных часах — голова просто раскалывается. Да, точно. Девятичасовые новости. Сейчас включу.

Нарастающее беспокойство россиян по поводу инфляции… Доставлен в областную больницу… отравление парами ртути… фигурант нескольких уголовных дел, в том числе и знаменитого расследования…

Слышу её имя. Замираю. Потом до меня доходит.

Отравление парами ртути. А кто это у нас любит таскать в сумке разбитые градусники?

Чувствую на себе её взгляд — тяжёлый, пристальный. Меня трясёт. Плетусь в ванную, сую голову под струю ледяной воды. Затянувшиеся за ночь порезы на руках начинают кровоточить. Стигматы, мать их. Да за что же мне это, за…

…отдёргиваю ладонь от раскалённой скобы, заменяющей дверную ручку. Подошвы кроссовок пристают к битуму, пот заливает глаза, во рту — металлический привкус крови. Я на крыше. Чудно. Я не один. Ещё лучше.

В первый раз вижу убитого мной человека. Совсем молодой. Цепи на запястье, футболка с идиотской надписью. Канцелярский нож, торчащий из глазницы. По канонам фильмов, я сейчас должен разораться, заблевать всё вокруг, впасть в истерику и упасть в обморок — в произвольном порядке. Но я не чувствую вообще ничего.

Лена!

Я ведь был там, в её квартире, когда это случилось.

Вытираю руки о футболку парня. Бросаюсь в холодный полумрак подъезда — перед глазами бесятся разноцветные пятна. Очертя голову, выбегаю на улицу…

* * *

Она плачет. От жалости?

Говорить больно — язык цепляется за сколотые края зубов.

— Я люблю тебя. И никогда-никогда не сделаю больно. Понимаешь?

Кормлю её — в последний раз. Рука дрожит. Сергей ведь не знает, что она любит. Купит, что подешевле. Или доверит выбор сиделке — хмурой бабище, которая будет орать на Лену и дни напролёт смотреть ток-шоу.

— Прости меня, — шепчу на ухо. — Во мне поселилась какая-то тварь, которая, кажется, полюбила убивать. Я лучше сам умру, чем… понимаешь?

Её пальцы тревожно подёргиваются — еле заметное движение. Я его не вижу, а чувствую.

— Ты не бойся. Я сначала позвоню Сергею. Потом пойду на кухню. Ты не увидишь.

* * *

Открываю глаза. На сером ковролине — яркие звёздочки таблеток. Пальцы испачканы синими чернилами. Рядом — лист бумаги, исписанный мелким убористым почерком.

Читаю. Смятение исчезает, сменяясь дикой, безудержной радостью.

И как я сразу не понял? Кто же ещё мог захотеть увидеть последний снег? Кому моё сознание могло позволить управлять собой?

Вбегаю в комнату.

Косые лучи заходящего солнца выхватывают из полумрака встревоженный взгляд, рыжую прядь волос.

— Так это ты? — голос срывается. — Милая, это была ты?

* * *

Без четверти три утра. В соседней комнате надсадно дребезжит старый принтер. Раскладываю на полу панно из её публикаций, распечатки кадров криминальной хроники… Ворсинки ковролина забиваются в порезы на руках.

Это счастье. Я и не знал, что оно такое.

Моя королева смотрит на меня. Улыбаюсь ей растрескавшимися губами.

— Выбирай, милая. Здесь все, о ком ты рассказывала. Я всё для тебя сделаю. Только давай решим, с кого начать.

Она плачет? Растерянно поднимаюсь с колен.

— Ну что же ты? Меня жалеть не надо, правда. Ты вчера написала, мол, не хочешь воровать мою жизнь. Так её у меня никогда и не было! Я — часть тебя. И это хорошо, это правильно, я так и хочу жить — с твоей душой внутри. Поняла, глупенькая? Я — это ты, и…

* * *

…белёсые губы жирно блестят, извиваются, как червяки. Сквозь вонь ароматических палочек пробивается едкий запах пота.

— Ну что же ты, Илюша? Иди ко мне. Ну дава-а-ай…

Нашариваю на полу майку. Выскакиваю в темноту прихожей, спотыкаюсь о собственные ботинки. Эта тварь что-то визжит мне вслед…

* * *

— Зачем? — шепчу я, прислонившись лбом к холодной двери чужого подъезда. — Зачем ты так?

Я не плакал, наверное, лет с пяти. Даже в день твоей свадьбы. А сейчас — не могу сдержаться. Слишком сильно унижение. Ты швыряешь меня в постель какой-то уродины, просишь уйти…

Конечно, сам виноват. Нечего было расхаживать перед тобой с разбитой мордой и угрожать суицидом. Конечно, ты испугалась. Ты ведь любишь меня!

Ничего, милая. Я исправлюсь.

* * *

Сквозь затянутое мутной полиэтиленовой плёнкой окно смотрю на трёхэтажный дворец по ту сторону дороги. В полуразвалившемся дачном домике, ставшем моим укрытием, явно зимовали бомжи: пол усеян яичной скорлупой и пакетиками из-под лапши, на колченогом столе — подёрнутый паутиной и плесенью натюрморт из бутылок и объедков. Вонь страшная. Но за тринадцать часов ожидания я притерпелся. Только страшно хочется пить, чтобы перебить кофейную горечь во рту — чтобы не уснуть, пришлось купить в ларьке пакетики с растворимой дрянью и жрать коричневый порошок всухомятку.

Но ерунда это всё. Я сильный. Я ведь должен быть сильным за двоих, правда?

Я не спал уже семьдесят часов, но мой рассудок на удивление ясен. Как только в жизни появилась истинная цель, унылая круговерть повседневных сомнений и страхов переплавилась в чёткие цепочки алгоритмов.

Дождаться, пока приходящая горничная откроет ворота. Перебежать улицу, нажать на кнопку звонка, услышать, как судорожная трель гаснет в глубине пустого дома. Изобразить на лице надежду и испуг — и исполнить арию бедняжечки-таксиста, которого ограбил и избил пассажир.

Я не очень хорошо выгляжу, конечно. Но это правильное «не очень» — мой вид вызывает жалость, а не страх.

И да, эта дурёха разрешает мне вызвать полицию. И даже предлагает зайти в дом, водички попить. Я прохожу за ней на кухню, а она всё не умолкает: лопочет что-то про шурина-участкового, про то, что я должен постараться вспомнить как можно больше, чтобы составить словесный портрет, про то, как важно не терять ни минуты… Её голос — высокий, в каком-то невероятно раздражающем регистре, — ввинчивается в мой мозг, делает больно своей бессмысленностью. Мне ведь не нужны ничьи голоса, Лена. Только твой. Пусть он звучит во мне и через меня.

Я киваю, слабо улыбаюсь, дожидаюсь её ответной улыбки — и бью её коленом в солнечное сплетение. Не очень сильно — разрыв диафрагмы нам ни к чему. Она оседает на пол, корчится, хватая ртом воздух. Это тоже ни к чему. Я стаскиваю с дивана подушку и обеими руками прижимаю её к покрасневшему лицу горничной. Бабища толстая, дебёлая, отбивается старательно — но в конце концов перестаёт мычать и ерепениться и покорно принимает свою судьбу. Как её принял я.

Я тащу её в спальню, на второй этаж. Раздеваю, укладываю в постель. Меня мутит от прикосновений к потному рыхлому телу и от собственной жалости, такой неуместной сейчас, — ведь, в самом деле, ну в чём виновата эта идиотка? Но любовь требует жертв.

Она всё ещё дышит. Это хорошо. Конечно, дышать ей осталось недолго. Но мне нравится мысль о том, что я сам решаю, сколько это «недолго» продлится. Это значит, что я всё держу под контролем. Что мне можно доверять.

Машина останавливается у ворот. Твой, — нет, наш, — враг выходит из неё. Один. Машет рукой водителю, открывает ворота — и идёт по гравийной дорожке к дому. Ко мне.

С ним всё проходит быстрее и проще. Хотя бы потому, что я, наученный горьким опытом, позволяю ему подняться на второй этаж — и только тогда нападаю. Силы-то надо экономить.

Они лежат на кровати рядом — голые, нелепые, как тряпичные куклы, небрежно брошенные в сундук после спектакля. Она слабо стонет — и, сама того не зная, начинает обратный отсчёт.

Я поджигаю сигарету. Подношу её к мясистым губам горничной, прячу в складках простыни. Ещё раз чиркаю колёсиком зажигалки. На белой ткани несмело расцветает огненный цветок, и мне хочется, очень хочется увидеть, что будет дальше, — но это уже неосторожно. И я ухожу.

Не то чтобы мне понравилось — я не чувствую завершённости. Мне хочется поймать последний взгляд этого подонка, почувствовать тяжёлый медный запах крови, поговорить с ним, в конце концов, — наверняка люди способны выдавать презабавнейшие секреты собеседнику с ножом в руке. Но то, что я сегодня делаю, своего рода экзамен — Лена должна понять, что я могу и умею действовать аккуратно.

* * *

Врываюсь в комнату. Рёбра ноют — каждый вдох даётся с трудом. В глазах — чёрные точки. Плохо это всё. И пяти километров не пробежал, а уже ни на что не гожусь. Надо будет привести себя в форму, чтобы ей было приятно управлять этим телом…

— Вот, милая! — раскрываю перед ней газету. — Смотри! Пожар в дачном посёлке, два человека… Помнишь, в две тысячи восьмом ты делала репортаж про депутата Мамаева? Я решил начать с него.

Её губы дрожат. Лоб покрыт бисеринками пота — будто после тяжёлой работы.

— А если вдруг окажется, что он выжил, я его и в больнице… — понижаю голос: всё-таки стены в этих домах картонные. — Ты же знаешь, я ради тебя на всё пойду.

Что-то тревожит меня. Какая-то мелочь. Кресло придвинуто к рабочему столу — не иначе, уборщица постаралась. Она постоянно так делает, дура старая. Не понимает, что из этого угла Лене почти не виден экран…

Стоп.

Рука Лены лежит не на подлокотнике, а на столешнице. Смогла, умница моя! Не зря я, значит, старался, каждый вечер массаж делал…

Так, а это что?

На запылённой поверхности процарапаны корявые, неразборчивые буквы:

Уволь его

Меня охватывает гнев. Ну что это ещё за бред, милая? Смахиваю пыль рукавом.

— Мы же не враги, — укоряю я её. — Не надо так.

* * *

Сергей ходит взад-вперёд по коридору. На пальце — обручальное кольцо, которое я не видел с прошлой зимы. Мятая рубашка. Мешки под глазами. С блондиночкой, очевидно, всё?

— Илья, мы с Леной тебе многим обязаны. Ты, можно сказать, член семьи… вот, я и решил тебе первому сказать, — он нервно усмехается. — Тот врач, он сказал, что шансы есть. Представляешь? Позвонил мне утром… в общем, голова кругом. Но спасибо тебе, спасибо за всё.

Мир рухнул. Как это? Мы же ещё вчера… как Бонни и Клайд…

— В том медцентре — свой персонал. Так что вот, возьми, — он протягивает мне конверт. — Там за три месяца, ну и от меня. Отдохнуть съезди, а то вид у тебя поганый.

Прохожу мимо её комнаты. Там суетятся какие-то девицы в белых халатах.

Она смотрит сквозь меня.

Что произойдёт, когда она поправится? Мне жутко об этом думать. Что будет с ней? Со мной?

* * *

В её глазах — ужас.

— Ты меня спасла — а теперь моя очередь, — наклоняюсь к ней. — Только не сердись. Ну, предположим, вылечили бы тебя. И что бы ты делала? Убежала бы от меня. Занималась бы всякой ерундой… Я-то знаю, что тебе нужно. Ведь неспроста ты выбрала меня.

Аппарат у изголовья кровати попискивает всё чаще и громче. Ничего страшного — никто не придёт. Я же пообещал тогда, что больше не буду слабым.

Её губы дрожат. Надо же, её первое слово после операции — и его слышу я.

И оно мне не нравится

— Я просто хочу быть с тобой, — хмурюсь я. — Делать мир лучше. Это плохо?

Она мотает головой. Пальцы карабкаются к тревожной кнопке.

Накрываю ладошку своей рукой.

— Мы же как Бонни и Клайд, — шепчу я укоризненно. — Я всегда буду рядом…

Любимая

♂ Виктор Точинов

Тропинка едва заметна. Тростник стоит зеленой стеной, метелки тихо шелестят над головами. Джунгли. Кажется — вот-вот затрещат под тяжелой поступью стебли и кто-то огромный, чешуйчатый, жутко древний — протопает, не выбирая дороги, пересечет наш путь, мы замрем и оторопело будем смотреть, как исчезает в зарослях волочащийся за ним длинный хвост…

— Здесь правда-правда никого никогда не бывает? — спрашиваешь ты.

— Конечно, любимая. Никого-никогда. Только ты и я. Мы с тобой…

— А кто же тогда протоптал тропинку?

— Не знаю… Может, кабаны?

Ты громко и заливисто смеешься. От звонкого смеха все древние и чешуйчатые позорно бегут, трусливо поджимая длинные хвосты… Кабаны, обиженно похрюкивая, спешат за ними. Кабаны здесь — в пятидесяти верстах от огромного города! — действительно бывают. Но тропинку протоптал я.

Долина постепенно понижается, под ногами должно уже зачавкать — но не чавкает, все высохло, лето очень жаркое. Заросли вдруг кончаются, травянистый склон, вверх — и мы пришли.

— Красота… — почти шепчешь ты. А потом вскидываешь руки над головой и протяжно кричишь:

— Красота-а-а-а-а!!! — так кричат в горах, ожидая услышать эхо. Но эха здесь нет. Это место тишины, оно не любит громких звуков — и крик далеко не уходит — глохнет, вязнет в зеленой подкове тростника, окружившего, прижавшего к реке этот невесть как оказавшийся в болотистой пойме взгорок. Крик никому не слышен.

Вещи ложатся к подножию березы — огромной старой березы, единственного здесь по-настоящему высокого дерева. Туда же летят мои джинсы и твой брючный костюмчик. Береза — маяк, ориентир в пути через тростниковые джунгли. Если ее вдруг срубят, совсем непросто будет отыскать путь на этот чудо-островок, найденный мною в низменной речной долине.

— Сюда и в самом деле никто не приходит. Посмотри на эту березу — чиста, бела и непорочна. Ни одного автографа побывавшего Васи, ни одного объяснения в любви, даже банального “Танька — дура!” и то нет…

Ты внимательно исследуешь бересту.

— Бедненькая! Такая старая — и до сих пор девственница… — неожиданно обнимаешь дерево, прижимаешься щекой к стволу. — Я буду любить тебя! Ты согласна?

Какая-то пичуга срывается с ветвей и улетает — рассказать подругам о невиданном зрелище. О девушке с яркими рыжими волосами и в ярком бирюзовом купальнике.

— Жалко, что Наташки с нами нет… Она любит такие места. Давай в следуюший раз устроим тут шашлыки и ее пригласим тоже? Ой, здорово я придумала! Точно, шашлыки на необитаемом острове! Ведь это необитаемый остров?

— Необитаемый. И остров — весной, в половодье…

— Значит, решено — шашлыки! И Наташку приглашаем!

Наташка… Ты до сих пор считаешь ее подругой. Когда-то мы дружили втроем… Теперь нас двое… Молодая семья. Их тоже двое — растит сына. Встречаемся очень редко. Иногда захожу к ней в гости — вроде и не гонит, но… На шашлыки Наташка, конечно, не поедет.

…Мы стоим на высоком берегу. Река невелика — от силы метров пятнадцать в ширину. Песчаный обрыв изрыт ласточками-береговушками. У самой воды мелкий, удивительно желтый песок лежит нешироким горизонтальным уступом — мини-пляж, очень удобно заходить в воду. Но не стоит. Вода хрустально-прозрачна и, я знаю, холодна как лед. Даже в июле.

Ижора — родниковая речка. Уже потом, протекая мимо знаменитого своими заводами Колпина, и мимо Коммунара, тоже знаменитого — бумажными фабриками, и мимо ничем не знаменитых совхозных коровников — только потом, через много километров она превратится в огромную и теплую сточную канаву, не замерзающую даже зимой. А здесь, в верховьях, можно смело пить речную воду и купаться — если, конечно, имеешь навыки моржа и не боишься простуды…

— Смотри, милая! — я с силой топаю. У ласточек начинается легкое землетрясение — они черно-белыми молниями выскальзывают из нор, чертят над самой поверхностью стремительные зигзаги. Ты восхищенно взвизгиваешь, когда одна выстреливает буквально из-под наших ног.

— Какие длинные… — это уже про водоросли, ты наклоняешься и смотришь вниз, в прозрачно-загадочный мир. Здесь глубоко, но прекрасно видны у дна упругие зеленые ленты, вытянутые течением, колеблющиеся, извивающиеся… Как роскошные волосы утопленницы…

— А в них что-то есть… эротическое… — ты оборачиваешься и кладешь ладони на мои плечи. — Люби меня! Здесь! Сейчас!

Да, любимая… Ну как отказать тебе, такой прекрасной и солнечной?

* * *

Ты спускаешься к реке (купальник остался где-то там, у березы), пробуешь вытянутой ногой воду, с визгом отскакиваешь. Идешь вдоль берега, всматриваясь в глубину… И проходишь чуть дальше, где к воде спускаются небольшие кустики.

— А это что такое? Ты же говорил — никто не бывает… Только мне одной… Обманул-обманул-обманул! Противный мальчишка…

Я подхожу. В кустах спрятаны два предмета явно не природного происхождения: чуть тронутая ржавчиной штыковая лопата с потемневшей ручкой и свернутый мешок — тоже не слишком новый.

— Не знаю, — задумчиво говорю я. — Здесь очень чистый и мелкий песок. Возможно, изредка приплывают за ним из деревни. Забыли или оставили до следующего раза…

Но ты уже смотришь по сторонам подозрительно — на берег, в воду… И начинаешь испытывать видимое беспокойство из-за отсутствия купальника. Совершенно напрасно, милая…

— Фу-у-у… А тут что еще за очистки?

— Это не очистки. Это раки — линяли, сбрасывали старые панцири. Их здесь много…

Все подозрения мгновенно забыты.

— Раки! Как здорово… Хочу рака! Ты поймаешь мне рака, пусик, да?

Конечно, любимая, я поймаю тебе рака.

Вода ледяная, а раки понастроили свои фортеции глубоко — чтобы просунуть руку в нору, приходится погружаться почти по шею. Конечности угрожают ответить жесточайшей судорогой на такое издевательство, а мой вконец шокированный маленький дружок панически ищет убежища, пытаясь втянуться куда-то вглубь живота. Ход длинный и извилистый, окоченевшие пальцы зацепляются за подводные корни… Наконец! Что-то живое и колючее больно щиплется, я не обращаю внимания, цепко ухватываю подводного жителя и пулей вылетаю на берег. На теплый солнечный берег.

— Ос-с-сторожно! Б-б-бери вот здесь — тогда не дотянется клешней. Это самка, в-в-видишь икринки под брюхом?

— Как не стыдно! Разве можно обижать беременную женщину?! — рачиха шлепается в воду и поспешно удирает. — Поймай мне другого рака! Зайчик, ты можешь поймать рака без икры?!

Д-д-да, м-м-м-милая… я могу поймать другого рака. Их здесь много.

… Усатый пленник исследует наполненный водой пакет, а ты — его.

— Ну надо же, в жизни живого не видела… Совсем как лобстер, только маленький. Я придумала-придумала-придумала! Мы свезем его в подарок мамулику и сварим! И съедим!

Конечно, любимая… Мы поедем к мамулику и наш охотничий трофей гордо возляжет в центре антикварного блюда, обложенный и украшенный редкими вкусностями и вкусными редкостями… И мамулик станет щебетать точь-в-точь твоим голосом, у вас очень похожие голоса… Папулик, как всегда, будет наливать “Абсолют”, оставляя следы пальцев на запотевшей бутылке… А чуть позже ухватит с блюда кроваво-красного рака, хлопнет водки и скажет: “Вздумаешь обидеть или обмануть дочурку — вот так сделаю!” — толстые пальцы разорвут усатого беднягу пополам, крепкие зубы захрупают рачьей шейкой вместе с панцирем — потом все это месиво ляжет смачным плевком на скатерть и золотая цепь заколыхается на побагровевшей шее папулика в такт его смеху. И я, как всегда, буду пить водку — потому что без нее плохо.

— Ой, котик, ну как здорово, что мы сюда выбрались! Разве дома такое увидишь?!

Нет, конечно. Много чего можно увидеть в нашей трехкомнатной квартире, но только не это. Ты прижимаешься ко мне, целуешь в висок.

— Спасибо, милый, за это место!

— Я давно хотел привезти тебя сюда… Любимая.

Очень давно.

Мои пальцы стискивают горло бутылки, штопор легко входит в тугую пробку. Паутина на деревянном ящичке кажется синтетической. Твое излюбленное вино. У нас сегодня праздник — сто недель вместе. Ты любишь некруглые даты. Сто дней, пятьсот дней… Годовщины тебе скучны: родня, гости, подарки, речи и поздравления… А сто недель мы отметим вдвоем. Сто недель вдвоем — звучит почти как сто лет одиночества…

Я режу закуску. Получается неровно — нож слишком длинный и острый. Или это подрагивает рука?

Ты снова обнимаешь березу.

— Как тут здорово, зайчик! Как бы я хотела остаться тут навсегда…

Хорошо, любимая. Когда и в чем я мог тебе отказать?

7. Звезда.

Звезды в зеркале вод

задача — надежда, видение будущего;

цель — понимание высших взаимосвязей, приобщение к мудрости Космоса;

риск — упущенный в поисках будущего контроль над настоящим, погоня за миражами.

Несвятая вода

♀ Татьяна Романова

13 Jul. 2014 14:45

From: Дарья Зотова <a-girl-from-nightosphere@yandex.ru>

To: Кристина Фёдорова <kris07091986@gmail.com>

Привет. Ничего, что я на электронку пишу? Просто ты говорила, что можно. А смс-ки в роуминге дорого стоят. Да и вообще, так надёжнее. Представь, как мать бы взбесилась, узнай она, что мы общаемся. В тот раз, когда я к вам с папой в гости зашла — весной, помнишь, вы тогда в Строгино жили — она несколько дней исполняла Арию Разбитого Сердца. Мол, как я могла, скотина неблагодарная, проводить время с изменником и разлучницей, и заслуживаю ли я после этого право по земле ходить…

Ты спрашиваешь, как доехали. Нормально — ну, если не считать двух ночей в автобусе и Пятигорского автовокзала. Хотя тут, в Кисловодске, он ещё хуже. Да, знаю: я зажралась.

Нет, действительно, тяжело здесь после Москвы. Всё кажется каким-то плоским и ненастоящим, как 2D после 3D. Не знаю, как ещё объяснить.

Матушка что-то с билетами напутала, так что приехали мы в пять утра. Ты бы видела, как она из автобуса выпорхнула. Все сонные, помятые, злющие, — только она свежа, словно майская роза. Я сумки вытаскиваю из багажного отделения, а она стоит на автобусной остановке, смотрит на горы и улыбается, словно для журнальной обложки позирует. В платье под старину и с, прости господи, парасолькой. Ну, это такой зонтик от солнца. Модно было в девятнадцатом веке.

Кристин, она совсем свихнулась со своим дворянством. Раньше смешно было, сейчас как-то не очень. Мы ж почему в Кисловодск приехали? Тут до революции жили её предки, Забелины. Дом, конечно, не уцелел, но разве это смутит истинную аристократку? Нет особняка — значит, купим две комнаты в бывшей коммуналке на улице, где был отчий дом.

А ещё она паспорт меняет. Будет не Наталья Зотова, а Натали Забелина. Нет, я папу понимаю. Мне и самой хочется сбежать. Только Мишку жалко.

Так вот. Приехали, ждём такси. На остановке никого, все в здание автовокзала забились — холодно же. Только мы втроём и одна девка из автобуса. Всю дорогу на Мишку таращилась, зараза, пока он спал. Хотя что тут странного? Он же красивый, Кристина. Серьёзно. Есть в нём та самая порода, о которой матушка говорит с придыханием. Высокий синеглазый брюнет из древней дворянской семьи. С диагнозом «умственная отсталость легкой степени». Только, знаешь, не очень-то легко с этим жить — когда твой пятнадцатилетний брат читает по слогам, прячется под кровать во время грозы и спит в обнимку со старым добрым Плюшей.

Вообще он хороший, добрый… Но, блин, Нобелевку точно не получит. А для матери это как удар под дых. Она, как напьётся, каждый раз начинает рыдать — мол, она так надеялась на продолжателя рода, а ей ни за что ни про что подсунули вот это.

Дура она.

Ладно. Мишка, значит, побежал на белок глазеть (Белок тут много, они наглые и жирные. Ну и хватит этнографического компонента, пожалуй). И всё было нормально, пока он не увидел эту чёртову лужу. Здоровая такая, прямо у края остановки. А он же как ребёнок. Ему нравится, как разбегаются круги по воде, как брызги разлетаются в разные стороны, как шарахаются прохожие.

И пока я возилась с чемоданами, он, конечно, влез в воду. И вдруг как заорёт! Выскочил из лужи, плюхнулся на землю и давай кроссовки стаскивать. И повторяет: «Жжётся, жжётся, больно».

Нет, это он нафантазировал, конечно. Я проверила. Обычная лужа с дождевой водой, даже не очень грязная. Но он испугался, Кристина. Всерьёз испугался. Я его таким никогда не видела, наверное.

Ну, с грехом пополам успокоились, обулись, и такси подъехало, — и тут Мишка вспоминает, что Плюшу давно не видел. И началось.

Вот представь. Мишка роется в чемодане, — хватило же матери ума спрятать Плюшу, — бросает прямо на землю какие-то тряпки, я их в охапку собираю, таксист мне помогать кинулся. Стыдно до невозможности. А матушка всхлипывает, как девочка обиженная, у которой отобрали конфетку. И отобрали же. Не удалось выстроить мизансцену «Дворянка возвращается в отчий дом».

Ты только пойми. Я люблю маму. И Мишку люблю. И убью за них кого угодно, и всё такое. Но иногда это становится чересчур.

И эта девка, которая в автобусе глаз с него не сводила — стоит в сторонке и так рожу кривит, будто таракана в супе нашла. Будто Мишка ей что-то пообещал, а потом, нате-ка, не сдержал слово. Тварь такая.

И всё равно, ну что ей стоило уйти пораньше?..

Ты прости, что ною. Просто некому больше обо всём этом рассказать. Ты не читай, если хочешь.

Добрались домой. Кристина, это жесть. Плесень в углах, липкий линолеум, плакат с Памелой Андерсон в туалете, вот это всё. Я думала, матушку удар хватит от такого «дворянского гнезда», но её так просто не проймёшь. Переоделась в шёлковый халат, накрасилась, прошла на кухню и теперь сидит там, чай пьёт. Из винтажной-превинтажной фарфоровой чашки, ясное дело.

Мишке тут не нравится. Он вообще не любит незнакомые места, а тут другой город. Да, мы же теперь в одной комнате спим. Очень аристократично.

А окна выходят на здание Главных нарзанных ванн. О как. Вид тот ещё, если честно. Фасад красивый, а с нашей стороны видно только заросший двор, жёлтую стену (очень по-достоевски. Здесь вообще всё по-достоевски) и пыльные окна. Здание на реконструкции, и, судя по всему, они тут придерживаются принципа «время лечит» — непохоже, чтобы кто-то что-то ремонтировал за последние сто лет. Не смешно, знаю.

Ну, теперь я и того не вижу — Мишка потребовал занавески задёрнуть. Говорит: дедушка смотрит, мне страшно. Матушка ведь не преминула рассказать, что до революции наш прапрадед работал в этой клинике врачом. А Мишка врачей боится. Не спорить же с ним.

Кристина, я не понимаю, как она вообще могла так поступить? Рванула сюда, и даже не узнала, есть ли здесь школа для таких, как Мишка. Вот сто к одному, что ближайшая окажется в Пятигорске. А кто его туда возить будет? Домашнее обучение, ну да. Пробовали уже. Мать не может с ним долго заниматься, не выдерживает — бесится, начинает орать, вырывает страницы из тетради. Мишка потом весь день отходит, а она ревёт в своей комнате, и хорошо, если не напивается. Приходится мне с ним уроки учить. А я не могу, ну правда же, мне в июне экзамены сдавать. Ладно бы, что на репетиторов денег нет. Но если мне придётся вместо школы с Мишкой сидеть — фиг я куда поступлю.

Отцу привет передавай. Пусть не приезжает пока. И без него весело. Мишке только этого не хватало. Знаешь, как он выл, когда папа вещи собирал? Полгода понадобилось, чтобы он перестал его с работы ждать.

Конечно, я его понимаю. Нелегко с таким сыном и, тем более, с такой женушкой, да и я не подарок…

Хотя нет. Не понимаю.

Короче, пусть не приезжает.

16Jul. 2014 19:04

From: Дарья Зотова <a-girl-from-nightosphere@yandex.ru>

To: Кристина Фёдорова <kris07091986@gmail.com>

Спасибо за деньги. И вообще спасибо. Я тебе в прошлый раз такую простыню нытья накатала — самой стыдно. Постараюсь покороче.

Тут плохо, Крис. Мне не нравится. Нет, природа, горы, парк — это всё здорово, конечно. Но я пока не привыкла. Да и не хочу привыкать. Хотя шансов, что мы отсюда уедем, никаких.

Мать усердно вьёт гнёздышко. Она нашла антикварную лавку на рынке, и, похоже, решила всё её содержимое домой перетаскать. Теперь у нас есть патефон (он не работает), портрет какой-то толстой тётки и серебряные ложки. Так победим.

А Мишка совсем сдал. Нет, я понимаю, переезд — это тяжело. Но такого я не ожидала.

Он боится воды. Даже купаться не хочет, капризничает.

А тут везде вода!

Мы вчера ходили в Нарзанную галерею — хорошо хоть, утром народу мало было. Там старый минеральный источник под стеклянным куполом. Красиво, на самом деле. Но Мишка, как его увидел, сразу в рёв. А у нас ещё и под окнами речушка. Её не видно, но слышно хорошо — рамы старые, деревянные.

И у меня уже крыша едет. Как они тут живут? Я с утра до вечера музыку не выключаю. Потому что, когда тихо, становится не по себе. Кажется, что эта чёртова вода течёт прямо под досками пола.

Мать счастлива. Твердит, как заведённая, что мы привыкнем, что всё наладится и будет хорошо.

А Мишка спит в дождевике. И дверь комнаты изнутри стулом подпирает. А утром, до того, как я проснусь, убирает стул, и потом будит меня и хнычет, что ночью опять страшный врач приходил. Игры у него такие, ага. Зашибись игры.

Сейчас дождь идёт, так что сидим в комнате. Мишка с Плюшей мультики смотрят, мать за стеной слушает «Лунную сонату» — наверное, под коньячок.

Но всё, блин, хорошо. Да.

18Jul. 2014 18:13

From: Дарья Зотова <a-girl-from-nightosphere@yandex.ru>

To: Кристина Фёдорова <kris07091986@gmail.com>

Матушка, оказывается, ведёт блог. Она же никогда не чистит историю браузера, я говорила? Lady_Zabelina или что-то в этом духе, с ума сойти. И пишет — ну, можно сказать, что про нашу жизнь. Только через розовый светофильтр. Фотографирует, например, наш уродливый обеденный стол, и так обрезает края снимка, чтобы фарфоровую кружечку было видно, а плебейскую тарелку из «Ашана» — нет. Да и ладно, чем бы дитя ни тешилось.

Но ведь она и про Мишку так же. Вот, сегодняшняя запись: «Сын наконец определился: будет поступать в консерваторию. Волнуюсь и горжусь». Мишка, блин. И консерватория. Рассказывает про каких-то девочек, которые в подъезде торчат и её красавца-сына караулят. Фотки постит — те, где он правильный, понимаешь? Где не видно, что с ним что-то не так.

Про меня там, в уютненьком журнальчике, вообще ни слова. Ну и правильно. Зачем. Я же демоверсия сына. Хороший, годный полтергейст, который приносит Алка-зельтцер и ходит за едой. Мне за Мишку обидно. Он же любит её, понимаешь? Вот какой бы он ни был, но её он любит.

Да, так чего я пишу.

Мишка нарисовал картинку. Он, вообще, любит рисовать. И иногда у него неплохо получается. Ну да я не требовательный критик.

А в этот раз так вообще отлично вышло, радоваться, блин, надо. А мне что-то не по себе. Ты смеяться будешь.

Да к чёрту.

Тут у входа в парк есть грот со скульптурой. Лермонтовский Демон. И Мишка этого Демона изобразил, очень похоже. Нарисовал чёрным и красным фломастером. Но ведь он эти цвета не любит, вот совсем-совсем не любит! И обычно он рисует осторожно, тоненько, боится рисунок испортить. А тут прямо разошёлся. Линии уверенные, чёткие, то есть ну вот совсем это не похоже на Мишкино художество.

Нет, я не говорю, что это чужая картинка. Он мог, конечно, найти на прогулке, но листок точно из его альбома.

Так вот. Я сижу в комнате, и тут врывается мать, бросается ко мне и шипит на ухо: «Ты помогала ему? Помогала?» А я вообще не понимаю, о чём она, Мишка на кухне рисовал. И знаешь, я поняла, что если отвечу «да», то она меня ударит.

Но он и правда сам!

И вот сейчас они сидят вдвоём в комнате матери, и она ему читает «Демона», а он молча слушает и не отвлекается. Ну вот. Говорила же — ерунда.

19Jul. 2014 11:10

From: Дарья Зотова <a-girl-from-nightosphere@yandex.ru>

To: Кристина Фёдорова <kris07091986@gmail.com>

Он выбросил Плюшу.

Я, блин, серьёзно.

Понимаешь, в мире есть незыблемые вещи. В Новый год по всем каналам крутят «Иронию Судьбы», в сутках двадцать четыре часа, Волга впадает в Каспийское море, а Мишка любит Плюшу. Вот с тех пор, как папа ему этого зайца подарил, он с ним не расстаётся. Даже в школу с собой таскал.

И он его выбросил. В мусорное ведро. Ещё и присыпал сверху картофельными очистками, чтобы незаметно было.

Я думала, это у матери сдвиг по фазе. Она же иногда прятала Плюшу, надеялась, что Мишка про него забудет. Но мать тоже ни сном ни духом, как такое могло получиться. Она врать не умеет, так что я верю.

Ну а предположить, что кто-то посторонний влез в окно, чтобы выбросить игрушечного зайца… Мир безумен, конечно, но это уже перебор.

Остаётся Мишка.

Мать его позвала (он в комнате играл), показывает на мусорное ведро, спрашивает: «Это ты сделал?» Мишка в слёзы. Схватил Плюшу — вот как есть, грязного, в очистках, — гладит его, к себе прижимает. Даже не отдал постирать. Вот что это было, а?

С матерью поругались. Я говорю, надо Мишку свозить к врачу. На всякий случай. А она взбесилась, наорала на меня. Мол, брату стало лучше, он начал выздоравливать, а мне лишь бы всё изгадить. Но какое тут — «выздоравливать»? Это же врождённое. Он может лучше или хуже адаптироваться к самостоятельной жизни, однако нормальным он не будет. И то, что с ним сейчас творится — странно, по-настоящему странно. Мать утверждает, что всё дело в смене обстановки. Новые впечатления, новый виток развития. Ну может быть. Но разве это так должно происходить?

Не знаю даже. Может, попытаться самой Мишку на приём записать? Но мы ещё на учёт в поликлинике не встали. Попробую поискать частного врача. Вообще, бывают в платных клиниках врачи-психиатры?

20Jul. 2014 05:33

From: Дарья Зотова <a-girl-from-nightosphere@yandex.ru>

To: Кристина Фёдорова <kris07091986@gmail.com>

Поговори со мной. Пожалуйста.

Мне страшно.

Вот теперь страшно.

Я постараюсь по порядку. Я вообще крепко сплю, но этой ночью проснулась. Показалось, Мишка зовёт. Смотрю — нет, спит, только одеяло сбилось. А в комнате темно, мы ночник в Москве оставили, а новый ещё не купили.

Я решила поправить одеяло — холодно же. А оно мокрое.

Ну что ж, бывает. Редко, но бывает.

Я тормошу Мишку за плечо, мол, иди в душ, я бельё заменю. А у него вся пижама мокрая, хоть выжимай. И волосы.

И он спит и улыбается.

И дверь открыта. И мокрые следы туда, в коридор, а там темно, хоть глаз выколи.

Кристин, я сама чуть не описалась. Рванулась к окну, шторы отдёрнуть, а они скреплены степлером. Сверху донизу.

Вот представь, вечером, пока меня не было, Мишка сидел здесь один — и несколько часов, наверное, скреплял края штор. Чтобы не видеть того, что там, за окном? Но там же нет ничего, там ничего нет, я сейчас была на улице, там тихо и холодно, и вообще ни души кругом, на всём этом чёртовом Курортном бульваре. Только туман.

Ну, мать прибежала, включила свет — а то я всё не могла выключатель нашарить. До сих пор руки, как деревянные. Мишка проснулся. Захныкал, что мокро и холодно.

Мать говорит, он ходил во сне, когда был маленьким. Я что-то не помню такого, но с чего бы ей врать. Говорит, наверняка именно так всё и было. Он встал ночью, постоял под душем и вернулся в постель. Мало ли, что там ему приснилось. Он же у нас мальчик необычный.

Разумно ведь?

Да.

Вот только в ванной пол сухой.

Мишка обычно, когда сам купается, целое болото на пол наливает. Поэтому мы всегда жили на первом этаже, а то соседи бы нас линчевали. А тут — ночью, во сне, искупался, и не пролил на пол ни капли?

Чушь какая-то.

Кристин, мне страшно.

Мы его переодели, и он сейчас спит у меня под боком, такой тёплый и испуганный, и обнимает своего Плюшу. А я тебе пишу. А мать пол в коридоре вытирает, и на занавесках всё ещё скобки.

Я их не сниму.

27Jul. 2014 00:53

From: Дарья Зотова <a-girl-from-nightosphere@yandex.ru>

To: Кристина Фёдорова <kris07091986@gmail.com>

Я вижу, что от тебя пришло уже пять писем. Но я их не читаю. Прости. Просто если ты ещё раз напишешь, что мне надо бы нервы подлечить…

Знаю, ты говорила с отцом. Он звонил вчера. Мать долго орала на него, потом позвала этого, и тот объяснил, куда и почему папаше следует идти. Я записала. У меня этими записями вся карта памяти забита. Его рисунки. Его слова.

А Плюшу он опять выбросил. Ну и чёрт с ним, чёрт с ними обоими. Я устала.

Сегодня днём — иду из магазина домой, а Плюша под окном в траве валяется с распоротым брюхом. Я подхожу, чтобы его поднять, а этот из окна: «Что ж вы, Дарья Петровна, в мусоре роетесь? Не комильфо!»

Да. Так и сказал. Non comme il faut, или как там оно по-французски пишется. Миша, троечник из коррекционной школы. Смотрит на меня сверху вниз и ржёт. И мать с ним вместе.

Кристина, а она помолодела. Я сначала думала, дело в том, что она меньше пить стала — нет, какое там. Она выглядит на двадцать пять, ну на тридцать — край. Я её сфотографировала. Посмотришь? Вообще надо было с самого сначала всю эту жуть документировать. Даша — девочка-тормоз. Но теперь-то я знаю, что делать. Постоянно хожу с планшетом, видео записываю, фотографирую. Им смешно. Но пошли они.

Я его боюсь. Да, это мой брат, мой дурной любимый младший брат — но я его боюсь.

Нет, он не бьёт меня, или что-то в этом роде. Смотрит свысока, отпускает, мать его, остроумные комментарии (убила бы), но и всё. И постоянно лыбится. Он и раньше улыбался, но не так.

Это не он. Не Мишка. Вот, написала, и легче стало.

Нашла открытки, которые мы купили на Курортном бульваре в день приезда. Мишка молодец, хорошо их спрятал — в ящике с грязными вещами. Этот чистюля, он нипочём бы не стал там искать. Ту, на которой была эта чёртова клиника, Мишка в клочья изорвал. А перед этим замалевал окна синим.

Мать не понимает, что что-то не в порядке (пишу и самой смешно: да, у нас небольшие проблемы — вместо брата по квартире шастает какая-то тварь, которая шпарит по-французски и красиво поёт). Она вообще ничего не понимает.

Сейчас их нет: ушли гулять. Они теперь постоянно гуляют. Он, она и парасолька. И при этом не выглядят, как герои фрик-шоу, наоборот, красиво даже.

Я, как назло, каждую ночь сплю как сурок. С тех пор, как проснулась и увидела эти следы. Уже и будильник ставила, и энергетиком по уши заливалась — без толку. Этот не хочет, чтобы я что-то видела.

Выпросила у соседей видеокамеру. Спрятала её на шкафу среди барахла, поставила на запись. Не помогло. Восьмичасовая запись изнанки крышки от объектива — вот что у меня теперь есть. Круто же. И ведь я снимала эту чёртову крышку, помню, что снимала.

И скорую не вызовешь. Что я им скажу? Мой брат-дебил вдруг стал нормальным, и меня это беспокоит? После такого заявления меня саму в дурку увезут с мигалками.

Хотя, может, так и надо бы. Я уже сама не знаю, что тут творится, и что с этим делать.

Нужна ведь какая-то точка отсчёта, да? День, когда всё было как надо? Я начала вспоминать — и поняла, что это было весной, когда я к вам с папой пришла. Я-то думала, всё будет ужасно. Что вместо папы меня встретит дебёлая бабища (вульгарная гулящая девка из деревни, пришла на всё готовенькое © Натали Забелина), обматерит на весь подъезд и захлопнет дверь перед носом.

А открыла ты. И я растерялась. Что делать с бабищей, я примерно представляла. А с тобой… Ты же меня боялась, действительно боялась — так, что руки дрожали, и ты никак не могла справиться с дверной цепочкой, и всё извинялась — я думала, ты разревёшься, честное слово.

А потом папа как-то быстро ушёл. И мы с тобой молча сидели в гостиной, и всё было по-настоящему серьёзно и напряжённо, пока не запахло жареным в прямом смысле.

Что тогда у тебя в духовке сгорело? Я так и не поняла, честно говоря. Но оно просто дьявольски воняло и дымилось. Надо было, наверное, вызывать пожарных. Или экзорциста. Но мы как-то справились сами, в четыре руки отдирали от противня пригоревшее мясо, и так намучились, что тебе даже извиняться надоело. И потом мы сидели на диване — в куртках, потому что надо же было квартиру проветрить, а снаружи минус двадцать — и смотрели какую-то тупую комедию, и ржали, как идиотки.

А потом хорошо уже не было. Ни единого дня.

Ты посмотри фото, что я тебе сбросила. Мишка и этот. Мать в марте и мать теперь. Я и свою скинула на всякий случай. Упоротая девочка Даша, автопортрет.

И видео. Этот и мать беседуют о том, как они ходили в музей. Они заметили, что я с планшетом, и как-то быстро свернули разговор, но ты послушай, как он строит фразы, какие слова использует… Хотя нет. Пересмотрела сейчас — обычные там слова. Но как он говорит! А для сравнения — вот старая запись с утренника в Мишкиной школе. Там мало что видно, и звук плохой, но всё равно посмотри. Пожалуйста.

28Jul. 2014 07:22

From: Дарья Зотова <a-girl-from-nightosphere@yandex.ru>

To: Кристина Фёдорова <kris07091986@gmail.com>

Я была там. Сегодня ночью.

И нет, я не рехнулась.

Всё просто, на самом деле. Пару дней не пить и не жрать ничего, что может содержать здешнюю воду. И не купаться. Не знаю даже, как я додумалась. Вспомнила, что Мишка, когда мы только переехали, воды боялся.

Этот, похоже, что-то заподозрил. Весь вечер донимал меня, мол, выпей чаю. Мать тоже подключилась. Как будто ей не всё равно, есть ли я вообще на свете. Она, кстати, выбросила все Мишкины книжки и игрушки, все старые рисунки (а я же помню, блин, как она раньше часами над ними сидела и выискивала нестыдные). Миленькое такое аутодафе.

Ей хорошо. У неё теперь есть правильный сын. А куда подевался неправильный, плевать она хотела. Только мне оно и надо.

Хотя я уже не знаю, надо или нет.

Часа три, наверное, я лежала с закрытыми глазами. Накануне вычитала где-то, что легко можно узнать, спит человек или притворяется. У неспящего под веками двигаются глазные яблоки, и это видно со стороны. Так вот. Убила бы ту сволочь, которая об этом написала. Потому что это невыносимо, это хуже, чем не думать о белом медведе, хуже всего на свете: осознать впервые за семнадцать лет, что твои глазные яблоки плевать хотели на твои усилия, и будут шевелиться, хочешь ты того или нет.

Потом этот встал с кровати. Подошёл, склонился надо мной. И замер. То ли прислушиваясь, то ли принюхиваясь.

Он рядом, совсем рядом, можно рукой коснуться. И я чувствую его запах. И тот, другой. Вонь гнилой застоявшейся воды.

А я лежу, и пытаюсь контролировать свои чёртовы глазные яблоки, а они дёргаются, и веки дрожат, а потом я понимаю, что задержала дыхание — а так нельзя, ведь у спящих дыхание ровное, размеренное, и он всё поймёт; но вот если прямо сейчас начну дышать — это ведь тоже подозрительно?

И тут он ушёл. Заскрипел паркет, потом стукнула о стену дверь комнаты, затем щёлкнул замок. И тихо. Так тихо. Только шум воды.

…Я думала, это случится ровно в полночь. Ну или там в три часа утра. Только поэтому, наверное, и смогла за ним пойти — знала, что надо будет бояться часом позже, и не успела осознать, что уже сейчас пора.

А ещё потому, что поняла: Мишка всё ещё здесь. Пока этот открывал дверь, Мишка уронил ключи. Этот никогда ничего не роняет. Идеальный, сука.

И я пошла следом. С телефоном и ножом. Обычным кухонным ножом. Не знаю, зачем. Просто когда смотрела фильмы ужасов, каждый раз думала, ну почему эти дураки всегда лезут в стрёмный подвал с голыми руками, ну нет бы хоть чем-то вооружиться, вот я бы по-другому…

Там, снаружи, всё иначе. В смысле, это не Кисловодск. Я же помню: наискосок от Нарзанных ванн на той стороне проспекта есть санаторий, напротив — какое-то кафе. И если закрыть глаза, кажется, что всё как надо. А если открыть — там нет города. Вообще ничего нет. Только вода и не-вода. Какой-то монолит из построек и деревьев — будто кроны проросли сквозь стены домов, и нет ветра, но они стонут, как в бурю. И из под земли лезут их корни, влажные, и липкие, и почти живые. Bad trip, really. Деревья-утопленники.

И туман. Очень, знаешь, нехороший туман. Пахнет гнилью и плесенью. И затягивает, если всматриваться в него.

Этот шёл по мосту через реку. Мост тоже был другим: склизкие, разбухшие доски, будто только что из-под воды, все в сизом налёте. Но по крайней мере, он был настоящим. Таким настоящим, что хотелось вцепиться в эти прогнившие деревяшки, и не выпускать до рассвета.

Но этот шёл, не останавливаясь. И я за ним. С ножом и телефоном.

А окна клиники, конечно, светились изнутри. Его ждали.

Они не похожи на призраков, они почти как люди. Будто кто-то пытался создать модели людей, но в мелочах прокололся. Оставил только то, что необходимо, сообразно функции. Медсёстрам пригодятся руки и глаза. А вот говорить им необязательно — а значит, зачем им рот? Больные — о, вот у этих пасти на полрыла. Оплывшие нарзанорождённые туши. Понемногу растворяются в ваннах, и улыбаются, и благодарят за доброту и внимание.

Не хочу вспоминать.

Он подошёл к двери — и вся эта дрянь хлынула навстречу, обволокла со всех сторон сырым, больным теплом. Сестры вцепились в него, сдёрнули одежду, потащили к свободной ванне. Опустили туда, в серую пузырящуюся гниль — бережно, осторожно. С головой.

Тут я опомнилась. Бросилась к нему, ору что-то. И лишь тогда они меня увидели.

Больные забеспокоились, залопотали, а сёстры полезли ко мне отовсюду. У них такие руки, как ветви у деревьев — длинные, узловатые, жёсткие. Думала, умру, когда они дотронутся — но нет, это не больно. Противно только. Как дотронуться до гнилушки, которая долго в воде пролежала.

И пришёл доктор. Почти как человек. Седенький такой старичок в белом халате, в лакированных ботинках, с портфельчиком, в пенсне. Айболит. И говорит — тихо так, спокойно: мол, что же вы, Дарья Петровна, переполох устроили? Ваша мать, урождённая Забелина, определила Михаила на исправительное лечение. И оно действует, не так ли? Он стал правильным? Таким, как надо?

И Мишка — этот — поднимается из ванны. Улыбается, волосы развеваются по ветру — на такого та пигалица на вокзале и глаз понять не посмела бы. И отовсюду шорох: сёстры начали хлопать в ладоши.

Нет, говорю. Нет.

Он: «Что ж, требуется время. Но скоро курс лечения будет закончен. Уже недолго осталось».

И тут я вижу, что у него пенсне прорастает прямо из кожи. Что это не оправа, а тонкий чёрный нарост — как бородавка, как кожистая складка, а вместо стекла — водяная плёнка.

А нож всё ещё был у меня в руке. Я не знаю, как. Правда, не знаю. Но я его ударила.

И ведь знала, что не поможет. Что из раны польётся вода, а не кровь.

Но ему было больно, этой суке было больно! Он завизжал — и все они изменились в лице, все, даже те твари из ванн — и дальше я уже ничего не помню. Но, наверное, это не те воспоминания, о которых можно тосковать.

Знаешь, тут очень красивые рассветы. Нет, серьёзно. Когда я сидела на ступеньках этой поганой клиники, и выковыривала ил из волос, и ржала, как ненормальная, потому что увидела мой телефон, мой бедненький «самсунг» у водостока: прямо из корпуса торчит нож. Надо же, технофобы какие. Нет бы отформатировать карту памяти, а они вот так вот. Козлы, а? — так вот тогда я поняла наконец, как же здесь красиво. Тихо и холодно, и даже реки почти не слышно, и пахнет хвоей, и птички поют.

Я его увезу. В Пятигорск, оттуда — в Москву.

Не знаю как, но увезу.

28Jul. 2014 07:50

From: Дарья Зотова <a-girl-from-nightosphere@yandex.ru>

To: Кристина Фёдорова <kris07091986@gmail.com>

Вообще-то я хотела тебя убить.

Нет, серьёзно. После того, как отец ушёл, у нас дома был ад кромешный. Мать читала про способы самоубийств. Мишка ныл с утра до вечера. И я тогда подумала — нечего терять же. И нож с собой взяла. О да, Дарья Зотова — мастер клинка. И анатомический атлас посмотрела. Прикидывала, куда надо будет бить, так, чтобы с одного удара, — потом отец наверняка меня оттащит, но один раз я успею.

И потом, уже после эпопеи со сгоревшим обедом, я смеялась, и мне правда было смешно. И хорошо. Но я помнила, что у меня есть нож. Каждую, блин, секунду, помнила.

Просто чтобы ты знала, раз уж собираешься ехать сюда.

5 Aug. 2014

From: Кристина Фёдорова <kris07091986@gmail.com>

Даша, добрый вечер))) Рада, что у вас с Мишкой всё в порядке. У меня тоже. Тут, в ожоговом отделении, дико скучно. Если бы не планшет, совсем бы рехнулась. Но через неделю выпишут)

Извини, что раньше не ответила. Сама не знаю, почему. Уже третий день собираюсь. Я ещё удивилась сначала, ну зачем тебе письменный отчёт. Такое же фиг забудешь. А оказалось, очень даже всё это вымывается из памяти…

Ну, поехали.

Я добралась в Кисловодск тридцатого. В девять сорок, что ли. Если надо, я поищу билет. Взяла такси на вокзале, доехали за полчаса. Ну может, чуть больше. Да, я помню, ты просила записывать всё по минутам, но мне тогда реально не до того было, чтобы на часы глядеть. Ты не обижайся, но я решила, что у тебя из-за переезда и матушкиных закидонов крышу сорвало маленько. Эти твои письма…

Короче, я знала одно: придётся вызывать санитаров. Не знала только, к кому из вас.

А потом я увидела тебя. Сидишь на лавочке у подъезда и таращишься в разбитый телефон. Стрёмное зрелище, конечно (я не про телефон). Тощая, руки в синяках, нос расквашенный, а хуже всего глаза. Стеклянные такие, как у игрушки. Я не знаю, что они с тобой делали, но вот за эти глаза — убить их мало.

Твои мне не особо обрадовались. Мы чуть-чуть повздорили. Ну ОК, подрались. Мамаша твоя на меня с порога бросилась, ноздри раздувает, как бык. А Михаил Петрович стоял рядом и лыбился. Потом начал загонять, как в старых книжках, мол, убирайся из нашего дома, считай, что ты уже труп…

А ты чудная, вообще. Стоишь в сторонке и спрашиваешь: ты уйдёшь, да? Я ж хабалка деревенская, ты забыла? Ну дали по морде, ну облаяли. Тоже мне конец света. Это норма, как Малышева говорит. И намёков я не понимаю. А он намекал. Мол, мне этой ночи не пережить, уж доктор постарается.

Короче, я тебя у них забрала. Там соседи сбежались на крик, кипеш подняли, так что твои с достоинством удалились))

Нет, тогда я тебе не верила. Ну город как город. Туристы гуляют, солнце жарит. А потом мы пошли в парк, и что-то я засомневалась. Ты на секунду остановилась на мостике. И вода из реки потянулась к тебе прямо по опорам моста. Ну не умею я красиво описывать((Такими ручейками, будто щупальца выпустила. У меня был трояк по физике, но, по-моему, это нездоровая хрень какая-то. И я тебя за руку тащу, а ты как к земле пристала. И глаза прозрачные, как у этого хлыща, братца твоего. И бормочешь что-то.

Я просто не знала, что с тобой делать. Ты была такая оцепенелая, будто неделю сидела на диете из валиума и галоперидола (ты не думай, что я такая умная, это всё Интернет). Я хотела тебя увезти, ну его, Мишку. И вот мы уже пришли на остановку, и я говорю тебе: поехали. Хватит. Вернёмся в Москву, будешь жить с нами, а этим тут и вдвоём неплохо. А ты стоишь и молча плачешь. На это у тебя сил хватает. Даже не плачешь — просто слёзы текут по щекам, а лицо спокойное и пустое.

И я повела тебя в гостиницу — надо же было куда-то пойти? Помню, девчонка-администратор ещё извинялась, что нет комнаты с видом на реку.

В номере кто-то оставил диск в DVD-плеере. Ну, знаешь, что на этих дисках обычно бывает. Ан нет, до нас тут настоящие проказники гостили)) Целый сезон «Давай поженимся» (программа такая, по первому, а то вдруг ты не в курсе). Я включила, смотрю. Что ещё делать-то? Гузеева жжёт, как обычно. Девки там чуть из штанов не сигают, стараются жениху понравиться, а он расселся, как падишах. Ну, нормально, весело даже. И вот на исходе третьего часа ты вдруг саданула кулаком по кровати, встаёшь и говоришь: так. Всё. Хватит. Выключи эту пакость (ты по-другому выразилась, ну да ладно). Не знаю уж, что конкретно тебя выбесило. В чем-то вы с матерью похожи, только не обижайся.

Проняло тебя, всё-таки. Ты давай ругаться, плакать, кулаками по стенке молотить, хоть на человека стала похожа. Потом засобиралась Мишку спасать. Ну и я с тобой.

И да. Тогда, в Москве, я знала про нож. Не обязательно быть Вассерманом, чтобы догадаться, зачем брошенная дочь приходит к мачехе. Я и не знаю, зачем впустила тебя. Подумала, что это будет правильно.

Всё, закрыли тему.

Мы засели в кафе напротив твоего дома, ждём, пока они лягут спать. И ты давай ныть: ничего не получится, это ведь мать виновата, и мы против её воли бессильны. А я говорю — но ведь и ты тоже Забелина. Тоже, получается, родня этому призрачному айболиту. Так отмени назначение, и всё тут. Ты так на меня уставилась — я уж испугалась, что тебя опять накрыло. Но тут наконец-то в ваших окнах свет погас.

И дождь начался. Подумала ещё: к успеху (примета есть такая). Людей на улице почти не было. И я начала понимать, о чём ты писала. То есть, тогда я думала, это нервишки шалят после твоих писем, а сейчас уже и не уверена. Это правда был другой город. Гнилой и фальшивый. Дома стали какими-то плоскими. Одни фасады. И свет в окнах почём зря. Нехороший такой свет. И тени, эти чёртовы тени из-под моста полезли. Какие-то похожи на людей, какие-то — не очень. Меня как током долбануло, когда одна рядом проскользнула. А ты идёшь себе, и будто не видишь ничего.

А они тебя видели, очень даже. Останавливались, смотрели вслед — но не трогали. И я ещё подумала: ну как, как твоя мать могла тут что-то решать, если ты тут настоящая королевна?

Ты не понимаешь, это и твой мир тоже. Может, даже больше твой, чем чей-то ещё.

Мишка твой тяжёлый, зараза)) Умаялась, пока его наружу тащила. Но я поняла, почему ты без него не стала бы уезжать. У него было доброе лицо, хорошее такое. Будто грим смыли. А вот квартира ваша — это действительно жесть. В воздухе кислая морось, как осенью на берегу реки. И хлеб на столе весь в плесени. И обои все покоробились и отошли, а на полу толстый такой слой…не знаю, чего. Но на месте риэлтора я б повесилась.

В общем, мы выползли втроём из подъезда, идём к мосту (дальше помню уже хуже). И тут начался ДОЖДЬ. Вот я раньше думала, что «стена дождя» — это так, для красоты. Реально ничего не видно было двух шагах. Может, и хорошо, что не видно. Там, в тумане, явно что-то нездоровое творилось. Ещё мост этот поганый по щиколотку в слизи — я всё боялась в речку звездануться. А ты Мишу тащишь, и хоть бы что тебе.

А потом появилась ТА вода, из-под земли. Попёрла из всех водостоков, из русла реки. Нам оставалось метров пять до каких-то ступенек, но я не успела.

Я была в кроссовках, помнишь? Хороших таких. Nike. Так вот эта вода их просто растворила. Они за пару секунд разлезлись в лохмотья, и их куда-то смыло, и я по щиколотку оказалась в этой воде, а она как кипяток. Будто кожу содрали. Если бы я в неё упала, мне бы точно кранты, но ты как-то исхитрилась меня за шиворот втащить наверх…

И говоришь: это надо закончить. А я как бы и не против, только больно очень, и я даже вякнуть не успела, как ты распахнула дверь той клиники.

А там мамаша твоя. Красивая, как хозяйка Медной горы, и злая, как сто чертей. Она схватила меня за волосы и потащила к какой-то бадье. А вы с Мишкой взялись за ручки и побежали по лестнице на второй этаж. Трогательно, аж слов нет. Я ору, зову тебя, а тебе хоть бы что. И доктор этот твой стоит, ждёт вас и улыбается добренько так, этакий сахар медович (тут она меня таки окунула с головой в грязь, поэтому извини, репортаж будет неполным).

И я думаю: вот и всё. И тут услышала, как где-то наверху разбилось стекло, потом второе, потом сразу несколько. Как ты орёшь — на айболита, наверное.

А потом было очень-очень много воды. Изо всех окон, да и просто с потолка. И мне наконец удалось вывернуться (очень вовремя, что уж там) и отдышаться, и когда я посмотрела наверх — никакого доктора там уже не было. Как и всех этих тварей. Пустой заброшенный дом. По ступенькам стекает вода (но уже нормальная, не та, что в городе).

А ты — прости, Даш, но ты же просила писать всё, как есть — ты стоишь там, наверху, над всем этим. Держишь Мишку за руку. И улыбаешься.

Нет, ты не подумай. Я за всё тебе благодарна. Я знаю, если бы не ты, гнить бы мне на дне реки. Я перед тобой в неоплатном долгу на веки вечные, и ты моя лучшая подруга, и вообще, когда я думаю о тебе, мне становится легко и радостно, и я соскучилась.

Но чёрт возьми.

Ты могла всё это закончить сразу. Но смотрела, как хабалка-мачеха и доставучая мать пытаются утопить друг друга в бадье с грязью. Ты смотрела, и тебе это нравилось.

Кстати, вот ещё что странно. Ворд почти ничего красненьким не подчёркивает. Ну, кроме словечек типа «доставучей» и «хрени». Нет, я стараюсь, я же знаю, что тебя бесят ошибки, но… Чудно просто. Волшебная водичка, превращающая троечников в грамотных умничек.

И вообще, мне кажется, я не в первый раз это пишу.

Ну и всё. Я валялась на полу. Мишка плакал, а твоя мать гладила его по волосам и пела колыбельную. Ты побежала на улицу, и минут через несколько пришли врачи, а дальше я вообще не помню.

Тут, в ожоговом, все докапывались, где это меня угораздило. Соседка по палате уже плешь проела, мол, нельзя замалчивать насилие в семье. Да, блин, это оно. Насилие в семье.

Я твоё письмо прочитала. И что я хочу сказать. Ты пишешь, что Мишка теперь, как и раньше, спокойный и тихий, что мать продаёт квартиру и всюду ходит с Мишкой, что вы возвращаетесь в Москву.

(Нет, я точно это писала. Те же самые слова. Вчера. И позавчера).

Я за вас счастлива, хотя и не понимаю, почему. Я не мать Тереза. Эта зараза, матушка твоя, меня убить хотела, и век бы мне её не видеть, разве что в гробу. А я почему-то даже рада, что мы будем жить рядом, почти как одна семья. Но мы ведь и есть семья, а что, разве нет? И это же замечательно, когда все вместе.

Даш, только не сердись.

Но какого он «спокойный и тихий»? После того, что случилось, он бы в постель писался полгода и орал бы по ночам. И мать твоя. Что, она вот так просто продаёт свою дивную аристократическую квартиру? И едет обратно в Москву, поближе к бывшему мужу и ко мне?

Просто подумай. Твоя настоящая мать могла бы так сделать?

Дашка, мне страшно. Мы же все были в той воде (ну, кроме тебя). И ничего не закончилось, ничего! И как ты не поймёшь, это не мы, это ПРАВИЛЬНЫЕ мы, такие, как тебе

Ctrl + A

Del

Русалка на ветвях сидит

осколки легенды

♂ Виктор Точинов

Осколок 1

2003 год

…в Питер выбрался, к Антохе-свояку, двадцать лет всё не собраться было. Он-то с семейством у нас часто гостил — Крым все-таки, понятное дело, и к себе каждый раз приглашали, да все как в том фильме получалось, ну, про Колыму: лучше уж вы к нам… Но нынче собрались с Клавдией: дети повырастали, хлопот поменьше, да и трехсотлетие опять же не каждый год случается. Приехали, Антон с Маришкой встречают — то да сё, охи-вздохи, бутылёк раздавили со свиданьицем… Ну, бабы, понятное дело, после такого сели, языками сцепились, трактором с места не сдвинешь. А мы со свояком прогуляться пошли. Куда? — да на Невский, понятное дело, Питер с него начинается, новостройки, где Антоха вписался, везде одинаковые…

Невский, да… Помню, в молодости, эх-х-х… А сейчас — не то, всё не то… Да и проспект не тот: Макдоналдс на Мотороле сидит, Самсунгом погоняет. Свояк-то привычный, на глазах у него всё менялось, потихоньку — а мне как серпом по Фаберже. От такого, понятное дело, душа загорелась. В центре в забегаловках-то цены ядерные, ну да у нас с собой было — свернули на Пушкинскую, тихое местечко ищем… Таблички на домах там любопытные: кроме номера, у каждого дома своё название. В честь книжек Александра Сергеича, значит. Вот те дом «Руслан и Людмила», а вот «Евгений Онегин», ну в онегинском дворике мы и того… Антоху с такого дела аж на лирику пробило, как по первой выпили, — стих пушкинский прочел, длинный. А я к стихам не очень, со школы про русалку на ветвях помню, да про чудное мгновение, и то кусками… Я ему в ответ историю прозой рассказал — как по второй приняли.

Вот, говорю, ты на улице Белы Куна обитаешь — так там тоже можно к домам таблички крепить особые. Нет, не с книжками. На каждый дом — доску памятную, а на нее — фамилий так с тысячу. Не знаю уж, чем там товарищ Бела в литературе отметился — у нас в Крыму он в двадцатом все больше списки расстрельные подписывал. А то и без списков — всех чохом под пулеметы. От моего дома в трех верстах балка Карачаевская есть, так ее еще при коммунистах дамбой перекрыть решили, запрудить, значит. Бульдозер землю ковырнул — а в ней кости, кости, кости… Человеческие, понятное дело. Скелеты. Тысячами. Ну, коммунякам про такое вспоминать не с руки было — пруд ударными темпами заделали, в три смены пахали.

В новые времена обелиск там открыли загубленным. Хотели с крестом да с ангелом скорбящим, так татарва местная бучу подняла: не допустим, мол, на святую землю предков чужие символы. Наши татары, эх… отдельная история.

Так вот, без креста обошлись. Но все равно внушительно получилось. А внизу на камне мелкими буковками фамилии столбиками — и не сосчитать фамилии те. А ведь сколько еще безымянных лежит…

На открытие народу собралось изрядно: и местные, и журналюги с камерами, и депутаты с речами, и милиция с дубинками, и активисты всех мастей — этим, понятное дело, любой повод сгодиться, лишь бы на экране мелькнуть. Ну и родственники приехали — не то чтоб много, как-никак восемьдесят годочков миновало. Но приехали.

Вот. И случилась на том торжественном открытии история странная. Даже загадочная, я бы сказал, история.

Дело так было…

Осколок 2

1937 год

ТАМ был иной мир — страшный, жуткий — очень мало пересекающийся с миром нормальным. О нем старались не говорить, его существование старались игнорировать — точь-в-точь как беспечные уэллсовские элои пытались не замечать мир морлоков… Но представители ТОГО мира порой появлялись в мире нормальном (как и пресловутые морлоки, тоже чаще ночами), появлялись и забирали с собой.

Редко кто возвращался ОТТУДА, а немногие вернувшиеся молчали, ничего не рассказывая… Но жарким июньским днем Алексей Рокшан понял, что скоро сам сможет узнать, как живется в аду. И как в аду умирается… Что следующей белой питерской ночью придут за ним. Может, не следующей, через одну или через две, но придут. После того, как забрали Буницкого, последние сомнения исчезли — а уж Буницкий-то в их студенческой компании интересовался лишь девушками да новыми пластинками к торгсиновскому патефону…

Алексей пошел к Фимке. К детскому своему приятелю Фиме Гольдштейну. Были они отнюдь не закадычные друзья, именно приятели — крепко дружили их отцы, отпрыски поневоле часто проводили время вместе, потом жизненные пути разошлись… Но сейчас то давнее приятельство с Фимой оставалось единственным крохотным шансом — случайно, от кого-то из общих знакомых, Алексей знал: Фима работает ТАМ.

— Значит, говорил при свидетелях, что отец был знаком с Чаяновым и тот был умнейшим человеком? — Фима Гольдштейн изумленно покачал головой, словно не понимал, как взрослый человек мог сморозить этакую глупость. Вздохнул и потянулся к телефонной трубке.

Время остановилось. Замерло. Целую вечность тонкие Фимины пальцы смыкались на черном эбоните, целую вечность трубка ползла к уху. Звуки из мира исчезли, почти все: детские голоса во дворе, звон трамваев на улице, бодрая мелодия из репродуктора, — остался только уверенный голос Фимы Гольдштейна.

— Гэ-пятьдесят три-двенадцать.

Мир вокруг становился все менее реальным, похожим на картинку на экране кинематографа. Алексей понял, что он уже наполовину ТАМ.

— Железнов, — так же уверенно представился Фима.

«Точно, он ведь отрекся от отца и сменил фамилию», — отрешенно подумал словно не Алексей, словно бы кто-то другой.

— Товарищ Круминьш? Подошлите машину…

Всё. Конец. Рук и ног Алексей не чувствовал, единственными ощущениями остались холод в желудке и мерзкий вкус во рту.

— …минут на сорок попозже. Тут друг детства заглянул, десять лет не виделись.

Осознание факта, что путешествие в мир иной откладывается, пришло с запозданием…

— Молодец, — одобрительно сказал Фима, повесив трубку. — Думал, грешным делом, что обмочишься. Навидался.

Достал из серванта графинчик, прозрачная струйка полилась в граненые стопки — судя по резкому запаху, чистый спирт.

«Спирт? Перед работой? Перед ТАКОЙ работой?» — Алексей не понимал ничего.

— Пей! — коротко сказал Фима в ответ на незаконченный жест отказа. Сказал так, что Алексей машинально осушил стопку — и долго не мог прокашляться. Фима выпил легко, как воду.

Заговорил резко, приказным тоном:

— Сегодня же уедешь. В глушь, в провинцию. Будешь сидеть тихо, не высовываясь. Про университет забудь. Через пару лет возвращайся.

— Так ведь найдут… — начал было Алексей.

— Кому ты нужен, интеллигенция? — перебил Фима почти даже ласково, и сам себе ответил:

— Никому ты не нужен. Не нужны сейчас дармоеды, изучающие сказки и собирающие легенды. Нужны рабочие руки: валить лес, добывать золото. И строить, строить, строить… Не заберут тебя, заберут другого — план есть план. Уехать-то есть куда?

— Разве что на родину матери, в Щелицы…

— Деревня?

— Да, под Опочкой, на Псковщине…

— Вот и поезжай. Может заодно, хе-хе, легенд насобираешь…

На прощание Фима сказал с неожиданной тоской:

— Когда-нибудь и про меня легенду напишешь… Знаешь, кем я работаю?

Алексей считал, что знает, но благоразумно промолчал.

— Я работаю Хароном. Бах! — и ты на том берегу. — Фима вытянул руку к стене, резко согнул указательный палец, имитируя движение при выстреле.

Алексей Рокшан молчал, с трудом подавляя рвотные позывы — выпитый без закуски спирт настойчиво рвался наружу.

Осколок 3

1912 год

Приходилось ли вам, милостивые государи, сводить знакомство с трубочистом? Не с персонажем сказок Андерсена, норовящем жениться на принцессе, а с настоящим, реальным деревенским трубочистом? Алеше Соболеву не доводилось, по крайней мере, до этого лета. Родительский дом в Ржеве не был оборудован новомодным калорифером — старое доброе печное отопление — но коим образом удаляется накопившаяся в трубах сажа, Алеша не имел понятия. Даже не задумывался над этой проблемой.

Лытинский трубочист звался Броней — с таким имечком к принцессам и в самом деле лучше не приближаться. Впрочем, по имени Броню в Лытино и окрестных деревнях называли редко, благо имелось у него прозвище, даже целых два.

Во-первых, звали трубочиста Банщиком — оно и понятно, с его работой или в баньку ходи чуть не каждый Божий день, или Арапом прозовут.

Второе же прозвище образовалось от названия главного Брониного орудия труда.

Представляло оно из себя короткую, с руку длиной, цепь, на один конец которой крепилась круглая гиря — весом фунтов двенадцать, а то и все пятнадцать. Чуть выше на той же цепи имелся «ёрш» — преизрядная кольцеобразная железная щетка. К другому же концу была привязана длинная веревка.

Наверняка воспетые Андерсеном трубочисты называли предмет сей словом иностранным и благозвучным. Алеша подозревал, что и в российских столицах именуют его иначе, чем Броня. Но тот звал попросту — шур<Ы>га. И прозвище имел — Шурыган.

Про встречу свою с русалками-берегинями Броня рассказывал, поминутно поминая любимую шурыгу… И, по обыкновению местных жителей, безбожно «чёкая».

— А барыня-то у них, ясно дело, тока деньгами завсегда платит, чёб стаканчик, значить, поднести — ни в жисть. Ну чё, я, значить, тогда чуток крюка дал — к Ермолаичу забежал, значить. А к ему тем разом таку казенную привезли — ох, люта, прям будто шурыгой по голове бьёт! Ну чё — я, значить, стакашок хватанул, другой хватанул, третий… В обчем, все барыневы денюшки и того… Дальше бреду, шурыгой, значить, помахиваю: ан тяжко шагается, косятся ноги чёй-то, в голове гудит-звенит — ну прям те благовест пасхальный! К Чугуйке, значить, вышел, малый чуток до моста не добрел — тут и они! Как кто, барич? — берегини ж! Не то с-под бережку, не то прям с воды выскочимши! Штук семь, а то и вся дюжина! И голышом до единой, тока волоса срам и прикрывають! Ну всё, думаю, — пропадай душа христьянская… У моста омут-то глыбкий, уволокут — поминай как звали… А они, значить, вокруг вьются, смеются заливисто, руками манют — к нам, мол, иди! А я уж и не прочь — прям как тридцать лет скинул; парнем когда холостовал, по овинам да сеновалам с девками, значить, обжимался — и то запалу такого в портках не припомню… Так ведь и пошедши к ним уже! И сгинул бы, да казенная, чё у Ермолаича откушал, выручила — заплелись ноги-то, шурыга с рук выскользнумши, по сапогу — хрясть! И охолонул, как пелену с очей смыло… Не дам, дочки сатанинские, душу на поругание! Шурыгу схватимши — и ей давай крестить их по чём придется! По голове хрясть! — и нет головы! По ноге, значить, хрясть! — пополам нога! Да чё толку: всё зарастает, как было, прям на глазах же… Обессилемши я совсем, и пропал бы тут — да под горой Лытинской петух заорал. Будто ангел в трубу дунул — распылились враз чертовки, как и не было… Вот ведь каки чудны дела у нас случамши…

Алеша Соболев слушал рассказ Шурыгана и уже жалел о четвертинке казенной, тайком позаимствованной из теткиной кладовой. Качал головой — не то, совсем не то…

Мать расстраивалась:

— Да что же Алешенька в библиотеке-то опять засел? Мало в своей семинарии над книгами горбился? Приехал раз в году отдохнуть, и опять книжной пылью дышит. Погулял бы на природе, развеялся…

Ее младшая сестра Евдокия — всего-то на семь лет старше семинариста Алеши Соболева — улыбалась лукаво.

— Не волнуйся, Глаша, гуляет он на природе, еще как гуляет… Да только на прогулки выбирается, когда мы с тобой уже спать ложимся. И сдается мне, по утрам у него губы не от комаров припухшие… А в библиотеке, думаю, отсыпается просто на диванчике.

Мать смотрела недоуменно, не верила… Для нее Алешенька и в семнадцать лет оставался ребенком… Она ошибалась.

Но ошибалась и Евдокия. Алеша не отсыпался в библиотеке, он трудолюбиво разбирал старинный, с титлами, шрифт, делал выписки, переводя на современный язык наиболее архаичные выражения:

«…В ину пору корабль плывет, хоша по обнаковенной воде, но зато по сторонам-то его бесперечь выныривают чудища: от головы до пояса человек, от пояса до ног — рыбий плес. Вынырнет то чудище, встряхнет длинными волосами, индо брызги на версту летят, да закричит глухим хриплым голосом: „Фараон!" Это фараоновы воины, что за Мысеим гнались, да потонули и сделались получеловеками…»

Алеша откладывал перо, задумчиво качал головой. Не то, совсем не то…

Осколок 4

1937 год

Деревня не зря носила звучное название Щелицы — за холмом, который переваливала ведущая из Опочки дорога, высился другой холм, весьма похожий. В ложбине между ними и разместилась деревня.

А на ближнем холме стоял когда-то дом, где мог родиться Алексей… Но родился в Петрограде, в декабре семнадцатого — в усадьбу помещиков Лытиных мужички еще летом подпустили красного петуха…

Фима Гольдштейн, ставший товарищем Железновым, ошибся — легенды в Щелицах оказались в дефиците. Либо рассказывать их «городскому» не спешили — о местных своих корнях Алексей никому не обмолвился. В наше время о предках-помещиках лучше помалкивать…

Впрочем, одну легенду он таки услышал — байку о сокровищах, привезенных помещиком Новицким из чужих краев и утопленных якобы в парковом пруду (в других вариантах — о якобы зарытых в парке). И пруд, и парк, и усадьба, тоже сгоревшая, располагались на другом холме — отделенные от былых владений Лытиных широкой долиной невеликой речушки Чугуйки.

Именно эта история помогла Алексею устроиться на временную работу, на скудные студенческие сбережения долго не протянул бы. Выбирая профессию, он рассчитывал, что его будут кормить легенды, но чтобы таким вот образом…

Когда и как зародился слух, никто не помнил — народ тут нынче обитал в основном пришлый, в двадцатых присланный по разнарядке на торфоразработки, да так и застрявший после истощения пластов в окрестных болотах…

Но тем не менее в начале тридцатых годов одним из любимых досугов местной молодежи стал поиск клада. Ныряли в помещичий (когда-то помещичий) пруд и ощупью шарились в топком донном иле. Прочесывали дно баграми и якорьками-«кошками». Самодельными железными щупами тыкали под корнями всех мало-мальски приметных деревьев в парке…

Никто, конечно, всерьез не верил. Но время было такое — порой реакцией на самые нелепые слухи становились весьма серьезные оргвыводы.

Так и с кладом — кончилось тем, что председатель Щелицкого сельсовета приказал пруд спустить. Якобы для очистки от накопившегося ила, комары в котором плодятся в немереных количествах. По своей ли он действовал инициативе, или по указанию вышестоящих органов, — неизвестно.

Решено — сделано.

Бригаду рабочих набирали в Пскове, из городских маргиналов, — в Щелицах летом каждые рабочие руки на счету. Впрочем, пара деревенских разгильдяев в бригаду тоже затесалась.

И — студент-очкарик Алексей Рокшан. Бригадир Калистратыч (из урок, перековавшихся на Беломорканале) оглядел его, не скрывая брезгливого сомнения. Но принял, пообещав: начнет доходить — выгонит на хрен.

Оформили в сельсовете аккордный договор, шлепнули лиловую печать… И работа закипела.

Ну, на самом деле-то работа «кипела» лишь в бодрых газетных статьях, живописующих успехи индустриализации…

А рыть водоспуск бригада начала спустя пять дней, после того как была успешно пропита большая часть аванса. «Рыковка», слава труду, в сельпо отпускалась свободно, без талонов и карточек (не в пример прочим продуктам).

Но, так или иначе, копать стали. Вручную, понятно, какие уж там экскаваторы. Ничего, лопатами да тачками каналы от моря до моря строили. А уж канаву в пару сотен метров, от пруда до спускающегося к речонке Чугуйке овражка… и говорить не о чем.

К тому же на второй день праведных трудов повезло работягам редкостно. Откопали старинную и толстую — человек залезть может — свинцовую трубу с запорным устройством. Шла она аккурат вдоль намеченной трассы водосброса.

Надо понимать, отнюдь не дураки копали старый пруд. И подумали о том, что водоем порой надо спускать и чистить — дабы не тревожили комары сон помещичий…

Находка вызвала двоякие чувства. С одной стороны, труба позволяла свести объем землеройных работ к минимуму. С другой стороны — возникло сомнение: оплатит ли сельсовет эти самые уменьшившиеся объемы?

Посовещавшись, решили: никому ничего не рассказывать. Имитировать на стройке активное копошение. А через недельку начать спуск воды посредством обнаруженного устройства. Кто заинтересуется — отвечать: сами, мол, и проложили трубу. Из подручных материалов. Рационализация, дескать.

Так и сделали.

Раскопали в овражке выходную часть трубы, тоже перекрытую клиновидным затвором. Для вида еще кое-где поковыряли землю… Правда, назначенный срок выждать не сумели. Не удержались, начали спускать пруд через четыре дня.

Уходила вода долго, не меньше недели. Но ушла, оставив непролазные залежи топкой илистой грязи. Ил частично сгоняли лопатами к той же трубе (уползал он по ней медленно, неохотно), частично вывозили на подводах жители Щелиц — удобрять поля и огороды.

В жиже плескалась не ушедшая с водой рыба, большая и маленькая. Караси. Стали они для бригады дополнительным источником дохода, хоть и не денежного, — за стаканчик первача работяги позволяли местным набрать рыбы, сколько смогут унести, хоть мешок. Щелицкие мужики и парни, догола раздевшись, лезли в грязь, собирали, — год выдался не самый сытный. Наиболее крупных рыбин, выследив по сильному бултыханию, рабочие ловили бельевой корзиной для себя, — на закуску.

Ночевала бригада здесь же, у пруда — отведенный для жилья барак оказался на дальнем конце Щелиц, никому не захотелось таскаться дважды в день по две с половиной версты, с горы да в гору. Соорудили на скорую руку навес от дождя, натаскали соломы — ночи теплые, жить можно. У костра засиживались далеко за полночь, пили водку, запекали над угольями рыбу, травили всевозможные байки, народ подобрался тертый, всякого-разного повидавший в жизни.

Порой приходили на вечерние посиделки местные мужики, те «рыковку» не жаловали, приносили бутыли с мутным первачом, вели долгие обстоятельные разговоры, выспрашивая о городских новостях — газетам да изредка заезжавшим агитпроповским лекторам здесь не больно-то доверяли… В ответ аборигены рассказывали истории из местной жизни, обычно простые и незатейливые, — но ярким пятном на их фоне выделялись замысловато сплетенные рассказы деда со странным прозвищем Милчеловек, зачастившего в гости к бригаде. Талант рассказчика Милчеловек имел незаурядный, а еще имел обыкновение обрывать повествование на самом интересном месте: вздыхал, жаловался на ослабевшую память, да косился на бутылку с казенной (сам всегда приходил без выпивки). Наливали, что поделаешь…

Прозвучала легенда и про помещичий клад — причем в весьма своеобразной и развернутой интерпретации:

— …тады жена его, мил человек, церкву тут отгрохать решила, — неторопливо рассказывал дед, помешивая угли в костре обгоревшей палкой. — Денех уплатила немеряных, хитектора с городу выписывала. Ну, отгрохала — храмина знатная, сами видали, склад там щас артельный… Сам химандрит Феоктист приехал с Печорского монастырю, — освятить, значить. Святой был человек, хоть и полный контрик. Да тока, мил человек, не заладилось дело-то. Даже в церкву химандрит не зашел — развернулся и укатил. Нечистое, дескать, место, негоже стоять храму Божему… И точно — начались с той поры дела на холме Новицком на диво странные, нечестивые…

Милчеловек замолчал, бросил выразительный взгляд на бутыль… Выпив, продолжил:

— Помещик-то Новицкий хитер оказался. Он, мил человек, не просто золото свое в пруду схоронил, он к нему и охранщицу приставил. Первым Филя Чубахин через то пострадал, жил тут такой парень — тридцать лет уж без чутка, а не женатый. Лютый был чё до девок, чё до вдов, чё до баб замужних… Наши-то не раз его и на кулачки брали, и дрыном уму-разуму учили — а все неймется парню. Не токма в Щелицах озорничал — и в Лытино, за пять верст, ходил, и в Заглинье, в Новицкое тож шлялся… И вот шел как-то по ночному времени к мельнице лытинской, — прослышал, чё мельник Ерофей в город подался, а жена его, молодая да пригожая, одна осталась. Ну и засвербел бес в портках. Пошел, да не обломилось — Ерофей за женой строго приглядывал, попросил, уезжаючи, шурина пару ночей на мельнице переночевать, да есчё два кобеля здоровущих во дворе гавкали, непривязанные… Обратно поплелся Филька, идет, сам тех кобелей злее. Глядь — на Лытинском холме девка встречь ему из кустов выходит. Он так и обмер — молодая, из себя красивая, и голым-гола, как из бани выскочимши… Руки к нему тянет, Фильку долго упрашивать не надоть — обнимает-целует её, даже мысля не ворохнулась: кто, мол, такая да зачем тут шляется… Только чует: не так чёй-то всё, на вид девка молодая и гладкая, а пощупать — дряблая да осклизлая какая-то. А изо рта у ей, мил человек, гнилью болотной пахнуло… Глянул Филька вроде как в сторону, а сам глаза на девку скосил — и обомлел аж: старуха к нему ластится, седая, морщинистая… Тока хотел оттолкнуть ея да перекреститься — тут она ему зубами в лицо и вцепимшись. Где целовала, там, мил человек, и вгрызлась плотоядно… Он в крик, да бежать, — скумекал, на кого нелегкая вынесла…

Алексей слушал внимательно, стараясь запомнить не только лишь сюжет, но и характерные обороты речи.

Милчеловек вновь сделал многозначительную паузу. В полуосушенном пруду всплескивала рыба — и казались те звуки в ночной тишине слишком громкими. А когда где-то неподалеку ухнул филин, все аж вздрогнули.

— Да на кого ж напоролся парень-то? — не выдержал кто-то из слушателей.

Старик ответил, лишь подкрепив силы:

— Лобаста, мил человек, ему подвернулась…

— Что за зверь такой?

— Про русалок да мавок слыхал, мил человек? Так лобаста вроде их, тока злее собаки волкохищной будет… От обычной-то русалки отыграться-отшутковаться можно, али гребень ей костяной подарить — начнет волоса расчесывать, да и забудет про тебя, даст уйти… А лобаста редко кого живьем выпустит. Ей, чёб пропитаться, живого мяса подавай. Вот и за Филькой чуть не до Щелиц самих гналась — догонит и кусит, догонит и кусит… На чё здоровущий парень был, и то сомлел, обескровел, значить… У околицы упал, собаки взлаяли — люди выбежали, нашли Фильку. В горницу внесли — батюшки-святы! — места живого не найти, руки-ноги изгрызаны, а на роже-то, куда лобаста поначалу кусила, ажник носа нет, и со щеки мясо выжрато. Обсказал парень, чё приключилось, да к утру дух-то и испустил… С тех пор так и пошло — двадцать годков от ея всем миром муку терпели, холм Лытинский десятой дорогой обходили… Так она, тварь, к самой деревне ночами шлятся повадилась, хучь из дому затемно не выходи.

— Так чем кончилась история? — прозвучал скептичный голос. — Изловили?

— Э-э-э, мил человек, куды там… Спервоначалу, знамо дело, пытались — пару раз неводом Новицкий пруд тянули. Ночью, тишком — да бырыня все одно прознала, исправнику пожалилась: мужички, дескать, озоруют, уж он розог-то прописал… А толку не вышло — билось разок в мотне чё-то здоровущее, на рыбу не похожее — вытянули, глядь: дыра в сети, лобасты и след простыл. Зубы-то у ей острее, чем ножи железные. А управиться смогли, когда мужичка одного знающего к нам судьба занесла. Он в травах толк понимал, и порчу отвести умел — колдун не колдун, но знающий. Опчеству по уму всё растолковал: души, мол, у лобасты нет и быть не могёт, потому она днем спит, на дне в ил зарывшись. А ночью душа спящей какой-то бабы недоброй в ея вселяется, на разбойные дела толкает. Ну и подрядился он энту бабу-ведьму сыскать… И сыскал ведь! С тем и кончилась казня египтянская, за грехи на Щелицы насланная. Утихомирилась лобаста.

— А с бабой-ведьмой что сделали?

— Дык… С ведьмами у нас спокон веков одно делали… Спалили ея, с избой да с отродьем, окна-двери заколотили и спалили… Не становому ж ехать жалиться… А лобаста, сталбыть, в иле так и спала, на сундуке с золотом помещичьим — пока вы не пришли, сон ей не потревожили…

Закончив байку, старый в деревню не пошел, захрапел здесь же, у костерка. Все понимали: врет Милчеловек, как сивый мерин, ради водки дармовой старается. Но, как сговорившись, справлять нужду после ужина отходили совсем недалеко, оставаясь в круге неверного, костром даваемого света…

Алексей же отправился прогуляться перед сном — нравились ему такие одинокие променады светлыми, зыбко-серыми ночами: вдоль берега пруда, к барской усадьбе, разрушенной и сожженной в давние времена, — ныне контуры обширного фундамента едва угадывались, скрытые густо разросшимся кустарником. И точно так же угадывались контуры парка, некогда окружавшего господский дом — одинокие столетние дубы и липы, возвышавшиеся над разросшимся мелколесьем…

Формой пруд больше всего напоминал ключ от старинного замка — к изгибу, соответствующему бородке ключа, и направился поначалу Алексей… А ушку, за которое ключ надлежит прицеплять к связке, соответствовал небольшой круглый остров. Необитаемый… Впрочем, не всегда необитаемый — сквозь затянувшую островок зелень тоже проглядывали какие-то руины. Пожалуй, сохранившиеся даже лучше, чем помещичья усадьба.

Именно здесь, напротив островка, в изрядном удалении от их бивака, Алексей услышал изумленно-радостный голос:

— Алеша?! Алешенька… Знала, знала я, что вернешься…

Девичий голос.

Осколок 5

1912 год

Отец Геннадий басит:

— Воистину удивительно, юноша, что с такими помыслами вы духовную стезю выбрали. Вам бы, право, мирскими науками заняться, ибо как раз они всему доказательства ищут, по полочкам всё раскладывают…

Алеша Соболев настаивает:

— И все-же, отче, как понять границу, грань между чудом Божьим и сатанинским? Если бы в дом Лазаря допрежь Иисуса пришел жрец халдейский, и сказал бы: «Встань и иди!» — и встал бы Лазарь, и пошел, — как мы расценили бы чудо сие?

— Как бесовское наваждение.

— Наваждение рассеиваться должно в свой срок — не от крика петушиного, так от молитвы искренней… А если бы не рассеялось? Если Лазарь так бы живым и остался?

— Значит, случилось бы чудо — не знак Божий, но искушение диавольское. Ибо каждому человеку свой срок на земле положен, а мертвых подымать лишь Сыну Божьему дозволено…

— То есть, глядя лишь на результат чуда: встретив на дороге Лазаря, коего вчера мертвым видели, — не можем мы сказать, от Бога или Сатаны оно? Не важно, ЧТО сотворено — важно КЕМ и ЧЬИМ ИМЕНЕМ??

Взгляд священника становится неприязненным. Отвечает он после долгой паузы:

— Не знаю, юноша, к чему вы разговор наш подвести желаете. Да и знать не хочу. Одно скажу: христианин истинный к Господу не умом, но сердцем стремится. И лишь сердцем понять способен — от Бога или от лукавого то чудесное, что порой и в нашей юдоли узреть случается…

Осколок 6

1937 год

— Да, я Алексей, но… — начал было он и не смог продолжить: дескать, произошла явная ошибка, его с кем-то спутали, поскольку в Щелицы он никак «вернуться» не мог — впервые приехал неделю назад.

Не смог — потому что девушка шагнула к нему из густой тени векового дуба.

«Да как же я ее заметил, только что мимо прошел — и никого… На дереве сидела, спрыгнула?» — эта растерянные мысли не задержались у Алексея, ошарашенного видом незнакомки.

Кожа белая, сияющая, словно бы фосфоресцирующая в густом сумраке. Длинные, пшеничного цвета волосы наполовину прикрывают грудь. Или наполовину открывают… На голове венок — желтые кувшинки чередуются с белыми водяными лилиями и на удивление гармонируют с остальной цветовой гаммой.

Тот факт, что девушка полностью обнажена, до Алексея дошел с секундным запозданием. Очень уж естественный вид — ни малейшего стеснения — был у пришелицы. Словно именно так и полагается гулять ночами…

Девушка протянула к нему руки, явно намереваясь обнять. Но не обняла…

— Алешенька, да ты ли это?

Он издал невразумительный отрицающий звук, безуспешно пытаясь отвести взгляд от груди девушки.

В этот момент она и сама поняла свою ошибку — луна нашла разрыв в облаках, залила старый парк нереальным, белесым светом. И тут же девушка шагнула назад, в густые заросли лещины — ни одна веточка отчего-то не шевельнулась…

Алексей попытался хоть что-то сказать — и вновь не смог. В голове метались обрывки мыслей: про рассказ Милчеловека, про лобасту, про искусанного до смерти парня… Ерунда, конечно, стандартная деревенская страшилка, слепленная согласно известному архетипу, но…

— Кто ты? — послышалось из лещины. — Лицо его, стать его…

И тут он понял — с кем, собственно, его могли перепутать. Именно здесь перепутать. Кузен и тезка Алеша Соболев… Был тот на двадцать два года старше Алексея — первый ребенок рано вышедшей замуж тети Глаши, старшей сестры матери. И часто гостил в Лытино… Мать говорила, что они на удивление похожи, ну прямо родные братья. Сам Алексей никогда не встречался с родственником, сгинувшим много лет назад в кровавой круговерти Гражданской войны.

Он попытался объяснить — сбивчиво, путано…

Девушка не дослушала.

— Да, да, за него и приняла тебя… Ты скажи ему: я жду, жду, как обещала…

Алексей не понимал ничего. Сколько же ей лет — если это и в самом деле подружка Алеши Соболева? С двадцатого года о нем ни слуху, ни духу… И почему девица разгуливает ночами в таком странном виде?

Он попытался объяснить: едва ли сможет что-либо передать родственнику, в гражданскую тот воевал за белых, отступил в Крым с Врангелем, и ничего о его дальнейшей судьбе не известно… Казалось, девушка не слышала Алексея. Или попросту не поняла, о чем он говорит.

— Столько зим, столько лет ждала, а он все не едет… Нет уж сил никаких, да и здесь мне оставаться нельзя теперь, уходить надо… Ты скажи ему: до следующей луны подожду, последний срок ему будет… И еще скажи: плохо мне без него, другой становлюсь…

Другой? Алексей изумился: голос девушки — нежный, мелодичный, влекущий — менялся буквально от слова к слову. Последняя фраза прозвучала вовсе уж хрипло, надтреснуто.

Луна вновь ненадолго появилась в прорехе облаков, Алексей бросил быстрый взгляд туда, где между ветвями белело девичье лицо. И тут же отвел глаза — игра света и тени, конечно же, но все равно неприятно…

Девушка (девушка ли?) продолжала и продолжала говорить, почти одно и тоже — о том, как ей плохо одной — и вдруг оборвала себя на полуслове:

— Уходи! Уходи скорей! Нельзя рядом сейчас…

Казалось, ее клекочущий голос с трудом прорывается сквозь стиснувшие глотку пальцы. Алексей сделал пару нерешительных шагов, остановился — из зарослей продолжало доноситься полузадушенное хрипение, совершенно уже нечленораздельное. Припадок? Эпилепсия? Может, надо помочь?

Ничего сделать он не успел. Легкое, почти бесшумное движение в кустах — и почти сразу громкий всплеск воды.

Бросилась в пруд? Он проломился сквозь лещину (с куда большим шумом и треском), выскочил на берег. Потревоженная вода медленно расходилась широкими концентрическими кругами. И всё — ни плывущей девушки, ни тонущей… Топкая полоса ила вдоль берега, тоскливо поникшие стебли и листья оставшихся без воды кувшинок…

Осколок 7

1914 год

— …Таким образом, — продолжал приват-доцент Свигайло, — культ рыбохвостой богини Атаргатис, заимствованный в Сирии, в третьем веке по рождеству Христову распространился практически по всей территории Римской империи…

Алеша Соболев слушал внимательно, записывал подробнейшим образом — хотя мог бы рассказать по этому вопросу то же самое. И еще многое… Потому что прочитал о русалках все книги, что смог отыскать за полтора года. За полтора года, что прошли с того лета — странного, дикого, нереального лета.

— …Чаще всего святилища Атаргатис располагались неподалеку от храмов родственного рыбьего бога Дагона, чей культ был позаимствовал у филистимлян…

Алеша записывал — в отличие от большей части аудитории. Студенты университета мало походили на семинаристов, совместно с коим Алеше довелось отучиться два года. Куда более шумные и непоседливые, порой любят сбить с толку неожиданным, провокационным вопросом — уводящим далеко в сторону от предмета лекции.

Мать была шокирована желанием сына изменить жизненную стезю. Тетя Глаша, напротив, обрадовалась неожиданному решению Алеши: дескать, все правильно, коли уж усомнился, что хочешь стать пастырем Божьим…

— А теперь слушаю ваши вопросы, милостивые государи, — привычной фразой завершил лекцию приват-доцент Свигайло.

Первым прозвучал вопрос Алеши Соболева.

— Скажите, Владислав Зигмунтович, из ваших слов следует, что практически все легенды о мифических существах, широко распостраненные по миру, имеют под собой реальную основу. Искаженную порой до неузнаваемости в народном сознании, но реальную. Что же послужило основой для мифов о русалках? Ведь они известны практически всем народам мира под разными названиями: водяницы и русалки, мавки и лобасты, берегини и лоскотухи, ундины, сирены, хе-бо, мемозины, су-кызлары, ахти, хы-гуаше, мерроу… Неужели до верящих в мавок малороссийских крестьян дошли в каком-то виде культы Дагона и Атаргатис? Или до туркестанских кочевников, рассказывающих о су-кызлары?

— Видите ли, милостивый государь, — приват-доцент сделал короткую паузу, внимательно разглядывая Алешу, — дело в том, что у ВСЕХ мифических существ действительно имеется некая реальная первооснова. Наличествует она и у русалок. С давних пор люди встречались с млекопитающими семейства дюгоней, обитающими в южных водах: с ламантинами, сиренами, и собственно дюгонями… А у самок упомянутых ластоногих существ молочные железы крайне напоминают женскую грудь — размером и месторасположением на теле. Если учесть, что ламантины и сирены любят неподвижно лежать на воде, спиной вниз, нежась на солнышке, — то происхождение легенд совершенно очевидно. Издалека, с борта корабля или с берега, означенных животных принимали за женщин. При попытке подплыть или подойти ближе — наблюдаемые якобы женщины ныряли, демонстрируя задние ласты, весьма напоминающие рыбий хвост. Именно такова первооснова мифа. Ничего загадочного здесь нет — семейство дюгоней достаточно подробно изучено зоологической наукой… Аналогичных примеров при желании можно вспомнить предостаточно, милостивый государь: носороги, ставшие прообразом легендарных единорогов; относительно недавно вымерший гигантский страус моа, рассказы о коем породили птицу Рух арабских мифов…

Алеша Соболев задумчиво покачал головой — не то, не то…

Апрельское солнышко пригревает все сильнее, лето не за горами. Что удастся придумать теперь, чтобы не ехать в Лытино? Потому что поехать он не сможет, не разрешив загадку: кто (или что?) ждет его в ветвях векового дуба, на берегу старинного пруда…

Осколок 8

1937 год

Работы близились к завершению. Чаша старого пруда освободилась от большей части воды и жидкого ила. Остатки скопились в самой удаленной от трубы оконечности водоема.

Рыбы, по большому счету, в пруду не осталось. Лишь на дальней от трубы оконечности — ил там стоял еще по бедра — изредка поплескивались некрупные рыбешки…

Из-за этих-то карасей и случилась с Федькой-Кротоловом неприятная история. Неприятная и странная.

Федька Васнецов по прозвищу «Кротолов» — деревенский оболтус двадцати с лишком лет — записался в бригаду по причине глубочайшего отвращения ко всем видам сельхозработ. Прозвище свое он заслужил тем, что вечно ходил обвешанный проволочными кротоловками: сотнями ловил зверьков и сдавал кротовьи шкурки в потребкооперацию. Чем и зарабатывал на жизнь.

Охотничий инстинкт у Федьки был развит. Заметив, как в илистой луже бултыхнуло на редкость громко и сильно, он выпустил лопату из рук.

— Чушка… Фунтов пять будет! А то и все восемь… — И Кротолов побежал за валявшейся неподалеку старой бельевой корзиной.

У коллег его затея энтузиазма не вызвала. Рыбная диета всем опостылела.

С корзиной в руках Федька смело ринулся в грязь. Карася он действительно заприметил не рядового. Видно было, как жидкая поверхность ила набухла в одном месте подергивающимся, медленно ползущим бугром. Не иначе как наверх и в самом деле выплыла-протолкалась «чушка».

— Завязывай филонить! — крикнул бригадир Калистратыч. — Хватай свою чушку за уши, — и за работу!

Кротолов не обратил внимания. Высоко подняв здоровенную корзину, подкрадывался к рыбине. И — набросил снасть резким движением! Метнулся к корзине, в которой вновь мощно плеснуло, и тут…

И тут произошло нечто странное. На следующем шаге Федька ухнул в топь аж по плечи. Угораздило наступить на невидимую под илом яму. Мало того, парень начал тонуть! Шлепал руками, разбрызгивая грязь во все стороны, орал благим матом, — и погружался все глубже!

Тут уж стало не до шуток. Мужики ринулись на помощь. Успели: набежали, ухватили вчетвером за шкирку, за руки, даже за волосы — моментом выдернули, как репку из грядки.

Спасенный лицом был белее снега, беззвучно разевал рот, пытался что-то сказать, — и не мог. При этом норовил отодвинуться подальше от илистой топи.

А «чушка», послужившая причиной происшествия, в опрокинутой впопыхах корзине не обнаружилась. Уплыла, видать…

Через несколько минут Кротолова малость отпустило. И он дрожащим голосом поведал, что не просто провалился, не просто тонул — кто-то ТАЩИЛ его в глубину! Тащил за ногу!

Бригада грохнула дружным хохотом.

— Энто чушка тебя, Федян, чушка ухватила! За всех сродственниц сожранных сквитаться решила!

— Лобаста, про которую Милчеловек толковал! Точно она!

— Не-е-е, пиявица присосалась! А Федька в портки-то и наложил с перепугу!

— Знаю, знаю! Старик-Водяник его присмотрел, заместо бабы попользовать, гы-гы-гы…

Кротолов, не отвечая на подколки, стянул сапог, задрал повыше измаранную штанину. Ржание как ножом обрезало. Под коленом ногу украшал огромный кровоподтек — густо-багровый, словно от кровососной банки… На фоне его с трудом различались две дуги, состоящие из маленьких кровоточащих ранок. След зубов.

А под самый конец работ из города заявились ученые.

Бригада в тот момент готовилась закрыть аккорд. Дно пруда в угоду председателю чуть не вылизали: все коряги, весь хлам, набросанный в воду за долгие годы, — все вывезли. Не говоря уж про илистую жижу.

Оставалось закрыть аккорд и получить денежки.

Но тут нагрянула наука.

Слухи про откопанную трубу потихоньку таки распространялись — и достигли слуха ученых мужей. Те и прикатили: ну-ка, где тут у вас старинное и уникальное техническое устройство? Покажите-ка!

Работяги, пряча ухмылки, объяснили с пролетарской простотой: ну да, откопали какую-то железную хреновину, ну да, валялась тут в канаве, а куда делась — бог его знает… Сторожей у нас нету. Лопаты, тачки по акту принимали — по акту и сдадим. А иных устройств за нами не числится.

Врали, понятно. В стране бешеными темпами шла индустриализация, цветного металла не хватало катастрофически. И пункты по его приему работали повсюду… Туда «уникальное свинцовое устройство» и перекочевало по частям по миновании в нем надобности. (Надпись, исполненную странными, ни на что не похожими знаками на оголовке трубы, выходящем в пруд, не заинтересовала ни работяг, ни приемщика. Да и то сказать, сдавали в тот год в переплавку много вещей старинных и непонятных…)

Так ни с чем наука и укатила.

Алексея Рокшана ученые мужи не встретили, и странный рассказ о его ночной встрече не услышали. Алексей еще до их приезда, не дожидаясь аккордной выплаты, ушел из бригады. Не мог себя заставить подойти даже к берегу Новицкого пруда…

…Клад, естественно, в ходе прудовой эпопеи не отыскали.

Но слухи и легенды отличаются редкостной живучестью. И в фактах для своего существования не нуждаются.

Прошел год, другой, третий — и вновь пополз слушок.

Дескать, вывозя со дна пруда накопившийся ил, нашли-таки кое-что ценное. Но хитрован-председатель, недреманным оком надзиравший за работами, тут же наложил на добычу лапу, не позволив вскрыть не то сундук, не то ящик, не то засмоленную бочку… И замылил втихаря золотишко.

Разгулу домыслов поспособствовало случившееся еще пару лет спустя бесследное исчезновение означенного председателя.

Как в воду канул: поехал в райцентр на совещание и больше домой не вернулся.

Но, с другой стороны, время тогда было такое… Руководители всех уровней и рангов исчезали постоянно, только и успевали их портреты со стен снимать, да статьи из энциклопедий вымарывать.

А вскоре грянула война.

И про помещичий клад позабыли…

Осколок 9

1912 год

Шепот — торопливый, страстный.

— Не надо, Лешенька, не надо ничего спрашивать, не положено людям знать про такое, и ты не спрашивай, просто люби меня, милый, люби, люби, люби-и-и-и…

Ночь прохладная, но кажется жаркой. И его губы уже не задают вопросов… Пальцы перебирают неправдоподобно пышные волосы, затем — неумело, по-мальчишески — ласкают упругую грудь, ласкают всё обнаженное тело. Избегают лишь касаться боков чуть ниже подмышек — чтобы невзначай не задеть трепещущие жаберные крышки…

Осколок 10

1937 год

Великий знаток Псковского края Ипполит Васильевич Траубе — сухонький старичок на исходе седьмого десятка — мог, казалось, рассказать обо всех событиях, происходивших за последние три века в Опочковском уезде (ныне — в Опочковском районе). И не только о событиях — собирал всевозможные легенды и истории, зачастую мало на чем основанные. Знал он и байку о схороненном в пруду «помещичьем кладе» — но относился к ней более чем скептично.

— Приятно видеть, что в нынешних молодых людях не угас до конца интерес к краеведению, очень приятно… Но история с кладом не стоит вашего интереса, Алексей, честное слово. Людям не слишком духовным часто свойственно думать о чужом богатстве — мечтая, как бы сделать его своим — и воображение их рождает подобные истории особенно охотно. Между тем в истории помещиков Новицких и без того достаточно любопытных моментов…

Старик провокационно замолчал, явно ожидая вопрос: каких моментов?

Алексей, конечно же, спросил — клад, собственно, был предлогом завести разговор о бывшем поместье Новицких. И о пруде, главным образом о пруде.

— Происходили Новицкие из обрусевших поляков — очень давно обрусевших, еще во времена Стефана Батория. Последний Новицкий — Владислав — жил здесь во времена Александра-Миротворца… И по характеру был полнейший авантюрист, — другого слова, Алексей, просто не подобрать. Довелось бы ему родиться на сто лет раньше и на родине предков, наверняка сложил бы голову в мятеже или рокоше. А в мирной жизни найти себе место у Владислава не получалось… Учился в Петербурге, в университете — выгнали. Не за политику, за дуэль, — едва сумел уголовного суда избежать. Уехал в Ниццу, здоровье поправлять, — и там тоже история с ним какая-то грязная приключилась. Затем осиротел, прожил полгода в имении, женился даже — но опять не усидел на месте, снова отправился во Францию, поступил в Эколь Техник, — и оттуда выгнали, не знаю уж за что… Тогда он и примкнул к французской экспедиции, что раскапывала храм Дагона в Палестине, в сотне верст от Эль-Кудса. Как я понимаю, компания подобралась под стать Владиславу — наукой интересовались мало, куда меньше, чем храмовым золотом и прочими ценностями… Впрочем, в те времена хватало таких мародерствующих археологов а-ля Шлиман. Ныне серьезные ученые горькими слезами плачут, побывав на местах их «раскопок». Откопал Владислав со товарищи чего-нибудь, или нет, — неясно, статьи в научные журналы они не посылали, музеям добычу не предлагали. Возможно, без особой огласки в частные собрания продали…

Старик вновь сделал паузу, ожидая реакции собеседника.

— Интересная история… — протянул Алексей, отнюдь не заинтересовавшийся.

— А продолжение у нее еще более интересное, молодой человек! Потому что учудил Новицкий по возвращении вот что: отстроил в имении храм Дагона в миниатюре. Посередине пруда, на острове. И крестьян в новую веру обращать удумал. По окрестным деревням тут же слухи о русалках да о сатанинских шабашах поползли — мужичкам-то сиволапым всё едино, что Дагон, что Сатана…

— Русалки? — невольно переспросил Алексей — и слушал с того момента крайне внимательно.

— Они самые, — невозмутимо подтвердил Траубе. — Согласно некоторым источникам, среди жрецов Дагона были рыбохвостые люди. Хотя, конечно, наши русалки, российские — берегини и лоскотухи — никогда по народному поверью хвостов не имели. И в самом деле: как бы, интересно, взгромоздилась на дуб пушкинская русалка, будь она хвостатой?

— А какие русалки были в храме Новицкого? С хвостами? — Алексей постарался, чтобы вопрос прозвучал равнодушно. Кажется, получилось.

— Помилуйте, Алексей, какие русалки? Подробностями мистерий я не интересовался, да и какая разница: приделывал пан Владислав крестьянским девушкам хвосты из папье-маше или они попросту бегали в лунном свете голышом и в венках из лилий? Тем более что продолжалось все недолго — сами понимаете, молодой человек, что во времена Победоносцева за такие игры грозило… Впрочем, о чем я, нынешнему поколению и фамилия такая не знакома.

— Если не ошибаюсь, Победоносцев служил обер-прокурором Синода? — вступился за честь поколения Алексей.

— Вот именно… В Синод донесение ушло, но из Петербурга никак отреагировать не успели. Местные власти сами управились. Храм разнесли по камешку, Новицкого отправили в Иркутск пожить, ума понабраться, имение — под опеку. Что с паствой его обращенной сделали, уж и не знаю. Розгами, надо думать, полечили хорошенько. Но никто толком разбираться не стал, чем именно жрец новоявленный в своем храме занимался.

Алексей слушал, затаив дыхание. Вот, значит, что за руины на островке — фактически куча камней-обломков, густо поросших кустарником. Траубе сказал с нешуточным сожалением:

— Больше ничего мне про это загадочное дело не известно. И свидетелей-то не найти, даже стариков-старух древних — империалистическая да гражданская перемешала народ, имение в семнадцатом мужички сожгли, деревню — ЧОН в двадцать первом, как бандитское гнездо…

— А что стало с Новицким?

— Сбежал из ссылки, перебрался в Америку через Берингов пролив. По слухам, мыл золото на Аляске, потом вроде уехал в Африку. Там якобы и погиб в Трансваале во время англо-бурской войны. Жена его церковь на свои средства возвела — грехи мужа искупить…

— До сих пор церковь стоит, склад там сейчас колхозный.

— Время такое, смутное, — неприязненно прокомментировал старик.

И тут же взгляд его стал тревожным, даже испуганным. Пожалуй, понял: сказал невзначай то, что никак не стоит говорить при первом знакомстве.

У Алексея вертелось на кончике языка немало вопросов, но Ипполит Васильевич уже торопливо поднялся со стула, давая понять, что визит несколько затянулся. Пришлось откланиваться, не дожидаясь, когда старик сошлется на неотложнейшие дела…

Дверь за посетителем закрылась. Траубе произнес негромко, сам себе:

— И все же любопытственно мне: что за чертовщину Новицкий вывез из Палестины… Хоть бы мемуар какой, подлец, оставил…

Осколок 11

1941 год

…Ваш сын, Рокшан Алексей Владимирович, пал смертью храбрых 18 сентября 1941 в бою под деревней Козельково.

Бумажный треугольник выпал из ослабевшей руки, закружился к полу — падал, казалось, целую вечность.

Евдокия Петровна Рокшан, в девичестве Лытина, до Победы не дожила — тихо угасла в сорок четвертом…

Осколок 12

2003 год

…Я, понятное дело, по такому делу в сторонке с Кирюхой-соседом на грудь маленько принял — не каждый раз к нам в глушь столько народу приезжает. Потом на берег пруда, к монументу вернулись, а там митинг в разгаре, депутат какой-то киевский по расстрелянным слезу льет да палачей ихних клеймит — причем всё на нынешнюю Россию свернуть норовит, дескать Путин прямой наследник тех расстрельщиков. Хотя Бела Кун вроде как из мадьяр происходил…

Ну, долго ли, коротко, — отговорили, оркестр музыку тоскливую заиграл. Ножницами по ленточке — чик! — поползло вниз полотнище.

Венки возлагают, телевизионщики снимают, поп с Симферополя святой водой брызжет, а я…

А со мной тем временем что-то непонятное происходит. То есть в общем-то понятное, но… Девушку в толпе увидел — и смотрю, прямо оцепенел на месте. Ладно бы еще по молодости, но шестой-то десяток разменяв… Да и не я один, многие мужики на нее пялились, и молодые, и постарше. Не просто красивая была — что я, девок смазливых в жизни не видал? — а как бы сказать… В общем, как магнитом тянуло, бросить все к черту хотелось, да и пойти с ней куда глаза глядят. Да нет, не в койку пойти — просто чтоб рядом быть… Наваждение какое-то.

Не знаю уж, каким чудом удержался, на месте стою — но во все глаза пялюсь. А она ко мне идет — ну, не прямо ко мне, а мимо, к монументу. И как идет, как идет… После нее модели все эти на подиумах — коровы раскоряченные. Совсем близко прошла… Волосы распущены, чуть не до пояса, золотом на солнце горят — видно, что не краска, свой цвет, природный. И на лице никакой косметики — но глаз не оторвать, а посмотрел бы ты на Клавку не намазанную, эх…

Но вот платье ее… Цепануло как-то… Неправильное какое-то… Вроде и по размеру, но будто бы не ее. Чужое будто… Ну да я в женских шмотках разбираюсь не сильно.

Вот. Парни, понятное дело, так вокруг и вьются, то один заговорить пытается, то другой… Но она шагает себе, ни словечка в ответ. У монумента остановилась, взглядом по столбику фамилий пробежалась, родственника, не иначе, высматривала… И вдруг — увидела! Вскрикнула негромко, а затем совсем уж тихо: «Алешенька…». Что странно — чуть не прошептала ведь, но, по-моему, все в толпе услышали.

Я дивлюсь: молодая ведь совсем, в лучшем разе прадедушка лежать тут может, с чего вдруг Алешенькой-то его назвала?

Тут она поворачивается — глазам не верю, как не ее лицо стало… Только что прямо-таки своим светом светилось, а тут как лампочку выключили. Нехорошее лицо стало, хищное, и не то что теперь взгляд притягивает — наоборот совсем. Да и не молодое вроде как уже…

Но долго не приглядывался — она к пруду, да почти бегом. Несколько парней следом потянулись, не разглядели, понятное дело, что с дамочкой произошло вдруг.

А монумент, надо сказать, по-над балкой поставили, на самом верху — потом склон пологий, потом покруче, потом кусточки вдоль берега — и вода за ними.

Она сквозь кустики скользнула — и плюх!!! — в воду кинулась. Тут уж весь народ к берегу ломанулся. Игореша Ситников — тот больше всех на нее запал — первым. Видим: на поверхности никого. Пять секунд, десять — никого. Игорь, как был, в одежде, — в воду. За ним еще парней несколько. Ныряли, ныряли, всё впустую — балка там обрывистая, сразу глубина у берега…

Испорченным торжество оказалось.

Что потом? Известно что… Расследование, милиция, аквалангисты. Да не много-то нарасследовали: кто такая, откуда приехала, — никто ни слухом ни духом. Аквалангисты лишь платье нашли — а тела-то в нем и нет! Ну, чудеса… Как будто в воде растворилась. Ладно бы в реке или море, там и унести далеко утопленника может, но в Карачаевском пруду-то… Да и с платьем непонятка какая-то.

Не знаю уж, что менты в следственных своих бумажках написали — утопление толпа народу видела, на тормозах не спустить — а ни тела, ни даже имени погибшей… Ну да с их проблем пусть у них голова и болит.

Дальше вовсе уж чудеса начались. Дернул меня черт у Игорька Ситникова фотки попросить — видел, как он «мыльницей» девушку щелкал. Зачем? — сам не знаю, зацепила, видать, крепенько… А он: не получились, мол, снимки. Я было не поверил — он пачку фотографий на стол. Смотрю, ничего понять не могу. Вот монумент с фамилиями, вот и сам я чуть дальше — дурацкий видок, если честно. А вот тут она должна стоять… Должна! А никого, место пустое. Разве что воздух чуть не такой, словно дымка там или марево — буквы на камне расплываются, а рядом нормальные, четкие. У «мыльниц», понятное дело, и не такие дефекты случаются, но…

Но сдается мне, не в фотоаппарате тут дело. Известно кто на фотках да в зеркалах не виден… Неужто и вправду ей Алешенькой был?

Вот какие фортеля порой на свете случаются…

Чем кончилось-то всё? Чем, чем… Тем и кончилось. Ведь это в книжках только в конце всё ясно да понятно, по полочкам разложено. А в жизни-то зачастую увидишь кусочек чужой истории — словно фильм в телевизоре на пять минут включишь — ни начала, ни конца…

Я-то ладно, время прошло — из головы выбросил. А с Игорьком Ситниковым нехорошо как-то дело повернулось. Жениться он по осени собирался, да в Харьков переезжать — и не женился, и не переехал. Говорят, на Карачаевском пруду вечерами пропадает — то стоит, в обелиск всматривается, словно фамилию того Алешеньки найти пытается. То просто у воды сидит — долго, дотемна…

У обелиска, кстати, что ни лето — венки кто-то постоянно кладет. Лилии водяные, белые, там же, в верховьях пруда, растут… Игорь, не иначе, и приносит. Больше вроде некому…

Примечания

1

Примечание для издательства: все отрывки из текста О Генри, включенные в текст, заново переведены автором.

Content

Татьяна Романова. Виктор Точинов
Зеркало судьбы

1. Император. Призраки мертвых империй

Химеры ♀ Татьяна Романова

Охота на зайцев по первому снегу ♂ Виктор Точинов

2. Смерть. Террор означает ужас

Вольденская пустошь ♀ Татьяна Романова

Дороги, которые нас выбирают ♂ Виктор Точинов

Прими свою вину ♀ Татьяна Романова

3. Дьявол. Тела и души

Три звонка на рассвете ♂ Виктор Точинов

Ублюдок и святой ♀ Татьяна Романова

4. Колесо Судьбы. Владыки земные, владыки небесные

Владетель и владыка ♀ Татьяна Романова

Полкоролевства в придачу ♂ Виктор Точинов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава последняя

Прививка ♀ Татьяна Романова

5. Башня. Творцы и творения

После нас ♀ Татьяна Романова

Остров Стрежневой ♂ Виктор Точинов

6. Влюбленные. Тьма снаружи, тьма внутри

Я рядом ♀ Татьяна Романова

Любимая ♂ Виктор Точинов

7. Звезда. Звезды в зеркале вод

Несвятая вода ♀ Татьяна Романова

Русалка на ветвях сидит осколки легенды ♂ Виктор Точинов

Осколок 1

Осколок 2

Осколок 3

Осколок 4

Осколок 5

Осколок 6

Осколок 7

Осколок 8

Осколок 9

Осколок 10

Осколок 11

Осколок 12

Примечания