Марианна Яблонская

Сдаёшься?

Рассказы, пьесы

Предисловие

Марианна

Обжигала своим потаенным огнем.

Могу ли надеть маску литературоведа и представить вам, гипотетический читатель, достоинства и огрехи книги, которую вы открыли? Да могу конечно! Только зачем? Ведь тогда с вами будет разговаривать маска. Мне хочется лично рассказать вам о необыкновенной женщине, актрисе, ставшей, сперва тайно, а потом и открыто писателем, женщине, жившей в середине XX века, когда слово «писатель» мыслилось только в мужском роде, а писатели-женщины были либо в прошлом, либо были абсолютной редкостью, почти феноменом, женщине, которую я очень любил. И негоже мне, вспоминая о ней, надевать маску.

Ей было семнадцать, и она была младшей на курсе. Ленинградский Театральный институт, класс профессора Макарьева, 1955 год. Все наши девушки были хороши — конечно, на то и актерский факультет, их ведь на трех профессиональных экзаменах отбирали из сотен претендующих.

Хороши были все! По-разному! Роли-то в пьесах будут разные: трагические героини, «голубые», то есть — идеальные, без недостатков, «вамп», то есть — хищницы, кокетки, простушки, хохотушки, умные интриганки, растяпы, жертвы, королевы… Боже ты мой, какие перспективы! Что предложит Учитель, а потом Режиссер?! Что предложит Судьба? Чем ответишь ты?

Марианна Яблонская из всех особенных была совсем особенная. «Проявите себя, обнаружьте ваши возможности!» — говорил Профессор. Марианна не хотела (или не могла?) ничего «обнаруживать». В ней была тайная глубина, и она берегла ее внутри себя. При этом она вовсе не была «печальной девой со взором, устремленным долу», нет, она была общительна, полна любопытства. Она была очень красива, маняще красива, знала это (уже знала!), но никогда не «несла» ее как драгоценность. Красота была данностью, и она распоряжалась ею привычно, как собственностью. И потому была всегда естественна. И еще, очень важно сказать, она была природная интеллигентка — культура, вкус, изящество в способе общения, в движениях, в умении ценить юмор, неприятие любой грубости. Плюс прекрасное чувство языка — от начитанности и, наверное, от матери, артистки-чтицы. Если сказать одним словом, в ней была избранность.

Ее заметили. В те времена театральные институты выпускали актеров в десятки раз меньше, чем сейчас, но и потребность в актерах была в сотни раз меньше. Мало театров, мало фильмов, не было никаких сериалов. Остаться в Ленинграде уже было признанием. Яблонская была принята в труппу Театра имени Ленсовета. Выдающиеся режиссеры хотели видеть в ней свою героиню: И. П. Владимиров в Ленинграде, Д. Н. Фоменко, позднее, уже в Москве, А. В. Эфрос, потом М. И. Кнебель в Театре им. Маяковского. Марианна была несомненно успешна. Но… что-то не сложилось для Большой сценической судьбы. А кино и вовсе прошло мимо нее, экрану требовался совсем иной типаж. Ее «потаенный огонь» оказался фактически невостребованным.

Судьба развела нас, и я теперь наблюдал ее жизнь издалека от случая к случаю, по рассказам общих знакомых, по слухам, по редким встречам. Сейчас, глядя из сегодняшнего дня на бурные дни полувековой давности, я догадываюсь, что богатство ее театральной души так и не открылось зрителям, то есть толпе. Не нашлось ключа к ней, к душе! Знаете, как говорит Ирина в чеховских «Трех сестрах»: «Душа моя, как дорогой рояль, который заперт, а ключ потерян». Да, вот так именно.

Но, в отличие от чеховской Ирины, Яблонская не ушла в грусть и увядание. Марианна была абсолютно творческой личностью. Душа дала новый росток, и это не был «запасной ключ», нет! Это был другой рояль, открытый для нее инструмент, которым она, оказывается, прекрасно владела. Это было творчество писателя!

Когда она ощутила в себе этот талант? Не знаю. Думаю, что в очень ранние годы. Но она была скрытной. Стыдлива была ее душа. Я узнал об этом, когда было написано уже довольно много, и уже состоялась первая публикация в большом сибирском журнале. А вы знаете, что такое — ПУБЛИКАЦИЯ В ТЕ ВРЕМЕНА нового автора (женщины!), не имеющего специального литературного образования и не состоящего ни в каких объединениях?!

Никогда не читал ее стихов. Уверен, что они были, но я их не видел. Не показывала и не пыталась публиковать. ПРОЗА и ПЬЕСЫ — вот ее данность. Девять пьес, десятки рассказов и большой прозы, размером в повесть. Она работала необыкновенно много. А вот ее судьба — сказка «ДЫМ» в альманахе «Сибирь», о которой уже упомянуто, стала первой и ПОСЛЕДНЕЙ ПРИЖИЗНЕННОЙ публикацией. Всё!

Марианна жила и творила в глухое, тягостное, закрытое время. Драма была ее жанром. Ее напряженное нервное ироничное психологическое письмо не соответствовало жестким канонам, определенным государством через литературную власть. Спасти могло только ИМЯ. ИМЯ она создать не успела. Марианна умерла в 1980 году.

Есть у нее рассказ «Сдаешься?!». Про детство. Про свое (наверное, про свое, потому что, хотя писатель и сочинитель, но такое сочинить нельзя, такое надо пережить). Она не героиня рассказа, она в массовке из пятнадцати маленьких детей. Послевоенный ленинградский двор. В маленьких людях, сиротах войны, лишенных обычных радостей детства, непонятным образом живет «закон справедливости и равенства», который объединяет их, который дает возможность выживать в невыносимых условиях. И вот этот закон нарушен — одним — чужим, сильным, безжалостным. Вам, уважаемый читатель, не угадать развития сюжета и чем дело кончится. И мне было не угадать. И не буду подсказывать ответ, сами прочтете. Но вот что припомню. Старший современник Марианны выдающийся писатель Александр Володин, мой близкий товарищ, в одном из стихов дал формулу — правда почему-то потом торжествует, почему-то торжествует правда… правда, потом… но обязательно. Формула стала знаменитой, ее приняли. Действительно, в ней есть обаяние и горечь, и надежда — ее приняли и цитируют до сих пор. А вот Яблонская в своем рассказике ее взяла и отвергла. Правда, справедливость всегда натыкается на неправду, зло — такова жизнь. Зло никогда не сожрет справедливость. Но и правда не торжествует. Все остаются при своих, идут дальше каждый своей дорогой, и даже иногда снова встречаются. Потому что частица зла в каждом из нас, хотя бы в нашей покорности. Вот какая игла безжалостного анализа в детском рассказике «женской» прозы.

Теперь понимаете, почему ее не печатали в 70-е годы?

Марианны уже не было в живых, когда мне довелось в Центральном доме актера читать публично ее пьесу «Роль». Произнося текст за всех персонажей пьесы, как актер я ощутил властную, затягивающую вовнутрь силу диалога, растущее напряженное внимание аудитории. Присутствовавшие — а их было много — говорили о сильном впечатлении, оставленном пьесой. Молодые режиссеры (да и именитые тоже!) заинтересовались необычной и серьезной драматургией Яблонской. Но… время шло… Марианны уже не было… Театр Гоголя в Москве поставил ее пьесу «Роль»; в Сибири и на Урале прошли постановки пьес «Рентген» и «Давайте разденем елку», но настоящей большой сцены ее пьесы так и не увидели… середина восьмидесятых, страна бурлила… людей занимали общественные проблемы… не нашлось творца, который бы рискнул. Судьба!

Ее издали. «Советский писатель» предъявил небольшую книгу «Фокусы» (1984 г.). А потом книгопечатание прочно встало на коммерческие рельсы. Изданием трудов Яблонской занялись бесконечно любивший ее и любимый ею муж Аркадий Яровский (ныне тоже уже покойный) и их замечательная дочь Вера (ныне режиссер и продюсер кино, работает в США).

Талант Марианны жил среди видений. Только, ради бога, не подумайте, что она была «не от мира сего». О нет, она часть этого мира, она видит микроскопические подробности этого мира во всей его обыденности, неприглядности, неизбывности и… соблазнительности. «Печаль» и «Любовь, жажда любви» — эти слова НИКОГДА не встретишь в ее текстах. Но в окраске, в напряженном фоне ее повествований всегда присутствуют именно они — печаль и жажда любви. А откуда же видения? Да именно отсюда! Жажда, чтобы печаль сменилась радостью, а любовь стала совершенной. Понимание, что жажда эта никогда не будет утолена, а потому — подсветка иронии. Писатель Яблонская умна и безжалостно наблюдательна. Она столько узнала о себе, что научилась быть психологическим рентгеном для каждой и каждого из своих героев. Марианна актриса по призванию и по хорошей драматической школе, и потому не описание чувств, а действие царит в ее прозе. Жизнь в «предлагаемых обстоятельствах», как положено по системе Станиславского. Она знает всё прошлое каждой и каждого, всё скрытое, всё явленное. И потому смесь событий, происходящих сейчас, происходивших давно и происходивших только в воображении. Смесь натуралистического ряда и видений, реальности и иронии.

«…женщина видит, как на ревущих, высоких волнах старинного вальса уверенно раскачиваются, поддерживая женщин, самые вежливые люди мира — дипломаты, слышит, каким цветущим смехом смеется одна, похожая на девочку в мамином платье, — самая молодая, самая красивая, самая счастливая сегодня, та, которой никак не удается посидеть в одном из белых низких кресел, наверное, таких глубоких и мягких…» (рассказ «Тополиный смех»).

«…она узнала этот голос сразу. Словно давно слышала его часто и теперь лишь вспомнила… Не было никаких особенностей в выговоре фраз и букв. Он, как зеленая ящерица в траве, незаметно подполз к женщине и остался с нею. В голосе не было слышно и иронии, какая конечно же заключалась в словах» (там же).

«Всю ночь он ходил и бегал по городу. Бело-голубая машина, как полагается по законам эмоциональной реальности видения, провалилась в преисподнюю» (рассказ «Черный апрель»).

Вот и сама Марианна подтвердила мое ощущение: «Эмоциональная реальность видения»!!! — я наткнулся на эту фразу сейчас, перечитывая рассказ.

Невероятная Марианна! Если бы ты могла знать, что через 35 лет после твоего раннего ухода мы все, кто знал тебя и кто еще жив, помним тебя и восхищаемся тобою. Если бы ты знала, как ждем мы выхода этой книги и явления тебя читателю двадцать первого века.

Москва. Декабрь 2015

Сергей Юрский

РАССКАЗЫ

Сдаешься?!

Было это в темных, смрадных, захламленных ящиками и пустыми консервными банками с яркими разноцветными наклейками и надписями по-английски — Stewed pork — дворах нашего послевоенного, полусиротского детства. Вернее, ничего необыкновенного не было — была обычная жизнь ватаги городских ребят — тринадцати-пятнадцати мальчиков и девочек от девяти до двенадцати лет, детей жильцов двух смежных домов в тупиковом переулке большого русского города, сильно пострадавшего в только что кончившуюся войну от немецких бомбежек, — противоречивая жизнь детей после войны, часто по-взрослому к ним жестокая и тогда непонятная их детским, неокрепшим умам, и все же та острая, многоцветная жизнь, прожив которую и став навсегда взрослыми, мы поминаем — может быть и не всегда справедливо — одним только щемящим, прощающим словом — детство.

Земельные владения нашей ватаги — на зависть ватагам соседних домов — были для города на редкость велики — два больших смежных двора. Вернее, дворов было даже три. Третий двор — маленький, соединяющий два больших, окруженный высокими кирпичными стенами без окон, — назывался проходным или, чаще, — помойным. Дыра посередине невысокого дощатого помоста, неглубоко уходящая в землю, не могла вместить около тысячи ведер помоев в день — каждодневных отходов будничной жизни жильцов двух плотно заселенных старинных шестиэтажных домов, и кирпичные слепые стены проходного двора постоянно бывали завалены — очень высоко, едва ли не до середины их высоты — гниющим, зловонным мусором.

Взрослые, живущие в наших домах, этот третий двор за двор не считали, никогда не величали его проходным, вообще не упоминали о нем в разговорах иначе как просто о «помойке» и чаще всего — для нашего устрашения.

Взрослые избегали даже появляться на третьем дворе, посылая выносить помойные ведра нас, своих детей. Если же кому-то из взрослых все же бывало необходимым побывать там, минуя улицу, попасть на босу ногу к соседке, живущей в смежном доме, и тому подобное, то они бежали через него, потешно сморщившись или ухватив себя двумя пальцами за нос.

Мы же, дети, любили этот маленький вонючий, будто постыдный, будто позорящий два наших больших старинных дома двор. Нам, детям, помойный двор был другом. Помойный двор часто приодевал нас; помню, как в один день он нарядил всю нашу ватагу в помятые, пробитые немецкие каски. Помойный двор часто дарил нам плоские, черные, почти целые камеры мячей, большие сверкающие куски елочных игрушек, чуть прорванные, блестящие разноцветные мячики, набитые опилками, на длинных тонких резинках, сморщенные, лопнувшие воздушные шары, из которых можно было надуть множество новых, совсем маленьких, и потом громко щелкать их, как орехи, своим лбом или лбами дворовых друзей, и много других, таких же радостных, праздничных, необходимых и даже бесценных для нас предметов, выбрасываемых взрослыми на помойку — в нашем мнении — лишь по ошибке.

Вполне возможно, что кое-кого из нашей ватаги помойный двор дружески скромно — тайком от других — подкармливал в те голодные послевоенные годы. И уж во всяком случае помойный двор открыто и коллективно образовывал нас, подготавливая к будущим школьным занятиям по зоологии и анатомии, щедро демонстрируя нам половые отношения многочисленных бездомных животных, типа позвоночных, семейства кошачьих, вида кошек домашних. Иногда помойный двор, как суровый родитель, впрямую приобщал нас к мрачным тайнам скудной, послевоенной жизни взрослых. Как-то раз, весной, вся наша ватага молча стояла вокруг чего-то маленького, красного, влажного, с густым приторным запахом испорченной крови, с крошечными скрюченными, совсем человечьими пальцами на крошечных, скрюченных, совсем человечьих руках и ногах и несоразмерно большой головой, с крошечным, совсем человечьим горестным личиком в глубоких красных морщинах, развернутого каким-то неистовым или просто голодным исследователем нашей ватаги из цветной запятнанной тряпицы и теперь лежащего перед нами среди пустых консервных банок с яркими наклейками — Stewed pork — и зловонной картофельной шелухи.

Страшного и даже жуткого в наших двух послевоенных дворах мы, дети, проводившие в них большую часть своей жизни, видели, наверное, много. Но почему-то все жуткое — то, что, казалось бы, должно было вонзиться в наши податливые головы на всю жизнь, — запомнилось как раз смутно, тускло, глухо, как послеобеденные сны. Должно быть, наш детский мозг содержал в себе надежный предохранитель и не допускал в свои глубины слишком тяжелых впечатлений. Помню, мы, хоть и молча, смотрели на красного скрюченного человечка, лежащего на равных с картофельной шелухой, все же настоящего, коллапсирующего внутренности страха одного человека перед другим, осмелившимся неведомыми другим путями преступить человеческое и разгульно надругаться над себе подобным (ощущения, должно быть, очень знакомого всем взрослым после недавней войны), как будто не испытали, не ощутили мы тогда, вероятно, и настоящего, беспомощного ужаса перед бросовой ценой жизни человека (ощущения, наверное, тоже знакомого взрослым в те дни), потому что уже через несколько минут, разбежавшись от своей находки и тесно сбившись на одном из чердаков, мы об увиденном не вспоминали, а до позднего вечера жутким шепотом рассказывали друг другу об оборотнях, привидениях, упырях, пожирателях трупов и тому подобном. По-видимому, нашим детским, неразвившимся умам и чувствам проще было примириться с самыми чудовищными и потому все же фантастическими картинами, чем почувствовать и пережить настоящее, будничное, тихое зло.

Скорее всего, ужасные потусторонние картины, которые мы создавали на чердаках и в подвалах, были нашей своеобразной борьбой с недетской тяжестью послевоенной жизни.

Однажды в нашем тихом переулке рухнул пятиэтажный дом. То ли лежала в нем не разорвавшаяся в недавние дни войны бомба, то ли тогда же подточила его взрывная волна — неизвестно. Дом рухнул будним днем, когда все мы, уже вернувшись из школы, играли в наших дворах. Дом рушился со двора, постепенно, грохотало с перерывами, и мы успели сбежаться туда, когда еще никого не прогоняли, когда ворота были распахнуты настежь, до того как пожарные, санитарные и военные машины окружили дом непроницаемым кольцом.

Потом мы слышали, как взрослые говорили, что в том доме было тогда много людей, и, значит, женщины, старики и дети провалились вниз вместе с грохочущими камнями, со своими никелированными кроватями и кухонными плитами, и цеплялись за кренящиеся перекрытия и лопающиеся водосточные трубы, и корчились под камнями и под резными буфетами темного дерева, и, значит, были жуткие стоны, крики, плач, ругань и мольбы о помощи; но когда вечером мы все собрались на одном из чердаков, чтобы поделиться друг с другом страшными рассказами о случившемся, оказалось, что никто из нас не увидел и не услышал или не запомнил ничего, кроме пыли и грохота, пожарных, санитарных и военных машин да еще собственного напряженного ужаса увидеть или услышать что-нибудь страшное.

Кроме земельных участков наших трех дворов мы вместе с кошками и крысами владели, конечно, чердаками, немногими пустыми подвалами, не занятыми жильцами, ЖАКТами, красными уголками и пустыми кочегарками, холодными с довоенных времен.

В этих темных пустых помещениях, пахнущих мышами, кошками и тухлой водой, мы с веселым азартом играли в войну, в казаки-разбойники, в воровские шайки и, конечно, в Тимура и его команду. Помню, как однажды мы все с криком сбежали с одного из чердаков и, перебивая друг друга, кричали столпившимся вокруг нас взрослым, что на чердаке, на веревке, висит какой-то человек; помню, как неслись мы по лестнице, толкая друг друга, съезжая по перилам, скатываясь, как с горки, по ступеням, в два прыжка перелетая пролеты, — мчались около двадцати человек в полном молчании; помню, как, заикаясь, всхлипывая, перебивая друг друга, замолкая между словами, мы рассказывали взрослым о человеке, раскачивающемся в тихом чердачном сумраке на веревке, но как видели того человека, каким он был — не помню; да и никто из нас, едва все ссыпались с чердака, уже сразу не знал, был ли висящий человек мужчиной или женщиной, да и вообще, был ли висящий человек, — предохранители нашего детского мозга работали, видно, с большой степенью надежности.

Мы не были похожи на красивый, романтический, обобщающий образ вездесущих, всезнающих, смышленых и отчаянных парижских уличных детей — gamin. Можно даже сказать, что по всем эпитетам мы были прямо противоположны этому образу. Мы не были вездесущи — наш мир был урезан шестиэтажными каменными стенами наших двух домов, уже в соседнем доме мы не знали ни в лицо, ни по имени не только ни одного взрослого, но и никого из детей.

Мы не были всезнающи и смышлены — мы мало о чем знали: совсем рядом с нами шла послевоенная, героическая, возрождающаяся из пепла, как мифологическая птица феникс, жизнь; к ней были причастны и наши матери, но мы ее как-то не замечали, мы вообще редко чем-нибудь интересовались, кроме своих дворовых дел, — и то, что мы многое видели своими глазами, не прибавляло нам знания, ведь мы умудрялись в это не верить.

Что же касается нашей отчаянности, то, как оказалось, трусость была одной из основных черт, нас характеризующих.

Кроме того, мы не были, конечно, уличными детьми, детьми улиц — gamin — в полном, исчерпывающем значении этого слова.

Во-первых, среди ребят нашей ватаги не было круглых сирот — у всех нас были матери. Во-вторых, все мы учились в мужских, женских, начальных, неполных средних и в средних школах. Школы, в которых мы учились, находились неподалеку от нашего тупикового переулка — на широких, многолюдных улицах и проспектах со многими, еще страшными от бомбежек домами. Так сложилось, что все до одного ребята нашей ватаги учились в разных школах, или в разных классах, или в разные смены, и в школах мы друг с другом не встречались.

А если кто-то даже и встречался в школьных коридорах, на больших переменах с дворовыми друзьями, то все равно о дворовых делах, играх, тайнах, законах и отношениях никто из нас в школе не разговаривал. Благодаря этому жизнь наша разделялась на две нигде не совмещающиеся половины.

Будними днями в школах с широкими светлыми коридорами, с классами, чисто пахнущими свежеокрашенными партами и новыми глобусами, мы вместе с другими школьниками под тихие строгие голоса пожилых, неопрятных, печальных учительниц, скрипя перьями, старательно писали диктанты, пели на три голоса в хоре пионерские песни, занимались в авиамодельных и ботанических кружках, послушно показывали дежурным шеи, ногти и белые воротнички; на расчищенных пустырях перед школами, образованных прямым попаданием немецких бомб, мы вместе с другими школьниками сажали клены и кусты акации, бойко выступали на пионерских сборах. Некоторые из ребят нашей ватаги были пионерскими звеньевыми, а один из нашей ватаги — Рябов (по дворовой кличке Ряба) — был даже старостой всего пятого «Д» класса мужской неполной средней школы.

А в будние дни после уроков и с утра до вечера в воскресенья, в праздники и каникулы мы лазили с кошками и крысами по подвалам и чердакам, рылись в отбросах на помойном дворе, играли в ножички, напильники и воровские шайки, распевали нехорошие песни, рассуждали о людоедах и о растениях, высасывающих человеческую кровь, и подчинялись только неписаному самозарождающемуся Справедливому Своду Законов Дворовых Ватаг.

Существенной и скрытой причиной нашей странной двойной жизни была недавно кончившаяся война. Видимой и явной причиной тому были наши матери.

Матери наши — тридцатилетние женщины, оставшиеся после войны без мужей: одни были убиты, другие исчезли без следа и вестей, третьи еще не демобилизовались из далеких военных округов, некоторые оставили свои прежние семьи в трудное военное время, прельстившись более легкой судьбой, — по тем или другим причинам ни у кого из ребят нашей ватаги не было отца, и наши матери сами стали кормильцами своих семей. Они, наши матери, много и тяжело работали, заменив в послевоенных восстановительных работах убитых на войне мужчин, — они расчищали развалины, чинили железные и шоссейные дороги, дежурили по ночам в госпиталях возле людей, все еще не поднявшихся с больничных коек после военных ранений, — в общем, они, наши матери, вдоволь тогда натаскали на себе шпал, бревен, камней и ночных ваз с дерьмом. Были наши матери очень худыми, с плохим, нездоровым цветом лица, наспех причесанные, наспех умытые, наспех одетые, — многие из матерей ребят нашей ватаги зимой и летом ходили в ватных штанах, запорошенных известью и пылью (о фасоне которых разве что в шутку можно подумать фамилией французского щеголя — генерала Галифе), в таких же куртках, или праздничных, больших им пиджаках мужей, в юбках, наспех перешитых из мужниных праздничных брюк, в сапогах с вросшей в них глиной, или в тяжелых, темных полуботинках со шнурками, похожих на мужские. В длительной, но так и не сделавшейся им привычной и легкой мужской работе наши матери утратили плавность движений, ласковость голосов, застенчивые улыбки, были чересчур строги с нами, своими детьми, чересчур раздражительны с другими людьми.

Едва воротившись домой, часто после двухсменной работы, наши суровые кормильцы скидывали свои ватные — мужнины — одежды, одевались в яркие, цветастые, сшитые до войны платья — платья жалобно повисали вокруг их худых тел, — и принимались за каждодневную яростную уборку своего дома, пустующего с раннего утра без их хозяйского, женского глаза. Потерпев немного времени наше бесцельное шатание вокруг сдвинутой на середину комнаты мебели, надавав нам между делом шлепков, щипков и оплеух и вконец раздражившись своею раздраженностью, наши матери прогоняли нас до вечера — «с глаз долой».

А кто же тогда из ребят нашей ватаги не был счастлив прошмыгнуть мимо опухших, шершавых, тяжелых, как у мужчин, рук своей матери и помчаться к друзьям, прогнанным «с глаз долой» несколькими минутами раньше него и теперь уж дожидающимся его во дворе с детской нетерпеливостью и неизменной любовью!

Уже выбежав на лестницу, каждый из нас слышал, как громким визгливым голосом бранится его мать на общественной кухне с такими же вдовыми раздраженными соседками, сопровождая брань свирепым лязгом и грохотом кухонной посуды.

Мы часто слышали, как бабки — старухи с белесыми, в круглых, отечных складках, словно выпаренными лицами, упакованные в любую погоду в черные толстые платки и высокие — выше колен — черные валенки, матери наших погибших отцов, — наши бабушки, проводящие свой бессрочный досуг в двух наших темных вонючих дворах, сидя на ящиках или на дровах, потому что наши суровые кормильцы матери едва начинали свою каждодневную отчаянную уборку, прогоняли и их вместе с нами до позднего вечера «с глаз долой», — судачили между собой, что их невестки — наши матери — теперь уж вконец осатанели оттого, что к ним «не ходят», да и «ходить» не будут, потому что всех нерасчетных да безответных, как их сыны, как всегда, первыми в эту войну и поубивало. Да, видно, говорили это бабки — наши бабушки — от злой обиды на неласковых невесток, на свои неизлечимые в скудной, послевоенной жизни болезни да на смерть молодых сынов.

Жила наша дворовая ватага хоть и обособленно, но все же вольно и дружно. В дворовые дела мы не вмешивали никогда ни наших суровых матерей, ни бабок — наших бабушек, ни старших братьев и сестер. Ссоры и споры мы разрешали сообща, без усилий и разговоров. Все выходило у нас само собой. Поспорившая сторона вмиг находила в остальных молчаливых защитников или противников. Судили мы молча и горячо. Каждый из нас в своих дворовых делах мог, конечно, поступить по-всякому, но наш общий суд всегда исходил только из одного, неизвестно как и когда пришедшего к нам принципа, стихийно возникающего в нас всегда, когда мы собирались вместе, — из принципа, который выражается словами: каждый равен каждому. Слова: справедливо — несправедливо, хорошо — плохо, соотнесенные с этим общим принципом и сказанные большинством, были не словами, но приговором или оправданием каждому из нас. Наказание виновному в плохом или несправедливом исполнялось тоже само собой, без ссор и долгих разговоров. Соответственно мере вины в плохом или несправедливом, например, мы не принимали виновного несколько дней в игры или принимали как проигравшего — то есть несколько дней он водил, дежурил, подавал мяч в общих играх, а особо провинившихся наказывали всеобщим молчанием — бойкотом.

Надо прибавить, что принцип нашего сурового равенства — каждый равен каждому — смягчался, когда нарушал его маленький и очевидно слабый. Однако ни те ни другие не принимались и в наши игры, а значит, членами нашей ватаги не были. Это был самозарождающийся Справедливый Суд самозарождающегося Дворового Общества.

У нас не было вожаков — каждый член нашей ватаги был равен другому не только в области суда, но и во всех дворовых делах — в выборе игр, развлечений, помещений, в ходе игр, в распределении ценных находок с помойного двора и тех немногих предметов для игр и денег, которые выдавали нам иногда с собой во двор наши бережливые кормильцы матери. Осуществляли мы эти равенства соблюдением строгой очередности во всем, голосованием со стихийным использованием принципа большинства и при помощи напоминаний каждому о Справедливом Суде.

И все же вожак нам нашелся. Объявился однажды среди нас самозванно. В одном из наших захламленных дворов от довоенной благополучной жизни осталась ровная площадка, толсто усыпанная гравием, и на площадке — два высоких железных столба, пестреньких от облупленной голубой краски с такой же перекладиной — останки довоенных качелей. Долгое время площадка и столбы с перекладиной не могли себе найти у нас применения: играть в напильники и ножички из-за гравия на площадке было неудобно, можно было бы использовать столбы с перекладиной как турник, но ни один из ребят нашей ватаги не мог пока не только дотянуться, но и допрыгнуть до перекладины. Потом площадкой и столбами мы награждали победившую футбольную команду. Бегать из-за гравия по площадке было удобно только морозной зимой, по твердому насту; зато теперь в любое время года вратарь победившей команды стоял возле устойчивых накрепко врытых в землю ворот, в то время как ворота для проигравшей команды сооружались по-прежнему из всяких случайных подручных вещей — консервных банок, кирпичей, ящиков или даже просто из комьев снега, из-за чего ворота проигравшей команды были ненадежны, легко сдвигались с места, и команде часто мог засчитываться и незабитый гол. В футбол мы играли все — мальчики и девочки — с равным азартом и визгом. Играли обычно до первого короткого звона стекла, после которого вмиг — как сказочный конь Сивка-Бурка — вставала перед нами, как лист перед травой, старая, худая, хромая дворничиха наших двух дворов (которую — кстати, о нашем всезнайстве! — мы не знали ни по имени-отчеству, ни по фамилии), и тогда мы проходными подъездами помойного двора, невыносимого для дворничихи так же, как и других взрослых, пробивались с мячом во второй двор и продолжали играть в футбол там, пока не видели вбегающую под арку, обегающую с грехом пополам два наших больших дома по улице хромую дворничиху, и тогда снова проскальзывали в первый двор, и так до тех пор, пока дворничиха вместе с кем-нибудь из разгневанных взрослых не преодолевали отвращения к зловонным помоям и не брали нас в кольцо. Тогда в знак полной безоговорочной капитуляции и для смягчения злости дворничихи мы поднимали белый флаг: оставляли для нее посредине двора очередной из наших мячей и уносили ноги на чердаки. Старинные лестницы наших домов были, конечно, без лифтов, и старой хромой дворничихе нечего было и думать по ним за нами гоняться. Впрочем, мы знали, что всеми этими маневрами лишь отдаляем, но не избегаем шлепков и подзатыльников Верховной Кары — наших кормильцев матерей.

Мячи, которые как трофеи забирала у нас дворничиха, исчезали бесследно. В нашем воображении каморка дворничихи под лестницей, откуда даже на чердаке пахло керосином и преющими валенками, до потолка была завалена и увешана мячами разных цветов и размеров. Правда, иногда мы находили в помойке вместе с вещами, выброшенными после праздников, голые черные плоские, во многих местах наколотые камеры и сморщенные парусиновые или клеенчатые покрышки знакомых расцветок. Возможно, что эти останки и были в прошлом нашими мячами, но никто из нас даже в мыслях не мог допустить возможности такой жестокой расправы над ними, нашими друзьями-мячами, и потому мы радовались негодным камерам и покрышкам так же, как другим дарам помойки, наново.

Мы долго канючили возле каморки дворничихи, притворно всхлипывая в дверную щель: «те-еть дворник, мы больше не будем, вот честное пионерское, больше не бу-дем, теть, а теть…» Но она так и не вернула нам ни одного мяча. Нечего было и говорить, что наши строгие кормильцы матери не собирались покупать нам новых мячей. И вскоре в наших чердачных и подвальных потусторонних разговорах замелькали оборотни, особым образом сгущающие детскую кровь в мячах, а потом пожирающие ее вместе с резиной.

Таким образом однажды дворничиха получила в качестве трофея последний наш мяч, который вынес кто-то из членов нашей ватаги, и площадка с довоенными столбами и перекладинами опять долгое время пустовала. Но вот кто-то из нас нашел на помойке толстую веревку, привязал ее двумя концами к перекладине — вышли качели. Пробовали приладить к веревке доску, но доска почему-то не держалась. Так и качались, стоя или сидя в веревочной петле, много раз в день и всегда строго по очереди.

Однажды, когда мы ссыпались с одного из чердаков во двор к качелям, мы увидели сидящего верхом на перекладине незнакомого, наголо остриженного мальчика в большой для него военной рубахе, пузырящейся из-за пояса брюк без ремня. Наша веревка-качели валялась на земле. Сбоку на перекладине висела настоящая, взрослая полевая сумка. Посередине сумки светилась маленькая сквозная дыра.

Посидев неподвижно, незнакомый мальчик быстро и легко завертелся вокруг перекладины. Казалось, он не замечал нас. Мы подошли ближе — незнакомый мальчик все выделывал свои шикарные коленца. Как полагалось по Справедливым Дворовым Законам, мы не стали требовать, чтобы он освободил перекладину, а предоставили ему положенную каждому из нас Справедливыми Дворовыми Законами отсрочку. Мы окружили кольцом площадку и, задрав носы на незнакомого мальчика, так хорошо кувыркающегося на турнике, принялись громким хором считать до ста. Мы посчитали до ста. Новый мальчик все крутился вокруг перекладины. Тогда один из нас велел ему уходить. В ответ он сделал на турнике полное «солнце». Казалось, он не видит и не слышит нас. Тогда Ряба, самый высокий и сильный человек в нашей ватаге, притормозил его за ногу. В тот же миг незнакомый мальчик, словно только этого и дожидался, спрыгнул с перекладины, сдернул с нее продырявленную полевую сумку и как волчок закрутился на месте, раскручивая сумку на длинном ремне. Мы шарахнулись в стороны. Мальчик с сумкой кружился все быстрее, сумка громко свистела по воздуху, лицо его сделалось красным, как у больного; внезапно он завопил:

— Сдаетесь?!

И не успели мы ничего увидеть, как Ряба уже лежал на гравии площадки и по лбу у него сползала струйка крови.

А незнакомый мальчик, остановившись и покачивая полевой сумкой, опять заорал:

— Ну, а теперь сдаетесь?!

И тогда мы впервые все, как один, ответили ему нестройным хором: «Сдаемся… сдаемся… сдаемся» — и, толкая друг друга, бросились в разные стороны, оставив лежать на земле раненого Рябу.

Позже, когда мы все пробрались и столпились на одном из чердаков, чтобы до наступления поздней летней тьмы пугать там друг друга упырями и пожирателями трупов, мы в пыльное овальное окно видели, как, держась за голову, медленно шел домой Ряба, волоча за собой веревку-качели, и как весь длинный летний вечер крутился и изгибался вокруг перекладины в безлюдном дворе незнакомый мальчик.

С этого дня новенький стал нашим насильственным вожаком, диктатором нашей дворовой ватаги. Ему было почти четырнадцать лет. Мальчики его возраста сами собой уже выбывали из нашей ватаги, потому что к тому времени целыми днями бродили по улицам, по пятам за взрослыми ребятами шестнадцати-восемнадцати лет. А новенький еще очень долго был среди нас. Вернее, еще долго стоял над нами. Звали новенького как-то не по-городскому — Макаром или Захаром, кажется, — но он, по-видимому, стыдился деревенского своего имени и заставлял нас называть себя только по фамилии — Орлов. Заставлял окриками, кулаками и всякими злыми каверзами. Но особенно он поощрял прозвище, которое присвоил себе, — Орел. Поощрял мелкими подачками, неверным своим расположением и чуть более внимательным распределением пинков и подзатыльников. По тем временам новенький был неплохо одет: военная рубашка, в которой он всегда ходил, была хоть и очень велика ему, но была целой и чистой, заплаты на его брюках были сделаны аккуратно, из той же материи, а его ботинки никогда откровенно не «просили каши». Он был выше и сильнее каждого из нас — среди нас он один мог, подпрыгнув, уцепиться за перекладину довоенных качелей. Поэтому нечего было и думать теперь о наших самодельных качелях — перекладина сразу же сделалась его единоличным турником. По утрам, когда мы собирались в школу, видели из своих окон, как новенький, в одной только маечке летом и зимой, выбегал из своего подъезда к турнику и красиво крутился на перекладине, крутил свои полные «солнца» до тех пор, пока из окна третьего этажа не раздавался крик: «Орлов, бегом домой марш!» — и тогда новенький быстро бежал к своему подъезду, и было видно, своей матери — старшего лейтенанта, которая всегда, даже по воскресеньям в булочную, даже к соседке через помойный двор, ходила в полной военной форме, — он очень боится. Может быть, с того же страха перед матерью, в школе он (хотя и сидел по возрасту в одном классе с кем-то из нашей ватаги) вполне хорошо учился и вел себя прилично, без замечаний. А возможно, он делал это с сознательной целью — лез из кожи вон, чтобы не попадаться на глаза никому из взрослых, чтобы можно было скрывать от них все самое главное.

У новенького не оказалось никакого чувства, никакого ощущения, никакого предощущения древних Справедливых Дворовых Законов. Он был словно врожденно глухим ко всему, что касалось справедливости. Он бил маленьких, слабых, девочек. Бил он внезапно, вероломно, без всякого перехода от мирных товарищеских отношений. Он не только дрался, но и изобретал всякие изощренные мучительства: караулил нас на темных лестницах и в подворотнях с крюками и натянутыми веревками, и когда мы, попав в его ловушки, плюхались лицом в грязь или на камни, он мгновенно выскакивал откуда-то и хохотал над нами. В морозы и дожди он обливал нас холодной вонючей водой из клизм или леек, запихивал нам за шивороты и в портфели дохлых мышей и крыс, которых он специально для этого в избытке добывал на помойном дворе самодельными крысоловками; стрелял в нас острыми проволочками из рогаток, бросал нам на головы из окон лестниц самодельные факелы — горящий, облитый керосином картон; страшными ругательствами исписывал двери квартир, в которых мы жили, и за эти слова нас пороли ремнями убитых отцов наши строгие кормильцы матери — в общем, новенький оказался яростным мастером на всякие злобные выходки. Бил и мучил Орлов только тех, кто был слабее его. А так как каждый из нашей ватаги был слабее его, то он бил и мучил всех нас. Взрослых ребят, в том числе старших братьев членов нашей ватаги, новенький подкупал деньгами, в которых взрослые ребята, ухаживающие за девчонками, испытывали, конечно, в те послевоенные годы постоянную острейшую нужду.

Иногда он до темноты простаивал с ними у стены, время от времени ударяя монетой об стенку, — играли в биту. Тогда же он раздавал им монеты в кредит и, наверное поддаваясь, много и беззлобно им проигрывал. Таким образом, все взрослые ребята хлопали его по плечу, дарили окурки своих самодельных козьих ножек и, подмигивая ему, называли Орлом.

Добывал деньги новенький несколькими способами. Во-первых, экономя целиком мелочь, которую получал от матери на завтраки, — завтракал он в школе тем, что по утрам, подкараулив у подъездов, вынимал у нас из портфелей. Во-вторых, забирая у нас всякую мелочь, которую удавалось выклянчить на мороженое у наших кормильцев матерей. В-третьих, у бродячих старьевщиков, которые каждое воскресное утро уныло гнусавили в наших дворах: «Тряпье, одежду старую-у собираю-у, хлам ненужный, бума-гу-у во-зьму-у, во-зьму-у!» Он сдавал им по весу все, что за неделю отнимал у нас и малышей, — варежки, шапки, совочки, куклы, а также то, что выискивал на помойном дворе, который, конечно, сразу же сделался его оккупированной территорией и с которой он брал большие трофеи.

Можно даже сказать, что у ребят нашей ватаги новенький ничего не отбирал. В отличие от малышей, которые не могли поймать связи событий и простодушно ревели, когда новенький вырывал у них варежки или игрушки — за рев он бил их, — мы, как только попадались ему на глаза и издали слышали его вопль: «Сдаетесь?!» — сами бежали к нему и, заискивая, отдавали все, что у нас с собой было.

Понятно, что после первого же его появления в наших дворах мы больше не играли в игры с предметами: скакалками, ножичками, напильниками, коробками от гуталина; мячей у нас и без него уже не было, выносить что-нибудь с собою из дома было теперь напрасным. С его появлением мы даже перестали клянчить у наших бережливых кормильцев матерей деньги на мороженое, а когда наши матери, пораженные, по-видимому, такой переменой в нас к лучшему, сами совали нам мелочь, привычно ворча: «Держи, держи, хватит клянчить» (хотя мы теперь и рта не раскрывали, чтобы просить денег), каждый из нас, не сумев, конечно, воспротивиться предвкушению белого, сладкого, мягкого мороза, медленно исчезающего на языке, закладывал мелочь за щеку, несся к лотку на углу и, не сводя глаз с изумленной худой мороженщицы, разом запихивал себе в рот брикет мороженого в полкирпича.

Немного позже мы не смогли уже играть вообще ни в какие игры: новенький разрушал любую нашу игру. Никогда не признавая себя побежденным, он отвергал и необходимые в игре наказания — он отказывался водить у стены, стоять на коленях, «сидеть в тюрьме», подавать мяч, «попадать в плен», крутить веревку, ждать на скамейке. Когда он видел, что проигрывает, он просто останавливал игру и вопил: «Сдаетесь?!» — и проигравшими сразу становились мы, то есть водил, стоял на коленях, ждал на скамейке, крутил веревку вместо него кто-нибудь из нас. В общем, не соблюдая никаких условий, никакой последовательности, никакого равенства в игре, новенький метко разрушал самые корни любой игры.

Теперь каждый из нас старался как можно дольше задержаться в школе. Мы напрашивались на дополнительные занятия и на занятия с отстающими, записались и честно ходили в кружки в дома пионеров, сами вызывались собирать бумагу и металлолом по чужим домам и дворам, а в самом крайнем случае сидели до прихода матерей дома, тихо внимая, кивая головами и поддакивая ворчанию всем недовольных бабушек.

Но будними вечерами и целыми днями по воскресеньям, праздникам и в каникулы наши кормильцы матери, затевая свою каждодневную яростно-отчаянную уборку, гнали нас по-прежнему вместе со «старыми ведьмами» — нашими бабушками — «с глаз долой» до позднего вечера, добродушно полагая, что нам, детям, как, впрочем, и бабкам, совсем не вредно лишний раз погулять. И тогда мы сбивались в кучу в подвалах или на чердаках и до синих мурашек рассказывали друг другу «правдивые» истории про людоедов и крыс, пожирающих по частям живых людей, и сквозь пыльные овальные чердачные или решетчатые подвальные окна не спускали глаз с новенького. А когда мы видели, что новенького нет ни на его единоличном турнике, ни на оккупированном им помойном дворе, мы знали, что он с простреленной полевой сумкой, пузатой от дохлых или полуживых крыс, или со ржавой лейкой вонючей воды рыщет по лестницам, подвалам и чердакам. Тогда мы, пользуясь своим лучшим знанием «дворовой местности аборигенов», по черным лестницам и крышам прокрадывались к дверям квартир, в которых мы жили, и там, притаившись поодиночке каждый возле своей двери, вздрагивая от каждого стука на лестнице, ждали, когда пройдет время и наши матери не станут злиться, если мы уже вернемся домой.

Несмотря на нашу новую, мучительную теперь жизнь, нам и в голову не приходило пожаловаться на новенького его матери, старшему лейтенанту, которую, мы видели, он боится, или по крайней мере своим матерям, которые чем больше сами на нас злились, тем ревнивее охраняли от случайных чужих обид. И не жаловались мы на новенького взрослым не потому, что боялись его мести — хуже он все равно бы не смог нас мучить, — не жаловались мы на него потому, что по неписаным самозарождающимся Справедливым Дворовым Законам вмешивать в свои дела взрослых было самым тяжким преступлением.

Никто из нас не осмелился и возражать ему, делать замечания, сопротивляться. Когда ему удавалось разыскать нас или когда мы внезапно сами натыкались на него, мы сразу кричали дружным, трусливым хором: «Физкульт-привет, Орел!» — и потом наперебой всячески заискивали перед ним. А между собой мы все, как один, называли его Свиньей. И к нашей чести все же можно сказать, что это прозвище было ему неизвестно до тех пор, пока один из членов нашей ватаги — девчонка Люля — не сказала ему его однажды при всех.

Однажды Свинья не вышел во двор. До позднего вечера мы недоверчиво смотрели из чердачных и подвальных окон, перебегая от одного к другому по лестницам и крышам, на все наши три двора, на пустую перекладину и площадку перед ней, такие знакомые, близкие, милые, заманчивые для нас без Свиньи. Не появился Свинья во дворе и на следующий день, и через два, и через три. Только через пять дней самые смелые из нашей ватаги, напряженно озираясь, вслушиваясь в звуки двора, готовые в любую секунду при первом же вскрике чердачных дозорных — «Атас!», «Полундра!» или «Отрыв!» — дунуть в подвал, спустились в помойный двор. А уже через несколько дней мы раскачивались по очереди в петле нашей веревки-качелей, рылись на помойном дворе, дружно распоряжаясь ценными вещами, которые там находили, играли во все игры, которые знали, смаковали мороженое и газированную воду с сиропом, забыли про упырей и пожирателей трупов — словом, жили так, как до появления в наших дворах Свиньи. Никто из нас не вспоминал о Свинье, никто не удивился, куда же это он мог подеваться. Мы забыли о нем, вдруг, сразу забыли о нем с такой же готовностью, с какой забывают наутро ночной кошмар. Недели через три после того, как Свинья, о котором мы не вспоминали, исчез из нашего двора без вестей, в воскресенье, Ряба вынес во двор большой мяч. Мяч был в синем, из толстой материи самодельном чехле. Чехол, затянутый вверху длинным ботиночным шнурком, был похож на обычный мешок для галош. Мы вмиг окружили Рябу. Ряба молча и очень медленно развязал шнурок чехла, расширил чехол и, с улыбкой оглядев нас (добрый Ряба, по-видимому. наслаждался радостью, которая нас ожидает), осторожно вынул из чехла настоящий, взрослый футбольный кожаный новый белый красавец мяч.

Пока мяч очень медленно переходил из рук в руки, потому что каждый из нас подкидывал его вверх, чтобы проверить его легкость, и колупал ногтем, чтобы проверить прочность кожаной покрышки, и пока каждый хотел ударить мячом в землю, чтобы проверить его прыгучесть, и пока каждый удерживался, потому что мяч был новый и белый, и пока каждый разбирал по складам мелкую черную надпись на его белой покрышке: «Стахановцу Рябову за отличную работу и дисциплину от коллектива», и подпись внизу: «Местком». Ряба, который молча стоял в стороне и только улыбался во все зубы, как хозяин такой стоящей вещи, рассказал, как до войны этот «местком» позвал его отца на большое собрание, и как там его отца премировали этим самым мячом, и как больно сегодня его мать ущипнула за щеку и прогнала «с глаз долой» до позднего вечера, и как потом догнала на лестнице и вложила ему в руки этот мяч, и как до этого утра он, Ряба, даже не воображал себе, что где-нибудь в их комнате может быть такой мяч.

И когда каждый из нас восхитился, как и следовало, прекрасным мячом, мы упрятали мяч обратно в синий чехол, чтобы не испачкать ногами, и стали играть, конечно, в футбол. Прошло, наверное, уже два урока с двумя переменами, а никто из нас не забил ни одного гола, и даже никто, промахнувшись, не попал в окно, — мяч в толстом тряпичном самодельном чехле, с болтающимся шнурком, плохо отскакивал от ноги, плохо подпрыгивал, вообще не летел или летел очень низко и всегда не туда, куда его направляли. Мы, забыв уже про соперничество и вражду в игре, сочувствовали каждому мало-мальски приличному удару в любую сторону: попасть тряпичным мячом в ворота стало само по себе игрой и было бы теперь нашей общей победой. Наконец появилась надежда: в ворота нашей команды, на которых стояла маленькая худая девочка Люля, должен был бить пенальти Ряба. Уже Ряба отсчитал десять больших шагов от линии с двумя консервными банками по концам, на которой стоял наш вратарь Люля, уже, разбежавшись, Ряба сильно ударил по мячу, уже мяч в синем чехле со шнурком, с неохотой оторвавшись от земли, полетел к воротам — и… мяч перехватил Свинья. Он опять свалился на нас внезапно и неизвестно откуда, как ливень с голубого неба. Свинья поймал мяч двумя руками, поднял его над головой и завопил: «Сдаетесь?!» И мы сразу же ответили ему заученным хором: «Сдаемся, Орел!»

Свинья медленно обвел нас всех взглядом, развязал, расширил и снял с мяча чехол, сунул чехол в свою дырявую полевую сумку, достал из сумки толстое ржавое шило, подкинул шило в руке раз и еще, взглянул на нас и вонзил шило в белый круглый лоснящийся бок мяча.

Мы стояли молча и смотрели, как с тихим посвистывающим шипением сжимается, быстро уменьшаясь в размерах, белый взрослый футбольный мяч отца Рябы.

Неожиданно от нашей притихшей ватаги выступила вперед Люля. Мы не знали ее настоящего имени, хотя она, наверное, уже целых два года жила в наших домах. Мы так и звали ее — Люлей. Так кричала ей мать из окна пятого этажа: «Люля, деточка, осторожно, — спускаю мелочь», «Люля, бросаю в коробочке монпансье — угостишь детишек — дер-жи-и!» — когда бросала из форточки или медленно опускала ей во двор на длиннющих нитках все, что она просила, конечно, еще до Свиньи, — скакалки, вилки, крышки от кастрюль, конфеты и мелкие деньги.

Нечего и говорить, что такое имя само по себе давало нам большой выбор для складных дразнилок — Люля-Пуля, Люля-Пилюля, Люля-Дуля, Люля-Чистюля, и мы, конечно, не упускали возможности потренироваться в их сложении и упражнялись в этом все — каждый равно своим способностям и вкусам. Люля на дразнилки не обижалась и смеялась над удачными. Хотя Люле к тому времени, когда она, выйдя от нас вперед, назвала Свинью Свиньей, было уже полных одиннадцать лет, но ростом и сложением она все еще была ровней малышкам-первоклассницам.

Одета Люля была намного лучше каждого из нас, иногда она выряжалась и в шелковые платья и в большие бархатные береты. Но одежда всегда была сильно ей велика и всегда косилась и кривилась куда-то вбок; ее береты, капоры и башлыки всегда съезжали набок, подолы пальто, юбок, платьев висели косыми клиньями, и от этого Люля, наверное, казалась еще меньше и худее, чем была в действительности. В кривой-косой одежде Люли всегда где-нибудь был большой бант: на капоре, на воротнике, на поясе. Люлины банты почему-то всегда косо висели на одной нитке. Может быть, мы и не приняли бы эту маленькую, как первоклассница, тихую, медлительную, не обидчивую на дразнилки девочку с глупым и даже вообще с несерьезным именем «Люля», — которую так и хотелось дразнить «Тихоней», если бы ей, с ее косой одеждой и кривыми бантами, так не подходило имя «Люля», — в свою замкнутую и дружную ватагу, может быть, она весь год так бы и простояла, прислонившись к камням домов, и вместе с малышами молча бы таращилась на наши игры, как в первые дни появления в наших дворах, если бы не ее мать. Вообще взрослые (наши кормильцы матери, бабки, наши бабушки, старшие братья и сестры) не влияли на наше отношение друг к другу: мы относились друг к другу по личным качествам, не беря в расчет заслуг или ошибок взрослых, — это был один из основных Справедливых Дворовых Законов. Но Люлю мы приняли в нашу ватагу именно из-за ее матери. Люлина мать, едва мы увидели ее однажды спешащей по двору, сразу же сделалась для нас существом особенным, необычайным, едва ли не фантастическим, хотя, конечно, об этом мы ни с ней, ни с Люлей, ни у себя дома, ни между собой никогда не говорили. Мы просто старались ей услужить чем могли. Мы ползали и собирали для Люли выброшенную из окна и раскатившуюся по двору мелочь, по одному ее слову любой из нас вмиг отыскивал и вызывал к ней Люлю из дворов, из подвалов, из школы или от лотка мороженщицы, охотнее, чем для своих матерей, бегали по ее мелким поручениям, сами вызывались опорожнить ей на помойке ведра, и конечно, все это мы делали не за те мелкие деньги на мороженое, которые она, встречая нас, совала нам в пригоршни. Вероятно, благодаря своей полной противоположности нашим суровым кормильцам матерям Люлина мать сделалась неким коллективным бессознательным образом нашей матери. Люлину мать звали Инессой Станиславовной. Она носила черные шелковые длинные, немного не до земли, широкие, заштопанные в разных местах юбки — шелест их был слышен задолго до ее появления — и шелковые длинные разноцветные кофты с широкими рукавами и бантами под горлом. Банты Инесса Станиславовна закалывала большой черной брошью с белой женской головой. Была она невысокого роста, с кудрявыми волосами, светлая, милая, улыбчивая: казалось, что даже ее полные белые руки с ямочками возле локтей, на запястьях и на маленьких кистях всегда улыбались. Там, где она проходила, долго стоял душистый веселый запах.

Жили они с Люлей, как и все мы, в большой коммунальной квартире. В отличие от наших суровых матерей, не впускавших дворовых друзей к нам в комнаты — «Грязь еще разводить!», — Люлина мать не только всегда впускала нас к ним в комнату, к Люле, но даже приглашала нас в гости. Мы никогда не слышали, как Люлина мать прогоняет Люлю «с глаз долой», как она бранится с соседками на общественной кухне, никогда не заставали ее за яростной, все сметающей на своем пути уборкой.

Комната у них была большая, светлая, плохо прибранная, с большим, углубленным в нишу полукруглым пыльным окном. По стенам висело много пыльных матовых фотографий в деревянных рамках. На фотографиях стояли и сидели дамы в высоких прическах, в длинных глухих платьях; мужчины в странных узких костюмах со множеством пуговиц и с тростями; мальчики с кудрявыми волосами до плеч, в штанишках до колен и бантами под горлом и девочки в широких платьицах с рюшками, оборками и кружевными панталончиками, выглядывающими из-под них. На одной из стен висела большая фотография девочки в современной одежде с большим кривым бантом в волосах, очень похожей на Люлю, но с кудрявыми волосами, и ниже — фотография высокого сухопутного капитана, играющего на скрипке. Комната была перегорожена платяным шкафом и этажеркой с книгами на две маленькие.

Книги на этажерке были толстые, с пыльными золотыми обрезами — очень красивые, но ни к чему не пригодные. Как-то мы вместе с Люлей рылись в них несколько дней, когда Люлина мать посоветовала нам открыть в одном из подвалов свой дворовый театр; но собственного нашего дворового театра не получилось из-за этих роскошных книг — мы так и не смогли в них отыскать ни одной мало-мальски стоящей пьесы, то есть пьесы, в которой бы действующие лица не говорили бы о любви и ни разу не целовались.

Снаружи на шкафу висело на вешалке длинное серебряное платье со шлейфом. Под платьем стояли золотые босоножки. Это было настоящее, единственное без штопки облачение нашей королевы. Серебряное платье и золотые босоножки вместе с фотографиями кудрявой девочки, похожей на Люлю, и сухопутного капитана, играющего на скрипке, были единственными предметами, которые нам не разрешалось брать в комнате даже для домашней игры в шарады с переодеваниями, которой нас обучила Инесса Станиславовна.

За шкафом стоял рояль. По крышке рояля были разбросаны ноты. Люлина мать была певицей. От старших ребят (тех, которые, приподнявшись на цыпочки, нет-нет да и пробирались на вечерние киносеансы мимо зазевавшихся контролеров) до нас смутно доносилось, что где-то в большом кинотеатре на площади по вечерам в серебряном платье и золотых босоножках на освещенную сцену выходит Инесса Станиславовна и громко поет перед всем залом. Когда мы бывали у Люли, мы часто слышали голос Инессы Станиславовны из-за шкафа. «И-и-а-а-иа-иа…» — пела она на разные лады и ударяла одним пальцем по клавишам рояля. Иногда мы слышали, как поет Инесса Станиславовна и настоящие песни, со словами.

«Спокойно и просто мы встретились с вами…» — пела чаще других песен Инесса Станиславовна за шкафом, и ей тихо вторили звуки рояля. Песни, которые она пела, были все о любви. Эти песни озадачивали нас.

Едва заслышав их, мы замолкали, останавливали игру и напряженно вслушивались во что-то чужое, смутное, скрытое от нас, что звучало в словах и мелодиях этих песен. Слова всех этих песен мы, конечно, уже очень скоро знали наизусть, но сами никогда не пели.

Вообще вся наша тогдашняя противоречивая детская жизнь яснее всего, наверное, обрисовывается четырьмя типами песен, которые мы тогда хорошо знали.

«У дороги чибис, у дороги чибис, он кричит, волнуется, чудак», — громко распевали мы на три голоса в пионерском хоре.

«…и десять раз вонзил ей ножик, она упала на траву, закрыл ей сердце полотенцем, оставил Ниночку одну…» — приглушенно тянули мы в подвалах и на чердаках, сбившись тесной толпой.

«Так же одиноко-о ду-у-б стоит высокий…» — фальшивыми фальцетами заводили наши кормильцы матери в редкие для них праздники после рюмочки красненького.

«Спокойно и просто мы встретились с вами…» — пела за шкафом Инесса Станиславовна.

Бабки, сидящие в наших темных дворах на бревнах и пустых ящиках, наши бабушки, пронзительными взглядами исподлобья глядели вслед шуршащей юбке Инессы Станиславовны и шушукались, что к ней «ходят».

Шушукаясь про Инессу Станиславовну, про то, что к ней «ходят», бабки сердито качали головами, как и тогда, когда судачили о своих невестках, наших матерях, что к ним «не ходят». Видимо, все же им, бабкам, матерям наших убитых отцов, нашим бабушкам, после смерти их сынов ничего больше на этом свете не нравилось.

К Люлиной матери действительно «ходили». Приходил к ней очень высокий сутулый седой мужчина с залысинами, с большим носом с горбинкой. На носу у него сияла золотая оправа пенсне, а под горлом топорщился черный лоснящийся бантик, — «кис-кис» — потешно называла его Люля. (Мы, конечно, не сомневались в том, что пенсне — из чистого золота; мы и парадные босоножки Инессы Станиславовны считали действительно золотыми, а тяжелую материю ее «королевской мантии» — настоящим серебром.) Звали его, как и Инессу Станиславовну, красиво и странно — Альберт Иннокентьевич. «Дядя Альтик» — называли его все мы вслед за Люлей.

Люля, оправдывая, очевидно, по-своему Инессу Станиславовну в наших глазах, постоянно твердила нам, что дядя Альтик — просто ученик ее матери. И все мы, едва завидев в нашем дворе его высокую сутулую фигуру, бежали за ним и кричали громким шепотом и вразнобой: «Старый, лысый ученик, покажи нам свой дневник!», готовые при малейшем повороте его головы броситься врассыпную, но, хотя из нашего трусливого хора до дяди Альтика не доносилось, наверное, ничего, кроме шипения, он никогда не оборачивался, а только убыстрял и убыстрял шаги и к Люлиному подъезду приближался уже почти бегом. Я думаю, что, помимо явного несоответствия его залысин, седых волос, пенсне и высокого роста нашему слову «ученик», мы бессознательно ревновали его к нашей тайной, добровольно избранной королеве, и этим в большей мере объяснялись наши жестокие с ним выходки, все же не свойственные нашей ватаге.

Подойдя к двери в их комнату, дядя Альтик не стучался, а как кошка скребся ногтями в дверь. Застав в комнате кого-нибудь из нашей ватаги, он сразу же начинал поспешно шарить по всем своим карманам, потом вытаскивал и совал каждому из нас и Люле по целой пригоршне каких-то зеленых, пахнущих микстурой конфет и исчезал за шкафом. Тотчас из-за шкафа появлялась красная Инесса Станиславовна и, присев на корточки перед Люлей, тихо просила: «Люлечка, душенька, ангел мой, побегай с детишками во дворе!» Люля послушно нас уводила.

«Спокойно и просто мы встретились с вами…» — слышали мы, спускаясь по лестнице, низкий грудной голос Инессы Станиславовны, и высокий голос дяди Альтика вторил ей под звуки рояля: «…как странно все это… как странно… как странно…»

И Люля впереди всех сбегала во двор по лестнице, и было заметно, что дядю Альтика она не любит.

И вот когда взрослый кожаный новый белый футбольный мяч, которым на большом собрании до войны за отличную работу и дисциплину премировали рабочего-стахановца, пропавшего на войне без вести, отца Рябы, на наших глазах стал с тихим беззащитным сипением продавливаться и сжиматься, как обыкновенная пустая клизма, потому что Свинья, свалившийся опять нам на голову неизвестно откуда, вонзил в его белый лоснящийся бок по самую рукоять ржавое шило, маленькая худая девочка Люля, которую, если бы не ее кривые банты, лучше было бы называть Тихоней, выступила вперед и, уставившись на Свинью, громко сказала:

— Свинья.

— Чего? — удивился Свинья. — А ну повтори, что ты сказала! Повтори! Повтори!

— Свинья. Свинья. Свинья. Свинья. Свинья, — сказала Люля.

Свинья посмотрел на нас. Мы сдвинулись теснее и молчали. Свинья выпустил из мяча оставшийся воздух, свернул его в трубку, положил трубку в свою продырявленную сумку, подошел и ударил Люлю кулаком в лицо. Люля заплакала. Из ноздри у нее узкой струйкой вытекла кровь, потекла по губам, по подбородку и закапала на большой белый бант под горлом. Мы молчали.

— Ну а теперь сдаетесь?! — выкрикнул нам Свинья.

И мы дружным хором ответили:

— Сдаемся, Орел! Физкульт-привет!

Свинья повернулся и пошел на помойный двор.

— Я стану с тобой драться, Свинья! — крикнула ему в спину Люля.

Свинья остановился, оглядел Люлю с головы до ног и громко засмеялся. Мы тоже засмеялись: Люля, размазывающая кулаком по щекам слезы и кровь, еле-еле доставала макушкой до подмышек Свиньи.

— В эту субботу я стану с тобой драться, Свинья! Я тебя победю! Нет — побежду! Я буду тебя побеждать, Свинья! — И Люля пошла домой, задрав лицо к небу, чтобы кровь из носа не капала на ее белый бант под горлом.

— Научись сперва правильно говорить, малявка! — крикнул ей вслед Свинья.

А мы на всякий случаи крикнули привычным хором:

— Сдаемся, Орел! Физкульт-привет!

Было бы гораздо приятнее написать, что если мы и не могли ничего сделать, чтобы помешать драке между Свиньей и Люлей, что, например, из-за неписаных Дворовых Справедливых Законов не могли пожаловаться на Свинью его матери, матери Люли или хотя бы своим матерям, то что уж по крайней мере мы отчаянно хотели, чтобы эта неравная, несправедливая драка не состоялась, и теперь даже кажется, что тогда могло быть только так и что иначе быть не могло. Потому что ведь уже с самого начала, когда Люля вызвала Свинью на драку (перед тем как уйти домой с разбитым носом), уже с самого начала никто из нас всерьез не думал, что когда-нибудь, в субботу или в понедельник, Люля может в драке одолеть Свинью.

А ведь Свинья бил и мучил каждого из нас, издевался над всеми нами, и мы, бесспорно, его ненавидели. К тихой же девочке Люле в кривой-косой одежде, которая часто угощала всех нас газированной водой с сиропом (иногда и с двойным), мать которой, певица Инесса Станиславовна, была нами добровольно, тайно избрана королевой, к девочке Люле мы все относились так, что, может быть, можно назвать словом «любили».

И все же так, как теперь кажется, должно было быть тогда — так тогда не было. Тогда мы все только того и хотели, чтобы драка между Свиньей и Люлей состоялась. Уже в тот же день, после того как Люля при всех нас вызвала Свинью на драку, мы все, сбившись в кучу на одном из чердаков, только и рассуждали, только и прикидывали, не помешает ли что-нибудь этой драке, не сказала ли Люля про драку просто так, от нечаянной свежей злости, и, опомнившись, не сделает ли завтра же вида, что ничего не помнит, и, с другой стороны, станет ли Свинья по-настоящему, «на всю катушку» связываться с «малявкой», ведь Свинья только и сделал, что засмеялся на Люлин вызов. Помню, как на следующий день, после того как Люля завела со Свиньей разговор о драке, мы все прыгали, смеялись и хлопали в ладоши, когда обнаружили в наших потайных от взрослых местах половинки тетрадных листков в клетку, приклеенных к стенам. По листкам красным карандашом крупно, аккуратно, без единой ошибки и помарки, очень красивым, конечно же Люлиным почерком было написано:

«Внимание всем.

В эту субботу, после шестого урока, будет показательная драка Люли со Свиньей. Смотреть нужно на чердаке по лестнице, где на третьем этаже лежит спрятанный под брезент дамский велосипед без колес. Я буду побеждать».

Люле, наверное, пришлось выйти из дома с готовыми «афишами» и клеем не меньше чем за час до уроков, чтобы расклеить их все, около пятнадцати штук. Переходя толпой с места на место, мы прочли каждое Люлино объявление. Потом мы послали одного из нас в школу за клейстером и подклеили те из объявлений, которые плохо держались. Теперь нечего было и думать о том, что драка может не состояться. Нечего было и думать о том, что Свинья может простить кому-нибудь такое бахвальство. Да еще красным карандашом расписанное по стенам! Да еще расклеенное по стенам в потайных от взрослых местах, там, где до поздней ночи стояли и не своими голосами хихикали с девчонками взрослые ребята семнадцати-восемнадцати лет!

Мы ждали субботы. Всю неделю до субботы Свинья вел себя особенно нагло. Он ходил но нашим трем опустевшим дворам, как, наверное, в лучшие времена абсолютизма путешествовали монархи-деспоты по дорогам своих неограниченных монархий. Он плевался в каждого, кто ему попадался, он бил малышей, которые не научились так хорошо убегать и прятаться от него, как мы, он приволок откуда-то насос и, подкараулив, окатил нас ледяной водой через окно подвала; он сверху донизу расписал дверь квартиры, в которой жили Инесса Станиславовна с Люлей, самыми бранными словами из тех, которые когда-либо видели терпеливые городские стены, и кто-то из нас слышал, как за эти слова соседки на всю лестницу обзывали Люлю и Инессу Станиславовну словами не лучше, и потом видел, как Люля, качаясь на двух табуретках, поставленных одна на другую, нахмурившись и отвернувшись, стирала эти слова мокрой тряпкой.

Свинья отыскал где-то и положил возле их входной двери дохлую кошку с лопнувшим животом, и через решетчатое окно подвала мы хорошо видели, как Инесса Станиславовна в подвернутом серебряном платье и в золотых босоножках на босу ногу вываливала эту кошку из ведра на помойном дворе, и как кошка все время сползала с высокой помойной кучи вниз на золотые босоножки Инессы Станиславовны, и как Инесса Станиславовна голыми пальцами в золотом плетении подталкивала ее все время вверх, на кучу помоев, отворачивая от кошки свое плачущее, сморщенное лицо, и нечего было думать теперь о том, что мы, глядящие из пыльного чердачного оконца на плачущую от брезгливости Инессу Станиславовну, могли чем-нибудь помочь ей, как прежде, например, взять да и забросить подальше эту чертову потрошеную кошку — потому что мы знали, что такого Свинья теперь уже никому не простит. Страх наш перед Свиньей в те дни стал безмерным. Завидев его издали, мы, не дожидаясь его воплей, сами орали хором: «Сдаемся, Орел! Физкульт-привет!» — и разбегались в разные стороны, а позже, столпившись на одном из чердаков, до синих мурашек пугали друг друга оборотнями, пожирателями трупов, вурдалаками.

Наоборот, Люля вела себя так, что, если бы не ее объявления-афиши, можно было бы подумать, что она вообще не помнит ни о какой драке. Она не заперлась на эту неделю у себя в комнате, чтобы до субботы поднимать гири, есть много каши и читать пособия по боксу, что было бы для нее единственно возможной надеждой на спасение, как обсудили мы между собой. Как видно, она и думать не думала о каше, гирях и пособиях по боксу. Всю эту неделю она вместе с нами пряталась по чердакам и подвалам от Свиньи, слушала рассказы и сама рассказывала про привидения и упырей, когда во дворе не было Свиньи, кричала в свое окно на третьем этаже, задрав лицо к небу: «Мама, кидай, ма-ма!» — и ловила кулечки с мелочью на длинных нитках и, озираясь так же, как мы, угощала нас газированной водой с сиропом. А когда лицом к лицу она сталкивалась со Свиньей, она твердила свое: «Я тебя победю, Свинья!» — и уходила домой, задрав лицо высоко вверх, чтобы кровь из носа не капала ей на пальто или на платье.

Было бы гораздо приятней написать, что все же чем ближе была суббота, тем меньше мы хотели драки Свиньи и Люли. И что, в конце концов, мы хотели только одного: чтобы Свинья провалился под землю, или бы схватил в тяжелой форме коклюш, или чтобы кто-нибудь убил его по нечаянности. Теперь кажется, что тогда мы могли думать только так.

Но тогда мы так не думали.

Наши тогдашние чувства были смутными, тайными и не так легко объяснимы.

Одно было безусловно: чем ближе была суббота, тем с большим нетерпением мы ждали драки Свиньи и Люли. Вернее, и тогда мы не могли, наверное, не сознавать этого (хотя об этом, конечно, не говорили), потому что ведь и сразу никто всерьез не говорил о каше, гантелях и пособиях по боксу, — значит, выходило, что если никто из нас не верил, что Люля может одолеть в драке Свинью, потому не может, что не может никак, и раз каждый знал, что и другой не верит в ее победу, то выходило, что мы сознательно ждали не просто драки Свиньи с Люлей, а публичного избиения Люли Свиньей. Трудно сейчас понять, почему мы могли тогда хотеть этого. Может быть, мы хотели, чтобы Люля, которая была слабее каждого из нас, и, значит, ровно настолько же еще слабее, чем каждый из нас, Свиньи, согласилась бы с очевидностью, признала бы ее при всех, то есть подчинилась бы Свинье, как и мы. Может быть, потому мы соглашались, чтобы Свинья всыпал ей по первое число? Наверное, так. Если, конечно, то, как решительно бубнила Люля: «Я тебя победю, Свинья!» — не заставляло нас все же надеяться на чудо.

Каждый день до субботы мы проверяли афиши в потайных местах, подклеивали их, подновляли красными карандашами и заменяли новыми испортившиеся.

Наступила суббота.

Собравшись во дворе после уроков, мы, не заходя домой, прямо с портфелями, по лестнице, где на третьем этаже лежал под брезентом чей-то разобранный велосипед, поднялись на чердак.

Люля была уже там. Она сидела в глубине под низкими чердачными сводами на каком-то чердачном хламе; на ней, как и на всех девочках нашей ватаги, была школьная форма. Лямки ее черного форменного передника соединял спереди большой бант, косо висящий на одной нитке.

Было бы приятно написать, что кто-то из нас сразу протянул Люле свой портфель; портфелем можно и закрыться от ударов, набитым книгами портфелем можно и больно ударить. А если бы Люля взяла у нас этот портфель, о котором одно удовольствие было бы сейчас вспомнить, стало бы еще и ясно, что она все же на что-то надеется, пусть на чудо. Было бы приятно написать, что Люля, помотав головой, сама отказалась принять у нас портфель. Но никто из нас не протянул Люле своего портфеля. Правда, ее портфель стоял здесь же, прислоненный к стене. Она действительно сама его не взяла. Может быть, она пока не хотела нам показать, что все же надеется на чудо? Когда мы смотрели на Люлю, она улыбалась нам. Но улыбка ее дрожала и кривилась, и было видно, что она здорово боится.

Мы столпились возле окна и высматривали Свинью. Люля сидела в стороне от нас, на чердачном хламе. Прошел тогда, наверное, целый урок. Свиньи не было. Было бы приятно вспомнить, что вот здесь кто-то из нас не выдержал и сказал: «Все. Нечего ждать, Люля. Ждать ведь никто не уговаривался!» И Люле без страшного боя досталась бы ее гордая победа. Но тогда никто из нас не сказал этого Люле, а если бы ей вздумалось подняться, чтобы уйти, — мне кажется, что мы бы все, как один, встали бы перед ней и уйти ей не позволили.

Свинья, конечно, пришел. Заставил себя подождать не меньше чем два урока и пришел. Сперва мы услышали, как он крикнул снизу: «Сдаетесь?!» — и наш дружный трусливый хор ответил ему в темноту: «Сдаемся, Орел! Физкульт-привет!»

Потом мы услышали, как медленно и посвистывая Свинья стал подниматься. Потом мы увидели, как не спеша, вперевалочку он поднимается, как ремень его продырявленной полевой сумки обмотан у него вокруг руки, — так он носил ее, когда тот, кого он шел бить, был ненамного слабее его. Мы расступились и пропустили Свинью на чердак. Люля встала с чердачного хлама. Она и теперь не нагнулась, чтобы поднять портфель. С пустыми руками она шагнула навстречу Свинье. И остановилась. Она не смотрела на Свинью. Она смотрела мимо Свиньи. На нас. Свинья медленно шел к Люле. Он крикнул: «Сдаешься?!» — а Люля пробубнила свое: «Я тебя победю, Свинья!»

И вдруг кулак Люли врезался в нос Свиньи. Свинья покачнулся. Люля снова ударила кулаком Свинью в лицо. Свинья охнул, закрыл лицо рукой, и Люля в это время сильно пнула его ногой в живот, и Свинья крякнул, сложился пополам, потом завертелся волчком, держась за живот, и упал, а Люля крикнула ему: «Сдаешься, Свинья?!» — и Свинья ответил: «Сдаюсь, сдаюсь!» Может быть, когда мы увидели, как Люля стоит с пустыми руками перед Свиньей с его пузатой полевой сумкой, едва доставая макушкой ему до подмышек, — мы все захотели, чтобы так было. Но мы не верили в то, что так может быть, и потому всерьез не думали об этом, и потому нисколько не удивились, когда все было не так.

Тогда Свинья подошел вплотную к Люле и ударил ее кулаком в лицо.

Из ноздрей Люли выскочили красные пузыри соплей и крови. На наших глазах нос Люли стал пухнуть и вырос, как большая картошка. Люля и рук не подняла для того, чтобы ударить Свинью или хотя бы защититься. Она ревела и смотрела не на Свинью. На нас. Свинья, по-видимому, тоже не ожидал, что Люля и не попробует с ним драться. Он стоял и глазел на Люлю. Мы молча смотрели то на Люлю, то на Свинью. Но вот Свинья крутанул рукой, размотал ремень своей сумки, сжался и закружился на месте волчком, набирая сумкой силу удара, а Люля — Люля посмотрела на сумку, которой Свинья набирал силу удара, и легла на пол. Она легла на мусорный пол чердака на бок, поджав ноги и подложив обе руки под щеку! Легла и лежала на полу чердака, как у себя на диване! И таращилась снизу вверх не на Свинью. На нас.

И Свинья перестал раскручивать сумку.

Он посмотрел на лежащую на полу Люлю, крутанул сумку, враз обмотав ремень снова вокруг руки, и, оттолкнув кого-то из нас, побежал вниз по лестнице. А Люля вскочила и крикнула ему в спину: «Сдаешься, Свинья?!» И он ответил ей уже снизу: «Конечно. Люля, сдаюсь!».

Конечно, мы бы не возражали, если бы тогда все так вышло. Конечно, никто из нас не сказал и не сделал бы Люле ничего обидного за то, что она не стала драться, если бы все получилось так.

Но, конечно, мы нисколько не верили в это, потому что ничуть не удивились, когда Свинья раскрутил хорошенько сумку, подошел к лежащей на полу с поджатыми ногами Люле и со всего размаха ударил ее сумкой но спине и еще раз по животу. А Люля лежала на чердачном полу, как на диване, ревела и таращилась снизу вверх не на него — на нас. И Свинья наклонился к ней и крикнул: «Сдаешься?!» А она сквозь рев пробубнила свое: «Я тебя победю, Свинья!» — и Свинья засмеялся, отшвырнул свою полевую сумку, обернулся к нам и крикнул: «Сдаетесь?!» И тут-то мы дружным хором гордо ответили ему наконец: «Ни за что не сдаемся тебе, Свинья!» — и двинулись на него тесным рядом из полутора десятков человек.

Может быть, так и могло быть с нами в другое время или в то же время с другими детьми. Но тогда и с нами так не было. Тогда Свинья засмеялся, отшвырнул свою полевую сумку, обернулся к нам и крикнул: «Сдаетесь?!» — и мы ответили ему дружным хором: «Наддай ей еще, Орел! Наддай еще!» — и Свинья нагнулся и два раза ударил Люлю кулаком в лицо. Потом он распрямился и сплюнул сквозь зубы на ее школьное платье. И кто-то из нас поднял и протянул ему его полевую сумку, и мы расступились, пропуская его на лестницу, и он медленно и посвистывая пошел вниз, и мы стали спускаться вслед за ним, оставив на чердаке ревущую в голос Люлю.

Когда Люля, уже в сумерках, всхлипывая и прижимая платок к носу, спустилась во двор — никто не подошел к ней. Я подкараулила Люлю внизу, на ее лестнице, и тайком от других проводила домой.

— Люлечка! Душенька! Голубушка! Господь с тобой! Да что же это стряслось?! — вскрикнула Инесса Станиславовна, когда открыла нам дверь и взмахнула своими белыми улыбчивыми руками.

Из-за ее плеча выглянуло смущенное лицо дяди Альтика с черной остренькой «бабочкой» под ним.

— Объяснитесь, дети, что сие означает? — пробормотал он и поспешно зашарил по карманам. Я подтвердила слова Люли, что она нечаянно упала с лестницы и больше не будет. Дядя Альтик сунул мне и всхлипывающей Люле по горсти аптечных конфет и исчез за шкафом.

Пока Инесса Станиславовна укладывала Люлю в постель, делала ей компрессы, протирания и примочки, я жалась к стене, размышляя о том, что делать дальше: домой идти было рано, а во двор страшно, — теперь-то Свинье мог кто-нибудь донести, что я была у Люли. Наконец Инесса Станиславовна погасила верхний свет и вспомнила про меня.

— Беги домой, деточка, — сказала она и сунула мне целую горсть монет. — Купишь себе завтра мороженое.

До позднего вечера с монетами за щеками я простояла тогда возле двери в их квартиру, вздрагивая от каждого звука на лестнице. В сумерках на лестничной площадке было слышно, как всхлипывает Люля и мягкий голос Инессы Станиславовны пел: «Спокойно и просто мы встретились с вами…» Ей вторили звуки рояля, и высокий голос дяди Альтика повторял: «…как странно все это… как странно… как странно…»

Через несколько дней Люля снова появилась во дворе. За время, пока ее не было, в нашем дворе произошли большие перемены: мы больше не боялись Свиньи. Никто его больше не называл Орлом, а завидев его, мы все, как один, кричали: «Эй ты, Свинья!» И Свинья удирал от нас — ведь как-никак нас было два десятка человек.

Свинья не бил больше малышей, которые не умели ни постоять за себя, ни убегать от него так быстро, как это делали мы прежде, когда боялись его. Свинья больше не смел ударить ни одного малыша, потому что мы не побоялись нарушить самый строгий из неписаных самозарождающихся Справедливых Дворовых Законов и пожаловались на него его матери, старшему лейтенанту, которой он боялся, и она ему всыпала по первое число своим лейтенантским ремнем с бляхой. И позже мы никогда не стыдились того, что нарушили самый строгий Закон из Свода Справедливых Дворовых Законов. Теперь, когда Свинья встречался во дворе с Люлей, он убегал домой.

Может быть, именно об этом каждый из нас мечтал перед сном, лежа с головой под одеялом. Но все вместе мы так не думали. И потому так тогда не было.

Через несколько дней Люля опять появилась во дворе. За то время, пока ее не было, в наших дворах произошли перемены: теперь, если это было возможно, мы еще больше боялись Свиньи. Даже между собой мы не осмеливались больше называть его Свиньей и называли только Орлом. Он по-прежнему, когда встречал, бил нас, подстраивал нам свои злобные каверзы, отнимал все, что мы с собой выносили. Увидев Люлю, Свинья кричал: «Ну, а теперь сдаешься?!» Ну а Люля — Люля бубнила свое: «Я тебя победила, Свинья!» — и уходила домой, задрав лицо в небо, чтобы кровь из носа не капала ей на платье.

Теперь мы не принимали Люлю в свои игры.

С утра до позднего вечера она стояла, прислонившись к камням домов, и, как в первые дни, когда только появилась в наших дворах, вместе с малышами молча таращилась на наши игры. Потому что Свинья теперь время от времени оставлял нас, увязываясь на целые дни куда-то за взрослыми мальчишками, потому что разноцветной пылью расцвело наше дворовое городское лето и потому что у Инессы Станиславовны и дяди Альтика дело, наверное, подбиралось к свадьбе. И когда Люля стояла у стен домов и вместе с малышами глазела издали на наши игры, мы дразнили ее Дулей, Пулей, Пилюлей, Чистюлей… Нечего и говорить о том, что мы перестали ходить к ней в гости, перестали принимать ее угощения газированной водой, хотя бы и с двойным сиропом. Мы теперь не только не оказывали никаких услуг, но перестали даже здороваться с нашей тайной, добровольно избранной королевой — певицей Инессой Станиславовной. Потому что теперь, когда Свинья бил Люлю, мы хором кричали: «Наддай ей еще, Орел! Наддай еще!»

Так прошел год или, может быть, два, потом Инессе Станиславовне дали отдельную квартиру, и они с Люлей уехали из наших домов.

Лет двадцать спустя я случайно встретила Люлю на улице другого города. Это была молодая, милая женщина с большим розовым бантом на белой кофте, висящим чуть-чуть косо. Она узнала меня. Мы разговорились. Она рассказала мне, что давно уехала из нашего города, что работает врачом по спасению недоношенных детей, что работу свою она «просто бог знает как» любит, что она замужем, что у нее двое мальчиков-школьников и что болтаться их без дела во двор она нипочем не пускает.

— Да, — окликнула она меня, когда мы уже попрощались. — Знаешь, кого я недавно встретила? Нипочем не угадаешь! Свинью. Представь себе, я сразу его узнала и он меня тоже. Он подсел ко мне в кафе, куда я забегаю обедать. Представь себе — вполне приличный, упитанный, опрятно одетый мужчина с залысинами. Он поспешил мне сразу похвастать, что работал где-то борцом в цирке, что потом долго служил в каких-то особых — не поняла каких — войсках; хвастал, что общался тогда с одними профессорами, потом его, кажется, за что-то демобилизовали или списали в запас, говорит, что сейчас временно работает, кажется, по снабжению, хвастал, что занимает отменную должность — заведует кладовой, кажется. Возможно, что он это все врал, возможно, что он все это время отсидел в тюрьме: представь себе, у него все руки — я позже это заметила, когда он начал есть, — сплошь исколоты татуировкой. И со всех сторон там значилось только одно слово — Орлов, Орлов, Орлов! Я думаю, что и под костюмом он весь, до последнего вершка, исписан этим словом. Но бог с ним, мне вовсе не хотелось разбираться во всем этом! Знаешь, мне и вообще не хотелось — я думаю, ты поймешь меня, — чтобы он увидел, что я узнала его, и я упорно делала вид, что первый раз слышу о наших дворах. И знаешь, что он тогда сказал мне? Нет, это просто поразительно! Он сказал мне, когда увидел, что я никак не могу его вспомнить: «Сейчас ты в два счета меня вспомнишь! Помнишь, Люля-Чистюля, как я при всех всыпал тебе на чердаке? Что называется, Люлечка-Дулечка, высшим классом. Ну а теперь сдаешься?!» И знаешь, мне совсем расхотелось тогда обедать, — рассказала мне Люля. — Я извинилась, вышла на секундочку из-за стола, расплатилась тайком на кухне и улизнула из кафе.

Путешествие

Она увидела его сквозь большую оконную витрину ювелирного магазина. На вид ему было лет сорок, может быть, тридцать восемь, в общем, он был в том возрасте, когда прожитое оставляет на лице человека еще не глубокие морщины, которые прорежут лоб и щеки лет через пять, словно густые тени. Ей теперь нравились такие лица.

Он стоял на улице у витрины с развешанной и разложенной в ней бижутерией и сквозь стекло смотрел на нее. Да, да, он смотрел именно на нее, в этом не было никакого сомнения: она нарочно два раза спряталась за спину стоящей рядом покупательницы, и оба раза он вытянул шею, отыскивая ее глазами. Он смотрел на нее так. Раньше многие мужчины смотрели на нее  т а к — на вечеринках, в метро, в кафе, в магазинах, на улице.

Знакомство с ее первым и вторым мужьями началось как раз с  т а к и х  взглядов — первый пошел за ней по улице, второй подсел за ее столик в кафе, и точно так же, случайно, оба после нескольких лет ушли из ее жизни, оба — к другим женщинам, с которыми познакомились случайно, как с ней, — первый в химчистке, второй еще где-то. «Не парой они тебе были, совсем не парой, — утешали ее оба раза мама и тетя одинаковыми словами. — У тебя натура совсем другая, у тебя наша натура — богатая». Ну, богатая не богатая — это еще как посмотреть, а вот ведь ушли, оба ушли, к другим ушли, за что ушли — разве не обидно?

Впрочем, второй муж формально так и не стал ее мужем, но они прожили несколько лет настоящей семейной жизнью, и она даже в мыслях никогда не называла его любовником.

Когда эти мужские взгляды исчезли из ее жизни — она не заметила. Только почувствовала однажды, что на улице, в метро, в кафе, в магазинах ей непривычно скучно, и вдруг поняла, что ей не хватает как раз этих взглядов, этих маленьких несбывшихся приключений, именно несбывшихся, потому что, как она теперь поняла, ее волновала самая возможность приключения, а не реальное событие. И вот этой иллюзии приключений вдруг в ее жизни не стало, не стало — и все тут. Но даже сейчас, когда ей было уже сорок лет и когда она иногда сама, особенно по утрам, смотрела на свое лицо в зеркале с ужасом, не узнавая его и недоумевая, как с ней, именно с ней, могло приключиться такое, — она не смирилась с этим.

Каждое утро, вставая очень рано, она, чтобы сберечь худощавую девичью фигуру, целый час до работы делала гимнастику, затем, по чьему-то совету, растирала все тело докрасна жесткой щеткой и становилась под холодный душ. Она давно и навсегда отказалась от мучного и сладкого, хотя очень любила и то и другое; экономя на всем, она находила средства в своем скромном бюджете медицинской сестры и регулярно, не реже чем раз в два месяца, принимала курсы общего массажа и массажа лица, покупала самые дорогие кремы, лосьоны и шампуни, из тех, какие только могла отыскать в продаже, считая, что чем дороже косметическое средство, тем больше от него проку; выискивала в газетах и журналах советы по косметике и прилежно их исполняла.

Сейчас, когда ей было сорок, приятельницы в поликлинике ей говорили, что она выглядит удивительно молодо, гораздо моложе своих лет, на тридцать девять, а иногда даже на тридцать восемь, но она пропускала их замечания мимо ушей, не позволяла себе огорчаться на их слова, считая, что так они говорят из зависти и что в действительности она выглядит не больше чем на двадцать семь. Тщательно скрывая перед всем миром свой возраст, она и сама привыкла думать, что ей около двадцати семи, и искренне пугалась, если вдруг вспоминала, что ей уже сорок.

Что же касается пропавшего к ней интереса мужчин в общественных местах, который она недавно вдруг обнаружила, — то и в этом она так и не призналась себе до конца, объясняя это то тем, что сейчас вечно спешит куда-то и ей просто некогда смотреть по сторонам, то тем, что сейчас она одета много лучше, чем прежде, и к ней, конечно, неудобно подойти запросто на улице.

Она жила одна; родителей у нее не было — отец погиб на фронте в конце войны, мать умерла десять лет назад; умирала она долго и тяжело, знала, что умирает, но все время радовалась и благодарила судьбу, что умирает от Uremia, а не от Blastoma (Bl). Братьев и сестер у нее тоже не было — она была единственным в семье ребенком, счастливо успевшим родиться незадолго до войны, а позже мужчины воевали и дети рождались редко. Она и сама была бездетна — результат раннего первого, запрещенного еще, аборта от первого мужа (ей надо было кончать медицинское училище), аборта, сделанного ей за большие деньги в маленькой темной комнатке без окон, на круглом обеденном столе под громкий вопль радио, пущенного на полную мощность вместо наркоза. «Премьер-министр Великобритании Черчилль — один из инициаторов создания агрессивных группировок и блоков, направленных против СССР…» — орало тогда радио. Она на всю жизнь возненавидела премьер-министра Великобритании Черчилля.

Она жила в маленькой однокомнатной квартире с горячей водой, ванной, мусоропроводом, ей досталась даже половина широкой лоджии, позже поставили и телефон; они с мамой оказались в числе счастливцев, которых очень быстро и совершенно бесплатно переселяли из скрипучих темных бревенчатых домов с торчавшей из стен паклей, без ванн, с дровяным отоплением и прочими вонючими удобствами во дворе, из домов, набитых людьми, как щели их стен клопами. Когда они возвратились из эвакуации, их довоенная большая комната с эркерами в каменном старинном доме оказалась занятой, и мама посовестилась судиться с большой семьей, чью комнату вдрызг разбомбило, хотя ей все — и знакомые, и незнакомые — в один голос это советовали, а тетя — так та прямо вся красными пятнами покрывалась, когда разговор заходил об упорном мамином нежелании обратиться в суд: «Не понимаю я тебя, право слово, не понимаю, ведь дело-то твое верное, правое. О себе не думаешь, так хоть о дочке побеспокойся, — нынче невесты без приличной жилплощади никому не нужны!» Мебель-то им сразу, без разговора отдать согласились, не стоящая была мебелишка; от ножек стола (на растопку, видно) лучины отщеплены, зеркальный шкаф — без зеркала (в бомбежку, наверное, выкинуло), на диване пятна (не то от плесени, не то с потолка залило), — поганенькая мебелишка. «И не узнать той, что с твоим отцом до войны покупали, — сокрушалась потом мама. — Видать, тоже набедовалась с детьми в войну!» Да все-таки мебель: у них с мамой другой не было, и купить не на что, да и у тех людей, когда ее вывезли, один голый пол остался — когда еще разживутся! — и на том спасибо, что отдали, а вот комнату — ни в какую, не выезжали, и все; говорили, вы, мол, за Уралом всю войну отсиживались, а мы этот город обороняли, имеем теперь полное моральное право пожить в бельэтаже и в эркере. Так и въехали в первую же, предложенную райисполкомом, а то и так пришлось долго ютиться в небольшой тетиной; а соседи склочными оказались, особенно одна заводила; скандалили и жаловались всюду, но не селиться же было прямо на улице, и кто знал тогда, каким счастьем обернется для них эта обшарпанная комнатенка на первом этаже в деревянном доме, словно и вправду кто-то вознаградил мамину безответность, — в общем, из домов, позорящих не только весь парад центральных улиц, но как бы и всю бурно развивающуюся после войны новую жизнь, и новые — с иголочки — дома со всеми удобствами. «Мы из везучих, — радовалась при переезде мама, — я всегда говорю — весь наш род из везучих; ведь что человеку для хорошей жизни нужно: во-первых — здоровье, во-вторых, квартира. Теперь-то и кавалеров твоих не зазорно будет в гости позвать». Эта квартирка, в которой они поселились незадолго до смерти мамы, осталась ей единственным от нее наследством, если не считать, конечно, кое-какой хозяйственной утвари, старых платьев (которые она, впрочем, — немного погодя, разумеется, — тоже постепенно приспособила все в дело — не пропадать же добру: там юбку себе приладила, из какого вполне приличный костюм на каждый день получился, и так далее) да старой мебели, которая в новой квартире выглядела как древний дед на молодежном балу (мебель заменит уже со вторым мужем, немного мебели случилось купить, но модную, разыскали — полированную темную и подобрали под гарнитур). Дом, в котором она жила, был панельной башней в новом белом районе города, очень далеко от центра, но зато вот уже несколько лет, как совсем рядом построили метро. («Ты из везучих, — радовалась тетя, — наша семья вся из везучих».)

Из родных у нее осталась только тетя — младшая сестра мамы. Это именно она первая подала мысль о медицинской профессии для племянницы. Тетя имела какое-то небольшое медицинское образование и даже в молодости работала фармацевтом, но потом до пенсии работала уже на почте, и тогда, когда племянница заканчивала семилетку и ей надо было выбирать специальность — дальше учиться не позволял семейный бюджет, — тетя стала вдруг все время рассказывать о почтовых неурядицах, капризах корреспондентов и вспоминать о том времени, когда работала в аптеке и умела делать свой «фирменный» крем из спермацета — «мозга из головы кашалота», и о том уважении, которым тогда пользовалась у людей; от заказчиц отбоя не было, да еще подарки дарили! «Нужно, непременно нужно идти в медучилище, — настаивала тогда тетя, — работа важная, человечеству необходимая, не дай бог что — и родственникам помощь окажешь, да и притом всегда среди людей».

Она была не согласна тогда с тетей. Она хотела пойти в декоративно-прикладное училище — она с детства неплохо лепила и рисовала, а к болезням и медицине чувствовала отвращение; когда на уроке зоологии в первый раз препарировали лягушку, ее вырвало прямо на парту. Неожиданно на сторону тети переметнулась мама, которая до этого очень гордилась художественными способностями дочери так же, как и миловидностью ее лица, и даже часто выхвалялась всем этим перед другими (большею частью совсем некстати). Сама мама к медицине никакого отношения не имела — всю жизнь, до того как слегла, работала в сберкассах и, хотя работала она всегда исправно и была везде на хорошем счету, работу свою недолюбливала («Из-за груды чужих денег своих незаметно!», «Из-за этих мешков с чужими деньгами ни жизни, ни людей не видишь!») и не желала дочери своей судьбы. Наслушавшись тети, мама неожиданно высказалась еще определеннее; конечно, лучше всего по медицинской части, медсестрой; медсестре и правда почтение от людей, она и на работе всегда при своем виде, и у мужчин всегда на глазах. Она послушалась их советов.

Уже учась в училище, она никак не могла войти в морг, где проходили занятия по анатомии, соученицы и преподаватели уговаривали ее, но она все равно не могла; потом, когда ее уже собирались отчислить из училища, потому что она завалила анатомию, она пересилила себя и вошла и потом уже входила каждое занятие, но, придя домой, долго мылась в комнате в корыте перед раскрытой дверцей горящей печки, добавляя в цинковое ведро, из которого обливалась, целую бутылку одеколона «Кармен». А потом — откуда только что взялось — в перерывах вместе с сокурсницами, хихикая над какой-нибудь ерундой, ела бутерброды с ливерной колбасой, не выходя из морга, прямо над голыми трупами, шибающими в нос формалином, и как-то долго украдкой рассматривала красивое чернобровое лицо уже окоченевшего молодого человека. И все же, когда при распределении ей предложили на выбор должности медсестры в терапевтическом отделении в больнице или амбулаторной в детской поликлинике, она выбрала последнее, чтобы быть подальше от трупов.

Ее тетя тоже жила одна в большой коммунальной квартире: еще пять семей. Ее маленькая дочка умерла в войну, не перенесла обычной скарлатины в голодные годы — тетя почему-то не захотела эвакуироваться из сильно обстреливаемого города. Муж ее, шофер по профессии, в начале войны был призван солдатом в действующую армию, в танковые войска, и хотя у тети было много волнений из-за отсутствия от него вестей всю войну и она почти каждый день оплакивала его и хоронила, все же он дошел живым до Берлина, даже без ранений, и однажды утром, примерно через полгода после Победы, вошел в ее комнату с множеством медалей на офицерском кителе без погон, в шлеме танкиста. Переждав стоя тетины слезы, ахи да охи, выслушав, сильно нахмурившись, известие о смерти своей маленькой единственной дочери, он тут же, так и не присев и не обняв снова заплакавшей от ужасного воспоминания тети, спустился вниз и вместе с двумя солдатами, тоже с медалями, в шлемах и без погон, втащил на руках на пятый этаж и поставил к ней в комнату (долго-долго пихали в двери и едва уместили на плешке среди мебели) какую-то махину, бережно обшитую свежими досками для перевозки. Когда громадный ящик разбили молотками, «махина» оказалась немецким белым пианино с двумя бронзовыми подсвечниками над белой крышкой, сияющими как золотые, с оплывшими в них огарками свечей, с золотой надписью в золотой рамочке изнутри на крышке — OFFENBACHER HOFLIEFERANT и с золотыми головами в золотых кружках по обеим сторонам надписи. Что все это означало — никто из соседей сказать тут ничего не смог, а едва ли не весь дом набился в небольшую комнату тети и в длинный коридор по случаю необычайного, счастливого возвращения много раз заочно похороненного дяди.

Белое с золотом пианино, со сверкающими подсвечниками, выглядело в тетиной комнате как европеец в белом фраке среди голых туземцев со струпьями на черной коже. Зачем дядя вез к черту на рога такую махину, когда не только он сам, не только тетя, но и никто из заходящих к ним в гости не умел играть даже одним пальцем, — так и осталось загадкой. («Уж лучше бы посуды привез, там, говорят, посуда очень хорошая, а у меня во время бомбежек вся побилась», — жаловалась потом тетя.) Загадка стала еще большей, когда на предложение тети продать пианино — охотников на бесполезную в текущей послевоенной жизни вещь сразу нашлось почему-то много (а и в самом деле, заграничная вещь сияла красотой несказанной). Дядя кровно обиделся: зачем же пер к черту на кулички, ведь от самого Берлина же! Загадка стала совсем необъяснимой, когда, отпустив солдат и собственноручно вдвинув пианино между трюмо и буфетом — по счастью, впритык, но поместилось, — и тут же, в комнате, создав из упаковочных досок отопительный материал, разрубив их в щепы, которые сразу аккуратно сложил за печкой и в коридоре, дядя, дождавшись, когда тетя вежливо выпроводит самозваных гостей, и отказавшись пообедать и даже выпить чаю, попрощался с нею и ушел жить с новой молодой женой, которую, как оказалось, вместе с белым пианино OFFENBACHER HOFLIEFERANT тоже привез с войны. Возвратился он назад к тете уже почти стариком. Он умер вскоре за мамой, умер летом, на своем образцово-показательном садовом участке, данном ему вне очереди месткомом троллейбусного парка, где он работал водителем, как победителю в социалистическом соревновании, тихо умер, стоя на коленях и уткнувшись мертвым лицом в грядку с крупными, уже красными ягодами клубники «Внучка», — от инфаркта.

«Святая смерть», — вздохнул кто-то из прибежавших на тетин крик соседей. Через три года после смерти дяди тетя (после заседания правления садоводческого товарищества, после всеобщего голосования членов товарищества, после положительного решения месткома троллейбусного парка, вынесенного совместно с администрацией: администрация-то как раз и была против, отчего отчасти дело и протянулось на три года. «Мы охраняем интересы только наших сотрудников и заинтересованы, чтобы участки не уплывали на сторону», — бубнил ей, например, постоянно замдиректора парка, вместо того чтобы поставить нужную подпись) была наконец принята в товарищество и стала законной единоличной владелицей маленького дощатого однокомнатного домика с верандочкой на садовом участке в шесть соток: пьешь чай на верандочке — слышно, как мочатся в дощатой уборной на соседнем участке, где всё — от первой яблоньки до последней ступеньки на разноцветное крылечко — было сотворено усердными руками дяди и тети (белое пианино не продавали, хотя с деньгами на строительные материалы мучились страшно). Примерно за год до смерти дяди они даже начали рыть на участке глубокие ямы для свай нового фундамента (в болотистой местности, где располагалось товарищество, ленточных фундаментов, принятых в других дачных местах, не закладывали, потребовались бы слишком глубокие рвы, а устанавливали дома на длинных сваях, заливая ямы со сваями цементом и сверху, под дом, клали «обвязку» из бревен, а кому по карману — из кирпичей) — задумали возвести вдвоем настоящий двухэтажный дом с коньком на крыше.

Да, да, именно с резным  н а с т о я щ и м  коньком — в виде головы коня с шеей, ведь не прибивать же такой конек к плоской крыше из толя одноэтажного домишки — люди-то засмеют! Этот  н а с т о я щ и й  конек на крыше новой двухэтажной дачи стал одно время истинным коньком всех тетиных разговоров и в городе, и на дачке: и когда она варила суп в коммунальной кухне, и когда стояла в очередях, и когда приходила в гости, и когда спорили о том, сдвигать или не сдвигать сарайчик, где располагалась кухонька, под место для нового фундамента, и когда вонзили в дерн заступ первой лопаты, начав копать яму для первой сваи, — она все время только и говорила об этом коньке: дескать, такой  н а с т о я щ и й  голубой конек был на крыше дома их бабушки, и если такой же конек будет на ее доме, она всегда будет вспоминать и бабушку, и свое счастливое детство. И дальше шли истории про бабушку и про счастливое детство, но потом все неизменно возвращалось к коньку. И, может быть, в какой-то мере прабабушка и тетино детство были действительно связаны в ее сердце с таким коньком, но главным все же здесь было скорее всего то, что ни у кого из владельцев двухэтажных домов в садоводческом товариществе «Волна» (а все уже успели возвести на своих крошечных участках большие двухэтажные дома; кто — сам, кто — нанимал, кто — получше, кто — похуже, но одноэтажных, кроме тетиного, не осталось ни одного) не было на крыше резного настоящего конька. И сделали бы и двухэтажную дачу, и конька на крыше — тетя была тогда еще не старая и совсем бодрая, а дядя, хоть и старше ее и по основной специальности был шофером, но в молодости переменил много профессий и был мастером на все руки, и вообще он был очень хорошим, работящим, почти непьющим человеком, — если бы не внезапная тихая его смерть. И вот эта-то дачка теперь целиком легла на плечи тети, а так как продать ее она ни за что не хотела (точно так же вцепилась она и в белое пианино, как и тогда, когда он ушел к новой жене, — а уж после его смерти и подавно! — хотя деньги-то и тогда, и теперь сразу нужны стали позарез, и ведь покупатели всегда находились!), уверяя всех, что без сердечного приступа и представить себе не может, как по комнатке, по верандочке, по дорожкам да по лужку — по всему, сделанному своими руками (даже земля в низинке перед домом была куплена и перетаскана под лужок ведрами), «по всему, давно уже ставшему просто родным!» — будут топать чьи-то чужие незнакомые ноги, а больше всего этого ей, по-видимому, не хотелось выглядеть после смерти мужа обедневшею, разорившеюся, — как бы там ни было, как бы она ни вертелась, ни крутилась одна на свою маленькую пенсию (возрастная гипертония и, главное, летние хлопоты, изматывающие ее вконец, заставили ее в последнее время отказаться даже от приработка два месяца в году), все же на старости лет у нее была собственная дача, и, уходя из дома на электричку с набитыми сумками, она непременно останавливалась посреди двора и кричала соседям в пятый этаж: «…овна, будут мне звонить — скажите, что я уехала на дачу!» Два лета после смерти дяди тетя не ездила на дачку: закрыла сразу окна наглухо ставнями с засовами, да еще поверху заколотила досками крест-накрест, из одной только гордости все заколотила да заперла — ни к чему здесь была такая важная предосторожность; кроме дачной мебели и одежды, то есть всякого старья и хлама, ни на что не нужного в городе (мебель, например, та самая, довоенная, стояла, которую тогда люди, занявшие их комнату, отдали — племянница со вторым своим мужем сюда перевезли, когда ее на новую сменили), да еще — прямо курам на смех! — где-то договорилась, кого-то наняла и в полдня высокий забор из мелкой железной сетки поставила, а на калитку два громадных замка навесила, а забор ведь поставила всего с одной стороны, с фасадной, но чтобы все видели: хоть и вдовой осталась, а вполне самостоятельная хозяйка, и замки для того же навесила — чтоб знали, и больше — два лета туда ни шагу. Зато через два года, когда в середине лета приехали туда вместе, они обе так и ахнули: такое запустение здесь воцарилось, только руками развели — как долго усердствовали, как долго все «культивировали» и как стремительно все одичало! Крапива и лопухи среди захиревших цветов вымахали в рост человека, одуванчики белым снегом сплошь покрыли лужок перед домом, клубники среди репейника не видно, в кустах черной смородины вымахали какие-то белые дудки, а четыре из шести яблонь сорта штрифель стояли без листьев. Даже крошечный домик присел на один бок, как корабль на мели.

Теперь каждое лето тетя слезно молила ее «ради всего святого» взять поскорее отпуск и пожить вместе с нею на даче. «Пожить с ней на даче» означало вкалывать с утра до вечера не покладая рук: с утра до захода солнца они вместе косили, пололи, удобряли, поливали, подстригали, приваливали, рыхлили, утаптывали, копали, засыпали, олифили, красили, пилили, заколачивали, таскали торф и навоз, землю и песок — участок плавал в болотистой низине, — в общем, в поте лица старались залатать хозяйство, в котором без дяди все неудержимо кривилось, косилось, разъезжалось, рассыхалось, вымерзало, зарастало, размокало, сгрызалось, то есть стремительно приходило в упадок, словно бы от тоски по хозяину или обиды на него.

После смерти дяди тетя стала незаметно да постепенно единолично распоряжаться ее свободным временем, зазывая, заманивая, затаскивая, улавливая ее на свою дачку, и она, жалея тетю, все свое свободное время в дачный сезон хоть и нехотя, но туда ездила.

Как-то в погожий летний день зазвала с собой для компании на дачу Таисию (медсестру у глазника в их поликлинике) — такую же сорокалетнюю незамужнюю и бездетную свою подругу.

Таисия явилась на пригородную платформу, как на загородный пикник в каком-нибудь заграничном фильме: в ярчайшем платье с синтетической ниткой, в светлых узеньких туфлях на высоченном каблуке, с сумкой из разноцветной соломки, перекинутой через плечо, и в большой шляпе из такой же соломки, надетой набок.

Таисия и всегда была разодета в «пух». «Без мужа, а как одевается!» — завистливо шушукались некоторые в поликлинике, будто намекая на что-то стыдное, но ничего стыдного не было. Таисия неделями сидела на одной свекле, да еще и ее мать, несмотря на свою скупость, нет-нет да и подкидывала ей деньжонок (мать Таисии уже несколько лет как была на пенсии), но прежде раз в год обязательно отрабатывала положенные пенсионерам два месяца, а теперь, когда разрешили, работала и весь год (а чем плохо — зарплата-то целиком при полном сохранении пенсии!) у себя же в книжном магазине, в котором работала прежде. Она и раньше, конечно, кое-что прикопила (книголюбы ведь всегда находились, а теперь-то уж на книжки какой спрос!), и все свои деньги Таисия тратила на наряды, а она уж и заграничные раздобыть умела, без конца шепчась в коридорах поликлиники или воркуя по телефонам с благодарными матерями своих маленьких пациентов, у нее и на курорты еще оставалось. Так нет же, все равно вот одна; ни мужа, ни даже «друзей» — как называлось это у них в поликлинике — не находилось.

Уже по дороге, на пересадке с одной электрички на другую — на условленную электричку Таисия опоздала, и на пересадке они как раз попали в самый большой перерыв, — Таисия тихо сердилась и ворчала себе под нос, а потом, шагая за ними три километра до дачи по лесным корявым или болотистым, с крапивой и репьем, узким горбатым тропинкам на своих аршинных каблуках — переобуться в старые тапки, которые они ей предложили, она нипочем не согласилась, — уже ругалась (как она умела, когда разойдется) громко и такими нехорошими словами, что тетя хмурилась и поджимала губы. В довершение всего, когда уже почти добрались до дачи, оказалось, что она ухитрилась потерять где-то свою громадную разноцветную шляпу. За шляпой, конечно, вернулись до самой станции, но не нашли, и Таисия вконец прокляла судьбу. Прибыв все же на дачу — босиком, с исцарапанными и изодранными в кровь ногами, со светлыми покоробившимися, навсегда испорченными дорогими туфлями в руках, — она скинула свое нарядное платье и осталась в маленьком разноцветном купальнике-бикини. Соседи-мужчины, конечно, и большею частью почему-то старики, — едва не вывернули себе шеи, таращась поверх густых рядов смородины и малины, разделяющих участки вместо заборов, на не виданное доселе здесь, в скромном, сугубо семейном, трудолюбивом (в выходные со всех сторон вместо пения птиц — звуки пил, молотков, топоров) садоводческом товариществе, чудо: на молочно-белое, обильное, рыхлое, лениво вываливающееся из полосок бюстгальтера и трусиков почти голое тело Таисии. И — да, да, она сама это видела! — один чудак старикан высунулся из чердачного окна своей двухэтажной дачи и глазел на Таисию в большой полевой бинокль! Таисия, держа одной рукой надушенный платок под носом, с оскорбленным видом стащила на новую грядку под клубнику половину ведра навоза, потом долго плескалась на улочке садового товарищества у колодца под любопытными взглядами детей, восхищенными — стариков и злобными — женщин, потом улеглась на копну сена в тени дерева черной рябины и пролежала там до обеда. После обеда она снова вдруг встрепенулась и потребовала немедленно отвести ее к какой-нибудь воде. Беда была, однако, в том, что хотя на высоких железных воротах садоводческого товарищества гордо красовалась под стеклом белая вывеска с голубыми волнами и синими пошатнувшимися буквами, словно плавающими в этих волнах и образующими слово «ВОЛНА», но до ближайшей речушки надо было ехать электричкой остановок шесть. (Никто толком не знал, откуда взялось это название садоводческого товарищества; можно было подумать, что вся эта вывеска была делом рук какого-нибудь подвыпившего и размечтавшегося или расшалившегося художника-самоучки, но нет, название существовало и было официально закреплено во всех бумагах: в членских книжках, справках, реестрах и др.) Но чтобы вконец не посрамить дачи, пошли на карьер. Прежде, лет тридцать тому назад, первые поселенцы садоводческого товарищества «Волна» еще помнят — на месте этого карьера было торфяное болото. Потом ближний колхоз начал там механизированные торфяные разработки. Впрочем, разработки очень скоро забросили; то ли нашли торфяник поближе, то ли новый председатель оказался нерадивым, да кто его знает, почему, никто этим не интересовался. Но все же среди болота успело образоваться мутное озерцо. Дальше, год от года, это озерцо неуклонно расширялось, так как все окрестные садоводческие товарищества и кооперативы продолжали брать здесь торф для удобрения скудной в этих местах земли, подкапывая берега лопатами и развозя его по своим участкам на тачках. По слухам, в этом карьере купались и мальчишки из ближней деревни, и мальчишки садоводческих товариществ — из тех, кто повольнее. Таисия долго стояла на сочащемся грязью берегу, долго-долго смотрела на бурую воду, куда плюхались с берега потревоженные лягушки, на нескольких мальчишек, бултыхающихся на другом берегу, на одинокую лодку с сидящим в ней дедом в тюбетейке и с удочкой в руке — глаза деда были закрыты, очевидно, так ему лучше мечталось о том, как он поймает здесь рыбу, — потом повернулась и, не сказав ни слова, зашагала обратно, яростно вращая над головой раскрытый розовый японский зонтик. Забрав сумку с веранды и перекинув ее через плечо, она, едва простившись и не позволив себя проводить, зашагала на станцию. Она гордо уходила в лес по тропинке, вьющейся мимо цветущего поля клевера и люцерны, с одной стороны, и густых зарослей бурьяна и кустов — с другой, спотыкаясь и оступаясь на своих высоченных ободранных каблуках и задирая подол платья до самой груди, чтобы не изодрать его о репей и сучья. Больше она не только не приезжала к ней на  д а ч у, но после этой поездки долго не звонила подруге, как обычно, просто так, потрепаться, и даже, встречаясь с ней в поликлинике, три недели с ней не здоровалась.

Да она и сама, каждую осень, помогая тете свернуть летнее хозяйство дачки на зиму, проклинала свой очередной убитый отпуск и зарекалась больше сюда ездить, но каждую весну все же набивала большую старую сумку и две сетки какой-нибудь затрапезной одеждой и дачными, скоро готовящимися продуктами и отправлялась снова к черту на рога, на дачку; вообще-то за месяц такого «трудолюбивого» житья на свежем воздухе она худела на несколько килограммов и неплохо загорала, что, как говорили ей все в поликлинике, очень ей шло, да она и сама это видела, а самое главное все же здесь заключалось в том, что, кроме тети — глазами и улыбкою так похожей на свою старшую сестру, на маму, — у нее никого не было, не было и любовников («друзей»), и ей все равно не с кем было разделить свое свободное время.

Правда, прежде ее второй муж — как она упрямо его называла другим и сама думала о нем, хотя и жил уже в другом городе, был женат и имел двоих детей, — изредка наезжал в этот город в командировки, беззастенчиво останавливаясь прямо в ее однокомнатной квартире. Но в ее жизни это до обидного ничего не меняло. Прожив с ней по-семейному несколько дней, он целовал ее в щеку на прощанье и уезжал домой, а она долго пробегала с опущенной головой, как бы торопясь куда-то, мимо пенсионерок, сидящих на скамейках перед ее подъездом (их внуков она, едва ли не всех, помнила по фамилиям, и пенсионерки конечно же не хуже знали и ее), словно виноватая перед ними в чем-то.

Наконец ей надоели эти редкие кратковременные, нерегулярные визиты, и как-то, за бутылкой вина, она высказала ему свою беспомощную обиду, но ее слова были восприняты им как раз наоборот тому, чего она хотела добиться, и, неприятно поговорив, они совсем поссорились. Прошло уже несколько лет с тех пор, как и этот последний мужчина исчез из ее жизни. Она жила теперь без всякой надежды не только выйти замуж, но и просто познакомиться с мужчиной; никто больше не останавливал ее на улицах, в кафе, куда они заходили в субботние вечера с Таисией, скрывая не только друг от друга, но и от себя цель таких посещений, — оба стула напротив оставались неизменно пустыми; в детской поликлинике, где она работала участковой медсестрой при враче-терапевте, единственным мужчиной был глухой старик ортопед, давно прадедушка.

— Нечего тебе пропадать со старой теткой в гамаке за забором, — говорили ей замужние приятельницы в поликлинике, которым она рассказывала каждый раз, возвращаясь из отпуска, что гостила у тети на даче. («Да, хорошая двухэтажная дача. С водопроводом. Рядом большое озеро. Совсем недалеко от города».) — Поезжай лучше в пансионат, в санаторий или в дом отдыха — там обязательно познакомишься, вот увидишь.

— Хватит тебе рыться как кроту в земле носом каждое лето! — говорила Таисия, которая уже узнала всю подноготную о тетиной дачке. — Твоя тетка — просто отъявленная эгоистка! Она гноит твою молодость! — Но тут же спохватывалась: — Она гноит твою бесценную вторую молодость! Третьей-то уже не будет! Ты что, сама этого не понимаешь?! (Ох, как она сама и без Таисии это понимала!) Махнем лучше куда-нибудь вместе, например в горы, с молодыми туристами… — Но тут же опять спохватывалась: — Нет, мне в горы нельзя, никак нельзя: брюки совершенно не идут моему тазу, лучше на курорт, в пансионат или, на худой конец, в дом отдыха, ты ведь знаешь, я каждый год куда-нибудь езжу, но без компании совсем не то, приходится держать себя солидно — все и подступиться боятся, а вдвоем нам сам черт не брат, вот уж повеселимся, а?

— Ни с кем я знакомиться и веселиться не собираюсь. Я и так уже была замужем два раза. С меня хватит. Сыта, — сердито отмахивалась она от всех, и от Таисии тоже, со стыдливой неприязнью представляя себе необходимость жить с ней целый месяц где-нибудь в одной комнате в полной зависимости от ее властного, требовательного характера.

Но как-то, когда Таисия была в отпуске, где-то на юге, подала все же заявление в местком и, проглотив недовольное брюзжание тети, зазывавшей ее, конечно, на свой бесхозный окаянный участок, по льготной путевке ранним летом поехала в близкий, пригородный санаторий.

Санаторий оказался для больных, страдающих сердечными заболеваниями. Ее соседками по комнате были две пожилые женщины, постоянно сосущие валидол, которые, узнав ее профессию, обе вынули из чемоданов аппараты Рива-Роччи и по нескольку раз на дню просили ее измерять им давление, и у нее почему-то так и не хватило духу «отбрить» их, отослав к санаторской сестре. Кроме этого, они еще с утра до вечера, и даже за обедом, донимали ее бесконечными вопросами: «Когда я распрямляюсь, у меня темнеет в глазах и страшно кружится голова. Как вы думаете, отчего бы это?», «А почему у меня…». Там повсюду в здании — в комнатах, в темных коридорах, на лестницах, в большой столовой с колоннами — сладко и душно пахло валерианой.

Казалось, что валерианой пахнет и в длинных тенистых аллеях огромного красивого парка санатория, где по асфальтированным дорожкам, разлинованным поперек голубой краской и исписанным цифрами и словно бы шаловливым словом «терренкур», парами и поодиночке важно гуляли полные старики.

Пройдя шагов десять по дорожке, они, громко крякнув, усаживались на скамейки, которых здесь было множество, и с шумом старательно и равномерно вдыхали и выдыхали воздух, прислушиваясь ладонью к стуку своего сердца.

Впрочем, вернувшись на работу, она почему-то сказала, что этот санаторий очень хороший и что она там провела время необычайно весело. То же отвечала она и на дотошные расспросы тети. Только путевок в месткоме она больше не просила и, на великую радость тети, каждое лето, как прежде, ездила к ней на дачку. Впрочем, это все было до того дня. когда все свободное время понадобилось ей самой совсем на другое.

Она с усилием отвлеклась от пристального взгляда мужчины, словно гипнотизирующего ее через стекло — да, да, он все еще неподвижно стоял на улице перед витриной и смотрел  н а  н е е! — от мыслей, которые в связи с ним у нее появились (нет, нет, не появились — мелькнули… нет, даже и не мелькнули, — собственно, это не было даже мыслями, все это всегда было с ней и сейчас лишь озарилось в ней почему-то: это ведь и была она сама, в одно мгновение вдруг вся представшая перед собой), и снова обратилась к предмету, которым занималась, пока не заметила его взгляда.

Это было небольшое бриллиантовое кольцо. Кольцо было необычайно красивым. Оно было из белого золота. В тоненькое изящное колечко была вделана пластинка в форме ромба, в пластинку были вкраплены восемь маленьких бриллиантов. Под светом ламп дневного света, зажженных на прилавке, бриллиантики разноцветно сверкали, сверкала и пластинка под ними, и кольцо словно цвело — от него исходило сплошное радужное сияние. Кольцо стоило 1281 рубль 53 копейки и как влитое сидело на безымянном пальце ее левой руки.

Продавщица стояла перед ней с протянутой рукой и не спускала глаз с кольца, явно нервничая оттого, что доверила такую дорогую вещь в чужие руки. По ее застывшему нетерпеливому жесту и досадливо нахмуренному лицу было видно, что она ни минуты не сомневается в том, что эта скромно одетая женщина не сделает такой дорогой покупки. Но она не торопилась расстаться с кольцом. Казалось, она забыла и о мужчине, все еще смотрящем на нее сквозь витрину, и о продавщице с протянутой к ней рукой. Она все смотрела и смотрела на свою левую маленькую сухощавую кисть с недлинными, нелакированными ногтями прилежной хозяйки и с радужным сиянием на безымянном пальце. Да, да, было бы хорошо купить и надеть его, прийти послезавтра в поликлинику и, левой рукой медленно перелистывая чью-нибудь «историю болезни», спокойно ответить изумленной Ирине Львовне — врачу-терапевту, с которой она работает: «Да, да, это настоящие бриллианты. Я купила это кольцо вчера. В ювелирном, на углу… Безусловно, оно очень дорого стоит».

Она могла купить это кольцо. Она могла купить его себе хоть сегодня. Как раз такая сумма лежала у нее на книжке в сберегательной кассе неподалеку от этого ювелирного магазина. Беда была только в том, что эта сумма не предназначалась ею на бриллиантовое кольцо, а была рассчитана совсем на другое. Напрасно она сегодня не удержалась и после овощного заглянула в этот ювелирный магазин; напрасно она все подставляет и подставляет под лампу дневного света свой левый безымянный палец с цветущим кольцом. У нее была давнишняя тайная мечта. Эта мечта требовала всех ее денег. Ее мечта должна была вот-вот осуществиться. Она хотела съездить к южному морю.

Да, да, именно это и было ее мечтой, мечтой, о которой она почему-то никогда никому не говорила, скорее всего боялась, что ее высмеют: подумаешь, невидаль — южное море! Некоторые из их поликлиники ездили туда почти каждое лето, как она на дачку; например, ее врач, Ирина Львовна, всегда летом ездит в Сочи и останавливается в гостинице. (И откуда только у людей такие деньги? Мужья, конечно, обеспечивают — муж-то у нее полковник!) Ездили и другие, только пореже и обычно по льготным путевкам. Она же еще ни разу — стыдно и признаться — не видела моря, и то, что ей рассказывали о южном море, то, что она читала о нем и видела в кино, по телевизору и на глянцевых голубых и темно-синих открытках, которые собирала в специальный альбом, составило у нее в голове картины, которые все больше и больше тянули ее к себе: голубое небо, синие-синие горы, в которые, как драгоценный камень в драгоценный металл, бережно оправлено голубое-голубое море; причудливые, не виданные ею наяву растения — южные цветы, пальмы и кипарисы; огромные освещенные корабли, стоящие ночью на рейде у гористых берегов, с которых сквозь глянец открыток будто доносится негромкая тревожащая музыка; нарядная праздничная природа, нарядные праздничные люди, все ярко освещено солнцем; совсем иная, нарядная, не виданная ею жизнь, — все это как видения, которые она давно уже могла вызывать по своему усмотрению, что становилось у нее перед глазами.

Да, да, она каждое лето регулярно как проклятая ездила на тетину дачку, а потом еще брала отпуск и убивала его там же, но только до того времени, когда вдруг однажды решила, засучив рукава, взяться за дело — за осуществление своей мечты. Она стала работать не покладая рук, в две смены; после работы, а также в выходные и отпускные дни бегала по этажам делать уколы, не отказываясь от мелких денег, которые ей предлагали (тете же говорила, что в поликлинике некому работать, и ей не дают ни выходных, ни отпусков), экономила, как могла, на еде, не тратила ни копейки на развлечения и наряды, а в последние два года отказалась даже от дорогих косметических средств (заменив теми, что подешевле), от косметических кабинетов (массажируясь теперь изредка и нерегулярно, когда удавалось уговорить Строеву — медсестру при физиотерапевте их поликлиники — за небольшие подарки), взяла ночное дежурство в терапевтическом отделении ближайшей к дому больницы, — в общем, старательно и терпеливо собирала деньги, чтобы осуществить свою мечту. Как раз этим летом накопленная сумма оказалась, по ее мнению, вполне достаточной, чтобы купить две пары светлых летних брюк и к ним несколько модных нарядных легких блузок и, на всякий случай, две-три — потеплее, одно-два платья, одну пару модных туфель и две — босоножек, два хороших купальника, поехать к южному морю и пожить там по возможности дольше, ни в чем себе не отказывая. Нет, нет, она не хотела свидания с южным морем наспех и кое-как (как-то местком предложил ей льготную путевку на 12 дней в южный приморский пансионат) — она хотела побыть у моря совсем одна, то есть затеряться среди многих незнакомых людей, и подольше (накопилось отгулов, плюс выходные, и выпросила десять дней за собственный счет — так что сложилось почти до двух месяцев), вставать когда захочется, есть на что взглянется, бродить где придется, ездить, куда бог на душу положит, и — кто знает…

Ощущение радости и праздничной перемены во всей ее судьбе переполняло ее, едва она начинала думать об этом совсем близком теперь дне, когда она отправится в путешествие. Она уже отказалась от ночных дежурств в больнице и от работы в две смены, уже несколько раз съездила, напоследок — «для очистки совести» — на дачку, а уж и обрадовалась тетя, что у племянницы наконец выдалось несколько свободных деньков, и они поработали на участке тогда на славу, уже договорилась с заведующей об отпуске на будущей неделе и уже считала последние августовские дни до начала своего путешествия. Да, да! Эта поездка на юг представлялась ей настоящим путешествием, большим путешествием в далекие незнакомые прекрасные края, путешествием, может быть, даже и опасным, — она ведь ни разу не уезжала еще так далеко от своей маленькой уютной квартиры (разве что в раннем детстве, во время войны, в эвакуацию, в поселок за Урал вместе с матерью, но об этом она почти ничего не помнила, кроме того, как голыми руками, чтобы не зазеленить варежек, собирали крапиву на щи, да объедались летом малиной допьяна на заготовках грибов для фронта, на которые их возили с корзинками на подводах вместе с деревенскими детьми старые крестьянки из сельсовета), и сейчас, по мере того как ее путешествие приближалось, она вместе с радостным ожиданием испытывала иногда и некоторую смешную для ее возраста тревогу, которую, впрочем, старалась скрыть даже от себя.

Она в последний раз взглянула на сияние своего безымянного пальца, вздохнула, сняла кольцо и положила в протянутую руку продавщицы. Продавщица тотчас отошла от нее, она знает таких покупателей наизусть: они все разглядывают, все трогают, все меряют, но ничего не покупают — напрасно только морочат голову! Продавщица бережно уложила кольцо на прежнее место в витрину и обратила свое рассерженное лицо к другим покупателям.

Она постояла еще возле прилавка, посмотрела на свои руки: пальцы без единого кольца показались ей вдруг бесстыдно голыми, еще раз вздохнула и подняла с пола свою большую тяжелую матерчатую сумку.

«В конце концов, — говорила она себе, выходя без покупки из магазина, — кольцо — это кольцо, а путешествие — это путешествие».

Мужчина все еще стоял у оконной витрины и, казалось, рассматривал выставленные в ней украшения, горящие нескромным, недрагоценным огнем. В руке у него был большой портфель. Когда женщина вышла из магазина, он не обернулся.

«Скорее всего это просто командированный, не знающий, куда убить час-два до самолета и глазеющий от скуки по сторонам, — подумала она, торопливо проходя мимо мужчины и чувствуя, как почему-то краснеет. — Тебе вечно приходит в голову всякая ерунда! Крути не крути, а ведь тебе, голубушка, уже сорок, хотя и дают тебе добрые души тридцать восемь!» Женщина сама испугалась того, что в порыве досады наговорила себе, никто не мог бы обидеть ее сильнее. Она пошла еще быстрее, стараясь заглушить мысли, которые ее больно задевали. Она уже приближалась к перекрестку своей улицы, когда почувствовала, что мужчина идет за ней. Нет, нет! Именно почувствовала, а не увидела; ей и в голову не приходило обернуться! Она еще ускорила шаги, теперь она почти бежала. «Не дай бог, я шла слишком медленно, и он подумает, что я из „таких"!» И сразу почувствовала, что и он пошел быстрее. На улице, где было много магазинов, в этот послеобеденный час выходного дня было очень людно, и она ни разу не обернулась, но все равно почему-то знала, что мужчина быстро идет за ней.

Он догнал ее в переходе под землей.

— Простите, где здесь ближайшая гостиница?

«Так и есть, — подумала она, — командированный, который случайно обратился ко мне. Голос, впрочем, у него приятный».

— Гостиница? — повторила она и, продолжая быстро идти, подробно объяснила, как добраться до гостиницы, махнув рукой назад.

Она уже вышла из перехода, когда он снова догнал ее.

— Простите, в вашем городе легко гостиницу получить? Я не здешний… — И, словно извиняясь перед ней за то, что он не здешний, мужчина улыбнулся. Улыбка сделала его лицо мягким и виноватым, как у ребенка. Ей теперь нравились такие лица: замкнутые, даже суровые, без улыбки, — лица людей, кое-что переживших, и неожиданно мягкие, даже беспомощные, когда человек улыбнется, — лица людей добрых.

— Я о гостиницах ничего не знаю, — отвечала она на ходу, — як гостиницам отношения не имею. Кажется, сложно.

— Простите, вы разрешите? — Мужчина указал на ее большую сумку. В сумке было четыре килограмма картошки, и ручки больно резали женщине пальцы.

— Спасибо. — Она протянула ему сумку.

Они молча дошли до ее улицы. На углу она остановилась.

— Благодарю вас, я пришла. — Она протянула руку за сумкой.

Он медленно вложил в ее протянутую ладонь ручки сумки и внимательно посмотрел в лицо, — как Ирина Львовна в горло ребенку, когда устанавливает диагноз, — и губы его шевельнулись. Она постояла, ожидая, что он что-нибудь скажет, но он только еще раз пошевелил губами и виновато улыбнулся. Лицо его стало робким и беззащитным. Ее вдруг тронула его явная робость перед ней; перед ней давно никто не робел, разве что детишки перед уколами.

— Если вы не устроитесь, — неожиданно для себя сказала она, — позвоните мне вечером, я попытаюсь вам помочь. — Она сама не знала, что имеет в виду: во всяком случае, она может позвонить Таисии, и та уж непременно что-нибудь придумает. — Только, пожалуйста, не записывайте телефон. Это улица, на которой я давно живу… здесь меня многие знают, и я не хочу, чтобы видели, как вы записываете мой телефон, постарайтесь лучше запомнить.

Она два раза тихо сказала ему номер своего телефона, он два раза тихо повторил его.

— Меня зовут Лена, — прибавила она и тут же смутилась: в такой ситуации «Лена» могло выглядеть неприлично и уж во всяком случае тут явно не подходило. — То есть Елена Федоровна!

— Николай Алексеевич, — сказал он, улыбнувшись своей виноватой улыбкой, и ей понравилось, что он не прибавил — «Коля».

Дома она сразу же вымыла голову красящим шампунем, чтобы подзолотить седые волоски на висках, переоделась в брюки. Она считала, что ничто так в последнее время не выдает возраст женщин, как предательская юбка, — слишком короткую не наденешь, все неловко уже как-то, да и как будто не в моде теперь, а модные — удлиненные, до щиколотки — хороши только восемнадцатилетним, остальных же враз делают старухами: кроме того, все ее приятельницы в поликлинике, включая и Таисию, утверждали, что у нее в «порядке» и лицо и фигура, а вот ноги чересчур худые, и она уже давно не смущалась, не обижалась, а привыкла считать ноги своим слабым местом. По всем этим причинам она всегда носила брюки (хоть теперь тоже, говорят, не в моде), только в особых случаях меняла — коричневые на голубые — праздничные. Потом она быстро вымыла кухню, туалет и ванную — на случай, если Николаю Алексеевичу понадобится туда пройтись, — сбегала в магазин, купила бутылку хорошего сухого вина, немного сыра, кофе и несколько бифштексов — если Николаи Алексеевич окажется голодным. Она не сомневалась, что он позвонит, и заранее решила пригласить его к себе в гости. Она не успела накрыть на стол, когда зазвонил телефон. Она помедлила немного — неприлично показать постороннему мужчине свое нетерпение, — потом взяла трубку. Но звонила Таисия. Она пригласила ее в ближнее кафе, посидеть там, как всегда в субботний вечерок. Пришлось выдумать про болезнь тети, и Таисия в явной обиде повесила трубку. Телефон зазвонил опять только вечером. Она снова помедлила, потом взяла трубку. Николай Алексеевич сказал, что устроиться ему пока не удалось, но попозже ему в гостинице обещали место, и что он очень бы хотел ее повидать. Нет, нет, она не ошиблась, он так и сказал в телефонную трубку: «Елена Федоровна, я бы очень хотел вас повидать!» Его голос понравился ей и по телефону.

— Вы можете зайти ко мне в гости, если хотите, — сказала она, стараясь, чтобы ее радость не была заметна в голосе.

Ей очень понравилось, что он принес ей цветы. Ей никогда не дарили цветов. Вернее, она не смогла вспомнить, дарили ли ей когда-нибудь цветы. Небольшие коробки конфет иногда дарили матери больных детишек. А цветов как будто никто никогда не дарил. Она сама покупала себе их. Три раза в год. В день рождения, 8 Марта и 18 июня — в День медицинских работников.

Нет, нет, не то чтобы она уж очень любила цветы — просто ей нравилось в эти дни медленно пройтись по своей улице и войти в дом, мимо сидящих возле подъезда пенсионерок, с цветами в руке. Он подарил ей цветы. Большой букет белых влажных роз, не обернутых целлофаном. Где он только достал в субботу вечером такой прекрасный букет?! Да, да, получить в подарок от мужчины цветы оказалось гораздо приятнее.

Ей очень понравилось, что он не принес с собой вина. Ей очень понравились его голубая рубашка и синий галстук, в которые он переоделся, — от них его небольшие серые глаза стали синими. Он отказался от бифштексов, но выпить немного вина согласился.

— Только совсем немного, — сказал он. — Не люблю много пить.

Ей понравилось, как быстро и ловко он открыл бутылку. Ей очень понравилось, что за весь вечер он действительно ни разу не выпил рюмки до дна. Она и сама отпивала из своей рюмки небольшими глоточками, но незаметно развеселилась и разоткровенничалась. Она рассказала ему о маме, об отце, об эвакуации, о тете, о дяде, об Ирине Львовне, обо всех поликлинических — даже о старике ортопеде, и о дачке упомянула, не распространялась долго, а вскользь сказала раза три словно бы невзначай — «у нас на даче» — и почему-то особенно много говорила о первом муже и о втором, как повстречалась с ними, как жила, как расставалась, рассказывала все обстоятельно, с подробностями, о которых сама, казалось, уже давно забыла (даже про тот аборт «с Черчиллем» рассказала — вот ведь до чего разболталась!), рассказывала горячо, словно каялась перед ним в чем-то, до него она никому не рассказывала всего, даже Таисии.

Он слушал ее внимательно, с мягкой, беззащитной улыбкой, ни разу не перебил, а когда она кончила, рассказывал ей о себе, что тоже был женат, что сейчас жена с его семилетней дочкой живет в Баку, а он сам плавает штурманом на сухогрузах Мурманского порта, что жена прячет от него дочку, хотя в том, что случилось, сама же и виновата. «Знаете, Елена Федоровна, обычная грустная семейная история моряка; пока я плавал, моя жена… — Она испугалась вдруг, что он сейчас скажет — „спуталась“, но он помолчал и сказал: „Встречалась с другим мужчиной“». — И ей понравилось, как он сказал, что без дочки очень скучает.

— Не умная она была, — заключил он. — А жена моряка должна быть умной. А вот умной я пока так и не нашел… оттого-то теперь все холост… — И он долго не мигая смотрел ей в глаза.

Потом они говорили много, торопясь и перебивая друг друга, словно наперегонки стараясь высказать о себе друг другу все, без остатка: «А вот… простите… вы что-то хотели сказать?..» — «А вот у меня… извините, я вас перебила…» — «Нет, нет, говорите вы…» — «Нет, пожалуйста, вы…» — «Так вот у меня…» Она показала ему альбом с глянцевыми голубыми и синими открытками и рассказала о своей мечте — скором путешествии к южному морю. Он помолчал, потом сказал: «Я бывал на Черном море, не плавал, но бывал. Мне больше нравится Кавказ… Но это, наверное, будет вам недешево стоить?»

— У меня есть деньги, — с гордостью сказала она. — Я собрала вполне приличную сумму.

Он опять помолчал. Потом сказал:

— Если бы у меня было много денег, я бы поехал на Капри.

— Капри — это что? — спросила она.

— Есть такой маленький остров в Тирренском море. Примерно район Неаполя. Это курорт. Конечно, есть и другие всемирно известные курорты. В Испании, на юге Франции, в Италии, на Кубе, во Флориде — я никогда не бывал ни в одном из этих мест. Но почему-то все другие курорты мне представляются так: роскошные игорные дома, роскошные рестораны, роскошные гостиницы, шикарные наряды, кинозвезды, толпы сытых пьяных голых людей, — в общем, разврат и пьянство на берегах океанов. А Капри для меня — это голубое небо и зеркальное море, большая песчаная отмель в тихом заливе, белый мелкий теплый нежный, как, наверное, ваши щеки, песок (она испугалась, что сейчас он протянет руку и дотронется до ее щеки, но руки его не шевельнулись, и он продолжал говорить) на огромном пустынном пляже, пустые скамейки под большими разноцветными тентами в густой тени, красное солнце, гаснущее в спокойном море, неподвижные черные силуэты рыбаков в лодках на рассвете… Может быть, все это не так и ничего этого там нет, на Капри, но этот остров для меня отрадная тишина, которой мне хочется все больше. Наверное, это и есть близкая старость?

Ей понравилось, как он сказал про ее щеки. И то, как он не дотронулся до них. Ей понравились его мечты о далеком, тихом острове Капри посреди моря. Ей стало казаться, что его мечты странным образом совпадают с ее мечтами о южном море и что Крым и Кавказ ей всегда виделись такими же, как ему тихий остров Капри… Когда они спохватились, шел уже третий час ночи. Она постелила ему чистое белье в комнате на своем диване (хорошо, что позавчера успела забрать из прачечной!). Себе же постелила в кухоньке на раскладушке. Когда она зашла в комнату достать пижаму из шкафа и пожелать ему спокойной ночи, он подошел к ней, обнял и твердо сказал: «Я лягу с тобой».

Они не спали всю ночь. Он задремал поздним утром, когда щель в темных шторах сварочным огнем подожгло солнце. На белой подушке было хорошо видно, как сильно загорело его лицо. Она тихо встала, оделась, съездила на рынок и купила свежего творога, сметаны, винограда, персиков. В ее квартире было дымно: непривычный, мужской, радостный запах табачного дыма, который говорил ей о том, что сегодня она не одна. Он сидел одетый на кухне, широко расставив ноги, и курил. Казалось, что под его большим телом маленькая кухонная табуретка на тонких ножках сейчас хрустнет, как яичная скорлупа. Да и вся ее небольшая кухонька была до смешного ему мала. Она осторожно погладила его темные, обросшие за ночь колючие щеки, он похлопал ее по спине. Ей очень понравилось, что его постель была аккуратно сложена, а диван составлен. За завтраком она почему-то все время смеялась, смеялась любой ерунде: тому, что забыла поставить сахар, и тому, что опрокинула банку со сметаной, тому, что хлеб оказался черствым, и тому, что не догадалась купить сигарет. Смеясь, она заглядывала ему в лицо, ожидая ответной улыбки, и он улыбался и похлопывал ее по спине своими большими руками, которые могли быть такими чуткими, такими нежными в темноте. Еще ни один мужчина так всецело не покорял ее. Она была полна к нему самых разнообразных, самых противоречивых чувств — дочерних и материнских, сестринских и дружеских, рабских и хозяйских, жены и любовницы… Как будто все чувства, какие только могут быть в женщине и до сих пор в ней глубоко спали, вдруг разом очнулись и, торопясь и расталкивая друг друга, опрокинулись на него, требуя себе запоздалого выражения. Она слышала свой смех, не узнавала его и с радостью думала: «Боже мой, да куда же это меня несет?!» Он тоже переменился со вчерашнего вечера: не было в нем ни вчерашней торопливости, не осталось и следа робости и неуверенности, движения его стали размеренными, разговор спокойным и твердым, — было видно уверенного в себе, зрелого мужчину, было видно, что он знает, чего хочет, и что пока все идет, как ему надо.

После завтрака они решили пойти сначала в парикмахерскую, чтобы ему побриться, — портфель вместе с бритвой он оставил в камере хранения в гостинице, — потом в кино. У входной двери она, сильно смутившись, все же попросила его выйти первым и подождать ее возле метро у табачного киоска (то, чего она почему-то так и не смогла решиться предложить своему второму мужу). Ей не хотелось, чтобы сидящая на первом этаже в маленькой комнатке лифтерша, болезненному внуку которой она часто делала уколы пенициллина и которая с утра до вечера сидела у окошка, расположенного возле подъезда (ее окошко, с геранью в горшке, повернутой красными цветами на улицу, и с ситцевыми в цветочек занавесочками на пол-окна, выглядело совсем деревенским и даже словно бы меньше других широких окон нового дома-башни), и, подперев щеку рукой, таращилась с утра до вечера на подъезд и улицу, — видела их выходящими вместе. Да и пенсионерки, поди, давно уж собрались на лавочках у подъезда и обсусолят эту новость на все лады, а так пусть хоть до ночи гадают, кто с кем, да кто к кому, — все равно толком-то ничего не видали!

«Я давно работаю медсестрой в районной детской поликлинике, и меня в доме все знают. Все же неприятно одинокой женщине, чтобы ее имя трепали по всему дому», — сказала она, впервые в жизни назвав себя одинокой женщиной, и, назвав так себя ему, ощутила вдруг странную радость. Он принял ее просьбу просто и дружелюбно, извинился, что сам не догадался ей это предложить. «Конечно, эти бабушки все обсудят и осудят, дело ясное». Ей понравилось, что он не сказал — «старухи», а сказал полушутливо — «бабушки».

Фильм они выбрали по названию. Выбирала она. И, конечно, она выбрала такой фильм, где и по названию было ясно, что речь пойдет о любви. Она любила смотреть кинокартины про любовь. Но прежде, еще вчера — до него — ей нравились картины только о несчастной любви. Почему-то лишь в этом случае она сочувствовала героям и испытывала к ним даже нежность. Картины же про любовь счастливую вызывали в ней одни лишь неприятные чувства: она ревниво, мучительно завидовала объятиям и поцелуям героев, радовалась их ссорам, сильно огорчалась примирениям и после счастливых концов выходила из кинотеатров вконец расстроенная. Она была как убогая, прозревающая свой недуг и понимающая, что обделена чем-то, что есть у других. Но сегодня она выбрала фильм, где из названия было ясно, что он именно о счастливой любви. Она наконец шла открытыми глазами смотреть на чужое счастье, надежно охраняемая своим, — она шла брать реванш.

Ей очень понравился фильм. Вернее, ей очень понравилось сидеть в темноте рядом с ним, тесно прижавшись к нему, ощущать сильный забытый запах табака от него, держать свою руку в его большой горячей ладони и смотреть на чужую счастливую любовь. Все в этой выдуманной любви странным образом совпадало с ее настоящими чувствами, и это совпадение возвышало ее неожиданную любовь, делая ее законной, правой.

Они вернулись домой, наскоро пообедали и легли в постель. Под вечер она принесла ему в постель кофе с гренками и снова легла рядом.

Эту ночь они опять не спали. Поздно утром они позавтракали, и она собралась на работу: в понедельник она работала во вторую смену. Она хотела, чтобы он остался дома дожидаться ее, но он сказал, что у него есть дела, и вышел из квартиры первым.

На работе она летала. Ей были нипочем ни детские капризы, ни капризы мам, скучающих в длинной очереди. Старик ортопед, увидев ее в коридоре, прокричал ей, что она чудесно выглядит. «Скоро отпуск, еду на юг!» — крикнула она ему в ухо, тряхнув головой. «А?» — крикнул ортопед, приложив согнутую ладонь к уху, но она была уже на другом конце коридора.

— Что с тобой? — спросила ее почему-то с обидой Таисия. — Болезнь тетки на тебя хорошо действует!

Она ничего не ответила, только пожала плечами и засмеялась.

В магазине, куда она зашла после работы, чтобы купить чего-нибудь «вкусненького» на ужин, она едва могла устоять на месте в короткой очереди; стояла, напевая про себя какой-то веселенький, бог весть откуда вспомнившийся мотивчик, и в такт притоптывала ногой. Она едва удержалась, чтобы не запеть вслух.

Он позвонил через пять минут после того, как она пришла. Ей очень понравилось, что он позвонил сразу, не заставив ее ждать, гадая: позвонит — не позвонит?

После его звонка она сразу же вымылась под душем, переоделась и сильно надушилась — все это для того, чтобы к его приходу как-нибудь избавиться от въедливого запаха поликлиники.

Он пришел со своим, знакомым уже ей большим портфелем. Они ужинали, опять много говорили о ее мужьях, о его жене и дочке, о ее и его работе. Он сказал, что должен был бы уехать уже сегодня, — он едет к матери в деревню, помочь ей перекрыть на избе крышу, весной крыша протекла, что он едет туда на весь отпуск, но теперь ему не хочется торопиться и что, если она позволит, он даст матери телеграмму, что задерживается, и побудет с ней еще. «В конце концов у североморского моряка отпуск большой, хватит его и на крышу». И опять всю ночь ей было хорошо с ним.

Теперь с работы она забегала в магазин; ей по-прежнему было трудно отстоять даже короткую очередь, и она заводила разговоры с незнакомыми людьми, чего с ней никогда не бывало, шутила и сама смеялась своим шуткам и, купив что-нибудь «вкусненькое» на обед или ужин, бегом возвращалась домой. Дома ее ждал забытый запах табака, смешанный с каким-то крепким одеколоном (в портфеле он принес заграничную электрическую бритву и заграничный одеколон), а через пять минут звонил он. Ей очень нравилось, что он ни разу не заставил ее ждать звонка. Ей очень нравилось, что они совсем не ссорятся, как ссорилась она со своими двумя мужьями. Ей очень нравилось, как он часто говорил ей, что самое красивое в ней — ноги и что «ее ноги его очень волнуют»; и то, что он хвалил как раз то единственное, что другие в ней осуждали, наполняло ее уверенностью в себе, в его чувствах, презрением к завистливости сослуживиц и очень-очень ей нравилось.

Он нравился ей все больше и больше. На нее нашло какое-то опьянение, какое-то радостное и безответственное чувство; она не думала о том, что ее счастье продлится, наверное, недолго: ведь он живет в другом городе и рано или поздно должен будет уехать; что ее счастье может оборваться внезапно — в один прекрасный день он может не позвонить, и все, а она даже не знает, где его искать в этом случае, но она и не думала об этом у него спрашивать — боже упаси! — раз сам не говорит, значит, еще не пришлось к слову. Она кружилась в своем счастье, как мотылек вокруг зажженной лампы, даже за день до этого не подозревая, что еще способна чему-нибудь так обрадоваться. Таисии она продолжала говорить, что все время после работы ездит к больной тете, а тете — что ездит к больной Таисии, суеверно боясь вспугнуть свое счастье, и когда бывала с ним вдвоем в квартире, не подходила к телефону. Кстати, и тетя и Таисия уже совсем махнули на нее рукой. Таисия как-то с обидой ей намекнула, что прекрасно знает, что она «горбатится на какого-то сутенера», а тетя, тоже догадываясь, что племянница пустилась на заработки, полагала, что ввиду возраста она хочет себе составить кое-какое приданое, — хоть теперь и не в моде, говорят, да, право слово, не помешает, а если не будет дурой, то кое-что вложит, конечно, и в дачку, все равно ведь все ей достанется, и завещание уже давно заверено у нотариуса, и в администрации троллейбусного парка она при жизни ради племянницы похлопочет, — в общем, здесь-то она ей поперек дороги никогда не встанет, полагая, что вполне поняла ее, заявила ей как-то тетя и, хотя на своем трещащем по всем швам участке убивалась теперь одна, даже сильно повеселела и нет-нет да и снова заводила свои разговоры о  н а с т о я щ е м  коньке. Племянница, конечно, понимала, к чему она клонит, но, чтобы не выдавать себя, в подробности не вдавалась, со всем соглашалась и поддакивала.

Но уж в эти-то дни случилось все же поговорить раза два с тетей по телефону, она — да, да! — даже не сразу поняла, о каком  к о н ь к е  та ведет разговор, а когда наконец сообразила, то рассмеялась невпопад, так что тетя даже опешила: «Ты чего ржешь там? Или думаешь — коньку не бывать?!» Дни и ночи ее были теперь заполнены новым, не имеющим, как ей казалось, никакого отношения к ее прежней жизни, очень значительным для нее содержанием: каждая мелочь, каждая подробность, каждая минута их встреч сразу же приобретала в ее глазах особенный глубокий смысл, и время для нее — как будто обремененное такой ношей — остановилось.

Незаметно к городу подкрадывалась осень. Лето постепенно сдавалось. Но там, на юге, ей говорили, лето в полном разгаре и даже наступает самый лучший — короткий бархатный — сезон. Намеченный день ее путешествия уже прошел: она сама отдалила его, не напомнив заведующей об обещанном отпуске. Однажды вечером (они встречались каждый день, но он по-прежнему приходил к ней только тогда, когда она возвращалась с работы, — днем или вечером, в зависимости от ее смены; он ни за что не соглашался остаться в квартире без нее, и, хотя она иногда сердилась, ей очень нравилась такая его щепетильность), на пятый день со дня их первой встречи, он сказал, невзначай, к слову, среди прочего разговора, что с радостью съездил бы с ней к южному морю, хоть ненадолго, если бы мог, и дело тут не в матери и не в крыше — отпуска-то еще хватит и на две крыши, — а в том, что он уже перевел матери все свои деньги: до его приезда она должна закупить весь строительный материал.

Она сразу же загорелась этой мыслью: с ним у южного моря! Плыть вместе на огромных белых кораблях в пустынном тихом море! Приплывать в не виданные ею цветущие южные города! Гулять обнявшись по тесным гористым незнакомым улочкам и вдоль голубого моря! Взявшись за руки, лежать в белом кружеве волн, как на открытках! Бродить рядом по синим горам! Приходить на какую-нибудь веранду, заросшую виноградом, и быть там с ним до утра! Она вцепилась в эту мысль всем своим существом. Она стала уверять, что денег у нее хватит и на двоих с избытком, что на нее одну денег все равно слишком много, что, в крайнем случае, она просто купит себе на два платья меньше, что, в конце концов, он отдаст ей эти деньги, когда сможет. Он отказывался наотрез, говорил, что он никогда не жил и жить не будет за счет женщины, что он даже в долг никогда не берет у женщин, но она так горячо его просила, умоляла — ну хоть на недельку, на одну-единственную недельку или на две! — в конце концов даже расплакалась, и он согласился. Согласился, с тем лишь условием, что по приезде в Мурманск тотчас же переведет ей телеграфом все деньги, которые она потратит в поездке на него и на себя.

На следующий же день с самого утра она оформила на работе отпуск, получила отпускные деньги, купила большую коробку шоколадных конфет, как у них было принято, и попрощалась с сослуживцами. В физиотерапевтическом кабинете, где после первой смены в честь ее отъезда пили чай с конфетами, было шумно. Одни поздравляли ее, другие пугали трудностями «дикой» жизни на юге, все желали ей счастливого отпуска.

Таисия, хоть и была на нее в обиде за внезапное, как ей казалось, и, главное, самостоятельное решение ехать на юг (ее-то, подругу свою, и не пригласила с собой, а она-то ведь тоже отпуска еще не брала, обмолвилась она Строевой), тоже пришла на пирушку, и хотя и опоздала, и села поодаль, но угощалась вместе со всеми, а потом вышла с ней на улицу, проводила до угла, поцеловала в лоб и почему-то всхлипнула.

Начались веселые дорожные хлопоты. Решено было отправиться на Кавказ. Решено было лететь самолетом. Решено было быстро собраться и лететь, как только он достанет билеты. Она взяла из сберкассы все свои деньги и сказала ему, что хочет купить себе два-три нарядных платья для юга. Он почему-то рассердился и неожиданно грубо сказал ей, что это только лишние хлопоты, что все, что нужно, можно будет купить на юге, что там даже проще достать подобные вещи. Но она все-таки его не послушалась: у нее не было ни одного летнего платья, только две блузки, которые давно ей надоели (голубые брюки она купила четыре года назад, когда ездила в санаторий для сердечников), и в этот же день, когда он поехал на аэровокзал за билетами (денег на билеты он у нее не взял, хотя она, конечно, предложила. «Билеты — это мелочи, столько денег у меня всегда найдется в пиджаке», — сказал он), она тоже уехала из дома, объездила множество магазинов и купила себе два красивых импортных платья: одно — белое, с модными рукавами и широкой розовой каймой по подолу, другое — синее, приталенное, без рукавов: она нарочно выбрала платья, которые бы (не по моде) повыше открывали ей ноги (о брюках-то даже и не вспомнила!), пару босоножек на высоком каблуке, два больших разноцветных полотенца, вишневый купальник-бикини, импортную синюю шерстяную кофту на случай похолодания, дорогие духи, очень дорогую дорожную сумку и белую блестящую шляпу с широкими полями. Оставалось разыскать еще где-нибудь модной формы очки от солнца, модные светлые туфли, косметические мелочи и хотя бы один гарнитур самого лучшего белья, какое имеется в продаже. Но это все она отложила уже на завтра, думая, что ему вряд ли удастся достать билеты так быстро. Со всеми своими покупками она была раньше дома, чем он. Вернувшись к вечеру, он весело рассказал, что должен был отстоять большую очередь, прежде чем ему повезло и он случайно достал два билета, да еще на самый удобный рейс — восемь тридцать утра: и метро уже открыто, и на юге они будут утром. Он прибавил, что собраться ей надо обязательно сегодня, потому что придется вставать очень рано и ехать на аэровокзал первым поездом метро. Она попробовала уговорить его поехать в аэропорт на такси, но он не захотел и слушать: «Аэровокзал — это отсюда очень удобно, тем более вещей не много, и зря транжирить деньги не стоит». Ей очень понравилась его степенная бережливость.

Он терпеливо, не выказав прежнего недовольства, осмотрел все ее покупки, когда она примерила перед ним оба платья, похвалил ее выбор, особенно их длину, сказав, что в этих коротких платьях ее красивые ноги быстрее загорят на юге и станут еще красивее и что так она выглядит совсем молодой, лет на двадцать девять, и по тому, как он это сказал, она вдруг поняла, что он знает, сколько ей лет, хотя ни разу об этом не спрашивал (ей это тоже очень нравилось в нем), а сама она, естественно, ему об этом не говорила. Но когда она попросила его сбегать с ней в магазин неподалеку, пока тот еще не закрылся, сказав, что очень хочет еще успеть купить ему сегодня светлый летний костюм, который там приглядела, да только боится без него ошибиться в размере, — он опять рассердился, снова ответив ей грубо (второй раз за все время их знакомства), что в портфеле у него есть новый тренировочный костюм и две пары белья и что больше ему ничего не надо. Ей очень понравилось, как он стыдится ввести ее в лишний расход, и она решила отложить этот разговор до приезда на юг. Поздно вечером после ужина она аккуратно уложила все нужные ей на юге вещи новую дорожную сумку, попросила его застегнуть молнию — вещей как-то набралось много, и она сама никак не могла закрыть сумку, — привязала к ее ручке блестящую белую шляпу и поставила сумку на стул возле входной двери. Посмотрев на большую закрытую, готовую уже к путешествию сумку перед дверью, она с нетерпеливой радостью подумала о завтрашнем дне — она ничуть больше не тревожилась о том, что уже завтра утром будет так далеко от дома, — путешествие вместе с ним не только обещало быть счастливым вполне, но и приобретало еще какой-то особенный острый и даже таинственный смысл, от которого ее сердце сейчас словно вспорхнуло. В ночь перед отъездом они снова не спали. Они почти совсем не спали уже шесть ночей подряд, но наутро она ни разу не хотела спать и вставала всегда бодрая и радостная. Они позавтракали очень рано, присели по обычаю на дорогу и помолчали, потом встали и поцеловались. Поцелуй был очень долгим, и на минуту ей показалось, что они прощаются со своей короткой — всего лишь неделя! — счастливой семейной жизнью. Потом он проверил, взяла ли она паспорт, велел «на всякий случай» переложить все деньги из ее маленькой сумочки в дорожную, большую, на самое дно, сказав, что мелочь на дорожные расходы есть у него в пиджаке, взял большую сумку с прицепленной к ней шляпой, свой портфель и, как обычно, вышел первым из квартиры. После его ухода она проверила, завернуты ли водопроводные краны, везде ли потушен свет, выключен ли холодильник, закрыты ли окна, отключила газ и с маленькой сумочкой, налегке вышла из дома. Обе скамеечки перед подъездом — слава богу! — непривычно пусты, только при стуке двери она все же не рассчитала и немного раньше убрала руку; дверь стукнула, хотя и несильно, — с одной из них соскочила и шмыгнула в кусты пестренькая кошка. Она впервые увидела, что эти скамейки зеленые, что зеленая их краска кое-где уже облупилась и там проступает прежняя, голубая. Юркнув с опущенной головой мимо окна лифтерши, она все же краешком глаза успела с удовольствием заметить, что хотя и горит там свет, но деревенские занавесочки плотно задернуты: возможно, вахтерша спит за столом, положив голову на согнутую руку, или пьет чай с сушками и, значит, не увидела ни его, вышедшего чуть свет из ее подъезда, да еще с женской шляпой, привязанной к большой сумке, ни ее, спешащую следом.

В этот ранний час субботнего утра по всей улице было пустынно: ни людей, ни машин. Только что взошло и светило между домами низкое, бледное, нежаркое, осеннее уже солнце, тонко и вразнобой поскрипывали воробьи. Было ветрено и прохладно. По тротуарам, тихонько шурша, водили хороводы первые разноцветные листья. Пахло дымом, в скверике на углу с большой кучи сухих листьев сползал голубоватый рулон дыма и полз по тропинке. В этом году осень в ее городе началась рано. Она застегнула плащ, подняла воротник и остановилась. Ей вдруг показалось, что она сама навсегда убегает от своего счастья. Ей очень захотелось вернуться в свою маленькую уютную квартирку, подождать его звонка, позвать в гости и накормить опять вкусным обедом: удержать еще хоть немного свое долгожданное, позднее счастье. Но тут представились ей белые корабли и южные города, залитые голубой краской и солнцем, она сама, загорелая, в коротеньком белом платье с розовой каймой по подолу, идущая по высокой набережной вдоль моря мимо косматых пальм рядом с высоким сильным загорелым мужчиной, крошечные веранды, заросшие виноградом, и нарядные, полированные каюты с зеркалами, где они целый месяц будут по ночам вдвоем, и заспешила к метро.

Возле табачного киоска у выхода из метро, где они встречались обыкновенно, когда поодиночке выходили из ее дома, его не было. Закрытый киоск с окошечком, подернутым, как бельмом, белой бумагой, торчавший посреди пустынного перекрестка, выглядел уныло. Она спустилась в подземный переход и вышла к входу в метро с другой стороны улицы. Две полные женщины в одинаковых синих плащах, сцепившись под руку, спешили к метро. Других людей вокруг не было. Она вернулась к табачному киоску — возле киоска было по-прежнему пусто. Она снова спустилась под землю и опять вышла у второго входа в метро — к метро шел невысокий мужчина в светлом пальто и с толстым портфелем. Она постояла здесь минут десять, потом спустилась к поездам. На перроне слева от нее стояло много людей, почти все с удочками, корзинами, ведрами или рюкзаками. Они дожидались первого поезда. Перрон справа был пуст — эта остановка была конечной. Электрические часы над путями показывали 5 часов 25 минут. Она медленно прошла за спинами людей вдоль колонн на левом перроне, заглядывая за каждую колонну, отыскивая среди многих чужих его, знакомую уже до мелочей, спину; так она дошла до конца перрона, но его не увидела. Она повернула назад и прошлась вдоль перрона в обратном направлении. Теперь сомнений у нее не оставалось: его здесь не было. Она поднялась к табачному киоску: возле киоска по-прежнему никого. Она вышла к противоположному входу — толпа загорелых юношей с рюкзаками едва не сбила ее с ног в переходе, — у выхода из метро не было ни одного человека. Она вернулась к киоску, постояла немного, напряженно вглядываясь в редких спешащих вдалеке прохожих, потом свернула за угол к стоянке такси. Пассажиров на стоянке не было. Машин с зеленым огоньком было много. Вышедшие из машин шоферы стояли, облокотившись на свои машины, или, собравшись в группы, о чем-то беседовали, размахивая руками. Молодой кудрявый парень, к которому она обратилась, сказал, что описанный ею мужчина с большой белой шляпой, привязанной к сумке, к стоянке не подходил, и почему-то подмигнул ей. Она снова пошла к метро и теперь была уверена, что увидит его у табачного киоска. Она так ясно представила его себе стоящим на углу возле киоска со шляпой, привязанной к сумке, что была уверена, что уже видит его, но площадка возле табачного киоска все же была пуста. Она снова вышла к противоположному входу в метро, потом снова спустилась к поездам (теперь оба перрона были почти безлюдны: первый поезд с ранними, нетерпеливыми туристами давно ушел), потом она снова поднялась к табачному киоску, снова — к противоположному выходу, оттуда — в метро, к табачному киоску — к противоположному выходу — в метро, к табачному киоску — к противоположному выходу — в метро — снова и снова… Она быстро ходила туда-сюда, заставляла себя задерживаться на каждом месте минут по пять, чтобы не разминуться с ним по дороге, потом опять шла — к табачному киоску — к противоположному выходу — к поездам… Когда она поняла, что самолет, о котором он говорил, должен был уже давно улететь, она возвратилась домой, села у телефона и стала ждать звонка, который мог ей хоть что-нибудь объяснить. От ее напряженного ожидания телефонного звонка звенела тишина в комнате. Звон становился иногда таким отчетливым, что два раза она даже взяла телефонную трубку, но в трубке был длинный равнодушный гудок. В комнате стало совсем темно, но она не зажигала света, — ей казалось, что надежней ждать в темноте.

Телефон зазвонил ночью, когда окна противоположных домов давно погасли. От громкого звонка в тишине у нее сильно и торжествующе вздрогнуло сердце, но спросили какого-то Евгения Семеновича, и она нагрубила в трубку. Она ждала звонка всю ночь и весь следующий день, почти не вставая с места. На второй день она вышла из дома купить себе булочек на мелочь, которую случайно обнаружила в сумочке за подкладкой. Не спала она и не выходила из дома и на третий день. Телефон упрямо молчал. Она готова была разломать телефон на мелкие кусочки. Только на четвертый день она вдруг вспомнила о том, что не знает ни его фамилии, ни домашнего, ни рабочего адреса, ни даже названия деревни, где, как он говорил, живет его мать. Но как будто это уже не имело значения… Она подошла к шкафу, открыла его зеркальную дверцу, долго рассматривала себя, потом засмеялась.

— Старая дура! Ах, старая дура! — говорила она вслух своему отражению. не переставая смеяться. — Вот ведь нашлась Джуль… ха… Джуль… ха… ха… Джульетта! Ха-ха-ха! В сорок лет ей подай любовь с первого взгляда. Ха-ха-ха! Никогда, никогда бы он не поступил с тобой так, будь ты… ха… будь ты хоть немного… ха-ха… хоть немного моложе… ха-ха-ха! Несмотря на все свои ухищрения, ты всего лишь… ха… всего лишь… ха-ха… старая дура с желтым лицом, морщинами возле рта и усохшими ногами… ха-ха-ха!.. Он пробовал, я знаю, он очень старался полюбить тебя, и он совсем не виноват, что ты оказалась такой… ха… такой… ха-ха… такой старой… ха-ха-ха-ха-ха… — И она еще долго громко смеялась в пустой квартире, стоя перед зеркалом. Потом, все еще глядя на себя в зеркало, она заплакала. Плакала она тоже долго. Потом не раздеваясь легла на диван и сразу заснула.

Она проснулась через три дня утром. В незашторенное окно било солнце. Она сразу позвонила тете, от которой конечно же утаила и свой отпуск, и свой отъезд (ведь о том, чтобы поехать в этот отпуск на дачку, не могло быть и речи, а старая, беспомощная без нее тетя, узнав, что дело-то шло не к  к о н ь к у  и даже не к приданому, а всего лишь к  о б ы к н о в е н н о м у курорту, могла разобидеться на нее насмерть, и потому она собиралась написать ей уже с юга что-нибудь о горевшей путевке, — в общем, тогда, когда обижаться на нее стало бы все равно поздно). К счастью, тетя оказалась дома: как раз вчера вечером из-за сильного ветра вернулась с дачки, и, не давая тете опомниться, ничего не объясняя и не пускаясь в разговоры, сразу — с места в карьер — попросила одолжить ей ненадолго денег «для одного дела», а если у нее самой нет, то хотя бы и у соседей — «да, да, пока секрет!» — немного попросила, как раз столько, чтобы можно было скромно дожить оставшиеся отпускные дни, не появляясь в поликлинике. Затем, с аппетитом разгрызая засохшую булочку, которую обнаружила в ящике кухонного стола, она разыскала в шкафу свой старый выцветший ситцевый купальник, в котором в жаркие дни работала на проклятущем садовом участке, надела голубые брюки — к счастью, не уложила и их в дорогу! — старый свитер и плащ, сунула купальник и чистое вафельное полотенце в свою старую сумку и, несмотря на ветреную осеннюю погоду, отправилась на ближайший городской пляж.

Да, да! Она будет купаться и загорать, она будет ждать солнца, загорать и купаться каждый солнечный день! Да-да, она не пропустит ни одного солнечного дня! Дай только бог, чтобы солнечных осенних дней было в этом году побольше, — ей надо прийти на работу загорелой, веселой, окрепшей, чтобы сказать всем, что ее путешествие на юг было прекрасным!

Следы в веках

Сева Венценосцев, актер третьей категории Н-ского городского театра, в один из первых весенних дней шел по главной улице Н-ска в заграничной оранжевой, сильно поношенной куртке, выменянной им у героя-простака Тетерина на японские, почти новые, плавки, и напряженно глядел по сторонам. Сева был тончайшим знатоком и неутомимым собирателем женской красоты. В своем узком и тесном гостиничном номере, куда он был снова недавно водворен из надежной жэковской комнаты своей творческой подруги, а также гражданской жены второй инженю-драматик Доброхотовой (водворен усилиями двух немолодых нервных супругов — актеров Н-ского театра, членов местного комитета, поселившихся незадолго до того в квартире через нетолстую стену и не вынесших искренней манеры Доброхотовой выяснять отношения), хранил Сева некий потайной альбомчик. Альбомчик этот содержал единственную в мире ценнейшую коллекцию фотографических портретов н-ских юных красавиц с дарственной надписью от каждой крупными, усердными буквами на обратной стороне: «На долгую память Севе Венценосцеву от…» — ниже шла приписка печатными буквами, принадлежащая уже самому Севе и содержащая: в первой строке — имя, отчество и фамилию красавицы, ниже — ее адрес в девичестве, еще ниже — год рождения и — через черточку — год отъезда ее из Н-ска. Да. Такова была печальная действительность Н-ска: едва юные н-ские красавицы скидывали переднички и заменяли потертые сестринские портфельчики потертыми сестринскими сумочками, как тотчас в новой парикмахерской на площади они оставляли свои косички, оставшиеся волосы перекрашивали в обратный врожденному цвет и навсегда исчезали из Н-ска с военными, командированными или с просто транзитными мужчинами. Но как голые ветви тополей, корчащиеся над тротуарами главной улицы Н-ска долгими зимами, каждой весной, сощелкнув с себя грубую кожуру почек, покрывались остренькими блестящими, новостью пахнущими листочками, так и подросшие за зиму девочки Н-ска, сбросив с себя робость, ехидство и вертлявость, каждою новой весной плавно прогуливались по главной улице Н-ска, выставляя всем напоказ свою новорожденную красоту. И поэтому каждую весну Сева Венценосцев был вынужден выходить на свою большую прогулку.

Обычно, заметив хорошенькое личико, издали Сева незаметно и постепенно приближался к его обладательнице. Некоторое время он молча шел возле нее, тайно приглядываясь и прикидывая, к какому из имеющихся у него в запасе устных вопросиков лучше всего обратиться в данном случае. Затем, не торопясь, он приступал к вопросам: идет дождь? вы печальны? это ваша собака? интересная книга? вы читали о тектонике литосферных плит? где я вас видел? что вы знаете об НЛО? о кораблях-призраках? я, кажется, подвернул ногу? вы, наверное, балерина? киноактриса? англичанка? — и таким образом непременно отыскивался вопрос, на который он получал хоть какой-нибудь мало-мальски различимый ухом ответ. В тот же миг Сева оплетал личико сетью бодрой, интересной, неутомительной беседы, в строгой зависимости от ответа: о черных дырах, о близком оледенении или, напротив, о потопе и мениске, о доисторическом чудовище в шотландском озере, о летающих тарелках и гуманоидах, о людях, побывавших на том свете, об антимире над Бермудскими островами, о глубоких переживаниях травы и деревьев, о призраках в английских замках, научно доказанных, и т. д. — обо всем особенно интересном, что ему удавалось выудить и накопить за долгую н-скую зиму из бесед с первым героем-любовником Н-ского театра Рыдалиным, прочитывающим еженедельно два толстых журнала и две толстые газеты, а также из прошлогодних бесед с завсегдатаями пивного ларька в Банном переулке. Однако во время этой беседы Сева ни в коем случае не упускал возможности соблюдать направление совместной прогулки к вокзальному и единственному в Н-ске ресторану. Когда они незаметно оказывались возле его входа, Сева как бы невзначай приглашал личико зайти туда, чтобы отдохнуть на стуле или развлечься стаканчиком лимонада или белого кофе. Заполучив личико такой пустячной, не стоящей отказа просьбой в ресторан, Сева приступал ко второй — и лучшей — части своей программы. Не жалея всей своей крошечной, с непомерным холостяцким налогом заработной платы или еще более маленького аванса, он заказывал самый шикарный для н-ского вокзального ресторана обед на одну персону. Затем — соблюдая весь вечер рядом с угощающимся личиком вид человека, который всем этим рыбкам в сметанке и копченым колбаскам, всем этим красным борщочкам и первым огурчикам, шоколадкам и коньячкам предпочитает обыкновенную бутылочку доброго прокисшего пивца, которую с громким язвительным стуком бросал каждый раз перед ним официант, располагающий к тому же свои движения так, чтобы, отходя, непременно сунуть ему локтем в нос, — Сева потягивал кисленькое пивцо и тайно взглядывал на остренький красненький мокренький язычок, слизнувший соус с ложечки, сметанку с губки, шоколадик с пальчика, на язычок, прикоснувшийся к напиточкам в рюмочке, на заблестевшие потом глазки, на засмеявшиеся потом зубки, на зарумянившиеся потом щечки, на заигравшие по ним шалуньи-ямочки — и наслаждался.

Угостив таким образом личико от души и на славу, Сева церемонно провожал его до дома и там, не обращая внимания на его смущение или даже отказы, заходил вместе с ним прямо в квартиру. Представившись родителям личика ведущим актером Н-ского театра, недавно приехавшим на короткое время в Н-ск, Сева долго тряс им руки и, заметив их тайные польщенные взгляды между собою и заискивающие улыбки, которые сами собой выходят у родителей выросших дочерей при виде более или менее молодого мужчины, просил подарить ему один фотографический портретик их дочери, на память об ее исключительной красоте.

Заполучив таким верным, много раз проверенным способом новый фотографический портретик, снятый иногда родителями ради него со стены, Сева вкладывал в пальчики личику автоматическую ручку и с помощью несложных объяснений получал и необходимый ему автограф. После этого он опять долго тряс родителям руки, приглашал их на свои мнимые премьеры в Н-ский театр, намекая, что не сегодня-завтра будет переведен в театр, значительно больше н-ского, целовал возле входных дверей покрытую весенними цыпками ручку личика — при этом оно, конечно, выдергивало ручку, шептало: «Ах, что вы, не надо, зачем же, не надо» — и пятилось и исчезало в густой темноте общественного коридора. А Сева, послушав немного затихающий стук каблучков, громко причмокивал и бежал в гостиницу, к себе в номер. В номере он запирался, задергивал шторы, включал настольную лампу и под дарственной надписью на портрете тщательно, печатными буквами выводил имя, отчество и фамилию красавицы, ниже — ее адрес в девичестве, еще ниже — год рождения и — через черточку, подмигнув фотографической красавице, — год ее отъезда из Н-ска идущим годом. После этого Сева доставал из потайного местечка свой заветный альбомчик, с величайшей осторожностью вставлял в него новый портретик и убирал альбомчик назад, в потайное местечко. Но на этом изысканное духовное удовольствие Севы еще не кончалось. Через несколько месяцев, обычно поздней осенью, он отправлялся на н-ский рынок, где по очень большой цене покупал несколько букетов осенних цветов. Затем знакомыми дорогами он шел по адресам новозанесенных весной в альбомчик красавиц. От родителей Сева с удовольствием узнавал, что месяц или два назад каждая из красавиц вышла замуж и покинула навсегда Н-ск и что, значит, все происходит своим чередом. Сева улыбался и, вручив цветы, тепло прощался с родителями. Ни фамилии в замужестве, ни нового адреса красавиц Сева не узнавал и в альбомчик не заносил, так что если бы кому-нибудь вдруг случилось посмотреть в Севин альбомчик и разглядеть даты и черточки на обратной стороне портретиков, он бы, содрогнувшись, подумал, что все эти красавицы умерли в столь юные годы. Последняя часть этого ни с чем не сравнимого для него удовольствия причиталась ему среди темной и вьюжной н-ской зимы. Как-нибудь, свободным от спектакля вечером, он, отказав Тетерину и другим актерам расписать с ним ночную пульку, кивнув на ревматизм, слухами о котором специально для такого случая заботливо обновлял весь город, и в самый последний раз навсегда поссорившись с Доброхотовой, запирался у себя в комнате, задергивал шторы, зажигал настольную лампу и доставал потайной альбомчик. Угнездившись с альбомчиком на старом кожаном диване, из которого торчала темная вата, он зажмуривался и начинал медленно переворачивать толстые альбомные листы. Внезапно он прерывался в этом равномерном занятии и наугад утыкал указательный палец в альбомный лист. Теперь Сева открывал глаза и с величайшей осторожностью вынимал из альбомных прорезей фотографическое личико, попавшееся ему под палец. Внимательно изучив его, Сева причмокивал много раз, как если бы хотел и не смел расцеловать чудесный портретик, потом начинал тщательно вспоминать, в каком году, в какое число и день недели чем он угощал это личико в вокзальном ресторане, что сказало оно, скушав первый весенний помидорчик, кушало ли цыпленочка ножичком и вилочкой или просто лапками, в целом ли глотнуло рюмочку коньячку или подробными глоточками. Припомнив таким образом все, до самого пустяка, Сева снова зажмуривался — и воображал, как где-нибудь в большом городе, в шикарном ресторане, за столиком возле окна, с мужем, окруженная поклонниками, в пышном цветении своей красоты сидит оно, жалобно смотрящее на него сейчас со школьной фотографии. Оно сидит и скучает и вилочкой без аппетита трогает стоящие перед ним авокадо, «контраше», «шато латур», сандвичи и кальвадос — всю ту роскошную снедь, о которой так небрежно, так загранично говорит Рыдалин в иностранных пьесах. Но вдруг оно воодушевляется и грустно смеется, вспомнив родной Н-ск, его, славного человечка, Севу Венценосцева, то, каким роскошным показался ему н-ский вокзальный ресторан с зеркалами, засиженными мухами, каким лакомым обыкновенный помидорчик, какой забавной первая в жизни рюмочка-шалунья коньячку, как коньячной рюмочкой хотело заставить пятно от пролитого на скатерть соуса и как на сладкое заказало себе бефстроганов.

Вообразив все это, Сева открывал глаза, поворачивал портретик изнанкою и читал сокровенную надпись — «На долгую память Севе Венценосцеву от…» — так долго, как если бы она была сделана на персидском языке. Потом, тихонько смеясь и причмокивая, он аккуратно возвращал портретик в прорези альбомного листа и убирал альбомчик в потайное местечко до следующего раза.

Сева уже в девятый раз дошел до железной дороги, в которую со стороны, противоположной вокзалу, утыкалась главная улица Н-ска, а ни одно личико так и не попалось. Возвращаться в гостиничный номер без нового фотографического портретика ему было досадно; ни спектакля, ни репетиции у него в тот день не было — было воскресенье; утром и вечером шла пьеса «Одна», где во всех трех актах играла одна Ыткина — жена главного режиссера и директора Н-ского театра Выткина: репетировалась же утром и вечером пьеса «Двое», где в антрактах пьесы «Одна» репетировала та же Ыткина, но теперь уже вместе с Рыдалиным, так что Сева, впрочем как и вся остальная труппа Н-ского театра, был на сегодняшний день полновластно свободен. Мириться с Доброхотовой Севе еще не хотелось — впереди маячил светлый, одинокий, занудный весенний вечер. Впрочем, поглазев некоторое время на железную дорогу, торопящуюся из Н-ска бог знает куда, он надумал выпить кружечки четыре холодненького пивца, а заодно и уточнить психологические подробности того интереснейшего происшествия, напечатанного, говорят, в одной из толстых центральных газет, а именно: как ребенок четырех лет от роду упал из окна шестого этажа на асфальт и даже не ушибся, а также пополнить свои знания для вопросника о космических пришельцах-гуманоидах, которым есть очевидцы, что тоже как будто кто-то прочел в одной из толстых газет. И потому Сева отвернулся от железной дороги и пошел по главной улице в обратном направлении к Банному переулку, единственному в городе месту, где можно было выпить доброго, настоящего бочкового, разбавленного водой пивка, а также стать за полтора часа самым образованным человеком по части всевозможных чудес. Однако теперь, отыскивая, как и прежде, личики, он взглядывал и на обыкновенных прохожих, стараясь по их внешнему виду определить заранее, стоит в Банном переулке пивной ларек или нет. Ларек этот был для жителей Н-ска примерно тем же, чем является прилет грачей в загородной местности средней полосы России или запах масляной краски для остальных городов — то есть верной, а в каком-то смысле даже оригинальной государственной приметой весны.

Если, например, на улицах Н-ска лежал глубокий снег, из-за чего городской транспорт работал с весьма чувствительными перебоями, и с большой снежной горы посреди главной площади мальчишки съезжали на санках, на портфелях или просто на попе, а по городу неслась весть, что в Банном переулке толстенькая тетка Агафья снимает ржавый замок с пивного ларька, то н-ские мужчины, а за ними их сварливые, но сердобольные жены тотчас меняли зимние пальто с лысеющими воротниками «под котик» на помятые, выцветшие, пахнущие нафталином марокеновые плащи. Если же ранняя весна разогревала до жары воздух, высушивала до трещин асфальт и вызволяла из почек востренькие листочки, но в городе было известно, что в Банном переулке на пивном ларьке висит замок, то городской ломбард был пуст — никто и не думал надевать плащи и сдавать зимние вещи в заклад. Однако сегодня жители Н-ска являлись Севе через одного: кто в длиннополом толстом пальто, кто в мятом плаще, кто в свалявшейся бараньей ушанке, а кто с головой босиком. Поразмыслив над этим, Сева решил, что ларек может быть открыт и закрыт одновременно: со стороны раздачи — закрыт, но с другой стороны, со служебной, — открыт на дегустацию или на переучет пива. До поворота в Банный переулок оставалось всего несколько метров, когда Судьбе стало угодно взять Севу Венценосцева за воротник и легонько потянуть на предназначенную ему дорогу: внезапно для себя он обернулся и сразу увидел идущую в его сторону женщину нездешней, не н-ской красоты.

Приотворив привычным движением полы своей оранжевой куртки, так чтобы стала заметна и зеленая шелковая подкладка и вместе с тем ловко вздернутый левый рукав, так чтобы не остались скрытыми и новые, позолоченные на две трети часы последней н-ской марки — подарок Доброхотовой вместо его старых, которые она выбросила в окно, — Сева протянул вперед руки и поспешил навстречу красавице.

Сейчас Сева опускал кое-что из своих систематических деликатных правил, но только потому, что здесь он увидел — другое дело,  о с о б е н н ы й  случай.

Особенность же случая определялась тем, что, прожив в Н-ске больше двадцати лет и ничуть не хлопоча о том, чтобы из него уехать, Сева ни в коем случае не помышлял прожить в нем всю свою жизнь, напротив, мысль об н-ском кладбище за железной дорогой, среди берез в низине, вызывала в нем каждый раз непреодолимое отвращение. Больше того, когда каждое утро, лежа на гостиничном кожаном диване, неровно набитом ватой, он выкуривал натощак свою первую, самую лакомую сигаретку, его посещала толпа жгучих идей о способах отъезда из Н-ска. Среди этих идей, кратко состоящих, например, в том, что хорошо бы ему сочинились сейчас стишки лучше, чем у Пушкина, или запелось бы голосочком лучшим, чем у Шаляпина, или после обеда прыгнулось бы на н-ском стадионе на шесть с половиной метров без шеста, — вот тогда бы все само собой образовалось, все бы само собой устроилось: те, кому надо, приехали бы за ним в Н-ск и увезли бы его в «Гранд оперу», в Большой театр или в спортивное общество «Шахтер». Среди этих и подобных идей одна всегда оставалась для Севы самой задушевной, заветной, потому что казалась скорее других исполнимой. Эта немудрящая идейка была о том, что в один прекрасный для него день, когда он, Сева Венценосцев, выйдет, по своему обыкновению, на большую прогулку, к нему подойдет выдающейся, нездешней, не н-ской красоты женщина — не личико из Н-ска: н-ские личики были робки и зависимы и носили темненькие платьица с беленькими отложными воротничками, — нет, женщина, которая должна была подойти к Севе, будет роскошно одетой, уверенной в себе приезжей красавицей, лауреатом каких-нибудь премий или кандидатом искусствоведческих наук. Ей в Севиной утренней мечте доверялось подойти к нему, посмотреть ему пристально в лицо большими задумчивыми глазами, потом взять за руку и проходящим вечерним поездом увезти в большой, очень большой город — в Москву, в Бендеры или в Париж. Вот почему так быстро, на первый взгляд даже бесцеремонно, поспешил Сева навстречу приезжей красавице. Увидев Севу, спешащего к ней с распростертыми руками, красавица тоже выбросила вперед руки и побежала к нему навстречу. Так некоторое время с протянутыми руками они торопились друг к другу. Но вдруг Сева установил одну очень неприятную закономерность: чем меньше становилось расстояние между ними, тем больше становился у красавицы нос.

И вот уже нос ее достиг таких внушительных, таких никудышних размеров, что Сева — противник любых смещений, любых асимметрий в женском лице, хотя бы и у гениальных художников, да что там у художников, хотя бы и у самой Судьбы, — повернулся и решительно зашагал в прежнем направлении — в Банный переулок, к пивному ларьку. Однако Судьба не пожелала еще снять пальцы с Севиного воротника — тотчас услышал он за спиною цокающие, убыстрившиеся шаги: как видно, женщина ударилась за ним в погоню. Сева ощутил в глубине души смутное беспокойство, быстро перешедшее в нерассуждающий страх, и тут же шмыгнул в первый попавшийся ему под ноги переулок. Однако он сразу же с ужасом увидел, что переулка, куда он шмыгнул, собственно, нет, что весь переулок перегородил огромный, бог знает откуда здесь взявшийся теперь дом. С жуткой мыслью о потусторонних силах, расставивших ему ловушку, Сева, не раздумывая, ступил в какой-то подъезд и, без другого умысла, как только для того, чтобы уйти от странной погони, стал подниматься по темной лестнице на верхний этаж. Тут-то и нагнала его неизвестная дама. Нос ее при близком рассмотрении и в темноте чужого подъезда показался ему такой чудовищной, никчемной, отвратительной длины, что Сева укусил себя за язык, чтобы не закричать: «Помогите!»

Однако дама, хотя и сомнительно, чтобы не поняла выразительнейшей мимики актера, в течение двадцати лет обходящегося на сцене без слов, не приняла этой мимики в счет и, не обругав Севу, но так же не поздоровавшись, сказала ровным басом:

— Гражданин Венценосцев.

Услышав свою фамилию, предъявленную ему не в виде вопроса, а как улику, к тому же произнесенную ею неслыханно басовито для дамы, Сева взглянул на ее брюки, жутковато белеющие в темноте незнакомой лестницы, и сомлел от страха.

В голове его, возбужденной подтвердившейся погоней, мелькнуло, как на недавнем банкете Доброхотова, при всех нацеловавшись с Рыдалиным, подошла пригласить его станцевать цыганочку, как она сильно ударилась спиной об угол пианино и как кричала, убегая с банкета, что немедленно напишет обо всем в центральнейшую из газет и главнейшему из министров и Севу упрячут в тюрьму. Тут же мелькнул огромный заграничный город, негритянское личико, убитое империалистами, навет на Севу, потайной альбомчик, фотографические портреты с датами через черточку, тюрьма, следствие, судья плачет и — казнь Севы через повешение под бой барабанов за кулисами, — в похожей пьесе Сева, сменяя пять раз одежду, играл в один вечер пять разных ролей без слов. Пока эти мысли из театра и из жизни носились, кувыркались и переплетались в Севиной голове, дама, не возвысив голоса, медленно повторила:

— Гражданин Венценосцев.

Сева молчал.

— Я опознала вас издали, — продолжала дама тем же пугающим Севу басом. — Фотографии при себе есть?

— Ни одной! — выкрикнул Сева, отважно бросаясь теперь на защиту альбомчика. — Фотографии ненавижу, никаких фотографий не собираю. Можете поверить — весь город об этом знает.

— Весьма жаль, — задумчиво произнесла длинноносая дама. — Не могу поручиться, но лично мне показалось…

— Да, зритель в городе все про меня знает, — отвечал Сева, частью для того, чтобы возвыситься из унижения, частью для того, чтобы припугнуть немного и женщину. — Двадцать лет каждый вечер на сцене, и притом всякий раз со словами! — Здесь, как можно заметить, Сева немножко прилгнул, но только ради собственного спасения. — У меня и родственник в городе есть, дядя-пенсионер. — Фу-ты, как глупо вышло! Ну при чем тут, скажите, дядя? — Так что никаких фотографий не собираю.

— Весьма жаль, — повторила дама, и было видно, как напряженно она рассматривает в темноте Севу. — В Москву со мной не проедетесь? Дорогу оплачиваю. Правда, белье и плацкарта за ваш счет, зато билет туда и обратно.

После этих безобидных и вполне понятных слов Сева уже без страха оперся о перила чужой лестницы, поддернув рукав куртки, так чтобы в темноте стал заметен блеск золотых его модных часов, взглянул без испуга даме в упор на нос и, подумав: «Удлинен до уродского безобразия», сказал:

— Сожалею, но абсолютно, совершенно беспробудно занят с раннего утра и до поздней ночи. — И, построив вид спешащего человека, чтобы хоть как-нибудь досадить длинноносой за испуг погони, стал быстро подниматься на следующий этаж, хотя уже давно носом учуял, что там чердак.

— Весьма жаль! Прощайте! — крикнула ему снизу дама, и послышалось цоканье ее посыпавшихся вниз шагов.

— Прощайте! — радостно отозвался Сева, для верности отворяя со скрипом дверь на чердак.

И восемь пыльных отважных чердачных котов согласились с ним хором: «Мяу!»

Прошло много недель. Казалось, что Судьба, подцепившая было Севу Венценосцева за воротник, навсегда в обиде убрала руки за спину.

Однажды, когда Сева сидел в своем номере на диване, а перед ним большими шагами взад и вперед расхаживала Доброхотова и голосом тихим и ласковым в мельчайших подробностях вырисовывала ему каждое личико, каким он когда-либо умилялся в процессе вокзального обеда, а Сева ерзал на кожаном диване, теребил торчавшую из него вату и то украдкой взглядывал на потайное местечко, пытаясь отсюда, с дивана, определить, там ли еще потайной альбомчик, то поминал лихом надменного вокзального официанта и при этом не успевал противоречить ласковым язвящим словам Доброхотовой, чем вконец ее раздосадовал, так что она уже схватила со стола огромный помидор, планируемый ими до этого закуской на весь вечер к бутылочке кисленького винца, которую они только что собирались распить на мировую, и уже замахнулась им на Севу, когда Судьбе вновь стало угодно коснуться Севиного воротника, и в дверь постучали.

Доброхотова, решив, что стучит кто-нибудь из труппы, кто, застав ее в номере Венценосцева, тут же известит об этом Рыдалина, находящегося несколько дней в Т… с Ыткиной на выездном спектакле «Двое», тотчас распахнула огромный, стоящий поперек номера шкаф и заняла в нем место выпорхнувшей оттуда веселой стайки пахнущей нафталином моли.

Венценосцев же, прикинув, что может стучать одно личико, которое он из-за ремонта в вокзальном ресторане после большой праздничной драки пригласил сегодня в номер попить чайку с бубличками и послушать пластиночки Вертинского, которые вместе с проигрывателем, чайком и бубличками одалживал для таких случаев у Тетерина, тоже подпорхнул к шкафу и с мимического одобрения Доброхотовой запер шкаф на два полных оборота ключа. После этого Сева отпер задвижку входной двери и увидел длинноносую даму, ничуть не изменившуюся, в той же роскошной одежде, только нос дамы как будто бы еще подрос со дня их разлуки. На этот раз дама ничего не сказала. Она ухватила его за руку и с силой, какой нельзя было подозревать даже у такой носатой и басовитой женщины, дернула его за дверь. Однако Сева был не так прост, каким многим казался. Он мигом сообразил, что кричать на помощь в гостинице в такой ситуации, в какой он сейчас оказался, значило бы выставлять себя на многолетний смех н-ской, т-ской, к-ской и многих других театральных трупп, быстро сообразив, как просто ему сейчас из живого лица превратиться в ходячий театральный анекдот, он не издал ни звука, а зацепился ногой за толстую ножку кожаного дивана и таким образом так укрепил свое положение, что дама, дернув его за руку вместе с диваном, упала и теперь уж волей-неволей должна была объясниться.

Действительно, поднявшись и отряхнувшись, дама произнесла все тем же устрашающим Севу басом:

— В восемнадцать ноль-ноль мы взлетим из С., в пятнадцать ноль-ноль — приземлимся. Оставшиеся деньги и разницу во времени вы возьмете себе. Дело налажено в вашу пользу. Если оно сорвется — я окажусь на улице. Взгляните на мой нос — куда мне деваться?

О, это была хитрая бестия. Там, откуда она прибыла, ее очень ценили и всегда посылали туда, где что-то вот-вот грозило сорваться. Из всех ее слов, по отдельности безусловно понятых, но не сшитых одним смыслом, Сева понял только последнее. Не переставая прыгать, кричать и трясти рукой, он попутно принялся соображать, как бы избежать теперь объяснения с Доброхотовой, слышавшей, конечно, весь разговор с ним дамы, но не вообразившей себе из шкафа всей отвратительной длины ее носа, то есть размышлял он сейчас только о том, как бы, к примеру, отделить руку от основного тела, оставить ее в зубах Доброхотовой, а самому скрыться в сторону. Но в это время в шкафу раздался вой и грохот, по сравнению с которым звуки, под которые он каждое воскресенье с утра появлялся из картонной бутылки в виде восточного джинна, показались ему сейчас кротким полетом мотылька: это, выплюнув наконец его руку, бледная, с огромными глазами, с волосами, стоящими как на ветру, выпрыгнула из шкафа Доброхотова.

— Мерзкий мерзавец! — выкрикнула она. — Мерзкий мерзавец! К тому же подлый подлец! Напрасно вы надеетесь стать верховным министром в Москве. (Тут, несмотря на всю запутанность ситуации, Сева не мог не сморщиться — до чего же все-таки женщинам недоступны точные выражения! Они всегда перепутают Дюрера с фюрером, фюрера — с фурором, фурор — с фужером, фужер — с фуражом, фураж — со шляпой. Всякому ведь еще со школы известно, что верховными бывают только жрецы в Древнем Египте, суд и Совет — в Советском Союзе, а имя существительное «министр» лучше произносить без лишних определений.) Вы совершенно напрасно надеетесь стать верховным министром в Москве, когда у вас и без того всего две пары нижнего белья, одну из которых давно не интеллектуально носить… (Тут Сева опять поморщился: это безобразное свойство Доброхотовой неправильно применять слова все-таки всегда его раздражало.) А Доброхотова продолжала: — Летите, летите, летите со своей профунта (она, наверное, хотела сказать — профундо) в Москву; только если уж она на полпути одумается и выбросит вас из самолета — ко мне уж, будьте любезны, не возвращайтесь! Вы такой дурацкий дурак, что я изменяю вам с Рыдалиным!

Внутри у Севы что-то подпрыгнуло, потом сжалось, потом дико озлобилось. Он оттер полотенцем кровь с запястья, взял плащ, вышел из номера, спустился по лестнице, сел в стоящую возле дверей гостиницы легковую машину рядом с длинноносой дамой — и улетел.

Одумался Венценосцев только тогда, когда, спускаясь вслед за длинноносой дамой по длинной лестнице с самолета на землю, услышал:

«Гражданина Венценосцева, прибывшего из Н-ска, просим пройти к главному выходу, где его ожидают».

После этих громких слов, произнесенных женщиной очень отчетливо, но окруженных каким-то потрескиванием и завыванием, — точно так же звучит записанный на магнитофон голос Ыткиной, когда она, играя Аэлиту, в последнем акте прощается с землянином, — до Севы донеслась торжественная музыка, тоже прерываемая какими-то щелчками и воем. Затем музыка оборвалась и тот же электрический, космический голос повторил:

«Гражданина Венценосцева, прибывшего из Н-ска, просим пройти к главному выходу, где его ожидают».

Услышав и во второй раз этот холодный, нечеловеческий голос, Сева решил пойти на попятный, как давеча в Н-ске, то есть, попросту говоря, бежать. Но тут он заметил, что бежать у него не выйдет ни с какой стороны: слева его крепко держит за руку длинноносая дама, за правую руку тащит бог знает откуда и когда взявшийся дюжий парень с черной бородой, растущей от самых бровей, и к тому же еще в черных очках. Глаз очкастого бородача совсем не видно, глаза длинноносой дамы сверкают, как из норы. Впереди через стеклянную стену видна длинная черная машина. Через несколько секунд Севу втолкнули в эту машину, и, взвыв, машина понеслась на огромной скорости. Сидя на заднем сиденье, Сева скоро увидел, что следом за машиной, в которой он ехал, следует другая, в которой на заднем сиденье сидит длинноносая дама; в заднее стекло ее машины было видно следующую, в которой сидит очкастый бородач; сквозь его машину было видно еще одну, в которой сидит незнакомый Севе мужчина, тоже в черных очках. Так что получалось, что Севина машина возглавляла целый кортеж («коттедж» — сказала бы Доброхотова), который незаметно было, чтобы где-то кончался. И тут два воспоминания навалились на Севу и глубоко вдавили его в мягкое кожаное красное сиденье машины. Первое воспоминание было смутно, непонятно и потому показалось Севе особенно страшным.

Вспомнилась Севе с таким ужасом почему-то самая обыкновенная пьеска, много лет назад шедшая в Н-ском театре. Играть в этой пьеске Севе очень нравилось: вся-то роль состояла в том, чтобы появиться в форме милиционера вслед за Тетериным, одетым в штатское, и увести со сцены Рыдалина, сбросив со стола, за которым тот сидел, книги, пробирки и колбы. После этого можно было втроем с Тетериным и Рыдалиным идти в Банный переулок пить пиво, если ларек бывал открыт, а зимой — расписывать пульку: они с Тетериным больше в пьеске не выходили, а Рыдалин совсем больным появлялся ненадолго в третьем акте. Жена его — играла ее Ыткина (тогда еще Лылеева) в очередь с Доброхотовой — ходила всю пьесу в глухом черном платье, которое Доброхотовой очень шло. К третьему акту она меняла черное платье на белое и выходила замуж; вскоре появлялся Рыдалин и, узнав о свадьбе своей жены, выбегал на авансцену и кричал зрителям что-то о достоинстве человека, о верности в беде и невозможности мириться со злоупотреблениями; после речи ему становилось плохо, жена и все другие персонажи в чем-то раскаивались, плакали, и Рыдалин умирал на авансцене под бурные аплодисменты. Во всяком случае, так было на премьере, потом отчего-то в пьеске долго что-то меняли, вымарывали, переставляли, но что — Сева не видел, его-то роль оставалась без изменений. Вскоре приехала комиссия из Т… — и пьеску играть запретили. Сева постарался сейчас припомнить, за что они с Тетериным уводили Рыдалина? почему разбивали его пробирки? и в чем так раскаивались все персонажи, когда Рыдалин умирал? Он не мог ничего припомнить, было похоже, что в пьеске ничего об этом не говорилось. Почему же тогда так нравилась пьеска зрителям и почему ее в конце концов сняли? На все эти вопросы Сева не мог себе ответить. Да он и теперь не мог уяснить ничего себе в пьеске, и оттого она показалась ему сейчас необъяснимо жуткой и каким-то образом странно применимой к его теперешнему положению.

Второе воспоминание, которое устрашило Севу в машине, выглядело ужасным вместе с неясностью первого. Случилось это с ним прошлой весной. Тогда он пошел к администратору и выпросил у него контрамарочку для личика, не захотевшего войти с ним в вокзальный ресторанчик на стаканчик лимонаду, а возжелавшего взамен того полюбоваться в театре на знакомого артиста, а именно на него, Севу Венценосцева. Усадив личико на приставное местечко балкончика по выданной ему контрамарочке, Сева ушел за кулисы. Дело здесь было только в том, что в пьеске, которая шла в тот вечер, впрочем так же, как и во всех других, Сева выходил на сцену хотя и на полном свету, но без всяких слов, к тому же среди многих других. И вот тут-то, в четвертом акте, не амбиции и не славы ради, а единственно лишь затем, чтобы быть замеченным и узнанным личиком среди окружавших его других актеров с приставного местечка балкончика, он, вместо единственно положенного ему по роли крика вместе с другими «Ура!», в полный голос выкрикнул: «Кукареку-у!!» За это он был в тот же день судим товарищеским судом. На товарищеском суде ему тогда припомнили все: и «кукареку», и Банный переулок, и пульку, и Доброхотову, и плачевное состояние его нижнего белья, заметное на переодеваниях в общей гримуборной; особенно свирепствовали дамы по поводу его холостяцкого положения, и уж конечно — Сева знает — им не терпелось скорее дойти до альбомчика, и дошли бы, конечно, и тут бы уж ему не поздоровилось, если бы про альбомчик знали. Ан не вышло, шалишь — про альбомчик-то не знали! И вот, если та пьеска была насчет того, а именно насчет этого самого, то ему теперь с этим проклятым «кукареку» не отвертеться.

_________

Севу высадили на большом пустыре у высокой длинной белой стены. Тотчас возникли перед ним длинноносая дама и очкастый бородач, схватили его под руки и молча потащили вдоль стены. Скоро в стене обнаружилась низкая дверь. Дама и бородач с Севой посередине протиснулись в дверь, и все трое очутились в небольшой комнате с тяжелым запахом и окошечками-ячейками по стенам. Напротив двери, куда они вошли, находилась другая, такая же низкая. С одной и с другой ее стороны стоял солдат с ружьем. Бородач и дама подтащили Севу к охраняемой двери, дама что-то шепнула одному из солдат, солдат ударил ногой в дверь, и дама, Сева и бородач побежали по огромному голому, без зелени двору, где лежали куски самолетов, разбитые танки, крышки от роялей, куски мраморных колонн, заводских труб и кучи кирпича. Затем они протиснулись в узкую дверь длинного высокого кирпичного строения без окон и побежали по широкому пустому коридору, освещенному лишь мигающим и жужжащим мертвенно-сизым светом. От быстрого бега все трое часто и хрипло дышали. По обеим сторонам коридора Сева заметил на бегу низкие двери, следующие под номерами надписи; приглядевшись, Сева заметил и черные надписи на дверях, мелькающие перед глазами от быстрого бега. Притормозив даму и бородача, насколько ему было это возможно, и прочтя несколько надписей, Сева понял, что надписи хоть и различаются несколько между собою, но имеют одинаковую, враждебную ему направленность.

На комнате 10 006 было написано: «Группа „Убийство на дороге“», под номером 10 016 значилось — «Группа „Обвиняется в убийстве“», на комнате 10 026 стояло — «Группа „Убийца среди нас“», — так что Сева, без сомнения, находился в тюрьме, скорее всего следственной, в отделе, специализирующемся на групповых убийствах, и речь, как оказалось, шла не про «кукареку» и ту пьеску, а про альбомчик, черточки и даты.

Они все бежали по пустому тихому коридору, только стук их шагов уносился вперед, и голубые лампы вдруг вспыхивали очень ярко, и тогда в них что-то громко и противно ныло, когда низкая дверь с такой же зловещей надписью «Убийца ушел в море» тихо отворилась, и на пороге ее возникло личико, одетое во что-то до такой степени напоминающее мыльную пену, что у Севы защипало в глазах.

Предполагая здесь какой-то жестокий и хитрый подвох судей, Сева отвернулся к другой стене коридора и тут же увидел, как низкая дверь с цифрами 10 089 и надписью «Убийца будет назван» приоткрылась, и на пороге встало то же самое личико. Сева стал смотреть себе под ноги, с трудом удерживая взгляд на коричневом блестящем полу, но в круг его взгляда попало то же самое личико, очевидно присевшее перед ним. Не в силах больше справляться с охватившим его волнением, он вырвал руки у дамы и бородача, схватил личико за худенькое голое плечико и закричал:

— Один фотографический портретик!

В ту же минуту личико, хихикнув и махнув Севу по рукам белой пеной, исчезло, а длинноносая дама и очкастый бородач схватили Севу еще крепче под руки и побежали по коридору быстрее. Опять слышались лишь их шаги и хриплое дыхание. Но вот перед Севой появилось пропавшее было личико и протянуло ему свой фотографический портретик. Освободившись и на этот раз силою от дамы и бородача, Сева схватил его и хотел попросить заодно уж и подпись, но личика уже нигде не было. Длинноносая дама молча вырвала портретик из его рук, сердито повернула его оборотною стороною, и он увидел знакомую, милую его сердцу надпись: «На добрую память Севе Венценосцеву от…»

Спрятав портретик за зеленую подкладку своей оранжевой куртки, он отдал обе руки длинноносой и бородачу и сам поспешил по коридорчику быстро, как только мог, навстречу хоть какой-нибудь развязке своей хитросплетенной Судьбы.

Наконец дама и бородач притормозили его, втиснули в низкую дверь под номером 20 008 и черной надписью «Группа „Следы в веках“» — и пропали. В большой комнате не оказалось никого, кроме зеленой вязаной кофты, висящей на спинке стула. Но не успел Сева оглядеться хорошенько, как к нему уже бежал неизвестно откуда взявшийся маленький седой человечек, странно одетый: в зеленые плисовые штаны, зеленую замшевую куртку, белый шелковый бант под горлом, в высокие зеленые замшевые сапоги и зеленый бархатный берет с помпоном.

Странный этот человечек мелкими шажками подбежал к Севе, поднявшись на носках, закинул ему на плечи кисти рук, поцеловал в подбородок и стал сильно придавливать руками книзу. Наконец неожиданная сила человечка взяла верх, и Сева непременно бы врезался в пол со всего маху, если бы под ним неожиданно не оказалось кресла. Катапультировавшись с него высоко вверх, но возвратившись вскоре обратно, он вцепился в подлокотники и в таком положении замер, ожидая наконец разгадки своей судьбы. Человечек погладил Севу по голове и сказал: «Не волнуйтесь и успокойтесь, все образуется и тем паче устроится», — и, значит, знал, что было чему устраиваться, отчего волноваться и беспокоиться, после чего, оставив свой загадочный и нежный интерес к Севе, потирая руки, выбежал из комнаты и повернул ключ с другой стороны двери два раза. Сева так и остался сидеть неподвижно в кресле и, чтобы отвлечься от беспокоящих мыслей, начал припоминать нарядную одежду человечка, особенно ярко припомнились ему белый шелковый бант под его горлом и нарядная замшевая зеленая куртка. Он даже задумался о том, что неплохо бы выменять эту куртку на его оранжевую, а так как Тетерин его надул и пятно на спине его куртки оказалось невыводящимся, было бы возможно предложить человечку пару один раз надеванных чешских носков в придачу, но тут же Сева подумал, что, во-первых, куртка хоть и велика человечку, но ему, человеку обычного роста, будет мала, и что, во-вторых, человечек — скорее всего, следователь по его делу, так что вряд ли захочет обменяться одеждой с подсудимым.

Вернувшись снова к мыслям о том, что, вероятно, он арестован и, может быть, уже осужден, Сева начал размышлять про альбомчик: кто и как мог его увидеть, отпираться ли ему в том, что он существует, или согласиться с этим, — рассеянно поднял глаза и… вскочил с кресла.

Прямо на него, прищурившись и усмехаясь, смотрел со стены он сам. Да. Это был его собственный фотографический портрет такого огромного размера, какого не было, да и не могло быть у актера третьей категории Н-ского городского театра Всеслава Всеславовича Венценосцева. Да что там у Венценосцева! Такой величины портрета не было и не могло быть ни у Рыдалина, ни у Ыткиной, ни у самого директора и главрежа Н-ского театра — Выткина. Такой величины портретов не было и не могло быть ни у кого в Н-ске, кроме как на первомайскую демонстрацию у… — но тут Сева снова вспомнил злосчастную пьеску и возможную путанину с «кукареку» и суеверно ограничил себя в мыслях.

Он отвернулся от своего портретища — и вспотел. С другой стены, усмехаясь с этаким наглым смыслом — дескать, мы-то с тобой, брат, все преотлично знаем — глядел его фотографический портрет. Сева окинул взглядом комнату — и по стенам заходил, сел, прилег, нахмурился, засмеялся, опять пошел он сам — все четыре стены комнаты плотно одна к другой были увешаны его огромными фотографическими портретами. Ослабев от испуга, Сева повалился в кресло.

Негритянское личико, черточки из альбомчика, пьеска, «кукареку», казнь под гром барабанов за кулисами — все завертелось в его голове, потом сложилось, как детские кубики, в мрачную картинку, потом распалось, опять завертелось — и тут он снова вскочил с кресла и ударил в ладоши: внезапно он заметил, что одет на всех фотографиях в чудной длиннополый пиджак, короткие штаны и башмаки с пряжками — костюм, которого не нашивал он как раз ни на сцене, ни в жизни, где одевался, конечно, по последней н-ской моде, всего на десять лет опаздывающей от столичной.

Углядев это, можно сказать, что и алиби («калибри» — сказала бы Доброхотова), Сева еще раз ударил в ладоши и закричал:

— Не я! Ей-богу, не я!

Тотчас дверь за ним отворилась, и на пороге встали длинноносая дама и человечек с помпоном. Оба смеялись. Наконец человечек строгим движением седых бровей остановил смех дамы и, пересилив свой собственный смех, сказал:

— Не вы? Тем паче. Придется нам постараться, и выйдете в совершенстве вы.

Сева вздохнул и отдал себя в руки своей упрямой, вцепившейся ему в воротник Судьбы.

Весь оставшийся день Севу мыли, стригли, красили, завивали, причесывали, одевали, фотографировали, причем все это в ужасной спешке, при полнейшем молчании и на голодный желудок.

Поздно ночью явилась длинноносая дама и кивком головы велела ему следовать за собой. Она села за руль низкой темной машины неизвестной Севе марки, велела ему сесть рядом и, сворачивая с освещенных улиц и проспектов, темными переулками подвезла его к спрятанному в кольце очень высоких стеклянных домов двухэтажному особнячку.

Полутемными извивающимися лесенками и коридорчиками, покрытыми коврами, всасывающими в себя любой звук, который осмелился бы раздасться в этой кромешной тишине, дама все так же молча остановилась перед низкой, слабо освещенной из коридора дверью, достала из бездонной глубины своих черных брюк ключ на брелоке — брелоком, как Сева с содроганием заметил, служила маленькая черная кудрявая, совершенно натуральная голова с бледными губами и закрытыми веками, — отворила дверь, со знакомой Севе неженской силой подтолкнула его внутрь, сунув в руки что-то бумажное, закрыла дверь за его спиной на два полных оборота ключа — и все утихло.

Огромная комната, в которой он очутился, освещалась дрожащей зеленоватой рябью света, исходящей из огромного освещенного аквариума, заменяющего одну из стен. Большие, чудовищного вида рыбы, уткнувшись носом в зеленое стекло, пучеглазо глядели на него, отвратительно гримасничали и шевелили усами.

Стены и пол комнаты были закрыты темными коврами. Половину комнаты занимала тахта, стоящая посередине, тоже закрытая ковром. Перед тахтой ласково журчал вращающийся фонтанчик. Вторую половину комнаты занимал розовый рояль.

Внезапно раздался хриплый голос:

— Ладно, ладно, Федя, завтра, потом.

Сева вздрогнул и обернулся. В комнате никого не было. Он заглянул за маленькую дверь — в местах индивидуального пользования все было тихо.

— Ладно, ладно, Федя, завтра, потом, — опять прохрипел кто-то. Под розовым роялем стоял большой белый попугай и неподвижно взирал на Севу вылезшим из орбиты глазом.

Сева лег на обширную тахту не разуваясь и заложил руки за голову. Хочешь не хочешь, а ему предстояло обдумать случившееся. Сначала надо было зацепиться за бесспорные вещи, чтобы от них начать распутывать весь клубок.

Во-первых, ясно было, что длинноносая дама прибыла в Н-ск специально ради того, чтобы привезти его сюда, что ей и удалось. Во-вторых, на двери комнаты, в которой он встретил человечка с помпоном, следователя по его делу, не было написано «убийство» или «убийца», как на прочих, а стояло «Следы в веках». Отсюда выходит, что для искупления мнимой вины ему могут предложить свершение подвига во имя человечества — например, пересылку через границу безымянным резидентом, или космический полет в одну сторону, или добровольную операцию по пересадке ему чужой головы в научных целях — в такой иностранной пьесе Сева как раз играл памятник Фемиде перед Дворцом правосудия — безымянный смертельный подвиг во имя человечества, — словом, было похоже, что Севе предстоит участвовать в длинном представлении без всякой надежды удрать в антракте или хотя бы услышать в конце самые жиденькие аплодисменты. Сева повернулся лицом к ковровой стене, чтобы не видеть чудовищных рыбьих морд, как вдруг обнаружил у себя в руке тоненькую книженцию, которую сунула ему длинноносая дама. Сева раскрыл книженцию — и прочел ее одним махом. В книженции с живыми занимательными подробностями рассказывалось о человеке по фамилии Былин, жившем около двух веков назад, который из-за измены своей невесты — фрейлины императрицы — неожиданно для всех оставил блестящее военное поприще, которое перед ним было открыто, а с ним и шум балов, маскарадов, пиров и пирушек, оставил блеск свечей и неверных женских глаз и удалился в свое глухое имение в Центральной России. Там всю свою трудную и уединенную жизнь он посвятил выведению, внедрению и пропаганде неизвестной тогда в России сельскохозяйственной культуры, завезенной на Европейский континент из Америки, — многолетних клубневидных видов рода Solanum секции Tuberurium семейства пасленовых, звучащих по-испански сладострастно — tartufoli, по-французски игриво — la pommes de terre, по-немецки сурово — der kartoffeln, по-русски нежно, с оттенком фамильярности — картошка. Былин сумел убедить императрицу в пользе начатого им дела и, возвратясь в свое имение, принялся убеждать крестьян высаживать новый вид овощей наравне с капустой, морковью, луком и брюквой. Но крестьяне с недоверием смотрели на затеи чудака-барина. Тогда Былин пустился на хитрость. Ранней весной он, как всегда, высадил на своем маленьком поле картофель. Затем, вооружившись сам и вооружив домочадцев ружьями, копьями и топорами, он каждую ночь выходил охранять свое поле. Его хитроумный расчет оправдался быстро: через некоторое время любопытство крестьян победило их недоверие, они выкрали всходы вместе с клубнями и перенесли на свои поля. Летом среди крестьян, наевшихся надподчвенного, зеленого картофеля, начались болезни, были смертельные случаи. Началось недовольство против Былина среди крестьян. Церковь тоже восстала против новой культуры. По деревням ходили проповедники, они кричали: «Картофель — тот запретный плод, который вкусили два первых человека; кто его съест, тот не слушается Бога, нарушает святые заповеди и не последует в царствие небесное!» Картошку окрестили чертовым яблоком, Былина отлучили от церкви. Осенью крестьяне подожгли закрома Былина, где хранились его запасы картофеля на всю зиму, а так как в целях пропаганды он запасал на зиму один картофель, то в ту зиму вся его семья едва не умерла с голоду. В довершение всего императрица, недовольная беспорядками в губернии, выслала Былина с семьей на каменистые земли Финляндии, дабы он не мог больше сажать заморского картофеля и устраивать смуты. Так, в крестьянской избе на чужой земле, замачивая в бочках бруснику и клюкву, закончил свою жизнь энтузиаст культуры картофеля в России П. П. Былин. Умирая в Финляндии на руках сына, он сказал: «Я прожил, сын, суровую жизнь, да недаром. Память обо мне прошумит по России зеленой ботвой».

Закрыв последнюю страницу книженции, Сева заплакал. Судьба Былина напомнила ему его собственную злосчастную судьбу. Правда, он не трудился всю жизнь для распространения заморского картофеля по России и не заслужил за это праведное дело ненависть церкви, крестьян и немилость императрицы, но его-то, Севу, ведь тоже хотят осудить по одному лишь навету и, кроме того, держат под ключами весь день, совсем как Былина в Финляндии, да притом на голодный желудок. Едва Сева вспомнил об обеде, как желудок откликнулся ему жалобным урчанием; Сева вскочил с тахты и, подойдя к двери, дернул ее изо всех сил. Этим он только убедился в том, что уже хорошо знал, — дверь была заперта снаружи на ключ.

— Ладно, ладно, Федя, завтра, потом, — прохрипел из-под розового рояля белый попугай.

Привалившись к косяку запертой двери, Сева заплакал громче. Он плакал и сладко мечтал о том, что дверь очень тонкая и кабы иметь дрель («трель» — сказала бы Доброхотова) или какой другой инструмент, скажем, взрывчатку или автоген («рентген» — сказала бы Доброхотова), так ничего бы не стоило ее распилить, а значит — и сбежать отсюда; что есть на земле люди, для которых выпилить ключ ничего не стоит, и инструмент у них всегда под рукою; потом вспомнил, как один гражданин в Банном переулке предлагал ему за две пол-литры целый ящик отмычек, а теперь Сева очень жалел, что сэкономил деньги — уступил отмычки милиционеру…

Неизвестно, сколько времени, навалившись на косяк двери, плача и мечтая, простоял Сева — день или неделю, — окна-то ведь в комнате не было, а может быть, и было, да только спрятано под ковром, когда вдруг за дверью послышался шорох, шарканье, шипение, потом хихиканье, и в дверь кто-то поскребся.

Предположив, что открыть ключом дверь с той стороны легче, чем без ключа с этой, Сева оставил плакать и молча, не двигаясь, смотрел на дверь. Вскоре с той стороны догадались об этом же — через некоторое время послышалось движение ключа в скважине, потом раздался щелчок, и дверь очень медленно, поскрипывая, начала открываться. В узкой дверной щели появилась сначала большая толстая черная блестящая сумка с застежкой-молнией наверху. Потом показалась чья-то тонкая рука в прозрачном нейлоне, над рукой показалось лицо — и вскоре вся женщина оказалась перед Севой. Сева обомлел. Это было личико. Розовая и молоденькая, как скромные личики из Н-ска, но одетая так нарядно, как лучшая из красавиц из заветной Севиной мечты. Пока Сева стоял и обдумывал, как бы вернее в этом случае подойти к получению фотографического портретика с непременной приписочкой на обороте — в конце концов, несколько таких портретиков, привезенных им в Н-ск, смогли бы вознаградить его за моральный ущерб, если «все как-нибудь образуется» и «тем паче — устроится», личико заперло дверь на ключ с этой стороны, бросило сумку на середину тахты, заглянуло под тахту, открыло дверь в ванную и уборную, заглянуло в аквариум, под крышку рояля и только тогда сказало, сюсюкая как маленькая девочка:

— Ты все есе один? Осень халасо. Я плинесла тебе покусать. Меня Лаиска плислала. Будесь кусать? Со мной?

Сева стоял молча и смотрел на нее не мигая.

— Сто стоись как истукансик? — сказало личико и, подойдя, взяло Севу за уши и потянуло его лицо к своему, но тут же отпрыгнуло с криком: — У него до сих пол угли на носу! Какой слам, истукансик! — Она бросилась в ванную и принялась там чем-то греметь.

При слове «угли», что, верно, должно было быть — угри, у Севы мелькнуло перед глазами что-то до отвращения длинное и узкое, однако, скосив глаза, он не увидел у себя на носу ничего, кроме желтого кончика.

Личико вернулось с большим полотенцем, приказало Севе сесть и обмотало ему им лицо. Полотенце было горячим, как облитое кипятком. Сева подпрыгнул и застонал.

— Ладно, ладно, Федя, завтра, потом, — сипло вступился за него попугай.

И Сева спопугайничал:

— Завтра, потом.

Но личико не убрало с его лица полотенца.

— Телпи, — сказало оно, — тепель тебе плидется много телпеть. Мы все узасно много телпим. И мусаемся всю зизнь.

Сева не успел спросить, неужели оно, личико, в таком же ужасном положении, как и он, но оно вцепилось длинными острыми ногтями в мясистую часть его носа.

Сева закусил губу и молчал. Из его глаз текли слезы.

— Телпи, телпи, — говорило личико, как ему показалось, со злорадством. — А завтла сказесь Львовису, сто ты бес меня ни на саг? Договолились? Сказесь?

— Скажу, скажу, — вертел головой безуспешно Сева, пытаясь освободиться от ее когтей.

— Скази, неплеменно скази, а то у меня, может, больсе и не будет слусая, я узе осень сталенькая, посмотли сюда, истукансик!

Сева взглянул на нее и вспотел от страха — личико взяло себя за пышные длинные золотые волосы и, оторвав их от головы, открыло совершенно голый, узкий, придавленный с боков череп. По-видимому, Севу решили пытать всерьез. Он вырвался из рук плешивого личика и лег на тахту лицом вниз.

Когда в номере запахло колбасой, он, не выдержав, подбежал к столу. Но никакой колбасы не было и в помине. Из блестящей сумки появилась и ложилась на стол вся та неведомая, не пробованная им снедь, о которой так шикарно-небрежно и зарубежно говорил Рыдалин в иностранных пьесах: авокадо, «монтраше», «шато латур», сандвичи и, может быть, даже кальвадос.

— Ладно, ладно, Федя, завтра, потом, — попробовал еще раз вмешаться в происходящее попугай, но на этот раз Сева не стал попугайничать.

_________

На следующий день начались съемки цветного широкоформатного кинофильма «Следы в веках». В главной роли подвижника новой сельскохозяйственной культуры в России П. П. Былина начал сниматься актер третьей категории Н-ского драматического театра Всеслав Всеславович Венценосцев.

Кинокартину «Следы в веках» постиг большой столичный успех. Тщеславные столичные умы жаждали появления гениев и талантов, и новые гении и таланты, сменяя друг друга каждое новое утро, всходили на столичном небе, как шампиньоны в телятнике. Столицы умеют любить и ненавидеть. Например, как-нибудь в столице проносится слух о необыкновенном голосе и красоте чужестранной певицы, которая в скором времени должна прибыть, и уже каждый день до приезда певицы к Большому концертному залу, все стены которого скрыты под обещающе-хорошеньким лицом певицы, а также под громадными буквами ее чужестранной фамилии, не протолкнется и ваша тень, тем более что вокруг толпы почитателей предвкушаемого таланта певицы гарцуют всадники в милицейской форме. И все же каким-то невероятным способом, через десятые руки, вам удается заполучить заветный билетик на заморское чудо, и вот вы, в числе избранных счастливчиков, сидите в долгожданный вечер в концертном зале и с восторгом смотрите в большой, сверкающий от вставленных между зубов бриллиантиков рот певицы — о бриллиантах между зубами вам удается выяснить в антракте, вместе с другими берущими за душу подробностями, например, о ее любовнике-импресарио, которого она лупит по щекам перед тем, как с сияющей улыбкой выйти на сцену, однако фамилии его вы, к своей досаде, не слышите, но, безусловно, она вам так нужна, она так много скажет вашему воображению, что вы, конечно, приложите все силы, чтобы узнать ее после концерта.

Но мы опять ушли в сторону — антракта еще не было, а вы сидите по своему билетику в партере и завороженно смотрите в большой сверкающий рот певицы, из которого до вас, к вашему ужасу, не доносится ни единого звука, и вы украдкой взглядываете на тех, кто сидит возле вас, и по их восхищенным, устремленным в рот певице взглядам никак нельзя, просто непристойно подумать, что и им ничего не слышно, тем более что хорошенькая певица так приблизила ко рту микрофон, что уже кусает его остренькими хорошенькими зубками, и вы понимаете, что это недавняя простуда дала вам не к месту осложнение на уши, и постепенно успокаиваетесь, любуясь платьем певицы, и вдруг снова приходите в волнение, потому что внезапно отчетливо слышите аплодисменты и выкрики: «Браво!» — и начинаете сами изо всех сил хлопать в ладоши и — какой кошмар сравним с этим! — отлично слышите собственные хлопки. Потом, дома, на работе и в метро, вы вместе со всеми хвалите голос заморской певицы, если вы музыкально образованны, то пускаетесь в тонкости, тем более что — странное дело — вам действительно очень понравился тембр ее голоса.

Или, например, разносится по столице слух, что вышла книга одного — известного как очень плохого — писателя и что хуже этой книги не только этот писатель, но никто, никогда и нигде не осмеливался написать. И вот уже о новой очень плохой книге говорят везде — и у вас дома, и на работе, и в магазинах, и в перерывах на семинарах, и в антрактах в театрах, и в городском транспорте, и в учреждениях бытового обслуживания…

Или, скажем, выходит однажды на экраны рисованный фильм о мышке и кошке. Самым невероятным образом рисованной мышке всегда удается спастись от рисованной кошки. И вот уже рисованные мышка и кошка совершенно вытеснили из переменчивых столичных сердец чужестранную певицу и очень плохую книгу. Все ваши знакомые теперь только и рассказывают друг другу, каким способом рисованная мышка перехитрила рисованную кошку в новой серии. И те, кто смотрел уже новую серию вчера по телевизору, в том числе и вы, слушают и смеются. Разговоры рисованной мышки с рисованной кошкой повсюду цитируют, цитируют так часто, как не цитировали ни одного великого мыслителя человечества с древних времен и до этих дней. Портреты кошки и мыши, а также фразы из их бесед украсили не только всю детскую одежду, но и комнаты ваших знакомых, и вашу комнату, и хозяйственные сумки домохозяек, и лацканы пиджаков молодых людей и отцов семейств; девушки, собираясь на свидания, повязывают на шеи платочки с изображением все тех же кошки и мыши, а женщины перед выходом из дома вдевают в мочки ушей золотые серьги с изображением кошки или мыши на голубой эмали… Кошка и мышь надолго становятся героями нашего времени, может быть и впрямь являя в чем-то его…

Или вдруг откуда-то разносится слух, что умерший недавно поэт, стихов которого никто не печатал, но от которого все знакомые, неделикатно зажав пальцами уши, стремглав убегали, боясь, как бы он не начал читать длиннейших своих стихов, с которым никто не здоровался за руку, а только на бегу — мало заметным кивком, уж не говоря о том, чтобы накормить обедом или одолжить денег на галстук, и который умер внезапно, не стерпев, по-видимому, голодной жизни и пренебрежения, — разносится вдруг бог весть откуда слух, что этот поэт — непризнанный гений, и вот уже вся столица ездит по субботам к нему на могилу выпалывать подорожник.

Да, столицы умеют любить и ненавидеть. Успех кинокартины «Следы в веках» был очень большим. Еще не закончились съемки фильма, а к кассам предварительной продажи билетов в длинных очередях дни и ночи стояли и сидели вокруг небольших костров жаждущие духовной пищи, время от времени разогревая себе в консервных банках на кострах и не совсем духовную еду.

В день, когда фильм вышел на экраны, на всех кинотеатрах, где он шел, повисли следующие негативные для публики и позитивные для фильма объявления:

«Билетов нет. Никакие виды брони на фильм недействительны.

Заявки на культпоходы не принимаются.

Контрамарки не выдаются.

Абонементы на фильм недействительны.

Дети до 16-ти лет не допускаются».

В дни демонстрации фильма спекуляция и подделка билетов достигли необычайного размаха и, по-видимому, большого оборота денег — был известен случай, когда в одном кинотеатре на каждое место было продано по двадцать три билета.

И только счастливые обладатели членских билетов «Друг природы» смогли наконец воспользоваться своим членством и получить по одному билету на кинофильм с нагрузкой в пять билетов в Исторический музей с обязательной отметкой о посещении и десятью банками морской капусты в собственном соку. Задолго до премьеры толстые журналы начали печатать научно-исследовательские статьи и эссе о некоторых характерных особенностях эстетики и творчества актера Н-ского театра Всеслава Всеславовича Венценосцева… После премьеры на эти же темы был успешно защищен ряд искусствоведческих диссертаций. Тонкие газеты и журналы печатали портреты Венценосцева, многочисленные интервью с ним, а также принципиальные моменты из его биографии.

Многие и многие стены многоэтажных домов скрылись под огромными портретами улыбающегося Венценосцева. И надо сказать, что выбор был сделан действительно удачно. Когда после всех превратностей тяжелой судьбы подвижник культуры картофеля в России Былин прощался с сыном, говоря: «Память обо мне прошумит по России зеленой ботвой», и оператор показывал крупным планом не тронутые кариесом мысли, полные невинных слез глаза Венценосцева, — в зале плакали и мужчины.

Премьера фильма состоялась в большом кинозале. Когда на сцену один за другим вышли создатели фильма, ветер от аплодисментов сорвал у одной из актрис с головы кокетливую соломенную шляпку и закрутил над сценой. Когда Венценосцев подпрыгнул, поймал и подал шляпку актрисе, ветер от усилившихся аплодисментов вырвал у него шляпку из рук и понес над залом. Шляпку удалось поймать только в конце выступления, когда Венценосцев ушел со сцены. После вступительного слова известного киноведа выступил режиссер, затем слово дали исполнителю главной роли Венценосцеву. В краткой и содержательной речи Венценосцев произнес те слова, которые теперь всем нам хорошо известны не только по учебникам ботаники, но и по надписям на конвертах, конфетах, спичках, консервах. Он сказал: «Я счастлив, что хожу по земле, по которой когда-то ходил великий сын России Былин, жизнь которого подарила человечеству такой великолепный сценарий».

После триумфальной премьеры Венценосцев выступал во всех других кинотеатрах столицы, посетил он с картиной и другие города. Побывал Венценосцев и на своей творческой родине — в городе Н-ске. Когда специальный вагон, прикрепленный к скорому поезду Москва — Т…, подошел к перрону, жители Н-ска уже набили собой привокзальную площадь. Над толпой краснели плакаты: «Великому земляку Венценосцеву — слава!». Едва Венценосцев из специального вагона ступил на перрон, как его окружила толпа представителей населения Н-ска. Тут же, на перроне, они один за другим преподнесли Венценосцеву семнадцать твердых караваев черного хлеба, тринадцать полотенец грубого полотна, трафареченных под русскую вышивку, и девятнадцать пластмассовых солонок, наполненных до краев темной солью.

(В графе расходов Н-ского исполкома значилось двадцать буханок черного хлеба, двадцать трафареченных полотенец грубого полотна, двадцать пластмассовых солонок и один килограмм соли второго сорта, из чего видно, что три каравая хлеба, семь полотенец и одна солонка с солью были похищены кем-то в густой толпе радостно встречающих Венценосцева земляков.)

Пока растроганный Венценосцев умещал в свои чемоданы и сумки полотенца, солонки с солью и хлеб, его окружили пионеры. Пионеры несли плакат: «Дяде Венценосцеву, почетному члену 17, 18 и 19 пионерских дружин, — пионерский салют!».

Застегнув наконец почти все чемоданы и сумки, Венценосцев с благодарностью расцеловал по одному около четырехсот детишек, после чего, уже к вечеру, окруженный пионерами, он вышел на н-скую, такую знакомую и милую ему привокзальную площадь. Тотчас грянул оркестр. Вернее, тотчас грянуло два оркестра — духовой оркестр Н-ского парка культуры и отдыха и скрипичный секстет Н-ского городского драматического театра; оркестры были вызваны оба в полном составе на всякий случай и по причине хронических запоев ряда оркестрантов. Но неожиданно оба оркестра явились на площадь в полном составе, и теперь ни один не хотел уступить другому чести приветствовать прославленного земляка, и потому оба оркестра грянули вместе — духовой грянул торжественный туш, скрипичный секстет грянул романс, музыку и слова которого теперь в Н-ском театре приписывали Венценосцеву: «Я встретил вас, и все былое…» — вышла очень интересная музыка. Под ее звуки Венценосцева усадили в черную легковую машину, и машина, сопровождаемая встречающими, медленно двинулась в Центральный парк культуры и отдыха, где, как объяснили Венценосцеву, в следующей пятилетке будет заложен его большой бронзовый бюст, заказанный н-скими городскими властями т-скому скульптору. После осмотра места будущего бюста — пока там стоял большой гипсовый олень с отбитой ногой — машина с эскортом публики медленно двинулась к театру.

У главного входа в театр собралась вся н-ская труппа. Впереди стояла Доброхотова в белом платье и высоко держала плакат «Победителю коллеге от побежденных коллег — дружный театральный привет!». У Доброхотовой было такое умильное лицо, что Венценосцев вспомнил свою первую любовь, с которой учился в деревенской школе, и заплакал.

Увидел он и все другие знакомые лица н-ской труппы, сладко глядящие на него, но времени на разговоры ему не дали. Директор большого Н-ского химического комбината Щелоков и директор Н-ского театра Выткин под руки вывели Венценосцева из машины. Смолкли оркестры, труппа расступилась, образовав узкий коридор, и пропустила их в здание театра. Втроем они обошли знакомое, милое сердцу Венценосцева закулисное помещение театра. Выткин нежно держал его под руку, называл на «вы» и Всеславом Всеславовичем, что тот даже засомневался — полно, да Выткин ли это? — и, только увидев позади него печальную, постаревшую Ыткину, решил, что это все-таки он. Потом они втроем посетили большую гримуборную возле сцены, где в прежние времена гримировался герой-любовник Рыдалин. Там, а не в той маленькой, размером с купе, комнатушке без окон, где на ином спектакле бог знает каким образом умещалось по шести-семи участников массовых сцен вместе с актером третьей категории Севой Венценосцевым, висела теперь мемориальная доска, по которой золотыми буквами было выведено: «Здесь начинал свой творческий путь выдающийся советский артист Всеслав Всеславович Венценосцев». Внизу через черточку стояли золотые числа, одно из которых означало год рождения — впрочем, нет, это не был теперь год, но — дата! — второе… собственно, второе число нельзя было назвать датой в строгом смысле слова — две последние цифры в ней тактично отсутствовали.

Доска оказалась фанерной, как, поскребя, заметил Венценосцев, но очень умело и со вкусом покрашенной под серый мрамор.

Вечером на банкете Выткин и все актеры театра, включая Доброхотову, Рыдалина и Тетерина, обращались к Венценосцеву во множественном числе и по имени-отчеству. Доброхотова оказалась за столом рядом с ним, она мягко подталкивала его в бок, потягивалась и зевала. После четвертого тоста — все тосты произносились обязательно о Всеславе Всеславовиче — Рыдалин упал перед ним на колени, ударяя себя в грудь, просил у него прощения и грозил кулаком плачущей Доброхотовой.

К досаде Венценосцева, среди обслуживающих банкет оказался и тот самый каверзный вокзальный официант. Увидев Венценосцева во главе стола, он расплылся в улыбке, назвал его на «ты» и «приятель», со всего маху бил по плечу и к концу банкета все время пробивался к нему и норовил поцеловать, а скорее всего укусить за щеку.

Оставшееся от банкета время Венценосцев употребил на розыски своего заветного альбомчика — но напрасно: никто в гостинице не знал ни про какие альбомчики, а спрашивать у актеров Н-ского театра по старой памяти ему не хотелось. На вокзал — так сказать, на закуску — так все было продумано и спланировано ответственными от исполкома по посещению Н-ска прославленными земляками — Венценосцева провезли по улице имени Венценосцева — так был теперь переименован Банный переулок. Возле пивного ларька Всеслав Всеславович вдруг увидел стоящего последним невысокого человечка в сильно поношенной оранжевой куртке — точно такой же, какая лежала у него самого как память в чемодане в одной из столичных гостиниц.

Человечек этот показался таким знакомым ему, таким родным, что он в голос воскликнул: «Помилуйте, уж не я ли это?!» — и приказал шоферу остановиться. Но это был новый актер третьей категории Н-ского драматического городского театра, взятый как исполнитель бесчисленных бессловесных ролей вместо уволившегося Севы Венценосцева. Звали нового актера Лева Понкин. Всеслав Всеславович Венценосцев выпил с ним наскоро несколько кружечек холодненького бочкового разбавленного пивка, прощупал в нескольких местах его заграничную поношенную оранжевую куртку, пожелал ему на прощание, как водится, ни пуха ни пера — и уехал на вокзал. Замолкли последние аккорды торжественного туша, в последний раз прозвучал романс «Я встретил вас» — и поезд медленно пополз вдоль перрона.

Венценосцев стоял у окна, заваленный цветами, и радостно махал стоящим на перроне жителям Н-ска, думая, что расстается с ними навсегда. Но не тут-то было. Когда поезд пошел быстрее, перрон скрылся из виду и Венценосцев вошел в свое спальное мягкое купе, дверь из душевой тихо отворилась, и на пороге встала Доброхотова в дорожном костюме и с двумя большими облупленными чемоданами в руках.

— Вы стоите того, чего заслуживаете, — сказала она. — Вы увезете меня с вашей творческой родины, на которой нельзя купить даже поношенной пары заграничных туфель. К тому же без вас она для меня все равно что пустырник (вероятно, она хотела сказать «пустыня»). В этом случае — вот вам моя честнейшая рука одной из лучших артисток столичного театра — никто никогда, ни самый главнейший из министров, ни самый последний из корректных (наверное, она хотела сказать «корректоров») не узнает о вашем гнуснейшем лобби (возможно, «хобби») в лице этого отвратительного альбомчика, над которым мы всласть насмеялись с Рыдалиным и который он напрасно у меня выпрашивал за большую сумму. — И с этими словами Доброхотова вынула из-за пазухи своего изрядно потрепанного дорожного костюма знакомый, милый сердцу Всеслава Всеславовича альбомчик, пропажу которого не смогла заменить в его сердце даже новая коллекция столичных прославленных красавиц, как новые друзья не заменяют в нашем сердце пропавшего старого.

Доброхотова села и держала над своей головой альбомчик до тех пор, пока поезд не остановился у столичного перрона.

По возвращении из Н-ска Всеслава Всеславовича вместе с роликами нового фильма послали за границу. На все вопросы, которые ему задавали за границей с различными целями, он отвечал так быстро, просто и правильно и вызывал такое восхищение окружающих, что перед следующей поездкой его даже не инструктировали. Он объездил многие страны, побывал на всех континентах, включая Арктику и Антарктиду.

В Германии его спросили, что он думает о будущей войне. Венценосцев ответил: «Войны больше не будет. Хватит».

В Японии его спросили, что он думает об атомной бомбе. Он попросил выражаться яснее. Ему рассказали про атомную бомбу. Он сказал: «Не может быть. Никто не станет этого делать». Ему деликатно объяснили, что атомная бомба уже сделана и даже была однажды применена. Он стоял на своем: «Не может быть». Ему показали документы и фотографии. Он воскликнул, перекрывая аплодисменты: «Какие бессовестные!»

На родине и за границей Венценосцев был удостоен многих почетных званий и наград.

Теперь жизнь Всеслава Всеславовича превратилась в один бесконечный жирный вкусный обед с короткими перекурами. Его приглашали на обеды официальные, семейные, юбилейные, свадебные, на обеды по случаю развода, случаю вручения наград, званий, преддиссертационные обеды и обеды по случаю защиты диссертаций, а также проектов, предкомандировочные и по случаю возвращения, на обеды дружеские, интимные, первомайские, новогодние, дипломатические, преддипломные, экспромтные, поминальные, холостяцкие и на масленицу, на обеды по случаю выгодной продажи старой мебели и покупки новой, на обеды по случаю возвращения из бани, по случаю выезда из старой квартиры и въезда в новую, — раньше он даже не представлял себе, что существует так много поводов вкусно и обильно кушать. А так как анатомия Всеслава Всеславовича оставалась прежней и он почти никогда не мог съедать больше трех-четырех обедов, то случались и всякие трогательные казусы.

Так, например, новоселы — передовые новоселы, которые не верили в глупое суеверье о том, что для счастливой жизни в новой квартире необходимо перед въездом внести в квартиру кошку, а склонялись к тому, что счастье в новый дом принесет присутствие в нем на первом обеде счастливого человека, например такого, как Венценосцев, — отказывались без этого вселяться в новые квартиры, записывались в очередь на получение его к первому обеду и месяцами ждали его посещения. Случалось, что целые новые высотные дома и даже целые кварталы-новостройки месяцами простаивали пустыми, к удивлению властей и старожилов улиц.

Да, столицы умеют любить.

Однажды Венценосцеву предложили выступить с рассказом о Былине в одном научно-исследовательском сельскохозяйственном институте. После того как Венценосцев рассказал то, что знал о Былине и о ходе съемок, ему был задан вопрос, что он думает о новых способах посадки картофеля в некоторых местах на высоких грядках. Венценосцев ответил: «Я думаю это хорошо».

С тех пор ему стали часто звонить из сельскохозяйственных журналов и газет, из сельскохозяйственных институтов, говорили, что даже из Сельскохозяйственной академии и уж совершенно точно — из колхозов и совхозов, и советовались с ним о выборе сорта картофеля для посадки в том или ином районе, о сортах удобрений, о способах его кулинарной обработки — Венценосцев советовал.

Нечего и говорить, что от личиков Всеславу Венценосцеву теперь не было отбоя. Фотографическими портретиками новых красавиц столицы с необходимой приписочкой на обороте он мог бы теперь завалить всю свою огромную пятикомнатную квартиру на проспекте, всю свою трехэтажную дачу вместе с обширным чердаком и финской баней, если бы…

Да, если бы, как это часто бывает, интерес к своему прежнему удовольствию у него бы не побледнел, не поистерся. Может быть, от обильной и жирной пищи душа его перестала быть такой чувствительной к юной красоте; может быть, в этом отчасти была виновата Раиса, его жена, — та самая длинноносая дама, которой он когда-то так глупо, так по-детски испугался на главной улице Н-ска из-за одной лишь нестандартной длины ее носа.

Милая и кроткая женщина, какой при ближайшем рассмотрении оказалась Раиса, впадала в агрессию и буйство, стоило ей только где-нибудь, хоть издали, заподозрить хорошенькое личико. Когда ей однажды — конечно, совершенно случайно — открылся альбомчик Венценосцева в стенном тайничке, она ни словом не укорила Всеслава Всеславовича. а только облила альбомчик какой-то адской смесью, подожгла на кухне, а сама бегом скрылась за дверью на лестницу. Альбомчик взорвался посреди кухни. Куски от него и пепел Раиса спустила в унитаз. Ну и что же, Венценосцев мог бы тут же завести себе новый альбомчик, да не чета прежнему — в бархате и с золотым обрезом, — но срочные дела отвлекли его, — его как раз выбрали членом-корреспондентом Сельскохозяйственной академии, и про стертый с лица земли уникальный альбомчик забылось.

Однажды Венценосцев присутствовал на одном загородном обеде по случаю защиты диссертации. Кроме Венценосцева на обеде согласилось присутствовать одно важное государственное лицо, весьма значительное. Всеслав Всеславович, по обыкновению, произносил свой тост за Былина, который подарил человечеству такой великолепный фильм, когда вдруг замолк на полуслове и исчез под столом. Товарищ важное государственное лицо громко расхохоталось.

— Очень, очень остроумно, — сказал он, вытирая салфеткой слезящиеся от смеха глаза. — Что значит первосортный артист! Это очень похоже на то, как вы десять лет тому назад, извиняюсь, перебрали на банкете по случаю собственной защиты и вели себя точно так же. Помню, помню, мне говорили, — и товарищ важное лицо кивнул в сторону своего зама.

Присутствующие за столом засмеялись все как один. И громче всех — замзамзава.

Между тем Венценосцев не появлялся.

— Еще лучше, — захохотал товарищ важное лицо, утирая салфеткой вспотевшую красную лысину. — Очень похоже на то, как засыпает на некоторых заседаниях наш… — и лицо назвало еще одно значительное лицо, рангом ниже себя и не присутствующее на обеде. — Помню, помню, мне говорили…

За столом опять все засмеялись, кроме жены этого товарища значительного лица, меньше самого товарища значительного.

Венценосцев не появлялся.

— Ей-богу, я сегодня умру от смеха — что значит широта мысли художника: критикует невзирая на лица; мне кажется, он намекает на М…, когда тот уезжает к себе на дачу, — и товарищ назвал другое лицо, рангом выше самого себя.

Кто-то хихикнул, все переглянулись, смеяться перестали и опустили глаза. И что же? Под столом, рядом с апельсиновой кожурой, вилкой, обмакнутой в красный соус, и густым сверкающим плевком лежал Всеслав Всеславович Венценосцев.

Среди присутствующих оказался ветеринар. Он полез под стол, некоторое время провел там, потом сказал:

— Или у меня стоят часы, или он мертв. Если рассудить, то коза при таком пульсе…

Но суди не суди — мертв был и Венценосцев. Что ни говори, а слава, как видите, пустая, никчемная вещь. Как правильно подметил один древний мудрец, умирают все. А мы от себя лишь прибавим: как знаменитые, так и бесславные. И должно быть, тем, кто во славе, умирать обиднее — как-никак они уже протолкнулись на порог бессмертия.

Хоронили Всеслава Всеславовича на центральном столичном кладбище с песчаной, быстро просыхающей почвой. В списки на право похорон на этом кладбище избранники заносятся избранными родителями с детства и потом всю жизнь до дня похорон отмечаются в очереди и платят членские взносы.

В порядке исключения взносы с иногороднего Венценосцева уплатила оптом, со дня рождения, его супруга. Гроб до кладбища донесли на руках студенты. Было много людей. Присутствовали товарищи довольно значительные лица. Возле могилы состоялся митинг. Была осень. Вместе с последними сухими листьями в воздухе кружились и, упадая, прилипали сладкие кладбищенские слова: «всеми любимый», «невосполнимая утрата», «бессмертный», «незабвенный», «вечная память» — было много речей. Выступила и актриса столичного театра Доброхотова. Она взошла на околомогильный холм в черном глухом платье, сквозящая ткань которого не укрывала, однако, ни одного изгиба ее нестарого тела, и сказала:

— Мне повезло в жизни, товарищи. За всю свою жизнь я не встретила ни одного мужчины, похожего на покойника.

Длинноносая дама — жена покойного — в голос заплакала. Когда гроб опустили в могилу, раздался глухой всплеск, будто гроб бросили в море.

Через год, когда могила осела, на ней был установлен памятник. Огромный белокаменный Венценосцев стоял в полный рост и в вытянутой беломраморной руке сжимал огромную беломраморную картофелину. В белокаменных глазах его застыла белокаменная печаль. На беломраморном постаменте были выдолблены золотые буквы:

«Замечательный советский артист Всеслав Всеславович Венценосцев в лучшей своей роли в кинофильме „Следы в веках“. Вечная память благодарных потомков».

Не так давно в пригородном местечке У… Северо-Западной России, недалеко от Финляндии, бродила небольшая экскурсия, осматривая старорусские победные места. На обратном пути, когда экскурсанты подошли к автобусу, одна молодая девушка, подбежав к могиле с покосившимся безымянным крестом, с нацарапанными ножом словами: «Наконец-то счастлив», стоящем на краю обрыва, спросила дрожащим голосом, каким говорят о смерти только дети, поэты или очень молодые люди:

— Господи, кто же здесь похоронен?

Экскурсовод, тощая востроносая дама, похожая на свой сложенный зонт, спустила занесенную было ногу с подножки автобуса и сказала:

— Хотя данная могила и не относится непосредственно к исторической теме нашей экскурсии, все же позволю себе сказать о ней несколько слов, поскольку великие люди, как известно, тоже являются нашей славной историей и нашим достоянием. — И, возвысив голос до такого, каким говорят с глухими, с иностранцами, если не знают их языка, с маленькими детьми, по радио, каким диктуют по телефону телеграммы и играют в академических и провинциальных театрах, экскурсовод продолжала: — В этой могиле лежит некто по фамилии Былин, прообраз главного героя в хорошо известной нам кинокартине «Следы в веках», блистательно сыгранный нашим замечательным современником Всеславом Всеславовичем Венценосцевым. С мраморным памятником Венценосцеву вы можете познакомиться на центральном столичном кладбище.

До следующей экскурсии, товарищи.

Лето кончилось

— «Пусть будет так», — сказала русалочка.

И ведьма поставила на огонь котел, а когда зелье сварилось, буркнула: «Бери!» И русалочка, которая не могла ни есть, ни говорить, молча взяла его и, послав в сторону отцовского дворца тысячу воздушных поцелуев, стала подниматься сквозь толщу темно-синей воды.

— Тысячу поцелуев! — со смехом сказала из своего угла низким голосом Надя Бруснигина, и сразу же вслед за ней хихикнула, будто заплакала, Валя Козлова. — Тысячу поцелуев — да она бы посылала их до следующего вечера.

— Да не мешай ты, Бруснигина, — тихонько сказала Люся.

В спальне заскрипели пружины, и девочки загалдели:

— Не мешайте! Дайте дослушать. Интересно! Рассказывай, Таня!

— Цветкова, рассказывай! Дальше!

Таня пошевелила запиской, зажатой в кулаке, ощутила шершавую ее поверхность и, когда наступила тишина, сказала:

— Солнце еще не вставало, когда русалочка увидела перед собой дворец принца. И на нижней ступени его мраморной лестницы выпила огненный напиток и упала замертво.

В спальне для девочек было совсем тихо, и в тишине кто-то вздохнул.

— Очнулась она, — негромко продолжала Таня, — когда перед ней стоял красавец принц.

Снова из своего угла громко засмеялась Надя Бруснигина, и вслед за ней хихикнула, как заплакала, Валя Козлова.

Таня снова пошевелила запиской в кулаке и сказала:

— Его светлые кудрявые волосы светились от взошедшего солнца. А глаза у него были прозрачные и голубые, прозрачнее и голубее самого моря, в котором она родилась.

— И носил он белые кеды, белую тенниску и белые шорты, и одно плечо у него было выше другого, — сказала из своего угла Надя, — и звали его…

— Замолчи! — крикнула Таня и, чувствуя, что заплачет, изо всех сил сжала в кулаке записку. Снова хихикнула Валя Козлова.

— И правда, Бруснигина, — сказала от окна Римма Найденова, серьезная, спокойная девочка, которая носила очки, староста их палаты для старших, — зачем ты ее все время дразнишь?

— Говорю вам, девочки, — сказала Надя, — она сама сочиняет всю эту чепуху с принцем и русалками.

— Ну и пусть сочиняет, — тихонько сказала Люся, — раз у нее так хорошо выходит.

— Ничего подобного, — сказала, хихикнув, Козлова. — Она просто берет в библиотеке книжки и зазубривает их наизусть.

— Ну а тебе-то что, — сердито сказала Римма Найденова, — если нам всем интересно слушать? Не хочешь слушать — не слушай, а нам не мешай.

— Без сказок и спать неинтересно, — сказала Аллочка Перова — хорошенькая кудрявая девочка, черноглазая, с ямочками на щеках. — А дальше, Танечка, что было?

Но Таня уже давно лежала с головой под одеялом и сопела так громко, чтобы Люся Смирнова, кровать которой была рядом с ее кроватью, почти вплотную, услышала, что она спит.

«Русалочка» Андерсена была ее любимой сказкой, в первый раз ей рассказала ее тетя Валя; только рассказала с хорошим концом, будто бы принц в конце концов женился на русалочке, а когда Таня достала с полки книжку и прочла ее сама, то узнала, что в сказке все случалось очень грустно, и от этого сказка показалась ей еще красивее, и она действительно выучила всю сказку наизусть, и «Дюймовочку», и сказку о Ели, и сказку о Снежной королеве, и еще из других книжек — «Маленький Мук» и «Карлик Нос», «Черную курицу» и еще несколько сказок. Никто не задавал ей этого, просто ей самой так хотелось; и еще у нее очень хорошая память: прочтет сказку два раза — и уже всю помнит наизусть.

В то лето она рассказывала девочкам эти сказки, когда они ее просили, а просили они ее каждый вечер, после того когда Зорин прохрипит на горне одну строчку, которую он умел, — «вставай-вставай», и еще раз — «вставай-вставай», и вечером это, конечно, означало не «вставай», а «ложись», но ничего другого у Зорина на горне почему-то не выходило, и тогда все бежали умываться, быстро раздевались и ложились в постели, и обязательно просили ее рассказать сказку, — и Таня уже рассказывала девочкам не одну сказку, не целиком за вечер, конечно, а постепенно, с продолжением, и некоторые даже по два раза, а вот «Русалочку» — самую любимую свою сказку — рассказывала в первый раз.

Таня, продолжая громко сопеть, снова пошевелила в кулаке запиской. Под одеялом было слышно, как записка слабо зашуршала, словно ответила: «Не волнуйся, Таня, я здесь».

— Дальше, Цветкова! — шумели девочки.

Девочек в спальне для старших было двадцать шесть, и когда говорили все, то шум мог, наверное, быть слышен ночной воспитательнице Ольге Николаевне, сидящей в коридоре на первом этаже у малышей, и кого-нибудь могли наказать — вызвать к Андрею Петровичу, директору детдома, которого боялись не только все девочки, но даже старшие мальчики.

— Тихо, девочки! — шепотом выкрикнула Люся. — Она уже спит. Давайте спать.

— Не спит, а притворяется, — сказала громким шепотом Козлова.

— Хватит нам детских сказочек про принцев и русалок, — сказала Надя. — Мы в первом классе, что ли? Я вот в этом году курсы машинописи кончу. И лично мне больше нравится читать Ги де Мопассана. Кто из вас читал «Маленькую Рокк»?

Девочки притихли. Мопассана никто не читал. Мопассана Берта Бруновна даже старшим девочкам из библиотеки детдома не выдавала.

— А про что это? — хихикнув, спросила Козлова.

— Бруснигина, расскажи! Расскажи, Надя! Ну, Наденька, ну пожалуйста! — наперебой загалдели девочки.

— Я уже не все помню, — сказала наконец Надя, наслаждаясь своей победой и хвастаясь ею перед Таней; о, она очень умная, эта Надя, даже по ее голосу было слышно, что она просто уверена, что Таня не спит. (Таня невольно сжала крепче кулак с запиской, как бы боясь, что Надя может догадаться и о ней.) — Я у мачехи читала. Она ее от меня на шкаф прячет. Но я ее уже давно и даже несколько раз читала. В общем, там про то, как один старик сделал это с маленькой девочкой.

В спальне стало так тихо, что стало слышно, как ноет комар. Таня даже сопеть забыла. «Гадкая, — думала она про Надю, все крепче и крепче сжимая записку. Ногти ее уже впились в мякоть ладони, но она не чувствовала боли. — И мачеха твоя тоже гадкая, раз такие книжки держит у себя дома».

В первые дни приезда на дачу детдома Надя Бруснигина — тонкая и невысокая, с темной, по-взрослому стриженной головой, перевязанной красной лентой, с узкими черными дерзкими глазами — показалась Тане необыкновенной, сказочной, похожей на маленькую разбойницу из «Снежной королевы» Андерсена; ей показалось, что Надя совсем не злая, а только хочет казаться такой; и то, что у Нади была мачеха, о которой она часто говорила, но которая ни разу не приехала к ней до сих пор в день посещения, усиливало впечатление о ней Тани как о какой-то сказочной героине. И то, что позже она узнала, что Надя старше ее и что учится она не в школе, как остальные девочки из детдома и как сама Таня, а на курсах машинописи, и что в этом году она получит место в общежитии и еще до Нового года уйдет из детдома. Что у Нади лежат в тумбочке возле кровати черные сатиновые блестящие нарукавники, которые она надевает, когда печатает на машинке, чтобы не продырявить, как она говорит, рукавов платья; то, что таких нарукавников нет ни у кого из девочек, и Надя часто достает их из тумбочки, раскладывает и расправляет на кровати, но никогда никому не дает примерить; то, что она носит яркое красное платье в белый горох, не похожее на платья других девочек; то, что она так туго ушивает его в талии, что платье обтягивает ее так плотно, что едва не лопается по швам. Все это наполняло Таню чувством благоговения к ней, и повсюду — на линейке, на ужине, на прогулке — она издали с восхищением следила за ней. Та же ее словно не замечала. Не замечала до тех пор, пока Таня не начала рассказывать девочкам после отбоя сказки, рассказывать наизусть, без одной запинки, и пока притихшие девочки не стали вместе с Таней плыть по морям, взбираться на горы, блуждать в волшебных лесах, влюбляться в прекрасных принцев и вместе с добрыми феями всегда побеждать в конце. Наде это почему-то не понравилось. Надя, а скоро и Козлова с ней перебивали Таню все время и смеялись.

И хотя остальные девочки на них сердились, Тане все труднее и труднее становилось рассказывать после отбоя свои сказки. Особенно с тех пор, как в детдоме появился Глеб. «Раз так — не надо было и начинать любимую сказку „Русалочку“, — думала под одеялом Таня и все сжимала в кулаке записку; записка стала липкой от пота, и Таня немного разжала кулак, испугавшись, что она совсем промокнет и нельзя будет разобрать ни слова. — Надо было сказать, что я не знаю больше сказок. Пусть слушают Надьку».

— Надь, — спросил от второго окна тоненький голосок Аллочки Перовой, — а разве так бывает?

— А как же, — уверенно отвечала за Надю Козлова, — раз во взрослых книжках пишут. Это вам не детские сказочки.

Девочки затаили дыхание. Теперь было слышно, как громко сопит Таня.

— Там даже специально в предисловии говорится, что этот Ги всегда писал одну только правду, а вранья очень не любил. Он это все из своей жизни описал, — сказала Надя.

— Он сам и был тот старик? — дрожащим шепотом снова спросила Аллочка.

— Вообще-то в предисловии говорится, что он умер не старым, — ответила Надя.

Так как же, если он не старик и не девочка, как же он из своей жизни? — не отставала Аллочка.

— Господи, ну и дуры же вы, девчонки! — хихикнула Валя Козлова. — Ну из своей жизни или из жизни своего брата — какая разница? Во взрослых книгах то, чего не было, не напишут. Это вам не сказочки для детишек!

— Да как же он мог узнать, что у его брата было, — не унималась Аллочка, и все засмеялись, — или это при нем было?

— Да замолчи ты, Перова, — сказала Надя, — может быть, он сам ему все рассказал.

В спальне опять стало тихо. Слышно было, как сопит Таня.

— Там и про суд есть, — сказала Надя, и в голосе ее слышалось торжество. — За такие дела даже судят.

— Как интересно, — сказала Козлова.

— Надя, Наденька, расскажи, — послышалось со всех сторон.

— Завтра все вспомню и расскажу.

— А интересно, как он это сделал? — спросила Валя Козлова.

— Как все, так и он, — сказала Надя.

«Козлова тоже гадкая, — подумала под одеялом Таня и разжала кулак, выпустив записку, как мотылька, под подушку. — Вечно она к этой Бруснигиной подлизывается, подлиза и есть. Лиза-Подлиза».

— Как вам не стыдно, — сказал от первого окна низкий голос Риммы Найденовой, — о чем разговариваете. Может быть, Петрович под дверью стоит.

В это время и правда стало слышно, как под чьими-то осторожными шагами поскрипывают половицы деревянной лестницы, ведущей на веранду второго этажа, где была спальня старших девочек. Потом шаги послышались по коридору, кто-то встал и замер у двери.

— Тише! — шепотом сказал кто-то.

Но все девочки и без того молчали и не шевелились. Таня стала даже тише сопеть. Потом шаги стали удаляться по коридору, на разные голоса заскрипели деревянные ступени лестницы, и все затихло.

— Я говорила, девочки, что Андрей Петрович все слышал, — шепотом сказала Найденова. — И как только не стыдно!

— Ничего он не слышал, — шепотом отозвалась Козлова. — Когда он подошел, мы уже замолчали.

— Может быть, это совсем не он был, — тоже шепотом сказала Аллочка, — а Ольга Николаевна.

— Он, — сказала громким шепотом Надя, — он всегда к нам по ночам приходит. А я знаю, из-за чего!

— Из-за чего, из-за чего, Надь, Надя, Наденька? — зашептали со всех сторон девочки.

— Из-за Аллочки, — отвечала Бруснигина, — он в нее влюблен.

Девочки захихикали.

— Вот еще! — тоненько сказала Аллочка.

— А чего это он тебя одну за папиросами посылает?

В директора детского дома Андрея Петровича — сурового грузного мужчину лет пятидесяти, с тяжелой нижней челюстью и металлическими зубами, — до приезда Глеба Огнева были, как узнала Таня, влюблены все девочки старшей группы, и сбегать ему в городок за два километра за «Беломором» считала бы счастьем каждая девочка, но он действительно просил одну Аллочку.

— А знаете, почему он в нее влюблен?

— Почему, почему? — зашептали девочки.

— А у нее груди большие.

Таня больше натянула на голову одеяло. «Фу-ты! Что за гадкая эта Надя! — подумала под одеялом Таня и накрыла записку сверху ладонью, как мотылька. — Как противно у нее все выходит. При чем тут груди? Просто на лицо Аллочка очень хорошенькая, и на садовом участке работает, и танцует неплохо — разве этого мало, чтобы влюбиться? И потом, почему Андрей Петрович должен быть непременно влюблен? Разве он вроде Васьки Федорова, который только и думает о девчонках и нигде не дает прохода Аллочке, так что она даже плачет?» Но спорить с Бруснигиной глупо — это она уже знает, — только переругаются все в спальне. Господи, да когда же все наконец угомонятся? Да сегодня, кажется, и вовсе не заснут.

Некоторое время скрипели пружины кроватей, все ворочались молча, каждая устраиваясь поудобнее; но вот замолчали и пружины и стало тихо, потом со всех сторон послышалось сопенье.

— Тань, а Тань, — прошептала Люся Смирнова над самым ухом. — Тань, ты спишь? Что было дальше с русалочкой?

Таня старательно засопела. «Сначала Надьку слушала, а теперь „Русалочку“. Она так громко сопела до тех пор, пока не услышала ровное сонное дыхание Люси. Тогда Таня высунула голову из-под одеяла, — в спальне со всех сторон слышно посапывание, всхрапывание, кто-то бормотал во сне, — осторожно опустила на пол одну ногу, — вокруг по-прежнему посапывание и всхрапывание, — тогда она спустила на пол другую ногу и огляделась. Прямо в спальню светит луна. В свете луны серебрятся белые покрывала на спинках кроватей. Девочки спят. Римма спит на спине, руки под голову — по всем правилам; Аллочка свернулась калачиком, обе ладони под щекой и забавно чмокает во сне. Таня сует ноги в сандалии, натягивает халат, на цыпочках, чтобы не зацепить одеяла, проходит между тесно составленными кроватями, тихонько открывает дверь и начинает осторожно спускаться по лестнице. «Если Ольга Николаевна и выйдет из комнаты — сверну в уборную», — подумала она. Вышла в сад. Тихо и тепло было в саду. Еще белее казались под луной белые цветы на клумбах и березы, и еще чернее — невысокий забор, тесные стволы высоких сосен и черные тени от них. Трава, цветы и деревья оцепенели, все замерло вокруг, словно в зачарованном царстве из сказки Перро. Сладко пахло цветами. За дачей горел высокий фонарь. Сам фонарь был хорошо виден.

Таня быстро побежала по песчаной дорожке, потом по узкой, заросшей травой, — покрытая вечерней росой трава холодом обдает ноги выше колен, — она добежала до низкого забора в дальнем углу территории детского дома, разжала кулак и осторожно развернула взмокшую от пота записку. Из-за поворота шоссе вдруг с грохотом вырвались два ослепительных глаза. Зажав записку в кулаке, Таня присела в траву. Трава замочила ей плечи, шею, стекла под воротник за халат. Мимо нее по шоссе с грохотом промчался грузовик. Два красных огня сзади грузовика долго были видны над темным прямым шоссе. Таня встала, аккуратно расправила записку и при свете луны в третий раз за сегодняшний вечер прочла: «Я хочу с тобой дружить. Глеб». Написанные карандашом, кое-где уже стершиеся буквы стояли далеко одна от другой; буквы были неровными, с завитушками и росчерками и наклонялись в разные стороны, словно каждая из букв танцевала свой собственный веселый танец. Таня посмотрела в светлое мерцающее небо и среди мелких северных звезд прочла: «Я хочу с тобой дружить. Глеб». Убедившись, что она помнит каждый росчерк, каждый наклон каждой буквы, Таня разорвала записку на мелкие кусочки, взяла прутик, выкопала глубокую ямку, аккуратно уложила в нее бумажные крошки и присыпала ямку землей — хранить в кармане платья, или в спальне в тумбочке, или под подушкой такую записку было опасно — она могла попасться кому-нибудь на глаза, и тогда бы ей не поздоровилось: не только каждая девочка старшей группы, но и малыши знают, что получать от мальчиков записки стыдно. Теперь записка была надежно спрятана от чужих глаз.

Таня побежала назад к даче. Сердце ее стучало так сильно, что, казалось, вот-вот поднимет ее на воздух. Она прокралась в спальню, затаив дыхание и закрывая сердце ладонью, чтобы громкий стук его был тише, разделась и залезла под одеяло. Девочки спали. Таня подтянула к подбородку колени, обняла их двумя руками и стала смотреть на обгрызенную луну через стеклянную стену веранды.

_________

Этой зимой тетя Валя вышла замуж, и они вместе с ее мужем переехали в его квартиру. Квартира была большая, темная и мрачная, и Таня часто с грустью вспоминала их с тетей Валей небольшую солнечную, веселую комнатку с тремя окнами. Решено было, что она седьмой класс закончит в той школе, в которой училась, а там, пока они обменяют дяди Борину квартиру с тети-Валиной комнатой на новую квартиру, будет видно. Дядя Боря был высокий черноволосый мужчина в очках, которые по временам страшно сверкали, с большими красными, все время блестящими губами, будто он только что поел гречневой каши с маслом. Его глаза за стеклами очков казались очень большими и очень грозными, как будто все время вытаращенными. Он сильно хромал и ходил с палкой — в начале войны его ранили в ногу и потом в госпитале что-то вырезали из ноги, отчего она стала короче и не сгибалась. Дядя Боря был историк, ему было уже сорок пять лет, и он всю войну был на войне и теперь говорил, что ему нужно адски много работать, чтобы наверстать упущенное. Целый день он сидел в своей комнате и что-то писал, выходя из нее лишь к завтраку, обеду и ужину. Очень скоро оказалось, что Таня ему мешает. Стоило ей заиграться с Графом — толстым полосатым котом, которого они с тетей Валей подобрали на лестнице котенком и потом взяли с собой на новую квартиру, или начать прыгать по коридору через скакалку, или просто лишний раз позвонить в дверь, как дядя Боря стучал в пол своей толстой палкой и кричал:

— Я работаю, дайте мне сосредоточиться!

Тетя Валя съеживалась, становилась маленькой и тихонько просила:

— Танечка, ты стучи в дверь — я услышу.

Сначала пришлось отдать Графа — он разорвал какие-то бумаги на столе дяди Бори, — вернее, это тетя Валя сказала, что отдала Графа; потом оказалось, что Графа никто не взял — это был обыкновенный полосатый беспородный кот, очень прожорливый и шаловливый, — а так как дядя Боря после-того случая видеть его не мог, то его пришлось усыпить. Потом в первый раз из-за стенки Таня услышала страшное для нее слово «детский дом». Это слово сказал дядя Боря. Тетя Валя заменила его другим, менее страшным — «интернат».

— Тебе лучше будет пожить некоторое время в интернате, — сказала она однажды Тане, — там или специальность хорошую получишь, или, если будешь хорошо учиться, десятилетку закончишь. А у нас и с деньгами сейчас туговато, и дядя Боря, сама видишь, какой нервный. Ты будешь приходить к нам в гости каждое воскресенье. Дядя Боря устроит тебя в хороший интернат.

Никому из своих школьных подруг Таня не рассказала о предстоящей перемене в ее жизни. Быть в детском доме, с точки зрения любого обычного школьника, было стыдно так же, как было стыдно не иметь, как Таня, отца и мать, — Таня всем говорила, что они работают далеко и скоро приедут, — как было стыдно носить очки, хромать или иметь горбатую бабушку. На соседней со школой улице был детский дом, и Таня несколько раз видела длинную колонну ее возраста ребят, одинаково одетых в темные суконные пальто с маленькими черными меховыми воротниками и в суконных шапках-ушанках, одинаковых и на девочках и на мальчиках; ребята шли парами, взявшись за руки, а поодаль шла полная женщина с настороженным лицом, очевидно воспитательница. «Домашние» мальчики выбегали из подворотен и кричали им вслед: «Детский дом нассал в альбом, детский дом…» Эта глупая дразнилка была, по-видимому, обидной для детдомовских, потому что один раз двое высоких мальчиков, идущих в шеренге последними, повернулись, побежали к мальчишкам, дразнившим их, чтобы, по-видимому, отлупить их хорошенько, но тут же раздался строгий окрик воспитательницы — и они вернулись и снова взялись за руки.

Хороший детский дом, или — как говорила тетя Валя — интернат, был наконец найден.

— Он занимает первое место в городе по успеваемости; у них прекрасная дача в Н… прямо в лесу; там нет брошенных детей, там только дети родителей, погибших на войне, и у всех есть родственники, за всеми есть глаз из дома, — гораздо лучше, чем пионерские лагеря. Иначе тебе пришлось бы это лето провести в городе. Пойми меня, ты уже большая; была бы жива Шурочка, она бы порадовалась за тебя, — говорила тетя Валя и почему-то плакала.

Решено было дождаться конца четверти и привезти Таню прямо на дачу — «так ей будет значительно легче акклиматизироваться», — сказал дядя Боря.

И вот они с тетей Валей сошли с автобуса, вошли в калитку в низком зеленом заборчике. Территория дачи детского дома была действительно красивой — лучше, чем в пионерских лагерях, где приходилось бывать Тане, — за двумя высокими двухэтажными домами с большими верандами был лес, а перед домами было множество цветников и клумб; цветов на территории было множество, между цветниками и клумбами сновали наголо обритые босоногие мальчишки в темных трусах, в одинаковых голубых майках и босоногие девочки в одинаковых разноцветных платьях, правда, старшие девочки были с волосами. Тетя Валя что-то спросила у одной из девочек, та что-то быстро ей ответила, махнув рукой но направлению одного из домов, и быстрым любопытным взглядом окинула Таню. Тетя Валя привела Таню к двери с надписью «Изолятор». За дверью сидела в белом халате средних лет женщина с массой мелких кудряшек на голове — Валентина Ивановна Огнева — Огниха, как прозвали ее ребята, о чем Таня узнала, конечно, позже. Врач обстукала Таню со всех сторон пальцами и молоточками, взвесила, поискала в голове, пошла за дверь и вынесла оттуда голубую майку, синие трусы, разноцветное ситцевое платье и парусиновые туфли, которые Таня видела на всех детдомовских. Танино белье, зеленую шерстяную кофту и черную юбку она велела отдать «сопровождающей». Таня переоделась, сделала узелок и отдала свои домашние вещи тете Вале.

— Теперь вы можете идти, — сказала врач тете Вале. — День посещений у нас в воскресенье. Я провожу ее в палату.

Тетя Валя заплакала, убрала узелок с вещами в старенький саквояж и поцеловала Таню. Тане сделалось почему-то неловко от ее поцелуев, она увернулась от ее рук, пробормотала «до свидания» и пошла вслед за врачом по деревянной лесенке на второй этаж.

— Я приеду к тебе в воскресенье! — крикнула ей в спину тетя Валя.

Она шла рядом с незнакомой женщиной в пестром чужом платье, пахнущем хозяйственным мылом, точно таком же, какие были и на других девочках, а ее праздничный наряд — зеленую кофту и черную юбку — уносила в стареньком саквояже тетя Валя, уходящая по песчаной дорожке к низкому забору. Она машет и улыбается Тане, но на солнце хорошо видно, что в глазах у нее встали слезы.

Спальня для девочек, куда ее ввела врач, располагалась на веранде — в большой комнате стояло плотно друг к другу двадцать шесть кроватей, застеленных одинаковыми белыми покрывалами, точно так же, как в пионерском лагере. Только в пионерском лагере день, когда приезжали родители, назывался родительским днем, а здесь врач сказала — день посещений.

— Вот твоя кровать, Цветкова, — указала врач на одну из кроватей, стоящую посередине. — Располагайся, скоро обед, — и вышла.

Таня села на кровать, которую ей указали, потом встала, отвернула уголок белого покрывала — в лагере садиться на покрывало не разрешалось, посидела на одеяле, встала и подошла к окну, — девочки в одинаковых платьях и мальчишки, одинаково одетые, с голыми головами, все сновали между цветочными клумбами с лейками, иногда останавливались, размахивали руками, и это было смешно, потому что их разговоров не было слышно. По дорожке, обсаженной с двух сторон разноцветными гладиолусами, уходила тетя Валя, из окна она казалась совсем маленькой, и спина ее в знакомой желтой кофте сутулилась. Таня тихо заплакала. Скоро раздался шум, топот, крики, громкий скрип деревянных полов. Таня вытерла рукой слезы, отошла от окна и села на кровать. Вбежали девочки в таких же, как у Тани, платьях. Они кричали и смеялись, весело болтали между собой, вытирались полотенцами, кто-то кинул подушку в кого-то — никто не обратил на Таню внимания, словно ее здесь и не было. Потом прохрипел горн «вставай-вставай», — в пионерском лагере это означало подъем, а здесь девочки закричали: «Обед!» — и одна за другой побежали по лестнице. В столовой к Тане подошла черноволосая невысокая женщина в очках, с острым птичьим носом — «Лидия Петровна», — сказала она (Синица, как позже узнала Таня, прозвали ее детдомовские) — и усадила ее за стол, где сидели три девочки. Ни в столовой, ни в спальне, ни на прогулке с Таней в этот день так никто и не заговорил. Она молча ужинала, молча шла на зарядку, молча поливала цветы. «Неужели так и будет все лето?» — беспокоилась она. В пионерском лагере знакомились обычно в тот же день, в тот же день знали имена, фамилии, сколько кому лет, а здесь, в детском доме, никто с ней не разговаривал, никто не спросил ее ни о чем. «Странные они, эти детдомовские», — решила Таня.

Только через три дня на линейке, когда все строились, шутили, размахивали прутами, хорошенькая темноволосая девочка с ямочками на щеках, стоявшая рядом с Таней, рванулась вперед и, наклонившись, упала на колени. Таня обернулась — и сразу увидела широкое загорелое, ухмыляющееся во весь рот лицо парня со шрамом на верхней губе. Таня подошла к девочке.

— Тебе не больно?

— Нет, — со смехом отвечала та, поднимаясь и отряхиваясь, и слюня измазанные содранные колени. — Это все Васька Федоров. Он всегда толкает.

— Так почему ты не пожалуешься воспитательнице?

— А он тогда будет еще хуже. — И прибавила гордым шепотом, так что глаза ее лукаво блеснули: — Я ему нравлюсь.

После линейки девочка подошла к Тане:

— Меня зовут Аллочка Перова. А тебя? А твоя фамилия?

Таня сказала.

— Ты к нам на одно лето или насовсем?

— Наверное, насовсем, — сказала Таня и сама испугалась этого слова.

После линейки полили цветы. Синица показала Тане ее участок — круглую клумбу с ноготками, — и она старательно полила ее.

«Вставай-вставай» — прохрипел горн, и все пошли по палатам. Оказалось, что, кроме первой строчки «вставай-вставай», детдомовский горнист Зорин ничего другого играть на горне не умел, — это Таня узнала тоже позже.

Вслед за девочками она поднялась в спальню и раньше других легла в постель. Когда девочки, пошептавшись, уснули, Таня выглянула из-под одеяла, в свете светившей в окошке луны осмотрела спальню, вспомнила, как с морозной улицы приходила домой, в небольшую комнату, где они жили с тетей Валей, и тетя Валя давала ей горячих оладьев, и, поев, она забиралась в постель и смотрела, как тетя Валя, шевеля губами, раскладывала пасьянс, и настольная лампа с зеленым абажуром была накрыта тети-Валиным шерстяным платком, и платок светился зеленоватым светом, и зеленоватое лицо тети Вали, так похожее на мамино лицо на фотографии — живую маму Таня не помнила, — было таким знакомым и милым, — все это показалось Тане таким уютным, дорогим и безвозвратно ушедшим, что она положила подушку на голову и заплакала.

Постепенно, одна за другой, все девочки разговорились с ней. Через неделю она знала уже всех по фамилии и ни одной по имени — у детдомовских не было принято называть друг друга Таня, Женя, Катя, а только — Перова, Бруснигина, Киселев. Таню тоже все сразу стали называть Цветковой. Сначала она, услышав свою фамилию, вздрагивала, как будто ее вызывали к доске, потом привыкла и на вопрос, как ее зовут, стала отвечать — Цветкова.

Распорядок дня на даче детского дома был почти таким же, как в пионерских лагерях — от зарядки до мытья ног перед сном, только три часа в день — после завтрака и после ужина — детдомовские поливали цветы.

На следующий день после того как Таня осталась в детском доме, за час до обеда всем старшим девочкам Синица приказала идти на санитарный час. Девочки весело побросали лейки и побежали на ту часть территории, где был лес. Таня побежала за ними. Девочки остановились, расселись одна перед другой на маленькой полянке среди леса и принялись быстро перебирать волосы друг друга. К Тане подошла Перова и, усевшись перед ней на пне, сказала:

— Тебе у меня искать.

С трудом поняв, чего хочет от нее Перова, Таня с брезгливостью, двумя пальцами раздвинула ее черные кудрявые волосы и сразу увидела двух белесых насекомых.

— Ой! — вскрикнула Таня и выпустила из рук волосы Перовой.

— Да ну ее, эту маменькину дочку, — сказала подошедшая Козлова и проворно, всеми пальцами заработала в голове Аллочки, громко щелкая когтями, как обезьяна в зоопарке.

А Таня, дождавшись конца санитарного часа, долго терла банным мылом руки под железным умывальником. Санитарный час проводился каждый день. Таня позже узнала, что полянку, на которой он проводился, девочки между собой называли «вшивой»; под таким же именем она известна и мальчикам. Насекомых в головах у девочек помогала уничтожать и Синица, и Берта Бруновна. Постепенно и Таня привыкла к этому занятию и сама ловко орудовала пальцами, громко щелкая насекомых; через неделю и у нее стала чесаться голова, и теперь на «вшивой» полянке девочки щелкали и в ее волосах. Насекомых девочки уничтожали друг у друга все лето, но безуспешно — до тех пор, пока кто-то не надоумил Огниху намазать всем девочкам волосы керосином несколько раз подряд и замотать полотенцем. В тот день девочки ходили в столовую в высоких тюрбанах, от всех сильно пахло керосином, но тюрбаны шли всем девочкам. После такой процедуры насекомые исчезли, но до конца лета Таня далеко обходила «вшивую» полянку, не решаясь срывать на ней чернику и бруснику.

Дачи детского дома тонули в цветах. Как позже узнала Таня, цветы эти были гордостью и любовью директора Андрея Петровича, который считал их средством воспитания ребят. Как рассказали Тане девочки, старших ребят привозили сюда на грузовиках еще ранней весной, когда кое-где на газонах еще лежал последний ноздреватый снег и ручьи стекались в большие лужи. Тогда детдомовские рыхлили землю, выдирали старые корни и сажали молодую рассаду. Потом детдомовские заботились о цветах не меньше трех часов в день — после утренней линейки и после вечерней — они пропалывали, поливали и удобряли цветы. Цветник был действительно редким — там были и черные королевские тюльпаны, и голубые.

Андрей Петрович очень гордился своим цветником. Часто во время «тихого» часа Таня через стеклянные стены веранды видела его гуляющим вдоль цветника. Он шел очень медленно, скрестив руки на груди, улыбался и кивал головою, и тогда металлические его зубы сверкали на солнце. Иногда он низко наклонялся к какому-нибудь цветку и, казалось, что-то шептал ему. Когда Андрей Петрович находил сломанный цветок, то приходил в ярость, багровел и тщательно вел дознание. Если находился виновный, он вызывал его в кабинет, кричал на него и топал ногами, а потом оставлял без обеда и ужина. Его гнева боялись все — цветы в детском доме никто не ломал до осени.

Осенью, когда детский дом переезжал в город, разрешалось срывать цветы, и день, когда срывали цветы, был днем буйства и веселья — ребята с веселым хохотом набрасывались на цветы; они как будто мстили цветам за свой труд по выращиванию их, и срывали все цветы до одного, обгоняя друг друга, и увозили с собой в город пышные букеты.

Цветник детского дома, как узнала впоследствии Таня, был прямо связан с делегациями. Из-за цветника дачи детского дома часто показывали иностранцам. О делегациях было известно заранее: с утра в этот день девочек и мальчиков одевали в праздничное — в белые кофты и темно-синие шорты и юбки. В этот день нельзя было ходить босиком — и девочкам и мальчикам выдавались одинаковые синие парусиновые туфли. В такой день на завтрак давали сладкий творог и какао, а на обед — оладьи с вареньем. По всем этим приметам дети с утра знали, что будет делегация.

После завтрака несколько старших девочек шли по цветнику и ножницами срезали цветы. Когда переезжали с дачи, рвать цветы разрешалось руками, и Андрей Петрович в цветнике не появлялся — тогда он как будто махал рукой на цветник; здесь же он шел впереди и как будто скрепя сердце отдавал каждый цветок. Все же цветов срезали много. Приходила Берта Бруновна и учила девочек составлять букеты. Букеты перевязывались тесьмой и получались большими и красивыми только с одной стороны — вторая выходила жиденькой и плоской. Перед обедом к калитке в низком заборчике подкатывал автобус. «Приехали, приехали!» — раздавалось повсюду. Ребят загоняли в спальни. Но в окнах то и дело мелькали любопытные носы, и бог весть откуда, но сразу же разносился слух, кто приехал: чехи, китайцы или индусы. Делегация — несколько мужчин и женщин, по большей части немолодых, — трясла руки встречавшим их Андрею Петровичу, Синице, Огнихе, Берте Бруновне и другим и вместе с ними шла в столовую. Там им накрывали стол из неизвестно откуда взявшихся запасов — подавали клубнику, помидоры и даже икру — продукты, которые конечно же не видели детдомовские; было и вино. Потом возбужденные вином и хорошей едой делегаты долго ходили за Андреем Петровичем по цветнику, а тот словно забывал о них и читал прекрасные монологи о цветах. Когда обход заканчивался, Зорин хрипел на горне «вставай-вставай», и все ребята бежали вниз и строились вокруг делегации, как на линейку. Делегатам подносили букеты, изготовленные по рецепту Берты Бруновны: жидкие с одной стороны и густые — с другой; делегаты благодарили, трясли поднесшим руки, или кланялись, или целовали ребят в потные лбы — как было в обычаях их стран, — улыбались и иногда почему-то плакали, потом махали ребятам, садились в автобус и уезжали, а ребята шли переодеваться в будничные платья и соблюдать распорядок оставшегося дня. Однажды приехали немцы. Все шло как всегда, пока Гусев, худой длинный мальчик, не запустил в делегацию камень. Камень, к счастью, ни в кого не попал. Уезжая, немцы махали руками и плакали, но Гусева после обеда, как узнал кто-то, вызвали в кабинет Андрея Петровича. Откуда стал известен разговор — может, от самого Гусева, может быть, кто-то сам подслушал под директорской дверью, может быть, подслушала Берта Бруновна, — только уже после обеда стало известно, что Гусев сказал Андрею Петровичу: «Я ненавижу немцев. Они убили отца и мать». — «Ты ненавидишь фашистов, — сказал Андрей Петрович, — а это — другие немцы». — «Я и этих ненавижу тоже, — сказал Гусев. — Я и вас ненавижу». Его оставили без обеда и без ужина и посадили в пустой изолятор, но после отбоя девочки говорили, что к Гусеву приходила Берта Бруновна и принесла четыре куска хлеба с маслом. Но что он есть отказался и сказал, что он ненавидит и ее за то, что она немка. Берта Бруновна действительно была немкой. Как она оказалась в детдоме — никто не знал. Но, скорее всего, она всю жизнь прожила в России, потому что говорила по-русски без всякого акцента. Семьи у нее не было, ее семьей был, по-видимому, детский дом. Это была старая дама, седая и полная, в которой ничто не выдавало иностранку, кроме, может быть, необыкновенной аккуратности и прически, которой никто из детдомовских нигде не встречал, — седые смешные букли по бокам ровного пробора. Как эти букли не рассыпались, оставалось для всех загадкой. Надо сказать, что ненависть к немцам в детдоме проявлял не только Гусев, хотя и не в такой острой форме. Были в ходу разные песенки, занесенные скорее родственниками детдомовских, чем сочиненные, вроде этой: «Немец-перец, колбаса, тухлая капуста, съела крысу без хвоста и сказала — вкусно». Но на Берту Бруновну эта ненависть не распространялась. Ребята не думали, что она и вправду немка. И заявление Гусева и его поступок, когда он отказался от четырех кусков хлеба с маслом, просидев без обеда и без ужина, был воспринят даже с возмущением, во всяком случае среди девочек. Хотя нельзя сказать, что Берту Бруновну любили, — детдомовские вообще никого не любили и если создавали себе кумира, то никогда среди взрослых, а только среди своих. Неизвестно, сознавала ли сама Берта Бруновна себя немкой. Вряд ли. А если и сознавала, то вполне может быть, характер это был необыкновенный и даже героический. Должность у нее была самая скромная, круг обязанностей невелик. Она заведовала маленькой детдомовской библиотекой. Но она добровольно исполняла огромную работу и проникала всюду: затаскивала силой малышей в комнату отдыха, где стояло пианино, и заставляла учить гаммы; учила старших девочек штопать носки на грибке, вышивать на пяльцах (грибки и пяльцы она носила в необъятных карманах синего халата), невозмутимо читала им стихи Блока, играла Шопена и Огинского; надо отдать должное ее такту, — она никогда не играла немецких композиторов, что заставляет думать о том, что характер у нее был героический; организовала службу погоды — целую площадку с белыми домиками и какими-то хитрыми приборами в них. Она ухаживала за теми, кто заболевал, и не только в первые дни, как Огниха, но до самого выздоровления. Иногда она, глядя на кого-нибудь, плакала и шептала: «Сиротки вы мои», — и девочки хихикали, и от этого, наверное, не любили ее, — детдомовские не любили открытых проявлений чувств и смеялись над ними.

Глеб Огнев приехал, наверное, через месяц после того, как Таня попала в детдом. Однажды она шла по тропинке через лес, зажав под мышкой книгу «Аладдин и волшебная лампа». Она шла, как всегда, к толстой черемухе, чтобы там, набив оскомину черными терпкими ягодами и вдоволь наплевавшись косточками, усесться на сук и, болтая ногами, читать книгу, чтобы получше ее запомнить и после отбоя рассказать ее девочкам, если они ее попросят. И тут она услышала крики и аплодисменты, несшиеся с волейбольной площадки. «Огнев, давай! — кричали ребята. — Молодец, Огнев! Браво!» Таня остановилась. Она не умела играть в волейбол, а учиться стеснялась, она всегда стеснялась учиться тому, чего не умела, и потому не умела многого, — и на волейбольную площадку не ходила; но сейчас она свернула с тропинки и остановилась за кустом бузины, ягоды которой уже покраснели. Сквозь мелкие, густые, плохо пахнущие листья бузины она увидела среди наголо остриженных босоногих детдомовских мальчишек, в одинаковых вылинявших голубых футболках и черных трусах, белокурого загорелого незнакомого мальчика в белой сетчатой тенниске, в белых шортах, в белых носках и в белых кедах, на которых не было ни одного пятнышка. Глаза мальчика на загорелом лице были такого яркого голубого цвета, какого Таня не видела нигде. От белой одежды и белых, сияющих на солнце волос лицо, шея, руки и ноги новенького мальчика казались особенно загорелыми. Мальчик как пружина то взвивался, то падал за мячом. Удары его по мячу были сильными, резкими и неожиданными. Ребята, стоящие по краям волейбольной площадки, восторженно кричали и хлопали после каждого его удара. Но новенький мальчик будто не слышал криков одобрения — лицо его было сосредоточенным и серьезным. Вдруг он взметнулся над сеткой и ударил по мячу так сильно и резко, что мяч, перелетев сетку, попал в живот толстому Киселеву. Киселев, широко раскрыв рот, двумя руками схватился за живот и сел на песок площадки. Все засмеялись. Раздался свисток судьи. Новый мальчик нырнул под сетку, согнулся над Киселевым, шепнул ему что-то на ухо, помог встать с земли, отряхнул и, обняв за плечи, пошел с ним с поля.

— Огнев, так же ничья будет! — закричали с поля.

— Пусть будет ничья. — Новенький мальчик обернулся к полю и помахал всем рукой. — Надоело!

Возле колец, раскачивающихся на ветру, он остановился, отпустил Киселева, подпрыгнул и подтянулся на тонких загорелых руках, вытянул ноги вперед, назад, поднял их вверх и подержал стойку; послушал, наверное, как хлопают ему ребята с поля, спрыгнул с колец, снова обнял Киселева за плечи и ушел с ним.

После его ухода на волейбольной площадке сразу сделалось скучно. Зрители разошлись. Ушла и Таня. Она залезла на черемуху и раскрыла книгу. Но читать ей не хотелось. Она все повторяла и повторяла про себя почему-то слова из «Русалочки»: «Ах, до чего хорош был молодой принц… Его светлые кудрявые волосы светились от взошедшего солнца, а глаза у него были голубые и прозрачные, голубее и прозрачнее самого моря, в котором она родилась…» — и при этом представляла она нового мальчика.

Вечером в спальне после отбоя только и разговоров было про новенького. Все забыли про Танины сказки. Из этих разговоров Таня узнала, что ему уже пятнадцать лет, что он перешел в это лето не в восьмой, как они все, а в девятый класс, что зовут его Глеб и что он сын детдомовского врача Валентины Ивановны Огневой — той самой Огнихи со смешными мелкими желтыми кудряшками и носом уточкой, которая принимала Таню в детский дом и которая так забавно морщилась, когда смазывала кому-нибудь царапинку йодом, как будто йод щипал ее саму за нос; и что он приехал в детский дом только на это лето и пробудет здесь до начала учебного года.

С этого дня мир поделился для Тани на две половины: там, где был Глеб Огнев, и там, где его не было. Она помимо своей воли словно следила за ним — она отыскивала его везде с одного взгляда, а если его не было — знала, где он находится. Там, где он был, было тепло, светло и радостно, как в канун Нового года или перед большими каникулами, — и Таня становилась разговорчивой и смешливой: там, где его не было, — было темно, сыро и скучно, и не хотелось ни с кем разговаривать, и она все равно видела перед собой светлые кудрявые волосы Глеба Огнева и его ни на кого не похожую манеру ходить, держа одно плечо чуть выше другого. Огниха перестала казаться Тане смешной и толстой; она заметила, что волосы и глаза у нее такие же, как у Глеба, она перестала называть ее Огниха, перестала, ссылаясь на больной живот, выклянчивать освобождение от зарядки и почему-то краснела, когда она мазала ей царапины йодом.

До Глеба Огнева ей только однажды нравился мальчик. Она перешла тогда в пятый класс и одну смену летом жила в среднем отряде пионерского лагеря. Мальчик, который ей нравился, был тоже в этом отряде. Ей нравилось его имя — Слава и его двухцветная — синяя с белым — куртка с длинной блестящей «молнией» посередине. Когда смена кончилась и их на автобусах привезли в город, она подошла к нему попрощаться, растерянная и огорченная тем, что, наверное, больше его никогда не увидит. Заметив ее, Слава пошел к ней навстречу, но в это время какая-то женщина, наверное его мать, схватила его за руку и поволокла к остановке трамвая. Увидев, как послушно семенит он ногами в рыжих сандалиях и в носочках с белой каемочкой за женщиной, которая тащит его к трамваю, Таня испытала почему-то чувство острого стыда за себя и за него, и ее первую любовь сдуло как ветром.

Теперь Таня стала ходить на танцы, потому что знала, что туда ходит Глеб Огнев. На травянистую полянку, где были танцы, она приходила первая, когда Берта Бруновна садилась на стул, вытаскивала новенький баян из футляра и пристраивала его на своей необъятной груди. Таня становилась за развесистую иву с краю поляны и там ждала, когда соберутся ребята, — танцевать она тоже не умела. На танцах Глеб Огнев всегда приглашал Тамару Беляеву. Она танцевала лучше всех. Она прекрасно танцевала и польку-бабочку, и молдовеняску, и падекатр, и все другие танцы из репертуара Берты Бруновны. Но лучше всего они танцевали с Глебом фигурный вальс, — Тамара Беляева не была красива, когда стояла на линейке или обедала, но когда она танцевала фигурный вальс с Глебом Огневым, она становилась чудо какой красивой: шея ее вытягивалась и становилась тонкой и длинной, длинными и тонкими были ее руки с изящно разведенными пальцами, они плавно раскачивались, точно в такт музыке, красивыми казались ее худенькие ноги с оттянутыми носками. Тамаре шел фигурный вальс, который она танцевала с Глебом, так же как шло Тане ее домашнее платье с вышивкой. Невозможно было не любоваться ими, когда они, разорвав руки и повернув головы, обходили друг друга. Тогда все смотрели только на них. Все, кроме Нади Бруснигиной. Бруснигина брала кого-нибудь из девочек и начинала передразнивать танцующих. Она изо всех сил вытягивала шею, сильно изгибаясь, растопыривала пальцы и делала огромные шаги не в такт музыке. И все начинали смеяться. Даже Берта Бруновна. А Глеб и Тамара танцевали, будто ничего не замечая. На дамский танец Надя Бруснигина всегда приглашала Огнева. Она танцевала много хуже Тамары, но не стеснялась этого. Танцуя, она все время что-то шептала ему и смеялась. И это было удивительно — никто из девочек не шептался с мальчиками во время танцев, вообще девочки чаще танцевали друг с другом, а если и шли танцевать с мальчиком, то ни о чем с ним не говорили, держались подальше и никогда не смотрели друг на друга. Даже Беляева. А однажды во время танца Бруснигина при всех положила голову на плечо Глебу. Положила свою темную, стриженную по-взрослому голову с красной лентой ему на плечо как ни в чем не бывало. И Таня испугалась за Глеба: сейчас, сейчас Берта Бруновна сожмет свой баян, перестанет играть, и все остановятся вокруг них и будут смотреть, и случится что-то ужасное. Но Берта Бруновна продолжала играть, а все продолжали танцевать, будто ничего не заметили, и Надя так и танцевала с Глебом, положив голову ему на плечо, и Тане захотелось подойти и сорвать с ее головы красную ленту и топтать ее ногами до тех пор, пока она не превратится в пыль. И чтобы не сделать этого, она ушла с поляны, где были танцы, где каждый может вести себя как ему вздумается, на поляну, где малыши играли в «Али-Бабу», где все должны были соблюдать одинаковые правила. Игра была детской, совсем простой и не требовала никакого умения, как, например, волейбол. Все просто брались за руки и становились в две цепи, одна напротив другой, и кричали по очереди во все горло загадочно-бессмысленные слова: «Али-Баба! Почем слуга? Пятого-десятого, — тут называлась фамилия, — сюда!» Вызванный таким образом бежал изо всех сил, с тем чтобы грудью прорвать звено из двух сцепившихся рук в цепи. Если это ему удавалось, он уводил в свою цепь любого пленника из вражеской цепи, если нет — он сам становился пленником, став на место, в котором не прорвал цепь. Тане нравилось побеждать малышей, уводя в свою цепь одного за другим. А потом играть в «Али-Бабу» пришел Глеб. И Надя тоже пришла. И Глеб крикнул сразу: «Пятого-десятого — Цветкову сюда!» И она изо всех сил разбежалась, чтобы грудью прорвать цепь в том месте, где сцепились руками Глеб и Надя, и увести Глеба в плен по всем правилам детской игры. Но они держались за руки очень крепко, и Таня осталась в плену, и пришлось ей встать между ними, и потом они долго стояли рядом, сцепив потные руки, и никто не мог прорвать цепь в этом месте, даже Надя. И Надя, бросив игру, ушла, а они с Глебом стояли рядом, изо всех сил сжимая руки друг друга до тех пор, пока их цепь не выросла до забора, а во вражеской цепи не осталось ни одного человека.

В воскресенье после обеда старшая группа пошла в лес за черникой. Таня не любила воскресений в детском доме — в воскресенье был день посещений. К немногим ребятам приезжали из города родственники, и потом весь «тихий» час они раскладывали на подушках свои подарки и любовались ими и завистливыми взглядами, которые бросали на их подарки те, к кому никто никогда не приезжал. К Люсе Смирновой всегда приезжал дядя, и она угощала всегда Таню чем-нибудь вкусным. Но Таня все равно чувствовала себя обиженной и за других девочек потому, что скучала уже по глазам тети Вали с морщинками вокруг, которые смотрели на нее и словно всегда говорили: «Ты, Танечка, самая лучшая в мире». Тетя Валя ни разу не приехала к ней с начала лета. Она писала, что дядя Боря по-прежнему нервничает, что с работой у него все так же не ладится, что, как видно, придется Танечке пробыть в интернате и зиму, что потом видно будет, что это ничего — Таня будет приходить к ним каждое воскресенье и что все знакомые наперечет хвалят этот интернат.

Наконец окончилось воскресное утро с гостинцами и бахвальством. После «тихого» часа всем раздали алюминиевые котелки, построили парами, и группа вышла за забор. Дорога в лес, плотно усыпанная сухой хвоей, была рыжей на солнце, сквозь хвою проступали узловатые толстые корни деревьев, и рыжая дорога была похожа на чью-то лохматую натруженную руку. Позвякивали пустые котелки друг о друга, пели птицы, пилили свою песню кузнечики. По обочине дороги росло много спелой черники, но Синица с ребятами шли дальше, туда, где черники больше. Они пели песни — сначала о ветре, потом про картошку, потом о смелом барабанщике, потом еще про что-то. Таня отстала от всех, дорога петляла, и за поворотами ребят и Синицу иногда не было видно, и только далеко по дороге разносилась их песня. Таня собирала в пригоршню чернику по обочине дороги и сразу ела, и пальцы ее стали уже совсем синими, а рот все просил сладкого, нежного, свежего сока черники, и она радовалась, что вокруг так много ягод, что издалека слышны песни ребят, что светит солнце, поют птицы, что она одна и что ей никто не мешает.

За поворотом дороги стоял Глеб Огнев. Он строгал перочинным складным ножом длинную толстую палку. Палка выходила из-под ножа замечательно красивой. Темная кора лентой извивалась по белому телу палки, как кожа змеи. Один конец палки был заострен, совсем зачищен от коры и блестел от свежего сока дерева как лакированный, сильно пахло свежим деревом. У ног Глеба на рыжей хвое валялась стружка. Таня остановилась. Так они стояли на рыжей дороге, освещенной солнцем, и молчали. Было слышно, как врезается в дерево перочинный ножик. Глеб сложил ножик и убрал его в карман вельветовых брюк, осмотрел со всех сторон палку, провел по ней пальцами сверху вниз и вдруг молча протянул ее Тане. Он не сказал ей «дарю», или «возьми», или хотя бы «на», — не сказал ничего из того, что сказал бы любой человек, который бы столько времени строгал палку перочинным ножом и у которого она к тому же вышла бы такой красивой. Он просто молча протянул ей палку. И Таня тоже молча взяла ее. Она не сказала «ой, что ты!», или «тебе не жалко?», или хотя бы «спасибо», — она молча взяла из рук Глеба палку и, опираясь на нее, пошла рядом с ним. Так шли они по рыжей хвойной дороге навстречу солнцу, и все светилось вокруг них — и хвоя, и стволы придорожных сосен, и пустые котелки, и волосы Глеба, и палка, и даже руки, если их вытянуть навстречу солнцу. И впереди никого не было видно, только издалека доносилась песня про картошку, — значит, ребята ушли далеко вперед. Тане казалось, что она очутилась в чудесной стране, где сбывается все, что захочешь: на синюю чернику вдруг выпадет снег, а на елках рассядутся красные и голубые попугаи, а за поворотом их ждет прекрасный белый замок, и они войдут в него с Глебом, и заиграет музыка, и они будут подниматься по лестнице все выше и выше, выше и выше…

За поворотом стояла Надя. Ее красное платье с большими белыми горохами — единственное на всю группу девочек — так туго обтягивало ее, что, казалось, вот-вот разорвется по швам. Надя посмотрела на палку в руке у Тани, встряхнула темными стрижеными волосами с красной лентой и пропела гнусаво-высоким, дрожащим, не своим голосом: «Вздумалось козлику в лес погуляти…» Таня остановилась, выронила палку, но не подняла ее, как хотела, а побежала туда, откуда неслась веселая пионерская песня про картошку.

— Палку-то, палку-то свою уронила! — крикнула Надя тем же высоким, гнусавым, не своим голосом.

Но Таня не оборачивалась, а все смотрела на рыжую мохнатую дорогу, бегущую из-под ее ног, и сердилась на солнце, которое мешало ей видеть ребят с Синицей, идущих далеко впереди. А когда она уже на просеке догнала ребят и Синицу, то пошла быстро вместе со всеми и во все горло орала вместе со всеми веселые песни про ветер и про картошку, чтобы заглушить противный Надин голос, доносившийся из-за поворота: «…остались от козлика рожки да ножки, вот как, вот как, рожки да ножки…»

Обратно они возвращались далеко впереди всех вместе с Люсей Смирновой. Они не могли петь, потому что в котелках у них было слишком много черники, и они черпали оттуда и сыпали себе в рот одну пригоршню за другой, а потом давили ягоды языком, прижимая его к небу, и мягкий, сладкий, свежий черничный сок тек им прямо в горло, и они показывали друг другу синие языки, губы и зубы и смеялись так громко, что за ушами болело. Потом они перестали смеяться и есть чернику и запели грустную взрослую песню о лете, любви и море, и нежаркое красноватое вечернее солнце светило им в спины, и на мохнатую лесную дорогу ложились длинные синие тени от сосен, и лесная дорога казалась Тане знакомой и очень уютной, как их городская комната с тетей Валей, когда Таня лежала под одеялом до самого подбородка, но еще не спала и только притворялась, что спит, и лампа на столе под зеленым клетчатым платком чуть светится зеленоватым светом, и лицо тети Вали, сидящей за столом и раскладывающей пасьянс, зеленоватое и так похоже на лицо мамы, которое Таня настолько хорошо изучила по фотографии, что из-под приоткрытых век все смотрит на него и плачет…

Может быть, Таня и забыла бы вскоре о змеистой палке, если бы, вернувшись из леса, Надя не внесла в спальню и не прислонила бы к спинке своей кровати точно такую же. И внизу, на белом остром конце ее, было вырезано перочинным ножом с красивым наклоном букв слово «Надя».

Той же ночью, когда все заснули, Таня встала, взяла палку, побежала к дальнему забору, выходящему на шоссе, бросила палку в канаву и закидала ее травой, ветками и жухлыми листьями.

— Где моя палка? — утром на следующий день крикнула Надя и сердито посмотрела на Таню.

— Палкам в спальне не место, — ответила Римма, — наверное, Берта выкинула.

— Отдай мне палку, — сказала Надя Тане. Она не надела еще ленты, и короткие темные волосы падали ей на глаза. Глаза блестели, и Таня увидела, что она вот-вот заплачет.

Таня молчала.

— Нужна ей твоя палка, — пожала плечами за Таню Люся, и они побежали умываться.

И сейчас, когда записка, которую передал ей Глеб возле круглой клумбы с нарциссами, когда она возвращалась с дежурства по кухне — отдал записку и убежал, — была надежно спрятана, и кривую строчку ее: «Я хочу с тобой дружить. Глеб», — она сможет прочесть и на светлеющих стеклах веранды, и на небе, размывающем звезды, и на покрывале Люсиной кровати, и на белом потолке спальни, — ей стало жалко Надю. Она приподнялась и посмотрела в угол, на кровать Нади. Надя спала на спине. Ее короткие темные волосы торчали по подушке в разные стороны, как ветки. Таня вдруг представила себе, как в черных нарукавниках Надя сидит за машинкой и ждет, ждет, что кто-нибудь подойдет сзади и попросит ее выйти за него замуж. Она вспомнила, как хотела заплакать и не заплакала Надя из-за палки…

— Я верну тебе твою палку, Надя, — шепотом сказала Таня. — Я сейчас тебе ее верну.

Она тихо встала, прокралась мимо ночной воспитательницы, дремавшей на первом этаже, и вышла в сад. Было тихо и прохладно. Солнце еще не взошло, и все выглядело серым, как в кино. Ночь, звезды, огрызок луны, фонари — все посветлело, стерлось. Роса обжигала холодом ноги до самых колен. Далеко прогудел поезд. И так же далеко вскрикнул петух, за ним второй, третий… Таня откопала палку, отмыла ее в бочке под водосточной трубой и прислонила к дереву возле умывальника. Потом она долго ежилась, стучала зубами и вздрагивала под одеялом, поджимая под себя озябшие мокрые ноги, потом согрелась и уснула.

— Палку подбросили. — Таня как раз вышла умываться, когда, намыливая уши и шею, Надя это сказала. — А мне она и не нужна вовсе, мне просто интересно было узнать, куда она могла подеваться. — И, схватив палку и размахнувшись изо всех сил, Надя забросила ее далеко в лес.

Таня молча чистила зубы. Конечно, в другой, обычный день ей стало бы жалко красивую змеистую палку, сделанную руками Глеба, пусть даже на остром конце ее стояло слово «Надя»; может быть, в другой, обычный день она пошла бы в лес после линейки и отыскала бы ее тайком от всех. Но сегодняшний день был не таким, как другие, — с сегодняшнего дня она должна была дружить с самым лучшим мальчиком из тех, каких знала, — с Глебом Огневым. Сам Глеб Огнев хотел дружить только с ней. Другие дни проходили сами собой, а этот день надо было хорошенько обдумать, как прожить, потому что Таня не знала, как надо дружить с Глебом. Можно подойти к Люсе Смирновой и сказать, что она самый лучший друг из всех, какие есть на земле, — и Люся будет всегда заступаться за ее сказки перед Надей и Валей; можно подойти к Вале и отдать ей тети-Валины бусы, а тете Вале сказать, что потеряла, — и Валя не будет мешать ей рассказывать сказки; можно подойти к Тамаре Беляевой и сказать ей, что она чудо как хорошо танцует, — и Тамара станет учить ее танцевать; можно не съесть компот за обедом и отдать его Киселеву, — и Киселев перестанет толкать ее на линейке; можно, в конце концов, подойти к самой Наде и подарить ей новую голубую ленту и сказать, что она самая красивая девочка в детском доме, — и Надя, наверное, перестанет на нее злиться. А вот что сказать Глебу, чтобы дружить с ним? Что лучше всех играет в волейбол и делает упражнения на кольцах? Что кеды у него такие белые, будто он ходит не по земле? Можно, можно сказать бы это, но как сказать, когда говорить-то она с ним нипочем не сможет? Может быть, лучше что-нибудь подарить ему — хорошо бы что-нибудь подарить другу, что-нибудь очень нужное ему, чтобы дружба вышла крепкой. Но что она может ему подарить? Ведь не красные же тети-Валины бусы и не новую же голубую ленту?

Хорошо бы ему подарить перочинный нож с лезвиями или компас на ремешке, который носится как часы. Но где она возьмет это? А может быть, рассказать ему самую лучшую сказку из тех, что она знает? Про русалочку и принца? или Оле-Лукойе? Но ему могут не понравиться сказки, — как-никак он уже перешел в девятый класс! И, подумав так, Таня испугалась, что, если она ничего не сделает, Глеб раздумает с нею дружить и станет дружить с Надей. На завтрак она пошла позже всех — пусть это случится позже, пусть позже он откажется с ней дружить, пусть позже узнает, какая она маленькая и глупая, что она ничего не смогла придумать, чтобы уберечь его дружбу.

За завтраком она не видела Глеба — просто она боялась посмотреть в ту сторону, где он сидел. Зато за завтраком она придумала, что надо сделать для дружбы с Глебом. Она подойдет к Тамаре Беляевой и попросит ее научить танцевать вальс. Она будет учиться изо всех сил каждый день и на прощальном костре сама пригласит Глеба на дамский танец. И будет танцевать с ним так красиво, как сама Тамара, и все будут смотреть на нее, и Глеб, ради которого она будет танцевать так красиво, поймет, что она в самом деле ему настоящий друг, лучше, чем Киселев, лучше, чем была бы Надя. И, придумав так хорошо про Тамару, прощальный костер и дамский танец, Таня весело побежала на линейку. А когда все построились в ряд на тесной дорожке возле пионерской трибуны и Волков, председатель совета дружины, выкрикнул: «Направо равняйсь!» — Таня повернула голову и увидела выступившие из строя белые кеды Глеба и его загорелое лицо, повернутое к ней, и она тоже чуть выступила из строя, чтобы получше его видеть, но в это время Волков захрипел: «Цветкова, Огнев — р-равняйсь!» — и она вжалась в строй, радуясь, что была команда «смирно» и что все послушно стояли смирно и никто не мог оглянуться и увидеть, как она покраснела.

После линейки мальчики, как всегда, удобряли цветы, девочки поливали свои участки. Таня взяла лейку и пошла к колодцу. У колодца стоял Глеб — он доставал ведром воду и разливал в стоящие перед ним лейки. Вокруг него толпились девочки, ожидая своих леек. Тане захотелось бросить пустую лейку и убежать к своей черемухе, но она не убежала. Она подождала, когда девочки с полными лейками разошлись по своим участкам, подошла к колодцу и как ни в чем не бывало поставила пустую лейку перед Глебом.

— Здравствуй, Таня, — Глеб улыбнулся.

— Здравствуй, Глеб, — улыбнулась Таня.

— Покажи мне свой участок, я помогу полить.

Таня чуть не закричала: «Не надо! Если ты польешь мой участок — кончится моя работа, мне нечего будет больше здесь делать, и я не увижу тебя до самого обеда. Ты лучше найди мне где-нибудь дырявую лейку!» Но ничего этого она не сказала, а только молча посмотрела, как Глеб налил три полные лейки, и пошла перед ним с одной на свой участок.

Две ее подковки с солнечными ноготками и две круглые клумбы с разноцветными георгинами они с Глебом полили тремя лейками за три подхода к колодцу. Больше Тане нечего было у колодца делать. Грустно несла она к колодцу свою пустую лейку — без Глеба ей хватило бы работы до обеда, и сегодня, раз он стал разливать воду в лейки, она могла бы его видеть до самого обеда, а теперь — теперь она была свободна и могла идти к своей черемухе, а идти ей не хотелось. Она еще не дошла с пустой лейкой до колодца, чтобы поставить ее на место и еще разочек посмотреть на своего друга Глеба Огнева, как увидела Надю. Надя сидела на срубе колодца и качала загорелой ногой в белой босоножке на каблуке. На Наде было ее любимое красное платье в крупный белый горох, которое кладовщица выдавала только ей одной и которое Надя так сильно ушила в боках, что оно вот-вот должно было лопнуть. На голове у Нади была широкая красная лента. Она очень шла к темным коротким Надиным волосам.

— Ты, может, и мой участок польешь, — громко сказала Надя Глебу и посмотрела на Таню, — или ты только малышне помогаешь?

— Давай полью, — сказал Глеб. Он закрутил ворот колодца, налил две пустые лейки и пошел вслед за Надей на ее участок.

В этот день на танцах, когда Берта Бруновна заиграла польку-бабочку, Глеб подошел к Тане и пригласил на танец.

— Я не умею, — сказала Таня чуть не плача, — но обязательно научусь, вот увидишь.

И Глеб пошел танцевать с Надей, которая шла к нему навстречу, а Таня ушла играть с малышами в «Али-Бабу». Скоро на поляну пришел играть Глеб, за ним Надя. Глеб сразу вызвал Таню из вражеской цепи и не дал ей разорвать цепь в том месте, где держал за руку Надю. И снова Таня встала между Надей и Глебом. И снова никто не мог разорвать цепь в этом месте, даже Надя, а все хотели прорвать цепь именно в этом месте. Но никому это не удавалось, потому что никто не знал, какой крепкой стала за этот день их дружба. И скоро их с Глебом цепь выросла до самого забора, а в цепи упрямцев не осталось ни одного человека.

Прошло несколько дней, и за эти дни Глеб и Таня научились дружить друг с другом. Глеб помогал Тане каждый день поливать участок. Таня собирала для него чернику в бумажный кулечек и, когда никто не видел, отдавала ему. Иногда Глеб, тоже когда никто не видел, приносил Тане орехи и зеленый горох, а Таня, когда дежурила по кухне, при всех ставила на его стол за обедом три лишних компота и две порции оладьев с вареньем, если давали на ужин. Правда, возможно, что компот и оладьи съедал Киселев — этого Таня не знала, — зато она точно знала, что тот, для кого она ставит, знает, что она ставит именно для него.

Через несколько дней Андрей Петрович объявил на линейке, что старшая группа идет в шестидневный поход на дальнее большое озеро. Таня очень обрадовалась. Ведь поход — это Глеб, всегда идущий рядом с ней; это его рука, протянутая к ней через ручей; это купание вместе в далеком озере; это каша и черничный кисель, который она сварит для него; это ее шалаш, для которого он нарубит еловых веток; это сидеть вместе у костра поздним вечером, — в походе проверяется дружба. Замечательно идти в поход, когда вместе с тобой твой настоящий друг. После линейки Таня, как было приказано всем, побежала к кладовой получить сухой паек, костюм, рюкзак и вещи для сна. Когда она возвращалась, обвешанная всем тем, что ей дали, на полянке откуда-то сверху ее окликнул голос Глеба:

— В поход уходишь?

— Да, — ответила Таня и подняла голову.

Глеб сидел на высоком стогу сена. За плечами его было очень голубое небо. Сено под солнцем и волосы Глеба были одинакового цвета. Он свесил со стога вниз загорелые ноги в белых кедах и болтал ими.

— А я вот в поход не иду, — сказал Глеб. — Меня мама не отпускает, она говорит: у меня плохие гланды.

Полный рюкзак упал из рук Тани на сено, разбросанное вокруг стога, банки, котелок, кружка покатились по сену. Глеб спрыгнул с высокого стога так легко, что даже руками не уперся в землю. Он быстро и красиво сложил Танины вещи: вниз положил одеяло, внутрь его консервные банки, хлеб завернул в непромокаемую бумагу, соль тоже и вместе со спичками положил их в наружный карман рюкзака; он достал из кармана свой перочинный ножик и тоже положил его в наружный карман. Потом он помог Тане надеть на спину рюкзак — рюкзак оказался легким и удобным, — прицепил к ремню котелок и сказал:

— Вы вернетесь в субботу. Я буду встречать тебя, Таня.

Когда Таня прибежала в спальню, там уже никого не было, кроме Нади. Надя сидела на застеленной белым покрывалом кровати и улыбалась. Нога у Нади была завязана чистым бинтом ниже колена. Губы у нее были накрашены ярко, под цвет ленты. Красные губы очень шли Наде. Таня остановилась — никто из детдомовских еще не красил губы.

— Какая ты красивая, Надя, — сказала Таня, потому что хотела что-нибудь ей сказать.

— Все уже вышли за калитку, а я в поход не иду, меня Огниха освободила, я ногу растянула, — и Надя покачала своей забинтованной ногой. — Нужны мне эти походы…

Таня переоделась в походный костюм и, махнув рукой Наде, побежала за калитку. Позвякивали котелки, ребята гуськом выстроились на шоссе. Вдоль строя ребят ходила Берта Бруновна и говорила всем одно и то же:

— Ноги, ноги аккуратнее обувайте, главное в походе — ноги.

«Вставай-вставай» — прохрипел за забором горн Зорина, и сейчас это значило, что поход начался.

Ребята пошли. Вдоль забора бежали малыши и махали панамками. За забором стояли Андрей Петрович и Огниха. Может быть, к забору подошел Глеб. Может быть, к забору подошла Надя. Может быть, они все улыбались и махали им вслед руками. Таня больше не оборачивалась — сейчас самое главное было пойти в поход и вернуться как можно быстрее. Котелок, прицепленный к ее рюкзаку Глебом, бился о железные застежки и весело позвякивал. Хорошо идти быстро вместе со всеми по новым, незнакомым дорогам. Хорошо лежать вместе со всеми в траве на поляне, залитой солнцем, положив усталые ноги на рюкзак, хорошо есть вместе со всеми пахнущую дымом кашу с мясом, хорошо вместе со всеми ночевать в деревне на сеновале — хорошо быть вместе со всеми, когда кто-то один ждет тебя обратно..

На третий день, вечером, Таня сидела с девочками возле маленького костра перед шалашом, который они сделали с Люсей. Девочки молчали и смотрели на гладкую воду озера. В темной воде отражались звезды, тоненькая, как выеденная арбузная корка, луна, сосны, шалаши и костры. От этого озеро было красивым и таинственным. От костра лица девочек сделались розовыми, а глаза — большими и блестящими. У большого костра сидела Синица с мальчиками. Мальчики варили в ведре уху из наловленной рыбы. Из ведра шел горячий рыбный пар. Мальчики громко пели песню про Гитлера: «Мы для этой гадины отыщем перекладину», — и эхо разносилось по темному озеру.

— Таня, а чем кончилась сказка про русалочку? Убила русалочка принца? — спросила Люся.

— Да, да, Цветкова, ты нам не досказала, — заговорили девочки.

— Когда молодые ушли, — сказала Таня, — то русалочка, оставшись одна на палубе, опять увидела своих сестер. «Убей принца и вернись к нам, — запели они, протягивая нож, — спеши! Видишь, в небе показалась алая заря!» — «Хорошо», — сказала русалочка и взяла нож.

Люся громко вздохнула и длинной палкой пошевелила ветки в костре. От этого вверх от костра полетел к темному небу целый сноп маленьких искр.

— …и нож дрогнул в руках русалочки. Но промелькнуло еще мгновение, и она бросила нож в волны, которые покраснели, точно обагренные кровью, в том месте, где он упал. Еще раз посмотрела она на принца, бросилась с корабля в море и почувствовала, как тело ее расплывается пеной. И она превратилась в дочь воздуха, и принц и принцесса никогда и нигде не могли ее найти.

— А что такое «никогда и нигде»? — спросила Аллочка.

— Нигде и никогда — это нигде и никогда, — ответила Римма.

— И все? — спросила Аллочка.

— И все, — сказала Римма.

— Я не верю, — сказала Аллочка.

— Как хочешь, можешь не верить, но это так и есть, — сказала Римма.

— Глупая сказка, — сказала Валя Козлова, — ну при чем тут волосы бабушки?

— Бабушка очень любила русалочку, — сказала Люся.

— И поэтому должна была стать лысой? Это же несправедливо, — сказала Валя.

Девочки молчали и расширенными темными глазами смотрели в огонь. Их лица от огня были очень красивыми.

— А знаете, почему Огнев не пошел в поход, — тихо сказала Валя. — Из-за Надьки. А знаете почему?

— Почему, почему? — зашептали девочки.

— А у нее груди большие, — сказала Валя.

— Да ну тебя, Козлова, — сказала Римма. — Пошли спать, а то опять черт знает до чего договоримся.

Девочки одна за другой поднялись и пошли к своим шалашам. Мальчики заливали большой костер водой. Таня и Люся долго сидели у тлеющего костра и смотрели на неподвижную воду озера.

На следующее утро на берега озера упал холодный туман, такой густой, что протянутых рук не было видно, а к обеду пошел сильный дождь. К вечеру начали протекать шалаши, потом намокли рюкзаки, и мокрые ветки шипели и не загорались. Объявили сбор, доели остатки сухого пайка, который тоже стал мокрым; побросали в лесу размокшие хлеб и крупу, сложили рюкзаки и двинулись к ближайшей деревне. Ночевали в деревенской школе, в пустом классе. Там было сухо и чисто. И когда проснулись, то увидели, что кто-то написал на школьной доске мелом: «Огнев + Цветкова = Любовь». Люся побежала к доске и стерла надпись своей новой крепдешиновой косынкой. После завтрака, который состоял из жидкого чая с кусочком сахара, вышли на шоссе, и Синица стала «голосовать» грузовикам. Третий грузовик остановился. Кузов был открыт, и дождь хлестал со всех сторон и тек по голой спине. Было очень холодно, но все смеялись и пели туристские пионерские песни, а Таня пела громче других. Хорошо мокнуть под дождем вместе со всеми, когда тот один, который ждет тебя, уже близко.

К вечеру показался низкий зеленый забор территории детского дома. Таня первая спрыгнула с грузовика. Люся скинула к ней на землю ее мокрый рюкзак. Возле калитки никого не было. Калитка жалобно скрипнула, словно мяукнул котенок. Не было Глеба ни у дачи номер один, ни у дачи номер два, ни на спортивной площадке, ни у колодца. Везде шел дождь, и нигде не было никого.

Таня пошла в спальню, насухо вытерлась полотенцем, переоделась в сухое, сделала два реверанса Надиной пустой кровати и один тур фигурного вальса в узком проходе — раз-два-три, раз-два-три, — стараясь не подпрыгивать, а скользить, как учила ее Тамара. Танцевать одной было легко и весело — скоро, скоро будет прощальный костер, она пригласит Глеба на дамский танец, — хотя кто кого пригласит, не так уж важно для настоящих друзей. Таня накинула плащ и побежала сдавать походные вещи в кладовую.

На поляне, где Глеб обещал встречать ее из похода, она остановилась. Стог сена увезли, и по поляне была разбросана темная мокрая солома. Она увидела Глеба только возле столовой, когда шла на ужин. Он шел, обняв за плечи Фролова, и что-то шептал ему на ухо. Фролов закрывал глаза и повизгивал, как поросенок. Таня нарочно обогнала их, чтобы Глеб ее увидел. Ее выпрямленная спина болела от напряженного ожидания, что Глеб, ее друг, который обещал ее ждать из похода, тихо ее окликнет. Но ее громко окликнул Фролов.

— Цветкова! — заорал он. — А ты девушка?

Что-то недосказанное, стыдное послышалось Тане в простом как будто вопросе Фролова. Она бы ни за что не остановилась, и прошла бы, конечно, дальше, и не стала бы ничего отвечать Фролову, если бы рядом с ним не было Глеба. Но рядом с Фроловым был Глеб, которого Таня не видела почти неделю. И Таня остановилась и обернулась. Они тоже остановились и ждали ее ответа.

— Нет еще, — ответила Таня Фролову и посмотрела на Глеба, ожидая, что он сейчас ей улыбнется.

Но тут Фролов захохотал. Он смеялся очень громко, гораздо громче, чем смеются чему-то веселому. И хуже всего, что вслед за ним засмеялся Глеб. Они смеялись громко, обидно, с чувством превосходства, как старшие дети смеются над малышом, когда он вдруг шлепнется в лужу.

И Таня побежала от этого смеха, побежала по лужам, по мокрой траве, по клумбам к своей черемухе и там, прижавшись к мокрому стволу, заплакала…

— Ты почему не ужинала? — спросила ее Люся, когда они строились на линейку под мелким дождем. — Я искала тебя, где ты была?

— На кудыкиной горе, — зло ответила Таня, и Люся, надувшись, замолчала.

После линейки Таня, отстав от других, медленно брела к дачке номер один. Она выбирала самые длинные окольные дорожки, потому что знала, что в спальне соберутся все, будет шумно и весело, будут вспоминать поход, а потом попросят ее рассказать сказку. Ей не хотелось сейчас ни вспоминать о походе, ни рассказывать сказок. Пусть вспоминают без нее, и пусть Надя расскажет наконец своего Ги де Мопассана. Неожиданно она вспомнила, что еще не видела Нади. Где она разгуливает под дождем? Шел мелкий дождь, ноги у Тани были мокрыми выше колен; веранды дачи номер один уютно светились, и Тане было грустно и одиноко, но в спальню идти не хотелось.

«Вставай-вставай!» — прохрипел горн Зорина, и это сейчас означало, что надо ложиться.

Неожиданно от черного дерева впереди отделилась темная невысокая фигура. Таня вздрогнула и остановилась. Человек стоял на узкой тропинке, преграждая ей дорогу. По волнистому контуру головы Таня вдруг узнала Глеба. Некоторое время они стояли друг перед другом. Таня шагнула в траву, чтобы обойти его. Глеб вытянул руку, загородив ей дорогу. Она шагнула в другую сторону — он вытянул другую руку. «Пусти», — хотела сказать Таня, но почему-то только пошевелила губами. Вдруг рука Глеба округлилась вокруг нее, стала жесткой. У Тани закружилась голова. Темнота вокруг стала красной. Рука Глеба дернулась снизу вверх и вдруг коротко и больно провела по ее левой груди.

— Дурак, глупый дурак! — закричала Таня и, оттолкнув его изо всех сил, кинулась, не разбирая дороги, к светящимся окнам дачи номер один.

Она налетела на дерево, потом больно ударилась об дверь, споткнулась о чью-то кровать, сорвала с себя платье, бросилась под одеяло и накрыла голову подушкой. Левая грудь ее горела, Таня стала тереть и тереть ее под майкой, словно хотела содрать прилипшее к ней чувство чужого, недозволенного прикосновения, чувство позора. Слезы текли у нее по щекам, но она сжала зубы, чтобы не всхлипнуть. Но вот левая грудь заболела так сильно, что к ней нельзя было прикоснуться даже через толстую детдомовскую майку, и сквозь эту боль ощущение стыдного прикосновения чужой руки стало слабее.

В спальне раздавался громкий, тревожный шепот девочек. Таня высунула голову из-под подушки.

— Надьке-то что, ей все равно на курсы, а вот ему еще будет от отца, — лихорадочным шепотом говорила из своего угла Валя Козлова.

Нерасстеленная постель Нади белела покрывалом в темноте.

— А кто это видел? — спросила Люся.

— Говорю вам, мне Зина из кухни рассказывала. Берта их застала. На этой поляне, — быстрым шепотом ответила Козлова. — Огниха у Андрея Петровича плакала, говорила, что это Надька во всем виновата, что она давно переросток, и что Огнев ее всегда был очень хорошим, и что она просит его несколько дней побыть, пока отец его из рейса не вернется, и чтобы отцу его ничего не говорить, а то он его запорет. Завтра он за ним приезжает. А так его тоже уже выгнали. А за ней мачеха приезжала — вызвали. И на приданое ей одно зимнее пальто выдали.

— Ой, девочки, — сказала Аллочка, — неужели это все из-за костра?

— Ну и дурища ты, Аллочка, — сердито отозвалась из своего угла Козлова. — Русским же языком тебе говорят: они у костра там это делали.

— Целовались? — хихикнув, спросила Аллочка.

— Да ну тебя, хватит притворяться, — сказала Козлова и отвернулась к стене.

Девочки сидели на кроватях, закутавшись в одеяла, и молчали. Потом молча одна за другой стали ложиться.

Никто в детдоме не видел больше ни Нади Бруснигиной, ни Глеба Огнева. Никто из девочек не знал, правду ли рассказала Козлова или выдумала.

Никто больше про это не разговаривал. Никто после отбоя теперь не просил Таниных сказок, да она бы и сама не стала их рассказывать. Теперь девочки замолкали сразу после отбоя, и в тишине каждая думала о своем.

Через две недели был прощальный костер, и Таня пригласила на фигурный вальс Тамару. И когда они танцевали, все смотрели на них. А наутро к низкому зеленому забору подкатили пустые автобусы. Девочки и мальчики, малыши и старшие, все с большими букетами осенних цветов — георгинов, астр, гвоздик и хризантем — с шумом и толкотней рассаживались по автобусам. Люся заняла место Тане у окна. «Вставай-вставай!» — прохрипел Зорин, и автобусы тронулись. Покатились назад низкий забор, дача мальчиков номер два, дача девочек номер один, повара в белой одежде, кладовщик и сторож, цветники, где среди пустых стеблей догорали последние бархатцы и ноготки, вшивая полянка, колодец. Автобус медленно проехал мимо волейбольной площадки; волейбольная сетка была снята, один из белых столбов лежал на песке, и рядом с ним стояла большая лужа. В луже плавали желтые листья.

Кончилось лето, которое, казалось, могло бы не кончиться никогда.

Мы с Варькой

(Отрывки из дневника)

Варька — моя сестра. Вообще-то, де-юре, как говорит мама, — она мне не сестра, но де-факто, как говорит папа, — она мне сестра. В какой-то части. То есть не родная. Четвероюродная. Десятая вода на киселе, как говорит Поля. Как будто бы наши прабабушки были сестрами. Но мама в этом не уверена. Варька младше меня на шесть месяцев, но из класса в класс мы переходим одновременно. Нам по тринадцать лет. У нас предтурбальный возраст. Так написано в маминых книгах. Или уже турбальный. Я этого точно не поняла. Лучше пусть это будет турбальный. Во всяком случае, я терпеть не могу мальчишек. По маминым книгам — это скорее предтурбальный возраст. Если, конечно, нет явлений деградации. Но мне лично кажется, что нет.

Варька живет в Ленинграде, я — в Москве. Конечно, мы не пишем с ней друг другу разных там писем, не звоним по телефону, но на каникулы она, хоть на недельку, к нам приезжает. Мои родители — ученые в области педагогических наук. Мама — кандидат, папа — профессор. Но мне кажется — это непедагогично: они меня никуда от себя не отпускают, даже летом я не езжу в пионерский лагерь, а торчу с ними и с Полей на даче. Мы живем очень хорошо: папа с мамой живут дружно, а ссорятся, только когда Поля уезжает к себе в деревню. Тогда папа сам убирает у себя в кабинете. Он берет мочалку, мыло и моет свое окно. Но всегда опрокидывает таз на письменный стол, то есть на бумаги. Папа спрыгивает с подоконника и бежит к маме на кухню.

— Александра Ильинична! — кричит он еще в коридоре. — Когда прекратится это безобразие?

— Что? — натянуто спрашивает мама, смотрит на меня и закрывает дверь на кухню.

Я молчу, хотя в коридоре, когда дверь на кухню закрыта, темно. Я молчу потому, что заранее знаю, что папа сейчас же распахнет дверь, — и дверь действительно с силой распахивается и с потолка мне на голову сыплется штукатурка. Папа с мамой еще не договорились по вопросу, что педагогичнее: ссориться им в моем присутствии или без меня. Мама опирается на мнение чешских ученых: при ребенке ссориться нехорошо. Папа же, наоборот, придерживается мнения американцев: лучше откровенная ссора при ребенке, чем скрытое долгое напряжение в семье. Но у нас в квартире хорошо слышно все, что делается в любом ее конце, и поэтому, чья бы точка зрения ни победила, их ссоры я слышу всегда. Когда ссора кончается, они говорят между собою и со мною так, как будто ничего не происходило.

Итак, папа влетает на кухню и распахивает дверь.

— До каких пор мы будем жить в свинарнике? — кричит папа. — Я уже вымыл в кабинете свою половину окна. А из-за твоей половины я залил свой доклад, который должен завтра отдать Верховскому. Мой свою половину и срочно переписывай доклад.

Бывает, что мама внезапно успокаивается и говорит:

— Хорошо, Игорь Александрович. Я сделаю для вас и это.

Она берет залитые листы и уходит в кабинет. Вытирает стол и печатает на машинке до позднего вечера. Потом приходит папа, просит отдать ему машинку и печатает до утра.

Ссоры бывают и когда папа отправляется за покупками. Ходит он очень долго, час или два. Мама теряет терпение, то и дело спрашивает меня, куда он запропастился, и проверяет по телефону точность кухонных часов. Наконец папа возвращается с двумя набитыми авоськами, и вот тут начинается скандал. Оказывается, папа истратил все деньги, которые мама выдала ему на неделю, и купил вовсе не то, что еще накануне вечером мама написала ему на бумажке.

Удивительно, насколько разные бывают родители. Варьку уже давно отпускают куда угодно. В четыре года она сама ходила в магазин за молоком. Где только она не была! Даже в Минске! Варькины родители — геологи. И две старшие сестры, у которых уже мужья, — тоже геологи. У Варьки в Ленинграде никогда никого не бывает дома. За Варькой присматривает соседка. Хотя за ней не нужно присматривать, она сама за кем угодно присмотрит.

Каждые каникулы Варька, хоть на недельку, приезжает к нам. Просто сама покупает билет на поезд и едет в Москву.

У нас дома по-разному относятся к приезду Варьки. Я это отлично вижу. Папа вовсе не замечает ее. Он всегда очень занят. Мне кажется, что если бы у нас случился пожар, он заметил бы это последним и, ничего не говоря, спокойно вышел бы в наше окно седьмого этажа. Мама относится к Варькиным поездкам, как она сама говорит, сложно. С одной стороны, Варькина мать какая-никакая ей родственница, а родственникам нужно помогать. Принимая Варьку, мама испытывает удовлетворение — она исполняет свой человеческий долг. И еще у Варвары прекрасный аппетит, прямо волчий, как говорит мама. Я же терпеть не могу есть. Когда приезжает Варька и мы садимся обедать, Поля и мама начинают расхваливать ее аппетит, после чего он у меня на некоторое время пропадает совсем, и, когда мама и Поля отворачиваются, мы с Варькой обмениваемся тарелками, так что выходит, что мой аппетит с приездом Варвары как бы возрастает, и маме это тоже, конечно, нравится.

Но, с другой стороны, Варька терпеть не может скрипичную музыку. Когда в четвертом классе она приезжала ко мне на каникулы и видела, как я мучаюсь, когда играю на скрипке, она посоветовала мне зарыть скрипку в землю. Естественно, что мама не может Варваре этого простить.

Кроме того, к ужасу мамы, Варвара может сесть в юбке, в которой пришла с улицы, на диван, где я сплю; забывает снять туфли, когда входит в квартиру; больше того, забывает перед едой мыть руки. А когда мама узнала, что Варька любит пить на улице газированную воду с сиропом, соки и молочный коктейль, она прямо-таки всплеснула руками:

— Удивляюсь, Варвара, как ты еще осталась жива!

Иногда мне кажется, что мама живет одновременно в двух мирах: здесь и в мире микробов; с микробами она обращается, как со своими учениками, и всегда знает, где и по какой причине они собираются. Варвара же вообще отказывается признавать невидимый микробный мир существующим.

И еще Варька всегда кусает губы, чтобы не засмеяться громко, если мама говорит, чтобы мы не разговаривали с незнакомыми мужчинами на улице и чуть что звали милицию.

Вот, пожалуй, и все причины, по которым, мне кажется, мама недолюбливает Варьку.

Поля тоже ее не любит. Она считает, что Варвара отбирает у меня лучшие куски, и догадывается об обмене тарелками.

Зато у меня, когда приезжает Варька, — настоящий праздник. Мне кажется, что, когда она у нас, начинается настоящая жизнь. В школе я ни с кем не дружу: меня все называют воображалой и маменькиной дочкой. Ну и пускай. Я не терплю их дурацких разговоров и их дурацких секретов — где у кого растут волосы и прочее. Одни толкают друг друга и визжат и получают три балла по поведению; другие целуются вечером в подъездах — тогда уж родительское собрание. Домой возвращаешься — уроки, потом берешь скрипку и идешь к учительнице, Софье Марковне, пилить. Раньше мы занимались дома, но потом соседи с третьего этажа начали жаловаться, и я стала ходить к Софье Марковне домой. Все веселее, хоть по улице пройдешься. Мама всегда меня провожает, а когда мамы нет, со мной идет Поля, потому что мама боится машин и переходов. Она думает, что я очень хочу попасть под машину и что машины, как и мужчины, хотят причинить зло всем девочкам до восемнадцати лет, то есть до замужества. Мама считает, что я выйду замуж очень рано, как и она, и считает своим долгом доставить меня живой до этого возраста, то есть до замужества.

После урока по музыке, то есть после моих мучений, я возвращаюсь домой и повторяю пройденное.

Мама говорит, что пройдет несколько лет, и однажды они с папой войдут в Большой зал Консерватории, сядут удобно в кресла, а в это время на высокую сцену, озаренную светом прожекторов, выйдет ее дочь, то есть я, в белом длинном платье, и перед завороженным залом заиграет концерт Паганини.

Мне, конечно, не нравится все, о чем говорит мама. Не то чтобы мне не хотелось играть на скрипке в белом платье перед завороженным залом, — просто я знаю, что этого никогда не будет, потому что не может быть, потому что у меня нет таланта.

Я раздеваюсь и ложусь на диван, смотрю в потолок и начинаю думать о Варьке. Я не думаю о том, как она живет — хорошо или плохо, — просто мне кажется, что, когда ее здесь нет, ее вообще нигде нет. Я думаю о том, что мы будем делать, когда она приедет. Каждый раз, когда Варька приезжает, она привозит с собой разные интересные идеи. Она их даже не высказывает — ее идеи телепатически переходят в мою голову. А уж потом выясняется, что она хотела точно того же самого.

Когда она приезжала во время учебы в четвертом классе, мы решили разводить в нашей квартире цветы. Мы пошли с Полей и купили небольшую пальму и несколько отростков — ванька мокрый, фуксия белая. Все это мы рассадили в горшки. Вечером пришла Варька, она принесла длинные большие ящики с землей и расставила их на балконе. Потом она засеяла какие-то семена. Примерно через неделю в ящиках буйно разросся лук, петрушка, укроп, огурцы и прорезались головки помидоров. Варька настаивала, уговаривала маму посадить в ящик картофель, но мама не согласилась.

В пятом классе мне пришла идея завести аквариум. Мы с Полей и Варькой пошли и купили аквариум, папа напустил туда воды, установил термометр, устроил освещение. Варька пошла за рыбой. Она принесла в прозрачном пакете полтора килограмма зеркального карпа и долго уговаривала маму напустить в ванну воды и разводить там карпов. Мама пожала плечами, папа ничего не заметил, а обрадованная Поля быстро разделала зеркального карпа и к вечеру подала нам его в сметане.

Каникулы уже начались, и не сегодня завтра должна войти со своим лохматым портфелем Варька. Чем мы займемся на этот раз? Я знаю чем. Надо срочно решить, кем мы будем. Надо выбрать себе профессию. А то можно быть несчастной всю жизнь. Я не могу заснуть от этих мыслей. Профессию надо выбрать серьезно. Надо выбрать редкую профессию — такую, какой ни у кого кет. Чтобы, когда ее называешь, все бы удивленно поднимали брови и пожимали плечами.

Итак, в этот Варькин приезд нам предстоит серьезная задача — выбрать на всю жизнь профессию. Мама, конечно, другого мнения. Удивительно, до какой противоположности могут дойти люди, живя под одной крышей. Мама мне говорит:

— Когда твоя Варька приедет — пусть займется с тобой математикой. Надо иметь медаль — вдруг тебя не примут в Консерваторию и придется пойти сначала в технический вуз, — у папы там есть связи.

Когда приезжает Варька, мама сразу же к ней:

— Здравствуй, Варвара. Что у тебя по математике?

— Пять с плюсом. У меня по всем предметам пять с плюсом.

Я знаю, Варька врет — она всем так врет, говорит, чтобы ее уважали, она сама мне в этом призналась.

— Вот и хорошо, — говорит мама. — С завтрашнего дня будете заниматься математикой. А то эта лентяйка совсем не тянет.

— Не может быть! — восклицает Варька. — Пошли немедленно заниматься!

— Ты поешь, Варвара, — говорит, спохватившись, мама. — Каникулы еще длинные.

— Ни в коем случае, — говорит Варька. — Немедленно заниматься.

Мы идем в мою комнату, закрываем дверь на задвижку, садимся на диван с ногами, достаем учебник и начинаем болтать.

Варька согласилась насчет моей идеи выбрать себе профессию за то время, пока она будет здесь. Она сказала, что всю дорогу сама об этом думала. Здорово, когда мысли у людей так совпадают. И насчет редкой профессии Варька со мной согласилась. Выбирать профессию — так уж, конечно, чтоб была редкой. Во-первых, денег, наверное, больше платят, а во-вторых, нипочем до пенсии не уволят.

Ночью мы с Варькой говорим про всякие по-настоящему важные для всего человечества дела: про то, когда потухнет Солнце, есть ли люди на других планетах, конечна ли или бесконечна Вселенная, от кого произошел человек. Я уверена, что Вселенная бесконечна. Варька со мной согласна. Мы говорим до утра. Вообще-то говорю одна я — это я замечаю не сразу, — Варька лежит под одеялом и лопает черешню. Но я чувствую, что ей все очень интересно — и про Галактику, и про звезды. Варька тоже сомневается, что человек вот так просто произошел от обезьяны. Мы засыпаем под утро. Утром в дверь стучат, и в комнату входит Поля с завтраком на подносе. Помимо обычной еды на подносе две тарелки крупной красной клубники. Варька хватает с подноса тарелку. На этот раз Поля не сердится. Через некоторое время в комнату входят мама и папа и начинают нас уговаривать пойти куда-нибудь отдохнуть. Мы долго сопротивляемся, потом все же соглашаемся.

Мы берем с собой побольше еды и выходим на улицу. Мы не знаем, куда мы идем. Варька говорит:

— Там что-нибудь придумаем.

Мы идем по улицам — но нам ничего не придумывается. Вдруг к нам подходит парень. Наверное, студент. Он говорит:

— Здравствуйте, — улыбается и идет рядом с нами.

— Вы чего идете? — говорит Варька.

— А разве нельзя? — спрашивает парень.

— Можно, — говорит Варька.

И опять мы идем молча. Я вспоминаю маму и дергаю Варьку за руку.

— Давайте что-нибудь придумаем, — говорит парень.

— Давайте, — говорит Варька. — Мы и сами хотели, — и вырывает у меня руку.

— Поехали кататься на паруснике, — говорит парень.

— Поехали, — говорит Варька. — А яхта у тебя есть?

— Есть, — смеется парень. — Айда.

Я снова дергаю Варьку за руку. Варька дергает плечом и говорит:

— Не хочешь с нами — ступай домой. Парень хороший — не стыдно людей бояться!

— И правда, — смеется парень. — Бояться нечего. Разве что на водохранилище шторм.

Делать нечего — приходится идти. Мы идем на вокзал; парень берет два билета до второй зоны, и мы едем на водохранилище. В электричке мы разворачиваем пакет и отдаем ему котлеты и помидоры. Варька с ужасом смотрит, как одна за другой исчезают ее котлеты во рту незнакомого парня. Бумагу Варька выбрасывает сама.

На берегу водохранилища — большого, как море, — стоят легкие яхты под парусами. На голубом горизонте стайкой идут парусники. Ветер раздувает их белые паруса, и они скользят плавно и красиво по воде. Варька даже рот раскрыла — ну и красотища!

Парень подходит к коричневой яхте, на белых парусах у нее нарисовано солнце, и приглашает нас: «Входите!» Борта яхты тонкие, яхта узкая и качается на небольших волнах.

— Может, не поедем, — говорю я.

— Ну да! — говорит парень.

— Еще чего! — говорит Варька.

Парень отвязывает яхту, садится на нос и держит веревки; яхта тронулась и заскользила к белым парусам на горизонте.

— Теперь сама пойдет, — говорит парень. — Добро пожаловать в каюту.

На низкой каюте и вправду написано: «Добро пожаловать!» Парень, видно, веселый. Мы входим в каюту — по бокам там лавки; в каюте светло, от воды прыгают солнечные зайчики.

— Лимонаду хотите? — говорит парень.

Мы пьем лимонад.

— Что вы делаете? — спрашивает парень.

— Учимся, — говорим мы. — И ищем профессию.

— А, — говорит парень. — Тогда ясно.

Неожиданно мы срываемся со скамейки и падаем на парня, больно ударившись лбами. Потом парень падает на нас.

— Ветер, — кричит он, — все на борт!

Мы с трудом выползаем на борт.

— Шторм, — кричит парень, — балла три, держитесь! Держите веревку, тяните, да тяните же, черт возьми!

Вдвоем мы тянем веревку. Это очень трудно. Веревка так и рвется из рук. Парень сердится и изо всех сил держит свою веревку.

— Теперь выбирайте! — кричит он.

Мы и так тянем изо всех сил.

— Выбирать, — кричит парень, — отпускать потихоньку!

Мы отпускаем, хлопают над яхтой огромные паруса. Летят в лицо брызги. Впереди такая же яхта валится с боку на бок. Нас окатило водой.

— Держись! — кричит парень.

Спускаем паруса, рулим к берегу. Паруса спущены. Мы идем на веслах. Теперь это не воздушная яхта, а обыкновенная лодка. Руки у нас стерты до крови. Парень привязывает свою яхту и идет с нами. На берегу он смеется.

— С боевым крещением, — говорит он. — Славно, девчушки, держались. Можете вполне идти в моряки.

У нас с Варькой не попадает зуб на зуб. Ладони болят. Уже темно. Мама и Поля опять нас запрут дома. Парень провожает нас до дома.

— Морской привет, — говорит он.

Но мы не хотим в моряки. Мы хотим спать.

Утром после умывания начинается допрос. Собственно, допрос кончается очень быстро.

— Где вы были? — говорит мама.

— Катались на яхте, — отвечает Варька.

— С кем? — ужасается мама.

— С одним парнем, — отвечает Варька.

— С каким? — спрашивает мама.

— С хорошим, — говорит Варька.

— Как его фамилия? Где он учится?

— Работает он в КБ, а фамилию мы не спросили.

— Ах так! — говорит мама. — Уличные знакомства. Идите в комнату, заниматься математикой. Мы с вами еще поговорим.

Мы уже пять дней не выходим из дома. Перепробовано все — отказ от еды дал прежние результаты. Наконец Поля выходит к нам с «белым флагом». На этот раз это «наполеон». Мы не подходим к «наполеону». Вижу, как Варька сдерживается изо всех сил. Но наше мужество не напрасно. Через минуту в комнату входит мама. Она уговаривает нас пойти куда-нибудь развлечься. Мы обещаем пойти куда-нибудь завтра утром. Мама и Поля выходят. Мы делим «наполеон», открываем балкон, ложимся под одеяла и начинаем говорить про звезды. Вернее, про звезды говорю я, а Варька только чавкает на всю комнату. Я рассказываю Варьке, что той звезды, которую мы видим, наверное, уже нет; была она, наверное, несколько тысяч лет назад, а сейчас стала черной дырой, но свет ее дошел до нас, может быть, только сейчас и будет еще идти на Землю много тысяч лет, и что если кто-нибудь захотел бы сделать из Земли черную дыру, то ему надо было бы сжать всю нашу Землю вместе с горами и морями до нескольких сантиметров. Варька смотрит на звезду, жует торт и на разные голоса говорит «угу». Сначала «угу» ее звучит механически, равнодушно, потом в виде вопроса: «Угу?», потом восхищенно: «Угу!» — и, наконец, Варька перестает чавкать и садится на кровати.

— Откуда ты все это знаешь? — спрашивает она.

Я говорю, что слушаю по радио передачу «Радиопланетарий». Варька говорит:

— Да, наверное, редкая профессия — астроном. Наверное, там много платят. И уволить нельзя — заменить некем. У меня нет ни одного знакомого астронома. А у тебя?

— У меня тоже.

Варька некоторое время жует, потом ссыпает себе на ладонь крошки от «наполеона» и отправляет их в рот. Потом говорит:

— А астрономический институт или техникум в Москве есть?

— Не знаю, — говорю я.

— Надо узнать, — говорит Варька. — А пока надо ознакомиться с наукой. Ты журнал астрономический получаешь?

— Нет, — говорю я.

— Так. А астрономический музей в Москве есть?

— Не знаю. Есть Планетарий.

— Это что? — спрашивает Варька.

— Ну, вроде музея.

— Где он?

— Не знаю. Наш класс ходил два раза, но я как раз ангиной тогда болела.

— Прекрасно, — говорит Варька. — Завтра утром пойдем в Планетарий.

Утром мы проснулись около одиннадцати часов. В квартире было тихо. Мама с папой уехали на дачу, Поля ушла в магазин. Мы наспех попили чаю, потом умылись и вышли на улицу, разыскали справочное бюро. Там мы получили адрес Планетария и указания, как туда добраться. На улицах было пустынно. В метро народу было очень много, как всегда бывает летом в Москве. Было очень жарко. Асфальт был мягким. Все куда-то бежали, торопились. Но никто, оказывается, не спешил в Планетарий, никто не знал, на какой автобус нам надо сесть от метро; на наш вопрос все только поднимали брови и тянули: «Что-о?» — и мы отходили. Мы вышли из метро. Перед нами была раскаленная площадь, по которой в разные стороны бежал народ. И никаких указателей про Планетарий.

— Пошли, Варька, в кино на фильм «Анатомия любви», — говорю я. — Дети до шестнадцати лет не допускаются.

— Любовь? — говорит Варька. — Мы решили сначала стать хорошими специалистами, а потом — любовь, семья и т. д. Сейчас век эмансипации женщин. Надо идти вровень со временем. Первым делом, первым делом — ясно?

— Ясно, — вздыхаю я и иду приставать к прохожим: где Планетарий. Наконец одна женщина махнула нам рукой направо. Мы идем направо. Идем и идем и заходим в тупик. В тупике кафе. Рядом баня.

— Пошли в баню, — говорю я. — Когда попаришься — не так жарко.

Варьку трудно на что-нибудь раскачать, но когда уже раскачаешь — пеняй на себя.

— Идем в Планетарий, — говорит Варька — ужас, до чего же она целеустремленная.

Никуда теперь не сворачиваем. Внезапно на другой стороне улицы мы замечаем двоих мужчин. Они машут нам руками и что-то кричат.

— Ну вот, — говорю я, вспоминая про маму.

— Бежим, — говорит Варька.

И мы бежим. Мужчины бегут за нами и все машут руками.

— Они не русские, — говорит Варька. — Может, даже грузины.

— Может быть, — говорю я.

Мы продолжаем бежать. Мужчины бегут за нами, улицы пустынны, никакого Планетария нет по дороге. Мужчины нас догоняют. Конечно, даже спортивные нормы по бегу мужские и женские разные. Чтобы девушке стать чемпионом мира по бегу, надо пробежать ей так же, как мужчина — мастер спорта. Жаль, мы с Варькой не заметили время. Мы все это время бежали очень быстро, пока не устали. Может, попробовать потом себя в беге, если мы не найдем Планетарий и не станем астрономами? В конце концов, чемпионов по бегу тоже не так уж много. Я хочу поделиться своими мыслями с Варькой, но нерусские мужчины идут уже рядом с нами. Они тяжело дышат и молчат. Мы тоже молчим, — в конце концов, не мы же за ними бежали. Наконец один из мужчин с сильным акцентом говорит:

— Дэвушки, вы нэ знаете, где здэсь находытся поблизосты Плэнитарый?

Мы молчим, потом мы обе вспоминаем мою маму, яхту и снова бежим. На этот раз мужчины не бегут за нами. Мы бежим долго, до тех пор, пока мужчины не скрываются из виду. Наконец мы видим деревья. Я радуюсь, что мы наконец вышли за город, в лес и к речке и что сейчас можно будет искупаться. Если разрешит Варька. Я гляжу на Варьку — по ее лицу трудно догадаться, разрешит или нет. Наверное, разрешит — у нее тоже блестит на лице пот. Деревья оказались за оградой. На ограде вывеска, на вывеске написано: «Зоопарк».

— Пошли, — говорю я.

— Ничего подобного, — отвечает Варька. — Ты сама хотела увидеть звездное небо с черными дырами и галактиками в телескоп, а не барсуков с их пометом. Иди, лично я не сверну с намеченного пути и разыщу Планетарий. Если ты его не придумала.

— Ах так! — говорю я.

— Вот так! — говорит Варька и, не взглянув на меня, поворачивается и уходит.

Я рассердилась совсем ненадолго. Но Варька уже пропала. В конце концов в Планетарий я все же пришла. Первое, что меня поразило в Планетарии, была Варька. Она стояла у какого-то маятника, смотрела на него и в такт ему качала головой, будто сама хотела сделаться маятником.

— Что это за штука? — спросила я у Варьки.

Варька не то что не вздрогнула, но даже не обернулась, как будто мы вовсе не ссорились возле ограды зоопарка.

— Понятия не имею, — ответила она, не поворачиваясь ко мне, словно была убеждена, что я здесь буду. — Ужасно интересно.

Потом мы смотрели с ней какие-то схемы и карты, развешанные на стенах, потом — фотографии спутников и собак, потом — фотографии космонавтов. Нам очень хотелось понять что-нибудь про черные дыры и галактики и заглянуть в телескоп, но в Планетарии было пусто, только одна сердитая билетерша стояла возле дверей. Она так строго на нас смотрела, что мы побоялись ее о чем-то спросить. Мы долго стояли возле куска камня или железа — под ним было написано: «Кусок метеорита». Мы не знали, что такое метеорит, но чувствовали, что это как раз что-то очень астрономическое, и хотели этот кусок камня получше запомнить. Потом нам все надоело, и мы на цыпочках вышли из Планетария. У входа мы столкнулись с двумя мужчинами, которые за нами бежали. Они уже купили билеты и входили в Планетарий.

— Нэ хорошо, — сказали они, — дэвушки, приезжим дорогу нэ показать, — и долго качали нам вслед головами.

— Не расстраивайся, Варька, — говорю я. — Это они для отвода глаз так говорят.

— Вполне может быть, — говорит Варька.

_________

После седьмого класса мы с Варькой твердо решили: будем великими актерами. Я весь вечер рассказываю Варьке про знаменитых артисток — Ермолову, Комиссаржевскую и мамину знакомую Доброхотову, которая умеет не только играть всех людей, но и петухов и собак. Варька вспоминает про актера, который живет в их доме и у которого собственный «Москвич», и говорит:

— Хорошо, мы не будем астрономами и зоологами, но мы станем великими артистками.

Варька говорит, что для начала надо пойти и устроиться на работу в какой-нибудь театр. Мы берем адреса театров и идем гулять мимо тех улиц, где есть театры. Мы хотим присмотреться, какой нам больше понравится. Театры все очень красивые, в окнах там выставлены большие фотографии очень красивых артисток, но Варьку это не смущает. Она твердо уверена, что самое главное в театре — совсем не красота, а талант и ум.

— А этого, — говорит она, — нам не занимать стать.

Я тоже так думаю. Мы выбираем самый красивый театр — с колоннами и лошадьми наверху; входим в вестибюль и просим директора.

— Зачем вам директора? — спрашивает вахтер.

Я молчу. Варька смело говорит:

— Мы хотим быть артистками.

Она намеренно утаивает, что мы хотим быть великими артистками. Чтобы не путать вахтера. Постепенно все сами это поймут.

Вахтер смотрит на меня, потом на Варьку и говорит:

— Вы из нашего училища?

— Нет, — говорит Варька.

— Тогда вам устроят просмотр. Если вы танцуете лучше других.

Мы уходим из театра.

— При чем здесь танцы? — говорит Варька.

А я говорю:

— Ермолова училась в балетной школе, но потом никогда не танцевала, а была великой. А другие вообще не учились танцевать и тоже были великими.

Мы понимаем, что мы не туда попали. Мы не хотим быть ни балеринами, ни певицами. Мы станем великими драматическими артистками. Мы идем дальше. Единственное, что нас еще пугает, что на всех театрах написано: «Театру требуются уборщицы и электромонтеры», а артистов и артисток нигде не требуется. Они просто не пишут об этом. Не может быть, чтобы театрам были нужны уборщицы и не были нужны артистки. Мы выбираем теперь театр поскромнее и опять требуем директора. Нам говорят, что директор в отпуске, есть замдиректора. Мы требуем замдиректора.

— По какому вопросу? — спрашивает нас худой замдиректора с таким видом, будто он поел стеблей от одуванчика. — Излагайте кратко.

Мы кратко излагаем, что мы решили стать артистками.

— Образование? — механически спрашивает замдиректора с горькой миной.

Мы отвечаем.

— Вы пришли не но адресу, — объясняет замдиректора радостно. — Вам надо идти в театральный институт.

В институте худая дама с накрашенными губами говорит нам директорским голосом, что набор обычно проходит летом, что десятилетку кончать обязательно и что если у нас будет талант — нас обязательно возьмут. Окрыленные, мы говорим, что талант у нас, наверное, есть, но что мы бы хотели выступить на сцене и проверить это. Дама говорит:

— Идите в драматический кружок, — и отходит от нас.

Мы идем в драматический театр в ДК «Строитель». Пожилой человек, одетый во все модное, но очень потертое, долго расспрашивает нас, где мы занимались драматическим искусством. Я вижу, что Варька не знает, что такое драматическое искусство, и говорю, что нигде не занимались. Человек приглашает нас посещать занятия в его студии и обещает нам по ходу занятий проверить наши способности.

И вот наконец мы сидим среди студийцев — кроме нас еще пять девиц — в большом зале с белыми колоннами и зашиваем несуществующей иголкой на несуществующем платье несуществующую дыру. То есть дыра-то есть, а платья, иголки и нитки — нет. Человек в потрепанном пиджаке называет это «этюдами на физическое действие». Сначала мы с Варькой смеемся, потом замечаем, что другие внимательно шьют и откусывают несуществующую нитку. Мы сидим с Варькой и смотрим. Нам очень смешно. Внезапно Варька визжит. Человек подходит к ней — Варька говорит, что она укололась несуществующей иголкой. На пальце у Варьки кровь. Человек в восторге. Он говорит, что с такой верой она сможет сыграть Джульетту. Все пять бледных девиц столпились возле них и смотрят на нее с завистью. После короткого перерыва, в который Варька дает консультации девицам, как надо видеть воображаемые предметы, мы продолжаем действия с воображаемыми предметами. На этот раз Варька обжигается воображаемой сковородкой так, что на руке у нее появляется красное пятно. Человек и девицы в восторге. Если дело пойдет так дальше, девицы у Варьки будут требовать автографы. Потом человек выводит Варьку на середину залы и объявляет, что у нее есть талант. Он говорит, что Варька делала все как надо — в трудные минуты она прибегала к «если бы» — если бы, например, это была бы сковорода… — и ее нервная система реагировала точно по системе Станиславского. Все театральное искусство состоит из этого магического «если бы», говорит он. На этом мы расстаемся.

Дома я рассказываю всем про Варьку. О том, что у нее талант. Мама говорит, что первые шаги обычно ничего не значат, Поля говорит, что театр — грех, папа — что Питер Джексон (любимый папин пример) никогда другим не завидовал. Мама посылает меня играть на скрипке, и я играю до позднего вечера.

Занятия наши идут прекрасно, — придется Варькиным родителям перебираться в Москву.

С некоторых пор в кружок ходит один парень. Его зовут Виктор. Виктор, говорит он, значит победа. Он кончил десятый класс и учится на первом курсе медицинского института. Он очень красивый. Варька говорит, что хорошо иметь всю жизнь домашнего врача.

Потом Варька сказала:

— Давай опровергнем систему Станиславского. Скажем: если бы мы обе были влюблены в Виктора, как бы мы себя вели, и будем так себя вести целую неделю; если мы действительно в него не влюбимся, то системе грош цена.

— А как ведут себя те, кто влюблен?

— Не знаю, — говорит Варька. — Ну, таращатся друг на друга целыми днями. Потом звонят друг другу, потом дарят сувениры и без конца думают о «предмете». Так, во всяком случае, написано в книгах. Я думаю, этот великий эксперимент мы сумеем провести.

Теперь, когда мы ходим в кружок, мы во все глаза пялимся на Виктора. Ему ужасно неудобно — он ерзает на стуле и не знает, что ему делать. Вечером мы звоним ему. Подходит его мама. Голос у нее нервный, раздраженный: «Витю? Витенька! Опять девочки». Мы набираем по очереди номер и молчим. Так делают все влюбленные. «Алло! Алло!» — кричит Витя в трубку. Мне кажется, что он догадывается, что это мы, но ничего не говорит. Каждый день мы узнаем друг у друга, не нравится ли кому-нибудь из нас Виктор. Варька говорит, что нет. Я — тоже. Я, правда, замечаю, что лицо у него не просто красивое, а необычайно красивое — у него темные волосы и синие-синие глаза. Сначала думаешь, что у него черные глаза, но когда приглядишься, видишь, что очень синие, — тогда понимаешь, что лицо его необычайно красивое. Варька говорит, что ей совершенно неинтересно, какие у него глаза, что ее интересует только эксперимент и его результат для человечества.

В конце первой экспериментальной недели Виктор пригласил меня в кино. Я говорю об этом Варьке. Варька долго ворочается на кровати, потом говорит:

— В кино идти нельзя, ведь не он же проводит эксперимент. Но если ты хочешь пойти в кино — иди, и, значит, «система» права и эксперимент наш не удался.

Мне очень не хочется, чтобы наш эксперимент провалился, и я отказываюсь идти с Виктором в кино, хотя мне хочется.

Неделя кончается, наш эксперимент остановлен — системы не существует, все, чему учат в театральном институте, — ерунда. Мы не будем артистками. Мы уходим из кружка, и Варька через два дня уезжает домой. Я иду ее провожать. Мне кажется, что в темноте вокзала стоит мужчина, похожий на Виктора, а Варька все смотрит мимо меня в окно, но когда поезд отходит и я иду в вокзал — там никого нет. До следующего лета, Варька!

_________

На зимние каникулы Варька опять приехала к нам. Она сразу сказала мне, что отчаялась разумно выбрать профессию и весной пойдет куда бог на душу положит. А в каникулы она хочет поразвлечься.

Все же почти все каникулы мы никуда не ходили — мама заставляла меня усиленно тренироваться на скрипке, и Варька была вынуждена целыми днями слушать «Болеро» Равеля, которое я готовила на вступительные экзамены в Консерваторию и которое, по замыслам мамы, должна была исполнить с блеском. Правда, в один из дней мама нам достала билеты на какой-то новогодний бал в какое-то солидное учреждение. Мы с Варькой надели платья, которые надевали редко, я надела новые сапоги, а у Варьки туфли были старые, но она непременно хотела идти в туфлях: «Приду со свертком — все подумают, что там туфли, а я вытащу черт знает что». Варька пошла в нейлоновых чулках и в старых туфлях. Чулки наши примерзали к ногам, было больно идти.

В здании, куда мы пришли, горели разноцветные лампочки и фонари. Там было весело и очень тепло, как нам показалось, когда мы заглянули в окно. В вестибюле нас встретил Виктор. Он повесил наши пальто на вешалку, и, когда мы поднимались по лестнице, я увидела, как он оглядывает нас с ног до головы. Виктор весь вечер танцевал со мной. Варьку приглашал какой-то прыщавый и лопоухий парень. В разгар танцев Варька вдруг исчезла. Мы с Виктором побежали ее искать. Варька сбегала вниз по лестнице, к вешалке. Она быстро одевалась и не отвечала на наши расспросы. Пришлось уходить и мне. Виктор проводил нас до дома. Мы простились. Варька потом сказала мне, что тот лопоухий сказал ей, что она хорошенькая, но плохо одета.

В зимние каникулы у меня день рождения. Мне никогда это не нравилось. Каникулы сами по себе для любого человека вроде бы праздник. А у меня еще день рождения — выходит, праздник на праздник. Ничего хорошего. В эти каникулы мама решила мне устроить день рождения в нашей квартире. Она сказала:

— Приглашай кого хочешь. Поля приготовит еды, и мы все будем сидеть в папиной комнате. Пусть к тебе приходят друзья.

Перед самым вечером Варька куда-то исчезла. Все уже сели за стол, — я сидела с Виктором. С тех пор Виктор всегда мне звонит и приходит. Считается, что он за мной ухаживает, и мы уже несколько раз с ним целовались. Мне нравится Виктор, — только Варька надо мной и над ним очень зло всегда смеется. «Опровергатели системы», — говорит. Ну и ладно. Мама, папа и Поля, как обещали, пошли в кино, все выпили уже по первой рюмке, когда вошла Варька. На ней были новенькие лакированные туфли на очень высоких каблуках и новая лакированная сумка, они просто чудесно подходили Варьке. Весь вечер Варька шутила и смеялась и была в ударе, и даже Виктор несколько раз пригласил ее танцевать. Один раз, правда, я сама его попросила, но Варька отказалась.

Когда мама, папа и Поля вернулись из кино и все разошлись и когда мы ложились спать, я нагнулась, чтобы рассмотреть Варькины туфли, Варька сказала:

— Откуда, думаешь, деньги — полста рублей заплатила. Думаешь, откуда?

Варька встала, достала из своего старого портфельчика новенький паспорт — лакированная сумка была еще пуста — и показала мне на второй странице кружок с крестом.

— Это что значит? — спросила я.

— Это значит, — сказала Варька, — что мой скелет продан.

— Как «продан»?

— Очень просто, — спокойно сказала Варька. — Когда я умру, мой скелет отделят от тела и поставят на деревянной подставке в аудитории Второго медицинского института. Если ты меня переживешь — заходи туда, я всегда буду тебе улыбаться. А мне что — и науке послужу, и туфли полюбуйся какие.

_________

Опять лето. Экзамены позади. Я студентка медицинского института, Виктор — тоже. «Что же, пусть врач и не редкая профессия, но нужная и, безусловно, полезная. Пусть хоть и денег много не платят, но из-за пустяка все равно не уволят», — написала я Варьке. Экзамены были как экзамены, трудные, конечно. Я сдала их хорошо. Поля караулила меня в коридорах с кастрюлькой горячей еды. Не знаю, может быть, потому, что папа и мама обещали замолвить за меня словечко, или потому, что Виктор был со мной и неудобно было пасовать, я отвечала хорошо и уверенно и прошла в Первый медицинский институт. А потом как-то за столом выяснилось, что папа, конечно, все перепутал и составил мне протекцию во Второй медицинский. Я по крайней мере спокойна — приняли меня честно. Экзамены проходили волнующе — новички робко жались по углам, а те, кто поступает не первый год, смело давали другим советы. Мы подсказывали друг другу и писали шпаргалки. Ничто так не объединяет, как экзамены, правда ненадолго. И мы решили устроить пикник за городом всех поступивших, но с нами поехали и непоступившие. И мама меня первый раз отпустила одну.

Варька приехала раньше. Она провалилась в два института и сказала, что осенью пойдет работать на почту или на завод, что профессии эти очень скромные, но очень нужные и что там без профсоюза тоже за пустяк не уволят, а она, Варька, ничего не знает о жизни и хочет как следует узнать жизнь. Мы поехали на пикник, и там мне Витя сказал, что любит меня. Больше об этом пикнике я ничего не хочу рассказывать.

Прошел год.

Я иногда пишу Варьке. Варька мне — почти никогда. Я учусь в медицинском институте. Учиться мне там не нравится — мне не нравятся занятия на трупах. Иногда это бывают совсем молодые люди. Позавчера, например, привезли совсем молодого мальчика. Девчонки смеются: «Какой хорошенький» — и поют частушки покойнику — «мой залеточка», — конечно, пока не приходит шеф. А я так не могу. Я все подумываю, не пойти ли мне учиться дальше играть на скрипке. Анатомии я как-то боюсь. И когда я режу трупы, я почему-то вспоминаю Варьку, как она в десятом классе продала свой труп за туфли и как ее будут, когда она умрет, разрезать студенты в анатомичке, и смеяться, и жевать бутерброды. Нет, к медицине у меня нет никаких способностей. Но я решила: попробую еще раз себя преодолеть за этот год. С Виктором мы дружим. Вернее, не только дружим. Наверное, мы с ним любим друг друга — мы живем с ним как муж и жена. Иногда, когда Виктор к нам приходит, мама заводит с ним семейные разговоры. Виктор смеется и говорит, что он пока не знает, где заработать на жизнь. Он подрабатывает пока на заводе. Я не слушаю. Я с ужасом думаю, что было бы, если бы они узнали про наши отношения точно. То есть совершенно точно. Ну, совершенно точно про эти отношения узнать, конечно, нельзя — всегда ведь остается какая-то лазейка, а вдруг это все же какая-то ошибка, — но все же. Я думаю, если бы моим родителям пришлось узнать об этом совершенно точно, они бы просто не поверили. Я лежу в постели и мысленно прикидываю: маме было восемнадцать, когда они поженились. Что же, люди глупеют с возрастом, что ли?

В это лето Варька писала, что едет с заводом в туристский лагерь на юг. Она пишет, что поговорит с моей мамой и меня тоже отпустят. И Виктора прихватим. Мама меня одну, конечно, не отпустила. Она взяла отпуск и поехала со мной. Она снимет комнату недалеко от туристского лагеря, и мы с Варькой сможем видеться каждый день.

Поезд уходил поздно вечером. Виктор с Варькой ехали в общем вагоне, но в купе, в котором ехали мы с мамой, места оказались свободными, и Варька перебралась к нам. Среди ночи в купе раздался шорох, треск и покашливание — вошел новый пассажир и устроился на верхней полке рядом со мной. Через секунду раздалось какое-то странное сопение, потом свист, потом клокотание. Новый пассажир храпел. Сначала он храпел довольно однообразно, с мерными промежутками, и в храпе его даже было нечто успокаивающее для здоровых нервов, конечно: но потом ночной пассажир перешел на виртуозный художественный храп — это был клекот, свист, бульканье, пощелкиванье, шипение и снова свист… Я испробовала все методы, какие знала: дергала ночного пассажира за одеяло, подсвистывала ему; Варька с нижней полки давала советы испугать его; я закричала — ночной пассажир перевернулся на другой бок и снова захрапел со свистом. Под утро мы с Варькой лежали и громко смеялись. Мы в жизни не слышали такого разнообразного художественного храпа. Когда проводница принесла чай, ей пришлось нас будить — мы спали крепким сном. Проснулись мы бледные и злые. Выпили чаю и вышли в коридор. Вслед за нами вышел ночной пассажир. Это был пожилой, уже седой военный. Он постоял возле нас и спросил:

— Девушки, как вы спали?

— Спасибо, вполне прилично, — вежливо ответила Варька и подмигнула мне, дескать, пусть не наслаждается победой своего художественного, уникального храпа.

— Счастливая молодежь, — задумчиво сказал ночной пассажир. — Лично я всю ночь глаз не сомкнул.

Мы с Варькой засмеялись и убежали в общий вагон к Виктору, где смеялись все втроем.

До чего весело ехать поездом на юг! Видишь из окна, как меняется и расцветает природа. На маленьких остановках выскакиваешь на полминуты из вагона, а сердце сжимается — не ушел бы поезд; хватаешь в подол горячую картошку и свежую землянику, огромные связки черешни на палках; в окна вагона на ходу ссыпаются молодые яблоки ведрами — совершенно задаром; и от сладкой черешни и кислых яблок у тебя во рту детская оскомина, и делать ничего не надо, можно лежать на верхней полке, подложив под голову руки и просто смотреть в окно, а поезд все равно двигается — ты едешь туда, куда надо, за тебя работает машинист. Ах, какой это чудесный отдых! Поезжайте на юг на поезде!

Мы выходим с вокзала — на площади растут пальмы. И пусть их всего две, пусть они чахлые, пусть их листья синие от городской пыли — все равно они растут из земли, и растут здесь и зимой. Все равно — это юг.

Мы с мамой, Варькой и Виктором идем снимать нам комнату. Я никогда не была на море и потому не думала, что море такое голубое и такое большое. Я стою и смотрю на море. Варька тоже смотрит и шевелит губами. Я придвигаю к ней ухо, я думаю, что она шепчет: «Здравствуй, море», но она шепчет: «Какая дороговизна». Вероятно, это она о комнате, которую мы сняли. Мы договариваемся о первой встрече, и Варька с Виктором уходят. Виктор даже не обернулся, чтобы помахать мне рукой.

Мы живем на юге возле моря уже целую неделю. Каждое утро, еще до восхода солнца, Варька стучит мне в окно, и мы с ней бежим на море. Взявшись за руки, мы спускаемся по горбатеньким, белостенным, узким и пустынным улочкам на берег, проходим между огромными белыми, без солнца серыми камнями, рассыпанными по берегу, и садимся на огромный камень с надписью: «Здесь». Мы молча ждем восхода солнца и долго смотрим на ту сторону морского залива. На той стороне — замок. Замок из белого камня, из такого же, который лежит на нашем берегу. Белый замок сильно разрушен. Стены вокруг него едва видны. Мы зовем замок Карфагеном. Хотя мы точно не помним римской истории, нам нравится называть так этот замок. Этот пустынный берег с белыми, разбросанными по нему огромными камнями, этот плоский камень с до дрожи таинственным словом «здесь» и этот белый разрушенный замок — как будто видения детства из книг Стивенсона.

Солнце никогда не опаздывает — оно встает ровно в те же секунды, что написаны в календаре. Солнце встает у нас за спиной: сначала розовеет башня замка, потом весь белый замок с остатками древних стен становится нежно-розовым, потом все начинает сиять утренним восходящим розовым солнцем — и замок, и море, и небо над ним, — потом становится больно смотреть.

Заходит солнце тоже в точно установленные в календаре часы. Солнце медленно садится в море за замком. Сначала небо над замком становилось оранжевым, потом краснело, краснели камни на нашем берегу, замок и останки стен становились красными. Потом солнце без следа исчезает в море, и вокруг внезапно становится очень темно, и на небе сразу всходят большие южные звезды, и двурогий месяц встает над остроконечной крышей смутно белеющего замка, и вспоминаются какие-то полузабытые нерусские сказки — с троллями, злыми воронами и женихами-призраками, то есть вспоминается детство, потому что оно тихо нас оставляло. Мы ни у кого не старались узнать историю замка. Утром нам хотелось, чтобы из замка выходили красивые люди в белых одеждах, свободно падающих с плеч, в сандалиях на босу ногу и с амфорами на головах, чтобы они подходили к морю, долго и задумчиво на него смотрели, потом склонялись к нему, набирали бы в амфоры воды и тихо исчезали в темных сводчатых дверях замка с изящными кувшинами на головах. У меня даже однажды сами собой сочинились про замок стихи:

Лишь замок древний

Над морем дремлет,

Храня под крышей прошедшие тайны:

Прошедшие тайны, как старые деньги,

С безумством скряги запер он в стенах.

Стихи были длинные, и мне самой очень нравились. Я даже удивилась, что у меня вышли такие стихи. Но Варьке я их не читала — что-то мне подсказывало: Варьке не понравятся мои стихи. Вообще наши отношения с Варькой в то лето уже сильно переменились. Мы часто все втроем сидели, поджав ноги, на большом камне с надписью: «Здесь», который со всех сторон омывало море, и смотрели на заход или восход солнца и ничего не говорили. Лишь однажды Виктор сказал, что не решился бы доплыть до земли.

— Отчего же? — спросила Варька. — Замок ведь очень близко. Вот Света бы не побоялась, правда?

Я промолчала, а Виктор сказал:

— Ну зачем ты? Ей — слабó.

И я опять промолчала. В другой раз, когда Виктор пришел к нам на камень, я стала читать свои стихи про замок. Я так и знала: Варька засмеялась посередине.

— Давайте лучше петь песни, — сказала она.

С некоторых пор мне перестала нравиться Варька. Или я изменилась и предъявляю к людям излишние требования? У меня все же единственный друг детства — и она мне перестает нравиться.

Кроме белых развалин, украшающих наш берег, и плоского камня с выдолбленным словом «здесь», с маленькими крабами, живущими под ним, нам нравились пустынность нашего берега, четкие силуэты рыбаков, застывших в своих лодках далеко в море, — в общем, нам нравилось все, что у нас было. Не нравился нам только один человек, который волею судеб, как часто бывает, как раз и был нашим неизменным спутником. Он приходил немного позже нас, ближе к восходу солнца. Это был пожилой белотелый худой мужчина, очень словоохотливый и педантичный. Приходил он, как и мы, к камню с выдолбленным словом «здесь», расстилал на камне газету и только после этого медленно раздевался, складывая с дотошной аккуратностью каждую вещь и укладывая ее на камне в аккуратную горочку. Затем он становился спиной к белокаменному замку и, глядя на восходящее солнце, делал несколько вдохов и выдохов, перекидывал через плечо белоснежное махровое полотенце и спускался — в длинных синих сатиновых трусах, белых парусиновых туфлях, в соломенной шляпе и с белой эмалированной кружкой в руках — к морю. Минут двадцать он полоскал морской водой горло, булькая на весь пустынный берег и сплевывая воду в море. Потом он мочил полотенце в море, растирал живот и плечи, подходил к камню, на котором горочкой лежали его вещи, медленно и тщательно одевался, потом ложился на камень, несколько раз поднимал и опускал худые ноги, потом вставал, стоял неподвижно. Потом уходил. Он рассказал нам с Варькой, что купается здесь каждое утро вот уже сорок лет, с небольшим перерывом в войну, когда он работал по снабжению, и что то, что он регулярно пользуется морем, сохранило ему внешний облик и здоровье целиком, что у этого берега море очень полезное и кто им регулярно пользуется, тот вполне может прожить до ста лет.

Нам не нравились его старость и педантичность, не нравились его слова, которые он говорил особенно часто: «регулярно пользоваться морем», «здоровье», «долгожитель», «снабжение», «финансирование», — и мы между собой звали его «снабженец-финансист», не очень вдумываясь в смысл этих слов, но вкладывая в них что-то мелочное, обидное. Снабженец явно льстил нам. Он заговаривал с нами каждый день, — впрочем, это, может быть, было ему нужно для тренировки упругости голосовых связок, — и льстиво называл нас русалками.

В самом деле, едва всходило солнце и мы успевали полюбоваться нашим утренним розовым Карфагеном, как Варька скидывала платье и входила в прозрачную воду на несколько часов с небольшими перерывами. Она плавала сначала возле берега, потом стала отплывать от берега все дальше и дальне и, наконец, очень быстро и без опаски доплывала до того места, в пяти-шести метрах от берега, где плавала обычно я. Я удивлялась, что делается с Варькой, — обычно она очень боялась воды и всегда говорила, что на глубине плавать ни к чему, вполне достаточно войти до пояса в воду и окунуться разочка два-три тем, кто не хочет пижонить. А здесь в один из дней она раздобыла доску и, равномерно ударяя параллельными ногами, заплыла дальше меня. С этого дня, едва всходило солнце и мы едва успевали взглянуть на розовый замок, мы скидывали платье, входили в воду, и начинались сразу же наши тайные соревнования с Варькой — кто кого? Мы заплывали все дальше и дальше от берега, и обычно все же к берегу первой поворачивала Варька.

Однажды утром Варька пришла на берег с Виктором. Мы посмотрели на утренний замок, послушали, как громко финансист полощет горло, потом вошли в воду и поплыли. Мы плыли все дальше и дальше от берега, а Варька не сворачивала назад. Она плыла все вперед и вперед, и я хоть и злилась, что она так старается перед Виктором, оставшимся на берегу, но плыла за ней. Мы плыли, стараясь обогнать друг друга, то одна, то другая плыла впереди, стараясь изо всех сил. Я слышала, как хрипло и неровно дышит Варька, и думала, что она вдруг утонет, но мне ее нисколько не было жалко, потому что она сама выдумала эту затею и она сама, только сама может ее остановить, потому что она сама привела Виктора и неизвестно, что она ему наговорила по дороге; а мне повернуть к берегу было бы все равно что сдаться. Сердце ударяет то очень часто, то редко, и воздух с водою режет горло и щекочет в носу. И вдруг в бухту идет белый пароход с толстыми синими трубами, и пароход идет прямо на нас и оглушительно гудит; и Варька гребет одной рукой, а второй машет изо всех сил, и я машу рукой — ведь ни она, ни я не хотим погибнуть в винтах парохода, — и пароход сворачивает и идет ближе к берегу, и стоящие на палубе машут нам платками и белыми шляпами — ведь никто не знает, как нам трудно плыть. Но вот уже близко прибрежные камни, усеянные, как иголками, острыми ракушками. Сверху камни маленькие, но здесь глубоко, и эти камни лежат на дне — мы уже искололи об них колени; и вот Варька взбирается на один из камней, она обрезала ступню и стоит, поджав ногу, и я замечаю, что Варька очень похудела за этот год, и что лицо у нее стало худым, и это ей очень идет. И вот мы уже идем по берегу, и Варькина нога оставляет красную полосу на белом прибрежном песке, и мы, как настоящие исследователи новых земель, поем нашу любимую песню: «Осторожней, друг, здесь никто до нас ведь не был, в таинственной стране Мадагаскар».

А замка с берега не видно, и дорога идет в гору, и мы становимся великодушными и обнимаемся, как в школе на большой перемене, и хотя нам идти так не очень удобно, но нам хорошо так идти. И дорога идет все выше в гору, и мы все поем песню про Мадагаскар, и этот берег освещен солнцем, а тот берег, мы знаем, еще в тени; но ни она, ни я не оглядываемся посмотреть, там ли еще Виктор и видно ли нас ему, может быть, потому, что мы знаем, что там и что все ему хорошо видно. Внезапно перед нами появляются колючая проволока, ослепительная стена низкой мазанки, на стене два огнетушителя, и вырастает толстая женщина в синем халате и красном платке.

— Куда вас черти несут? — кричит женщина.

— Как пройти к замку? — кричит в ответ Варька. — Мы с того берега.

— Плывите отседова! — кричит женщина. — Здесь море запретное и зона запретная тож. И чтоб духу вашего! — Неожиданно женщина нацеливает на нас ружье.

Мы сбегаем с горы на берег. Мы больше не оглядываемся, чтобы подождать друг друга, хотя Варька прыгает по камням на больной ноге. Так же, не глядя друг на друга, мы спускаемся по колючим осклизлым камням в море и плывем, стараясь обогнать друг друга. Тот берег темный и так далеко, что мне уже не хочется плыть, — все равно это кажется так далеко, что где уж человеку ростом в полтора метра преодолеть это, и я часто переворачиваюсь на спину и даже не смотрю, куда плывет Варька, потому что он все еще стоит на камне, загорелый и черноволосый, как цыган, и черным, цыганским, жадным глазом, наверное, смотрит то на меня, то на Варьку и, наверное, хочет, чтобы я, а не Варька приплыла первой. Хотя откуда я могу знать, чего он хочет, — ведь Варька, та тоже старается изо всех сил, и мне очень хочется, чтобы на том плоском камне в своей смешной старомодной шляпке оказалась бы мама — ведь ей было бы все равно, кто из нас доплывет первой, лишь бы доплыли, и если первой доплывет Варька, она все равно будет любить только меня одну, — он уже освещен солнцем и блестит на солнце — шоколадный, в синих плавках, словно полированный.

Когда мы выходим на берег, на берегу никого нет. Камень финансиста — пустой и чистый. Он ушел сегодня раньше времени — может быть, боялся, что мы все же начнем тонуть и ему придется нас спасать. На нашем плоском камне — следы босых ног. Горочки нашей одежды лежат на песке. Мы с Варькой не смотрим друг на друга. Мы одеваемся и смотрим на тот берег. И, против всех законов оптики, на том берегу мы видим два кривых столба и колючую проволоку, натянутую на них, и два огнетушителя на белой стене…

Варька больше не приходит на мой берег. Через неделю мы с мамой уезжаем в Москву. Мне все понятно. Как-то Виктор звонит мне по телефону и приглашает на свою свадьбу с Варькой. Он спрашивает, не вышла ли я замуж, он сильно смущен. Свадьба у них будет в общежитии. Я обещаю прийти на свадьбу — но не иду. Я в этом году буду пробовать поступить в Консерваторию. Мне все больше и больше не нравятся мертвецы и нравится классическая музыка.

Прощай, Варька! Счастья тебе в семейной жизни!

В канун Нового года

Сегодня канун Нового года. И Кеша, как все в этот день, ждет чего-то необычного. Всю дорогу из школы домой он бежит, но сам этого не замечает, потому что все на улице бегут и торопятся. Хотя Кеша учится в первую смену, сегодня его задержали: вечером новогодний бал старшеклассников. Прыгунов говорил, что пригласили старшие классы параллельной женской школы. Он знал об этом, потому что его тоже пригласили читать приветствие для старшеклассников, а все остальные ученики младших классов, и Кеша, конечно, тоже, делали для высоченной елки гирлянды из ваты и разноцветной бумаги. Один Прыгунов не клеил, не красил. Зачем? Его и так пригласили. Прыгунов очень волнуется. Он уже сбегал домой, вместо клетчатой рубашки надел белую и теперь ходит между ребятами и бубнит одно и то же: «Первомай — хорошо, и ноябрь — хорошо, Женский день — хорошо, а Новый год — лучше». Стихи эти сочинила Лидия Георгиевна — их учительница. Когда Прыгунов проходит мимо нее, она перестает сшивать бумажные бусы, кивает Прыгунову головой и повторяет: «Первомай — хорошо, и ноябрь — хорошо. Женский день — хорошо, а Новый год — лучше».

Кеша старался сделать поменьше гирлянд, чтобы не идти в актовый зал смотреть елку: хоть это и интересно, но непременно задержит его, а дома его ждет мама, своя, еще не украшенная елка и свой домашний Новый год, который они будут встречать вдвоем с мамой.

Всю дорогу из школы домой Кеша бежит, бросает портфель вниз с верхней ступеньки; портфель подскакивает, съезжает вниз по перилам и останавливается возле двери, будто ждет Кешу. Кеша опирается о железные перила: два прыжка — и он возле двери. Он привстает на цыпочки, звонит несколько раз, потом смеется, вспомнив, что звонок у них давным-давно не работает и что эту зеленую надпись поперек двери — «стучать» — сделал он сам. Он стучит кулаком, потом двумя кулаками. За дверью замяукала Мочалка. Кеша начинает стучать одним каблуком, другим, по очереди, без перерыва. Мочалка мяукает громче. Кеша становится на ступеньку, тянется вверх рукой и проводит пальцами по верхнему косяку двери. С косяка летит темная косматая пыль. Кеша отходит от двери к противоположной стене, подпрыгивает — ключа нет. Нет его и в узкой щели под дверью. Оттуда только слабо дует домашней пылью.

Кеша садится на портфель и прислоняется спиной к двери. Возле двери совсем темно, сверху падает тощий серый свет, на лестнице и в квартире опять тихо, и Кеше кажется, что слышно, как звенит электрический счетчик и кто-то тихонько хихикает над ним.

Мама, наверное, получила зарплату и пошла купить лимонаду, соевых конфет, бенгальских огней и, может быть, если останутся деньги, кулебяку. Когда мама получает деньги, она их тратит почти все сразу, и у них в доме праздник. Мама накупает таких вкусных вещей, про которые не все ребята в классе, должно быть, знают, как называются; нечего говорить, что и не пробовали. Поэтому Кеша считает, что они с мамой живут лучше других. Еще бы! Как можно считать, что ты живешь плохо, если два раза в месяц ешь горячую кулебяку, копченую колбасу, шоколадное молоко, икру, пирожное «эклер» и даже трюфели? Ничего, что в остальные дни у них не бывает чая и сахара, — не каждый же день у человека должен быть праздник!

— Странно вы живете, не по-людски, — сказала мать Зинки, когда мама зашла к ним за Кешей и попросила у нее тридцать рублей взаймы. — Разом — густо, разом — пусто.

— Разом — густо, разом — нет ничего, — смеется мама. — В получку я вам отдам обязательно.

Часто бывало: мама отдавала всю получку — долги! Мало кто стал давать маме деньги взаймы: каждый на что-нибудь копит. Мама не обижается, когда ей отказывают.

— Понятно, понятно, — говорит она торопясь. — Война кончилась, людям хочется пожить получше.

— Почему же вам не хочется пожить получше? Десять лет как война кончилась, а вы все в подвале живете. Пойдите в райисполком, встаньте в очередь. Ребенок-то весь зеленый, как горох без свету, — говорила ей Зинкина мама.

— Надо бы, надо бы, — соглашается Кешина мама. И потом виновато: — Да привыкли уж как-то. Как-никак все же кухня собственная. Так что мы с Кешей домовладельцы.

Сидеть под дверью скучно, и Кеша вспоминает, как жил он в детском доме. Откуда он там взялся и где жил раньше — он не помнит. Помнит только, что был в младшей группе и есть давали мало, говорили: «Война». Помнит, как старшие ребята и особенно один, в прыщах, Витька Кожух, — подкарауливали ребят у столовой и отнимали у них хлеб, который они несли с обеда за пазухой, чтобы съесть его ночью под одеялом, разжевывая до кислой кашицы и проглатывая по маленькой капельке. Такой разжеванный хлеб казался драгоценно-вкусным. После войны он такого хлеба уже не ел, хоть и бывал сыт не всегда. Вспомнил он также, как один раз он все-таки миновал с хлебом старших ребят и съел свой хлеб, как и мечтал, — под одеялом, и как ребята Витьки Кожуха сильно его побили и жаловаться не велели, и ему пришлось сказать воспитательнице, что он упал с дерева, и его оставили без обеда и без ужина, чтобы он в следующий раз на деревья не лазил. Вспомнил он довольно смутно, как приходил к забору их детдомовской территории какой-то незнакомый мужчина, очень-очень красивый и высокий. Безымянный этот мужчина манил его к себе пальцем, доставал из кармана пригоршню сахара и отдавал Кеше, а потом смотрел, как Кеша запихивал в рот и грыз, торопясь и оглядываясь, пропахший табаком сахар. А мужчина смотрел и тогда, когда Кеша, съев весь сахар и отбежав к дому, оборачивался в удивлении, чего ждет этот незнакомый мужчина за забором. А однажды Кеша его не узнал, потому что увидел совершенно другого человека в зеленой одежде и пилотке. Кеша ждал своего человека и потому вышел из-за дерева не сразу, а когда ударили по железяке к обеду, — все-таки вышел из-за укрытия, чтобы спросить у зеленого, не видал ли он его человека, но зеленый вдруг наклонился над низкой оградой, поднял через нее Кешу, приблизил к своему лицу, и тут Кеша узнал его и увидел, что свой человек плачет. Кеша попросил его поскорее отдать ему сахар, потому что звонили уже на обед и он может опоздать. Свой человек заплакал сильнее, плотно прижал к себе Кешу, так что у него в боку что-то хрустнуло, и он вроде бы вскрикнул; человек, наклонившись, опустил его на землю через ограду, отдал ему сахар с прилипшими к нему табачинками, и Кеша побежал к себе в столовую, набивая рот сахаром, чтобы не увидел его Витька Кожух. На следующий день Кеша пришел к забору к своему человеку за сахаром, но его не дождался. В общем, не видел его больше Кеша.

Вспомнил он, как в детском доме была елка и как под елкой выступал клоун. Одна щека у клоуна была белая, а другая — красная, — всем это очень нравилось. Но вот клоун вынес мешок, достал из него корзинку, полную пряников, показал ее публике, сидящей в огромном зале, и закричал пронзительным голосом, таким, каким и теперь кричат клоуны в цирке: «Вы это видели?» — «Видали!!» — ответила ему вся детская публика и Кеша, потому что они все уже любили клоуна с разноцветными щеками. «Не увидите!» — ответил им клоун, оскалился и вдруг стал кидать в свой огромный рот пряник за пряником до тех пор, пока корзинка не опустела. Зал притих, потом в первом ряду тоненько заплакала какая-то девочка, потом другая, еще одна, и скоро заплакали все, кто был в зале. Заплакал и Кеша. Он почему-то вспомнил тогда ушедшего от него незнакомого человека, приносившего ему сахар, на которого он в последний раз даже не оглянулся.

С громким стуком то и дело хлопает дверь в подъезде. Кто-то поднимается, отдыхая после каждых четырех шагов. Может быть, к Зинке бабушка идет на Новый год. Разнообразные шаги одинаково удаляются по лестнице вверх. Иногда наступает торжественная тишина, будто сохраняющая память об ушедшем наверх человеке. В будни нет такой тишины. В будни и Зинка и Димка с пятого этажа бегут из школы… Когда мама забывает ему оставить ключ, он может их остановить и поговорить с ними. В будни можно и во дворе поиграть до темноты и слепить снежную бабу, а если кто-нибудь вынесет мяч, то и в футбол. Сейчас же, наверное, во дворе никого нет. Кеша прислоняет портфель к стенке, чтобы мама, когда придет, поняла, что он, Кеша, вернулся из школы и находится недалеко, и выходит во двор. Там никого нет. Даже старушки не сидят на скамейках. Падает крупный сиреневый снег. Он покрыл низкую ограду детской площадки, песочницу, карнизы окон. В окнах еще темно. На улице фонари не горят. Сиреневый снег покрывает плечи, шапки прохожих, крыши машин, исчезает в фиолетовой подтаявшей грязи. По сиреневым сугробам на плечах и шапках прохожих можно узнать, сколько тот или иной человек бродит по улице. Некоторые люди с зонтами. И на них тоже сугробы.

На стоянке такси длиннющая очередь. Обычно тут стоят машины с зелеными огоньками, а людей нет. Сейчас все наоборот: машин нет, а людей — длиннющая очередь. Двое мужчин и одна женщина держат елки. На ветках елок тоже сиреневый снег, и Кеше кажется, что вся очередь стоит в негустом лесу. Вдруг в одной из женщин Кеша как будто узнает маму: у нее такая же шапка, и сумка, и на шее платок. Кешу вдруг знобит от страха, ему начинает казаться, что с мамой что-то случилось, что, может быть, напали на нее братья-разбойники, как в сказке, и ограбили ее, похитили, а может, даже убили. Кеша вспоминает, как однажды в детском доме позвала его директорша, как сказала, что за ним приехала мама, как он шел за директоршей и не верил, потому что не знал, была ли у него мама когда-нибудь, не знал, должна ли быть у человека мама. Вспомнил, как мама гладила его по голове, и вспомнил ее будто бы, хотя еще долго называл ее тетей. Теперь ему смешно, почему он называл ее тетей, и смешно даже, когда другие называют ее тетей или по имени-отчеству, потому что теперь уже не понимает, как маму можно называть не мамой.

Женщина в маминых шапке, платке и с ее сумкой вдруг повернулась и пошла по улице. Кеша пошел за нею. Она вошла в универмаг. В универмаге горел яркий свет, посреди большого зала стояла огромная елка, на макушке горела разноцветная звезда; непонятно, кто и как мог повесить ее на такую верхотуру. Возле прилавков толпились люди, и Кеша сразу потерял женщину. Он потолкался возле прилавка с надписью «ТЭЖЭ», — здесь пахло духами и сквозь толпу женщин невозможно было пробиться. Подумав, пошел туда, где продавались игрушки, посмотрел на цветные поезда и мячи и пошел к прилавку, над которым было нарисовано море; по нему плыл белый пароход, из трубы шел черный дым. И продавали здесь удочки, надувные матрасы, плавки и разноцветные халаты, махровые полотенца, крем для загара и многое другое. Кеша на море никогда не был и потому представлял его себе как большую реку. Мама говорила, что у моря один берег. Этого Кеша не мог себе представить; он представлял себе море синим и широким, синее и шире, чем река, но обязательно с двумя берегами. Конечно, он верил маме: мама один раз была на море, правда очень давно, в детстве, но все-таки он не мог представить себе море иначе. От того времени, когда мама была на море, осталась большая фотография на толстой бумаге с золотыми буквами внизу. На фотографии была девочка в коротком бархатном платье с большим белым бантом в длинных, до плеч, волосах: рядом с девочкой стояли два мальчика: один, маленький, — в темных бархатных штанишках до колен, с белым бантом под горлом, другой — в длинных штанах за колено, в пиджачке и тоже с бантом; за ними мужчина в пенсне и с широкой бородой, рядом с ним — женщина в темном платье с белым воротником и с волосами, забранными в валик. За ними всеми — дерево, за деревом — вода. Когда Кеша раскрывал бархатный альбом с золотыми заклепками на этой странице, мама вздыхала и каждый раз объясняла, что вода — это море, дерево — пальма, маленькая девочка в бархатном платье — она сама, мальчик справа — ее брат Боря, Борис Викторович, теперь в Москве видный человек; мальчик слева — ее брат Витя, о нем лучше не вспоминать; женщина сзади — Кешина бабушка в молодости; очки на человеке, стоящем сзади, — пенсне, сам он — ее отец, Кешин дедушка, крупный русский издатель. В его имении, где они росли детьми, бывали великие русские писатели: Чехов, Гончаров, Лесков, даже Лев Толстой, который сажал маму на горшок. Из всей фотографии Кеша любил девочку в бархатном платье с длинными волосами и мальчика слева от нее в коротких бархатных штанишках, о котором лучше было не вспоминать, но которому мама время от времени писала письма. Дядя Витя был «врагом народа» и всю войну воевал в штрафном батальоне. Кеша помнит, как после войны он приезжал к ним, к маме, Кеше и бабушке, как привез им откуда-то большую банку меда. Он морщился и хмурился, осматривая их квартиру, все время держал Кешу на коленях, гладил по голове и говорил:

— Не понимаю все же, как дочь и жена потомственного русского дворянина могли упасть до такого положения? Мир этого им никогда не простит.

— Тише, тише, Витюша, — пугалась мама. — Бог с тобою. — И сразу же улыбалась, глядя, как дядя Витя гладит, не переставая, Кешу по голове.

Уходя, дядя Витя сказал:

— Слушай, отдай мальчонку мне. Я научу его быть последовательным.

Вскоре его снова посадили в тюрьму, увезли прямо из больницы, где ему должны были делать операцию на раненой руке. Что значит быть последовательным и шутил ли дядя Витя, когда хотел забрать его, Кеша не знал.

«Ничего, Витюша, — читал Кеша, стоя за плечом мамы и глядя, как она, думая долго-долго над каждым словом, медленно писала, — все, что ни делается, делается к лучшему, выпустят тебя обязательно, а ты за это время хорошенько разберись. Руку, конечно, жалко, но ведь и хуже бывает».

Кеша не знал, в чем надо разобраться дяде Вите, ведь он уже взрослый. Ему казалось, что мама пишет не то, что хочет, чего-то недоговаривает.

Крупного человека, дядю Борю, Кеша ни разу не видел, но как-то в уборной нашел от него письмо, написанное на машинке. Дядя Боря писал: «Сестра! Спасибо тебе за трогательное желание помочь мне вести хозяйство. Однако согласиться на твое предложение не могу: привыкнув к одинокой жизни, я стал к старости крайне нетерпимым, упрямым и сварливым, так что, как только самую мелочь сделаешь ты не по мне, я непременно тебя обругаю, чем рассею розовую дымку воспоминаний о нашей детской любви друг к другу. Что касается тяжелой жизни, которую, как ты пишешь, тащишь за-ради куска хлеба, то и я веду таковую, то есть тружусь в поте лица со времен отрочества и сам всего достиг и добился, чего и тебе советую. Приветствую изменение тобой фамилии, а также то, что ты незаконнорожденному сыну своему не дала нашей родовой фамилии — ведь и отец не дал бы ему своей фамилии. Посылаю твоему отпрыску шапку, сзади не моль ее съела, а зацеплено за гвоздь, так что починить можно». Кеша не понял многих слов: «допрёшь», «отнюдь»… Поэтому, хоть и выучил письмо наизусть, оно оставалось непонятным, особенно после того, как спросил у мамы, что такое «незаконнорожденный», а она сердито сказала, что слово это ничего не значит, что выдумали его и говорят плохие люди, чтобы обижать хороших. После такого ответа Кеша уже не спрашивал про другие непонятные слова, решив, что их тоже выдумали плохие люди, плохой дядя Боря, чтобы обидеть его и маму. Шапку, которую прислал дядя Боря, мама зашила и послала дяде Вите.

— Там морозы не то, что у нас, — сказала она, подписывая на коробке адрес.

После того как мама нашла Кешу в детском доме, поселились они в Ярославле, в сенях деревянного дома, у сторожихи. Сторожиха ворчала на них и заставляла Кешу снимать резиновые сапоги у входа. Мама каждый день ходила на почту и один раз возвратилась радостная:

— Бабушка нас вызывает. — И прочла телеграмму: — «Жива квартира разрушена получила другую той же улице приезжай ребенком жду».

В этот же день они поехали в Ленинград. Когда мама увидела дверь их квартиры, она решила, что они ошиблись адресом, но в двери появилась бабушка, вся оранжевая от какой-то болезни. Увидев оранжевую бабушку в дверях подвальной квартиры, мама заплакала: ни квартира, ни бабушка ей не понравились. Кеше, наоборот, понравилась оранжевая бабушка и квартира понравилась тоже: мимо окон проходили ноги, а он, лежа на диване, догадывался, какие у этих ног могут быть головы, и так этому научился, что мог у кого угодно выиграть американку. Он выиграл однажды у Прыгунова, когда тот пришел к нему и они поспорили о ногах в желтых ботинках и широченных брюках. Прыгунов сказал, что это, наверное, какой-нибудь завуч или даже министр, а Кеша сказал, что это дворник Федор идет за пивом. Вышло по-Кешиному, правда, Кеша угадал потому, что уже не раз видел этого дворника в желтых ботинках. Но Прыгунов все равно не отдал Кеше проигранного перочинного ножа с двумя лезвиями.

Бабушке Кеша тоже понравился: она ведь тоже его ни разу не видела и приняла таким, каким он пришел. Мужчина в пенсне, как говорила мама, был Кешиным дедушкой и очень-очень видным человеком. Когда Кеша однажды спросил, кто был виднее, дедушка или дядя Боря, мама ответила:

— Ну конечно же дедушка, как можно сравнивать!

А бабушка рассказала: дедушка до революции был очень крупным издателем. Именно к нему пришел однажды Лев Толстой и посадил маму на горшок. Когда Кеша рассказал Прыгунову про Льва Толстого, без горшка, конечно, его целую четверть дразнили «буржуем». Это было несправедливо, потому что дедушка сразу после революции отдал свою типографию и издательство советской власти и работал в этом самом издательстве заместителем директора и получал небольшое жалованье до тех самых пор, пока не умер.

Кеша еще раз посмотрел на голубое море и белый пароход и пошел дальше. Возле посуды не было очереди. Весь год Кеша собирал по рублю, чтобы купить маме чулки со стрелкой. Вместо киселя с булкой он брал один кисель или одну булку. Но в один день, когда он уже накопил сто рублей и пошел покупать чулки, ему сказали, что у него теперь не сто, а десять рублей, если он переменит их в кассе. Кеша не поверил: считать он умел и знал, что у него сто рублей. Он пошел в другой магазин, и там ему сказали, что деньги его сильно уменьшились со вчерашнего дня, и сказали какое-то непонятное слово. Но Кеша опять не поверил и стал ждать, когда все станет по-старому. На завтрак мама давала ему новые два рубля, их Кеша все тратил, а старые не доставал. Теперь Кеша посмотрел на красивую синюю вазу, подумал, что, может, пришло то время, когда денег его станет столько, сколько было, достал из-под подкладки и показал продавщице свои сто рублей, спросив: «Хватит за вазу?» Продавщица посмотрела на его деньги и сказала: «Два месяца назад поменять надо было, тогда хватило бы». Кеша спрятал деньги обратно под подкладку и вышел на улицу. Зажгли фонари и разноцветные лампочки на елке перед входом. Во многих окнах горел свет. Снег перестал. Улица стала черной, фиолетовая грязь под ногами подмерзла, стало скользко. Елки в клетке с надписью «Елочный базар» занесло снегом; они заиндевели и были тоже будто наряженными. Очередь на такси стала еще длиннее. Три человека держали в руках елки, и очередь опять казалась как бы в негустом лесу. Кеша вспомнил про маму, сумку и разбойников и побежал к дому. Уже от угла он увидел, что в их окнах темно. Кеша вошел в подъезд. Он увидел свой портфель, прислоненный к стенке, на всякий случай постучал негромко в дверь, опять замяукала Мочалка. Конечно, можно подняться на второй этаж и зайти к Зинке, но Кеша представил себе, как ему откроет дверь Зинкина мама, как скажет сладким голосом: «Сними-ка ботиночки, детка», — и, стирая белой тряпкой следы Кешиных ботинок, будет грустно смотреть на его пальцы, торчащие из дырявых носков, потом проведет его через комнату, где под большой елкой накрыт стол с огромным пирогом посредине, к Зинке в комнату, крикнув: «Зина, к тебе гости!» Он войдет в отдельную собственную Зинкину комнату с кроватью, окруженной тоненькой сеткой и покрытой розовым одеялом, с обоями, на которых нарисованы всякие морды смешных птиц, котов и собак, где на люстре-тюльпане раскачивается зеленый паровоз с красными вагончиками, а в углу стоит Зинкина украшенная елка. А когда он будет уходить, Зинкина мама пойдет за ним, спросит сладким голосом: «Уже? Чего апельсинчиков не взял?» — и протянет ему самый маленький апельсин.

Нет, к Зинке Кеша не пойдет. Он стал опять думать о маме. Когда она росла в имении дедушки, она научилась игре на рояле и языкам. После революции она поступила в консерваторию к большому музыканту, папиному товарищу по лицею. Мама говорит, что перед войной она начала давать сольные концерты, у нее сохранилось даже несколько афиш; давала она и концерт в Москве, на который пришел дядя Боря: тогда Кеши еще не было на свете, и дядя Боря переписывался с мамой. После концерта дядя Боря пришел к маме за кулисы и сказал: «Недурственно! Право, недурственно; я думал, будет гораздо хуже». Перед войной мама уехала с концертной бригадой куда-то далеко и уже в Ленинград не возвратилась, потому что родился Кеша и вскоре началась война. Квартиру, где осталась одна бабушка, разворотило бомбой, и комнаты залило нечистой водой. Последний раз о рояле, который «погиб» во время бомбежки, о Бахе и своих концертах мама говорила у дяди Саши, куда они переехали с Кешей, когда от бабушки из-за ее болезни стало плохо пахнуть. У дяди Саши масла и булок было сколько хочешь. Кеша вспомнил, как он ходил вокруг стола, откусывал большие куски булки с маслом и приговаривал: «Вы это видели? — Проглатывал кусок и добавлял: — И больше никогда не увидите!» За этим занятием его однажды застала Берта Леонтьевна — дяди-Сашина мама. Она и раньше появлялась везде бесшумно, будто плавала по квартире.

— Надеюсь, мальчик, — поморщившись, сказала она, — ты больше не будешь ничего брать без спроса? Надеюсь, что ты будешь тихо себя вести и не будешь слишком шуметь? — Потом поджала губы и добавила: — Хотя вряд ли это возможно.

То же самое сказала она, когда ночью отчего-то разъехались стулья, на которых Кеша спал в столовой, и он со страшным грохотом очутился на полу. В третий раз она выговорила эту фразу, когда дядя Саша накричал на него в коридоре, а мама заплакала. Она появлялась везде и всегда, когда Кеша что-нибудь делал не так: брызгал ли на пол, ронял ли нечаянно вилку, оставлял ли следы на полу или пил воду из носика чайника, — Берта Леонтьевна была тут как тут со своей неизменной фразой: «Я надеюсь, мальчик… хотя вряд ли…» Вполне возможно, что она неотступно следила за Кешей. Дядя Саша целыми днями сидел у себя в комнате за маленькой дверью. Иногда туда входила Берта Леонтьевна, и тогда оттуда доносился отрывистый стук машинки. Ни маме, ни Кеше за дверь входить не разрешали. Но как-то вечером, когда мама уехала в гости к оранжевой бабушке, а Берта Леонтьевна с дядей Сашей ушли в театр, наказав Кеше, как Синяя Борода своей молодой жене, не входить в дяди-Сашину комнату, Кеша, вспомнив, как поступила молодая красавица в сказке, тихонько приоткрыл дверь, ожидая увидеть гору трупов маленьких мальчиков, которых убила Берта Леонтьевна за шум и неучтивость. Но в комнате ничего, кроме стола, кресла, маленького стола с пишущей машинкой и множества книг по стенам, не было. Вытянув шею, Кеша читал названия книг, пока не вернулась от бабушки мама и, испугавшись, не утащила его в столовую. У дяди Саши, кроме всего прочего, был рояль. Первое время, когда дядя Саша уходил к себе в книжную комнату, мама садилась за рояль и играла не песни, а что-то длинное, разнообразное, громкое и тихое — не для детей. Но тут же бесшумно открывалась дверь книжной комнаты, в столовую входила Берта Леонтьевна и, зайдя со стороны, чтобы мама ее увидела, говорила: «Вы разве не знаете, что Сашенька работает?» И всякий раз, когда мама садилась за рояль, она выходила из комнаты и теперь уже молча становилась перед мамой. Потом мама стала играть на рояле очень тихо какие-то красивые песни. Но как-то дядя Саша сказал:

— Женщина не может быть хорошей пианисткой, ей никогда не достичь духовной сложности, вложенной в музыку великими композиторами, например Бахом. Недаром женщины никогда не были серьезными композиторами. Почему бы тебе не заняться переводами? Не выучить, например, китайский язык? Времени у тебя много, а он вот-вот войдет в моду.

И мама перестала играть на рояле, купила себе русско-китайский словарь, и когда дядя Саша уходил в книжную комнату, Берта Леонтьевна готовила ужин, а Кеша делал уроки, мама грустно смотрела мимо китайского словаря на рояль. Однажды, когда он шел по коридору мимо книжной комнаты, дверь ее вдруг растворилась с резким стуком, и на пороге вырос дядя Саша, в очках с толстыми стеклами, за которыми глаза казались очень большими и очень добрыми, с лоснящимися губами, будто он только что поел гречневую кашу с маслом, затопал ногами и закричал:

— Не топать! Не топать! Сколько раз можно говорить: когда я работаю — не топать!

Кеша сначала подумал, что он говорил себе, но когда выплыла Берта Леонтьевна и сказала: «От него не будет покоя, я всегда это говорила», выбежала мама, прижала к себе Кешу и закричала: «Не кричите на него, ведь он ребенок», — Кеша понял, что дядя Саша затопал и закричал на него.

Через несколько дней они вместе с двумя облупленными чемоданами переехали в прежнюю квартиру. Оранжевой бабушки не было. Мама сказала, что она уехала навестить дядю Борю. Пружинного матраца, на котором она спала, тоже не было, и вообще не было ее вещей: ни карт, которые она целый день перекладывала, ни очков, ни дырявого серого платка. Из ее вещей остался только темный шкаф. Шкаф был настолько большой, что, по-видимому, просто не пролезал ни в окно, ни в двери; было совершенно непонятно, как его сюда втащили. Бабушка Кеши больше к ним не вернулась, да она, как видно, и не уезжала. Это Кеша узнал случайно, но точно. Как-то на какой-то праздник Зинкина мама пригласила на обед Кешину маму вместе с ним, чтобы загладить, наверное, обидные слова, которые Зинкина мама кричала ей как-то со своего этажа: «Мужиков водишь, а белье носишь грязное! Какой мужик-то спать-то с тобой согласен! Дворянка!»

— Да будет вам, Раиса, — тихо сказала мама и ушла почему-то в квартиру, больше ничего не ответив и рассердив этим Кешу, — уж он бы за этой крикуньей слова последнего не оставил, уж он бы нашел, что сказать, хотя бы то, что она Зинку, свою дочку, ненавидит, и котеночка ей не берет, и что от Вадима Тимофеевича бормашиной пахнет, да мало ли чего можно припомнить. Но мама улыбнулась, как девочка там, на фотографии, и сказала: — С удовольствием, придем с Кешей непременно.

За обедом он почему-то громко рассказывал Зинке, что дома его ждет большая овчарка, которую ему позавчера купили, и вскорости они с мамой переедут в отдельный дом. Зинка вытаращила глаза, подавилась компотом, а Зинкина мама вся покраснела и спросила у Кешиной мамы, правда ли это? Вот тут бы маме и ответить, что правда, что ей давно отдельный дом предлагают, но она не хочет туда переезжать, потому что тут уж как-то привыкла. Но вместо того мама сказала:

— Кеша, ты зачем говоришь неправду, кто тебя этому научил?

И тут что-то с Кешей случилось, и он вдруг закричал:

— Ты! Ты меня научила. Ты всегда все врешь!

За столом стало тихо, и Кеша увидел, как Зинкина мама обвела глазами всех сидящих за столом, будто спрашивая: «Что, ну что я говорила?» А мама побледнела и тихо спросила:

— В чем? В чем, Кеша, я тебе соврала?

Кеше стало жаль маму, и он сказал первое, что пришло ему в голову:

— Ты говорила, что бабушка уехала, а она умерла!

Почему Кеша это сказал, он до сих пор не знал, но по тому, как порозовела мама и облегченно вздохнула, по тому, как разочарованно вздохнула Зинкина мама, Кеша понял, что это правда. И заплакал.

Долгое время они жили с мамой вдвоем, и мама, возвратившись с музыкальных уроков, часто сама ложилась одетая на диван лицом к стене и долго лежала молча. Летом она снова стала пудрить лицо и закручивать волосы на бумажки. Утром она вставала веселая и кудрявая и взглядывала на Кешу с тем же робким радостным любопытством, как смотрела девочка с фотографии. Она стала приходить позже, всегда радостная, красивая, оживленная и напевала что-то. Однажды Кеша пришел из школы, дома никого не было, но на столе, в банке, стоял букет цветов, а в углу небольшой клетчатый чемоданчик. Вечером возвратилась мама с дядей Юрой. Дядя Юра прожил у них две четверти. Он был молодой, но уже худой и бледный, и целые дни не вставал с дивана. Однажды, вернувшись из школы, Кеша увидел, что фотография мамы-девочки исчезла со стены, а вместо нее на стене висит портрет зеленого человека с трубкой и с забинтованным ухом. Под портретом было напечатано: «Автопортрет. Ван Гог». На углу наискось было написано чернилами: «Любимой от такого же неудачника». Кеша подумал, что любимой, должно быть, была его мама, неудачником был дядя Юра и большой зеленый мужчина на картине — Автопортрет. Ван Гог. Дядя Юра целыми днями лежал на диване и курил, так что в их комнате всегда висел сухой туман. Первое время мама очень беспокоилась о нем, велела Кеше, когда ее нет, разогревать ему обед, ругала Кешу, когда дядя Юра ей жаловался на него, слушала тихо, когда дядя Юра говорил:

— Человечество никогда не принимало ничего сразу нового; доказательством этому — мы с этим несчастным человеком, — и он показывал на зеленого человека с трубкой. — Но мы еще построим наши синие города, — и читал нараспев стихи.

Глаза мамы загорались, и в них сверкали слезы. Но вскоре Кеша стал замечать, что мама хмурится и, глядя на лежащего на диване дядю Юру, чем-то недовольна.

— Ты бы хоть форточку не поленился открыть — ребенок здесь спит, — говорила она ему.

А когда дядя Юра жаловался, что опять из-за отпрыска ел горелую картошку или пересоленный суп, больше на Кешу не сердилась, а говорила недовольно:

— Сам бы сделал себе. Нечего ребенка заставлять.

А однажды ночью Кеша проснулся и услышал, как мама говорила громким шепотом:

— Ван Гог, между прочим, работал как каторжный. От него остались сотни картин, а от лежебок ничего не останется, кроме продавленных пружин. Пошел бы дома восстанавливать, как тебе предлагают, районным архитектором, заработал бы немного денег, я бы смогла взять пианино хоть напрокат и в самом деле смогла бы давать свои концерты.

— Служить районным архитектором? Наводить косметику на чужие бездарные дома? Ни за что на свете! Не для того я кончал два института с отличием! Ты такая же мещанка, как все.

Мама что-то отвечала ему шепотом, но Кеша уже не слышал. После этого разговора мама снова стала закручивать на бумажки волосы и не смотрела в сторону дяди Юры. А однажды, когда Кеша пришел из школы, он увидел, что на стене висела та же фотография, а портрет зеленого человека с трубкой и перевязанным ухом исчез, исчез из угла и клетчатый чемоданчик.

— Шут с ним, — сказала, придя с работы, мама. — Все что ни делается, все к лучшему. Может, за ум возьмется. Да и мне пора.

Несколько недель мама вставала рано, сама готовила Кеше завтрак, сама подметала и дарила Кеше разные красивые книжки. Но потом она снова загрустила и лежала много на диване, повернувшись лицом к стене. Прошло около половины второй четверти, и мама снова стала пудриться, уходя из дома, и накручивать волосы на ночь на белые бумажки; снова глаза ее глядели с робким радостным любопытством, как глаза девочки с бантом. И однажды у них поселился дядя Коля. Дядя Коля был футболист. Один раз он играл в сборной и был чемпионом мира. Но потом что-то случилось, и ему никак не удавалось попасть в хорошую команду. Вечерами в их небольшой комнате стали собираться мужчины, они пили пиво и играли в карты. Стала играть в карты и мама. Ночью Кеша поднимал голову и слышал странные слова, пугающие его почему-то: «вистую», «беру взятку»… Утром дядя Коля вставал заспанный, сердитый, делал зарядку, прыгал по пятьсот раз, брал свою сумку с блондинкой за слюдой и уходил на тренировку. Мама спала до самой работы, и Кеша снова сам себе чистил и жарил картошку, поджаривал белый хлеб. Он не знал, как ему называть нового дядю, и, сам того не замечая, обращался к нему безразлично: «пойдемте», «будьте добры», «выключите свет».

— Называй меня папой, — сказал однажды дядя Коля.

— Называй его папой, — радостно повторила мама.

И Кеша стал называть нового дядю «папой дядей Колей».

— Он тебе папа? — спросила на лестнице Зинка.

— Папа, — ответил, помолчав, Кеша.

— И дядя? — прищурив глаз, спросила Зинка.

— И дядя, — снова подумав, ответил Кеша.

— Мама говорит, что такого в жизни не может быть. И что лучше тебе не браться кого-нибудь называть папой.

— «Мама говорит», «мама говорит»! Без тебя все знаю, — ответил Кеша и побежал от Зинки, будто торопился.

Однажды на большой перемене к нему подошел рыжий восьмиклассник Блинов, которого в школе прозвали Масленица.

— В воскресенье ты с кем шел в магазин?

— С папой дядей Колей, — испугался Кеша.

Масленица слыл в школе самым большим хулиганом и чемпионом по боксу. На пустыре его все боялись и уважали.

— А фамилия его Бурков?

— Бурков, — ответил Кеша, пятясь к ребятам, которые вдали стали собираться в кружок.

— А он тебе кто?

Кеша задумался и сказал:

— Папа.

— Скажи своему папе, — сказал Масленица, — вернее, скажи Николаю Алексеевичу Буркову, что один его поклонник просит у него автограф. Принесешь автограф — я тебя боксу научу, — и дал толстую тетрадь Кеше. — На обложке пускай распишется. Договорились?

— Мама, а у меня есть папа? — спросил однажды Кеша.

— Есть, конечно, как и у всех. Только ты ведь знаешь, была война…

— Знаю.

— И он геройски погиб. И пропал без вести.

— А какой он был? — Кеша взял низенькую скамеечку и пододвинул к дивану.

Мама села на диван с ногами. Разговор будет длинный, они знали, — разговор был не в первый раз.

— Храбрый.

— Как кто?

— Как самый храбрый человек на свете.

— Как вождь?

— Как вождь.

— А какой он был?

— Умный.

— Как кто?

— Как самый умный человек на свете.

— Как Пифагор?

— Как Пифагор.

«Врет он, ребята, — сказал как-то Прыгунов, — такой человек не мог бы пропасть без вести. Такого человека бы обязательно нашли».

— А ты не дерись, такие люди-то и пропадают, — сказала мама, когда снова пришла из школы, отвернувшись, шмыгнула носом.

— А как ты с ним встретилась? — спрашивает Кеша, опять подвигая скамеечку к дивану, на котором сидит мама.

— Я играла свой сольный концерт в большом зале. Было много, много людей в зале, и на сцене горели свечи, и я играла Шопена, свечи освещали стоящего на сцене Шопена…

— Живого?

— Нет, конечно, его стоящий на сцене портрет. И мне казалось, что портрет смотрит на меня ласково, да так и должно было быть, потому что в тот вечер я удивительно понимала все, что он понимал, и, казалось, не играла, а писала на рояле его волшебную музыку. Когда я кончила играть, началась буря аплодисментов, таких аплодисментов я не слышала больше нигде — ни на собраниях, ни в театрах, ни на знаменитых гастролях, ни даже на футболе. Все хлопали и кричали: «Браво!» Но вот зал опустел, погасили в зале и на сцене свечи, казалось, и портрет Шопена закрыл глаза, чтобы заснуть. Но мне не хотелось уходить, я боялась, что все кончилось навсегда. Я ведь еще не знала, глупая, что в жизни все должно кончаться, чтобы начиналось новое, еще лучшее. — Мама вздохнула и добавила: — Лучшее в этот вечер было еще впереди. Была зима, я надела шубу и вышла на улицу — у входа толпились поклонники с цветами и машинами, но мне никого не хотелось видеть, и я пошла одна. Я шла и шла и вспоминала звуки, которые еще жили в моей душе. «Простите, — услышала я за собой мужской голос такой красоты, словно басовый аккорд, тихий и суровый. — Простите, что я пошел за вами, но я иду и все еще слушаю музыку. Как прекрасно и глубоко вы чувствуете, еще более красиво и глубоко, чем Шопен. Вы великая пианистка», — и он при лунном свете протянул мне огромный букет нарциссов, прекрасных весенних цветов, которые, поверишь ли, ничуть не замерзли. Я подумала, что он волшебник, как в сказке «Двенадцать месяцев», знаешь, он и дальше дарил всем волшебство…

— Как вождь?

— Как в сказке «Двенадцать месяцев».

— А потом что было?

— А потом он любил меня, как никто никого никогда не любил.

— Как вождь свой народ?

— Как никто никогда никого не любил. И я была счастлива, как никто никогда не бывает счастлив.

— Как наш народ после войны?

— Как наш народ после войны.

— А потом что случилось?

— А потом он улетел.

— Как «улетел»? — Кеша очень удивился.

— Просто улетел. Началась война, а он был летчик.

— Ты же говорила, что он был танкистом, а в позатот раз, что капитаном.

— Летчиком, танкистом или капитаном — какая нам с тобой разница? Важно, что он ушел на войну и пропал без вести на этой страшной войне.

— А может быть, он найдется?

— Я ищу. Но, скорее всего, его нет. Человек может вытерпеть только то, что он может вытерпеть.

К тому времени сумка с девушкой-блондинкой под слюдой уже исчезла из-под стола, и папа дядя Коля больше не появлялся.

— Все что ни делается — все к лучшему, — сказала мама. — Шут с ним. У его жены родилась дочка, и я бы себе не простила, если бы он бросил ребеночка. Девочку он назвал моим именем. Может быть, он меня любил. Шут с ним.

На лестнице стало совсем темно, лишь когда открывалась парадная дверь, Кеша видел полоску тощего серого света. А когда наверху открывалась дверь в чью-нибудь квартиру, Кешу доставал тоненький электрический луч. Два зеленых светящихся пятна появились вдруг вверху лестницы. Кеша испугался, вскочил, мяукнула кошка.

— Ага, Ага, — позвал Кеша.

Кошка отозвалась тем же голосом. Ей из-за закрытой двери ответил басом Кот.

Однажды, когда Кеша с мамой вышли в воскресенье, чтобы пойти в магазин, они наткнулись перед своей дверью на маленького серого котенка. Котенок смотрел на них слипшимися от грязи и гноя глазами и безнадежно мяукал. Мама взяла котенка, вымыла ему глаза марганцовкой, отпоила молоком, и через несколько дней из тощего умирающего заморыша вылупился здоровый, веселый котенок, бойкий и смышленый. Однажды они застали котенка на плите — он сидел перед кастрюлей и вылавливал из нее лапой куски мяса. Суп пришлось вылить, а котенка с тех пор мама называла не иначе, как Повар Агафон — по имени повара, служившего у них в имении. Через год Повар Агафон окотился, мама очень смеялась, а когда слепые котята начали ползать, она загрустила. В воскресенье мама пошла по этажам, звонила в каждую квартиру и спрашивала: «Простите, пожалуйста, котеночка вам не надо? Нет, не породистый, но от очень смышленой кошки, славненький, глазки только что открылись и — игрун!»

В квартирах после войны водились крысы — Кеша не один раз наступал в коридоре на крысу, задушенную Агой — так стали ее называть после того, как она окотилась, — и котят всех разобрали. Взяла котенка и Зинка. Весь день, когда у Аги не осталось ни одного котенка, она жалобно и безнадежно мяукала, как тогда, в детстве, а ночью ушла. Мама искала и вешала объявления с фотографией Аги: «За большое вознаграждение прошу вернуть кошку по кличке Ага — серую, непородистую, дорогую хозяевам». Где бы мама взяла большое вознаграждение, если бы кто-нибудь и вправду принес, польстившись на него, кошку — Кеша не знал, должно быть, пошла бы одалживать у Зинкиной мамы.

Через два дня в дверь тихонько позвонила Зинка и вынула из-под зимнего пальто котеночка, которого забрала два дня назад.

— Мама не велит держать — пачкает в комнате, да и глисты…

Мамы дома не было, и Кеша сказал:

— Нечего брать было. Котенок тебе не плюшевый медведь, котенок — живое животное.

— Мама не знала, что он пачкает, — сказала Зинка, и Кеша ничего ей не сказал, потому что увидел, что белобрысые ее брови вспухли и покраснели от слез.

— Как хорошо, — сказала мама, — все что ни делается — все к лучшему.

Теперь у нас снова совсем маленький котеночек, сын Аги; Зинкина мама сказала, что это котик — выбирала себе котика, чтобы с беспородными котятами не возиться. Кота назвали Кот.

Через три дня за дверью замяукала кошка. Мама открыла — на пороге стояла худая Ага и смотрела ей прямо в глаза. «Ага! — обрадовались Кеша и мама. — Наша Ага пришла! Кис-кис-кис. Агаагаага!» Но Ага порога квартиры так и не переступила. Подошел к ней Кот, понюхал, укусил шутливо за ухо. Ага вытащила его на лестницу, они поиграли, а мама вынесла Аге колбасы и блюдечко с водой. С тех пор Ага приходила к их двери каждые несколько дней, и мама всегда ее кормила, но через порог квартиры Ага больше не переступала.

Сейчас блюдечко было пустым. Кеша достал из портфеля кусок засохшей булки, разломил, один кусок сжевал сам, другой бросил Аге. Кошка понюхала хлеб, фыркнула и медленно ушла по лестнице, оглядываясь будто с удивлением на пустое блюдце. Кот все мяукал за дверью басом.

Кеша встал, потряс затекшей ногой и пошел в школу. Снег перестал, на улице стало холоднее, под ногами темным серебром отливал лед. Народу на улице стало еще меньше, а очередь на такси все увеличивалась. Окна домов горели разноцветными огнями, и казалось, что за ними очень тепло и играет красивая музыка, и все люди говорят тихо и ласково друг с другом. Школа стояла на пустыре.

— До войны, — говорила мама, — пустыря не было, а дома плотно прилегали друг к другу, как здоровые зубы у молодого человека.

Оранжевая бабушка говорила, что на пустыре стоял их дом, где она поселилась с дедушкой после свадьбы и где до самой революции они с детьми и прислугой занимали два этажа зимой, а летом этажи закрывали и отправлялись к себе в имение. После революции один этаж у них отобрали, а когда умер дедушка — еще одну квартиру, и у них осталась одна большая квартира из четырех комнат. Когда дядю Борю перевели в Москву, у бабушки отобрали еще две комнаты, и они жили в оставшихся двух комнатах. В комнатах было негде повернуться, потому что туда стащили вещи со всего дома. В войну в дом попала бомба. Бабушка переселилась в эту квартиру, а на месте разбомбленного дома так и остался пустырь — незастроенный, незаселенный. На краю пустыря теперь высокий забор. На нем вкривь и вкось расклеены афиши, извещающие о чьих-то сольных концертах. Мама не любит этот забор (в щели забора видны развалины) и, чтобы не ходить мимо него в булочную, обходит два лишних квартала.

Однажды весной Кеша заглянул в щель высокого забора и увидел, что через развалины протянута веревка и на ней сушится детское белье. В покосившейся двери вдруг появилась девочка в белом платье, с длинными волосами и замахала руками — на развалины стали опускаться голуби. Девочка побросала им что-то на камень и скрылась в дыре, завешенной ватным одеялом. Он много раз заглядывал в эту щель и видел ватное одеяло, иногда табуретку перед ним, иногда девочку и голубей. Иногда ему казалось, что девочка смотрит на него в щель, хотя, конечно, девочка его не видела, а этого ему только и хотелось. Он уже собрался как-нибудь проникнуть за высокий забор, выломать например, ночью доску и пролезть в дыру, но как-то, заглянув в щель, он не увидел ни ватного одеяла, ни табуретки, ни девочки, ни веревки с красным платьем. Там, где было одеяло, чернела дыра. Над развалинами кружились голуби. Жил ли кто-то в этих развалинах, или устроил голубятню и тайно пролезал кормить голубей, жили ли здесь люди, которым некуда было больше после войны податься, видел ли он девочку, или она ему померещилась — Кеша не знал и никогда об этом никого не спрашивал, чтобы над ним не смеялись. Сейчас, дойдя до забора, Кеша снова глянул в щель, в щели было темно — свет в развалинах не горел. Что же, очень может быть, что жители их переехали в новый, неразваленный дом или, по крайней мере, ушли встречать Новый год в более удобное жилище. Пустырь был занесен снегом и белел в неосвещенной тьме. По пустырю дул ветер. Он поднимал снег, и кружил, и выл. Кеша вспомнил почему-то про оторванную ногу в башмаке, которую он видел как-то в развалинах, и побежал по пустырю. Сбившись с тропинки, он проваливался в снег, но бежал, не смотря под ноги, к школе. Все окна школы были ярко освещены и выглядели дерзко, будто школьный дом весело оскалился большими продолговатыми зубами. В этом помещении был парадный зал женской гимназии. Туда, говорят, до революции приезжал император, там и теперь стоит орган с оторванным с одной стороны медным подсвечником. Дверь школы была заперта. Кеша застучал попеременно задниками ботинок.

В двери повернулся ключ, щелкнул — из-за двери пахнуло хвоей, мандаринами, музыкой, чужим весельем. На пороге стоял дед с голубой бородой и красным носом из картона.

— Куды? — спросил голос неизвестно откуда.

— Я пройду, дедушка, — просил Кеша. — Честное слово, мне кой-зачем нужно.

— Таких маленьких пущать не велено. Нынче старшие танцують. А ты приходи в каникулы — тогда и для маленьких праздник станет. — Он уже закрывал дверь, и Кеша крикнул:

— Пусти, дедушка, я портфель в классе забыл.

Дед нахмурился, лицо его словно распалось, брови, усы и борода сердились, а курносый красный нос, сдвинутый на щеку, смеялся.

— Портфель забывать не след, — сказал он. — Ну, шустри по поводу Нового года.

Кеша побежал по лестнице. Лестница не была освещена, и свет на нее падал из коридора второго этажа, где находился зал, и выглядела потому особенно празднично и таинственно. Ступеньки были усыпаны хвоей, мандариновыми корками, почерневшими сожженными палочками от бенгальских огней и разноцветными кружочками конфетти. Из зала доносился громкий голос Прыгунова: «Первомай — хорошо, и ноябрь хорошо, Женский день — хорошо, а Новый год — лучше». Шел концерт.

В коридоре третьего этажа было темно, только в конце его из-под щели двери в уборную пробивался яркий свет.

В уборной возле раскрытого окна, из которого валил морозный пар, стояли двое восьмиклассников и курили. Один из них был тот, которому Кеша принес автограф от папы дяди Коли. Размашистым, по-детски крупным почерком папа дядя Коля написал: «Если хочешь быть здоров — закаляйся. Чемпион 46-го года — Бурков». По-видимому, когда открылась дверь в уборную, они спрятали руки с папиросами за спину, но, увидев Кешу, сделали рукой широкий жест — мол, заходи, друг.

— Эй, племянник Буркова, — сказал кто-то из них. — Хочешь быть Амуром?

— Я не умею, — сказал Кеша, думая, что ему предлагают записаться в какой-то кружок.

Оба восьмиклассника засмеялись.

— Тут и уметь нечего, — сказал первый. — Отдашь записку Ланской, знаешь ее? Она в зале. Отдашь — и иди домой. Понял?

— Понял, — сказал Кеша.

Ланскую он знал. Про Ланскую ему все уши прожужжала Зинка. Может быть, Ланская и вправду была такая красивая, как говорили все, Кеша не знал — кто разберет; лично он из всех женщин только маму считал красивой, да и то когда она надевала зеленое платье и расчесывала хорошо волосы, закрученные с вечера на бумажки. А так — разве люди бывают красивыми? Собаки — бывают, сказки, цветы, голуби — бывают. А люди? Во всяком случае, и не такое, как Ланская, забывается в жизни. Он, например, думал, что никогда не забудет того клоуна, который сожрал все пряники на елке, а пожалуйста — почти и не вспоминает; и того человека, который кормил его сахаром, а потом ушел вдруг на фронт, — и лица-то его не помнит. Разве могут люди думать, что они забудут своего отца? А оказывается, могут. Вот он своего отца совсем не помнит и никогда не вспомнит, хоть тысячу и одну ночь рассказывай ему о нем мама.

Кеша вышел из уборной. В зале было полутемно. Стулья были отодвинуты к стене. Старшеклассники стояли и сидели у стен. У одной стены стояли мальчики, у стены напротив — девочки. У каждой стены было по два ряда — мальчики и девочки; которые были поскромнее и победнее одеты, сидели на стульях; те, которые были побойчее, и те, которым было что показать — галстук ли, новую ли рубашку, завитые волосы или чуть-чуть, чтобы не заметили учителя, подкрашенные губы, — плотной стеной стояли перед скромниками, скрывая их от глаз противоположного пола. Их разделяла громадина елка. В темной густой ее зелени сверкали разноцветные лампочки, а на потолке кружился шар, склеенный из битых зеркал. Шар медленно вращался, осыпая елку, потолок и стены зайчиками.

Кеша оглядел зал и увидел, что в одном месте ровный ряд девочек изогнулся и прорвался, показывая всему залу сидящую на стуле у стены Ланскую. Она была в черном платье, и ее светлая коса была, как всегда, завязана на шее узлом. Кеша уже хотел было уйти незаметно, но Ланская в это время прищурила глаза и проговорила нараспев:

— Смотрите, девочки, новый партнер на танцы пришел.

— Ты краковяк танцевать умеешь?! А танго? — заговорили девочки.

— Я записку, записку вам.

— Почтальон! — захлопала в ладоши Ланская и вместе с ней другая, ужасно худая и некрасивая. — Давай, давай сюда!

— А больше нет писем? — Девочки загалдели, обрадовавшись, видно, нарушить напряженность новогоднего вечера, и окружили Кешу.

Дальше все произошло так быстро, что Кеша не успел ничего разобрать. Ланская вскочила и бросилась к эстраде.

— Юрий Сергеевич! — закричала она, и Кеша увидел, как к нему идет высокий черный мужчина в очках, скорее всего преподаватель женской школы.

— Кто тебе это дал? — спросил он, размахивая перед носом Кеши запиской. — Где ты это взял? Говори: где?

— На третьем этаже… — сказал Кеша. — В географическом классе.

— Зачем ты в школу пришел?

Кеша молчал. Про забытый портфель легко проверить, а про уборную сказать стыдно.

— Вот что, — сказал очкастый, — жди здесь.

Через несколько минут он уже шел к Кеше с завучем.

— Этот? — спросил завуч.

— Этот, — сказал в очках.

— Это Одинцов, — сказал завуч. — У него отца нет.

— Есть, — сказал Кеша. — У всех есть, и у меня есть.

— Хорошо. Это не имеет значения. После каникул не возвращайся без мамы. А сейчас — живо домой. Чтобы я тебя больше не видел.

Кеша и сам не мог дождаться, когда можно будет уйти. Он ругал про себя восьмиклассника и думал, как найдет Буркова и попросит его забрать свой автограф, да еще по шее даст раза два. Узнает, как подводить людей.

— Нашел портфель? — спросил старик и, не успел Кеша ответить, как тут же схватил его за рукав. — Двенадцать бьет, Новый год, стало быть. И прибавил: — Хоть что толку — Новый ли, старый… Ступай домой.

Прохожих на улице совсем не стало, окна разноцветно светились, и по занавескам бродили тени. Их окна были темны. Кеша сел на портфель и стал ждать. Сколько пришлось ему ждать — он не знал. Этот день показался ему вечностью. Казалось, очень-очень давно он сидел в школе и делал гирлянды из ваты, ходил в универмаг и был в школе… Он сидел и думал, как отомстить восьмиклассникам. И нельзя ли в этой мести обойтись без Буркова. Выходило — нельзя. Хотя где его теперь найти, Буркова-то? В какой-то квартире нестройно запели «Катюшу», где-то громко заплакали. Но вот хлопнула дверь, и по лестнице стали спускаться люди. Свет на лестнице погас, и из лестничного окна на втором этаже упал на Кешу тусклый предрассветный свет. Кеша вдруг испугался, что мамы до сих пор нет, вспомнил про сумку и шаль, которые видел на чужой женщине, и бросился вверх по лестнице. Остановившись на минутку у Зинкиной двери, он подумал и, взбежав на третий этаж, нажал кнопку звонка первой попавшейся двери. Неожиданно звонок прозвонил очень громко, так что, наверное, в каждой квартире было слышно, что звонят, и в Зинкиной тоже. Кеша запрыгал через ступеньки и, оказавшись у своей двери и вытянув шею, глядел, как перевесилась через перила чья-то голова, обвязанная белым платком, как свесились вниз толстые бледные щеки, намазанные чем-то блестящим; казалось, что щеки вот-вот оторвутся и разлетятся брызгами, ударившись о каменную площадку.

— Кто здесь? — спросила еще раз голова и скрылась.

Прислонившись к двери, Кеша еще раз вспомнил, как клеил в школе цветные бусы, как хотел купить голубую вазу и как ни за что не отдаст свои сто рублей за десять.

— С Новым годом, с Новым годом! — говорила мама, тормоша его и почему-то плача. От нее пахло духами, вином, морозом и дымом, будто она сидела у костра. — Проснись, Кешенька, Кеша. Ключ-то, боже мой, ведь оба ключа у меня в сумке…

Пока она открывала дверь, раздевала сонного Кешу и укладывала его в постель, Кеша думал, что ночь на улице ему снилась, а Новый год только завтра. Когда он улегся под одеяло и сквозь сощуренные глаза увидел елку, стоящую посреди комнаты, на которой гроздьями росли бананы, то подумал, что мама, елка и бананы ему снятся, а он сидит на лестнице, на портфеле и все еще ждет ее, а это сон, что мама сидит с ним рядом, гладит его по голове, плачет и повторяет: «Бедненький, бедненький, ах ты, бедненький мальчик», и будто бы во сне, а может быть наяву — это неважно, — он отвечает: «Я не бедненький, да, не бедненький я, мама. Вырасту, вот увидишь…»

Ашкед

(Рассказ мальчика)

В понедельник, сразу после занятий в группе продленного дня, Вовка пришел домой к Шурику.

Шурик стоит, согнувшись посреди комнаты, покрытый черным свитером, и обеими руками себя за шиворот тянет, то есть не себя, конечно, а свитер, и не за шиворот, а за воротник, и не ни с того ни с сего тянет, а потому только, что руки-то из рукавов вытащил, а вот голова в воротник почему-то не пролезает. А из-под свитера хриплые звуки доносятся, такие, как будто Шурику изо всей силы двумя руками горло сдавили. Должно быть, правда, очень душно ему, Шурику, там, под свитером.

Вовка долго не думал, а постоял просто так, посмотрел, посмеялся — тому посмеялся, что согнутый под черным свитером Шурик был точь-в-точь как фотограф без фотоаппарата, — а потом подошел к Шурику, взял свитер за низ, который сейчас оказался верхом, и ка-а-к на себя дернет — так что Шурикина голова сразу же из-под свитера выскочила, сам Вовка со свитером в руках на пол сел, то есть не сам по себе, конечно, сел, а не удержался на ногах и потому сел, а Шурик покачался чуть подольше, но на ногах тоже не удержался, только на пол не сел, а упал на живот. Так они вдвоем очутились на полу и смеялись до тех пор, пока у них за ушами не заболело. А как заболело, Вовка размахнулся, бросил свитер на диван и спросил Шурика:

— Ты зачем, кха-кхы, в него влез?

— Новый! Кха-кхы, — сказал Шурик. — В воскресенье с отцом на лыжах кататься в парк еду.

— И я! — заорал Вовка. — Я с вами! И я!

— Ладно, — сказал Шурик. — Не кричи. Отца спросим.

Когда зазвонил телефон и Шурикин папа вышел из своей комнаты, Вовка с Шуриком стали только делать вид, что разглядывают новый Шурикин конструктор, а сами на него больше и не взглянули, а только и делали, что сидели и ждали, когда же Шурикин папа перестанет говорить вежливым голосом в телефонную трубку «данет, данет, понимаю» и положит трубку на место. Шурикин папа говорил очень долго, так что Вовка не вытерпел да и уронил на пол Шурикину «Родную речь». А Шурик про «Родную речь» мигом все понял и сразу наподдал ногой кресло, так что оно с преотличным стуком повалилось на пол. Только Шурикин папа ничего этого не заметил. Он даже не вздрогнул. Он все говорил и говорил в телефонную трубку вежливым голосом «данет, данет, понимаю».

Но наконец он все-таки сказал последнее «данет», положил трубку и посмотрел на Шурика не очень-то весело.

— Пап! — сказал Шурик. — Мы ведь и Вовку возьмем, правда?

— А как же! — сразу сказал Шурикин папа. — Обязательно возьмем. Куда?

— Ну… в воскресе-енье… — сказал Шурик.

— Еще бы! — сказал Шурикин папа. — Непременно возьмем. Куда?

— На лыжах!! — закричали Шурик и Вовка разом.

— На лы-ы-жах… — сказал Шурикин папа и медленно погладил себя по голове. — Ах да… Отчего же не взять — возьмем. А лыжи у него есть?

Вовка посмотрел на Шурика и тихо сказал:

— Не-а…

Шурик посмотрел на Вовку, потом на отца и громко сказал:

— Не-а!

Шурикин папа посмотрел на часы, сказал:

— Неважно, напрокат возьмем, — и вышел из комнаты.

— Напрокат — не то, — сразу сказал Шурик.

Вовка помолчал. Потом сказал:

— Не то напрокат. Совсем не то напрокат.

— Знаешь, что я тебе скажу? — закричал Шурик. — Скажи своей маме, пусть тебе к воскресенью лыжи купит!

— Легко сказать «пусть купит», — рассуждал Вовка, съезжая по перилам на животе. — Легко сказать «пусть»! А как сказать?

— Мам! — сказал Вовка и положил в пустую тарелку вилку, ложку и корочку хлеба. — Давай я тарелку вымою!

— Нечего! — сказала Вовкина мать. — Уроки садись учи.

— Уже! — закричал Вовка. — Я на продленке все уроки сделал! — Потому закричал, что подумал, что вот уж сейчас его мать здорово обрадуется.

Но Вовкина мать совсем не обрадовалась, а только сказала.

— Назавтра выучил — на послезавтра учи!

И в этот раз Вовка не стал матери объяснять, что на послезавтра уроков еще не задавали. Он раскрыл «Родную речь» там, где они еще не проходили, где было про март месяц написано, — он эту страницу еще первого сентября заметил, когда все новые учебники, которые ему без всяких денег в школе выдали, рассматривал. То есть, конечно, не ему одному новые учебники бесплатно выдали, а и Шурику, и всему классу, только Вовка, наверное, больше, чем другие, этому обрадовался, потому так обрадовался, что его, Вовкина, мать очень рада была — поцеловала его два раза даже. В обе щеки. Раскрыл Вовка «Родную речь» на странице, где уже про март говорилось, придвинул свой стул поближе к тому месту, где мать со стола грязную посуду собирала, и прочел очень громко, с добрым выражением:

МАМИНЫ РУКИ

Говорят, у мамы —

Руки не простые.

Говорят, у мамы —

Руки золотые.

А про себя в это же самое время подумал: «Не купит мне никто никаких лыж. Зуб даю, что даже еще не шатается, — никто никаких лыж мне не купит». И после этих стихов Вовкина мать так и не улыбнулась, Вовка громко вздохнул, закрыл «Родную речь» и сказал совсем тихо:

— Мам! Хочешь пол с порошком вымою?

— Да будет тебе болтать! — рассердилась мать. — Уроки сиди учи! — И ушла с грязной посудой на кухню.

«Два зуба, что не шатаются, даю — никто мне никаких лыж не купит», — подумал Вовка, а когда мать вошла в комнату, крепко-накрепко зажмурил глаза, чтобы не увидеть случайно материнского лица, и заорал изо всей силы:

— Мамакупимнелыжимамакупимнелыжимамакупимнелыжи… — и так без передышки.

Замолчать Вовке пришлось, конечно. Как раз тогда и замолчал, когда мать взяла со стола ложку и хлопнула ею Вовку по лбу. Не так-то уж больно, но все-таки хлопнула. И тут уж — хочешь не хочешь — пришлось замолчать. И удивиться. Потому что мать ругать Вовку не стала, а только тихо спросила:

— А «Москвич» всамделишный тебе не купить?

Вовка очень обрадовался, засмеялся и ударил в ладоши, и уже чуть было не закричал, что «Москвич» всамделишный еще как было бы здорово и даже хорошо купить, что «Москвич» всамделишный, по его, по-Вовкиному, получше новых самлучших лыж, наверное, будет! — да почему-то не закричал. И хорошо, что не закричал. Потому что после своих слов мать подождала немного, потом улыбнулась, как девчонка, очень ехидно и до самой ночи не сказала больше ни слова. А когда перед самым сном пили сладкий чай с баранками, мать сказала:

— В следующий понедельник пойдем за лыжами, как раз получка в понедельник. Ладно уж.

— В следующий понедельник поздно! — закричал Вовка. — Мне в это воскресенье лыжи нужны. В воскресенье мы вместе с Шурикиным папой на лыжах в парк кататься едем!

— Ишь ты! — сказала мать. — Прыткий какой! Денег я тебе с неба достану, что ли?

— «Говорят, у мамы — руки не простые, говорят, у мамы — руки золотые!» — с добрым выражением повторял Вовка, расстилая свою постель на диване и через плечо посматривая на мать, а про себя в это время радостно смеялся и думал: «Здорово, что хоть в понедельник лыжи купить обещалась! В воскресенье лыжи, может, одолжит кто…»

Но на следующий день Вовкина мать вернулась с работы веселой.

— Одевайся! — сказала она. — Живо. За лыжами идем. Денег одолжила.

И, пока Вовка одевался, говорила:

— У сменной своей. У Евгеши. Цельный час выговора мне строила. Рассчитывать, дескать, надо. Жадина!

Народищу в магазине много. А лыж сколько! Попробуй выбери! Одни — красные. Другие — зеленые. А еще — синие. Одни — маленькие. Другие — большие. А надо лыжи возле себя поставить, руку вверх во всю длину вытянуть и чтобы концы пальцев над концами лыж еще и загнулись. Это Вовке физкультурница объясняла. То есть не только Вовке, конечно, а и Шурику, и всему классу — урок у них такой был. А Вовка до сих пор все помнил.

Домой Вовка сам нес новые лыжи с палками. Матери не дал. Сломает еще. Женщины все ломают. Нес сам на плече новые лыжи с палками, с плеча на плечо перекидывал и на то плечо, где лыжи держал, всю дорогу поглядывал.

А лыжи — темно-коричневые! Лакированные! Блестят! Вдоль каждой лыжины — широкая голубая полоса идет! В середине голубой полосы — черная резинка в гармошку приклеена! От нее идут темные кожаные ремни со светлыми блестящими пряжками! А на острых загнутых концах лыж — елки голубые нарисованы!

Когда мать в его сторону не смотрела, Вовка гладил лыжи. И палки. Словно лыжи — живые! И палки — тоже!

Дома поставил Вовка новые лыжи с палками в передней, возле входной двери. В комнате лыжам не место. Лыжи — вещь серьезная. Не безделица какая-нибудь. И лыжные палки — тоже. Самое место лыжам — в передней. И палкам — тоже.

Ночью Вовка долго ворочался на диване — лыжи в глазах стояли. Темно-коричневые, с блестящим ободком! А голубые елки на концах нарисованные — глаза закрыть не пускают. Колются!

Когда мать у себя на раскладушке заснула, Вовка надел тапки и — в уборную. Вернее, в уборной он только свет зажег на случай, если мать проснется и искать его станет. А сам-то, конечно, свернул в переднюю, туда, где новые лыжи с палками возле двери стояли. В темноте Вовка лыжи со всех сторон потрогал, потряс, пощупал, погладил, два раза поцеловал даже, будто лыжи живые и соскучились без него, без хозяина своего, Вовки, в темноте у двери стоять. Жаль только, вот, Шурика ночью разбудить не разрешат: вдвоем-то новые лыжи смотреть — в два раза больше удовольствия!

И опять не спал Вовка. Думал. Вдруг не будет на этой неделе воскресенья? Хоть бы завтра. Скорее завтра. Ну где же завтра?! За завтра — уже послезавтра, за послезавтра — сразу послепослезавтра, за послепослезавтра — тут же после послепослезавтра, а за после-послепослезавтра — бац! — и воскресенье! А завтра «завтра» превратится в «сегодня», «послезавтра» окажется завтра просто «завтра», «послепослезавтра» получается завтра просто-напросто «послезавтра», да и само воскресенье из «послепослепослепослезавтра» переделается завтра в «послепослепосле… после… после… не после… сейчас же…» — тут уж Вовка запутался и уснул.

Приснились ему почему-то не лыжи, не палки, не лес, не горы, не голубые ели, не Шурикин папа, не Шурик, не его, Вовкина, мать, а… крысиный хвост!

Во сне Вовка бежал куда-то, а навстречу ему бежал какой-то человек. Лица у человека Вовка не разглядел, зато увидел, что из верхнего кармана его пиджака, там, где другие обычно носят платок или авторучку, торчит серая веревка. Потом Вовка разглядел, что веревка шевелится и даже дергается, а как это разглядел, то сразу же во сне и догадался, что это вовсе не веревка, а крысиный хвост. И до самого утра, куда бы во сне ни шел Вовка, навстречу ему шли мужчины и женщины и у каждого или из кармана, или из авоськи, или из портфеля торчал точь-в-точь такой же острый гладкий крысиный хвост.

Тем, кому не доводилось видеть во сне крысиного хвоста, у кого такой острый гладкий хвост не дергался, не извивался, в общем, не маячил всю ночь перед глазами — нипочем не объяснишь, как это противно, тошнит даже. Из-за хвоста Вовка проснулся утром хмурым. Даже молока кипятить себе не стал, как мать печатными буквами в записке велела — она не возвращалась с телеграфа с ночной смены, — попил молока сырым, прямо из бутылки, и без охоты направился в школу. Но тут увидел он возле входных дверей свои новые лыжи с палками — языком прищелкнул, ранец под мышку и бегом в школу.

Не потому, конечно, он в школу понесся, что опоздать боялся, — что-что, а уж в школу Вовка никогда не опаздывал. Школа — вещь серьезная. Не футбол там какой-нибудь. А потому понесся, чтобы обязательно до первого урока успеть все про лыжи Шурику рассказать, — то-то он удивится!

Успел.

Рассказал. И правда, Шурик удивился. После уроков побежали вдвоем с Шуриком к Вовке домой его новые лыжи смотреть. И хотя щупал Шурик лыжи со всех сторон, и темно-коричневый лак ногтем подковыривал, и брови к переносице несколько раз сдвигал, и даже вроде бы сплюнул два раза, без слюней сплюнул, и не на лыжи, конечно, и в общем-то даже не сплюнул, а выговорил как-то так: «Тпру-у» — но ведь выговорил же! — а потом все же сказал:

— Н-да. Хорошие лыжи. Нечего сказать.

— И то верно, Шурик! Что худого можно сказать про совсем новые лыжи?

Уф-ф! Вот и воскресенье.

Каждый, кто в первую смену учится, знает, как здорово поспать в воскресное утро! Ведь каждое буднее утро, тогда, когда тебя еще будят, но ты уже не спишь, хоть и глаза закрыты, — ты нипочем не вытерпишь и помечтаешь о воскресенье. И Вовка все это, конечно, знал, да в то утро, видно, забыл — соскочил с дивана, когда еще и первый трамвай под их окном не проезжал. Мать тоже проснулась, поворочалась на своей раскладушке, повздыхала, поругалась на Вовку — скоро ей, дескать, и без того в смену вставать — да в конце концов тоже встала. Дала Вовке полный стакан кипяченого молока, манной каши с маслом преполное блюдце, да еще с брусничным вареньем! Потом она достала из большой корзины в коридоре Вовкины старые куртку, шапку, брюки, свою желтую шерстяную кофту — ту, что от стирки села. Затем долго рылась в шкафу и откопала в нем где-то совсем новые зеленые варежки. Все это она велела Вовке надеть. Да еще сверху — пальто! Потом она достала из кошелька мелочь, отсчитала на трамвайный билет и даже на одно мороженое, увязала мелочь в чистый носовой платок, велела Вовке этот узелок с деньгами сразу же отдать Шурикиному папе, а платок забрать себе и подтирать себе им нос на морозе — вечно Вовкина мать что-нибудь такое скажет!

Потом она вышла следом за Вовкой на лестницу, перегнулась пополам через перила и крикнула:

— Шею не сломай, дурно-о-ой!

«Как же! Сломаю я шею!» — думал Вовка: двумя руками он крепко прижимал к животу новые лыжи с палками и всякий раз, прежде чем ступить, выглядывал из-за лыж, высматривая для ноги следующую ступеньку, — ну прямо точь-в-точь как тетенька с двумя младенцами на руках! — Как же! Сломаю я шею! Или я лыжи беречь не буду?!»

Шурикин папа и Шурик ждали Вовку на остановке трамвая. Вернее, так они с Вовкой вчера уговорились, что будут именно там его ждать. Только когда Вовка с новыми лыжами пришел на остановку — там и вовсе никого не было.

А когда пришло время и Шурикин папа и Шурик — большой и маленький — показались в конце улицы, оба припорошенные снегом, оба с лыжами на плечах; большой — с большими, маленький — с маленькими, и увидели на остановке Вовку, то вдруг так стали смеяться, что Шурик даже упал. Правда, хорошо упал — «удачно», как сказал потом Шурикин папа, и потому так сказал, что оказалось, что Шурик упал в сугроб и потому ничуть не ушибся, но ведь упал же — от смеха упал!

Вовка никак не мог угадать, чего ради они смеются — на остановке-то, кроме него, Вовки, ни души не было! А они и не думали переставать смеяться, а шли себе по улице на трамвайную остановку, глазели прямо на него, Вовку, и смеялись как помешанные.

Вовке уже захотелось обидеться, но обидеться он не успел, потому что они как раз уже подошли близко к нему и через смех сказали, что смеются они потому, что Вовку на остановке так здорово занесло снегом, что они издали его не узнали и сперва подумали, что это не он, Вовка, а новая большая урна.

Тут они начали смеяться втроем, и здорово им смешно и весело было! Они только очень жалели, что нет вблизи витрины с большим темным стеклом, где бы и Вовка смог бы себя увидеть таким невозможно смешным. А Шурикин папа сказал, что жалеет еще о том, что он, «разгильдяй и бездельник», не догадался захватить с собой фотоаппарат — ведь вот до чего, видно, Вовка смешным получился!

Но конечно, больше всех о витрине и фотоаппарате жалел сам Вовка — ведь сам-то он никак не мог увидеть себя таким смешным, а смеялся громче всех только потому, что верил Шурикиному папе и Шурику на слово, что сейчас он, Вовка, и, вправду оказался таким страшно смешным. А снегу-то на нем и вправду могло оказаться чересчур много. Потому что снег в то утро все время падал, и притом очень густой, а Вовка стоял на трамвайной остановке очень долго — при нем на остановке даже рассвело. Но Шурикин папа сказал, что они с Шуриком ничуть не опоздали, а даже на полных десять минут пришли раньше, чем с Вовкой вчера уговорились. И Вовка с Шурикиным папой спорить не стал. И не потому не стал, что его, Вовкина, мать говорит, что со взрослыми спорить никогда нельзя. И не потому не стал, что, по-Вовкиному, она права — взрослых все одно нипочем не переспоришь. И даже не потому не стал, что Шурикин папа — Шурикин папа. Не стал спорить Вовка с Шурикиным папой только потому, что как раз вспомнил, что с тех пор как проснулся, ни разу нигде ни у кого не спросил о времени. Трамвая все не было. Шурикин папа и Шурик воткнули поглубже в сугроб свои лыжи с палками и стали варежками обивать снег с Вовки, а когда весь снег с него дочиста стряхнули, Шурикин папа отошел от Вовки подальше, слепил комок снега покрепче — и в Вовку. А Вовка ни слепить, ни рассыпчатым снегом бросить в Шурикиного папу не мог, потому что новые лыжи и палки в снег воткнуть ни за что не хотел, и руки у него поэтому заняты были. Он только ногой снег наподдал. Только от этого снег до Шурикиного папы не долетел, потому что Шурикин папа еще какой высокий, а у Вовки номер ботинок — тридцать два с половиной. Так и стоял Вовка с новыми лыжами в обнимку. Точь-в-точь как гипсовая тетка с младенчиком в скверике возле Дома пионеров. Вовка со своими лыжами-младенчиком ни быстро убежать от снежков не мог, ни увернуться как следует. Он только из стороны в сторону поворачивался или вздрагивал, когда снежки Шурикиного папы или Шурика прямо в него попадали. А как Шурик это заметил — он ни лепить, ни бросать снежком не стал. Зачем? Он забрал в горсть снегу побольше, подошел к Вовке и преспокойно опустил этот снег прямо ему за шиворот. Шурикин папа смеялся долго и громко — ему это, видно, здорово понравилось. Он даже леденец дал Шурику. И не просто так дал. Сказал:

— За находчивость.

И Вовке дал леденец. Тоже не просто так дал. Сказал:

— За самоотверженность.

Слово-то такое Вовка как раз уже знал.

«Самоотверженность» — кто же в первом классе не знает такого слова?! А вот только что оно означает и к чему именно здесь было сказано — Вовка не понял. Весь леденец успел сгрызть, а слова так и не понял. А Шурик — тот свой леденец не грыз, он его под язык запрятал, для того запрятал, чтобы леденец не мешал ему пока над Вовкой смеяться и чтобы, если смешного не будет, лизать себе леденец языком потихонечку.

Ну а Вовка-то не жалел, что свой леденец мигом сгрыз — ведь он все равно не смеялся — не смеялся потому, что не мог, потому, что визжал, как от щекотки, потому, что снег за шиворотом у него таял и стекал ледяными струйками по голой горячей спине.

И в трамвае они никак не могли перестать смеяться. Ни Вовка не мог перестать, ни Шурик, ни Шурикин папа. Так и смеялись до тех пор, пока Шурикин папа не сказал:

— Ну, мужички, хватит. И так уже все в трамвае на нас смотрят.

А тут-то Вовка, как назло, вспомнил про крысиный хвост, что приснился ему недавно, и нечаянно так засмеялся, что Шурик сказал, будто даже сама вагоновожатая на него, на Вовку, оглянулась.

В раздевалке людей было не так уж много, а больше других — с коньками. Шурикин папа и Шурик встали в очередь к гардеробу, чтобы сдать Шурикино пальто и пальто Вовки — Шурикин папа был без пальто, в одном синем лыжном костюме, — а Вовка остался возле входной двери стеречь все лыжи. Он прислонился возле лыж и стал смотреть на одну очень толстую женщину, которая надевала ботинки с коньками. Эта женщина так сильно перегнулась к полу, что ее желтые короткие волосы коснулись серого дощатого пола раздевалки, и Вовка смотрел на нее и ждал, когда верх ее туловища, который сейчас-то оказался низом, перевесит нижнюю часть ее туловища, которая сейчас-то была наверху. Вот тогда-то — ждал Вовка — женщина легко, даже без всякого толчка ногами, перекувырнется через голову, разведет руки в стороны, покачается назад и вперед, вперед и назад — и закричит смешным голосом: «Але-гоп!» — точь-в-точь, как тот клоун, которого Вовка в цирке видел. То есть не только Вовка, конечно, видел, а и Шурик видел, и весь их класс тогда клоуна видел, когда в тот день осенних каникул они всем классом в цирк культурным походом ходили. Только, видно, Вовке тот клоун на дольше, чем другим, запомнился. Женщина протащила длинный белый шнурок через дырочку в белом конькобежном ботинке и медленно распрямилась. Она посидела прямо, покачалась на скамейке — для того, думал Вовка, чтобы проверить хорошенько, целая ли эта скамейка, не развалится ли она, если с нее перекувырнуться, — и опять стала медленно наклоняться к полу. Сейчас, сейчас, ждал Вовка, женщина упрется головой в дощатый пол раздевалки, перекувырнется как ни в чем не бывало, даже без толчка ногами, и закричит смешным голосом: «Але-гоп! Гоп-гоп-але!» Еще бы! Кому не приятно посмешить всех?!

Женщина как ни в чем не бывало протащила длинный шнурок через другую дырочку ботинка и стала медленно распрямляться. Тут только Вовка понял, что другому на его месте было бы давно ясно: прежде чем перекувырнуться, женщине надо надеть и доверху зашнуровать оба высоких конькобежных ботинка! А пока один ботинок был зашнурован до половины, другой валялся под скамейкой. Вовка побежал к женщине спросить, не надо ли помочь ей дошнуровать поскорее ботинки, но как раз на полдороге вспомнил, что забыл в кармане пальто свои новые зеленые варежки, и, как это вспомнил, так сразу кинулся к гардеробу.

Шурикин папа и Шурик стояли уже первыми в очереди. Как раз в то время, когда Вовка их увидел, из большого гардеробного окошка выглянула маленькая кругленькая бабушка в круглых очках — ну в точь-в-точь как синица из большого дупла дятла. Она повертела головой туда-суда, сюда-туда — синица, да и только! — взяла из рук Шурикиного папы Вовкино пальто и пальто Шурика и исчезла в большом окошке — ну в точности как синица с кусочком сала в чужом дупле.

Когда Вовка подбежал к гардеробному окошку, маленькая бабушка в очках быстро и немножко подпрыгивая — ну вылитая синица! — уже возвращалась к окошку. Вместо Вовкиного и Шурикиного пальто она держала в руке светлый блестящий номерок с круглой дыркой посередине. И вот только Шурикин папа сказал бабушке-синице про новые Вовкины варежки, как она выпрямилась и к-а-аак стукнет ладонью о подоконник! Тут и обернулась Бабой-Ягой. Нос ее заострился, очки спрыгнули на губу, седые лохматые брови сцепились в одну кривую линию, и престрашным, недобрым голосом она закричала, что за Вовкиными варежками она нипочем не вернется, хотя озолоти ее, хоть приведи к ней целое войско.

Но Шурикин папа золотить Бабу-Ягу не стал, да и войска у него с собой не было, — ведь стояли возле него всего только Шурик да Вовка; он только ответил Бабе-Яге храбрым-прехрабрым голосом:

— Но не зябнуть же ребенку на морозе из-за вашего настроения!

А Баба-Яга, конечно, ему крикнула:

— А пущай и позябнет, коли головы нет и коли сам заварил такую кашу! — На то ведь и обернулась бабушка-синица злющей и недоброй, действительной Бабой-Ягой!

А Вовка поднялся на носки, чтобы Бабе-Яге было лучше его из-за подоконника гардеробного окошка видно, и смелым-пресмелым громким голосом сказал:

— Вы, товарищ Баба-Яга, меня с кем-то спутали; голова-то у меня как раз есть — потрогайте, вот она, а вот каши я пока варить не умею.

Тут Баба-Яга открыла рот, зашипела как-то и так замахала на Вовку руками, что очки соскочили у нее с губы, вылетели из окошка и громко стукнулись об пол раздевалки.

И вдруг Шурикин папа нагнулся, поднял с пола очки Бабы-Яги и храбро отдал ей прямо в руки. Баба-Яга осмотрела очки, целы ли стекла, надела очки на прежнее место, на нос, положила руку на подоконник и — обернулась бабушкой-синицей. Она улыбнулась Шурикиному папе как ни в чем не бывало и сказала:

— Буть ласков, сынок, заходи сюда сам и бери чего надо, чего твоя душа желает, чего твоей душе угодно.

А Вовка — тот сразу понял хитрющие козни Бабы-Яги. Он ухватил одной рукой Шурикиного папу за брюки, другой — Шурика за свитер; идти в презлющий дом Бабы-Яги — всем, вместе идти! Так во всех сказках сказано.

Но бабушка-синица, обернувшаяся Бабой-Ягой, Вовку с Шуриком в свой дом не пустила — двумя руками вход загородила. А Шурикин папа подмигнул Шурику и Вовке как ни в чем не бывало и скрылся в недобром доме Бабы-Яги.

Долго ли, коротко ли — только все же возвратился наконец Шурикин папа из дома Бабы-Яги. И надо же было такому случиться, что из несметно богатого ее дома он вынес с собой на свободу одни новые Вовкины варежки. Видно, душа его так разгневалась на Бабу-Ягу, что, кроме Вовкиных варежек, ей ничего не стало угодно.

Вовка взял свои варежки и впереди Шурикиного папы и Шурика побежал к входу — туда, где у стены лыжи оставил — и свои, и Шурика, и Шурикиного папы. А когда подбежал, то сразу увидел лыжи Шурикиного папы, лыжи Шурика, а своих сразу же не увидел. И потом не увидел. Сколько ни искал. Нигде лыж не было. Нигде. И у толстой женщины, которая опять покачивалась на скамейке, спросил:

— Извините меня, пожалуйста, вы случайно лыж не видели новых? Елки голубые на концах?

И у девчонки в зеленой мохнатой шапке, что конькобежные ботинки сразу на обеих ногах быстро зашнуровывала и еще глазеть успевала по сторонам:

— Извините меня, пожалуйста, вы тут лыж случайно не видели новых? Елки на концах?

Точно так же спросил он у бабушки-синицы — Бабы-Яги, которая, услышав Вовку, вмиг высунулась из своего окошка до самых валенок и грозно завертела головой туда-сюда, сюда-туда — точь-в-точь маленькая птица в чужом дупле.

Так и у всех и ни у кого спрашивал Вовка:

— Извините меня, пожалуйста, вы случайно тут… елки голубые…

И даже уже не спрашивал. Потому что если человек спрашивает, он обязательно подождет и послушает, что же ему ответят. А Вовка не ждал, не слушал да и не смотрел ни на кого, — это уже Шурик потом всему классу рассказывал, — а ходил по раздевалке медленно, уставился в одну точку и задавал одно и то же, как сломанная пластинка:

— Извините меня, пожалуйста, вы случайно лыж не видели новых… — и про елочки какие-то!

И к отцу моему подошел, и ко мне тоже. Тут уж я не выдержал, говорю:

— С ума, что ли, ты тронулся, Вовка? Что ли не видишь — это же просто-напросто я, Шурик? За-ради чего тогда ты мне выкаешь?

А он посмотрел на меня серьезно-серьезно, да и говорит тихо:

— Извините меня, пожалуйста, вы случайно тут лыж не видели, новых… — и про елочки!

Тут уж я от смеха чуть не упал. Хотя сейчас-то знаю, что смеяться тогда нехорошо было, мне потом отец так сказал, а по-честному, я и сам тогда знал, что смеяться не надо — лыжи-то новые были, Вовка мне друг, а я почти пионер, — да только смешно до невозможного это тогда у него вышло: смотрит на меня так серьезно и бубнит:

— Извините меня, пожалуйста, вы случайно тут новых лыж не видели, елки, елки голубые на концах?

Прямо смех, да и только!

Шурикин папа вместе с бабушкой-синицей — Бабой-Ягой обыскали всю раздевалку и весь гардероб, потом она ставнями дупло закрыла да на большой замок заперла и пошла вместе с Шурикиным папой к директору всего парка. Только от директора всего парка Шурикин папа вернулся тогда вконец расстроенный, потому что директор всего парка ему сказал, — что тоже Шурик рассказывал, а ему его папа дома сказал, вернее, папа не ему сказал, а Шурикиной маме и Шурикиной бабушке, а Шурик в это время как раз в ванной мыл руки, он быстро кран завернул и все услышал, — так вот директор Шурикиному папе тогда сказал: «Сами, товарищ, зеваете».

Ну и катания на лыжах в тот день совсем не получилось. Шурикин папа сам на лыжи не встал да и Шурику не велел — из солидарности, сказал он. Вовка и Шурик как раз такое слово уже знали — кто же в первом классе такого слова не знает? — а вот что оно означает и к чему именно здесь было сказано, ни тот, ни другой не поняли. Ну, погуляли они по парку просто так, ногами, раз, как сказал Шурикин папа, все равно в такую даль уже заехали; Шурикин папа и Шурик с лыжами на плечах гуляли, а Вовка просто так, с пустыми руками. Вовка пустыми руками мог как угодно размахивать. Или прутик поднять с земли. Идти себе и свистеть им по воздуху, чтобы веселее гулять было. Но он руками не размахивал, а через прутики перешагивал. И не то чтобы он руки держал в карманах, вовсе нет. Просто прижал их к себе как-то. И через прутики перешагивал. Будто не видел. Потом в трамвае домой ехали. И никто из них уже не смеялся. Словно и вправду говорят, что если много смеешься, потом непременно плакать будешь. Хотя никто и не плакал. Просто не смеялись — и все.

— Чтобы мама на тебя не очень сердилась, я с тобой пойду, — сказал Шурикин папа, велел Шурику домой идти, а сам пошел с Вовкой.

— Ничего, — сказала Вовкина мать и улыбнулась Шурикиному отцу. — В жизни и не такое случалось. Право слово — нечисти. У ребят крадут.

А как Шурикин папа ушел, сразу достала из шкафа свой красный клеенчатый пояс с круглой пластмассовой пряжкой, прижала Вовку к стене рукой и десять раз стеганула его этим поясом по попе. А Вовка не вырывался. И не плакал. Он только тонко пищал одни и те же слова, одни и те же: «Я больше не буду! Вот увидишь, пречестное октябрятское, я больше не буду, мамочка!» И все время ладошкой прикрывал попу, чтобы пластмассовая пряжка как можно реже по ней попадала. А Вовкина мать не слушала никаких его извинений. Она хлестала его своим кушаком по попе и приговаривала: «Вот тебе. Не жди от меня ничего больше. Вот тебе. На тебя ничего не напасешься. Ни лыж. Ни брюк. Ни обуви. Ни рукавиц. Вот тебе. Раззява». Это тоже Шурик уже потом всему классу рассказывал, а ему Вовкина соседка в понедельник вечером рассказала, она в тот момент на крик в коридор вышла и в дверную щель все увидела, то есть она, конечно, это не Шурику рассказывала, а другой соседке, на кухне, а Шурик как раз тогда у Вовки был, он как раз в уборной сидел, он ухо к двери приложил и нечаянно все услышал.

Когда в понедельник Вовка пришел в школу — в классе про лыжи уже все знали. Про все рассказал Шурик. Все очень жалели Вовкины новые лыжи. А на третьем уроке, когда учительница куда-то вышла, Татьяна Жучкова, староста класса, скинула туфли, взобралась на учительский стол и закричала во все горло:

— Ребята! Изыщем средства из личных фондов на взаимную помощь для Вовки на аналогичные лыжи! Сразу тимуровцами станем!

Вот тогда-то Вовка среди другого сказал то препотешное слово. Его, Вовку, тем словцом еще и теперь все дразнят. Идет оно очень к Вовке. Как к Татьяне Жучковой ее громадный отцовский портфель. Вовка тогда сказал:

— Не надо, ребята, мне средства из личных фондов изыскивать. На меня все одно ничего не напасешься. Ни лыж. Ни обуви. Ни брюк. Ни рукавиц. Пречестное октябрятское, я, ребята, — раззява. Ашкед.

Фокусы

По всей лестнице было полутемно, тепло и тихо и сильно пахло кошачьей мочой. На площадке пятого этажа горела тусклая, вся в пыли, электрическая лампочка.

Не отнимая пальца от красной кнопки звонка, женщина приложила ухо к темной щели в двери. За дверью было тихо, из щели тепло дуло и пахло жареной колбасой.

Женщина спустилась во двор и посмотрела снизу на окна. Все окна пятого этажа были черными, стекла их поблескивали и казались мятыми и тонкими, как слюда. Темноту одного окна вдоль вспорола светящаяся красная щель.

То, что он не открывал двери, хотя и не спал так поздно, могло или совсем ничего не значить, а именно то, что он лежал на диване, курил и подбирал на гитаре чуть слышно, «чтобы не злить соседей, шепотом», как он говорил, «какую-нибудь застрявшую в башке мелодийку», а в звонок с красной кнопкой можно было звонить сколько и кому угодно, он просто не работал, или, и это скорее, он все еще сильно обижен на нее из-за субботы, хотя и в субботу, в день рождения Лины, едва она ступила утром в прихожую, мама спросила: «Ну где же опять твой знакомый, он как будто свободный художник, прятаться от родных своей избранницы входит, как видно, в его понимание личной свободы?» А Лина, подняв голову от очередной таблицы, графика или формулы, смотря по тому, что именно в тот момент расцвечивала на полу цветными карандашами, пока Поля накрывала праздничный стол к вечеру, сказала, конечно: «Оставь в покое, мама, их возвышенную любовь, он так любит ее, что жениться или не жениться на ней ему равнозначно, может и жениться, если ей так уж сильно захочется, правда? Ты ведь нам так говорила, правда? Просто он другой человек, мама, он полагает, что мы люди старомодные, следовательно — с предрассудками, и просто боится, что мы заставим их венчаться в церкви, с батюшкой и пред аналоем, а он хоть и свободный художник, но, я думаю, комсомолец, правда?» — и, усмехаясь, еще сильнее нажимала на цветные карандаши, обводя таблицы, формулы или графики к своей близкой защите.

Правда, уже с этой субботы, после того как она в середине этого бесконечного разговора схватила пальто и убежала домой, не сказав им ни слова, и вернулась только вечером, когда гости уже разошлись, мама наконец перестала задавать ей вопросы, а Лина стала шутить на эту тему короче, но все же хорошо, что отец перед смертью настоял, чтобы они разменяли свою огромную квартиру с тем, чтобы у нее была своя комната, отдельная от квартиры мамы и Лины.

Неужели отец все предвидел? Неужели они — ни мама, ни Лина, ни он, если сердится на нее с субботы, — не представляют, что будет, если и в самом деле привести его как-нибудь к ним даже на самый маленький званый вечер?

Что будет с ним, когда мама, краснея и заикаясь, представит его Николаю Николаевичу, папиному коллеге, профессору астрофизики, и его жене Елизавете Александровне, любительнице старинных вещей, старинных книг и старинных манер: «Знакомьтесь, давний поклонник моей младшенькой, ухаживал за нею еще до прискорбного ее замужества, отроческая привязанность, что называется. Молодой, подающий надежды артист. Недавно получил ангажемент из далекой провинции в наш город. Со дня на день начинает сниматься в заглавной роли, в кинематографе. В каком кинофильме? О нет, названия еще не подобрали…»

Что подумают они все, когда он снимет у двери свои стоптанные полуботинки и, пройдя по сияющему паркету в носках, наспех зашитых на пальцах нитками не в цвет, поцелует у каждой из дам руку, когда он начнет старательно разрезать ножом на кусочки вареную рыбу, а потом, заметив тишину за столом, усмехнется, возьмет рыбий позвоночник в руку и как ни в чем не бывало обгложет кусок рыбы, как ножку курицы; когда начнет пить черный кофе вприкуску, обмакивая куски сахара в кофе и всякий раз поднимая кофейную чашку рукой с оттопыренным мизинцем? Что будет с ним, с нею, с ними со всеми, когда мама, конечно только для поддержания разговора за столом, спросит: не заинтересует ли его походить с ними по абонементам — абонементы нам всегда достает старый товарищ мужа — с ней, с Линой, и с девочкой, разумеется, на классическую оперу и балет и на еженедельные лекции по этим же темам, там же, в оперном театре, — артисту ведь это необходимо, не так ли? Не доставит ли ему удовольствия посещать с ними по воскресеньям дома-музеи, квартиры-музеи в городе и окрестностях, — одним словом, не захочет ли он побывать с ними всюду, где жили или хотя бы денек-другой останавливались великие люди; право, художнику — а в широком смысле слова драматический артист — это тоже художник, не так ли? — полагается иметь широчайший кругозор, согласитесь, вам также совершенно необходимо, — все для того, чтобы прикрыть рыбу-курицу и кофе вприкуску, не умолкая будет говорить за столом мама; навещать почаще могилы великих людей на наших городских кладбищах — это тоже расширяет кругозор, не так ли? И когда он ничего не ответит и в наступившей за столом тишине будет слышно, как громко он дышит, и когда Лина со стуком поставит чашку на стол, а Елизавета Александровна не удержится и прибавит: «Безусловно, это смягчает душу», а Лина буркнет: «И возвышает!» — на шее у него вздуется синяя вена, и он скажет негромко, но очень ясно: «Чего же там хорошего, в гостях у покойников, разве трупы великих меньше воняют?» И мама поперхнется кофе со сливками, а Елизавета Александровна с выражением посмотрит на Николая Николаевича, и в тишине кто-нибудь непременно громко вздохнет. Что будет с Линой, когда позже, танцуя с ней старомодное танго, он скажет ей, улыбаясь своей чудесной, радостной, как у ребенка, улыбкой, что все же было здорово с ней познакомиться, потому что она тоже ужасно симпатичная девочка, только вот в этом платье выглядит старушкой, потому что такого фасона платьев уже много лет как никто не носит, и именно ей неплохо бы его поскорее обрезать ровно наполовину, потому что, как он, извините, заметил, ножки у нее очень и очень ничего?

Что будет с ней самой, когда он, вдоволь насмотревшись на губы, как резиновые — с трудом растягиваемые в улыбке, вдруг «опрокинет для храбрости стаканчик», то есть возьмет да и выпьет одним глотком стакан черносмородинового ликера, выйдет из-за стола и в зашитых не в цвет носках отпляшет им цыганочку с прихлопом или лезгиночку со свистом? Нет. На день рождения Лины в субботу взять его с собой она опять не могла.

— Еще бы! Знаем мы эти фокусы, — сказал он ей в эту субботу. — Им, как в доисторические времена, важно сбыть дочек, как нестандартный товар. А я им — с любой стороны поверни — не подхожу, и все тут. Со свадьбой не спешу, провинциал; манер, пригодных здесь, не имею, диссертаций не пишу, образование хоть и специальное, но самое среднее, положения в обществе, как они говорят, никакого, семьи хорошей нет, а сказать по-честному, то и вообще никакой. — И первый раз, рассказывая ей об этом в эту субботу, он вдруг заходил по комнате, сгорбился, захромал и затянул дрожащим гнусавым голосом, изображая какого-то старика: — Мать моя, говорят, умерла, когда я еще титьку сосал, так-то, барышня, пять месяцев мне, говорят, от роду было, а батюшка-то мой, рассказывают, возвратившись с похорон своей жены, то бишь моей матушки, занесли, рассказывают, меня на минуточку к соседке — и поминай как звали, так, прямо по Островскому, и сбежал-с. Так-то вот, барышня. — Он достал из кармана невидимый платок и стер из уголков глаз настоящие слезы. Потом развалился на диване, красиво закинул ногу на ногу, поправил воображаемую шляпу и сказал заикаясь, изображая кого-то другого: — Вполне возможно-с, дорогая, что они, батюшка мой, п-по сю пору, согласно п-п-прописке, где-то здравствуют в р-родном мне городе Бугульме, да я, видите ли, т-толком не знаю-с. — И тут он вскочил с дивана и своим собственным низким, чуть хриплым, очень мужским и необычайно красивым для нее голосом сказал ей все самое плохое, из того, что сказал в эту субботу: — А по мне — так это как раз они… хоть и ученые, а ничего о жизни не знают. Заперлись в своих столичных стенках и жизни боятся. А она-то, жизнь, не для всех и не всегда — сахар. А они только сладенькое любят. Вот и жить разучились.

— Ты не смеешь! — крикнула она ему в эту субботу. — Ты-то сам кто такой? Ты ничего еще в жизни не сделал, а мама вырастила и воспитала двух дочерей, а отец всю жизнь работал, он был крупным ученым, а мама ему всегда помогала, а Лина вот-вот защитит кандидатскую диссертацию!

— Это ничего не значит, — сказал он. — Ты такая же. Чистюля! Ты тоже боишься жизни; чего доброго, она окажется не такой, как в пыльном шкафу, в старинных книжках! И они достанут тебе еще одного подходящего жениха, по сватовству, или по знакомству, или по блату, — в общем, как это у них сейчас делается, и он будет как первый, такой же воспитанный, тихий и такой же, как он, себе на уме. Из такой же, как они, хорошей, то есть спрятавшейся за стенки семьи. Иди празднуй, как же иначе…

Он здорово рассердился на нее в эту субботу. Хотя, самое странное, мама в какой-то мере права, — похоже, что ему самому все это время было удобнее не быть знакомым с ними, во всяком случае он ничего не говорил и не злился, когда она шла к ним одна до этой субботы.

Но то, что она сама не торопилась его туда привести, и испугалась в эту субботу всерьез, и не могла скрыть своего испуга, когда он наверняка в шутку сказал, что, пожалуй, пойдет вместе с ней вечером поглядеть, чем закусывают в профессорских семьях, — как видно, всегда задевало и на этот раз задело его за живое. Наверное, потому, что всегда приоткрывало ему и открыло наконец в эту субботу не только ее древний бабий стыд за такие вот отношения с ним, в которых не с точки зрения мамы и Лины, а с его, как и с точки зрения многих, старающихся рассуждать здраво, а в какой-то степени и с ее собственной точки зрения, нет и не может быть ничего стыдного, а — и это главное — обнаруживало ему и обнаружило до конца в эту субботу ее тайный, скрытый и от себя, стыд за него перед ними.

Женщина давно уже опять стояла на площадке пятого этажа и один за другим изучала звонки по обеим сторонам облупленной, исцарапанной двери.

Звонков семь. Звонки разные. Они расположены вдоль обоих косяков двери, очень криво один под другим. От этого дверь имеет совсем неприятный, даже бросовый вид.

Верхний, по левую сторону двери, у косяка, — белый с отбитым краем звонок, похожий на электрическую пробку. Под ним, за стеклом на голубой помятой бумаге, — печатная кривая строка: «Только Авдеевой. Звонок не работает. Стучать».

Ниже, посередине двери, — литой, темный с зеленью, может быть, бронзовый большой ключ-звонок, принадлежащий, по-видимому, еще прежнему владельцу всей этой огромной квартиры. На темном с зеленью металле вокруг ключа видна старинная пропись: «Прошу повернуть».

Под звонком-ключом — желтая сияющая табличка, по ней с причудливыми завитками букв выгравировано: «Доцент Финкельштейнов О. О.».

Ниже, в стороне от двери, — новый большой треугольный плоский звонок из желтой пластмассы с желтой плоской невидной кнопкой. От него толстая меловая стрелка по стене указывает на дверь. Поперек двери косо написано мелом: «Смирновым!!!» Точки восклицательных знаков жирно обведены.

Ниже, у косяка, ниже ее опущенной руки, — звонок из позеленевшего железа с черной дырой вместо кнопки. Он выглядит как безымянная могила.

По другую сторону двери, у косяка, в полуметре от пола, — круглый розовый с голубой кнопочкой звоночек. Под ним на аккуратной четвертушке листка в линейку детским усердным почерком выведены разноцветные буковки: «Только Костеку».

Высоко над розовым звоночком — его, черный круглый с красной кнопкой звонок, без подписи. Над ним — выше ее поднятой руки — точно такой же, как его, только с коричневой кнопкой звонок. Тоже без подписи. Этот звонок — общий. В него звонит старый почтальон, старые работники других домовых служб и те, кто отчаялся понять, в какой же из семи звонков следует позвонить, чтобы дверь открыл именно тот, кого эти «те» пришли увидеть.

Рассмотрев звонки по обеим сторонам двери, подолгу задержавшись глазами на каждом (в один из этих звонков ей, хочешь не хочешь, придется сейчас позвонить), женщина быстро оглянулась, поднялась на носках, поднесла палец к коричневой кнопке общего звонка, зажмурилась и — отдернула руку.

Вот ужаснулись бы мама и Лина, если бы узнали, что она пришла к нему среди ночи, да еще собирается разбудить всю квартиру! Но слишком уж часто за эти четыре вечера выбегала она в коридор к телефону, слишком уж сильным и непонятным было ее раздражение, когда, подбежав к телефону, звенящему в коридоре, она слышала ласковый мамин голос: «Ну как ты там, доченька, здравствуй». И еще сильнее и непонятнее раздражение становилось, когда, опять сорвав трубку со звенящего телефона, она слышала низкий ворчливый голос Лины: «Делом нельзя заняться, что ли? Мать напугала до смерти, подыщи тему и начинай диссертацию… или тогда уж плачь и мирись с мужем». Слишком длинными и никак не проходящими оказались эти четыре одинокие ночи, слишком назойливым, а к вечеру нестерпимым стало молчание телефона сегодня, при полной, несколько раз проверенной на телефонной станции его исправности.

Хорошо еще, что сегодня, листая какую-то книгу в кресле перед раскрытой в коридор дверью, она вдруг заснула, а когда проснулась и увидела, что в коридоре темно, а значит, соседка спит, хорошо, что сразу сумела понять, что он конечно же звонил сегодня весь вечер, не может быть, чтобы нет, а она спала и не слышала, и никто не слышал, — ведь Марье Яковлевне врач прописал снотворное на ночь, и теперь он думает, что все эти четыре вечера после работы она ходит и веселится, а может быть, даже воображает, что ей уже нашли подходящего жениха из хорошей семьи и она про него забыла; хорошо еще, что, проснувшись, она сумела понять это все именно так, ну а дальше — дальше уже само собой оказалось непорядочным, не по-человечески, «просто бог знает как», сказала бы мама, не пойти к нему — ну и что же; и что же, что ночью, — объяснить ему все, не успокоить, слишком длинной оказалась дорога от ее дома к его, если идти ее ночью и одной, вдоль огромных черных притихших домов, по темным мокрым улицам, с шарахающимися из-под ног тенями, — в общем, всего было слишком, чтобы сейчас еще чего-то бояться и не позвонить хоть в какой-нибудь из шести звонков, если его звонок не работает или даже если он не хочет открыть, потому что все еще на нее злится, — ведь, если подумать, она все эти полгода невольно обижала его, и сильнее всего обидела, конечно, в эту субботу.

Его-то как раз бояться нечего. Он-то как раз будет доволен. «Чистюля-то, оказывается, не боится жизни, думает о нем, не спит, сама пришла к нему среди ночи, что он говорил, как же иначе!»

Женщина улыбнулась, оглядела ночную лестничную площадку, множество ступеней, ведущих в темноту вверх, и множество ступеней, уходящих в темноту вниз; торопясь достала из сумки пудреницу: приблизив зеркало к лицу, привычно напудрила нос и подбородок, еще раз быстро оглядела лестницу у себя за спиною, зажмурилась и отвернула лицо, как если бы из квартиры вдруг повалил дым; поднялась на носках и сильно нажала коричневую кнопку общего звонка.

В тишине квартиры звонок взвыл как сирена. Женщина отбежала от двери. За дверью стало тише, чем прежде. Мерно — то тише, то громче — жужжал внизу, будто медленно кружился над ступенями, электрический счетчик.

Женщина подошла к двери, поднялась на носках, нажала коричневую кнопку звонка и не отпускала ее до тех пор, пока не услышала, как в глубине квартиры стукнула дверь. Она перестала звонить, приложила ухо к дверной щели и услышала чьи-то спешащие шаркающие шаги. Она скоро узнала их.

Месяца два назад она, зайдя случайно в какой-то магазин, увидела на прилавке пару необыкновенно красивых мужских домашних туфель. Она не знала, какой размер туфель он носит, она почему-то вообще ничего не могла припомнить о размерах мужской обуви, а спросить о чем-нибудь подобном у бойкой хорошенькой продавщицы постеснялась, стало неловко, что продавщица подумает — она покупает домашние туфли малознакомому мужчине. С другой стороны, она, конечно, понимала, что это чепуха, думать о том, что подумает продавщица, но все же ничего у нее не спросила, а купила ту пару туфель с прилавка наугад.

Он был очень доволен подарком — они еще ничего не дарили друг другу, — но туфли оказались сильно ему велики, и, когда он ходил, они падали у него с ног, и чем быстрее он шел, тем чаще они падали, и тогда ему приходилось везти их, не отрывая ступней от пола, скользить в них, как на лыжах, и от этого и получался такой стариковский шаркающий звук…

Женщина тихонько засмеялась и встала возле двери так, чтобы дверь, распахнувшись на лестничную площадку, прикрыла ее, чтобы тот, кто откроет, не сразу ее увидел.

Неожиданно дверь распахнулась внутрь, в темноту квартиры, почему-то она все перепутала, и сразу закрылась. Женщина успела заметить, что мужчина одет, только без пиджака. За дверью стало совсем тихо. Зажужжал-закружился внизу электрический счетчик.

— Кто? — наконец спросил шепотом мужчина из-за двери. Из дверной щели потянуло вином, табаком, одеколоном. Ей нравился этот запах.

— Ты же видел, что это я, — шепотом ответила женщина в дверную щель.

— Ничего я не видел. Лампочка-то на лестнице вся в пыли.

— Я знаю, что и в квартире темно. Но теперь-то ты знаешь, что это я. Даже странно.

— Не вздумай плакать. Дверь-то открыть ничего не стоит. Вот только приберусь в комнате. Кто же мог подумать, что ты сегодня придешь? Кто же мог подумать, что ты придешь одна, среди ночи? — Из щели тепло тянуло вином, табаком и одеколоном.

— Наплевать на уборку. Разве я помешала? Может быть, мне уйти?

— Чепуха. Я немного устал, — сказал мужчина.

Стало слышно, как он зевнул. Потом стало тихо. Наверное, он отстранился от щели. Снова послышался его быстрый, еле различимый шепот:

— Были приятели, оставили кавардак. Не надо ведь тебе говорить, что тебя-то я люблю и уважаю.

Опять стало тихо, женщина услышала шаркающие, теперь удаляющиеся шаги за дверью. Она поднялась на носки и сильно нажала коричневую кнопку звонка. Еще раз в спящей квартире взвыла беда сирены. Еще раз в глубине квартиры стукнула дверь — закрылась его или открылась другая. Шагов не было слышно, когда по ту сторону двери кто-то уже возился с замком.

Дверь медленно отворилась, и в пыльном свете лестничной лампочки возникла невысокая худая старушка Авдеева, та, которой надо только стучать. На ней длинное черное пальто с черным вытертым до плеши меховым воротником. Между расстегнутыми его полами видна была длинная белая рубашка в мелкий горошек. Короткие седые волосы прямыми прядями стояли вокруг головы Авдеевой, как перья нахохлившейся птицы. Ослепленная со она даже таким лестничным светом, она все ширила голые, без ресниц глаза и становилась все больше похожа на сову.

— Простите. Мне очень нужно. Честное слово, — сказала женщина шепотом.

— Охрану б сюда, конечно… Спит народ-то. Глазищи-то горят как у черта, — ссподи сти… — бормотала, мелко крестясь, старушка, и пятилась, и сторонилась от раскрытой двери, пропуская женщину в темноту кухни.

В пыльный лестничный свет, сотворивший сову-старушку, вплыло и повисло над нахохлившейся ее головой его чудесное улыбающееся лицо,

— Вечер добрый, разбудили мы вас, Пелагея Васильевна?

— Сам-то, поди, чего не откроешь, незнаком, может? — в сердцах отвечала старушка и бормотала, бормотала что-то и сердито крестилась: — Ссподи сти, ссподи сти, — пятясь и пропадая по частям в коридорной тьме. Далеко по коридору стукнула дверь.

Стало очень тихо и очень темно. Мужчина поднял женщину, вынес на лестничную площадку и закрыл дверь у себя за спиною.

— Ну вот, — сказал он, — здравствуй.

Он посмотрел на женщину и улыбнулся своей чудесной детской улыбкой.

— Прости, — сказала женщина и, поднявшись на носки, поцеловала его глаза, потом колющиеся щеки, шею, голову, — прости, прости, прости, в субботу я тоже наговорила тебе всякой дряни.

— Пустяки. — Мужчина молчал. Потом погладил женщину по голове. — Постой здесь минутку.

— Я с тобой.

— Нет, нет.

— Что?

— У меня неубрано.

Женщина помолчала. Потом сказала:

— Я закрою глаза. Я все уберу утром.

Мужчина помотал головой.

— Я посижу спиной, пока ты все уберешь.

Мужчина помотал головой. Женщина посмотрела в лицо мужчине, не отводя глаз; отступила, словно для того, чтобы лучше видеть, словно высматривала что-то незнакомое и малозаметное. Его улыбающееся лицо явно что-то выражало. Слишком явно. И как избыток света противоположен свету, так эта вспышка выражения на его лице была для нее противоположной всякому выражению: она, сколько ни вглядывалась, никак не могла понять, что именно его лицо выражает.

— Пусти. — Женщина шагнула мимо мужчины к двери. — Теперь уж пусти. Пусти.

Мужчина поднял женщину, отнес от двери и, внезапно прыгнув, скрылся в темноте квартиры. Женщина услышала, как громко щелкнул замок и как выше по лестнице громко щелкнуло эхо.

Все казалось неправдоподобным, как слишком жуткая история, рассказанная дома за утренним чаем. И все же, с чего она взяла, будто это невероятно?

Что знает она о нем? Что, по его словам, ему в этом городе здорово не везет, что он себя чувствует здесь навсегда чужим, как бы на вечных гастролях, что, по словам мамы, он хоть и артист, но у него, во-первых, никакого положения в обществе, во-вторых, по-видимому, нет настоящей культуры. Ну, это ладно, культуры в твоем смысле, мамочка, теперь ни у кого нет, а может быть, и вообще никогда ни у кого не было, что, по словам Лины, у него, как видно, нет души, а значит, и таланта, ибо талант, сказала Лина, «просто немыслим без души». Ну, это ладно, души-то, Линочка, у тебя тоже нет, нет, и даже, оказывается, не могло быть! Зато он не лезет из кожи вон быть точь-в-точь таким, как другие, — только отец себе это иногда позволял. Зато он не живет, как мама и Лина, каждый день для черного дня. Зато он хоть и актер, а в жизни не притворяется. Зато он веселый парень, простой и славный. Зато он так вам отпляшет цыганочку с дробью или лезгиночку со свистом! Зато у него чудесная, искренняя, как у ребенка, улыбка. Зато он так поет под гитару про любовь и одиночество, как будто всех понимает, что вам и не снилось, Линочка, — это уже не по чьим-то словам, это уже личные наблюдения, а это ведь тоже чего-то стоит, мама и Линочка! А когда поет, то заглядывает смеющимися, дерзкими глазами в лица всех слушающих его женщин, а на мужчин не смотрит…

Они бы не поверили, не допустили такой мысли на том лишь основании, что, по их мнению, даже для него это слишком. А по ее мнению, в это нельзя верить на единственном основании — разве это может быть ему нужно?! Разве они не любят друг друга? Разве уже полгода они не бывают вместе по одному только свободному желанию? Или не по свободному? Какая-то чепуха. Они ведь совершенно свободны. В том-то и беда, сказала бы мама. А вот отец нипочем бы этого не сказал. «Оставь копаться. Так или иначе — вы не пара. Ничего хорошего от вас не дождешься», — сказала бы сейчас Лина.

А разве их любовь — это плохо?

Ну, а с мужем? С мужем-то они были парой?

«Начнем с того, что он серьезный, воспитанный и образованный человек. Теперь уж, вероятно, профессор». Но это для них, для мамы и Лины. А для нее? Что ей было проку в его серьезности, образованности и воспитании? Даже если он сейчас и профессор? Ну ладно. В первый год все еще было кое-как понятно. Он работал и делал первую диссертацию. И понятно, что занимался много, и понятно, что волновался, и понятно, что уставал, и понятно, и понятно, и понятно. Но почему-то больной отец уже тогда посматривал на него хмуро. Почему-то и он редко обращался к отцу, и, если вспомнить, они с отцом с самого начала разговаривали только по вопросам его будущей диссертации.

Может быть, отец сердился, что умирает и что сам не может пойти с ней в кафе, или в гости, или в театр, или потанцевать на институтский вечер?

А когда отец умер и когда первая диссертации мужа была позади, он стал уезжать в долгие-долгие, по месяцу, командировки, и что ей тогда было толку от его воспитания и от его серьезности, когда ночами она тосковала по нему до слез, до громкого плача.

У него вместо сердца — двояковыпуклая линза! Он сам стал теодолитом!

Мужчина должен любить свое дело. «Мне ведь самой не просто было с твоим отцом, — говорила мама. — И ведь, в конце концов, у тебя нет никаких поводов».

«Займись сама делом, — говорила Лина и усмехалась. — Возьми академический и рожай ребенка. Раз уж вышла замуж…» Она никак не могла понять, Лина, что ребенок, которого она родит, не уничтожит, а как ледком подернет сверху прорубь невысказанных обид, подернет, затянет, а ты забудешь, наступишь и… Так оно и случилось. И без ребенка.

Как-то под утро она, закрыв на середине роман «Госпожа Бовари», который с вечера читала в постели, почему-то начала рассказывать мужу, только вчера вернувшемуся из командировки и все еще сидящему за столом над картами, таблицами и расчетами, как пел у них на вечере в институте какой-то парень, какой-то актер, песни про любовь и одиночество, чуть слышно подыгрывал на гитаре, пел так, словно все понимал, словно заглянул ей в душу своими смеющимися глазами и узнал всю ее жизнь. И он сказал тогда, не оставляя, конечно, таблиц и расчетов: «Тебе из-за него не спится как будто?» А она вскочила с дивана и закричала, что да, то есть нет, что она с ним просто протанцевала два раза этот новый забавный танец, а номер своего телефона дала ему просто так, просто так, просто так! Потому что он очень просил! И тут вбежали мама и Лина, хотя, боже мой, это вовсе не их касалось! А она все кричала ему про тот новый танец и про те песни, никак не могла остановиться и дошла до того, что в ночной рубашке босиком на рассвете показала им всем, какой чудесный, какой забавный, какой ритмичный этот новый танец, и остановилась только тогда, когда мама, до тех пор молча стоявшая в дверях рядом с бледной, всклокоченной Линой, подошли к ней и обняла за плечи, и тогда она легла на диван, под одеяло, и заревела в голос, и не слышала, как он сказал то, что потом, через несколько дней, шепотом рассказала ей мама.

«Из тебя ничего не выйдет, — оказывается, сказал он ей, пока она тогда ревела под одеялом. — Только учительница. Только учительница географии. Только учительница географии начальных классов. Напрасно твой отец бился с твоим образованием. Серьезная жизнь тебя, по-видимому, все равно не устроит. Тебе все слишком легко досталось. Что же касается меня, то лично мне некогда распевать под гитары чужие песни».

И он в самом деле ушел. И она в самом деле ушла к тому, к актеру, к этому, то есть к нему, вернее, он сам однажды запросто пришел к ней, как раз тогда, когда мама уже нашла подходящий обмен и у нее появилась своя, отдельная от маминой и Лининой квартиры комната. Все вышло очень просто. Если не думать. А если подумать?

Что она успела узнать о муже за два вместе прожитых года? Что какие-то дела интересовали его несравнимо больше, чем она — с ее молодостью и нетерпением его полюбить? А может быть, его какие-то не ведомые ей дела были и в самом деле важнее ее молодости и желания понимать и любить, желания быть понятой и любимой? Она ведь и не запомнила, по какой теме он тогда защитил диссертацию, по какой готовился защитить вторую. А может быть, все было совсем не так? Может быть, он любил ее и не смог ей простить, что она отказалась родить того ребенка?

Как видно, она совсем не понимает мужчин. Так у нее вообще ничего с ними не выйдет. Как у Лины. Почему-то она ссорится с мужчинами, прежде чем их понять. А Лина-то умудряется ссориться со всеми даже заранее, еще до знакомства. В том-то и беда, что Лина все знает наперед.

Нет. Надо научиться понимать мужчину, с которым ты вместе. Даже не для него, хотя и ему автоматически, как сказала бы Лина, сразу же станет легче, — в первую очередь для себя. Ведь тогда ты не будешь только радоваться, когда его видишь, и только злиться, когда его нет, тогда ты не будешь просто страдать и не будешь даже просто счастливой, ведь сейчас это все вслепую, совершенно независимо от тебя, ты получаешь и счастье свое, и горе в готовом виде — в виде снега, который на голову.

А понять его, в конце концов, значит, наверное, только одно — узнать, на что самое большее он способен ради тебя и против тебя. И что он никогда не сможет сделать, что для него, как «для замкнутой системы», сказала бы Лина, «невозможно принципиально».

Выходит, что узнать это — единственное, чем ты можешь себе помочь, ведь тогда твое дело согласиться с тем, что узнаешь, или не стать согласной, и уж во всяком случае ты сделаешь то или другое с открытыми глазами, хотя, конечно, за все заплатишь сполна, но заплатишь спокойнее, как человек, который знал цену заранее.

Или лучше не знать? Но если у тебя не хватит сил выдержать знание о другом — тогда учись безропотно подчиняться ему, как стихии, как снегу, который на голову. Тогда не задавай ни себе, ни другим вопросов, почему тебя заранее отнесли к слабым и почему он взял такую власть над тобою. Выходит, или — или.

Женщина подошла к двери, сильно нажала коричневую кнопку и не отпускала ее, пока не услышала за дверью шагов, по коридору кто-то бесшумно бежал. Женщина прижала ухо к теплой щели и сразу узнала быстрые бесшумные шаги — на этот раз он бежал в носках.

Мужчина распахнул дверь настежь и сказал шепотом:

— Иди. Пять минут не можешь постоять спокойно! Иди.

Она пошла за ним по длинному черному коридору, в котором сильно пахнет жареной колбасой, к светящемуся далеко впереди красному прямоугольнику раскрытой в его комнату двери. На черной стене против его двери сияет такой же красный прямоугольник. Она шла, ступая бесшумно, как он, на носки. В уборной громко и непрерывно шумит вода. В дверные щели уборной пробивается свет. В его комнате горит настольная лампа под красным тряпичным абажуром. Лампа стоит возле дивана на полу в большом сияющем красном кругу. Расстеленная на диване постель косо покрыта пледом. Сверху струнами вниз лежит его гитара.

— Вот видишь, я почти спал, — сказал он за ее спиной.

Она вздрогнула — откуда он знает, куда она смотрит?

Загроможденный стол был сверху покрыт газетой. Женщина подошла к столу, стянула газету.

На столе, на клетчатой клеенке, громоздились остатки поспешного неопрятного пиршества: светлая пустая бутылка из-под водки, несколько темных — из-под вина и пива, три стакана, наполненные до половины бурой жидкостью, два пустых стакана; в темной жидкости консервной банки плавал кусок розовой рыбы. Посреди стола лежала изодранная буханка белого хлеба, возле него — откусанные куски колбасы, смятые окурки, колбасная кожура, на большой белой тарелке — селедочная голова. Из осклабившегося рта селедочной головы торчала зеленая травинка. В прозрачной пепельнице стояла ржавая жидкость. Несколько потемневших, разбухших и разлезшихся окурков плавало на ее поверхности. Женщина засмеялась.

— Ты в самом деле считаешь меня чистюлей и профессорской дочкой?

В уборной громко и не переставая шумела вода. Он не ответил. Она обернулась. В комнате никого не было. Она подошла к двери, осторожно потянула дверную ручку, дернула ее двумя руками изо всех сил. Дверь не поддалась. Дверь была заперта.

Она постояла возле двери, прислушалась к коридору: в уборной шумела вода, что-то негромко стукнуло в конце коридора, — может быть, стукнула входная дверь. Все было так, как если бы она увидела привидение. Можно, наверное, верить в привидения, если их не видеть. Но, увидев, поверить? Она ударила по двери кулаком, другим, одним и другим поочередно, двумя вместе, одним…

Дверь отворилась бесшумно, как и закрылась.

— Что с тобой, маленькая?

— Почему ты не скажешь все честно? Разве не должен ты сказать мне все честно?! Разве не станет нам легче?

— Станет! — закричал он шепотом, и шея у него стала темной, и на ней вздулась вена. — Конечно, нам станет легче, как же иначе! Конечно, я устал от твоих фокусов, конечно, мне надоело, что ты прячешь меня от всех, как дезертира, конечно, потому у меня сейчас женщина, только такая глупенькая чистюля, как ты, никогда не сможет понять этого, как же иначе. — Он замолчал, посмотрел ей в лицо и сказал совсем тихо: — Если уж тебе так этого хочется. Я успел ее узнать и полюбить за пять — нет, вру — за четыре дня. Она и сейчас здесь. Знакомься, она в этом шкафу.

Он помолчал и вдруг прыгнул к шкафу, распахнул обе его створки и поклонился женщине красивым взмахом руки, широко и низко. Он постоял перед нею в своем шикарном поклоне, выпрямился и засмеялся. Она посмотрела на низкую горку чистого постельного белья, сложенного на верхней полке в одной половине шкафа, на три вешалки — две с пиджаками, одну — пустую, деревянную; в черной пустоте вешалки раскачивались, с пиджаками — помедленнее, свободная — побыстрей; послушала, как он смеется — долго и громко, чем-то очень довольный, и заплакала.

Двумя руками он прижал ее голову к своему плечу.

— Не надо, не надо, зачем, прости, моя барышня пришла, моя барышня ко мне вернулась, значит, теперь все станет хорошо.

Она уперлась лбом ему в грудь и засмеялась.

— Забодаю, забодаю, — сказал он. — Ты моя голубая мимоза.

Он расстегнул на ней пальто — шесть пуговиц одну за другой, снял, аккуратно встряхнул, повесил в шкаф на пустую вешалку, вешалка с пальто закачалась сильнее, чем обе вешалки с пиджаками, плотно сомкнул створки шкафа.

Она посмотрела в зеркальную дверцу шкафа, послюнила палец и стерла черные пятна под глазами от слез и ресничной туши; послушала, как тихо в квартире; прошлась по комнате и вдруг вскочила на подоконник.

По дну высохшего колодца-двора, мимо единственной мерцающей в матовой его черноте лужи, освещенная спереди темным шатким светом из подворотни, шла, сплющенная сверху, будто прижимающаяся к земле, фигура в темном пальто или плаще, в темных брюках и в светлой шапке с длинной кисточкой сзади. Длинная кисточка сильно раскачивалась на ветру.

Женщина распахнула форточку, протиснулась в нее плечами и крикнула в черную глубину колодца:

— Приве-е-т! Поздно гуляете, мадам!

— Ам-ам-ам… — эхом посмеялся над нею колодец.

Фигура замерла возле лужи и, не оборачиваясь, подняла голову. Кисточка раскачивалась.

Он потянул ее за ноги с подоконника; она упиралась, уцепившись за раму, она ждала, что вот-вот та, внизу, обернется, — та не оборачивалась, кисточка раскачивалась, он тащил ее за ноги, она упиралась. Лопнуло стекло, зазвенели посыпавшиеся осколки, кисточка раскачивалась, он очень сильно тащил ее вниз, она отпустила раму, спрыгнула на пол и, снова прыгнув, села на подоконник спиной к разбитому окну.

— Ну вот… — сказал он. — Беда какая… Окно разбила… Руку порезала…

Она сидела на подоконнике и смотрела, как капают из ладони и бурыми неровными пятнами расплываются капли крови на голубой юбке. Не отводя от нее взгляда, он попятился, на ощупь открыл шкаф, на ощупь достал из него бинт, потом йод, потом вату. Пригнувшись к ее руке, поматывая головой и вздыхая, он смазал порез йодом, аккуратно перевязал бинтом, поцеловал перевязанную кисть, запястье, колено, вернее — голубой чулок, там, где колено, потом взял ее на руки, перенес на диван и погасил свет.

Скоро он спал. Лежа в темноте с открытыми глазами, она слушала, как длинно и ровно он дышит. Ей было хорошо. В темноте она верила всему, что он делал. Все, что он делал в темноте, было правдой.

Он повернулся к стене. Она перестала слышать, как он дышит. В квартире стало опять очень тихо. Она села на диване и закричала:

— Почему-то в уборной не шумит вода, почему-то ты не впускал меня в комнату, почему-то ты запер меня на ключ, я слышала, как стукнула входная дверь! Кто та, с кисточкой сзади, которая болтается в пустом дворе одна среди ночи?!

Не шевельнувшись, он ответил сразу:

— Ты знаешь, я не знаю, почему шумит или не шумит в уборной вода. Ты знаешь, что стояла на лестнице, потому что у меня был беспорядок. Ты знаешь, что я тебя не запирал, что заскочил замок. Ты знаешь, что входную дверь никто не открывал, что стукнуть могло все что угодно. Ты знаешь, что двор наш общий и что в нем может гулять кто и когда угодно. Ты все это знаешь и, значит, знаешь, что мне незачем тебе отвечать.

Она зажгла лампу на полу, посмотрела на разбитое окно, на шкаф, на неубранный стол, на пять стаканов, на травинку изо рта селедочной головы, собрала свою разбросанную по дивану одежду и начала одеваться.

Он приподнялся на локте и смотрел, как она одевается. Когда она достала из шкафа и надела пальто, он сел на диване и, обхватив голову двумя руками, покачался, как в какой-то кинокартине мусульманин на молитве; потом встал, надел рубашку и брюки и, проскользив по коридору впереди нее в этих туфлях, как на лыжах, распахнул входную дверь и молча встал возле двери.

— Конечно, — сказала она шепотом и остановилась в дверях, — ты ведь не спросишь — вернусь ли я когда-нибудь…

— Тебе все равно ничего не докажешь, — шепотом сказал он.

— Где уж тебе! Ты же видишь, я все понимаю.

— Я и говорю — не стоит и начинать.

— Скорее всего, тебе на все наплевать.

— Просто я устал от твоих фокусов.

— Это ты, ты сам! Ты… ты! — закричала она.

Он перенес ее через порог на лестничную площадку и плотно закрыл дверь у себя за спиной.

— Это ты, ты… ты сам великий… чудо-фокусник! Ай-яй-яй, что за номер приготовил ты уважаемому зрителю! Номер с исчезновением женщины через канализацию, с заменой ее другой в той же постели, без антракта! Спешите, спешите, уважаемые зрители! Только, только у нас!

Мужчина морщился, будто разжевывал стрептоцид. Но вдруг в глазах его встали слезы.

— Я понял, — сказал он. — Я все понял. Патологическая ревность, признак какого-то тяжкого психического заболевания. Забыл — какого. Я ведь говорил насчет тебя с тем приятелем. Он неплохой врач. Ты сама поговоришь с ним. Расскажешь все про себя, про то, что, случается, тебе кажется.

Женщина расширяла, как в темноте, глаза.

— А совсем хорошо будет, маленькая, если ты сейчас подумаешь и сама осознаешь, какая тебе примерещилась чепуха. Разве мы не любим друг друга? Ну подумай, зачем это мне нужно?

Женщина подошла к двери и сильно ударилась о косяк лбом. В голове у нее завертелось и загудело, будто заработал пропеллер. По крайней мере, все перемешалось, а когда уляжется, ей, может, перестанет казаться, что эта ночь, лестница, облупленная дверь, он у двери, она сама — все это ей кажется.

Женщина побежала вниз по лестнице. Она бежала быстро — ступени кружились под нею, словно она не бежала, а быстро вертелась над лестницей на карусели. Женщина шла, ступени вертелись под ней еле-еле — карусель притормозили.

Когда до двери во двор осталось две ступени — карусель остановили. Ступени чуть-чуть покачивались. Можно было слезать с карусели. С игрушечного разноцветного коня. Ступени ведь тоже остановились.

«Завтра посреди лба будет, наверное, здоровенный синяк или даже шишка. Пока шишки нет, а лба, однако, не тронуть. Скажу завтра на работе, что упала с карусели. С игрушечного разноцветного коня. В парке. В самом деле, зачем это ему может быть нужно? Разве он не любит меня? Или хотя бы так — разве нам плохо вместе эти полгода? Ведь не может же он так притворяться? Слышали бы мама и Лина, как я кричу и ругаюсь, — скорее бы умерли, чем поверили. Вот что значит никуда не выходить из дома».

А в самом деле, разве не мог быть в уборной кто-нибудь из соседей, например старушка Авдеева, которая вышла открыть, старые люди ведь долго сидят в уборной. Вот Полю никогда не дождешься. В конце концов мог испортиться сливной бачок, и разве кто-нибудь согласится прятаться в уборной — ведь это унизительно, даже оскорбительно, «просто бог знает что», — сказала бы мама.

В конце концов на кухне могла упасть кастрюля, и вполне мог заскочить замок — с этими старыми замками всегда случается такое, и разве не каждый может выйти, спуститься во двор, чтобы погулять в темноте по двору; ведь возможно, что рядом с той, с кисточкой, была собака, черная, какую не видно ночью из окна, и среди мужчин всегда находится такой, который вырезает весь вечер кожуру апельсинов распустившимися цветками… и непременно воткнет в селедочную пасть травинку.

А на одной праздничной вечеринке его знакомый, лысый пожилой адвокат, с которым она не пошла танцевать, сказал ей в паузе джазовой музыки: «Вы что, всерьез думаете, что вы у него одна…»

Конечно, лысый адвокат здорово рассердился — она ведь ни разу не станцевала с ним в тот вечер, или даже позавидовал тому, что они танцевали только вдвоем, ведь он, когда она рассказала ему об этом, очень рассердился и, кажется, даже поссорился с тем адвокатом…

И вообще, кто же бьется головой о стены? Раньше ведь этого не было. Действительно, с ней что-то неладно. Нелишне, пожалуй, сходить к тому врачу. Хорошо, что он договорился.

Женщина повернулась и стала медленно подниматься по лестнице. На каждой ступени она останавливалась и стояла. По лицу женщины текли слезы. Может быть, на лестнице было тихо, может быть, то, что громко гудело, — гудело у нее в голове.

На площадке пятого этажа никого не было. Облупленная дверь с семью звонками вдоль косяков была заперта.

Женщина достала из сумки платок, вытерла слезы, потянулась к его, с красной кнопкой, звонку, но не успела нажать звонок, как мужчина открыл дверь.

— Если ты считаешь меня таким подлецом, из-за чего ты вернулась? — Мужчина говорил громко. Женщина стояла за порогом, смотрела на него и молча плакала. — Я устал. Я в самом деле здорово устал. Скоро утро, скоро на репетицию, а только заснешь, ты вскакиваешь, говоришь чепуху и бьешься головой обо что попало. Как прикажешь мне поступить? Что сделала бы ты на моем месте?

— Если я завтра пойду к тому врачу, можно я останусь у тебя?

Мужчина помолчал. Потом сказал:

— Еще бы. Конечно, можно. Только постарайся без своих фокусов.

Тополиный смех

Выйдя рано утром из старого шестиэтажного дома, где на четвертом этаже в огромной многонаселенной квартире были и ее с мужем две небольшие, но вполне удобные для них комнаты, женщина опустила на ступень ведущей к подъезду лесенки сетку с грязным бельем, достала из сумки и записную книжку-календарь и, раскрыв страничку с красной надписью сверху — «июнь, среда, 26», — перечла составленный ею с вечера список дел, которые собралась сделать сегодня, в этот неожиданно выпавший ей выходной день среди недели.

В списке значилось девятнадцать дел. Начинался список закупкой на неделю продуктов и заканчивался поездкой к пожилым ее родственникам, которые живут вдвоем на другом конце города и без телефона, к каждому празднику присылают короткие ласковые письма с непременной припиской внизу старомодным, с завитушками букв дядиным почерком: «Ждем в гости. Всегда любящие вас тетя Надя и дядя Петя», — и которых они с мужем уже больше года как собираются навестить.

Еще вчера вечером женщина решила съездить к ним непременно, во что бы то ни стало сегодня, сколько времени ни займет не близкая туда дорога и не короткие, за год скопившиеся разговоры. Уходя из дома, женщина оставила на столе записку мужу: «Ужинай без меня, поеду к дяде Пете. Целую», — и, значит, могла не возвращаться домой до позднего вечера.

Женщина убрала книжку-календарь в сумку и, сокращая дорогу проходными дворами, еще по-утреннему сумрачными и прохладными, пошла к прачечной.

Обычно столько дел скапливается у нее к субботе.

В будние дни, когда она на электричке возвращается с работы в район своего дома, рынок, хлебные, овощные, мясные, рыбные, галантерейные, хозяйственные магазины уже закрыты, а в прачечных, в химчистках, в дамских залах парикмахерских, в ателье пошива одежды, в ателье по ремонту обуви, у кабинетов зубных врачей, в женских консультациях длинными рядами сидят и стоят женщины, и каждая из стоящих в очереди последней обычно с удовольствием объявляет, что как раз за нею велели не вставать.

В будние дни после работы она только и успевает, что в дежурном диетическом магазине, где всегда в это время к прилавкам и кассам стоят очереди таких же, как она, работающих, но старательно ведущих свое маленькое хозяйство женщин, купить нужные молочные продукты, несколько подсушенных пресных диетических хлебцев, приготовить на скорую руку ужин и завтрашний завтрак, прибрать хотя бы одну из комнат, брошенных с утра впопыхах в беспорядке, когда приходит домой ее муж.

Он мог бы возвращаться домой часа на три раньше, чем обычно приходит, но каждый день уже шесть лет — с первого года их женитьбы — прямо с работы непременно едет в центральную библиотеку, чтобы, как говорит, «полистать иностранную периодику» и «быть в ритме своего дела».

Поужинав будним вечером вдвоем у себя в комнате, женщина и ее муж выходят на кухню; она моет посуду, он курит, а если на кухне нет никого из соседей, помогает ей и рассказывает о своих делах на работе.

Женщина улыбается, если на работе ее мужем довольны; если же случаются неприятности — хмурится, вздыхает и, обсуждая с ним за кухонными делами подробности происшедшего, выбирает слова и говорит тихо.

Потом, пока он раздвигает на ночь диван-кровать, только что составленный ею к его приходу, и пока она стелет постель, рассказывает мужу свои новости на работе. Он улыбается, если на работе у нее все хорошо; хмурится, расспрашивает и советует, если что-нибудь не удается, они продолжают разговор в постели, в темноте, и засыпают.

Воскресенья для домашних хозяйственных дел отпадают сами собой — учреждения и магазины, кроме продуктовых, закрыты, и каждое воскресное утро, в любую погоду они садятся в электричку и отправляются из огромного опустевшего города в пригородный, по-воскресному многолюдный лес.

Все не сделанные за неделю дела женщина записывает на субботний листок календаря.

И ранним утром по субботам они — каждый со своим списком дел — разбегаются в разные концы огромного города. Оба бегают по городу до вечера, но сделать всего записанного никогда не удается, потому что интересы других раздражающе всегда совпадают с их интересами, то есть всюду, куда нужно в субботу им, почему-то обязательно надо и другим, и повсюду стоят длинные очереди свободных от службы людей, и чтобы отстоять их все, не хватает одного дня и двух человек.

Поэтому от каждой недели остается на следующую несколько несделанных дел, которые «не горят», а так как и потом эти дела не горят, то они откладываются на следующую неделю, и — на другую, на следующий месяц, и — на весну, и так, постепенно, дела эти залеживаются, сваливаются в одно безнадежное, черствое дело, до которого позже уже никак не доходят руки.

Завалявшееся это дело тяжело вспоминается женщине — ох, надо бы сделать! — почему-то непременно во время воскресных загородных прогулок или у моря, в горах, на пароходе — во время отпусков, которые они обязательно проводят вместе.

Отдельные дела, составляющие это огромное безнадежное дело, не бывают, конечно, ни особенно сложными, ни тем более невыполнимыми. Давящее и как будто уже не исполнимое дело состоит обычно из необходимости залечить три-четыре зуба на двоих — те, которые еще не болят, но пломбы из них давно уже повылетали, из покупок нескольких мелочей — пуговиц в цвет одежды, иголок с широкими ушками для сбережения времени на вдевание ниток и других таких же мелочей, без которых в общем-то обходились, но, обходясь, всякий раз вспоминали — надо бы купить!

Дело это состоит еще из необходимой починки, а также из замены нескольких обиходных вещей, давно пришедших в негодность: сломавшихся застежек-молний, порвавшихся носовых платков, постельного белья, чулок, носков, старых мочалок, треснувшей столовой посуды и других, из разного рода мелких починок в комнатах: сломавшегося выключателя, отставшего паркета и прочих доделок, всего того, что было когда-то устроено «пока», «как-нибудь» — да так и осталось.

Из месяца в месяц завалявшееся дело обрастает ворохом просроченных счетов за коммунальные услуги, всякого рода напоминаниями и предупреждениями к ним; складывается оно и из длинных, обстоятельных, много раз обещанных писем — вместо коротких открыток — ее и его старикам родителям, живущим в двух разных, далеких от детей городах, из хотя бы коротких — в те же далекие города — ее и его друзьям детства, из нескольких посещений родственников и знакомых здесь, в этом огромном городе, хотя бы тех, от приглашений которых стало уже неудобно отказываться по телефону, всякий раз ссылаясь на нужду во времени.

Сегодня, в этот неожиданный для нее выходной день, женщина решила сделать наконец хотя бы часть залежавшегося дела. Кроме всего, женщина решилась съездить сегодня и к гинекологу.

Адрес этой знаменитости три месяца назад разыскал через знакомых чьих-то знакомых муж. Дома он сунул листок с адресом в ящик кухонного стола, пробормотав с улыбкой: «Болтают, будто у нее и шкаф родит», — с тех пор, однако, ни разу о том не заговаривал, но женщина знала, что он все время об этом думает, что он очень хочет иметь ребенка, а не спрашивает ни о чем только из-за нелюбви к принуждению, и сегодня она непременно поедет в эту платную клинику, несмотря на свой отчаянный не по возрасту страх перед такого рода врачами, поедет, все же не представляя себе, откуда потом возьмет время, если нужно будет лечиться, и тем более откуда добудет время, чтобы растить ребенка, если он вдруг родится.

В прачечной к оконцу приемщицы белья не было ни одного человека, и уже через несколько минут женщина, размахивая непривычно легкими руками, шла по светлой и потеплевшей, но не солнечной еще улице, мимо прачечной к почте.

Выходя из дома, женщина всегда знает не только то, что должна сделать и куда для этого пойти, но и в какой — самой бережливой — последовательности. Правда, она может поехать и в дальнюю — за несколько кварталов — аптеку, но с тем только, чтобы в магазине рядом с аптекой занять очередь за парным и дешевым мясом; пока подходит очередь, в починочной мастерской за углом забрать туфли мужа, отдать туда же несколько пар не сильно порванных чулок для поднятия петель, в доме через дорогу забрать из несрочной химчистки сезонную одежду, купить в аптеке что нужно и вернуться в магазин за мясом.

Если, вернувшись, она отыскивает свое место в очереди и скоро берет мясо, она возвращается домой повеселевшая и довольная, как бывала довольна в школе или в институте, если удавалось сделать что-нибудь лучше других.

Если же в магазине ее не узнают и к прилавку раньше других не пропускают, она, встав с большими свертками, пакетами и кульками снова в конец длинной очереди, долго перебранивается со стоящими впереди женщинами, сердито доказывая свое право подойти к продавцу первой, и, получив наконец мясо, плачет от обиды по дороге домой.

Потратить даже минуту на что-нибудь не относящееся к дому или работе давно уже представляется женщине не только бессмысленным, но даже безнравственным — так же, как, например, выбросить в мусорный ящик оставшиеся от покупок мелкие деньги.

В комнате районной почты тоже непривычно пусто. Женщина оплатила счета за коммунальные услуги, рассчитала и записала в книжку-календарь, сколько денег остался ей должен каждый из соседей, оплатила кредит нескольких телефонных междугородных разговоров с родителями, купила впрок несколько льготных талонов на междугородные разговоры, написала и тут же отправила два длинных письма — матери и отчиму и родителям мужа, пять коротких — подругам детства, вышла из почтового отделения и по той же стороне улицы, уже освещенной утренним прохладным солнцем, пошла к парикмахерской.

В дамском зале парикмахерской неожиданно тоже не было посетительниц. Пока под горячим железным колпаком сохли ее вымытые и накрученные на бигуди волосы, девушка подкатила к ней столик, принесла таз с горячей водой, ловко и быстро сделала ей педикюр и маникюр. Пока еще одна празднично пахнущая новой мебелью девушка осторожно перебирала, расчесывала и укладывала ей волосы, женщина достала книжку-календарь и перечла список дел на сегодня.

День начинался прекрасно. Проснувшись на час позже обычного, она уже успела в невиданно пустом магазине купить продукты. Пока на восьми конфорках обеих чудесно пустых газовых плит, в сказочно безлюдной их коммунальной кухне кипела, жарилась, тушилась на целую неделю еда, женщина выстирала замоченное с вечера мелкое белье, собрала грязное постельное белье в прачечную, убрала обе комнаты, ванную, кухню, коридор и уборную — шла вторая неделя их очереди уборки квартиры, — убирая, ходила по пустой квартире с красным от сока клубники лицом. Косметический уход за кожей она считала для себя теперь, когда ей к тридцати, совершенно необходимым и в электричке, дорогою, внимательно прочитала советы по этому вопросу в газетах и журналах, однако до этого дня ни разу их не выполняла: ходить с лицом, блестящим от крема или мертвецки белым от творожной маски, при муже и соседях она стеснялась, а полежать в комнате или сходить в косметический кабинет не хватало, да и было жалко времени.

Потом она постояла дольше обычного под теплым душем, поела, оделась тщательней, чем в другие дни, и только после всего этого ушла на весь день из дома.

Далеко еще и до полудня, а двенадцать — даже если считать только один записанный с вечера маникюр, не считая непредвиденных прически и педикюра, — из девятнадцати дел уже сделаны.

Женщина достала из сумки карандаш и аккуратно, одно за другим, вычеркнула из списка сделанные дела. Да, день начался сверхудачно. Если дело пойдет так дальше, то, пожалуй, до вечерней поездки к дяде Пете она успеет сделать еще кое-что из завалявшегося дела.

Встряхивая легкими, хорошо пахнущими волосами — явилась вдруг детская привычка, — с удовольствием посматривая на свои руки с заостренными, сверкающими на солнце ногтями, женщина шла через теплую, уже с обеих сторон освещенную солнцем улицу к автобусной остановке.

Автобус, на остановку которого она шла, на целых два квартала не довозил ее до гинекологической клиники. Но уже с вечера женщина решила ехать туда именно так, с тем чтобы остающееся расстояние пройти пешком, чтобы, во-первых, в галантерейном магазине, недавно открывшемся в этом квартале, купить кое-что из обиходных мелочей завалявшегося дела; во-вторых, отдать по дороге в срочный ремонт старые часы мужа, с тем чтобы на обратном пути забрать их и вечерком подарить дяде Пете, — у мужа часы давно новые, а у дяди Пети часов, кажется, до сих пор нет; в-третьих, немного успокоиться до приема у врача и не выглядеть смешной перед мировой знаменитостью со своим детским страхом осмотра.

Не успела женщина пересечь улицу, как увидела, что нужный ей автобус раскрыл на безлюдной остановке двери и медленно поехал дальше, не закрывая дверей.

Не поспешив и не раздражившись привычно — тьфу, черт, не успела! — женщина смотрела, как медленно сомкнулись двери автобуса, как он поехал быстрее и как скрылся впереди за углом.

Женщина подошла к остановке, прислонилась к голубому железному горячему столбику с таблицей автобусных расписаний и смотрела на проезжающие мимо машины, на людей, идущих по ту сторону улицы.

Машины едут не быстро, люди бредут поодиночке — движутся медленно и беззвучно, освещенные солнцем. Словно дремлют в движении. Наверное, они сегодня могут не торопиться; наверное, и у них впереди нечаянный, очень длинный выходной день.

Позади себя она услышала негромкую музыку. Наверное, включили музыкальный автомат в кафе возле ближней аптеки. Пожалуй, это вальс. Старинный. Нет, кажется, современный. Знакомый. Нет, неслышанный.

Несколько инструментов, похожих на трубы, но без медного отзвука, низко и почти на одной ноте медленно выводят простенькую, очень знакомую мелодию. Долгое время мелодия идет ровно, как вдруг вдалеке начинает что-то звенеть. Звенит тихо и тонко — бубенцы ли это, или колокольцы, или цимбалы, или какие-то другие инструменты смастерили люди, о которых женщина не знает, — звенит громче и ниже, ближе и ближе подбираются высокие тревожащие звуки к низкой спокойной мелодии начала, бегут рядом, дрожат и рвутся к ней, переплелись с нею, отбежали вверх, маня за собою, но она все еще сама по себе, будто не слышит их, низкая, протяжная, спокойная, но вот повели за собою — она идет за ними — вверх — медленно — быстрее — бежит за ними — выше — выше — обогнала их. несется впереди — выше — выше — выше, и — такая низкая, тихая, медленная вначале — она становится теперь пронзительно высокой, тонкой, и страшно, страшно за нее — вот-вот она сорвется, ну конечно же сорвется на грубую фальшивую ноту, — то она в напряженном самозабвении мчится все вверх — выше — выше, пока не начинает звенеть очень высоко, как бы по ту сторону снежных гор, и вдруг срывается оттуда, со снежной вершины, и устремляется вниз, не подвластная ничему, соскальзывая и обрушиваясь, скатываясь и ссылаясь, стекая и обгоняя, звеня, дребезжа, скрежеща, прерываясь, и — затаилась до тишины. До жуткой тишины несуществования. И появилась тихая мелодия начала. Низкая. Спокойная. Простенькая. Но ее простота и покой звучат теперь мудростью. Нет, насмешкой… А где-то вдалеке начинает тихо звенеть. И звенит ниже и громче. Ближе, ближе подбираются дрожащие слабые звуки к низкой протяжной мелодии начала. И — подстерегли — бегут рядом — переплелись с нею — отбежали — поманили с собою — повели вверх выше — выше, и, запрокинув голову, женщина маленькой девочкой раскачивается на качелях над обрывистым берегом серого большого озера. «И — раз, и — раз!» — тоненьким голоском подзадоривает себя раскачивающая ее деревенская девочка Лизка. «И — раз! И — раз!» — подзадоривает и она себя раскачаться еще сильнее, чтобы еще выше, и озеро то встает перед ней на дыбы, то расстилается под нею обманчиво плоско, будто кинули на траву огромный серый шелковый плат, то повисает над нею небом, а серое небо бросается вниз озером, и вот уже невозможно понять, где небо, где озеро, и страшно, до жути страшно, потому что земли больше нет, со всех сторон серая вода, да почему-то сухая, но невозможно перестать раскачиваться и остановить качели, потому что хочется еще выше, чтобы еще страшнее. «И — р-раз! И — р-раз! — «качели перевернутся, бешеная-а-а!..» — кричит тонким голосом Лизка. «И — раз!» — только по-домашнему, как половица, поскрипывает, успокаивая ее, перекладина…

А вот в белой заячьей шапке сбегает она по лестнице, двумя руками изо всех сил прижимая к животу коньки с ботинками. Над нею с лестничной клетки пятого этажа повисло щеками неприятно радостное лицо мамы. «Возвращайся не поздно, я оладышков напеку-у!» — кричит каким-то ненужным, колыбельным голосом мама, и в лестничное окно она видит, как в их подъезд входит невысокий, опрятно одетый мужчина в меховой, словно послюненной ладонью приглаженной шапке, и она знает, что это Юрий Алексеевич, дядя Юра, будущий ее отчим, поднимается к ним в квартиру, к ее внезапно постаревшей маме, и она прячется в нишу чужой двери и стоит там, пока дядя Юра — не в их школе завуч и учитель географии — не проходит вверх по лестнице мимо ее чужой ниши и пока не слышит, как деликатно — двумя согнутыми пальцами — он стучит наверху в их облупленную, неприлично исписанную этим хулиганом Толькой дверь, и тогда она несется по лестнице вниз, съезжает по перилам, едва удерживаясь, чтобы не скатиться кубарем по ступенькам, и вот наконец перед ней звездная дорога между высокими сугробами, а там, впереди, разноцветно светло, и слышна музыка, и кажется — там, впереди, лето, а мороз, как крапива, стрекает лицо, и вот наконец она несется по льду, со злой радостью обгоняя мальчишек, и свистит в ушах, как от взмаха прута, ветер, и дрожит, и ломается от скорости бега песня — догони-я-а-я, догони-я-а-я! — и под светом прожекторов лед становится то зеленым и добрым, как луг возле тихой реки, то фиолетовым и тревожным, как небо перед грозою, то оранжевым и радостным, как солнечный песок возле моря, то розовым и ласковым, как весеннее небо перед восходом солнца, то красным и беспощадным, как отсветы беды пожара, и звенит что-то рядом — не то лед от коньков, не то коньки от льда, не то радость от быстрой скорости, от горячего уже мороза и от предчувствия вот-вот наступающей юности.

Автобуса не было. Или она его пропустила. Музыки из кафе не слышно. Наверное, пластинка доиграла до конца. Или в кафе закрыли окно. Женщина стояла на краю тротуара. Она не заметила, как здесь очутилась. Возле голубого столба теперь стояли двое невысоких черноволосых мужчин в одинаковых желтых, в крупную сетку рубашках с короткими рукавами. Мужчины тихо переговаривались и посматривали на нее. Украдкой она тронула волосы на затылке — не поднялись ли от ветра — и, чувствуя, как горят щеки и шея — чего доброго, она и пританцовывала под музыку! — стала перебирать вещицы в сумке. Она видела, как остановились у тротуара и опять завертелись два больших автобусных колеса, как потоптались на тротуаре четыре ноги в одинаковых темных брюках, в светлых сандалиях и носках, как потом ноги одновременно подпрыгнули и исчезли с асфальта. Когда она подняла голову, автобус медленно отъезжал от остановки, мужчины сидели друг за другом у его раскрытых окон и, одинаково блестя золотыми коронками по краям улыбок, махали ей одинаковыми загорелыми черноволосыми руками. Автобус пошел быстрее, оба мужчины выставили головы из окон и улыбались, и махали ей, женщина засмеялась над своей подозрительностью, от забытого удовольствия нравиться людям, как в детстве, просто так, без заслуг и усилий, и помахала рукой вслед автобусу, уже скрывшемуся за углом.

Еще года четыре назад женщина каждую минуту помнила о том, что она красива, и в зеркалах, в темных витринах и окнах, в никелированных предметах, в глазах встречных мужчин и женщин постоянно ловила подтверждение этому, словно боялась, что красота ее каждую минуту может исчезнуть.

Начитавшись к двенадцати годам книг и насмотревшись кинокартин о женщинах, сказочные судьбы которых всегда прямо зависели от степени их красоты, она начала тайком от других подолгу рассматривать свое лицо в осколке зеркала, который даже на ночь прятала под подушку, с нетерпеливой радостью ожидая свою собственную постепенно проявляющуюся красоту.

После того как от одноклассницы она узнала, что красота ее стала наконец заметна и другим, она, хитро наводя девочек на разговоры об этом, много раз с гордостью открывала, что ее считают самой красивой девочкой во дворе, где днями она играла в мяч, а вечерами, усевшись на ограду малышовой площадки, весело распевала с подругами песни о жестокой любви и измене; что на школьном негласном конкурсе красоты занимает второе место, много раз радостно открывала, что на школьных вечерах мальчики наперебой приглашают ее танцевать, хотя танцует она плохо, в то время как лучшие танцовщицы школы весь вечер простаивают у стены или танцуют «шерочка с машерочкой» — одна с другой.

Позже она стала подмечать все, что как-нибудь подтверждало ее красоту, и ночами, забравшись с головой под одеяло, долго не засыпала от громкого боя сердца, ожидающего особой, прекрасной, уготованной ей кем-то судьбы.

«Ты будешь киноактрисой!» — говорили влюбленные в ее красоту подруги, и она, незаметно для себя, привыкла к этой мысли, в которой, казалось, и заключалась та особая, приготовленная для нее судьба, которой она дожидалась, как привыкла к комнате, в которой с детства жила, как к школе, в которой все время училась, как к хорошему отношению отчима, — в общем, привыкла как к чему-то положенному ей от рождения.

На вопрос: «Кем ты, девочка, будешь?» — она не задумываясь отвечала: «Киноактрисой!» И взрослые спрашивающие смеялись или гладили ее по голове в зависимости от взглядов на жизнь, как она понимала теперь, а отчим насмешливо им подмигивал. Она привыкла к этой мысли настолько, что, когда в последнем классе школы вопрос «кем быть» встал всерьез и когда оказалось, что мама считает — «неважно, кем быть, лишь бы быть хорошим человеком», а отчим — учитель географии, который не верил в неоткрытые земли, в неоткрытые виды животных и в давнее бытие цивилизованной Атлантиды, — наотрез отказался даже обсудить с ней и матерью этот вопрос, сказал, что современный человек, а женщина тем более, если хочет быть самостоятельным и уважаемым, должен приобрести серьезную и надежную, то есть необходимую государству, специальность, она стала раздражительной, перестала есть и спать и в конце концов на несколько недель заболела какой-то странной болезнью с длинным непонятным названием: от психической травмы, сказали врачи.

Когда она поправлялась, к ним невзначай заглянула какая-то приятельница школьного приятеля отчима — толстая женщина лет пятидесяти пяти, в ярком, очень коротком платье с крупными разноцветными птицами по подолу, с красными, неровно окрашенными и неровно подстриженными волосами, с сиреневыми блестящими губами и таким же перламутром на длинных, загибающихся внутрь ногтях, с огромными подвесками и громадным кольцом на пухлых, как у ребенка, пальцах. Кольцо и подвески горели наглым, недрагоценным огнем. Приятельницу приятеля отчима звали Венерой Гавриловной. Венерой, как попросила она называть ее «запросто». Шумно прихлебывая чай с ромом, который ей то и дело подливала в стакан мама, взмахивая руками, смеясь, то басом и в нос, то вдруг взвизгивая совершенно по-детски, очень торопясь, будто ожидая все время, что вот-вот ее перебьют, не дослушав, обращаясь меньше всего к ней, к девочке, еще лежащей на диване под клетчатым одеялом, и чаще других — к отчиму, Венера Гавриловна рассказывала, как много лет назад — не будем уточнять, сколько (тут она как-то особенно улыбнулась отчиму), — она, оканчивая наилучшую столичную театральную студию, играла в наилучшем дипломном спектакле наиглавнейшую роль в наиклассической пьесе и так сногсшибательно спела (Венера Гавриловна так и сказала тогда — сногсшибательно) наитрагический в пьесе романс, что самый главный — не то актер, не то автор. не то дирижер, не то режиссер, девочка тогда так и не поняла, — примчался к ней за кулисы, как Державин к Пушкину (она так и сказала тогда — как Державин к Пушкину) и, растолкав других наиспособнейших дипломанток, бросился к ней и расцеловал в обе щеки. (Тут Венера Гавриловна хотела показать, как это было, встала и бросилась к отчиму, чтобы, наверное, расцеловать его в обе щеки, но взглянула на маму, почему-то опять села и продолжала.) И со слезами в наизнаменитейшем, в самом бархатном в то время голосе сказал («О, это надо было слышать! Жаль, вы не можете этого слышать!»): «Благословляю, доччччь моя!» (Она так и сказала тогда басом — доччччь моя.)

В этом месте своего рассказа Венера Гавриловна вдруг всхлипнула, поднесла платок к глазам, из которых уже очень быстро катились очень крупные, очень блестящие, будто бы тоже ненастоящие слезы, другой рукой отстранила мамину руку с чайником, налила себе полстакана одного рома и, сказав: «Се ля ви», — выпила ром залпом. Тут же крупные слезы ее исчезли, словно вмиг испарились, светлые глаза потемнели, и она, еще больше торопясь и взмахивая руками, рассказала, как после того первого ее триумфа ее нарасхват пригласили в три самых наилучших столичных театра и в четыре наизнаменитейших и — увы! — теперь давным-давно без нее отснятых кинокартины.

Сниматься она тогда по своей глупой честности отказалась, потому что к тому моменту как раз уже выбрала один самый наилучший столичный театр.

В этом наизнаменитейшем театре она тогда сразу же и сыграла свою первую наиудачнейшую роль. Правда, текста в этой роли у нее, у Венеры, не было, и все же роль эта, безусловно, была, как мы говорим, выигрышной.

В начале одной пьесы — ее название тут особенного значения не имеет — она, Венера, выходила в темноте на сцену и становилась позади специальным образом для нее, Венеры, поставленной ширмы. Под звуки наикрасивейшей, специальным образом подобранной музыки ширма специальным образом освещалась, в то время как она, Венера, медленно за ней раздевалась — нет, нет. не до а-натурель, извините, конечно, а до наикрасивейшего, специально для нее, Венеры, сшитого купальника.

Эффект выходил изумительный, из зрительного зала казалось, что она, Венера, совершенно, извиняюсь, голая моется под горячим душем с мылом. Разумеется, ни воды, ни мыла у нее, Венеры, за ширмой не было, и горячую воду и мыло приходилось играть, как мы говорим, на память физических действий. И у нее, Венеры, получалось это прекрасно, так хорошо, что, хотя в афише она стояла в длинном списке под словами «а также участвуют», многие школьные подруги узнавали ее за ширмой из ярусов. В тот сезон все наперебой расхваливали ее, появлялись и кое-какие намеки в газетах, без фамилии, конечно, но очень хвалебные; у нее сохранились и вырезки из тех газет, правда все в одном экземпляре, и одна из этих вырезок у нее как раз, совершенно случайно, здесь, под рукой. Венера Гавриловна порылась в очень большой, очень блестящей сумке, достала желтый клочок газеты, сложенный наподобие порошка, и на ладони протянула отчиму. Молча переждав, пока отчим, аккуратно расправив клочок и приблизив к глазам, прочел его и передал маме, и пока мама, прочтя клочок, сложила его опять наподобие порошка, вернула Венере Гавриловне и налила ей в стакан до краев свежего чая с ромом, Венера Гавриловна положила клочок опять в сумку, отхлебнула чаю, закурила и продолжала. К сожалению, вскоре после того, безусловного ее, Венеры, успеха, началась война. Наизнаменитейший театр срочно эвакуировался в Среднюю Азию. Когда эвакуация началась, сам главный — не то актер, не то директор, не то дирижер, девочка тогда не поняла, — вызвал ее, Венеру Гавриловну, к себе в кабинет, поцеловал ей руку, пригласил сесть и долго советовался с ней, Венерой Гавриловной, по поводу трудного для страны и для вверенного ему театра военного времени, о том, какая огромная ответственность ложится на людей искусства, где бы они ни трудились, что долг каждого повсеместно способствовать таким людям. Заканчивая разговор, он, однако, сказал, что Венере Гавриловне лучше всего без шума и без осложнений покинуть вверенный ему театр, так как, к большому его, главного, сожалению, она играть в нем совсем ничего не сможет, потому что, к большому его, самого главного, огорчению, оказалось, что она, Венера Гавриловна, героиня совсем не его романа.

Намек самого главного она тогда сразу же поняла, потому что, по своей глупой честности, восприняла тот разговор всерьез, как мы говорим, чисто творчески, немедленно подала заявление и по собственному желанию ушла из театра. О, она, Венера, никогда бы этого не сделала, если бы знала уже тогда то, что совершенно точно узнала потом: ему, тому самому главному, надо было освободить место, чтобы захватить с собой в Среднюю Азию кроме жены двух не устроенных в театр любовниц.

Устроиться в другой театр так, чтобы с ним эвакуироваться из обстреливаемой столицы, ей, Венере, не удалось, и она, оставшись в столице, устроилась в театр неэвакуированных актеров. Там репетиции шли при затемненных окнах — во время бомбежек и артобстрела, и она, Венера, каждый день с актерскими бригадами ездила на фронт, и это было неплохое время, потому что им, актерам, выдавали хороший паек, и спирт, и шоколад, и солдаты их ждали, и залезали на деревья, чтобы получше видеть все, что они, актеры, играли, и плакали, когда у них, у актеров, текст был про любовь, и узнавали ее, Венеры, городской адрес, и присылали ей нежные письма, перед тем как уходили в бой, а офицеры после концертов приглашали актеров в блиндажи и целовали женщинам руки, как королевам, и дарили им шоколад, и угощали коньяком и прекрасными винами, и вообще были такими любезными, щедрыми, предупредительными и учтивыми, что лично она, Венера, никогда — ни раньше, ни потом — не встречала таких щедрых, предупредительных и учтивых мужчин, как те офицеры. А когда война кончилась и в столицу вернулись столичные театры, и театр неэвакуированных актеров закрыли, и военный врач, который вместе с коньяком, шоколадом, прекрасными винами и учтивостью дарил ей свою любовь, вернулся в столицу без ног и через два месяца умер в больнице, и когда ее, Венеры, мать, которая до тех пор удерживала ее в столице, умерла, и никого из тех чудесных офицеров, и никого похожего на них она, Венера, после войны так и не встретила, — может быть, их всех поубивали на той долгой войне, а может быть, у всех у них после войны оказалось чересчур много дел и просто им стало не до учтивости, — она, Венера, начала кочевать по провинции, но так больше и не сыграла ни одной роли «с ниточкой», как мы говорим, то есть роли, в которой слов было бы больше, чем на одну страничку, а все потому, что она, Венера, не умеет и никогда не умела лизать… — пусть простит ее девочка, но иначе и не скажешь.

Тут Венера Гавриловна снова отстранила мамину руку с чайником, выпила залпом полстакана одного рому, сразу глаза ее заблестели, и она, захлебываясь чаем с ромом, взбивая руками воздух, то и дело вскакивая со стула, заговорила очень громко о каких-то плохих драматургах, которые не только не представляют себе всей сложности жизни, но не представляют себе и того — пусть простит меня девочка, — откуда берутся дети, потому что, пока их жены рожают в родильных домах и кормят грудью их детей в городских квартирах, они удирают на дачи и там отсиживаются; о какой-то ужасной актрисе Гордеевой, которая не только не по заслугам, но по наичистейшему блату получила уже все наивозможнейшие звания, но которая до сих пор, выставляя напоказ из-под коротеньких платьиц свои старческие ноги с толстыми синими венами, играет всех инженю, то есть молоденьких, хорошеньких девушек, а все потому, что сожительствует и с директором театра и с его заместителем, а ее молодой муж все знает и молчит, потому что ему самому и его молодой любовнице несколько раз в сезон перепадают вполне приличные роли, — пусть простит ее девочка, но иначе и не скажешь, потому что такой оказалась «се ля ви».

Потом Венера Гавриловна почему-то заговорила об отчиме, о том, какой это гениальный человек, — да, да, она нисколько не боится этого слова, потому что только наигениальнейший человек мог пригласить именно ее — человека, быть может, грубого, но честного и прямого. а не какую-нибудь лицемерку, вроде Гордеевой, к этой милой, прелестной и даже очаровательной крошке, которой, безусловно, самое место в театре, но только не в том, который есть, а в другом — чистом, возвышенном и с прописной буквы, в который она сама, между нами, до сих пор влюблена втайне, но где такой театр, будет ли он когда-нибудь, лично она, Венера, не знает.

Рассказ Венеры Гавриловны девочка запомнила почти дословно, а из всего ее преувеличенного, как бы ненастоящего облика больше всего ей запомнились глаза — очень большие и очень обиженные, какие бывают в цирке у лошадей, делающих реверанс.

После ее ухода в комнате остался душный запах сигаретного дыма, свалявшийся с пронзительным запахом каких-то духов или одеколона, полная пепельница окурков с сиреневой помадой на концах, пустая бутылка из-под рома, пепел, рассыпанный по комнате, и какое-то тяжкое ощущение, которое не дало им всем даже поговорить, когда Венера Гавриловна, запросто — Венера, ушла.

В киноинститут она так и не послала тогда ни заявления, ни подготовленных ею фотографий — две фас, две в профиль, две в полный рост.

Позже все шесть фотографий мама развесила над своим диваном — на задней стенке шкафа.

У нее, по-видимому, просто не хватило энергии сопротивляться запрету отчима и огорчить мать.

Она уехала из города, где родилась, в этот незнакомый огромный город, поступила в серьезный институт, получила надежную, нужную государству специальность, на последнем курсе вышла замуж за человека постарше себя, преподающего нужный, серьезный предмет в другом, таком же надежном, серьезном, как и ее, институте, не только ухаживавшего за нею, как многие другие, но и сразу предложившего ей выйти за него замуж.

Призвание к искусству, если оно и было, никак больше не дает о себе знать, ничем не беспокоит женщину в ее взрослой, разумно устроенной жизни, и она вспоминает и жалеет о том, что шесть фотографий так и остались висеть в далеком маленьком городе, в тесной комнате на задней стенке шкафа, лишь иногда, в темноте кинозала, когда на сияющем экране проносится перед нею чья-нибудь диковинная судьба. Сильнее всего завораживают женщину чужестранные красавицы с неправдоподобно большими глазами и длинными шеями, в красивых платьях, скользящие среди роскошной мебели, цветов, зеркал, среди восторга и поклонения или уносящиеся куда-то в сверкающих машинах по голубым дорогам с сильными, красивыми, умными, щедрыми, сказочно влюбленными в них мужчинами и все же загадочно страдающие при всем этом великолепии.

Сидя в душной темноте районного кинотеатрика рядом с добрым и серьезным мужем, она вглядывается в загадочную красавицу и с завистью думает, что, может быть, выглядела бы не хуже на цветущем экране в таком вот длинном строгом платье или в этой широкополой шляпе здесь, на берегу моря, особенно тогда, в четырнадцать — девятнадцать лет.

Но картина кончается, и женщина, выйдя под руку с мужем на знакомую улицу, гудящую от машин, пахнущую бензином, увидев будничные лица спешащих людей, сразу освобождается от тревожащего обаяния чьей-то чужой, невиданной судьбы, вспомнив, что все виденное — лишь вымысел, что чужестранная беззаботная красавица плачет сейчас, может быть, в пустом доме от одиночества, а если даже молода и счастлива теперь, то все равно придет время, когда она, посмотрев эту картину, заплачет от зависти к собственной молодости и красоте. Уже несколько лет, как перед выходом на улицу женщина не подбирает тщательно, как прежде, подводку для глаз к цвету кофты, а цвет чулок к цвету юбки и туфель, позже она совсем перестала подводить глаза, мастерить по утрам сложные прически, стала наспех завязывать волосы, стала одеваться в темные, легко и неброско сочетающиеся цвета — темно-серая кофта, черные юбка, туфли, пальто и сумка. Зато теперь она могла вставать на работу на целых два часа позже и так же, как муж, считала стыдным тратить время на прическу, одежду и другие такие же пустяки, на которые никто, кроме людей праздных, не обращает внимания, и что, если уж выдается свободное время, куда как разумнее сделать что-нибудь из запущенных домашних дел или, по крайней мере, подольше поспать.

Теперь по субботним домашним делам женщина может выйти из дома, кое-как подколов волосы, и в распахнутом пальто, и в домашнем, не очень чистом халате, и в старых тапках на босу ногу, не заботясь больше нравиться посторонним прохожим людям.

Лишь иногда — чаще это случается ранней весной, когда в город после долгой темной зимы вламывается солнце, — женщина, вдруг заметив обращенный к себе долгий мужской взгляд и уже приготовившись ответить на обычный вопрос прохожего, какая эта улица или как проехать к центральному универмагу, снова, как подарку, радуется своей красоте, не пропавшей еще, видно, бесследно, когда, ничего не спросив, мужчина медленно проходит мимо нее и когда она чувствует, что он смотрит ей вслед.

Об этих крохотных происшествиях она никогда не забывает рассказать за ужином мужу как можно забавнее, в лицах, и они смеются вместе, долго и с удовольствием, она — от чувства непогрешимости, он — от ощущения мужской полноценности.

Насмеявшись вдоволь, муж никогда не забывает сказать ей, что так и должно быть, что именно так и должна вести себя серьезная современная замужняя женщина, что он с первого взгляда понял, что она отличается от многих других женщин, и если бы она оказалась не такой, какой он себе ее представил, если бы он в ней ошибся, то не только бы разлюбил, но и не смог бы остаться ей мужем.

Что-то защекотало женщине кончик носа: она, не удержавшись, чихнула, засмеялась и оглянулась.

На автобусной остановке — никого. Редкие прохожие — далеко. Улица наполнена солнцем. Вокруг нее медленно, как во сне, кружился, кружился, опускался, поднимался и висел неподвижно в воздухе тополиный пух.

Вдруг представился ей день впереди легким и очень длинным. И она, даже не посмотрев, как обычно, на часы, пошла от автобусной остановки в кафе, из которого слышала ту, поразившую ее, незнакомую и знакомую ей музыку.

Это кафе женщина знает — оно находится на дороге ее будничных и субботних дел. Однажды темным морозным вечером, когда она возвращалась домой с сетками, набитыми продуктами, это кафе с сиреневыми большими буквами — «Атлантида», — холодно горящими над темными окнами с прорезями красного, жаркого света, с огромными фантастическими тенями, бродящими по шторам, так поразило женщину, что она, остановившись посреди улицы, долго вслушивалась в звуки, просачивающиеся оттуда. Музыка ли то, чудные нездешние ли голоса — смутный гул, похожий на тот, какой любила слушать в детстве, когда с мамой и будущим отчимом приходила в гости к учителю естествознания не в их школе. Там, в огромной темной комнате, перегороженной ширмами и шкафами, стояли на полу и темных полках пыльные чучела диковинных зверей и птиц, по стенам в стеклянных коробках висели невиданные бабочки и жуки, а столы и подоконники были заставлены удивительными морскими раковинами разных цветов и оттенков.

Дождавшись, когда будущий отчим вместе с учителем естествознания не в их школе, выпив по одной рюмке чего-то красного из пузатого графинчика, примутся доказывать друг другу невозможность существования в наши дни и пяди неоткрытой земли, невозможность существования ни одного животного, ни одной птицы, ни одной букашки неизвестного вида — «обитание странного чудовища в шотландском озере — безусловно, вздорная выдумка, отрадно, мы и здесь с вами на одинаковых позициях», — и дойдут так до загадки страны Атлантиды, она забиралась в какой-нибудь угол и, вдавив в ухо самую большую розовую тонкую раковину, весь вечер ловила в непрерывном рокоте, исходившем оттуда, то бой барабанов победивших армий, то шум моря, то раскаты грозы над дальним лугом, то вой ветра над занесенной снегом деревней, то тихие, робкие голоса, зовущие друг друга по имени, и тогда ей казалось, что чудо-раковина хранит в себе бродящие всюду слабые голоса ушедших людей и событий, тихие голоса вечности.

В тот зимний вечер женщина стояла под окнами кафе, пока у нее не закоченели пальцы рук и ног. Вернувшись домой, она, никогда не нарушающая порядка, постепенно сложившегося в их доме, попросила мужа пойти с ней сейчас поужинать в это кафе.

Муж ее, который никогда ей ни в чем не отказывал, и не только потому, что она редко просила, надел чистую рубашку, новый галстук и помолодевший и довольный спустился вместе с ней вниз, в кафе.

Внутри кафе оказалось сумрачно, дымно и шумно. На столах громоздилась грязная посуда. На кухне громко ссорились две женщины. Их сердитых слов не было слышно из-за музыкального автомата, который, казалось, вот-вот разлетится в щепки от мужского голоса, орущего с грузинским или армянским акцентом одни и те же слова: «А-яй-яй, как ты мэнэ нравышьса, ай-яй-яй, ай-яй-яй…»

Перед музыкальным автоматом на возвышении танцевали, расчленяя, как куклы, тела, мальчик с длинными светлыми волосами, в больших очках и остриженная темноволосая девочка, в таких же, как у мальчика, клетчатых брюках и в таких же очках. Если бы не голубые тени на скулах и под носом мальчика — было бы невозможно различить их пол. Сидящие за столиками воле возвышения не отрываясь смотрели на них и громко ругали друг друга. В узком проходе между столами стояли, обнявшись, толстые мужчина и женщина и чуть покачивались не в такт быстрой музыке.

Мясо оказалось жестким, вино — теплым и кислым, темные шторы вылинявшими до лиловых потеков, тени на них исчезли, гул был как в бане; женщина вдруг вспомнила, что не отпарила мужу черный костюм, который он наденет завтра, по случаю своего доклада на кафедре, и они, не дождавшись чая и сладкого, расплатились и ушли домой, с трудом протиснувшись сквозь толпу людей, дожидавшихся своей очереди у дверей кафе на морозе.

Сейчас окна и двери кафе были распахнуты настежь. Белые прозрачные занавеси свесились из окон на улицу и коснулись асфальта. Время от времени они, взлетев, повисали над улицей, похожие на крылья огромной многокрылой стрекозы, и медленно опадали.

Маленький зал кафе был полон солнца. Солнце врывалось в него со всех сторон в распахнутые окна и двери. Затапливая предметы внутри кафе, потоки солнца разбивались о них на множество острых сверкающих брызг. Эти крошечные солнца мгновенно затевали в залике беспокойный дурашливый танец; они то ныряли в большие бутылки с наливками и ликерами, расставленные по полкам зеркальной стены — витрины, — и ликеры, и наливки вдруг вспыхивали нестерпимых цветов неоновыми огнями; то на стыках зеркал винной витрины поджигали карликовые радуги, радужки перескакивали с места на место, как испуганные воробьи; то вдруг опять тонули и кувыркались в бутылках с ликерами, и невероятные, неоновые огни сияли; то ослепительным, сварочным огнем поджигали никелированные части кофеварочной машины; то вдруг одно из этих шутовских солнц с красными бубенцами ощеривалось в ручке ложечки, не вынутой из стакана, и туда становилось больно смотреть. А в распахнутые окна и двери прибывали новые потоки солнца…

Щурясь и улыбаясь, женщина глядела от двери на всю эту шутовскую игру солнца, когда вдруг ощутила то особое настроение, какое часто испытывала прежде, когда уже по всей квартире сильно пахло хвоей и отчим уже приладил большую елку в углу, а сверкающие разноцветные игрушки еще лежали перед елкой на полу, в больших картонных коробках, в вате.

Или позже, когда до начала институтского вечера осталось всего десять минут, и девочки — ее соседки по общежитию — давно убежали, осыпав пол комнаты пудрой и заколками, и во всем женском общежитии стало уже очень тихо, и она, торопясь, вкалывала перед зеркалом в прическу последнюю шпильку, а новое отглаженное платье еще покачивалось на стене, на вешалке.

Между разноцветными столиками вразрез буйному танцу осколков солнца медленно проплыла официантка. Ее желтое платье сияло. Пока официантка за стойкой, в потушенном тенью платье, дергая длинные ручки кофеваренной машины, приготовляла кофе, женщина огляделась. У входа в кафе за черным столом, затопленным солнцем, сидел высокий лысый старик с гладкобритым лицом и не мигая смотрел перед собой. Глаза его виднелись как сквозь жалюзи, а все лицо казалось запертым на замок. Может быть, он спал, сузив глаза. Или думал о прошлом. Или о будущем. Перед ним в черном сиянии стола стоял высокий пустой бокал.

В дальнем углу, в тени, за красным столом — лицом к раскрытому окну — сидел светловолосый мужчина и читал газету. Закатанные рукава его белой рубашки и распахнутый воротник открывали загорелые руки и шею.

Перед ним на красной поверхности стояли несколько пустых чашек из-под кофе, сковородка из-под яичницы и три крошечных рюмки — две пустых, одна наполовину — с очень зеленой жидкостью, наверное ликером. С двумя чашками дымящегося, щекочущего кос кофе, ступая медленно и осторожно, переводя взгляд с одной дрожащей черной поверхности на другую, женщина шла между разноцветными столами. Она шла к красному столу, где сидел мужчина с газетой. Ей нравился этот столик. Сев туда, в дальний угол возле окна, она, оставаясь в тени, сможет видеть и буйную игру солнца в кафе, и до крыш полную солнцем полуденную улицу.

Все равно мужчина — судя по пустой посуде, по первой странице, какую читал, по тому, как сидел на краешке стула, — собирался вот-вот уйти.

— Свободно? — спросила женщина и чуть раньше, чем мужчина, не оторвавшись от газеты, сказал: «Да, да», — поставила обе чашки на красную блестящую поверхность стола.

Кофе был горячим и крепким. Безлюдная улица истекала солнцем.

И возникла та же простенькая мелодия, совсем близко. Кто включил музыкальный автомат на возвышении? Старик у входа не шевелился, официантка, собрав со стола посуду, давно ушла из зала, мужчина, сидящий напротив нее, шуршал газетой, должно быть складывал, собираясь уйти.

Вот к простенькой спокойной мелодии подбираются бубенцы или колокольцы — высокие дрожащие слабые звуки, — она еще сама по себе, не слышит их, низка и протяжна, а они дрожат, рвутся к ней, манят за собою, и уже она пошла вверх медленно, быстрее и догнала их, звенит с ними, обогнала, дрожит и звенит очень высоко, на самом пределе звука, и опять этот обвал, тишина… И опять этот насмешливый мудрый покой.

Кружится, кружится, опускается, поднимается и нигде не ложится на асфальт тополиный пух…

Тополиный пух — тополиный смех.

Это горький мед и веселый стон.

И февральский гром, и июльский снег,

Это плач сквозь смех.

Это буйный стон,

Тополиный след — тополиный смех… —

сложила вдруг женщина.

— Что? — спросил мужчина.

Должно быть, она что-то сказала вслух. Мужчина вынул ложкой пушинку из рюмки, допил ликер и придвинул женщине раскрытую пачку сигарет.

— Я не курю, — сказала женщина. Она смотрела на улицу. — Днем в этом кафе никто не курит.

— Никого нет, — сказал мужчина и щелкнул зажигалкой. — Официантки спят на кухне. На нас никто не обидится.

Запахло дымом.

— Из-за этого пуха, — сказал мужчина, — тополя в городе вырубают. А новых не сажают вовсе. Хотя и растут они необычайно быстро. Гораздо быстрее, чем другие деревья. Но пух от них считают бедой.

Голос очень ровный, не высокий, не низкий, ни особенных интонаций, ни особенного выговора букв — стертый какой-то. После каждого слова мужчина умолкал. Наверное, затягиваясь сигаретой, ждал, чтобы и она заговорила.

Как видно, он решил, что, сев за один с ним столик, она напросилась на знакомство. Конечно, конечно же она ведь не думала об этом, когда садилась!

Одним глотком женщина допила кофе, не взглянув на мужчину, пробормотала тихо: «Всего хорошего», — и быстро вышла на улицу.

На автобусную остановку она не вернулась, а, пройдя мимо кафе, свернула в первый попавшийся переулок. В переулке мела метель. Она могла бы быть самой настоящей метелью, если бы снежинки не касались так жарко ее голых рук, ног, шеи. лица. Да если бы по запорошенному асфальту не неслись так быстро, гораздо быстрее, чем поземка от такого несильного ветра, снежные хлопья.

В эту призрачную метель вплыли два старушечьих лица. Женщина поразилась трагической предсмертной красоте их лиц.

Она остановилась, чтобы смотреть на лица старых женщин еще и еще, но лица их исчезли в метели внезапно, как появились.

Переулок не был знаком женщине ни по названию — Тихий, ни по мостовой, по-старинному мощенной булыжником, ни по стоящим по обеим сторонам низким красивым, разноцветно окрашенным домам, спланированным когда-то особняками. Наверное, в этом переулке не было аптек, прачечных, вокзалов, ремонтных мастерских — ничего похожего на то, что обычно женщине нужно, и, значит, ей незачем было сюда приходить ни в будние, ни в воскресные дни. Она брела по переулку, всматриваясь во все, что попадалось по дороге, с жадным, чужестранным любопытством разглядывала то лепку под крышей, то затейливое плетение чугунной решетки на подвальном окне, то опускающийся к ней на ладонь парашютик тополиного семени, глядела вслед каждому мимо прошедшему человеку с доброй грустью последней встречи и расставания, чувствовала себя никому не знакомой, никому не нужной, и это было приятно, потому что сейчас и ей никто не был нужен, потому что сейчас и она ничего не хотела, кроме того, чтобы вот так брести куда придется, глазеть на все, что попадется по дороге. Она ничего не ждала, ни о чем не вспоминала и не грустила, даже о себе самой, той, прежней, ее не тревожила мысль о том, долго ли так ей идти или скоро все станет таким, как было, она наконец удобно расположилась во времени, не подгоняя, не замедляя его, вовсе не ощущая, словно его нет, словно очутилась в безвременье, будто только что родилась, или возродилась, или на белом океанском пароходе приплыла в неведомую страну и, оставив в каюте вместе с багажом воспоминания и надежды, а значит, и себя саму, могла побыть собой просто, без усилий, как трава и вода, потому что корабль будет стоять в порту долго, может быть, всегда, и для того только, чтобы она знала, что может вернуться, когда захочет, успокоилась и не возвращалась.

На другой стороне переулка женщина увидела одноэтажный особняк с розовыми стенами, с большими, сияющими, свободными от крестов рам окнами, отделенный с обеих сторон от соседних домов искусным плетением длинной старинной ограды.

Через ограду в переулок свесились ветви сирени с белыми большими гроздьями цветов. Под железной, сделанной под черепичную крышей, длинно чередуясь, застыли белокаменные лица — лица рыдающие, лица хохочущие, лица спокойные.

Женщина прислонилась к стене дома напротив особняка — у нее вдруг сильно забилось сердце — и долго вглядывалась в странные лица, смеющиеся и плачущие неведомо отчего. Ведь конечно, конечно же глаза их и всегда были затянуты этой белой каменной пеленой; и, наверное, оттого, что лица рыдали, хохотали и успокаивались, все время оставаясь незрячими, и оттого, что скульптор, сам ставший землею, наверное, больше века назад, постарался бесконечно продолжить во времени мгновенные явления смеха людей, их слез и покоя, которые, продлившись, вдруг отринули самую возможность такого продолжения, обернувшись чем-то неназванным, противоположным себе, — под похожей на черепичную крышей витала чуждая человеку тайна.

Две выбеленные ниши, устроенные с двух сторон на фасаде повыше первого этажа, были заполнены до краев той же отчужденной от людей тайной. Давно исчезнувший скульптор дерзнул здесь поймать процесс, сущность которого — движение: из розовых каменных ваз в нишах веками сыпался, и не иссякал, и не пересыпался через край, и не падал на землю розовый каменный виноград.

Возле большой светлой двери на розовой стене сиял медный начищенный колокольчик. Над ним — вписанный или вписанная в белый фарфоровый овал, высунув очень красный язык, бежал или бежала куда-то на задних лапах синяя или синий лев, дракон, волк или собака. По другую сторону двери — вывеска. На светлой матовой пластине два тесных ряда темных значков. Женщина смотрела на магические черточки, кружки и точки, как смотрела бы, наверное, на иноязыковую надпись, которую увидела бы над своим кухонным столом, стараясь формой и расположением незнакомых знаков вызвать в себе какие-нибудь представления и так прорезаться в смысл написанного, пока не заходит за крыши домов солнце, на потемневшем небе не загораются звезды, невидимая луна не освещает невысокие дома переулка, мощеную дорогу, ограду и особняк четким холодным светом. Тогда старый швейцар в синей с золотом форме поднимает на окнах особняка светлые шторы, длинным факелом поджигает свечи в бронзовых канделябрах по стенам и распахивает входную дверь. Из особняка слышен тихий печальный плеск старинного вальса, в распахнутую дверь видна широкая пологая белая лестница. К освещенным дверям особняка бесшумно подъезжает длинная низкая машина.

Ее белая перламутровая поверхность струится в лунном свете. Из машины выходит седой высокий, очень красивый мужчина в черном фраке. За ним — молодая женщина. Ее оголенные плечи, руки, длинная изогнутая шея источают тот же холодный свет, что и ее упавшее до земли платье, жемчужное ожерелье, кольца, браслеты, корпус машины, что и луна.

Мужчина и женщина медленно поднимаются по белой пологой лестнице навстречу звукам старинного печального вальса. Женщина — чуть впереди, мужчина — сзади. Взойдя по лестнице, они скрываются наверху, между белыми, будто светящимися изнутри колоннами.

Ночной переулок заполнен низкими, сверкающими под луной машинами. Отлогих белых ступеней не видно — столько восходит по лестнице красивых пар. Люди поднимаются парами, так, как полагается по старинному этикету: женщина в сверкающем платье, подол его долго ползет по ступеням, — чуть впереди, мужчина в черном фраке и белой манишке — сзади.

Это — бал. В музыке прибой начался вовсю, стенает шторм, и, хотя швейцар давно опустил на окна темные шторы и затворил входную дверь, женщина видит, как на ревущих высоких волнах старинного вальса уверенно раскачиваются, поддерживая женщин, самые вежливые люди мира — дипломаты, слышит, каким цветущим смехом смеется одна, похожая на девочку в мамином платье, — самая молодая, самая красивая, самая счастливая сегодня, та, которой никак не удается посидеть в одном из белых низких кресел, наверное таких глубоких и мягких, стоящих вдоль зеркальных стен.

Но вот заговорил металлический голос: «Машина… посла… союза… Машина… посла… штатов… Машина… посла… республики… Машина… посла… королевства…»

Старый швейцар распахнул двери. Широких белых ступеней лестницы не видно — по ней медленно сходят много красивых пар людей: мужчина — чуть впереди, женщина — сзади. Их лица побледнели, но по-прежнему оживлены, они ведь успеют порозоветь до завтрашнего бала.

Женщины и мужчины скрываются в низких, сверкающих машинах. Одна за другой машины бесшумно исчезают в конце переулка. И в опустевшем зале остается одна, та, в мамином платье, самая молодая, самая красивая, самая радостная сегодня. Она смотрит на блестящий, будто водою политый пол, на бронзовые канделябры с оплывающими в них свечами, на светящиеся колонны, завивающиеся наверху, на низкие белые кресла, стоящие вдоль зеркальных стен, наверное такие глубокие, наклоняется и разглядывает свое лицо в блестящем полу, поднимает голову и глядится в большое зеркало у входа, медленно кружится и улыбается своим отражениям в зеркальных стенах, и отражения, улыбаясь, тихо кружатся вместе с ней, потом раскидывает руки и кружится все быстрей, и отражения, сцепившись руками, кружатся в быстром хороводе, а она запрокидывает голову, поднимает вверх руки и тихо смеется своему отражению в зеркальном потолке, и отражение в полу отражается в потолке, а отражение в потолке — в полу, и хоровод, отраженный в стенах, виден в полу и в потолке, и кружится теперь многоэтажный хоровод отражений… отражений, кружатся карточные дамы, а она кружится все быстрее и быстрее и смеется всем своим отражениям тихим цветущим смехом. Но вдруг замирает посреди залы и медленно идет к своему отражению в зеркале возле входа, а хоровод смеющихся карточных дам разрушен, все разбрелись кто куда, и они двое — отражение и она — сближают лица и долго стоят так, долго вглядываются в побледневшие лица друг друга, словно молча спрашивают — вся ли жизнь будет теперь так хороша или этот вечер последний?

Входные двери закрыты, в пустом зале бродит швейцар и, хмурясь, длинными щипцами гасит недогоревшие свечи, будто там, у себя в деревне, загоняет на насест загулявших кур.

Он очень хочет спать, но сжал губы и не зевает — парадный мундир обязывает его не зевать и в пустом зале…

Уже посветлело небо, стали невидными звезды, и тает луна, становясь, как медуза, прозрачной.

А когда заалело небо от не видного еще за домами солнца, дочиста стерев с себя медузу-луну, деревянные двери, скрипнув, приотворились, из них выбежала невысокая фигура в черном плаще с поднятым капюшоном и, мелкими шагами пробежав по переулку, скрылась впереди под аркой двора.

Неожиданно изогнувшись, переулок впал в гудящий, многолюдный и многомашинный проспект, тоже незнакомый женщине. Пестрая многоликая толпа сразу втянула женщину и потащила мимо громадных витрин, занимающих три нижних этажа одинаковых, очень высоких, стиснутых домов. Иногда толпа приносила женщину внутрь какого-нибудь дома, но тут же, не дав ничего рассмотреть, ничего расспросить, снова выносила на проспект и тащила мимо витрин.

Но вот толпа, занеся женщину в какое-то помещение и сразу же дернув обратно — раз и другой — и не сдвинув с места, потому что каблук ее попал в выбоину пола, отхлынула, оставив женщину одну в магазине.

Магазин оказался комиссионным по распродаже изделий из меха. Женщина прошлась вдоль теплого шевелящегося строя разноцветных шуб, горжеток и пелерин, выбрала шубу, самую красивую, самую дорогую, с белым высоким ворсом меха — пожилая продавщица насмешливо на нее посмотрела, — и. плотно задернув шторы примерочной, долго смотрела на свое незнакомое, закутанное в мех отражение блестящими потемневшими глазами.

Потом, не обращая внимания на неотступно-насмешливый взгляд продавщицы, взяла в примерочную другую, темную, тоже очень пушистую и дорогую, постояла и в ней перед зеркалом, повесила на место в шеренгу шуб. «Не подошла?» — насмешливо выкрикнула на весь магазин продавщица. Женщина ей улыбнулась и вышла на проспект.

Проспект был раскален, камни домов, машины, асфальт выдыхали душный бензиновый жар. Толпа, захватившая ее в начале проспекта, темнела впереди, позади нее шевелилась новая собирающаяся темная толпа. Далеко впереди женщины по большим плитам пустого тротуара прыгал на одной ноге маленький худой мальчик. Солнце светило ему в лицо, и мальчик с поджатой ногой и поднятыми вверх руками казался плоским черным силуэтом. На тротуаре позади мальчика дергалась его большая бесформенная серая тень.

Следующий магазин, куда она вошла, оказался ювелирным. Солнце сверкало в зеркальных витринах, в стеклах больших окон, в бусах, брошах, браслетах, цепях, ожерельях, кулонах, развешанных и разложенных на черном по стенам и витринам, и комната магазина то мерцала, как сокровищницы детских сказок, то вдруг вспыхивала, ослепляя яростным, протестующим огнем пойманного света.

Рассмотрев витрины, женщина купила дешевые серьги из черного серебра без камней, с длинными подвесками, тут же, у зеркала на прилавке, с трудом продела их в заросшие проколы ушей и снова вышла на проспект.

На серьги упали ее длинные волосы, они скрыли от чужих глаз новые серьги с подвесками, но женщина часто поводила головой, чтобы слышать их новый сокровенный звон. Мальчик все еще скакал на одной ноге из квадрата в квадрат далеко впереди нее, и, оглянувшись, женщина поджала ногу, впрыгнула в один квадрат, в другой…

Она скакала на одной ноге по пустому тротуару незнакомого огромного проспекта, как в детстве, в весеннем дворике, тихонько смеясь, и ее новые серьги радостно и сокровенно звенели.

В парфюмерном магазине женщина сквозь закрытые пробки флаконов и флакончиков долго ловила замурованные в них запахи, потом купила чужестранные духи с игриво-галантным названием «Быть может», подушила запястья, волосы, мочки ушей. Нездешний запах обволок ее и увел в смутный вечер, в какой-то сад на скамейку; было темно и жарко, в темноте белели и душно пахли цветы, вдалеке дрожали огни, и она ждала, но никто не шел, и вдруг издалека, из-за леса, послышалась та же мелодия. Простенькая и спокойная, но — ах! — опять бубенцы, мелодия звучит выше, выше, несется вверх, вверх. Не может быть? — Быть может. — Может быть.

— Если вы зайдете еще в один магазин — я упаду мертвым.

От неожиданности женщина вздрогнула и остановилась. Она узнала этот голос сразу. Словно давно слышала его часто и теперь лишь легко вспомнила. Наверное, оттого, что голос был не высоким, не низким, что не было никаких особенностей в выговоре фраз и букв; он, как зеленая ящерица в траве, незаметно подполз к женщине и остался с нею. В голосе не было слышно и иронии, какая конечно же заключалась в словах. Женщина поискала ответа, который смог бы отомстить мужчине за насмешливую уверенность слов, но обычный ответ, вроде такого: «Вас никто не просит за мной ходить», — показался ей пошлым и грубым, а фраза, вроде: «В один вам еще придется зайти, чтобы купить себе стул, на котором вы сможете дожидаться всех, кого не считаете стыдным преследовать», — выходила громоздкой и претендовала на продолжение разговора.

Не обернувшись к мужчине и ничего не сказав, женщина сошла с тротуара и быстро пошла через проспект в месте, где не было перехода. Петляя в своре несущихся машин, вздрагивая от частых громких гудков и брани шоферов, она шла на другую сторону проспекта, туда, где над высокой кирпичной стеной — оградой — поднимались несколько выцветших сквозящих крон; под ними, наверное, все же есть тень, крашеная скамейка, тощий фонтанчик, там, в этой рваной тени.

Слева от ограды высилось громадное, в несколько десятков этажей, здание.

Широкие светлые полосы металлических перекрытий разделяли стеклянные этажи здания, и вся эта масса стекла и металла сияла на солнце белым огнем, словно плавилась и, должно быть, разогревала и без того обжигающий воздух, растапливала и без того уже мягкий асфальт.

Справа от здания, но не в ряду, а чуть в глубине и на пригорке, поросшем невысокой ровной травой, стояла церковка об одном куполе. Белые стены церковки нестерпимо сияли. Голубой купол церковки сливался с низким голубым небом, и золотой крест, распухший от солнца, повис в воздухе.

Женщина остановилась в стае машин — от белого сияния вокруг болело в висках, слепли глаза, — поискала темные очки в сумке, не нашла, наверное забыла дома, и опять, петляя среди машин, пошла к близким уже деревьям за оградой. Но тут представился ей сырой полумрак и прохлада внутри церковки, сохраняемая давней толстой кладкой стен, живой, дрожащий свет свечей перед печальными ликами икон, запах сгоревшего воска, лампадного масла, ладана, запах тлена и нафталина, исходящий от одежды молящихся старух, запах разрушения, запах вечности и покоя. Видела ли она это когда-то во сне или наяву — в детстве, или позже — в кино, или прочла об этом в книгах и только теперь так ясно представила, женщина не знала.

Она повернулась среди несущихся машин и пошла через проспект к церковке. Над темными овальными вверху деревьями, углубленными и возвышенными на три ступени в белокаменный портик, уже видна яркая роспись. Это, должно быть, Распятие и Вознесение. Внизу — розовотелый Христос со спокойным молодым лицом прижался к кресту. Было похоже на то, что немного времени назад, гуляя, он увидел лежащим на земле этот чистый, ладно сработанный крест, прилег на него и заснул, склонив голову и распахнув розовые руки и ноги. На ладони его и босые ступни уселись большие мухи и тоже заснули, а крест потом, шутки ради, поставили вертикально, и чья-то шутка удалась на славу, потому что самым главным в ней было не разбудить уснувшего — Христос остался спящим, и даже мухи с его ступней и ладоней не улетели. Над ним, спящим на кресте, в голубом небе между двух облаков повис старик. Из-под красной одежды старика видно что-то зеленое, похожее на носки. Из-за длинной белой бороды и желтого нимба, похожего на тюбетейку, круглое розовое лицо старика стало еще больше детским и смешным. Таким смешным, какой, наверное, оказалась тогда она, когда, лежа в кружевной оконной занавеске в мамином цинковом корыте, вообразила себя и вправду взрослой отравленной царевной, и когда, перевернув корыто, путаясь в длиннющей занавеске, с ревом удрала со сцены красного уголка, открытого в их послевоенном дворе, приводимом постепенно в кое-какой порядок для удобства жизни, оттого что взрослые, пришедшие на их дворовый спектаклик, почему-то все разом захохотали в этом самом печальном месте пушкинской сказки.

Одна рука старика, повисшего в воздухе, поднята. Жест, означающий — «Внимание! Смотрите сюда!».

По обе стороны уснувшего на кресте и повисшего потом без опоры в небе толпились мужчины и женщины в ярких разноцветных одеждах. Головы их запрокинуты, что, может быть, должно означать их страх или удивление, восторг или покорность, но ничего такого не было видно, а было только непонятно, смотрят ли мужчины и женщины на спящего, на возносящегося, или хотят рассмотреть, что делается за их спинами.

В ярких несочетающихся красках росписи, на благодушном розовом лице распятого на кресте, в будничном жесте седобородого младенца, в его нимбе-тюбетейке ощущается какая-то стыдливая раздвоенность, будто создавалась роспись и в угоду, и вопреки кому-то.

Вблизи стало видно, что темная дверь церковки сработана из крашеных, неплотно пригнанных одна к другой досок. Поднявшись по ступеням в портик, женщина увидела продетый в большие темные кольца двери маленький светлый блестящий замок.

Поперек двери было написано мелом криво и некрупно: «Закрыто. Рестоврация». Буква «о», однако, была перечеркнута крест-накрест зеленым мелом.

Постояв недолго в белокаменной прохладе портика, женщина вышла на раскаленный проспект и, миновав церковку, пошла к деревьям за оградой. Обернувшись, она увидела, что сбоку роспись выглядит совсем не так, что все это бог знает почему пришло ей в голову, что скорее всего это одна из обычных реклам, утративших цель, а значит, и смысл: «Пейте по утрам черный кофе», внизу — белая чашка с черным кофе.

Возлюби ближнего, как самого себя… На кресте румяный Христос, апостолы и ученики, глядящие за свои спины, младенец-старик, повисший между облаками.

Как она попала в это кафе? Мимо нее мчались машины, шли люди. Навстречу ей между белыми столами пробиралась женщина в очень знакомом цветастом платье, с испуганным белым лицом, с темными завитыми волосами. Позади женщины шел загорелый светловолосый мужчина в белой рубашке, с распахнутым воротником и высоко закатанными рукавами. Мужчину она узнала сразу. Но где она видела эту женщину с испуганным лицом, с приподнятыми будто тоже от страха плечами?

Мужчина и незнакомая женщина медленно приближались к ней по узкому проходу между столами. Белых столов вокруг них становилось все больше.

— Здесь тоже приличный кофе. — Этот стертый голос она должна была услышать не за спиной, а там, впереди, откуда шли к ней испуганная женщина и мужчина, двигающий ртом.

Теперь она узнала себя в зеркале, засмеялась, остановилась и, глядя на свое отражение, постаралась удержать ощущение отчуждения от себя.

Но незнакомая женщина уже обернулась собственным ее отражением. привычным и малозаметным, и она, не сумев больше взглянуть на себя придирчивыми глазами посторонней, не смогла вспомнить, что думала о себе секунду назад.

В зале кафе — бело, несолнечно и прохладно. Зал очень длинный, высокий и узкий. Зеркальная стена, оказавшаяся напротив входа, делала зал еще длиннее, выше и уже. Высокие окна — все по одной стене в очень длинном, удвоенном зеркалом ряду — завешены белыми, густо драпированными шторами. Столы, выстроенные в несколько ровных, очень длинных, вытянутых отражением рядов, покрыты белыми скатертями. На каждом столе высокая узкая ваза с цветущей веткой белой сирени. Белые грозди цветов сирени и белые вазы сливались с белыми стенами кафе и скатертями, и зеленые ветки с листьями «сердечком» стояли в воздухе. Под высоким потолком, медленно и беззвучно кружились в очень длинном ряду белые лопасти вентиляторов.

От белых штор, стен, скатертей, от светлых каменных плит пола, испускающих влажный тяжелый холод, тянущий по ногам, от висящих в воздухе веток сирени, от тихого ветра вентиляторов — от всего белого, длинного, прохладного, умноженного и сгущенного зеркальной стеной, — в кафе, казалось, стелется утренний густой туман. Мужской голос тихо, будто каждому на ухо, пел на незнакомом языке. Непонятные слова звучали ласково и спокойно. Наверное, он пел о любви. О счастливой любви, о чужой любви, которая казалась ему счастливой.

Женщина стояла в узком проходе между столами. Мужчина стоял рядом. Он держался за спинку стула и смотрел на женщину. Их двойники неподвижно стояли в несуществующем, зеркальном пространстве. Между белыми пустыми столами из глубины зала к ним медленно приближалась официантка. Другая такая же официантка удалялась от них спиной в отраженный зал. Белые платья обеих официанток пропадали в белом сумраке кафе, и тогда казалось, что над столами движутся отдельно четыре голые розовые полные руки и две головы — одна с оранжевыми губами на розовом лице, другая — сплошь в завитках желтых волос.

Официантка, двигающаяся в действительном пространстве, вошла в проход между столами, облеклась в свое большое тело, остановилась, перекрыв свой двойник, и уставилась на мужчину. Ее полные руки, грудь и большой живот под платьем дрожали. Не взглянув на мужчину, женщина села за стол. Мужчина сел рядом.

— Две чашки кофе, — сказал он, не отводя взгляда от лица женщины, — и бутылку шампанского.

Официантка медленно разворачивалась, чтобы уйти.

— Шампанского не надо, — сказала женщина.

Официантка разворачивалась, чтобы остаться.

— Надо или не надо? — спросила официантка.

— Надо, — сказал мужчина.

— Не надо, — сказала женщина.

— Так надо или не надо? — спросила официантка.

— Надо — не надо, — сказали мужчина и женщина.

Официантка вздохнула; развернулась и медленно поплыла через зал, по частям растворяясь в тумане.

Женщина смотрела на плывущие над столами две головы официантки. Она чувствовала, как не отрываясь смотрит на нее мужчина.

Официантка вернулась, поставила перед ними посуду, кофейник и бутылку шампанского.

— Открыть? — спросила официантка.

— Нет, — сказал мужчина.

Не отводя взгляда от лица женщины, он накрыл бутылку салфеткой, тихо вынул пробку и разлил вино в бокалы. Зашипела и косматою белою с синевой шапкой поднялась над узким бокалом пена. Женщина подняла бокал и отпила из него.

За узорчатым морозным оконцем кружит, кружит снежинки ветер, но не укладывает их на землю, а уносит вверх, к невидному из окна небу. За окном — бледный свет зимнего солнца. Откроешь форточку, вдохнешь — и веселыми иголками покалывает губы, язык, нёбо, а щеки горят, а внутри, как от быстрого бега, жарко. Хорошо смотреть на морозную вьюгу из натопленной светелки.

Зашипела и кудрявой шапкой нависла над краем бокала пена.

Под разрисованным морозом окошком намело за ночь легкие высокие сугробы, и проехал кто-то мимо в низких санях, в тулупе, отороченном белым мехом, в белой высокой шапке, черноволосый и смуглолицый, как цыган, и рассмеялся раскатисто, басом, и притишил свой смех, и показал белые-белые зубы, и весело и смешно ей стало, и показала она язык чернявому вслед, его разгульному смеху и побеждающе быстрой езде.

Мужчина придвинул к женщине раскрытую пачку сигарет. Женщина затянулась сигаретой.

И в утреннем тумане по рыжей песчаной дороге от заднего окна машины поехало то дальнее, оловянное озеро, невысокая трава по его берегам, примятая; там, на месте привала, пустые консервные банки, сваленные вместе с бумагой в неглубокую яму возле дороги, колышки от двух палаток, вбитые в кромку озерного берега, облетевшие одуванчики по краям рыжей дороги, черный круг прогоревшего костра, головешки, разбросанные округ него, и одна, все еще дымящаяся в центре его пепелища, и в раскрытые окна машины, и в это белое кафе медленно вполз запах той последней сизой свечи дыма — горький и приторный запах, который навсегда остался для нее запахом счастья, сразу ставшего прошлым.

У мужчины двухцветные волосы. Должно быть, выгорели. Может, и от рождения. Совсем светлые и потемнее. Брови тоже двухцветные. Широкие, густо сходятся на переносице. Получается сплошная линия. Чуть изогнутая. Глаза светлые, прозрачные, простодушные, совсем нестрашные. Из глубины поднимаются смешливые круги, но дна-то все-таки нет. Вот таким же близким, прямодушно красивым показался ей тот белый замок, на другом берегу залива. Вот таким же нестрашным, легко одолимым показался ей тот залив, с каждым камешком, видным на дне, с каждой заметной вертлявой рыбешкой. А когда шагнула с берега вслед за Варькой в его прозрачную воду, то воды в нем сразу же оказалось выше ноздрей, но отступить было уже поздно, потому что белая резиновая шапка красивой Варьки и ее тонкие загорелые руки мелькали уже далеко впереди, а он, ее первый, стоял на берегу, на белом камне, в синих плавках, загорелый и блестящий от воды, словно полированный, и черным цыганским глазом смотрел то на шикарно скользящую по воде Варьку, то на нее, все еще барахтающуюся у берега, смотрел так же, как этот, — слабó, дескать, — и, конечно, отступить было поздно. Не надо, не надо было раньше втроем смотреть на розовеющий на восходе и пылающий на закате белокаменный этот замок, не надо, не надо было раньше поддакивать им обоим. «А доплыть-то к замку совсем ничего не стоит». Не надо, не надо и сейчас оглядываться на него, чтобы не видеть быстрого, разбойничьего его взгляда на красивую бесстрашную Варьку, — теперь-то никуда не уйдешь, сейчас надо, надо плыть, сейчас не надо трусить этого огромного, белого с синими полосами на чудовищно толстых трубах наплывающего на тебя парохода, не надо пугаться то появляющейся, то исчезающей впереди своей резиновой шапки, и струй солено-горькой воды, стекающих с волос в нос и в рот, не надо пугаться незнакомого своего то громкого и хриплого, то пропадающего дыхания, и срывающегося боя сердца, сейчас не надо бояться этого чертова белого замка, все время удаляющегося от тебя против всех законов движения, не надо, не надо, не надо, не надо сейчас бояться, потому что все равно бояться теперь поздно.

Но вот впереди показались большие темные прибрежные камни, густо ощетинившиеся ракушками и, наверное, больше чем наполовину скрытые под водой. Варька уже взобралась из воды на колючий камень, и уже порезала об ракушку-иглу ногу, и уже стоит на камне, поджав ногу, как балерина, тонкая и розовая от солнца. И они с Варькой спешат к белокаменному замку — замка с берега не видно, он за горой, — и на белом мелком прибрежном песке Варькина ступня оставляет красные следы, и они сейчас как настоящие исследователи новых земель, бесстрашны и неразлучны, и не тронуты враждой, и распевают свою любимую институтскую песню: «Осторожней, друг, ведь никто до нас здесь не был, в таинственной стране Мадагаскар», — и этот берег озарен солнцем, а тот берег еще в тени, и голоса их так стройно сливаются, и они снова так любят друг друга, что обнимают друг друга за плечи, как на большой перемене в школе, и хотя так в гору не очень удобно, им хорошо идти. И так они идут, пока за горой не появляется та колючая проволока в несколько рядов на кривых столбах, те два огнетушителя на сияющих свежевыбеленных стенах мазанки, пока не выходит та тетка в красном платке и с ружьем и не кричит им: «Куда вас черти несут, плывите отседова разом, здесь зона запретная и море запретная тож!» — и тогда они с Варькой сбегают разом с горы на берег, спускаются в море по ощерившимся камням и плывут «отседова», уже не оглядываются, чтобы подождать друг друга, потому что тот берег уже освещен солнцем и видно, что он все еще стоит на камне; и камень, на котором он стоит, и он — розовые от солнца, и, конечно, он хочет, чтобы она, а не Варька, приплыла первой, а может быть, хочет, чтобы Варька, потому что Варька ведь тоже старается изо всех сил, и кто может знать, чего он хочет, но она торопится плыть, хотя уже так устала, что думает, не лучше ли остановиться, потому что все равно этот залив бесконечен, и еще думает о том, что хорошо бы сейчас на том белом камне вместо него оказалась в своей смешной старомодной шляпке мама, — ей-то было бы все равно, кто из них доплывет первой, лишь бы доплыли, а если первой приплывет Варька, все равно мама будет любить только ее.

На берегу никого нет. Возле солнечного, розового камня — две аккуратные горочки сложенной ими одежды. На камне — темные следы его босых ступней.

И против всех оптических законов, как лихое наследство его, ушедшего от нее и еще разделившего на всю жизнь их с Варькой, на далеком берегу перед сияющим замком стали видны два красных огнетушителя на белой стене и редкие ряды колючей проволоки на кривых столбах…

Женщина поставила пустой бокал на стол и побежала к выходу. Она больно ударилась о зеркало и, бросившись в другую сторону, ударилась о стекло, и опять перед нею было зеркало, и с другой стороны — преграда, возникающая касанием. Наконец в невидной стеклянной стене она отыскала светлую скобу двери и, выбежав на проспект, побежала по проезжей части.

Она бежала, пригнувшись и подняв руку, будто ждала беды и просила защиты. Машины проносились мимо. Но вот одна, синяя, с высоким, странной формы кузовом, на котором заметны белый знак, похожий на скошенный крест, и короткая белая надпись, однако не разобрать издали, что она означает, замедлила скорость и прибилась к тротуару впереди женщины.

— Я не больна, — сказала женщина в открытое окно шоферу и задохнулась от прерванного бега. — Мне по личному делу. Домой.

Шофер не оборачивается, молчит. На нем синяя одежда с погонами без знаков, куртка или плащ — не разглядишь, у сидящего высокая синяя шапка, похожая на каску, но из материи и с козырьком. От длинного синего козырька на лице шофера лежит густая синеватая тень. Лица шофера не видно. Кажется, под козырьком нет лица. Шофер молчит. Женщина отступила на тротуар.

Теперь она хорошо видит и белое слово возле косого креста на кузове — связь, — так что, наверное, шлем и эта синяя одежда с пустыми погонами — форма почтового служащего.

Женщина сидит рядом с безмолвным шофером. Она сжимает в руке ледяную ручку захлопнутой ею двери, словно опасается погони, и старается назвать свой адрес, но не может — забыла или никогда не жила по своему адресу; торопясь — молчащий шофер угнетает ее — ищет в сумке записную книжку, чтобы назвать хоть чей-то адрес, но и книжки найти не может, книжки нет. Шофер молчит.

— Там рядом какое-то кафе, — говорит женщина.

Шофер молчит.

— Арктика…

— Арктика? — Голос шофера как скрип дверей. Будто во рту у него тугая пружина.

— Нет… Антарктида…

— Антарктида? — Скрип дверей громче.

— Нет… Армада… В общем, что-то историческое.

— Музей Революции? — не оборачиваясь, спрашивает шофер.

— Нет, нет. Не очень реальное, загадочное…

Шофер молчит. Не двигается. Не двигается и молчит женщина. Позади них стукнула дверь. Стукнула раз, потом второй.

Ни шофер, ни женщина не оборачиваются. Почему ничего не спросит шофер? Наоборот, он включил мотор… Машина дрожит. Может, у них все обговорено?

— Дальняя улица, три, — этот никакой и особенный голос.

Словно им говорят все. Через одного. Через этого. Возможно, он рупор. Рупор чего? Просто рупор.

Шофер повернулся к ней. Женщина молчит. Взревев, машина срывается с места. Исчезли за окнами привычные формы вещей; очертания людей, домов, деревьев, машин — все удлинено, оттянуто назад, словно мыльный пузырь, готовый сорваться с соломинки. Потом предметы теряют границы; за окнами, быстро сменяясь, мелькают размытые цветные пятна. Сидящие в машине молчат. Женщина чувствует неподвижный взгляд мужчины у себя на затылке. Но вот машина прибивается к тротуару, дрожит. Прямо перед собой женщина видит дверь, отворенную в темноту, две огромные, с буграми мускулов и полосами жил расставленные ноги из черного гладкого камня — на свету по одну сторону двери, и одну такую же — черную, гладкую, с мускулами и жилами — по другую.

— Атланты! — крикнула женщина.

Шофер молчит. Женщина повернулась к шоферу. Шофер повел головой без лица. Мужчина стоит на тротуаре. Он ждет. Он уже отдал шоферу деньги, и шофер уже положил их в один из многих карманов своей синей одежды, положил, не считая, будто зная, что денег там столько, сколько и должно быть, словно действительно все обговорено между ними. Сколько времени ждет на тротуаре мужчина, сколько времени ждет, положив руки на баранку, шофер, сколько времени ждет она, сидя в машине, всегда или никогда, как ей узнать?

Женщина стоит рядом с мужчиной у открытой черной двери. Они одни, потому что машина с молчаливым синим шофером только что странным образом скрылась в тесном ряду высоких домов. И не считать же этих двух каменных великанов, держащих этот дом, который и без них прекрасно спланирован и не рухнет.

Не пропустив женщину вперед и не обернувшись, мужчина вошел в темноту двери. Женщина вошла за ним. Не могла не войти. Скорее всего, они связаны. Мужчина поднимается по лестнице. Женщина идет за ним. Когда женщина останавливается, чтобы заглянуть вниз, туда, где в темноте потерялась дверь, потому что она сама только что закрыла ее за собою, — останавливается и мужчина. Но стоит женщине шагнуть на одну ступень вниз, как мужчина, не оборачиваясь, тоже шагает на ступень вниз и потом, так и не взглянув на нее, продолжает медленно подниматься — будто знает, что женщина идет следом.

— Чертова уверенность, — бормочет женщина и поднимается по лестнице за мужчиной.

Значит, они связаны. Однако по лестнице — вверх и вниз, иногда и вплотную друг к другу — идут люди. Они проходят между мужчиной и женщиной и не падают, как если бы была преграда. Так что веревки, конечно, нет. Или это тени их разделяют? Или воспоминания? Тогда где же они?

Женщина поднимается за мужчиной к большому, во всю стену лестничной площадки, окну со стеклом негладким и малопрозрачным. На стекле, справа от нее, очертания длинных босых ступней и худых щиколоток, видных из-под волнистого края темной одежды. Слева — большое светлое бледное пятно с волнистыми контурами, которое скорее всего, как и показавшиеся из-под одежды босые ноги, часть какого-то витража, переходящего вместе с окном в следующий этаж. Там-то, в верхнем этаже, витраж, наверное, заканчивается и проясняется. Но теперь женщина идет за мужчиной прочь от окна с витражом к стене, растворенной в темноте. Отлогие широкие ступени этой старинной лестницы были когда-то рублены из белого камня. Яркий белый цвет камня до сих пор выбивается по углам ступеней, однако многовековым шарканьем подошв ступени теперь не только затерты до темноты булыжника, но и источены по краям до того, что волнятся и кое-где разорваны по изгибам, так что кажется, что эта лестница наспех слеплена из пластилина и никогда не просохнет.

Этажом выше босых ступней на витраже не видно, они под складками темной одежды. На светлое пятно слева упали частые темные штрихи. Вместе с окном рисунок витража переходит в верхний этаж. Витраж черно-белый. Может быть, выцвели за столетия яркие его краски, может быть, и был он так задуман — без цвета. Да и витраж ли это? Или клочья пыли причудливо расположились в углублениях рифленого стекла?

Эта лестница очень длинная, может быть, бесконечная. Слишком долго поднимается по ней мужчина, слишком долго идет за ним женщина вверх — к слабо светящемуся огромному окну, переходящему вместе со своим витражом из этажа в этаж, и выше — прочь от окна, к стене, существующей только на ощупь, вверх — к бесконечному окну с его бледным витражом, и выше — к стене темноты.

Окно теперь заметно сужается кверху. Уже далеко внизу, на нижних его этажах, остались большая грудь, видная в вырез белой одежды, руки, ладонями соединенные перед грудью, длинные темные волосы, скрывшие опущенное лицо стоящей на коленях женщины в длинной белой одежде, уже внизу, там, на нижних этажах, худые руки и ступни, и длинная темная одежда мужчины, но головы у мужчины до сих пор нет, из распахнутой на груди одежды все еще тянется вверх длинная худая шея, и хотя окно сузилось уже до того, что теперь понятно, что оно стрельчатой формы, но лица нет, глаз не видно, и потому нельзя все же знать, кто он, перед кем стоит на коленях оставшаяся на нижних этажах женщина, — бог или обыкновенный, и потому нельзя, конечно, знать, будет ли ей то, о чем она просит.

Окно не кончилось, это разорванный остроугольник, однако шея мужчины на витраже все еще тянется вверх, когда идущий впереди мужчина останавливается, вдавливается в затвердевшую темноту, громко сверлит ее, и, шагнув за ним, женщина попадает в темноту, пахнущую кислой капустой, потом в темноту, пахнущую запертыми окнами и застоявшимся табачным дымом.

Женщина прислоняется спиной к чему-то твердому и прохладному. И неважно ей, к чему она прислонилась — к двери ли, выкрашенной масляной краской, или к скале, к заскорузлому ли стволу дерева, лишь бы не потерять эту опору, лишь бы не затеряться в пространстве. Вокруг не слышно ни шороха деревьев, ни плеска воды, — значит, ни леса, ни реки нет. Не слышит она и тиканья часов, — значит, это не комната. Сквозь закрытые веки пробивается красный свет. Может быть, это усталость. Женщина открыла глаза.

Эта комната красная. Кажется, начался пожар. Мужчина стоит в глубине комнаты, у пылающих задернутых штор. Его лицо и волосы красные. Будто он рыжий индеец. Сейчас, сейчас он украсит рыжую голову длинными перьями, протрубит в рог и, издав гортанный торжествующий клич, вздернет на дыбы своего мустанга и накинет лассо на ее лошадку. О, она даже не пришпорит свою ленивую лошадку. Пусть это будет победой его силы. Пусть только силы. Но чего он ждет? Отчего не двигается и смотрит, смотрит светлыми прозрачными холодными среди пожара глазами?

Рот у него прямой — углы не вниз и не вверх. Ни заданного уныния. Ни заданной веселости. По обеим сторонам рта — короткая черта. Наверное, когда он улыбается, на этих местах складки или ямочки. Тогда-то его лицо и обнаруживает себя — становится или слишком суровым, или чересчур мягким. Странно, она еще не видела, чтобы он улыбнулся. И все же, чего он ждет?

И пронзительный запах травы вдруг врывается в комнату, и над ухом басом гудит шмель. И едет она в той же машине, по той же рыжей песчаной дороге, едет к тому озеру, навстречу солнцу. Их шесть человек в стареньком «Москвиче», включая шофера — владельца машины, мужа Варьки. Их здорово подбрасывает на ухабах, особенно их четверых, стиснутых на заднем сиденье.

Гремят в багажнике топоры, ведра, котелки, спиннинги, железные банки с консервами и мотылем. До следующего вступительного экзамена в институте у них целых четыре свободных дня. И едут они к прекрасному далекому озеру ловить рыбу, плескаться в тихой чистой воде, жечь костры, спать в палатках, лежать под солнцем, слушать соловьев и петь песни. Песчаная дорога ведет через лес, все время навстречу солнцу, на нее невозможно смотреть, песок под солнцем сияет, деревья с новенькими лакированными листочками низко клонятся к ней, вдруг кто-то два раза крикнул: «Заяц!» — а кто-то два раза ответил: «Во, во удирает!» — но она не видела ни зайцев, ни как они удирали, потом перестала видеть и сияющую дорогу, и деревья, склонившиеся к ней, потому что вся перелилась в то место, где теснота сдавила их ноги. Там, пониже правого ее колена, так жарко, градусов триста, и непонятно, отчего не вспыхивают ее брюки из бумазеи и его полотняные джинсы. На заднем сиденье очень тесно, и отодвинуться от него невозможно нисколько, ей становится очень жарко, она чувствует, что раскраснелась, и ужасно боится — вдруг сейчас кто-нибудь из ребят взглянет на нее и засмеется над нею или, что совсем плохо, над ними.

На повороте она украдкой смотрит на него — лицо его совсем белое, и оттого конечно же всем кидается в глаза это его малиновое ухо.

Но вот за частоколом сосен солнечным зайчиком сверкнуло озеро. Все вышли из машины и, кажется, лезут в багажник, за удочками и топорами. А они, взявшись за руки, идут на виду у всех к лесу.

— Эй! — кричит кто-то, кажется Слава, муж Варьки. — Удочки-то забыли!

— Озеро в стороне наоборот! — смеется еще кто-то с намеком на это.

Но намека не получается. Потому что на это намекнуть нельзя, как, показав на лужу, нельзя намекнуть на океан. Потому что об океане мало услышать… Океан недостаточно видеть. В нем надо поплавать. И он, милый, ее первый, оборачивает к ним свое загорелое черноглазое лицо и, блеснув на солнце белыми-белыми зубами, добро смеется, и она больше ни о чем впереди не думает и, никого не стыдясь, обнимает его за пояс, а он обнимает ее за плечи, тоже без вызова и не в знак протеста, они ведь сейчас одни на земле и только поэтому не могут быть далеко друг от друга. Так, обнявшись, они входят в тот белый, прозрачный от очень тонких берез и от зарослей одуванчиков в их легкой тени лес.

Некоторые одуванчики уже облетели, некоторые облетели наполовину, а многие стоят целенькие, и облетевшие одуванчики жестко подчеркивают хрупкость тех, которые пока целы, и тот лес с белыми стеблями берез, с облетевшими и целенькими одуванчиками — как застывшее мгновение, вот-вот налетит ветер, рванет, и исчезнет и лес с березами и одуванчиками, и все, что происходит с ними; и они, наверное, это чувствуют одинаково, потому что он прижимает ее к себе, и она из всех сил прижимает к себе его, и теперь они так близко друг к другу, что уже не могут идти.

А лес все равно исчез, а перед ними расстелен жаркий луг, освещенный солнцем, с цветами ромашки и клевера в высокой густой траве, с лысыми одуванчиками по краям, до одного облетевшими на солнце. Они, обнявшись, бредут по пояс в траве, мимо их лиц тихо мелькают большие радужные бабочки, и свежий острый запах травы дурманит ее, и она опускается в траву и тянет его к себе. Теперь она ни о чем не думает, теперь она не ощущает себя, а только смотрит, смотрит на качающийся над ней лиловый цветок клевера, на далекое голубое небо с застывшей в ней крошечной черной птицей, только вдыхает, вдыхает хмельной жар травы, только слушает, слушает низкий дрожащий усыпляющий бас шмеля; и, ликуя сердцем оттого, что, растеряв себя тогда, сразу и обрела, став той распаренной солнцем землей, зажив ее сокровенной земляной жизнью, здесь, в красной комнате, с тем же сладким ужасом преодоленного запрета, женщина бросилась к шагнувшему ей навстречу мужчине.

Когда женщина открыла глаза, абажур высокой, стоящей на полу лампы, шторы, обивка спинки дивана, на котором она лежит, одеяло и простыни, сукно письменного стола, стоящая на столе металлическая фигура сидящего в кресле человека с длинными волосами, падающими на жабо, с гусиным пером в руке, разбросанные по столу книги, лежащие на полу газеты — все пылает ярым красным огнем.

Мужчина лежит на спине, протянув ей под голову руку. Мужчина спит. На его лице дрожат красные отсветы. Будто он спит у костра. Закрытые глаза движутся под веками, — должно быть, он разглядывает что-то во сне. Женщина старается представить себе лицо с открытыми, поразившими и успокоившими ее глазами — и не может. Лицо наглухо закрыто. Будто ярко освещенную декорацию отторг, упав с протестующим звонком, железный навес. Будто теперь так останется навсегда.

Женщина садится на диване. Мужчина хмурится во сне, недовольно шевелит губами, ищет ее, как в темноте, руками и обнимает, не проснувшись. Спит она дальше или бодрствует, существовала ли она или ее нигде не было — женщина не знает, потому что ничего не видит, не слышит, не чувствует, а только осязает его горячее гладкое тело.

Когда женщина снова открыла глаза — красный свет полинял. Потолок, стены, книги, газеты, простыни, одеяло стали светлыми, розоватыми. Абажур лампы, шторы, обивка спинки дивана, сукно письменного стола, стоящий на столе сидящий металлический человек с гусиным пером — остались красными, но цвет их вошел в рамки и не давал отсветов. Увядший, вошедший в берега свет подействовал на женщину как ледяной душ. Она встала и, ежась, оделась тихо и быстро. Мужчина повернулся на бок и обеими руками обнял подушку. Он улыбается и причмокивает во сне. Его розовое лицо с закрытыми глазами и двигающимся ртом выглядит простым и беспомощным.

Лампы на лестнице не зажжены. Тощий свет, проникающий сквозь вафельное окно, как будто еще уменьшился.

Женщина вспомнила о витраже, о той, что молит о чем-то бога или мужчину, и пошла по лестнице вверх, чтобы увидеть глаза того, кого так просит эта женщина, и понять, кто же это — бог или мужчина, и понять, будет ли той женщине то, о чем она просит.

Окно закончилось на следующем этаже пустым, вытянутым вверх треугольником.

Может быть, и был так задуман этот витраж, может быть, голова бога или мужчины как раз и должна была остаться за его пределами, может быть, стерлась она от времени? Или свет стал слишком малым для того, чтобы хоть что-нибудь видеть? Да и был ли витраж? Витраж исчез.

Женщина бежит вниз. Она бежит уже очень долго. Потому что за пролетом, оставленным ею позади, открывается следующий, а стоит оставить позади и этот, как, пожалуйста, впереди новый, такой же, только не начатый шагами, и так опять и опять, до того, что уже нет надежды, что эта лестница кончится, что уже нет памяти о том, что было же, было ее начало, — значит, по законам нашего мира, должен наступить конец и ей, но законы нарушены, конца лестнице нет, и очень хочется пить, и валит усталость с ног, а извилистая дорога идет в горах, а голову оседлало солнце, а по лицу, как по стеклу, струями сползает пот, но вот, вот уже впереди конец петляющей дороге, впереди — поворот, за ним — горный аул, холодное кислое вино, лепешки и помидоры, но за поворотом опять дорога и впереди — поворот, но за ним — сейчас, сейчас! — вино, лепешки и помидоры, но впереди — дорога и ее поворот, и за поворотом — дорога, и еще, и еще… А стук ее каблуков уносится вверх, туда, где пустым треугольником замкнулось это окно, и возвращается обратно, сложенный со своим эхом и со стуком следующего шага, и вот уже звукам нет конца и начала, как бывает под каменной аркой; это гул, и она бежит прочь от этого гула, будто он есть упрек и наказание ей, а в пыльное вафельное окно нельзя увидеть, далеко ли еще до земли.

На улицах фонари не горели. Кругом — густой белый сумрак, какой бывает летом, ранним утром или поздним вечером. Белое небо светилось. Асфальт повсюду сух. Очень тепло. На улицах много людей — утренний или вечерний час пик. Одежда людей — яркая и легкая. Значит, давно стояло лето. Замкнутые лица этих людей женщине хорошо знакомы. Они шли так вчера и так же пойдут завтра.

Не расступившись, они приняли женщину в свой вековечный хоровод, а может быть, она из него и не выходила — ведь должен же был хоть кто-нибудь посторониться; и с повседневным, закрытым лицом шла она с ними и им навстречу, но все равно всегда с ними, благодарная им за простоту и неизменность их движения, за молчание, за уверенное к ней равнодушие. Они сразу вывели женщину на знакомую улицу, к парикмахерской. Окна и двери парикмахерской закрыты. Прижавшись лицом к черному стеклу, женщина разглядела, что посетителей в залах нет, а обслуживающие на местах убирают в ящички столиков и шкафчиков или достают из них свой древний затейливый и благодушный инструмент — ноженки, щеточки, щипчики, гребеночки, горы белой пены в больших эмалированных тазах, всяких цветов лаки и краски в огромных бутылях, белоснежные мази в стеклянных ведрах, разноцветные копны волос, болванки, и парики всяких форм и размеров, цветистые чепчики и прозрачные накидки с кружевами, вату, шпильки и бигуди в огромных картонных коробках. Возле закрытых дверей кафе «Атлантида» — несколько человек, мужчин и женщин. За черными окнами тихо. Неоновая вывеска кафе погасла. Дрожат лишь две последние буквы — они то с громким стрекотанием загораются бледным сиреневым огнем, то исчезают, погаснув, — да… да… да…

Женщина пересекла улицу и вошла в подъезд своего дома. В квартире было тихо. В коридоре и на кухне никого не было. В их комнатах и на кухонном столе все было так, как она оставила двадцать шестого июня, в среду, когда рано утром вышла из дома по домашним хозяйственным делам.

Остановившиеся часы в комнате показывали половину восьмого — время, когда двадцать шестого июня утром женщина, сложив в сетку грязное белье, пошла в прачечную. Ужин в холодильнике был тем же или таким же, что она оставила мужу, уходя на весь день из дома двадцать шестого июня.

Ее записки мужу в комнате на столе не было. Но полно, написала ли она записку?

Женщина надела халат и на всякий случай вымыла пол в коридоре, в кухне, в уборной и в ванной — это полагается ей делать каждые три месяца по две субботы подряд; но сейчас она не могла определить — прошли ее субботы, идут ли или скоро наступят. Потом она вымылась под душем, подогрела еду, испекла «чудо-пирог» — пирог на скорую руку, без начинки и без дрожжей, когда стукнула входная дверь и в кухню вошел ее муж.

Он поцеловал женщину в щеку, как, приходя домой, целовал ее в щеку каждый день шесть лет; она подала мужу домашние туфли, как подавала каждый день шесть лет. Потом она села за стол напротив мужа и смотрела, как он ест, как шесть лет каждый день с удовольствием смотрела, как быстро и до последней крошки съедает он всякую приготовленную ею еду. Но вот он отодвинул от себя пустую тарелку, достал сигарету и зажигалку, размял сигарету, поежился, крякнул от удовольствия и щелкнул зажигалкой.

— Ну, — сказал он, медленно выпустив вверх первую белую струю дыма. — Что у тебя? Как твои?

Женщина посмотрела в темные матовые, очень спокойные глаза мужа, придвинула ему пепельницу и, улыбнувшись, сказала:

— Я не была у них, не успела. Придется съездить к ним в ближайшее воскресенье.

Черный апрель

— Еще, — сказала она.

Он вдохнул глубоко воздух и снова почувствовал ее большие мягкие губы, ищущий горячий язык, твердые зубы.

— Как хорошо, — сказала она и глотнула воздух, — еще, еще и еще…

В тот день они уже три часа сидели на той скамейке в скверике на углу двух нешумных улиц и не могли разорвать сросшихся рук и притягивающихся, притягивающихся ртов.

Но вот она вырвалась и, перепрыгнув через дорожку, покрытую черным жидким снегом, — нечто вроде аллеи в масштабах скверика, — оказалась на скамейке напротив него. Сейчас они сидели друг против друга — vis-á-vis, как сказала бы мама. «У каждого по скамейке», — подумал он. Будто все-таки подчинились правилам старинного этикета. Или только исполнили па забытого галантного танца — кадрили или менуэта, — в общем, па этого танца, на котором с гимназии помешана мама.

Глаза у нее — огромные черные и блестящие. Щеки — в розовых пятнах. Губы вот-вот лопнут, и из них на светлую юбку брызнет кровь.

Но вот она опустила глаза, натянула на коленях юбку, чтобы разгладить, раз и еще, — юбка осталась мятой, и медленно, с трудом стягивая полы, стала застегивать пальто на каждую из множества мелких блестящих пуговиц.

Он достал платок и вытер взмокшие лоб и шею.

Это у него есть. Этого у него не отнимешь. Мама и теперь, то есть много позже того дня, никогда не забывает положить ему в карман пиджака чистый носовой платок.

Она с трудом застегнула последнюю пуговицу, которая была предпоследней — на месте последней торчат нитки, — оглядела черный снег возле скамейки; наверное, отыскивая пуговицу, высвободила из-под пальто длинные темные волосы, встряхнула головой, закидывая их за спину, подняла свой серый меховой, кое-где плешивый воротничок и наконец-то опять на него посмотрела. Глаза у нее — узкие и светлые.

Раньше, когда он смотрел на нее только издали, это казалось ему чудом. К тому дню он уже знает — это из-за зрачков. К тому дню он уже рассмотрел, что у нее удивительно быстро сужаются и расширяются зрачки. От этого глаза ее становились то огромными черными, то узкими светло-серыми. Светло-серыми и узкими они становились, когда она злилась.

— Что с тобой? — Он встал, чтобы пересесть к ней на скамейку.

— Не смей! — крикнула она.

Он сел на свою скамейку. На ближней к нему скамейке, шагов через пять, сидит женщина в белой шапке с помпоном. В одной руке женщина держит раскрытую нетолстую книгу, другой — чуть покачивает двухцветную бело-голубую коляску. Голубой верх коляски поднят, отчего не видно лица застрекотавшего там, под голубым одеялом, ребенка.

Женщина, видно, только что оторвалась от книги и смотрела в их сторону хмурясь. Скамейка напротив женщины зеленая, как и другие, и пустая. Женщина встала и начала рывками двигать коляску вперед и назад. Сейчас она смотрела на него по-другому. По ее лицу видно, что она тоже заметила женщину и коляску и что ей ужасно стыдно, что она так громко крикнула: «Не смей!» Он подумал: «Она очень смешная».

Она вообще часто делала то, о чем тут же начинала жалеть. Почему-то ей не удавалось раньше подумать, чтобы не делать. Или тогда уж — чтобы не жалеть. Правда, она начинала о чем-то жалеть только тогда, когда думала, что сделала кому-нибудь неприятно. В том-то и дело, что не всегда, когда оно так и было, а именно только тогда, когда она сама так считала. Смешно, как оказалось теперь, то есть много позже, но как раз это-то в ней его тогда успокаивало.

Глаза ее стали большими, черными, но не блестят.

Всегда, когда она вот так на него смотрела, она становилась ужасно похожей на его мать. Не на теперешнюю, конечно, и даже не на тогдашнюю, а на ту, прежнюю, которая оглушительно смеялась в трубку, разговаривая с приятельницами по телефону, а по ночам как-то странно пищала, потому что плакала и зажимала себе рот подушкой, потому что боялась его разбудить, потому что думала, что он спит; тогда, когда отец вдруг вернулся к своей довоенной семье, а лично его большого будущего, то есть этой его внезапной идеи с серебристыми облаками, не было еще и в помине… и которая, — нельзя даже сказать, чтобы с того времени стала сильнее любить его, а которая тогда вдруг взяла и опрокинула на него весь мир.

Она смотрела на него все тем же другим взглядом. Он перешагнул дорожку и сел с ней рядом. Она не отодвинулась, но смотрела на скамейку напротив, с которой он встал. Он положил руку на спинку скамейки, потом ей на плечи. Она не двигалась и оставалась спокойной. И от этого незнакомой. Потому что до той минуты он не знал, что она может быть спокойной, когда он ее обнимает.

— Что с тобой?

Она смотрела не мигая на пустую скамейку все тем же другим взглядом.

— Что с тобой? — он прижал ее к себе.

Она не отодвинулась, но сказала: «Больше не надо. На нас все смотрят. К тому же я не выдержу, я умру». Оттого, что сказала она это не только просто, подумал он, а даже как будто расчетливо, как могла бы сказать и говорила: «Если мы выпьем по большой кружке пива, то у нас не останется денег и на одну порцию мороженого, а если маленькую пополам, то и на две порции хватит», — слова у нее вышли ужасно убедительными, как только что прочитанное доказательство давно известного закона.

Он отодвинулся от нее и рассовал руки по карманам — больше ему не хотелось смотреть, как она отодвигается от него. И подумал — надо щадить ее. Она страшится — как бы это лучше назвать теперь, много позже, — конечно, лучше всего опять так же, как сказал бы дядя Сережа — irritabiliter — по-латыни. О многих вещах еще и теперь, то есть много позже того дня, лучше всего думать, и говорить, как врачи, по-латыни. Потому что и теперь, когда знаешь, что все, с чем бы ты ни столкнулся впервые, что бы тебя ни удивило до потери слуха и зрения, до потери способности двигаться и думать, до замирания дыхания сердца, то есть что бы ни поразило тебя, по-видимому, как раз до остолбенения, на чем бы ты ни замер в мыслях своих и чувствах — все было известно, все было названо людьми больше двух тысяч лет назад, — все сразу становится на несколько порядков проще. И — смешнее.

Он нечаянно взглянул на ее круглые колени под невидимыми чулками и отодвинулся от нее еще дальше. И подумал: «Все лучше начинать сразу. Это сохраняет волю». Его воля как раз то, что еще как им пригодится.

Это тогда он знал сам, без дяди-Сережиной латыни. К тому дню ему уже иногда вдруг становилось попросту наплевать — думал ли там о чем-нибудь кто-нибудь в Древнем Риме. Хотя лишь теперь, много позже того дня, в латинских словах и оборотах начинает проступать что-то чуждое им — юмор, что ли. Юмор — humor — влага — освежает — освежал беседы древних римлян — освежает любые беседы — или отрезвляет? Как он все же не замечал этого  г у м о р а  латыни ни тогда, когда потел над нею с дядей Сережей, тогда, когда отец приходил к ним уже только по праздникам, непременно с еще одним новым огромным танком под мышкой, а лично его большого будущего, то есть этой его счастливой идеи, не было еще и в помине — ни тогда, то есть сейчас, в скверике на скамейке? Теперь, много позже того дня, все чаще бывает видно, что эти латинские слова — как телеграммы с эталонным текстом. Смешно, просто и быстро. И ни за что не отвечать. А сам-то, может, еще пошлее напишешь. И устыдишься. И не отправить. И родственники — без поздравления. Обидятся. Что-то в этом есть однозначное. Обозначение чувств. Иероглифы чувств. Или личности? Это уж что-то сложное. И страшное. Надо додумать. Или не в голову не брать.

— У всех у них есть свои комнаты. — Она смотрела поверх густых, черных еще кустов на крышу дома, стоящего через улицу.

Он подумал: «Неужели она начнет говорить об этом?»

— Или квартиры, — сказала она.

— Жилплощадь, одним словом. — Он громко рассмеялся. И подумал: «Ничего хорошего из таких разговоров не может выйти».

— И они нужны им много меньше, чем нам с тобой эти два года. Только никто и никогда не сможет этого измерить.

— Еще бы, — сказал он. — Я и представить себе не могу человека, которому нужна комната. Все они могут ночевать на тротуарах. Кроме нас с тобой, конечно. — Он опять засмеялся. «Фраза-то вышла не слишком доброй», — подумал он. Но вот уж никак не ожидал, что она вот так, за здорово живешь, начнет говорить о том, что и без слов было еще как понятным.

— А над всеми их комнатами, как над могилами, торчат эти черные тонкие железные кресты. Кресты над тем, что когда-то у них было.

Он обнял ее.

— Ты здорово образно мыслишь. — И стал смотреть на ее большие красные губы. Он подумал: «Уж лучше все-таки это, чем такие разговоры. Что это сегодня с ней?»

Она переложила его руку со своих плеч к нему на колени. Он думал, что она хочет пойти домой, и встал, но она осталась сидеть.

— Сколько комнат в этом доме, как ты думаешь? — Она все еще смотрела на антенны.

— Во всем доме? — Он снова сел рядом с ней.

— Хотя бы со стороны улицы.

— Кухонные окна таких старых домов обычно выходят во двор. В каждой комнате в среднем по два окна.

— Ага. А по всей улице?

— На таких улицах — домов по сорок с каждой стороны, среднее — тысячи четыре, а в скольких из четырех тысяч комнат сейчас целуются?

«По тому, как она это спросила, ясно, какого ответа она ждет, — подумал он. — А раз ясно, отвечать незачем».

Закрытые, черные, мутные после зимы окна выглядят в тот день из скверика до странности обыденно, просто, так же, как выглядели потом, много позже, то есть теперь, когда у него с матерью уже была эта огромная, довольно мрачная квартира и когда действительно стало казаться, что не так уж и важно иметь или не иметь свой собственный дом. Или нет. В тот день из скверика мутные окна с подоконниками, заваленными книгами, бумагами, свертками, пакетами, заставленными банками, бутылками, кастрюлями, цветочными горшками, выглядят обманчиво просто, как выглядела бы, наверное, галерея картин XVIII века, если бы в нее поставить несколько неновых детских колясок с орущими в них детьми и развесить на веревках цветное белье.

— В скольких же?

— Сейчас им незачем целоваться.

— А знаешь, что они делают по ночам?

Он подумал: в вопросе слышится торжество. Как видно, она все же выудила из него то, на что может сказать то, что хочет сказать с самого начала. Как видно, этого не избежать. Пусть выскажется до конца.

Она немного подождала ответа и сказала:

— Ночами все они сладко посапывают! Уж я-то знаю.

Он засмеялся. Она сказала это таким тоном, подумал он, каким, наверно, те американские ребята, Уотсон и Крик, орали в телефонную трубку в марте 1953 года: «Хелло! Мы раскрыли секрет жизни! Ген выглядит как двойная спираль!»

— Ну, раз ты знаешь, что все они сладко посапывают, значит, так оно и есть. — Только напрасно он вообще что-либо говорит. Лучше бы разойтись но домам, подумал он.

— А если они не сопят сладко, то передвигают с места на место полированную мебель или отпирают ящики и считают в них деньги!

Он опять засмеялся. Может быть, в тот день он выглядел весельчаком?

— Еще бы! У них у всех — кучи денег. Они — скупые рыцари, они пересчитывают их ночами. А мы с тобой несчастные, нищие, но красивые, как ты, и здоровые, как я, студенты. Как говорит известная пословица, лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным.

Она не улыбнулась. Узкими светлыми глазами она смотрела на антенны.

Хотя к тому дню он был уверен, что здорово переменился с тех пор, когда самым трудным в жизни было не прозевать момента на институтских вечерах — на этих вечерах он и болтался, — то только из-за нее: протиснуться сквозь толпу ребят, которая всегда ее окружала, и лишний раз пригласить ее на танец, пригласить так, чтобы она еще не ответила, посмотрев мимо всех блестящими-распахнутыми глазами: «Спасибо, я очень устала», — что, конечно, могло быть на самом деле, но ни в коем случае не должно было сбивать с толку.

Хотя к тому дню он считал, что конечно же переменился и с тех пор, когда таким трудным казалось сесть во второй вагон трамвая, незаметно от нее, вошедшей уже в первый, смотреть на нее с площадки, прижимаясь носом к стеклу, а потом проводить до самого подъезда, тоже так, чтобы она не заметила и не подумала, что он ее выслеживает; с тех пор, когда он совершил свой самый трудный, как казалось тогда, поступок, когда, обойдя для начала кругами раз двадцать телефонную будку, он все же набрал ее номер, выпалил как опереточный герой: «Я люблю тебя», — тоже иероглиф, обозначение, эталон своего рода, — должно быть, две с половиной тысячи лет назад точно так же орал кто-нибудь в Древнем Риме, разве что не из укрытия телефонной связи. Выходит совсем смешно — механизмы содержания времени надо теперь додумать или не брать в голову. И едва проорал в телефонную трубку этот древнейший иероглиф, как без всяких там эталонов и иероглифов, хотя, возможно, и потому только, что содержание древнего времени было иным — телефонов-то не было и в помине! — сразу же нажал на рычаг и слушал тот длинный гудок в телефонной трубке не меньше часа, пока его не выставили из телефонной будки, хотя к тому дню он считал, что уже здорово изменился и с тех пор, когда на следующий день, случайно оглянувшись на нее посреди лекции, чуть не ослеп и навеки не онемел от сияния ее глаз; с того забавного воскресенья, когда, перекочевав к вечеру в четвертый кинотеатр, они оба по всяким мелочам догадались, что каждый из них смотрит эту картину, делая вид, что впервые, не меньше чем в третий раз, и тут же догадались, что каждый из них уже догадался о лукавстве другого, и засмеялись так, что их попросили уйти из зала, хотя к тому разговору в скверике на скамейке он был убежден, что совершенно переменился и с тех пор, когда двухчасовые киносеансы становились короче и короче, пока не пролетали как одна секунда, пока не исчезали вовсе, потому что темнота стала для них чем-то вроде ловушки; и что особенно изменился он с того дня, который запутал все многое и простое в одну большую сложность, а может быть, только проявил во многом простом эту до сих пор непонятную им сложность, когда в комнату, где он жил с матерью и куда он с ней вошел впервые, неожиданно вошла мама и застала их на диване, и он вышел вместе с матерью на кухню и говорил матери на кухне, стараясь, чтобы голос его звучал ниже, что давно любит ее и женится на ней, как только поступит в аспирантуру, и мать, его мама, которая до того дня так здорово и во всем его понимала, вдруг застыла лицом, как перед фотообъективом, и, войдя в комнату и протянув ей руку, не взглянув на нее, сказала чуть слышно и со смешком, словно бы в шутку и про себя: «Не с этого полагалось бы начать, барышня», — и когда она, милая, которая до того дня тоже так здорово все понимала, не дрогнув сцепленными за спиной руками, с таким же застывшим, фотографическим лицом выбежала из их квартиры, чтобы больше, как оказалось, ни разу в нее не вернуться, хотя к тому дню он в конце концов знал точно, что здорово переменился после всего, что было, переменился именно в том смысле, что древнейшими иероглифами обозначается как prudentius quam antea, а по-русски как — «поумнел», что, по-видимому, и заключается в предчувствии догадки того, что еще одна вещь, казавшаяся до сих пор естественно простой, может таить в себе ужас какую сложность; все-таки тогда, на скамейке в скверике, он здорово растерялся. И разозлился. Может быть, оттого, что думал тогда, что и она к тому дню уже понимала больше. Больше как раз настолько, чтобы об этом не заговаривать.

— А знаешь, что мы будем делать, когда наконец у нас появится своя комната?

Может быть, он и пропустил, пока думал, чем бы выбить ее со старой орбиты, что-нибудь из того, что она говорила, но во всяком случае ничего существенного, подумал он. Она развивает все ту же тему.

— Знаю, — сказал он и обнял ее как мог крепко. — Сейчас я тебе покажу, с чего именно я начну, когда мы войдем в нашу комнату.

Он повернул за подбородок ее лицо к себе. Она не отодвинулась, не сопротивлялась. Наоборот. Она приближает к нему свое лицо. Глаза ее становятся асимметричными, съезжаются к переносице, сцепляются уголками и, скользнув, сливаются в один чудовищно большой глаз, смещенный относительно центра лица, как на картине какого-то художника-западноевропейца. Смещенный глаз остался светлым. В этом нет ничего хорошего, подумал он. Он потянулся губами к ее рту. Она напрягла шею и, отодвинув, насколько могла, лицо, вылепила пылающими губами:

— Мы войдем в нашу комнату и будем считать, сколько денег осталось у нас в карманах, потому что наша комната будет нам уже не нужна!

Он сильно встряхнул ее за плечи, как встряхнул бы незаводящиеся часы, если бы надеялся, что соскочила какая-то пружина.

Слишком неожиданно все-таки это у нее вышло. Кривой глаз распался на два обыкновенных, симметричных. Каждый глаз остался светлым.

— К черту, — сказал он. — Какие деньги?

— Металлические, бумажные, медные — всякие, какие найдем в карманах. Потому что наша комната будет нам уже не нужна.

Он отпустил и даже оттолкнул ее от себя, — кажется, она покачнулась, — и передвинулся на край скамейки.

— Значит, ничего нет, — сказал он. Он посмотрел на свои ботинки и подумал: «Выходит, она всегда мало что понимала».

— Есть, — сказала она. — Ты ведь прекрасно знаешь, что есть.

— Нет.

— Есть. Просто всему час и время всякой вещи под небом.

Опять эталоны. Разве и она глодала тогда латынь? Хотя нет. Экклезиаст. Это совсем просто, дутая мудрость. Или не просто. Надо теперь додумать. Или не брать в голову. Ботинки-то тогда выглядели, конечно, как новенькие. Мама до сих пор никогда не забывает зеркально начистить его ботинки — человек с нечищеными ботинка ми не может рассчитывать на успех (потом, много позже, то есть теперь, и он, незаметно для себя, привык повторять эту довольно глупую фразу) — и положить ему в карман пиджака чистый носовой платок.

С их скамейки видны обе улицы, куда утыкаются концы дорожки-аллеи. Улицы идут под острым, жестким углом друг к другу. Но из-за густых, хотя и голых еще, кустов места скрещения улиц не видно, и от этого ему кажется, что мчащиеся навстречу друг другу на большой скорости машины неотвратимо сталкиваются на невидимом перекрестке, и из-за того, что не слышно резких звуков, неизбежных при дорожных катастрофах, иллюзия у него не исчезает, а, наоборот, придает всему остальному — скверику и зеленым скамейкам, ей и ему самому, их долгому разговору и молчанию — какую-то повышенную значительность и усиливает в нем то странное ощущение, которое он испытывал далеко в детстве, или позже, когда читал книги, которые его увлекали, или смотрел фильмы, которые ему нравились, — конечно, те, которые он смотрел раньше, то есть до нее.

Почти забытое к тому дню ощущение, которое мелькнуло в нем, когда он слушал тот бесконечный гудок по телефону, а в тот день, день, который он теперь, много позже, неотвязно помнит и который вместе с тем в первый раз вспоминает, в день, в который произошло то, что произойти не могло, исходя из того, как понимал он тогда жизнь — vita — и, исходя из того, что понимал он о vita позже, в тот день это странное ощущение еще раз явилось к нему и не отступало с момента, когда, выйдя вдвоем из института, они свернули за угол к этому скверику, и до времени, когда вслед за молодым, прилежным милиционером он вошел в комнату, где с обеих сторон по скамейкам сидели голые мужчины в серых одеялах. Больше всего это ощущение было, пожалуй, похоже на то, будто он хочет есть и смотрит в бинокль со стороны увеличения на множество разной шикарной еды. От увеличения еда становится еще шикарнее, еще соблазнительнее, в каком-то другом, духовном, что ли, смысле, но доступнее от этого не делается, потому что он хоть и хочет протянуть руку, чтобы ее достать, но руки не протягивает, потому что все время помнит, что это увеличение, и поэтому еду он не достанет, а все станет только хуже. Наплевать, испытывали ли то же самое древние римляне и называли ли это друг другу на своей латыни. Он сам как-то, еще до того дня, назвал это свое ощущение видением идеально упрощенной реальности. Похоже, что она все время жила среди таких эмоциональных, идеальных видений. Это надо теперь додумать. Или не брать в голову.

Он сказал тогда:

— Сколько тысяч людей в мире каждый день погибают от наводнений, от землетрясений, от эпидемий и, наконец, в войнах. В конце концов у нас все не так плохо. К тому же многое впереди. — И сразу подумал: «Запрещенный прием».

Она не переносила упреков. От упрека она могла убежать домой и три часа не подходить к телефону, Или зареветь тут же, на скамейке, в голос. Но пора же было с этим кончать!

Он сказал еще:

— А если и остаются живыми, то остаются под открытым небом.

Она не заревела, не убежала, она сказала:

— Ты забыл про Пенелопу… или как ее там…

— В мире еще не все правильно и не все в порядке.

— Только у нее в жилах текла не кровь, а остуженное кипяченое молоко.

— Я ничего не говорил про Пенелопу. Ты сама сказала о ней. Я говорю о тех миллионах, которые если и остаются живыми, то остаются с детьми под открытым небом, без какой-нибудь, хотя бы бумажной, крыши над головой.

— С детьми и с мужьями?

— С детьми и с мужьями, — сказал он и подумал: «Уж это бесспорно. И древним римлянам это было известно. Но, наверное, по-другому. Их войны, пожары и наводнения — всего лишь древняя история».

Сейчас-то никто не ревет над нею. И не хохочет. То, о чем тогда говорил он, — его современность. Лично ему принадлежащая жизнь, до которой не дожил ни один древний римлянин. Чтобы ощутить эту жизнь, незачем копаться в архивах и доверяться елейному красноречию разноречивых свидетелей, — достаточно, в крайнем случае, одной подшивки непожелтевших газет. Потому он и мог так ясно говорить с ней об этом. Или не мог? Или не должен был? Надо теперь додумать головой. Или не брать в голову.

— Бросим институт, — сказала она и посмотрела в высокое бледное небо, — уедем в Среднюю Азию. Будем жить в горах или у озера, будем строить дома, стойкие к землетрясениям, растить своих детей, учить чужих и любить друг друга.

Он подумал: «Людей на обеих улицах стало больше. Кончился, как видно, рабочий день. В окнах первого этажа дома напротив пылает красное солнце. Стекла нижних окон черные и тусклые, как прежде. Еще очень светло. Весна».

— Вот так, — сказала она и встала. Глаза у нее очень узкие и очень светлые. Он тоже встал. — Не могу понять, для чего тебе это так нужно?

— Что?

— Чтобы тебя все знали.

— Тебе первой надоест рай в шалаше. Разве тебе не хочется сделать что-нибудь, чтобы тебя все знали?

Он взял ее за плечи, усадил на скамейку и сел рядом с ней.

— Стану аспирантом, — сказал он, — сниму роскошную комнату. И первый раз мы выйдем из нее через две недели.

Она придвинулась к нему.

— И было это еще через три года, — сказала она. — Всего через три. А может быть, через два. Всего через два. Мать тебя не отпустит. Она не отпустит тебя и через два. Она не отпустит тебя и через пять, и через шесть, и через семь. Она не отпустит тебя до тех пор, пока не увидит себя матерью академика. Как я ее ненавижу!

Он думал тогда, что знает, как потом она будет жалеть об этих своих словах. Кого-нибудь ненавидеть ей всегда казалось ужас до чего плохо. Хотя сейчас-то, то есть тогда, в скверике, она ни о чем не жалела. Наоборот, говорила так, что, слушая ее, можно было подумать, что уж о чем, о чем, а вот об этих своих словах она нипочем не пожалеет. Выходило совсем смешно — он думал, что знает о ней больше, чем она сама, и самое смешное, что тогда, то есть сейчас, на скамейке в скверике, он действительно так думает и это просто чудо, как ему нравится.

— Отпустит.

— Нет. Я бы ни за что тебя не отпустила, если бы была тебе матерью.

— Ладно, — сказал он. — Так и быть. Напишу диплом, наделаю всем им шума. Превращаюсь сразу в профессора, на худой конец — пока в кандидата и получаю квартиру из пяти необозримых комнат. И ты в ней станешь хозяйкой.

Она придвинулась к нему совсем близко.

— Из пяти не дадут.

— Тогда из шести. Никак не меньше, чем из пяти. И тогда ты родишь мне сына.

Она положила голову ему на плечо и сказала:

— Нет. Ни за что. Вдруг у моего сына будет большое будущее, а его не вовремя полюбит девушка и ему, чтобы не приуменьшить своего большого будущего, придется целоваться с ней в вонючих подъездах.

Он подумал тогда: ужасно он любит, как пахнут ее волосы. Раньше, до нее, он не знал, что есть такой запах.

— Не придется. Им будет легче, нашим детям. Наши родители не смогли подарить нам квартир. Большая война все разрушила. Твои родители не сумели сохранить для тебя даже себя. А я буду здорово, до чертиков здорово, лучше всех работать, за это государство даст мне огромную квартиру, а я оставлю ее нашим детям.

— Конечно. Ты оставишь ее нашим детям. — Она помолчала, потом сказала ему шепотом в самое ухо: — Откуда ты знаешь, что все так чудесно будет? — И сейчас же подставила свое ухо к его губам.

— Знаю, — сказал он шепотом тоже ей в ухо и приблизил свое.

— Откуда? — Ее ухо у его губ. Он поцеловал ее в ухо. В ее милое теплое ухо. Она протянула губы к его губам.

— Приспичило! — ввинтился ему в ухо, как штопор, дрожащий, старушечий голос.

Она отшатнулась от него. Он встал. По дорожке-аллее медленно уходит от них высокая толстая женская фигура в черном пальто, в черном платке и с черной палкой.

Женщина с книгой и помпоном исчезла вместе с коляской; на скамейке, где она раньше сидела, лежит примятый лист белой бумаги. На скамейке напротив скамейки с листом теперь сидит совсем молодая девушка с длинными рыжими волосами и парень, тоже совсем молодой, может быть школьник. Парень оглядывается и исподтишка щекочет девушку под подбородком. Девушка жмурится и вытягивает шею.

Он подумал: «У этих, кажется, проще. Или так кажется?»

— Уйдем, уйдем, уйдем, — говорила она и тянула его за рукав, — сейчас же уйдем отсюда.

Они пошли по дорожке-аллее в другую сторону от той, куда уходила старуха. Внезапно она остановилась и крикнула вслед старухе:

— Ведьма!

Не останавливаясь, старуха обернулась и погрозила им палкой. Лицо у старухи словно исклеванное воробьями. Она бросилась в сторону старухи, потом — от старухи, опять — к старухе и — прочь от старухи.

Рыжая девушка и парень смотрели вслед старухе и смеялись. Парень теперь украдкой щекочет девушку за воротником.

Он побежал за ней. Они бежали до тех пор, пока она не остановилась.

— Ну разве я не права? — сказала она и засмеялась. — Ну разве старушка не ведьма?

Глаза у нее стали огромными, черными, блестящими.

— Еще бы! — сказал он. — Конечно, ну конечно, старушка — ведьма. Сейчас, сейчас она оседлает свою клюку, с дымом взовьется в небо и понесется над городом. Только гляди в оба, как бы она от зависти не напустила на тебя порчу.

Они медленно идут по улицам, и навстречу им идут люди. Людей то больше, то меньше, смотря по тому, по какой улице они идут, и когда людей меньше, они останавливаются и целуются, но недолго, потому что она все время вырывается и оглядывается, а когда людей больше, они только до хруста сжимают друг другу руку, за которую держатся.

Возле одного подъезда они, не договариваясь, остановились, и, не глядя на нее, он распахнул перед нею тяжелую пыльную дверь, как, опережая швейцаров, часто теперь, много позже того дня, то есть потом, распахивал такие же тяжелые, но до блеска вымытые двери в лучшие концертные залы и роскошные рестораны перед многими красивыми, красиво одетыми женщинами; и она, милая, тоже не взглянув на него, придавившего спиной из всех сил тяжеленную дверь, ступила и проплыла в этот подъезд так, будто здесь, в старинном бельэтаже, была их огромная солнечная квартира, с лесенкой в сад, но вдруг вскрикнула и выпрыгнула на улицу. Из темного подъезда навстречу им метнулись на улицу две тощие, до отвращения тощие кошки.

Она всхлипнула и побежала по улице. Он побежал за ней. На бегу он подумал: «Все-таки она очень смешная».

И до того дня она часто убегала от него — как бы с единственной простой целью: чтобы он ее догонял. Наверное, ей нравилось, когда он бегал за нею — буквально. Во всяком случае, уж это-то ему было совсем не трудно.

Она остановилась.

— Мне надоело, — сказала она. Она громко и часто дышала. Глаза у нее стали узкими, как у китайца, и совсем белыми.

Он подумал: rento homon  — раскаянье — poenitentia. Такую зависимость он тогда вывел сам. Без латыни. В этой области у каждого древнего римлянина были, наверное, свои сокровенные и потому неизреченные проблемы. Или для них этих проблем не было? Или эти проблемы и для них были? Надо теперь додумать головой. Или не брать в голову.

— Мне надоело целоваться в подъездах и все время оглядываться, будто делаешь что-нибудь гадкое! Мне надоело выслушивать мерзкие советы, которые дают тебе проходящие по лестнице мужчины. Мне надоело слушать, как, пока мы целуемся, кто-то заходит и мочится внизу, в подъезде. Мне надоело всегда выглядеть беременной, потому что, чтобы гулять с тобою подольше, я наворачиваю на себя под пальто три вязаных платка, потому что боюсь — если опять заболею, то опять не смогу целоваться с тобой так долго. Мне надоело ночами возиться дома со своим пальто, на которое в этих проклятых подъездах налипает что-то такое, чего не выведешь никакими силами. Мне надоело слушать причитания тети: «Ты что, по чердакам с кем-то лазаешь?» И надоело молчать. И если уж я скажу, то так и скажу — да, да, да, я лажу по чердакам, как ободранная, шелудивая мартовская кошка! Потому, что мне двадцать три года, и я почти старая дева, и мне негде любить и быть любимой, и она, конечно, ответит, как ты: «Подожди, потерпи», — и я спрошу: «Вы захотели есть с первого дня, как родились, а если бы вас попросили недельку подождать, разве от вас бы что-нибудь зависело?!» — Она замолчала и медленно пошла по улице, глядя себе под ноги.

— Ты у меня умница. — Он шел рядом. — Ты все понимаешь.

— Нет, — сказала она. И он увидел, как быстро краснеет у нее ухо.

— Если бы ты не была умницей, ты бы не могла так говорить. Ты все понимаешь.

— И что? — сказала она. — От этого ничего не зависит. — Ухо оставалось красным.

— Зависит.

— Что?

— Моя любовь.

Она остановилась, и он увидел, что оба уха ее красные до черноты.

Он до сих пор ни разу не видел, чтобы кто-нибудь покраснел вот так, одними ушами, чтобы лицо осталось белым, а уши покраснели до черноты.

— У тебя нет… — Она не договорила и быстро пошла вперед по улице.

— Говори. — Он догнал ее.

— Нет.

— Говори.

Она ткнулась лбом ему в плечо и сказала:

— Ну, кого-нибудь… в общем… к кому… сегодня…

Он постарался поднять ее голову, чтобы увидеть глаза, но она, как видно, изо всех сил уперлась лбом ему в плечо. Двумя руками он прижал ее голову к себе.

— Нет. Ни за что. Они решат, что и с тобой так же можно.

— Пусть. — Плечом он чувствовал сквозь плащ, как горячо она дышит. — Потом я им все объясню.

— Нет, — сказал он. — В тех домах, куда можно зайти запросто, бывают только определенные девушки.

— Откуда ты знаешь, какие они? — Она говорила ему в плечо. — К тому же откуда знать, что нам дадут отдельную комнату? В гостях там недостатка нет. — Откуда ты знаешь?

Та улица была освещена солнцем и безлюдна.

— Откуда ты знаешь?

Он обнял ее. Она посмотрела на него огромными блестящими глазами, вырвалась и побежала вперед по улице. Он побежал за нею. Он подумал: если ей нравится понимать идиомы буквально — бегать за нею ему нетрудно. Даже приятно. Как, наверное, собаке за хозяином. Во всяком случае, той сверхнаглядной иллюстрацией они тогда утверждали этот крошечный эталон. А может, как раз разрушали?

Она остановилась и махнула ему рукой. Такой жест мог значить только одно: иди в другую сторону. Глаза ее были сверхогромными, сворхчерными и сверхблестящими.

Он не подчинился ее приказу. Приказу хозяина своей собаке. Он хоть и перестал бежать, но все равно шел за нею. Она сейчас шла, но очень быстро, гораздо быстрее, чем он, чем мог себе позволить он, чтобы не быть замеченным и, следовательно, уличенным. И расстояние между ними, подумал он, растет по закавыке арифметической задачки для третьего класса. Из пункта А в пункт Б вышли два пешехода. Первый шел со скоростью четыре километра в час, второй… второй пешеход был очень красивым. У него, у второго пешехода, темные волосы до плеч завивались кольцами, и кольца волос в свете весеннего вечернего солнца вспыхивали медью то здесь, то там. У него, у второго пешехода, ноги были худенькими и стройными, а талия странно полной, и из-под полы пальто виднелся острый конец серого старушечьего платка. А без одежды второй пешеход — худенький и красивее, чем в любом расшикарном платье. Это первый пешеход почувствовал тогда, на диване, перед тем когда в комнату вошла мама, на другое не осталось времени, а вот это почувствовал пальцами и ладонями. Вот и доказывай, что пальцами нельзя видеть.

Она не оборачивалась.

Он подумал: «Лучше всего незаметно проводить ее до дома. Не надо ее так часто тревожить. Нервы у нее стали ни к черту».

Мама была бы довольна, если бы знала, что занудная дяди-Сережина латынь все-таки ему пригодилась. Nervi — две с половиной тысячи лет. Что же для него объяснилось?

Сколько, однако, заготовили этих эталонов. На все случаи. И про запас. В ней словно было что-то не названное две с половиной тысячи лет назад, на латыни. Или он был так влюблен, что даже теперь, много позже, не может и предположить ее обыкновенной, самой простой? Скорее всего. Или придется копаться, искать, называть, сверять эталоны и, может быть, менять или выбрасывать. Вообще-то, как бы старательно ни хранить их под землей, на вершинах гор, на дне морей, в безвоздушном пространстве под стеклянными колпаками, со временем все эталоны выходят из строя. Теоретически. На практике же проверить их великое множество не хватит, вероятно, всей жизни. И уж во всяком случае, ни на что другое не останется времени. А если это и есть жизнь? Надо бы это додумать. Или не брать в голову.

Он неотступно шел за нею. Шел так, чтобы быть все время от нее скрытым. Он думал тогда: «Сегодня пришлось смотаться уже с двух лекций — знала бы мама! — чтобы побыть с ней вдвоем, хотя бы на улице, три часа за всю неделю. Веселенькая получилась прогулочка. Вернусь домой — поговорю с матерью. Хватит с нее автомобильных катастроф и прочих невероятных историй. В конце концов, я взрослый — реальность ни увеличенная, ни уменьшенная. Факт жизни. С этим надо считаться. Все равно ведь придется с этим считаться. А пока прекратить и эти прогулочки. Все равно и здесь воняет мышеловкой. Перестали же ходить в кино. Итого: рукопожатия при встрече в институте — раз. Разговоры по телефону до двадцати четырех часов. Разговоры — шепотом: с ее конца провода — телефон общественный, с моего — врач прописал маме режим. Два. Что бы еще? Да. На несущественных лекциях можно начать переписку. Если подумать, совсем не так уж плохо для людей, у которых все впереди».

Он не заметил, когда выпустил ее из виду. Он подумал: «Скорее всего, она свернула за угол впереди. По той улице тоже можно пройти к ее дому. Немного дольше, зато меньше машин и людей».

Он все еще шел, не учащая шагов, по тому предположенному им пути, по которому и она должна была сейчас идти к своему дому, когда заметил в конце улицы, на которую только что завернул, смешную картинку.

Румяный видным на всю улицу румянцем, черноволосый мужчина в белом свитере стоит на проезжей части улицы, у самого края тротуара, позади двухцветной бело-голубой машины марки «Волга», и говорит что-то стоящей, даже как-то нависшей над ним, румяным, странно полной темноволосой девушке без шапки.

Румяный, наверное, был и от рождения-то невысок, а сейчас, оттого, что стоит на мостовой, оттого, что девушка стоит на тротуаре и смотрит на него сверху вниз, и особенно оттого, что это просто чудо как хорошо у нее получается, румяный выглядит невероятно смешным, словно свалился сюда из той, другой, эмоциональной, идеально упрощенной реальности.

Он все еще стоит на месте, разглядывая этих людей со своего конца улицы, томясь смутным желанием за всеми этими бьющими в глаза подробностями увидеть и осознать то, что же на самом деле пригвоздило его к месту, когда вспомнил: он уже видел однажды эту машину и этого румяного. Недавно, то есть уже при ней, в одном из тех домов, с любезной и недокучливой хозяйкой и с самой разной публикой, куда он иногда заходит запросто поздно вечером с бутылкой вина. Там, в креслах и за столом, румяный даже выглядел очень высоким и очень красивым. Он вспомнил: румяный тогда даже назвался ему, что в этих домах вовсе не обязательно, — Фима или Фомин, кажется. Кажется, он даже говорил тогда, что он директор какого-то магазина или недавно отозван с дипломатической службы — что-то в этом роде, — об этом-то его уж и вовсе никто не спрашивал. Когда рано утром он выходил запросто, ни с кем не простившись, из того дома — возле подъезда стояла вот эта бело-голубая машина. Или точь-в-точь такая же. Разглядывая сейчас этого румяного, он вспомнил, что, наткнувшись тогда утром на эту машину перед подъездом, он подумал: хорошо, что она ездит домой всегда в трамваях.

А девушка!!! Где-то раньше он тоже видел и очень похожее на это лицо, до того вдруг замкнутое, отчужденное, что кажется, будто сквозь теплые и мягкие его черты проступает иное, проступает лик — неживой и твердый. Именно таким, наверно, был процесс окаменения людей, обращаемых в каменные столбы какой-то древней разгневанной богиней.

Внезапно девушка повернулась и побежала по тротуару вперед от румяного, от машины и от него, все еще стоящего на другом конце улицы. При беге девушка неловко раскинула в стороны руки. Он подумал: руки у девушек, как у пингвинов, зачатки или атавизм крыльев. И только тут он узнал ее. А может быть, только тут набрался мужества, достаточно осмелел, чтобы узнать ее. Фима или Фомин быстро шел по тротуару за нею. Вот он нагнал ее, заговорил с нею, размахивая руками и задирая голову вверх. На тротуаре румяный не выглядит таким коротышкой и таким идеально смешным. Она медленно пошла по тротуару к двухцветной машине. Глаза ее узкие и, значит, светлые.

Забежавший вперед Фима или Фомин уже распахнул переднюю дверцу машины и уже застыл перед раскрытой дверцей, сильно согнувшись, словно у него внезапно схватило живот.

Неожиданно он понял, до какой меры реально то, что он наблюдает.

Не видение — не идеально реально, преувеличенно или преуменьшение, как в бинокле, в кино, в книгах или в детстве, а действительно реально, спокойно реально, реально в меру, в ту самую золотую меру, которая позволяет другим людям идти но этой же улице по своим делам, а не реветь возле бело-голубой машины навзрыд, видя, как сошедший с тротуара и опять укороченный Фима или Фомин сел за руль, с ней рядом, с ней, с ее окаменевшим ликом и живыми, блестящими сейчас на всю улицу глазами, и каким выглядит из машины красавцем и великаном; реально в ту самую золотую меру, которая не позволяет, так и не позволила ему заорать на всю улицу: «Караул, убивают!» — потому что вот же он — стоит на тротуаре живехонький, и никого возле него нет. Реально настолько, в ту самую золотую меру, которая оставила его тогда один на один с голубой машиной и с сидящими в ней. В ту золотую меру, которая, как оказалось, всегда в самые трудные минуты жизни оставляет нас совершенно одних, предоставляя нам наше единственное неотъемлемое право — право жить самим.

Машина разворачивалась на другом конце улицы.

Он наконец побежал к машине быстро, как только мог. Машина развернулась и медленно уезжала вперед по улице, прочь от него. Он бежал за машиной по проезжей части улицы. Он слышал, как у него за спиною гудели машины. Кажется, свистел милиционер.

Если бы хоть один еще раз он смог бы бежать так быстро, то стал бы, пожалуй, чемпионом страны среди бегунов на длинные дистанции. Или чемпионом мира. Да. Бежал он тогда действительно быстро. Если он даже что-то и упустил, то, конечно, не здесь. То, что он бежал тогда так быстро, потом, много позже того дня, то есть теперь, его все-таки успокаивало. Если бы хоть один светофор остановил тогда эту машину, она, оглянувшись, смогла бы увидеть его, так быстро бегущего сзади. И, может быть, это помогло бы ей не делать того, непоправимого для них, это он знал и тогда, на что она почему-то решилась.

Но этому проклятому Фиме или Фомину, должно быть, дьявольски везло в жизни — он ни разу не попал под красный свет. А может, он не задумываясь сам брал от жизни все, что хоть сколько-нибудь было ему нужно, и ездил, не разбирая цветов.

Когда он добежал до перекрестка, машина пересекала следующий. Он добежал до следующего, машина переезжала перекресток через перекресток. Расстояние между ними прибывало с жесткой насмешкой геометрической прогрессии, и скоро, когда он добегал до перекрестка, машина проезжала перекресток через два, через три — и вдруг скрылась за поворотом. Когда он добежал до этого поворота, там оказался пустой переулок. По нему не проезжало, в нем не стояло ни одной машины. Ни оранжевой. Ни трехцветной. Ни бело-голубой.

Добежав по этому переулку до проспекта, он постоял на тротуаре, готовясь ринуться в многоцветную стаю машин за бело-голубой «Волгой». Машины были серыми, коричневыми, зелеными, голубыми, реже белыми, изредка черными, бело-голубых не было.

До поздней ночи он из всех телефонных будок, которые попадались ему по дороге, звонил ей домой. В два часа ночи ее тетя сказала: «Это немыслимо, я принимаю снотворное. Вы полагаете, она ставит меня в известность, где бывает?»

Он возвратился в переулок, где исчезла машина, и по очереди заглянул во все дворы. Всю ночь он ходил и бегал по городу. Бело-голубая машина, как полагалось по законам эмоциональной реальности видения, провалилась в преисподнюю. Все же он увидел эту машину. Два раза под утро. Один раз он погнался за нею, прицепившись сзади к грузовику. Когда грузовик настиг бело-голубую «Волгу» на шоссе возле бензоколонки и он спрыгнул с разогнавшегося грузовика, машина оказалась едущим в парк такси.

В другой раз он увидел бело-голубую «Волгу» перед закрытым подъездом, на темной пустой незнакомой улице. В этот раз, однако, он догадался посмотреть на номер стоящей перед ним машины. А так как номер исчезнувшей за поворотом машины казался ему тогда чем-то вроде цифр черной магии, он попросил одинокого, поздно загулявшего или рано проснувшегося прохожего прочесть ему номер этой торчащей перед ним машины и сразу повторил вслух тот, кривляющийся у него перед глазами номер. На слух оба номера воспринимались тоже различно.

Но вот — было, кажется, утро или вечер другого дня, или того же — он упал где-то в липкий сугроб.

Сколько минут, часов или дней пробыл он в том снегу, как и то, спал он или не спал, ни тогда, ни теперь, много позже того дня, он не мог разграничить.

Первое, что он смог вспомнить, теперь, много позже того дня, так же преувеличенно отчетливо, как и все, что происходило в тот день до того, пока, тайком следуя за ней по улицам и думая, что провожает ее домой, он не выпустил ее из вида, так же нестерпимо отчетливо, как и опустевший переулок с — ей-богу! — растворившейся в нем двухцветной машиной, — был молодой милиционер в легкой, по-весеннему, форме.

— Гражданин, — сказал милиционер, — вы разве не знаете, что на площадях валяться нельзя?

— Я ничего не знаю о том, что можно, а что нельзя! — крикнул он и сел на снегу.

— Ладно, — сказал милиционер. — Пройдемте. Там мы вам быстро все объясним.

— Хорошо, — сказал он и встал, не отряхнув налипшего снега с мокрого измятого плаща и брюк. — А я с удовольствием вас послушаю.

Провинциалка

Часов в одиннадцать утра в последнюю среду апреля месяца по улице, ведущей к большому московскому универмагу, среди людей, двумя встречными густыми потоками движущихся по тротуару, шла невысокая женщина в темном опрятном платье. Женщина не выглядела очень молодой, хотя нельзя было бы сказать о ней — пожилая, скорее всего ей было около тридцати. Женщина шла медленно, вразрез общему бегу, часто оборачиваясь на ходу. Далее беглому взгляду нетрудно было разобрать на ее лице выражение почтительного удивления перед этой всегдашней, хотя и будней столичной толчеей. И если кому-нибудь из прохожих случалось ступить ей на ногу, отпихнуть локтем в сторону или выбранить за нерасторопность и потом обернуться мимоходом и без значения, то, замедлив свой бег, он несколько времени оторопело смотрел в светлые приветливые глаза, как бы выговаривающие: нет, что вы, пожалуйста, не беспокойтесь, мне все здесь так нравится, и только потом опять давал ходу, споро прокладывая себе дорогу в плотной толпе.

Женщину звали Катериной Саввишной. Она приехала в Москву вчера вечером из небольшого городка К…, в котором родилась и жила, и хотя К… не за тридевять земель от Москвы, все же случилось Катерине Саввишне отправиться в такое дальнее путешествие, а именно в другой город, всего во второй раз. Первое ее путешествие состоялось уже давно, семь лет назад, в первый год замужества. В тот год отправились они с мужем посреди на редкость знойного и сухого лета в большой южный город на берегу моря. Там, в комнатушке, которую они с трудом разыскали и очень дорого сняли, при всем старании хозяйки — большущей бабы с ласковым украинским акцентом — не уместилось все же ничего больше, кроме узкой пружинной кровати и колченогого табурета, из-за табурета к кровати приходилось пролезать боком. Крошечное окно в той комнатушке оказалось навсегда ослепленным бельмом белесой стены соседнего дома, и в полутьме воздух всегда дребезжал от роя невидимых мух, и в комнатушке не убывал какой-то теплый пар, и постельное белье, и одежда были постоянно влажными и теплыми, купальники, полотенца подолгу не высыхали даже на солнце, и весь месяц они с мужем чувствовали себя словно обернутыми в горячий влажный компресс.

Там хозяйка комнатушки, уступив наконец их просьбам, все же выдала им на двоих два стакана и одну щербатую вилку, но зажигать электричество по вечерам так и не разрешила, и Катерина Саввишна очень уставала от длинных черных южных вечеров, и только ночью, когда затихали все жильцы той огромной коммунальной квартиры, она запиралась в уборной и зажигала все двадцать электрических лампочек, подписанных у десяти выключателей десятком фамилий не в ладу живущих соседей, — и тогда в маленькой уборной становилось нарядно и радостно, как возле большой украшенной елки. Там, в южном городе, нельзя было и шагу сделать по пляжу, чтобы не наступить на чью-нибудь руку или авоську с помидорами, а в теплом, будто густом и липком море, возле кишащих тел плавало такое, о чем и до сих пор неприлично вспомнить. К полудню в том южном городе нельзя было нигде сыскать тени, и от каменных стен домов полыхало жаром, как из духовки, а когда на город обрушивался вдруг сильный короткий ливень, то уже через несколько минут после него все вокруг дымилось от жаркого испарения и по улицам пахло асфальтом и лавровым листом, словно с неба пролился горячий подгоревший бульон. Там, в приморском городе, обедать в ресторанах им с мужем оказалось не по карману, а в столовых, к которым с утра до вечера стояли длинные очереди полуголых загорелых людей с пестренькими подносами, кормили ужасно, и они весь тот месяц очень хотели есть. А спать в те душные влажные ночи вдвоем на железной старушечьей кровати было просто больно. И в довершение всего, то есть, наверное, как раз от всего этого, в то лето они часто бранились с мужем, и по ночам особенно громко, так что наутро было неловко смотреть на хозяйку, сдававшую обе свои комнаты и спящую на сундуке под их дверью. А хозяйка наутро, как нарочно, все время попадалась им на дороге, и по ее умильному лицу и улыбке было видно, что все ночное она слышала и слышанного не одобряет, что только не в меру жаркое лето, конец сезона, отвратительная комната и жадность мешает ей отказать им от крыши. Там к концу месяца все это стало совершенно непереносимо, потому что Катерину Саввишну вдруг стало сильно тошнить, и оказалось, что она беременна третий месяц, и они с мужем срочно вернулись в К…, не дожив у моря задуманного срока.

И вот теперь, после семи лет небогатого замужества и материнства, после того как она родила двух девочек-близнецов, после того как пришлось уйти с третьего курса технологического института, после того как пришлось оставить все развлечения, чуждаться праздных незамужних подруг и целыми днями, сонной и непричесанной, наспех одетой, чистить, варить, мыть, кормить, шить, стирать, гладить, купать и снова чистить, варить, кормить, стирать и так далее с утра и до вечера, — вдруг как-то получилось, что все, что казалось тогда, в том южном городе, нестерпимым, или совсем забылось, или представилось сейчас пустяками. С нею же навсегда осталось только неправдоподобно голубое, будто нарисованное море с большими белыми пароходами по нему, только причудливые цветы с дурманящим запахом и названиями, похожими на детские дразнилки, вроде — рододендроны, только нарядная веселая публика, прогуливающаяся по высокой набережной над морем в час захода солнца и разглядывающая в маленькие бинокли подступившие к самой набережной высокие синие горы, внезапные пахучие ночи с низко упавшим кромешным небом с дрожащими изумленными звездами, голубиный женский смех, пристальные взгляды черноволосых смуглых мужчин, щемящая музыка, неясный говор, топот и смех, звуки, вырывающиеся на набережную вместе с запахом кипящего бараньего жира из распахнутых окон и дверей дорогих приморских ресторанов, шепот гитары, слов, вздохов и поцелуев в тесных холмистых улочках и на низких, увитых хмелем и виноградом балкончиках, величавый несмолкающий гул моря, руки, сверкающие в теплой черной ночной воде… Всю эту неделю, когда через семь лет она снова готовилась к отъезду, то есть занималась обыкновенными своими делами: шила, стирала, варила, гладила, штопала, покупала, убирала, только все это в убыстренном, необычном для себя темпе — так что ведь ни разу не приподняла косой конец разноцветного платка с тусклого экрана старенького телевизора на кухне, — и все для того, чтобы оставить хоть какой-то порядок в доме, чтобы там, в Москве, в путешествии, отбросить на время заботливые тревожные мысли о нем, и когда на этой же неделе звонила с почты тете Жанне в Москву о скором своем приезде, и когда потом, по просьбе тети Жанны, бегала по окраинным магазинчикам К…, отыскивая какой-то особый, в русском стиле, бумагодержатель для уборной, такие, по словам тети Жанны, выпускаются только в К…, и когда упрашивала шившую ей до замужества портниху подновить ей синее платье: «Вы мне его с белым к свадьбе шили, помните? Оно почти ненадеванное — так семь лет и провисело в шкафу, я ведь потом растолстела. Только фасон немного подправить… голубушка, а?» и тогда, когда через несколько дней глянула на свое отражение в обновленном платье и, пряча гордую радость, спросила портниху: «Ну что, Александра Никитишна, не засмеют нас с вами в столице?» — и когда Александра Никитишна, портниха, в первый приход ее не узнавшая, узнала и всплеснула руками: «Батюшки, да как же ты переменилась, Катерина!» — не спеша оглядела ее с головы до ног живую, потом отражением в зеркале, потом сказала степенно: «Пускай поначалу покажут нам подобную кралю!» — все это время стоял перед глазами Катерины Саввишны тот радужный южный город, и было чувство, какое она не сумела бы ни объяснить, ни назвать и какое ей помнилось с детства, когда однажды, поднимаясь домой по крутой замусоренной «черной» лестнице, она в отворенную дверь чужой квартиры увидела огромную мерцающую елку, и как тогда, в детстве, она все время боялась, что вот-вот кто-нибудь захлопнет двери и мерцание разноцветных огней исчезнет, оставив ее в тусклом сером свете вонючей мусорной лестницы, так и теперь, особенно с того дня, как купила билет в Москву, Катерина Саввишна все время тревожилась, что вот-вот заболеет кто-нибудь из домашних, или в К… вдруг объявят карантин — ведь был же какой-то карантин несколько лет назад! — или что вдруг поезда просто сами собой перестанут останавливаться в К… и поездка ее не состоится. И только позавчера вечером, когда она вошла в купейный вагон скорого поезда С… — Москва, стоящий в К… четыре минуты, когда тихонько скользнула назад от нее платформа с невысоким седеющим мужчиной в плаще, держащим за руки двух одинаковых девочек с одинаковыми косичками, в одинаковых пальтишках, из которых они одинаково выросли, — ее муж и дочери-близнецы, когда медленно, потом все быстрее проскользили мимо нее две невысокие церкви, какие-то длинные низкие строения, длинные цепи вагонов без паровозов с пестрыми ситцевыми занавесочками и небогатым разноцветным бельем, раскачивающимся перед вагонами на веревках, подъемные краны, очень похожие на жирафов, возле высоких недостроенных домов, оранжевые спины женщин, работающих на путях, — все знакомое, будничное, надоевшее, размытое серыми некрасивыми сумерками. И когда поезд пошел быстро, и в вагоне вспыхнул яркий свет, и все тоскливое за окнами враз скрылось вместе с привычными всегдашними уже мыслями о кастрюлях, щетках, масле, стиральных порошках, тряпках, грязном белье, обоях и посуде, — она вдруг почувствовала счастливую легкость, такую же, какую испытала тогда, когда после долгих мучительных родов ее красных, тихо верещащих девочек унесли куда-то, а ее уложили на высокие носилки, привезли в темную тихую палату, уложили в чистую мягкую постель и оставили наконец одну.

Когда поезд пошел еще быстрее, Катерине Саввишне стало вдруг смешно, легко, и на глазах у всех захотелось подпрыгнуть.

Потом рядом с Катериной Саввишной стоял пожилой капитан пехотных войск из соседнего купе. Он называл ее «девушкой», обращался к ней почему-то в первом лице множественного числа: без перерыва задавал ей вопросы: «Стоим?.. Молчим?.. Смеемся?.. Размышляем?.. Как нас зовут?.. Куда мы едем?..» Катерина Саввишна ничего не отвечала — чудно отвечать человеку, куда, например, едешь, если стоишь в коридоре скорого поезда С… — Москва, следующего до места назначения уже без остановок, и она слушала капитана молча и только улыбалась своему отражению в темнеющем окне. Сейчас, утром, шагая с сумкой через плечо в аккуратно пригнанном синем платье, рядом со своим призрачным отражением в дневных витринах, среди суматохи столичных улиц, Катерина Саввишна чувствовала себя молодой и хорошенькой и хотела, чтобы вчерашний капитан ее увидел.

Вчера же вечером, когда поезд неожиданно остановился среди ярких огней и густой голос сказал по репродуктору: «Граждане пассажиры, наш поезд прибыл в столицу нашей Родины город Москву» — и огромный оркестр грянул знакомую с детства бодрую песню о Москве, Катерина Саввишна позаботилась выйти из вагона прежде капитана и, заметив, что он спешит за нею по перрону, пробираясь в толпе, скрылась за газетный киоск: ей не хотелось тратиться на такси, но и не хотелось, чтобы капитан видел, как она выспрашивает дорогу у прохожих. Ведь вчера она так и не сказала капитану своего имени: «Зачем? Зовите, как вам нравится» — так и не ответила на вопрос «Чем занимаемся в жизни?»

— Какая разница! Ведь не профессия определяет человека!

— Чин, — сказал пожилой капитан и вздохнул, — человека определяет чин. А для чинов нужна маленькая победоносная война. Женщину, конечно, определяет совсем другое… — Тут капитан дотронулся до ее руки. — Вот вы бы сказали свое имя, если бы рядом с вами стоял майор?

Но почему-то сказала капитану, что родилась и живет в Москве. «Где?» — «На улице Ленина — нет, нет, не проспект, улица Ленина». — «Где?» — «Возле Красной площади (должна же там быть такая улица! Не знаете? Что ж, значит, у вас плохая память или вы слишком редко бываете в Москве». Вчера же вечером из-за газетного киоска она видела, как капитан, все время оглядываясь, прошел мимо нее. В последний раз она увидела его из окна троллейбуса, который, как ей сказали, должен был отвезти ее на улицу, где жила тетя Жанна. Капитан с облупленным чемоданчиком стоял в бледном кругу света, под фонарем, в очереди на такси, и такое у него было доброе, унылое, штатское, как у деревенской лошади, лицо, что Катерина Саввишна забарабанила пальцами по окну, и когда капитан поднял голову и взглянул на нее — улыбнулась, а когда троллейбус тронулся — послала ему воздушный поцелуй.

«Представь себе, дружочек, так до сих пор и нет!» — такими словами встретила ее вчера вечером тетя Жанна, с которой они не виделись со дня похорон мамы, больше чем двенадцать лет. Позже объяснилось, что утром она послала дядю Жоржа (Егора — младшего брата отца Катерины Саввишны — крестили в деревенской церкви Егором, но в больших городах с тетей Жанной перешел он постепенно от Егора к Юрию, от Юрия — к Георгию — Жоржем. Мать Катерины Саввишны так и не привыкла к новому заграничному имени шурина и до самой смерти звала его Егором и только в присутствии тети Жанны, когда та наезжала в К…, называла его Жоржем, и у Катерины Саввишны с детства два имени сложились в одно несуразное — Жоржегор, и сейчас, у тети Жанны, она все время удерживалась, чтобы не назвать дядю так глупо, как произносила в мыслях, — Жоржегор) в центр продать немного цветов. «У нас там знакомый милиционер по прежней работе Жоржа — так вот поехал он продать немного цветов, мы всегда прихватываем с дачи немного цветов, в нашей маленькой оранжерее круглый год обворожительные цветы, правда и обходятся они нам недешево: девушке, что за ними присматривает, приходится платить, удобрения и семена, постоянная поддержка оранжереи — на прошлой неделе какие-то хулиганы стекла поразбивали, — поливка и все прочее, но все же как-никак цветы нам подспорьем сейчас служат — ведь живем мы на одну небольшую пенсию Жоржа, — но все же я не соглашаюсь жить круглый год на даче. Жорж не хочет понять, что нам просто необходимо быть всегда в курсе событий, быть, что называется, всегда под рукой — времена сейчас меняются так быстро, и в Жорже может всегда возникнуть неотложная необходимость, он всегда много работал и хорошо и честно выполнял свой долг. — Из окна кухни тетя Жанна видела, как дядя Жоржегор сел с чемоданом цветов в трамвай. — Машиной мы теперь очень редко пользуемся — приходится и на бензине экономить…»

Дядя Жоржегор, младший брат отца, долго служил в каких-то внутренних войсках. Он ни разу не воевал, но имел чин полковника. В детстве Катерина Саввишна очень жалела незнакомого столичного дядю: ее детскому воображению слова «внутренние войска» рисовались тесной низкой подвальной комнатой без окон, в которой много молодых солдат навсегда замкнуты за коваными дверьми на огромные ржавые крюки — нечто вроде персонажей из «Графа Монте-Кристо». В отрочестве и юности, рассказывала мама, братья восторженно любили друг друга. «Отец твой много раз принимал наказания за Егора, за его детские проказы, то есть, говоря попросту, часто бывал бит вместо Егора их отцом, Никитой Семеновичем. Отец остался в приходской школе на второй год, чтобы быть с братом в одном классе, а уж тяжел тот был на руку, говорил твой отец, бешеного нрава был человек — вино употреблял чрезмерно. Еще здесь, в К…, братья были неразлучны днями и ночами — ночами до рассвета о вечной справедливости, которая скоро наступила в мире, рассуждали, это я уже сама за стенкой слышала. Из-за вечной этой справедливости бабушка твоя им от комнаты и отказала — керосин в то время уже дорого стоил, — перегородка в этой комнате была тоненькой, наспех сделанной, фанерной, раньше-то эта огромная комната людской называлась, слуги в ней жили, а к тому времени твой дедушка, генерал из прежних, уже погиб, и бабушка из той комнаты много клетушек понаделала и сдавала их. Так вот из-за тех ночных криков о вечной справедливости и керосина она Саввушке и Егору от комнаты-то и отказала, а я, грешным делом, думаю, что тут дело не столько в керосине было, сколько в том, как мы с Саввушкой смотрели друг на друга, встречаясь, да все равно к тому времени было уже поздно что-нибудь вопреки нам с Саввушкой делать. А прежде чем появиться у нас в К-ском артиллерийском училище, Саввушка с Егором сбежали из деревни от своего отца Никиты Семеновича, кузнеца, — мать их Пелагея Митрофановна к тому времени уже умерла, — сели без билета в поезд и отправились ни больше ни меньше как в Сибирь, сражаться с какими-то бандами, воевать за вечную справедливость…

Ну на первой же большой остановке их, разумеется, сняла рабочая красная милиция вместе с какими-то мешочниками. И надо тебе сказать, что их едва не отправили за бродяжничество в колонию для малолетних преступников — им тогда и двенадцати еще не было. (У Катерины Саввишны дома в К… до сих пор хранится первая фотография отца. Двое встрепанных белобрысых мальчишек сидят возле длинного стола перед молодым, густо усатым милиционером. У ног мальчишек — два тощих вещевых мешка, из которых торчат длинные прямые палки, похожие на удилища.) Удочками, что ли, воевать надумали, — смеялась, рассматривая фотографию, мама. У усатого на фотографии совсем не строгое, даже как будто ласковое лицо. Скорее всего, что именно он изъял эту фотографию из дела и передал правонарушителям. Во всяком случае, именно этот усатый определил мальчишек, которые отказались назвать свой деревенский адрес, в пригородный К-ский интернат, где навещал их до выпуска: он же, этот усатый, позаботился определить мальчиков в К-ское артиллерийское училище. Надо сказать, что ко времени их выпуска гражданская уже утихла, даже вечером по улицам можно было ходить без опаски, и отец твой каким-то образом списался из училища до окончания — ума не приложу, как это удалось ему сделать! „Даром ружьишком бряцать в мирное время — что проку?“ — говорил он и поступил в фотоателье помощником к Карлу Оттовичу. Добрый был старик, все хотел твоему отцу свою частную фотографию оставить — сына у него не было, одна только дочь, — ну и что из этого получилось, ты уже знаешь, это другая история.

Ну, а Егор быстро пошел вверх по военной части — вскоре его перевели на какие-то высшие секретные курсы в X…, а потом и в Москву. Я, грешным делом, полагаю, что его быстрое продвижение не обошлось без отца душеньки Жанны — он в то время уже занимал крупную казенную должность в С…, потом в X… К тому времени они как раз уже поженились. Ну это уже другая история.

Так вот отец твой с первого взгляда почему-то невзлюбил душеньку Жанну. А надо сказать, что тогда душенька Жанна была просто очаровательна, да и манеры у нее к тому времени были уже вполне пристойные, хотя она и была из семьи приказчика. У нас в гимназии никто не называл ее просто — Жанна, все говорили про нее — наша душенька Жанна, ей-богу. Ну, а отец твой, грешным делом, невзлюбил ее сразу. „У этой милой девицы, — говорил он часто, — психология, извиняюсь, падшей женщины“. Это я перед тобой извиняюсь, он-то, твой отец, и не думал тогда извиняться, хотя, грешным делом, словцо он почище вставлял, ну а остальное я тебе цитирую точно: „У этой милой девицы психология падшей женщины, она считает, что за все должен расплачиваться мужчина“, — хотя, безусловно, это не было справедливо — ведь именно с тетей Жанной Егор сумел стать влиятельным в Москве человеком. Кроме того, душенька Жанна несомненно его любила — я ведь помню, как она настрадалась, когда Егор пытался флиртовать со мной, нет, нет, с моей стороны ни о чем таком не могло быть и речи — я ведь уже была знакома с твоим отцом, а между ними не могло быть никакого сравнения, но душенька Жанна в то время, безусловно, страдала. И надо сказать, что душенька Жанна всегда принимала в нас с отцом большое участие. Это ты уже знаешь. Это другая история. Но отец твой невзлюбил ее с первого взгляда, и все. Есть же на свете любовь с первого взгляда — я вот так твоего отца на всю жизнь полюбила, — так, видно, тут была ненависть с первого взгляда. А с Егором, даже после его женитьбы — они с душенькой Жанной ведь раньше нас поженились, — он по-прежнему очень дружил, хоть и встречался реже. После того как Егора перевели на курсы в X…, они с твоим отцом каждый день переписывались, и письма их начинались, ей-богу, каждый раз одним и тем же словом: „Брат мой…“ — да еще буква „Б“ всегда прописная. Вот только с того обеда дружба их пошла прахом, и я абсолютно убеждена, будь твой отец сейчас жив, они бы все равно не видались до самой смерти. И сколько бы я тот обед ни припоминала, сколько бы ни кумекала — до сих пор ума не приложу, какая муха и куда их тогда укусила, какая им тогда вожжа, извиняюсь, под хвост попала, чтобы они, единоутробные братья, из-за слов, из-за одних пустых слов, до конца жизни разлучились.

Я думаю, что если я тебе все расскажу по порядку до самой крошечной подробности, так и ты ничего толком не сообразишь, хотя вы нынче все сплеча рубите и, как всегда молодежь, умнее нас стариков себя считаете.

Жили мы в тот месяц с твоим отцом в Москве, мы с ним тогда, как говорится, в гражданском браке состояли — это-то как раз и доконало твою бабушку и свело ее раньше времени в могилу, что и говорить, мой грех…

Жили мы в плохонькой гостинице, один номер на двоих, грешным делом, противозаконно снимали и владельца гостиницы — тогда его уже как будто главным администратором называли — пуще чем самого господа бога гимназистками боялись, тайком мимо него по одному прошмыгивали. Это уж после того обеда, когда я за твоим отцом на улицу из-за стола выскочила, — он мне по всем правилам, официальное, как говорится, предложение сделал, ту московскую улицу я и сейчас вижу, алтарем она мне, так сказать, обернулась. В Москве с тобой раскачаемся — непременно на ту улицу сходим, я ведь только после той улицы уже буквально через полчаса стала с твоим отцом жить, как все тогдашние порядочные женщины жили, без церкви, конечно, и без священника, но рукопожатия, бумага, как нужно оформленная, с подписями и печатями, — все как было положено. Отец твой тогда в Москве каждое утро уходил и возвращался к обеду, потом опять уходил — и тогда уж до ночи. Война тогда была в Испании, ты, наверное, по учебникам знаешь, так вот твой отец почему-то на ту войну добровольцем пойти собирался — я никак не могла понять, что ему до этой Испании, а он все бился и бился где-то, чтобы его на ту войну послали, он ведь артиллерийское училище почти закончил, ты знаешь, тогда он очень на себя сердился, что раньше времени училище бросил, из-за этого у него как будто с Испанией и не ладилось, да он вечно что-то придумывал, не Испанию, так другое, ты знаешь. Такой человек был. О деньгах и нашем пропитании он, конечно, не думал, а с провизией и с деньжишками у нас тогда, прямо сказать, неважнец было. Бабушка твоя год до того умерла — очень жаль, конечно, что не дожила она до рукопожатия, соответствующей бумаги с подписями и печатями, ну и что же, что без священника, тогда уже это не принято было, — может быть, еще бы пожила на радостях, так уж она сокрушалась, что ее единственная дочь просто так с мужчиной живет, у них-то в семье в свое время очень строго на этот счет было, так бабушка твоя кое-что мне из вещонок своих завещала; грешным делом, она перед смертью даже зубы золотые и коронки изо рта вытащила, ну и все другое, что у нее еще оставалось, книги там, золотишко — „тебе на черный день“, так и сказала перед смертью. Ну так я еще до московского времени почти все эти вещонки реализовала — ведь, грешным делом, у нас с твоим отцом что ни день был тогда, то все черный.

А душенька Жанна нас в тот период понемножку подкармливала — были они с Егором тогда людьми, прямо скажем, больше чем состоятельными. Егор получал прекрасное казенное содержание — жалованье большое и питательную провизию. В то время у них и домашняя прислуга была, деревенская женщина, правда одна всего, Лиза, но хозяйство она вела отлично, стряпала она так — пальчики оближешь. Я потом кое-какие рецепты у нее переписала, да куда задевала — не знаю, ну да бог с ними, у нас-то провизии такой не было. Я ела всегда немного, бабушка твоя говорила, что с самого детства, и отец твой, я видела, очень старался не наваливаться на еду, так что я абсолютно убеждена, что тогда мы не были им в тягость. Напротив, когда мы с твоим отцом приходили, душенька Жанна становилась необычно веселой. Едва мы успевали войти, как она, точно с трудом нас дождалась, распахивает все шкафы и начинает меха, шелка, отрезы, хрусталь, драгоценности на диваны, столы, на стулья выкладывать, будто перебирает, а сама раскраснеется вся, глаза блестят и на нас посматривает — каково, дескать, — она и прежде грешным делом прихвастнуть любила, а теперь так, как будто вдохновение на нее находило, — хорошенькая она бывала в эти моменты, одно удовольствие смотреть. Отец твой сердился на нее, я замечала, но ничего не говорил, отойдет молча, сядет в кресло и газеты листает. Твой отец мог быть большим умницей, когда хотел, а тогда, в тот московский месяц, он словно обет кому дал ни в чем душеньке Жанне не перечить. Я, грешным делом, думаю, что это он из-за меня так себя вел, у меня как раз в это время обмороки начались, врачи говорили — сосудистое, а отец твой по-своему считал — от недоедания, питались мы и вправду все это время не ахти как, я уже тебе говорила. Сидим мы, значит, в тот день с твоим отцом у них в столовой — Лиза прекрасным фарфором и серебром сервирует, душенька Жанна вещонки свои с диванов в шкафы укладывает, отец твой газеты листает, я, как сейчас помню, радиоприемник слушаю — такое у них хорошее казенное содержание тогда было, что у них еще до войны и легковая машина была, и настоящий радиоприемник. Как сейчас помню, чудную пьесу тогда передавали, трогательную и очень жизненную: как дети отряд нарушителей поймали или стаю волков как будто. И тут, как на грех, входит Егор в полной своей военной форме. Точно таким вошел, как на нашей предвоенной фотографии. А надо сказать, что в тот приезд в Москву мы его всего два-три раза видели, работал он очень много, душенька Жанна говорила — до позднего вечера, обедал у себя на службе; видно, ему в тот наш приезд совсем не до нас было. Да и отец твой с ним встреч особенно не искал — очень своей Испанией занят был. Егор и душенька Жанна Испанию его не одобряли, пробовали ему в Москве хорошую службу подыскать, да и я, грешным делом, радовалась, что с Испанией ему не удается, — война же все-таки. Ну а до того обеда в форме мы Егора вообще никогда не видели. Знали, конечно, что он служит по секретной военной части, а где — толком не знали. А тут вошел он в полном, как говорится, обмундировании.

Твой отец подошел к нему, петлицы оглядел, нашивки даже потрогал и говорит:

— Так, стало быть, ты, Егорушка, совсем определился?

— Стало быть, — отвечает Егор.

— Стало быть, и в чинах тебя повышают?

— Стало быть, — отвечает Егор. И глаз друг с друга не сводят.

Ну помолчали, за стол сели. Обедаем мы как полагается, сервировка стола чудная: фарфор саксонский, хрусталь, и на обед, как сейчас помню, что-то необыкновенное подавала Лиза, вкусное и питательное — не то индейку с клюквой, не то ананас, что-то в таком духе, обедаем мы, значит, а я краешком глаза вижу, что отец твой и Егор есть-то едят, но коситься друг на друга не оставляют. Потом заговорили.

— Выходит, что ты, Егорушка, не ко времени своей службой доволен?

Егор только взглянул на отца, молчит, обедает

— Выходит, Егорушка, что ты считаешь, что все как надо идет, как следует?

— А ты, Саввушка, для начала прикинь, что больше — один или тыща?

— Тыща картофелин будет поболе одной, — отвечает твой отец.

— Одного создает тыща, — говорит Егор. — У таких же, как ты, выходит, что, не будь твоего Галлилея, мы бы, сиротские тыщи, до сих пор бы пешими и босыми край света искали.

— Не люблю я умных разговоров, — говорит твой отец, — страсть как не люблю. Это как с чересчур умной женщиной выходит — она с кем-нибудь, извиняюсь, переспит (это я перед тобой извиняюсь Катюша, твой отец никогда ни перед кем не извинялся) да еще тебе раз докажет, что это для твоей же пользы надо было.

Тут замолчали, помню. Жуем все с удовольствием.

— А не скажешь ли мне, Егорушка, — опять принимается твой отец, а обеда, я помню, не оставляет, попку, помню, индюшачью ест или арбуз, кажется, — причмокивает. — А не скажешь мне, Егорушка, что твоя тыща должна насильничать над одним, в какую сторону ему одному думать?

— Обязана, — отвечает Егор.

— Выходит у тебя, Егорушка, что кто сильнее орет — тот и прав?

— За правду биться надо, — отвечает Егор и тоже обеда не оставляет.

— Ну, а если всех перебьете, кому она, ваша правда, нужна будет?

— Всех не перебьем. Того только, кто слишком много на себя взял.

— Ну, а если какой-нибудь дурачок все-таки исхитрится и своим умишком худо-бедно станет раскидывать?

— Во вред тыщи? А кому судить-то? Во вред?

— На свой лад. Будто, к примеру, вред или польза того человека пока не заботит?

— Разобраться поможем.

— Это как же, судить будете?

— Может, и судить.

— И убить можете?

— И убить. Если в пользе-вреде не разберется.

— Именем народа, как слепая Фемида, что ли?

— Именем народа. Без слепых.

— А народ-то, он-то откуда знает, что вы за его светлое будущее людей губите?

— Ты что сказать хочешь?!

Тут только твой отец есть бросил, а голодный был, — видно, что не наелся, посуду от себя на середину стола отодвинул, поднялся очень медленно, ей-богу, внутри у него даже лязгнуло что-то, и глазами комнату обвел — шкафы полированные с замками позолоченными, диваны замечательными коврами покрытые, хрусталь в горшках, — в общем, все, что у них на виду стояло, даже на хрустальную люстру глаза поднял, потом в Егора глазами вонзился и медленно подошел к нему. Тут уж Егор есть оставил, салфеткой рот вытирает и кивает головой — с поучением: так, мол. А как глаза на отца твоего поднял, и салфетку уронил и со стула резного дубового так и спрыгнул — такой взгляд у отца твоего тогда был. А уж и хорош собою твой отец был в это мгновение — ростом будто бы еще выше сделался, лицо бледное, черные волосы на лоб падают, глаза синим огнем полыхают. Его и вообще-то многие красавцем считали; бывало, по улице с ним пройдешь, так не только женщины — мужчины ему вслед оборачиваются, а уж в этот миг он и вовсе неописуемым красавцем сделался. Стали они, значит, друг против друга, как в кулачном бою, оба бледные, оба в глаза друг другу смотрят и молчат. Мы с душенькой Жанной ни живы ни мертвы сидим. Я уж, грешным делом, кумекала что приличнее сделать: хрустальный бокал с шампанским опрокинуть — забыла сказать, у них тогда к обеду всегда шампанское подавали — или в обморок упасть. Да душенька Жанна опомнилась, видно, прежде меня и побежала к бару. Забыла тебе сказать, что им как раз несколько недель назад бар из Севастополя доставили. Душенька Жанна по частному заказу его и сделала. Она необычайно с ним настрадалась, бедняжка, — нигде мастера по вкусу не могла найти, нашла только в Севастополе. Да и то мастер оказался человеком пьющим, приходилось за ним то и дело присматривать, — так она через день в Севастополь летала. Ну и бар получился обворожительный: красного дерева, резной весь, внутри сплошь зеркала, розовым светом залитые, а самое замечательное в нем было, что как дверку откроешь — музыка начинается, как сейчас помню — красивый бас старинную песню пел. Стоят они тогда, значит, друг против друга, оба бледные, оба молчат, и вдруг этот бас ка-ак взревет: „Э-э-гей, выпьем, ей-богу, еще, Бетси, налей нам бокал последний“. Оба вздрогнули даже. Тут Егор от отца твоего отошел, на стул свой сел и к-а-к по столу кулаком стукнет, так что со стола посуда на пол посыпалась, но мы с душенькой Жанной не кинулись ничего поднимать, мы боялись пошевелиться, только что-что, а до драки между ними, между единоутробными братьями мы бы не допустили, а к этому все приближалось. Ну отвел кулаком, видно, Егор душу-то и говорит тихо:

— Ну а они-то, твои умники, недовольны были, когда отца нашего, деда нашего и прадеда крепостными да в солдатчине горбатили?

— То не они, — отвечает отец твой и глаз с него не спускает, — тех на гражданской поубивали.

— Ну, значит, их детки. Детки, внучата или племяннички. Одно семя. — Сказал это Егор и за трубочкой в карман полез. Он к этому времени как раз трубочку курить начал. И табак у него был какой-то особенный, из мифов Древней Греции назывался как-то. Пах он странно — будто духами порченными или не совсем свежим бельем. Я этого запаха терпеть не могла, не очень из-за этого и бывать любила у душеньки Жанны; все у них изумительно как будто, только вот этот запах. Мне, грешным делом, казалось, что и Егору трубочка не совсем нравится, — морщился он всегда, когда трубочку потягивал. Вынул тогда Егор простую трубочку, портсигар серебряный, насыпал в трубочку табаку. Затянулся и как будто совсем успокоился. Душенька Жанна коньячку поднесла им обоим — коньячишка у них всегда в баре стоял, но подавался в самых экстренных случаях, — только пить они не стали. Отец твой все стоит над Егором, молчит.

— А скажи-ка, Егорушка, — говорит, не унимается твой отец, — вот если бы тебе, к примеру, дар был бы такой даден — чужие мысли читать, ты бы лично на одного из тыщи своему начальству указал?

— Обязан был бы, — отвечает Егор и табачный противный этот дым в потолок выпускает.

— Значит, донес бы?

— Не донес бы, проинформировал. Кого нужно проинформировал бы.

— И на старого человека донес бы? И на мать, и на брата? И на жену?

— Невзирая на лица, проинформировал бы.

— И уж с ним, Егорушка, там бы, я думаю, не церемонились?

— Думаю, что не очень.

Тут отец твой совсем белый сделался, по карманам стал шарить, мелочь и бумажные деньги собирать; собрал, пересчитал все на столе, пододвинул Егору:

— Хоть видать подороже своего собрата берешь, да и мне и до тридцати сребреников двух рублей сорока копеек недостает. — И из комнаты быстро вышел.

Я за ним, конечно. Видела бы ты, какой он бледный тогда сделался. Догнала я, помню, его на улице, а он повернулся ко мне, минуту смотрел на меня своими глазищами, будто не видел, а потом, поверишь, руки мне бросился целовать — он за все годы ни разу мне руку не поцеловал, твоя бабушка очень обижалась, — целует мне руки, плачет, и называет драгоценнейшим своим другом. Словами-то такими он даже когда ухаживал, меня не баловал, я даже обижалась: что мы, не люди! Саввушка молчком-то все — тут же, прямо на улице, мне предложение сделал, да я уж тебе все это говорила, что ж ты не скажешь, хитрюшка?

Больше твой отец с Егором никогда не виделись. Вот и сама теперь посуди. Позже душенька Жанна мне говорила, что Егор всю ту неделю дома обедал, стол каждый день на четыре персоны сервировали, и каждый день Егор из своей тарелки в пустую тарелку твоего отца, извиняюсь, попочку теплую куриную перекладывал — оба это местечко куриное очень любили, — все нас дожидались. Да уж какое там! Я с того обеда и заикнуться о них не смела, да и подъехать к ним никак не могла. Заладил твой отец с того обеда: этот растолстевший подлец, и все тут. Ну что ты тут будешь делать! А потом все нехорошо обернулось. Только у твоего отца с его Испанией налаживаться стало как будто, повеселел он, песни по утрам насвистывает, кто-то обещал где-то похлопотать за него, как на этой же неделе отца твоего арестовали, по ошибке, конечно, но все же арестовали, по всей форме, с милицией и с обыском, наручниками, решетками.

Как-то ночью к нам с твоим отцом постучали очень громко — у меня прямо сердце оборвалось от этого стука. Соскочила я с кровати, как была, в одном платье и кинулась к письменном столу. Я, грешным делом, думала, что владелец, то есть главный администратор гостиницы, рабочую красную милицию привел — он до того нам красной милицией грозил за то, что мы с твоим отцом незаконно в одном номере расположились. А тут, как ты знаешь, все как раз уж в порядке было… Так я за бумагой к письменному столу машинально и кинулась, а тут уж как раз дверь с петель сняли.

Вошли. Владелец гостиницы — о господи! — главный администратор, а с ним двое в штатском, один постарше, другой совсем молодой, в хороших плащах и шляпах одеты, книжечки какие-то показывают, отцу твоему говорят: „Нечаев Савва Никитич?“ А уж отец твой встал, стоит в одних трусах, подштанниках, извиняюсь, весь бледный смотрит на них неподвижно и говорит: „Вот и сама слепая Фемида, тут как тут за недостающими двумя сребрениками“.

— Одевайтесь быстро, — тот, что постарше, говорит ему, — у нас ордер на арест — с нами пойдешь. Именем народа ты арестован — и показывает какую-то бумажку, потом по комнате пошел, не спросись, шарить — ящики из письменного стола все выдернул, продукты из маленького шкафа, белье из большого; в прихожей таз с грязным, извиняюсь, бельем стоял, так все белье по штучке перетряхнули, и чего искали — ума не приложу. Тот, что постарше, шарит, а молоденький — белый и гладкий, усы еще, наверное, не росли — на меня так и глазеет: я ведь в одном ночном платье так и стояла. Тут я, грешным делом, шпильку незаметно вытащила и волосы будто нечаянно распустила, в такое отчаяние пришла, думала, что если он мне знак даст — я для твоего отца на все пойду, лишь бы помочь чем-нибудь, лишь бы не видеть, каким твой отец бледным стал, как быстро одевается и все на того, что постарше, оглядывается. Только какое там, мальчонка раскраснелся весь и в сторону того, что постарше, зыркает: видно, все поджилочки перед ним тряслись. Увели Саввушку. Мне идти с ним не разрешили. Мальчонка вздохнул, поглядел на старшего, и сказал: „Нельзя, гражданочка. Не разрешается. Дело государственное, тайное“, а сам, грешным делом, все мне в вырез ночного платья смотрит, извиняюсь. Только я все равно, конечно, их не послушалась, до самой машины „Хлеб“ их проводила. Вот так именем народа Саввушку арестовали. Хотя до сих пор понять не могу, что народу-то до Саввушки было?

Потом передачки ему в следственную около года носила. Через две недели я уже знала, в какой Саввушка следственной тюрьме — их тогда в М… много было, по тем временам следственная — что путевка в санаторий от ВЦСПС была. Мне, между нами, к тому времени многое чего в коридорах да на лестницах тюремных порассказали; еще через какое-то время передачки мне Саввушке носить разрешили. Уж тут-то дело и вовсе не могло без Егора обойтись — передачки-то тогда далеко не всем носить разрешали. Хотя ни он, ни душенька Жанна никогда мне про помощь ему не говорили. Передачки-то мне душенька Жанна и собирала, твой отец-то от нее передачек не принял бы — ведь видеть их он наотрез отказался, — так я ему говорила, что это бабушкины вещонки я распродаю, только какое там, их я давно на барахолке реализовала, а что оставалось — книги ценные, серебро там столовое, ножи с ручками из слоновой кости — душеньке Жанне отдала. Нет, нет, не в смысле материальной компенсации — и не думай, что она просила, — просто на старинные вещицы слабость имела: бывало, смотрит, смотрит у меня на какую-нибудь нашу семейную монограмму на серебряной ложечке — как приворожили, бедную. Ну я ей, грешным делом, все постепенно и отдала, что еще оставалось, шут с ними, с вещонками, вещонки дело наживное.

Примерно через год после ареста душенька Жанна стала меня обучать, что мне надо отвечать врачам, вызванным к Саввушке в тюрьму, как она велела, отвечала. Комиссия и к нему в камеру ходила. Потом справку твоему отцу, слава богу, выдали — как больному психически. Мне, кажется, понятно было, что Егор об этом обо всем хлопотал, но я, как и он, конспирацию соблюдала, чтобы у него, упаси господь, неприятностей по службе не вышло. Потом твоего отца перевели в тюремный госпиталь, оттуда в обычную психиатрическую больницу — я туда уже передачки носила, — там он и полгода не пролежал. Мне его как хронического домой под расписку и выписали. По тем временам не всем так везло, да и то так долго потому, что твой отец и со справкой чуть сам всего дела не испортил. Вообще твой отец мог быть большим умницей, когда хотел, а тут как будто вожжа ему, извиняюсь, под хвост попала — в психиатрической клинике он стал всем говорить что-то о тирании, о произволе — самих врачей напугал до смерти.

Душенька Жанна, когда узнала об этом, буквально за голову схватилась — велела мне Христом богом его заклинать, чтобы он о политике ни слова не говорил, только твой отец уперся: о чем хочу, о том и говорю, пусть что угодно со мной делают тираны. Даже со мной на свидания выходить одно время перестал. А я уж точно знала: если душенька Жанна говорила, что надо молчать, — значит, надо было молчать, это уж абсолютно верно. Душенька Жанна потом говорила, что еще бы немного — и никакой диагноз, и никакая справка об острой шизофрении, осложненной маниакально-депрессивным психозом, не помогли бы, и что даже если бы и в самом деле вдруг, упаси господь, твой отец вдруг буйно помешался, то и это бы не помогло — погиб бы при попытке к бегству, или как заговорщик, или сгинул бы, ищи потом свищи — время тогда очень ведь сложное было. Отцу твоему я про справку тогда не сказала. Только он про нее все равно узнал, не тогда, так в сорок первом году, — ну это уж другая история, да ты все это наизусть знаешь, хитрюшка».

Сама мама, но мнению Катерины Саввишны, не могла искренне любить столичных родственников: для этого она слишком любила отца и слишком на многое смотрела его глазами. Хотя в гости к столичным родственникам не ездила, дочь гостить не посылала, денег в трудные минуты не одалживала, а письма писала только к праздникам, — все же почему-то никогда не называла тетю Жанну иначе чем душенька Жанна, а дядю Жоржегора — иначе чем влиятельным в Москве человеком, хотя до самой смерти, конечно, так и не могла бы ответить на вопрос — на что именно влиял в Москве дядя Жоржегор? Кроме этого, она много раз принимала у себя тетю Жанну, наезжавшую в К… за покупками, с возможными почестями.

Еще до смерти мамы в К… стало известно, что дядю Жоржегора внезапно отставили от службы с маленькой, против ожидаемой, пенсией. «Молитесь богу, что вас к стенке не приставили», — сказали как-то Жоржу в неофициальной беседе. «И кто, подумай, кто — его же товарищи по работе, — плача, рассказывала тетя Жанна о домашнем аресте дяди Жоржегора и о том, как он избегнул тюрьмы, а может быть, даже расстрела. — Новые люди в правительстве — новые вкусы, новые порядки, но посуди — кто же плюет в колодец?» Но в К… было давно известно, что жили столичные родственники всегда безбедно, кое-что нажили, и к-ские родственники о них не беспокоились. Позже к-ские родственники узнали, что после отставки дядя Жоржегор вдруг стал неумеренно пить. «И представь себе, — рассказывала тетя Жанна маме, — это теперь, как раз тогда, когда надо сжаться в камень — да, да, именно в камень — и выжидать. Ведь не может быть, чтобы верность своему долгу не вознаграждалась!»

И теперь, как видно, дядя Жоржегор ушел как раз по этому делу.

Скрыв, однако, вскоре досаду и внезапно воодушевившись, тетя Жанна повела Катерину Саввишну по квартире. Она распахивала перед ней все двери и заглядывала ей в лицо, ища одобрения. Паркет в тети-Жанниной квартире ясно отражал всю мебель в темных чехлах, сберегаемую, очевидно, до каких-то лучших времен. Сама тетя Жанна в длинном темном халате, тоже походившем на чехол, точно и себя сберегала до лучших времен. Проходя по комнатам, она приподнимала чехлы с мебели, ласково похлопывала светлые лоснящиеся поверхности вещей, как лошадь или собаку, и, покрывая вещь снова чехлом, называла Катерине Саввишне цену, за которую та или другая вещь была ею приобретена. Цифры все были очень большими. Катерине Саввишне они представлялись невероятными, и это, наверное, отражалось на ее лице, потому что тетя Жанна то и дело взглядывала на нее с торжеством и, не скрывая удовольствия, повторяла: «Да-да, Кити, мы теперь с твоим дядюшкой не настолько богаты, чтобы покупать дешевые вещи».

Показав все помещения квартиры и, по-видимому, оставшись довольной впечатлением, произведенным на племянницу, тетя Жанна спросила с торжеством, хороша ли квартирка, и, не дожидаясь ответа, сказала, что, разумеется, квартирка хороша, не такая громоздкая, как прежняя, и потому, правильно говоришь, много уютней, и Катерина Саввишна поспешно кивала, стыдясь почему-то напомнить, что в прежней их квартире не бывала ни разу.

Потом Катерина Саввишна сидела за столом в белой, очень чистой кухне; в кухне было не по-кухонному прохладно, висели белые шелковые шторы, пахло хвоей, и этот запах вместе с необыкновенной белизной стен, штор, пола, плиты и всех предметов на кухне напомнили Катерине Саввишне о процедурном кабинете.

Разглядывая стерильные белые шкафы, полки и стерильную чистоту белой кухонной посуды, стен и кухонного пола, Катерина Саввишна со стыдливой неприязнью вспоминала свою квартирку в К…, с приросшим к ней беспорядком, заваленную игрушками, банками, неглаженым бельем, жестянками и мисочками с объедками для кошки и такой же приблудной беспородной собаки, квартире, навсегда пропахшей пеленками, гороховым супом и кошачьей мочой, и мысленно обещала себе тотчас по приезде в К… отнести потихоньку от девочек куда-нибудь подальше и кошку, и собаку.

— Ну, что у нас нынче портится? — весело спросила тетя Жанна, замерев перед распахнутым холодильником, и стала выставлять закуски.

За чаем она ни минуты не сидела спокойно, делая сразу множество дел: прижав плечом телефонную трубку к уху и диктуя кому-то рецепт торта из черствого батона хлеба, она разливала в хрустальные стаканы с серебряными подстаканниками жидкий чай из большого красивого фарфорового чайника; в паузах телефонного разговора она, прикрывая ладонью трубку, рассказывала Катерине Саввишне о вещах, которые, по ее мнению, ей следовало бы купить в Москве, вместе с этим она поглядывала в телевизор на хоккейный матч, вскакивала и вытирала мокрой тряпкой какие-то одной ей заметные пятна на белоснежной газовой плите, потом возвращалась к столу, вешала трубку и укладывала в полиэтиленовые пакеты остатки еды. «О нет, Кити, собак и кошек я не держу — ты же сама знаешь: от детей и животных столько грязи! это в нижнюю квартиру, у них там собачонка, я всегда для нее собираю — не выбрасывать же еду! — а летом хозяева за нашей квартирой присмотрят; правда, у нас сигнализация, но сейчас ведь так неспокойно, столько ограблений… Нам один милиционер, подчиненный Жоржа по прежней работе, все происшествия за неделю рассказывает: газет мы не выписываем — на какие же деньги, — но все же мы всегда в курсе событий», — говорила тетя Жанна, вместе с тем прихлебывая уже жидкий чай и посматривая на себя в зеркало над кухонной раковиной. Все в доме тети Жанны — и стерильная чистота, и обилие вещей, и дорогая посуда, и сама тетя Жанна, чистая, хорошо причесанная, оживленная, в темном халате-чехле, так непохожая на свою одногодку — маму, за много лет до смерти ставшую неопрятною старухою, даже постоянная шутка тети Жанны — «рупь будет стоить», — которой она сопровождала любую пустяковую просьбу к ней: подвинуть ли солонку, подлить ли еще чаю, даже скудность закуски и куски подсохшего сыра в цветных хрустальных вазах на тонких ножках, — все нравилось Катерине Саввишне, даже восхищало ее, казалось ей особенным, сложным и таинственным — столичным.

Внезапно тетя Жанна оставила все свои занятия, оторвалась от себя в зеркале над посудомойкой и внимательно, с ног до головы, оглядела Катерину Саввишну

— Ты выглядишь недурно, Кити, настоящая добропорядочная жена, но кое-что мы все-таки в тебе сейчас подправим. Этих низких густых пучков уже сто лет как в Москве не носят. Сейчас в моде короткие стрижки и короткие парики. Такие стрижки, как у меня. — И тетя Жанна повела в зеркале своей коротко остриженной темно-красной головой. — Не огорчайся, все это исправимо. Сейчас я подстригу тебя, я умею прекрасно стричь, себя я стригу сама, да и Жорж забыл, что такое парикмахерская. Из волос закажешь себе шиньон, и потом я подкорочу тебе пальто, распущу эти ужасные вытачки, а то в таком наряде ты выглядишь лет на двадцать старше меня.

Тетя Жанна вдруг вскочила и, легко подпрыгнув, засмеялась и выбежала из комнаты. Прислушиваясь сквозь рев хоккейного матча к ее шагам в глубине квартиры, Катерина Саввишна с беспокойством ждала ее возвращения — она и сама несколько раз думала остричь свои длинные волосы, они доставляли ей немало хлопот, но ее волосы очень нравились мужу. «Теперь у всех женщин три пера на голове, не то что у моей женушки», — любил повторять он везде — в гостях и дома. Но сказать об этом тете Жанне или просто отказаться стричься Катерине Саввишне было стыдно, — стыдно было выглядеть старомодной, провинциальной. Она заволновалась, не зная, как ей поступить, но в это время стукнула дверь, в кухню вошел дядя Жоржегор, и про волосы забыли.

Дядя Жоржегор встретил племянницу с будничным радушием, будто она всегда жила с ними и только сегодня немного задержалась к ужину. В нем не было ничего от белобрысого щупленького мальчишки, понуро сидящего перед усатым милиционером. Не был он похож и на новенького толстощекого военного на своей предвоенной фотографии. Словно не замечая сердитого лица тети Жанны, был он сейчас весел и говорлив, и хоть спиртным от него пахло, не было заметно, что он пьян. Он долго фыркал в ванной, напевая что-то сквозь зубы, потом вошел снова на кухню в темной стеганой куртке-пижаме, отделанной кое-где посекшимися золотыми нитками, тоже похожей на чехол; пижама была застегнута на одну золотую пуговицу, остальные пуговицы не сходились на округлом животе, — настоящий благодушный влиятельный в Москве человек. «Эгге-ей, выпьем, ей-богу, еще…» — громко напевал он; залпом выпил из позолоченной фарфоровой чашки бульон, который завтра испортится, — с такими словами подала ему этот бульон тетя Жанна, — и вдруг начал громко смеяться, гримасничать, подмигивать Катерине Саввишне, потом стал целовать ей руки, захлебываясь говорить, как он любил покойного брата Саввушку, как она на него похожа, потом выбежал в коридор, приволок огромный чемодан и, раскрыв, стал укладывать у ног Катерины Саввишны охапки разноцветных нераспустившихся, чуть привядших тюльпанов.

Тетя Жанна спокойно сидела за столом и смотрела на дядю Жоржегора со снисходительной усмешкою, но когда дело дошло до цветов, она встала, перенесла цветы в ванную, поставила посреди одной из комнат раскладушку, велела дяде Жоржегору идти спать и строго на него взглянула. Катерине Саввишне постелили на кухне, на красивом светлом диванчике, изогнутом полумесяцем. В квартире скоро стало тихо, слышно было только, как мерно включался и выключался холодильник да за стеною бесстрастно вскрикивала металлическая кукушка. Но там, за коробкой квартиры, огромный чудный город ворочался и буйствовал всю ночь, — казалось, никто не спал, до утра за окнами что-то взвывало, скрежетало, дребезжало, шипело, шушукалось и шуршало, и звуки эти сливались для Катерины Саввишны в особенный, таинственный, тревожащий гул, и гул этот, так непохожий на простенькую тишину ее ночного К…, где разве что собака спросонья забрешет, да в подгулявшей компании вдруг кто-нибудь заголосит фальшивым фальцетом: «Прости меня-а-а, но я не виновата-а-а…», да вдалеке прогудит поезд и тоской по другой жизни полоснет сердце, — гул этот будоражил Катерину Саввишну, шевелил в ней неясные радостные предчувствия и острое ожидание чего-то необычайного, и она никак не могла уснуть — все ворочалась на своем диванчике, сгибаясь и выгибаясь по причудливой его форме, и, задремав, тут же пробуждалась от громкого боя сердца и, подтягивая колени к подбородку, как в детстве, тихонько смеялась и торопила утро. Уже на рассвете сквозь дрему она различила какие-то неясные голоса.

«Вы думаете, глупец, что в вашем теперешнем положении с меня довольно быть вам терпеливой рабынею?» — говорил дрожащий женский голос, и, значит, где-нибудь включили приемник и передавали что-то из древней трагедии.

«Вы Вертер, наверное, вы Вертер», — плакала дальше женщина, и, значит, передавали из Гёте.

«Вам мало, вам мало, вам всего было всегда мало, гадина. Вам мало, что вы превратили меня под конец жизни в мелкого торгаша, так вы еще хотите лишить меня всяких чувств», — отвечал тихий мужской голос, и передача скорее всего была из времен НЭПа.

«Торгашами не делают — торгашами рождаются! — выкрикнул женский голос. — Можете гордиться всей вашей жизнью. Может ли быть что-нибудь гнуснее вашего сегодняшнего пьяного покаяния?» — и, значит, передача была точно из времен НЭПа.

Но тут в наступившей тишине что-то щелкнуло, громко зашипело совсем близко, и сквозь ужасный сип наконец прорвалось: «Э-эгей, выпьем, ей-богу, еще… Бетси, налей, Бетси, налей, Бетси, налей». Потом раздался звон разбитого стекла, какая-то возня. «Бетси, Бетси, Бетси…» — еще поупрямился простуженный бас — и все утихло. В полусне Катерина Саввишна как будто бы узнала тети Жаннин бар, сделанный ею по заказу в Севастополе, и ей, как в детстве, стало жаль незнакомого своего дядю, стало жаль его молодящуюся жену, мамину одногодку, стало стыдно беспричинного своего ночного счастья, и ей смутно захотелось сейчас же войти к ним и сказать что-нибудь особенно доброе, отчего им сразу же станет хорошо и они снова полюбят друг друга. И от этих мыслей ей стало теперь хорошо, она натянула одеяло на голову и, счастливая, заснула.

Рано утром ее разбудило басовитое урчание в квартире. В кухне было очень светло и сильно пахло скипидаром. Тетя Жанна, уже причесанная, вымытая и надушенная, шествовала по коридору в длинном халате, с мягкой осторожностью ведя перед собой пылесос. Следом за нею, тоже причесанный, вымытый, в пижамной куртке, расшитой посекшимися золотыми нитками, ступал дядя Жоржегор, толкая перед собой полотер. Было похоже, что оба выгуливают очень редкой породы дорогих собак. За ними по длинному коридору тянулась светлая глянцевая полоса. Позже они втроем сидели за столом в белой прибранной, надушенной кухне. Тетя Жанна, стоя перед раскрытым холодильником, задумчиво говорила: «Ну, что у нас нынче портится?» — и на позолоченные тарелки, в вазы на тонких ножках, понюхав, раскладывала остатки вчерашнего скудного ужина. Дядя Жоржегор был тих против вчерашнего, часто вскакивал из-за стола и бежал в ванную, где отпаивались тюльпаны, называл жену «рыбонькой» и, прежде чем взять к себе на тарелку еду, с робостью на нее взглядывал. Сейчас, утром, стало видно, что он старик и что все же чем-то он похож на молодого отца, вернее — на ту последнюю и единственную фотографию отца, которая от него осталась, похож не чертами, а тем едва уловимым выражением испуга и растерянности, которые заметны и у отца на той фотографии, хотя дядя Жоржегор ходил и сидел очень прямо, а отец на той фотографии согнут почти пополам. За завтраком Катерина Саввишна тайком с любопытством рассматривала своих родственников и, любуясь все же внешним чинным спокойствием их утра, посмеивалась тому страшному, гадкому, что ей почудилось ночью. После завтрака она расспросила у тети Жанны дорогу к ближайшему универмагу — не для чего-нибудь, а чтобы иметь какую-нибудь цель в путешествии. «Рупь будет стоить», — весело отозвалась тетя Жанна и подробно описала ей дорогу.

Катерина Саввишна отправилась по указанной дороге, но быстро сбилась, запуталась, заплуталась, однако у встречных дороги не спрашивала — не смела задержать никого из этих нарядных деловых людей в их стремительном беге и стыдилась сказаться им нездешнею, провинциалкою. Она входила в метро и, пугаясь автоматов при входе, всякий раз почему-то со страшным стуком преграждающих ей дорогу, вступала с ними в тихую перебранку — «господи, я же заплатила вам пять копеек», — пугалась движущихся лестниц, садилась в автобус, снова выходила… выходила на улицу и снова шла, не зная куда, по улицам, переулкам, бульварам. Она рассматривала лица и одежду людей, дома и витрины, памятники, вывески — все, что ей встречалось, — с жадным вниманием, словно искала что-то важное для себя, что-то ей необходимое, какого-то ответа на стоящий перед нею неразрешенный вопрос. Многое из того, на что она смотрела теперь, видела она и прежде, видела много раз в детстве, в кино или по телевизору, на обложках тетрадей и на консервных банках, на почтовых марках и открытках, на спичечных коробках и на обертках конфет. И сейчас все виденное прежде в беспорядке припоминалось и узнавалось по вывескам — ТАСС и «Мосрыбпром», все эти «Глав», «Центр», «Мос», «Рос», и памятник Долгорукому, и набережные Москвы-реки, и картинки в учебнике немецкого языка — «Моску, их либе Моску», — и это белое здание с колоннами, и, странное дело, город, становясь от этого много раз виденным, знакомым не становился, а, напротив, все время как будто отдалялся от нее, будто возносился на пьедестале и ее, мелочную, будничную, поднимал за собою.

Каждый прохожий представлялся Катерине Саввишне необыкновенным, все знаменитые люди, о которых знала Катерина Саввишна, — члены правительства, киноартисты, спортсмены, писатели и поэты, дикторы телевидения и ученые, балерины и певцы, — все те, о которых писали газеты, журналы, книги, все, кто снимался в кино или выступал по телевидению, то есть все, кто жил, по мнению Катерины Саввишны, загадочной, но непременно прекрасной жизнью, жили в Москве. Большей частью и те, кто сейчас проходил мимо нее по улице, могли оказаться если не ими самими, то их родственниками, соседями, сослуживцами, просто знакомыми, и потому всякое лицо представлялось Катерине Саввишне особенным, замечательным, и она вглядывалась в эти лица с улыбкою и, не замечая своей улыбки, с удивлением видела, что многие улыбаются, глядя на нее, и приписывала эти улыбки особому благодушию этих особенных столичных людей, и с досадою вспоминала будничные лица жителей К… в их хмуром терпеливом неудовольствии.

…Часов в 11 утра, в среду, на многолюдной московской улице, ведущей к большому столичному универмагу, шла женщина в синем опрятном платье. Женщина не была очень молодой, но нельзя было сказать о ней — пожилая, скорее всего ей было около тридцати. Женщина шла медленно, вразрез общему бегу, часто останавливалась и оборачивалась на ходу. В лице ее даже беглому взгляду нетрудно было рассмотреть выражение почтительного восхищения перед этой всегдашней, хотя бы и будней столичной толчеей. И если кому-нибудь из прохожих случалось ступить ей на ногу или выбранить за нерасторопность и потом обернуться мимоходом и без значения, то, замедлив свой бег, он несколько времени оторопело смотрел в светлые приветливые глаза, как бы выговаривающие: «Нет, что вы, пожалуйста, мне все здесь так нравится», — и только потом снова давал ходу, споро прокладывая себе дорогу в плотной толпе.

Женщину звали Катериной Саввишной, она приехала в Москву вчера вечером из городка К… Все же Катерина Саввишна добралась до большого универмага — до того, о котором говорила ей тетя Жанна, или до другого — она не знала. Она бродила по многолюдному универмагу, поднимаясь и спускаясь в тесной толпе по лестницам с этажа на этаж, подолгу рассматривала разложенные и развешанные в витринах вещи, сторонясь хорошеньких, то снисходительных, то надменных продавщиц, и каждой вещью, которую она видела, ей не терпелось владеть.

Она то задумывалась купить себе семь пар разноцветных, необыкновенно пушистых варежек, вышить на них первые буквы дней недели и долгой к-ской зимой менять варежки всю неделю, каждый день; то примеряла огромное блюдо с синими замками и почему-то большой дырой посередине к своему кухонному столу; то замирала перед дивным розовым, совершенно прозрачным халатом и, краснея, воображала, как в поезде на обратном пути, надевши этот халат, только на одну секунду притворит дверь в коридор, и тут же, усмехаясь, представляла, как муж, увидя ее в этом халате, скажет ворчливо: «На тебе же ничего нет, кто же платит деньги за ничто?» Только вспомнив наказ тети Жанны: «Денежку-то смотри в первый день не транжирь, она, денежка-то, в последний день счет любит», — Катерина Саввишна удержалась, чтобы не истратить все деньги, какие взяла с собой в Москву, на одну себя, не считаясь с домашней надобностью.

Когда она вышла из универмага усталая и без покупок, но довольная победой над соблазнами, на улице было темно, темно-лиловое небо лежало на крышах, только впереди, над улицей, оно разорвалось и из разрыва бил белый ослепительный свет. Близко, будто в огромном животе, урчал гром; на лицо и руки Катерины Саввишны падали редкие и тяжелые капли, асфальт повсюду стал конопатеньким, и только под деревьями и под выступами домов было сухо. Веселая суматоха на улице стала больше; прикрыв головы зонтами, сумками, газетами, портфелями, как бы играя в детскую игру «ну-ка пробеги!», взад и вперед сновали люди. Катерина Саввишна побежала вместе со всеми в одну сторону, потом в другую, сталкивалась с кем-то, смеялась, и весело, и уютно ей было в этом многоликом общем движении. Но стемнело больше, загрохотало сильнее и ближе — бежали быстрее. И вдруг стало совсем темно, погас яркий свет в разрыве туч, ухнуло раз и другой, задребезжало повсюду, потом стало очень тихо; на мгновение множество машин и множество бледных встревоженных лиц безмолвно озарило раз и другой нестерпимым белым светом, грохнуло над головой — и потоками обрушился дождь. Плотная толпа, в которой бежала Катерина Саввишна, раскололась, поползла трещинами в нескольких местах и — исчезла, будто растворилась в дожде.

Катерина Саввишна осталась одна на незнакомой площади под проливным дождем. Мимо нее проносились машины, обдавая ее снизу грязными потоками воды. В машинах горел свет, из-за закрытых окон доносилась громкая веселая музыка. Она глядела на пустую, залитую водой незнакомую площадь, на высокие тихие дома, тесно сомкнувшиеся вокруг нее, на множество черных, наглухо запертых окон, и утренняя радость пропала, и она впервые подумала о том, что не знает, куда идти, что заблудилась.

— Растаете! — выкрикнул кто-то, приспустив окно проносящейся мимо машины.

И Катерина Саввишна спохватилась, накрыла голову сумкой и побежала через площадь, глотая струи воды, рукой вытирая глаза, и легко, и радостно ей снова стало, будто, убегая от дождя, она нашла себе дело и место среди деловых незнакомых прекрасных людей, и она тихонько смеялась от холодной воды, от непривычно быстрого бега, от чудных своих мыслей, и ей казалось, что из окон, из-под козырьков подъездов, с балконов смотрят на нее много добрых, хороших людей и качают сочувственно ей вслед головами: «Вот ведь человеку дождя переждать некогда!»

…Часа в три дня в первую среду мая месяца через большую московскую безлюдную площадь, под проливным дождем, прикрывая голову сумкой, бежала женщина.

Женщину звали Катериной Саввишной, она родилась и жила в К… и только вчера вечером приехала в Москву.

Но вот она заметила приотворенную низкую дверь, опущенную от тротуара на несколько ступеней. Из двери выбивался электрический свет. Катерина Саввишна вбежала в дверь и, протолкнувшись между несколькими людьми, оказавшимися у входа, очутилась в маленьком, плохо освещенном магазине. Обтерев лицо носовым платком и немного согревшись, Катерина Саввишна огляделась. В магазинчике, куда она попала, не было нарядного церемонного порядка столичного универмага. Скорее он напомнил ей маленькие магазинчики окраин К…, где на деревянных некрашеных полках рядом с бутылками нарядно изумрудных ликеров стоят запыленные керосиновые лампы, возле школьных тетрадей и коробок с цветными карандашами — стопка аккуратно сложенных голубых панталон, разноцветные пластмассовые вазы, игральные карты, блестящие дешевые украшения, пара выцветшего заграничного белья с ярким ярлыком и пожелтевшая коробочка устаревшего противозачаточного средства.

На темных длинных полках этого магазинчика громоздились в таком же несуразном порядке самые несхожие по виду и назначению вещи: рядом с длинными, расшитыми истлевшим золотом платьями, рядом с веерами из длинных разноцветных перьев, рядом с перчатками из пожелтевших кружев, рядом, с темными портретами дам в декольте и высоких прическах, писанных маслом, рядом с гипсовыми бюстами мертвенно-бледных мужчин с белыми длинными волнистыми волосами, рядом с раскрашенными фигурками танцовщиц, рядом с голубой статуэткой целующихся девочки и мальчика с отбитым носом, рядом с длинным рядом висящих и стоящих темных тихих часов с огромными замершими маятниками, рядом со множеством других таких же ненужных, часто и вовсе непонятного назначения вещей стояли транзисторы, магнитофоны, запчасти к холодильникам, надувные лодки, голубая туристская палатка, теннисные ракетки и длинный ряд новых калош.

На потолке магазинчика, рядом с плоским черным металлическим плафоном, скудно отпускающим электрический свет в помещение магазинчика, висела огромная щербатая хрустальная люстра для свечей, с подвесками. Комната магазинчика напоминала о пожаре в большом доме; казалось, что в нее поспешно стащили вещи со всех этажей и в суматохе тут же о них забыли, а когда вспомнили и вошли в комнату — никто уже не мог сказать, чьи это вещи и для чего они служат, живы ли их хозяева, и только сами вещи знают все, но молчат, сберегая, как хорошие слуги, тайны хозяев. От груды вещей на стенах и полках исходил сложный, едва уловимый запах камфары, клея «БФ», нафталина, кофейной гущи, валериановых капель, мази из змеиного яда, кошачьей мочи, жженых свечей, табака, духов и еще чего-то, чем пахнет, когда в доме покойник.

Насмотревшись на всю эту когда-то уютную и веселую, а теперь ничейную скорбную роскошь, выброшенную на любопытное обозрение и распродажу, Катерина Саввишна принялась рассматривать людей, находящихся в магазинчике. Несколько человек мужчин и женщин, без зонтов и плащей, стоящие у входа молча, смотрели в узкую щель приотворенной двери, задрав, как по команде, головы вверх. Все промокли; было понятно, что все попали сюда, как и она, случайно. Два продавца за прилавком были молоды, красивы, темноволосы, синие форменные халаты очень им шли. Они стояли рядом, прислонившись спинами к полкам, и шептались между собой, время от времени почтительно и завистливо взглядывая на единственного покупателя, склонившегося над прилавком. Мужчина этот, стоящий спиной к Катерине Саввишне, был, как и все в магазине, без зонта и без плаща, но его пушистый, вязанный по-домашнему свитер и брюки были, насколько она могла видеть, совершенно сухими, и скорее всего он пришел в магазин до дождя. Этот единственный покупатель, не замечая шепота и взглядов продавцов, с тщательной подробностью рассматривал странный, довольно большой зеленый предмет, похожий на низкую вазу или на высокую тарелку. Мужчина то приближал предмет очень близко к глазам, то отдалял, вытягивая руку, то ставил предмет на прилавок и, отойдя от него шага на два, оглядывал предмет с разных сторон, то, согнувшись над ним, скреб по нему ногтем, то обстукивал шариковой ручкой, то доставал из заднего кармана лупу и, согнувшись, глядел на него и в лупу. Но вот, взяв предмет, он направился с ним к окну, пропускавшему с улицы серый осклизлый свет, и, едва Катерина Саввишна увидела его большой, как будто от другого лица, нос, она тотчас узнала его, узнала прежде, чем один из продавцов тихо подсказал ей — Векшин. Да, это был точно известный московский сценарист и кинорежиссер Владислав Семенович Векшин.

Сразу после смерти мамы, когда Эмма Карловна устроила Катерину Саввишну приемщицей к себе в фотоателье и помогла ей перейти в вечернюю школу («Для фаш отец, Кетхен. Это пыл фысокий шелофек. Можете ко мне иметь феру»), как будто она так и не узнала, как перед отъездом на фронт, после того как ее отец, Карл Оттович, был убит на улице, ее отец Савва Никитич выбросил все вещи из фотоателье, где теперь, вернее — тогда, Эмма Карловна стала директором, на улицу. Катерина Саввишна каждый вечер, возвращаясь из школы, сворачивала к маленькому кинотеатру «Прогресс». Едва в зале гас свет, и в темноте возникала музыка, и маленький экран начинал медленно рассветать, как все тяжелое, смутное — кроткий ужас в глазах мамы за несколько недель до смерти, то как тихо лежала она в гробу на морозе в одной простыне и позолоченных сережках, как медленно исчезал под землей рыжий закрытый ящик, в котором покорно лежала чужая ей почему-то мама, вещи, пережившие ее и теперь нагло орущие о ее смерти, мысли о будущем, просторные, словно без крыши, мысли об отце, — все отступало наконец прочь от нее, и чужая выдуманная жизнь засасывала ее на два часа, и на душе у нее становилось чисто, сухо, ясно, как в детстве. Ни дождь, ни снег, проникавшие в темноту прохудившегося довоенного строения, ни похабные выкрики подвыпивших подростков не могли нарушить ее счастливых видений. После конца сеанса она еще долго бродила улицами и переулками К…, вглядывалась в самые обыкновенные вещи — в покосившиеся калитки, дощатые заборы, облупленные стены домов, в обыденные лица людей, — во все то серенькое, будничное, неказистое, что на освещенном, плохо натянутом, заштопанном экране имело почему-то другой, особенный, торжественный смысл. Когда она поступила в институт, вышла замуж и погрузилась в студенческие и домашние заботы, она, пробегая по домашним делам мимо кинотеатра «Прогресс», всегда с тоскою вспоминала о своем чудесном бесплотном заэкранном мире. Однажды, уже после того как родились девочки, она, не спросясь мужа, купила у соседки подержанный телевизор старой марки и поставила у себя на кухне. Первое время она заглядывала в светящееся окошко телевизора лишь мельком, урывками от домашних дел. Потом светлое оконце все сильнее приманивало ее, и она вечерами, уложив девочек спать и с удовольствием отпустив мужа к приятелям поиграть в карты, запиралась на своей кухоньке и бежала к ручке волшебного ящика. Раздавался сухой щелчок, в темном оконце проносились голубые искры, в оконце рассветало, кухонька озарялась голубым светом, и стены кухоньки раздвигались — к Катерине Саввишне жаловал на кухоньку в гости большой мир. Отложив на завтра хлопоты по хозяйству, она садилась перед сияющим оконцем и, подперев рукой щеку, с жадным равным любопытством глядела на все — на тайнопись математических формул, на лица музыкантов, играющих в оркестре, на кукольного волка, на процесс изготовления шарикоподшипников. Так, верно, бабушка ее в девичестве из высокого окна с резными наличниками глазела на к-скую площадь, подсчитывая кур и карауля новое ненадоевшее лицо.

Но вот красивая женщина с красивой улыбкой желала товарищам спокойной ночи, за оконцем смеркалось, в сумерках рассыпались голубые искры, потом гасли, в оконце становилось темно, стены кухоньки сдвигались, и там становилось темнее и теснее, чем прежде. Потом она стала покупать телевизионную программу и смотрела только художественные кинофильмы. Муж, которого отчего-то беспокоили все увлечения Катерины Саввишны, назвал это хорошим симптомом. Постепенно и художественные кинофильмы она стала подразделять на те, которые ей нравились, и те, которые досматривала до конца с досадою. Тех, на которые она смотрела с досадою, отчего-то становилось все больше и больше — она стала подмечать любую неестественность в игре актеров, всякую неправду в сюжете кинокартины: вот горюет об ушедшем муже женщина, и тщательно причесанная актриса смотрит из-под полуприкрытых век так, чтобы были видны ее длинные наклеенные ресницы. Вот актер бегает глазами по экрану так, чтобы всем было заметно, что он думает о чем-то серьезном, вот, умирая, вскрикнул кто-то без боли и страха, вот актер говорит очень длинно и скучно, и в оконце все слушают его с усердным вниманием, но отчего-то заметно, что он и там всем надоел. Вот два часа в оконце актер пялит на актрису глаза, и в оконце только и говорят о том, как он ее любит, но почему-то не верится в его любовь, да и сама актриса ему, по-видимому, не верит и притворно смеется в конце фильма на своей счастливой свадьбе. «Что было, то прошло, и никто не знает, как это было», — думала Катерина Саввишна, когда смотрела исторические фильмы. Люди же теперешние, те, которых могла встречать Катерина Саввишна на улицах, в магазинах, в учреждениях бытового обслуживания, в фотоателье, появлялись в оконце слишком парадными, ненастоящими и слишком были похожи на тех, которым кричала Эмма Карловна: «Припудрите носик, так, сядьте клубше, каловку набок, карашо, снимаю, готов», — и оттого были непонятными и скучными. К тому же как-то не верилось в правильную скучную жизнь этих слишком нарядных, слишком красивых людей. Если же вдруг появлялся в оконце некрасивый, неправильный человек, то от него так и разило всем дурным, и все другие люди на экране на него ополчались, и, как в девочкиных книжках, было сразу понятно, чем с ним все окончится.

Позже Катерина Саввишна завесила темный экран телевизора красивым цветным платком и включала только по воскресеньям детские передачи, как награду девочкам, или иногда среди недели, когда чистила картошку у раковины. Муж называл цветной платок на телевизоре очень хорошим симптомом, говорил, что знал — ее увлечение телевизором пройдет, как прошло ее увлечение грампластинками, цветной фотографией, кинозалом «Прогресс», и теперь он мог приглашать вечерами приятелей домой поиграть в карты. Но как-то случайно Катерина Саввишна включила телевизор без звука. Весь вечер она глядела, как усердно дует в трубу трубач, не в состоянии из нее извлечь ни единой ноты, как раскрывает рот и размахивает руками певец и, несмотря на свои старания, остается безмолвным, как старательно объясняет что-то телезрителям немой диктор, как, подчиняясь беззвучной мелодии, кружатся балерины, — и веселилась. С того дня она каждый день вглядывалась из своего оконца в новый беззвучный, словно подводный мир и веселилась несуразным картинам, которые перед ней возникали. Ее новое увлечение муж назвал тревожным симптомом и выписал ей успокаивающее средство. Возможно, что помогло и успокаивающее средство, — только вскоре немые видения востребовали у нее свой голос. Она не запомнила ни сюжета, ни слов, ни лиц актеров, ни песен, которые они исполняли в кинокартине, которую случайно включила с середины сначала без звука, — словом, как оказалось, не запомнила ничего, кроме названия и своего ощущения, что все виденное ею в кинокартине — правда, что все так и есть, как было показано, и что она сама, Катерина Саввишна, до того как увидела картину, обо всем так же думала, зная все это таким же. Когда позже она увидела афишу этой кинокартины на кинотеатре «Прогресс», она поспешила домой, быстро уложила спать девочек, побранилась с мужем, не отпустив его в тот день к приятелям, и побежала на последний сеанс в отремонтированный, застекленный, неузнаваемый теперь кинотеатр «Прогресс». И всю ту неделю, пока кинокартина шла, она вечером ходила ее смотреть. Она теперь изучила и сюжет картины, рассказывающий об одинокой, нескладной несуразной женщине, лица актеров, песни, знала наизусть слова, которые в следующем кадре скажут актеры, но от этого ей не становилось скучно смотреть картину, а, наоборот, всякий раз она отыскивала для себя что-то новое, не замеченное прежде, открывала для себя новый неуловленный ею прежде смысл. Она теперь изучила все титры перед картиной, помнила множество ненужных фамилий — художника по гриму, художника по костюмам, художника по свету, звукооператора, ассистента звукооператора, всех актеров и, конечно, фамилию автора сценария и режиссера — Вл. Векшин.

Она стала улучать время и в районном читальном зале отыскивала все, что касалось этого режиссера. Так она узнала еще про две его картины, дождалась, когда они пойдут в кинотеатре «Прогресс», и посмотрела их. Она опять не сразу запомнила лица актеров и сюжет сценариев, но опять в ней возникло то же ощущение близости этих героев, их жизни и мыслей, ощущение не только правды показанного, но и близости именно ей. Теперь она бы по любому кадру могла, наверное, узнать кинокартину Вл. Векшина — по серьезному горячему, совсем неактерскому разговору героев на экране, по их повседневному, неприглаженному виду, такому, словно в фотоателье их сняли не с внешней парадной, а подсмотрели врасплох, с обратной стороны: например, тогда, когда они пудрили перед зеркалом свои блестящие носы, по щемящим песням, которые актеры распевали совсем неактерскими, некрасивыми, дрожащими, фальшивыми голосами, и, главное, по тому, как во время кинокартины она временами сама собой отвлекалась от сюжета и переносилась мыслями к себе, начиная думать о маме, об отце, о дяде Жоржегоре и о немце Отто Карловиче, растерзанном самосудом в первые дни войны, о своей жизни с мужем, участковым врачом, жизни, двигающейся словно по мягкому войлочному кругу. И от этого, от простенького на первый взгляд, будто бы даже мелочного происшествия на экране, не было ни страшно, ни больно, ни скучно, а было смешно и грустно, а потом надолго оставалось радостное детское чувство веры в доброе и умное, в непременную разумность и справедливость жизни. В те дни Катерина Саввишна оживилась и помолодела. Она перестала казаться себе скучною и недалекою, — наоборот, представилась себе умною и значительною, раз так хорошо поняла Вл. Векшина, который представлялся ей великим. Она сходила на почту и, не спросись мужа, выписала несколько газет и журналов — все, где могло появиться имя Векшина, и все, что попадалось ей, связанное с ним, аккуратно вырезала ножницами, складывала в специальную папку и убирала на антресоли, остальные же журналы, не прочтя, без сожаления выбрасывала. Недели за три до отъезда в Москву Катерине Саввишне в сияющем оконце своей кухоньки удалось увидеть первый раз Вл. Векшина. Вечерняя передача, в которой он должен был выступить, называлась — «Я в скуку дальних мест не верю». В оконце, перед нарисованной заснеженной тайгой, за круглым столом сидели полукругом мужчины и женщины — рабочие, студенты, писатели, инженеры, директора заводов, актеры и среди них — Вл. Векшин. Говорили долго — о танцевальных и спортивных площадках, о самодеятельности и туристских походах и даже о вышивании и сборе ягод. Катерина Саввишна слушала и разглядывала говоривших с особым вниманием, стараясь угадать, какой же из сидящих перед ней в оконце Вл. Векшин. Но вот ведущий передачу повернулся с улыбкою к немолодому светловолосому длинноносому человеку, под ним появились бледные титры — сценарист и кинорежиссер Вл. Векшин, уже Векшин откинулся на спинку стула, потом почему-то закрыл и помял в ладони лицо и вдруг, сморщившись, глянул пронзительно на Катерину Саввишну, и она растерянно оглядела беспорядок на кухоньке, запахнула поглубже халатик на коленях, и с ожиданием взглянула на Векшина. Но вдруг лицо и фигура Векшина дернулись, задрожали, раздались, как резиновые, вширь, потом вытянулись в длину, потом все на экране задрожали часто-часто, будто их стали дергать сверху за нитки, и вдруг оконце озарилось нестерпимо ярким светом, раздался громкий треск — и все исчезло. Некоторое время она неподвижно глядела на мертвый пустой ящик. На кухне стало темно, стены сжались, сдавили ее. Катерина Саввишна выбежала во двор найти хотя бы электромонтера, но была суббота и трезвых монтеров не было. Телевизор починили через десять дней, но передачу не повторяли.

…Осмотрев со всех сторон зеленый предмет в скудном свете окна, Векшин возвратился к прилавку, постоял с предметом возле прилавка, задумчиво на него глядя, потом поставил его на прилавок и, не замечая завистливо благоговейных взглядов двух продавцов, быстро пошел к выходу. Люди, пропустившие Векшина в приотворенную дверь, опять сомкнулись и смотрели в щель на косые штрихи дождя. Никто, кроме продавцов и Катерины Саввишны, не заметил Векшина, никто не проводил его восхищенным или хотя бы любопытным взглядом. «Вот ведь, — думала Катерина Саввишна, с досадою глядя теперь на людей, толпящихся у входа, — любого спортсмена, любого мальчишку-актера знают по имени-отчеству, а самого главного, который создает с этими мальчишками такие замечательные фильмы, не замечают, как кассира, которому дают деньги. А может быть, даже не подозревают о его существовании, вроде моего мужа: режиссер — это вроде дирижера?» В дверную щель был виден кусок разбухшего белесого неба, мокрый асфальт с прыгающими по нему пузырями и частые косые штрихи дождя.

Один из продавцов устанавливал на полке зеленый предмет, оставленный Векшиным, другой медленно крутил ручку старинного граммофона с огромной как бы гофрированной трубой. «Я-а-а йэ-э-хала домой, — вдруг выполз из трубы дребезжащий старушечий голос, — йэ думала-а о вас…» Продавец с брезгливостью заглянул в гофрированный раструб трубы. В дождливом окне мелькнула согнувшаяся тень Векшина. В магазине стало просторно и очень скучно. Катерина Саввишна быстро подошла к прилавку и попросила выписать ей зеленый предмет. «Это? Это? Это?» — продавец долго тыкал пальцем то в зеленую шаль, то в зеленую чашку с блюдцем, то в другие зеленые предметы. «Да нет же, нет», — волновалась Катерина Саввишна, не зная, как назвать то, что ей нужно, и сердясь недогадливости продавца. Наконец продавец указал на предмет, оставленный Векшиным, посмотрел на Катерину Саввишну, как ей показалось, с удивлением и принялся выписывать чек. Когда она увидела цифру, выходящую из-под кончика его карандаша, у нее вспотел нос. Цифра, стоящая на чеке, равнялась едва ли не всем деньгам, которые взяла она с собой в Москву. Она взяла чек и нерешительно взглянула на продавца. Продавец кивнул ей и сказал, глядя на чек: «Все правильно, гражданка». Катерина Саввишна медленно пошла к кассе; ей казалось, что продавец и люди, стоящие у двери, все смотрят на нее с насмешкою. Она шла и ругала себя за то, что неожиданно для себя решила купить неизвестно зачем дорогой предмет, и очень надеялась, что когда подойдет к кассе, то касса останется пустой и у нее будет время все получше обдумать. За вычетом суммы, затраченной на странную вещь, у нее едва хватало денег на обратную дорогу. Она подумала, что займет денег у тети Жанны, но тут же подумала, что тетя Жанна денег наверняка не даст. Едва она подошла к кассе, как навстречу ей вытянулась рука: один из продавцов, тот, что возился с граммофоном, успел занять место кассира. Катерина Саввишна поспешно открыла сумочку, протянула в окошко деньги и, получив ненужную ей вещь, быстро протиснулась между людьми, стоящими у входа, и выбежала из магазина. С тяжелым предметом, завернутым в бумагу — предмет оказался не только более дорогим, но и гораздо тяжелее того, что можно было предположить о нем заранее, — Катерина Саввишна остановилась на улице под дождем, потом побежала в сторону, куда скрылась из окна тень Векшина.

…Часа в четыре дня в последнюю среду апреля месяца одной из больших московских безлюдных улиц под проливным дождем бежал невысокий мужчина средних лет без плаща и зонта. Позади него бежала женщина. Она была тоже без плаща и зонта, одной рукой она прикрывала голову сумкой, другой держала большой бумажный сверток. Мужчина был известным в Москве сценаристом и кинорежиссером Владиславом Семеновичем Векшиным, женщину звали Катериной Саввишной, она родилась и жила в К… и только вчера вечером приехала в Москву. Бумажный сверток, что держала она под рукой, был дорогим и тяжелым зеленым предметом непонятного ей назначения, только что купленным ею в комиссионном магазине.

Неожиданно Катерина Саввишна увидела Векшина в перекрестном переулке. Перегнувшись к переднему стеклу машины, он что-то делал на стекле, придерживая на голове другой рукой длинный кусок полиэтилена. Катерина Саввишна остановилась на углу переулка — предчувствие чего-то нового, радостного, легкого, предчувствие, которое сопровождало ее всю дорогу в Москву, опять вернулось к ней, и она побежала по переулку быстрее. Она уже приготовилась окликнуть Векшина, как вдруг вспомнила, что не знает ни его имени, ни отчества, в титрах и статьях его всегда подписывали — В. Векшин, Вл. Векшин. Она остановилась и стояла в переулке, держа над головой сумку и прижимая к себе странный зеленый предмет. Окликнуть — В. Векшин, или Вл. Векшин, или даже просто — Векшин представилось ей неприличным. Она видела, как Векшин распрямился, как двумя руками растянул над собой полиэтилен, словно крышу, как согнулся и по частям исчез в машине, как в машине зажегся и потух свет, как зажглись позади машины два красных злых фонарика, названия которых она никак не могла вспомнить, как машина поехала прочь от нее — шума мотора не было слышно, только шум дождя стал сильнее. Красные фонарики стали удаляться в серую циновку дождя. «Подфарники», — вспомнила вдруг Катерина Саввишна. Она почувствовала, как затекла рука, и сейчас же вспомнила про ненужный ей зеленый предмет, про то, что истратила на него все свои деньги, что тетя Жанна взаймы не даст, что придется добираться домой в общем вагоне, — от всех этих мыслей ей стало жалко себя, в переносице начало чесаться и сладко пощипывать, слез она не ощущала, только дождь на губах стал соленым. Неожиданно красные подфарники впереди мигнули раз и другой, потом остановились. Передняя дверца машины тотчас же распахнулась, из нее по частям появился Векшин вместе со своей полиэтиленовой крышей и опять склонился к переднему стеклу машины.

— Векшин! Товарищ Вл. Векшин! — неожиданно для себя громко и с отчаянием выкрикнула Катерина Саввишна и, не услышав за шумом дождя своего голоса, побежала к машине.

Векшин распрямился и хмуро смотрел на нее из-под своей крыши. Она бежала, по щиколотки оступаясь в лужи, размахивая сумкой над головой. Но вдруг, увидев так близко от себя однажды виденное, но почему-то такое знакомое, даже родное ей во всех чертах лицо, глядящее на нее сердито, она перестала бежать, пошла медленно и остановилась. Она стояла молча и не отрываясь глядела ему в лицо. Дождь лил, и оттого, что в глаза ей попадала вода, лицо Векшина перекашивалось перед ней, дрожало словно в тумане, и было похоже, будто она смотрит на него по-прежнему из своего оконца, а вся ее поездка в Москву ей только снится, и от этих мыслей ей опять стало легко, спокойно: раз так — можно не двигаться, поговорить, не думать о том, как поступить. Но вдруг она очнулась, вспомнила, что Векшин, который на нее смотрит, — живой, настоящий, что она сама, бог знает зачем, бегала за ним и теперь уже окликнула его, и окончательно потерялась.

— Да сядемте хоть в машину! — выкрикнул вдруг Векшин, сердито морщась.

В машине было светло, тепло и очень сухо. Дождь часто и жестко ударял в стекла, и в крышу будто кто-то сыпал крупу, и от этого в машине становилось еще суше, теплее и светлее. Катерина Саввишна достала платок, вытерла лицо и шею.

С промокших ее волос в разные стороны сбегали ручьи. Ручьи стекали ей за шиворот, ползли по горячей спине, по ногам, и, наверное, под ней, на красивом ковре машины, стояла большая лужа. Бумага, в которой был завернут зеленый предмет, превратилась в лохмотья, и сквозь лохмотья было видно какое-то зеленое многорукое существо. Крупы на крышу сыпали меньше, красивые сиреневые сумерки стали впереди между домами; людей на улицах стало больше, один за другими вспыхивали разноцветные рекламы и фонари; по серебряному пузырящемуся асфальту катились, рассыпаясь и съезжаясь, красные угольки подфарников, в мокром асфальте дрожал опрокинутый город.

— Не могу припомнить, ваше лицо как будто мне знакомо, — сказал Векшин. Он включил мотор, машина дрожала. Векшин смотрел на дорогу. — Тропический дождь. Последний раз я видел такой в Калькутте. Вы бывали в Калькутте? Куда подвезти вас?

— Не беспокойтесь, ради бога, не беспокойтесь, — пробормотала Катерина Саввишна, краснея при мысли, что может чем-нибудь затруднить Векшина. — Мне, собственно, здесь. Я здесь живу. Она торопливо и неопределенно махнула рукой в сторону высокого неосвещенного здания.

— Живете? — переспросил Векшин. — Вот в этом доме?

— Живу… вернее, не я, — краснея заговорила она, — моя подруга.

Векшин посмотрел на нее и пожал плечами.

— Театр закрыт на ремонт, — сказал он, — банк, как правило, охраняется. — Он перегнулся через колени Катерины Саввишны и щелкнул ручкой.

Прежде чем шагнуть, Катерина Саввишна вспомнила о зеленом предмете, что лежал у нее на коленях. Нужно было отдать его сейчас Векшину — ведь ей-то он совсем не нужен, но теперь он мог бог знает что подумать о женщине, бегущей за ним под дождем с подарком. С другой стороны — Векшин уже, вероятно, видел этот предмет у нее в руках, и не подарить его сейчас было просто неприлично. В растерянности Катерина Саввишна подняла с колен злополучный предмет, который, как теперь выходило, нельзя было ни взять, ни оставить, шагнула из машины… но тут же вскрикнула и быстро втянула ногу в машину — нога ее по колено ушла в холодный быстрый мутный поток, бегущий у тротуара.

— Что ж, — сказал Векшин сердито, — придется поехать обсохнуть, весь город — сплошная лужа.

В большом вестибюле, куда они вошли, было очень светло, тепло, тихо и безлюдно. По стенам в золотых канделябрах бесшумно и ровно горели электрические свечи. Большие зеркала много раз повторили красиво одетого, прямо и вольно идущего Векшина и ее, в примятом синем промокшем платье, с облепившими лицо мокрыми волосами, с незнакомой мелкой подпрыгивающей воробьиной походкой и с каким-то смытым, полинявшим лицом. В большой и нарядной дамской комнате Катерина Саввишна немного обогрелась и обсушилась, причесалась и глянула на себя из зеркала веселее. В зале для посетителей было полутемно, жарко и дымно, на столах горели лампы под большими цветными абажурами, и вся эта полутьма шепталась и напоминала темный цыганский шуршащий платок. Они шли по проходу между столами и часто останавливались, потому что к Векшину из темноты подходили люди. Они ударяли его по плечу, целовали его или долго трясли и целовали руку Катерине Саввишне. «Забыл, старина? Как жив, старина? А Владыкин-то погорел»,  — говорили одни, и тут же на их месте из полутьмы появлялись другие; они хлопали Векшина по плечу или целовали его и целовали руку у Катерины Саввишны. «Забыл, старина, как жив, старина, а Владыкин-то погорел», — и тут же на их месте появлялись другие: «Забыл, старина…» И Катерина Саввишна жалась к стене, стараясь как можно скорее высвободить из рук незнакомых нарядных мужчин свою красную, шершавую от частых стирок руку, и ей казалось, что отовсюду из этой разноцветной тьмы смотрят на нее блестящие любопытные глаза, что кто-то шепчется в темноте о ней и тихо хихикает над ее прической, которую теперь не носят, над ее прилипшим сзади платьем, над неновыми, немодными туфлями, в которых при каждом движении чавкала, как в болоте, вода, и в темноте пожимают плечами. Вместе с тем чувствовалось, что, хотя все эти церемонии, поклоны порядком надоели Векшину, все же он здесь как рыба в воде, и даже то, что где-то как-то погорел какой-то Владыкин, было заметно, ему приятно, и все это отдаляло Катерину Саввишну от него и от всех и делало ее, как недавно на площади, никому не нужной, посторонней.

— Как живется вам во славе, Векшин? — выкрикнул низкий женский голос.

Не останавливаясь, Векшин коротко и сердито кивнул в сторону цветка; крепко взял под руку Катерину Саввишну, стал подниматься с нею по лестнице.

— Не надо, Греточка! Он не стоит вас, Греточка, — громко и тонко сказал из оранжевого цветка мужчина. Катерина Саввишна взглянула вниз через резные деревянные перила лесенки, по которой они поднимались, и увидела запрокинутое, очень красивое, белое, сведенное гримасой, как от зубной боли, лицо с очень блестящими, очень большими, очень черными глазами, и рядом с лицом женщины — лицо совершенно лысого мужчины с внезапными седыми густыми усами. Оба лица были густо окрашены оранжевым светом.

В маленьком зале второго этажа никого не было. На светлых стенах и белых скатертях плясали красные тени — в углу зала потрескивал небольшой камин. Подошедший официант был наряден, важен, тих, нетороплив, очень вежлив и похож на знаменитого дирижера. Пока Векшин разговаривал с официантом, Катерина Саввишна сняла под столом туфли и тихонько подвинула их к камину. Неожиданно Векшин расхохотался. Он смеялся долго и громко, с каким-то очень личным выражением, как будто бы то, над чем он смеется, может быть вполне понятно только ему. Глядя на него, засмеялась тихонько и Катерина Саввишна. Официант поставил на стол вино, кофе и конфеты. Векшин встал и что-то шепнул на ухо официанту. Официант важно согнулся, полез под стол, так же важно в вытянутой руке унес туфли Катерины Саввишны на кухню. Вскоре он возвратился, важно нырнул под стол и положил под мокрые ноги Катерины Саввишны мягкий коврик. Векшин разлил вино, выпил, закурил и посмотрел на Катерину Саввишну с улыбкою.

— Этот камин — бутафорский. Настоящие в нем только вот эти два обгоревших кирпича и уголь. Все остальное — мыльный пузырь, пиротехника и электрические фокусы: электрические разряды, шелк, движок вентилятора. Тем не менее этот зал часто у нас называют каминным. Сюда принято ходить на файф-о-клок. — Векшин снова налил себе и выпил вина, велел выпить и Катерине Саввишне, чтобы согреться, снова закурил и посмотрел на Катерину Саввишну без улыбки. — Вот вы, — сказал он, глядя ей в лицо, — женщина серьезная, зрелая, должно быть, чувствующая, и вместе с тем вы уже два часа глядите на меня, как школьница на своего душку учителя. Глядите и, конечно, думаете при этом: вот человек, который живет так, как хочет, который счастлив. А между тем я не просто несчастлив — я на грани самоубийства. Возьмите мою жизнь в обычном понимании трезвых людей… Иной раз, особенно когда выпью, я и сам готов заорать блаженно: остановись, мгновенье, ты прекрасно! И в самом деле — я молод… ну, скажем, не стар. Умен — то бишь не красный дурак. Не болен — то есть практически здоров, знаменит — ну, скажем, известен в своих кругах. Богат по нашим временам — есть квартира, гараж, машина, несколько антикварных безделушек, дюжина белых рубашек, несколько сот старинных книжек, четыре костюма и почти всегда на что выпить, когда хочется. И дальше — красив, то есть получше черта, был любим, то есть знаю, что под этим подразумевают женщины, любил сам, то есть ревновал, требовал, подозревал, угрожал, — в общем, угнетал нещадно; занимаюсь любимым делом, то есть выдаются дни, когда меня не тошнит от моей работы, — и всего этого я добился сам, без родственников, наследства, протекций и темной игры. Я сын старшего пожарного из Пензы, и уж одно это многим на моем месте могло бы стать кладезем удовольствий. И скажи я кому-нибудь из тех, кто сидит сейчас внизу, как я несчастлив, — они выпучат глаза, пошушукаются и — упаси господь! — обиняками, конечно, дружно посоветуют мне, к кому обратиться за путевкой в санаторий для нервнобольных. А ведь каждый из них несчастлив как раз потому, что ему не хватает чего-нибудь из того, что у меня есть, — женщин, умения работать, славы, здоровья, денег, гаража, любимого, черт подери, дела или, наконец, просто еще одного пиджака. Заимей они паче чаяния все, что они жаждут, и тут же увидят, что по-настоящему несчастен бывает лишь тот, у кого есть все, чего он хотел.

Векшин налил себе еще вина и выпил его большими глотками. Катерина Саввишна глядела на Векшина, слушала его, придерживая дыхание, и улыбалась. Она снова испытывала то странное доверие к его словам, ту странную близость к его мыслям, когда казалось, что каждое его слово становилось ее как бы прежде, чем было высказано. Если бы можно, если бы только можно было видеть его почаще, не из оконца кухоньки, а вот так, рядом, чтобы слушать его, она, наверное, сумела бы его как-нибудь утешить, рассказав о его картинах и о той детской вере в человеческий ум и доброту, что они оживляли в ней, а он сумел бы, наверное, прояснить и те смутные мысли, которые оживляли в ней его картины, — мысли о тете Жанне и дяде Жоржегоре, которые поженились по страстной любви, а теперь на старости лет угощают друг друга тем, что завтра протухнет; и ее отношения с мужем, который так носится со своим здоровьем, что каждое утро подает ей дневное меню со строго рассчитанными калориями, и их прежнее влечение друг к другу превратил в гигиенический акт по какой-то книге; она рассказала бы ему и о маме, которая в последние годы совсем не хотела выходить из комнаты и только лежала на диване с поджатыми ногами и читала. Она читала все подряд, кроме газет. В газетах, считала мама, как и в жизни, все наврано, перепутано, и только в книгах все жизненно и красиво. Вероятно, она смешивала правду и красоту. Она тогда бы рассказала ему, как ее муж сказал однажды матери, чтобы она убрала все свои книжки, что в книгах содержится вредная организму человека пыль. Он так и кричал тогда маме: «Убирайте все свои книжечки или убирайтесь сами к чертовой бабушке! Я не желаю из-за ваших литературных мечтаний рисковать здоровьем детей и своим!» — и тогда мама, ни слова не говоря, стала укладывать книги в сетки и в хозяйственные сумки — все свои подписные издания, на которые она тратила крошечную свою пенсию, выхлопотанную ей мужем, укладывала, как и читала, все вперемешку — Бодлера, Фадеева, Сервантеса, Бабаевского, Джека Лондона, Горбатова, а потом все эти книги предлагала прохожим и убеждала их взять у нее эти книги, если они хотят понимать, что происходит в жизни; и прохожие, верно, думали, что бедняжка совсем помешалась; и хотя некоторые брали у мамы книги, но почти все книги тотчас же возвращали назад в квартиру, и было похоже, что книги сами не хотят покидать свою горячую почитательницу. Если бы можно было Векшина видеть чаще, она рассказала бы ему и о своей жизни, где дни так похожи один на другой, что о числах узнаешь только по кефирным крышкам, — жизни, в которой и не говорят ни о чем, кроме как о деньгах да о поносе, жизни, в которой и не снится ничего больше, кроме крышек от кастрюль… Она попыталась бы рассказать ему об отце… Тогда, может быть, все стало бы понятным, и стало бы ясным, наконец, продолжать ли Катерине Саввишне жить как прежде или приложить где-нибудь к своей жизни силу и начать жить совершенно иначе.

Но сейчас, когда она сидит за столом так близко от Векшина, вслушиваясь в его красивый и печальный монолог и одновременно думая о себе, Катерина Саввишна, к великой своей досаде, постоянно сбивалась на гордую постороннюю мысль, что вот рядом с ней сидит сам Вл. Векшин, Векшин, кинокартины которого смотрят миллионы людей, и он, этот великий Векшин, говорит с ней и ждет ее понимания и сочувствия, и потому она молчала, кивала Векшину и улыбалась.

— А посмотрим внимательно, что составляет мое так называемое счастье? Не слишком молод, не слишком красив, не слишком здоров, да и умен не слишком, во всяком случае уже заметна некоторая дряблость ума, не слишком талантлив, бездомен, бездетен — это, знаете ли, принято этак красиво думать, что нам, так называемым художникам, не нужен дом, не нужна верность, не нужен покой и уют, что все это сужает широту мысли художника. Я знаю, даже кораблям необходима пристань, но не таким, как мы, не нам, бродягам и артистам, это, знаете ли, сочинил глубоко одомашненный человек, для которого бездомность — романтика. Человек, который бездомен и одинок, не будет распевать о бездомности и одиночестве. Он будет ненавидеть бездомность и одиночество, как калека ненавидит войну. Калека не станет распевать о войне — о войне будет петь новобранец. Калека же, пробивающийся на своей тележке между ногами встречных, не поет ни о чем. Он сквернословит. А когда ему привалит удача напиться до отвала — он запоет о молодом парне, у которого есть две ноги и все остальное. Слава? Да, в юности я желал ее страстно, напряженно, каждую минуту, как женщину в четырнадцать лет. А тех, кто был с ней близок, то есть знаменит, обожал издали, как второклассница свою хорошенькую пионервожатую. Даже тех, кого освещала слава других, я боготворил, смотрел на них, как второгодник в телевизор на академика, я смотрел на них точно так, как вы сейчас смотрите на меня. И чем же обернулась для меня сия блистательная дама — слава?

Слава — это, во-первых, бесконечные звонки в дверь и по телефону знакомых, полузнакомых и даже совсем незнакомых людей. С бесконечными, разнообразными и всегда неделикатными просьбами: дать денег в долг или без отдачи — и суммы-то все баснословные, каких у меня и быть не может, — просьбами пристроить чьего-нибудь сына в институт, к которому я — видит бог — ни малейшего отношения не имею, с просьбами продать подешевле мою дачу, которой у меня никогда не было, или достать им вне очереди кухонный гарнитур, с просьбами похлопотать о ком-нибудь в суде. К этому постоянные назойливые приглашения отобедать в разнообразных домах: «Как, вы разве не помните? Вы нас просто убьете, мы уже и Никитиным рассказали, что вы непременно будете, — сын заедет за вами в двадцать ноль-ноль на машине». Не сумеешь выскользнуть — и вечер погиб, поминай как звали. От злости ешь сверх меры, сверх меры пьешь и тащишь весь вечер, как на буксире, беседу на уровне: ах, спойте, пожалуйста, у вас такое лицо, вы непременно должны хорошо петь, и чувствуешь себя весь вечер, черт побери, монограммой, вышитой на углу скатерти возле мережки, фамильным вензелем на чайной ложке, который тычут тебе весь вечер в нос хлебосольные хозяева. А наутро во рту так, словно съел тухлые дрожжи или наелся извести до отвала, и такое чувство, словно оконфузился в тишине официального обеда.

К тому же с того дня, когда ты вошел в чин знаменитых, вся твоя жизнь со всеми ее сокровенными, потаенными, часто постыдными подробностями обычной человечьей жизни становится общественной собственностью, как полное собрание сочинений, как могила великого покойника. Жизнь твоя, часто бессознательная, нечестная, злая, грязная, иногда совестливая, всегда путаная, мучительная и сокровенная, становится предметом громких споров, обсуждений и анекдотов. К этому еще тебя узнают на улицах, дергают за рукав, огорчают бесцеремонными расспросами, тянут выпить, разносят подлейшими словами, если ты отказываешься; в ресторанах официантки целый час, вместо того чтобы подать тебе обед, тычут пальцами тебе в спину, хихикают и шушукаются у тебя за спиною, и вот уже сам повар встанет в дверях кухни и уставится на тебя щучьими глазами, как на печеного карася, и тут уж — давай бог ноги — не дадут обедать. К этому можно добавить, что при такой жизни ты можешь рассчитывать, что однажды очень много незнакомых людей, прежде чем употребить одну из газет по назначению, прочтут мелкие буквы: сегодня… скончался… и выражают соболезнование…

Векшин замолчал, налил вина и быстро стал пить. За соседним столом зажглась лампа под зеленым абажуром. Лампа осветила красивое лицо Греты и маленького. Гретхен смотрела на пьющего Векшина, по лицу ее сползали большие зеленые слезы. У маленького была зеленая, поблескивающая, как плюшевая, голова и укропные усы.

Векшин развернул свой стул так, чтобы не видеть их, и продолжал:

— Про любовь я, кажется, уже говорил. Вот, например, эту девушку мать ее, экзальтированная женщина, маникюрша по профессии, восполнила что-то в себе недостающее — назвала Гретхен. Я звал ее Наташей. Она злилась. За то, видите ли, что я не принимаю ее такой, как есть. Но что она есть? Немного красоты, повышенная возбудимость, тщеславие, подсознательная приспособляемость — этот лысенький в нашем деле очень известный человек, — чуть-чуть удачи и очень много болезненных страстей. Она ленива, ничего не умеет, ничему не хочет учиться, ничего не хочет знать о себе. Ее развратили, прежде чем она сама успела что-нибудь сообразить. Страшно подумать, что станет с нею, когда не будет у нее этих длинных густых блестящих волос, этой розовой кожи, этих тонких рук. Впрочем, здесь еще все может сложиться вполне удачно, снимется еще несколько раз в третьесортных кинокартинах, выйдет замуж за старого богатого еврея профессора или заведующего комиссионным магазином, а когда он умрет, будет рассаживать на его даче усы клубники и продавать ягоды возле метро. — Векшин говорил торопливо, не обращаясь больше к Катерине Саввишне, словно задался целью успеть досказать выданный ему кем-то монолог. — Работу свою я знаю — из любой дряни могу сделать вполне смотрибельную, как у нас говорят, картину. Но посмотрите, на что уходит моя жизнь? Каждый день я перечитываю груды сценариев. Правда, уже давно я читаю одни заглавия. Но и от этих названий хочется залезть под стол и кричать оттуда петухом. «Жизнь идет», «До свидания, мама», «Здравствуй, мама», «До свидания», «Все будет хорошо», «Смерти нет»… Уже из этих названий видно, что все эти сценарии не годятся ни к черту, что в них нет главного — жажды автора познать принадлежащую ему жизнь со своей кочки, искренности — необходимого условия всякого искусства; конфликтов, образующих характеры, — гвоздя драматического и режиссерского искусства. В этих сценариях люди перед расстрелом не кладут в штаны, не вопят в истерике, не лижут вымазанные в дерьме сапоги своих палачей, канюча о пощаде, а рассуждают с убийцами о ценностях жизни и поют на несколько голосов гимны, как в Нормандии над рождественским гусем.

Кто пишет эти сценарии? Кто смотрит эти картины? Оборотни? А поди прищеми такому сценаристу палец — небось сам завопит как миленький, талантливо, по-человечьи!

Я, должно быть, ударен грязной правдой жизни, ударен во время войны, — я тогда был мальчиком, мне, слава тебе господи, пять лет было. Я человек ничтожный, штатский, обыкновенных драк опасаюсь, понимаете ли, вот мне и тычут: вы, младчек, на войне не были, — следовательно, и знать о войне ничего не можете. Ладно. Но я все-таки знаю, что война — это прежде всего страх, пьянство, сифилис, мародерство, развороченные красные животы, а уж потом все остальное. И чтобы знать все это — не обязательно быть на войне, потому что война живет и в мирное время и именно потому она когда-нибудь наступает.

Вот я и работаю, как мой отец, старший пожарный, — выискиваю под хламом из словесных построек живые тела того, что они все-таки знают: когда я хоть ненадолго оказываюсь один, меня начинают мучить отношения, ситуации, поступки, непохожие на те, которые описываю я сам и описания которых нахожу у других, — свои особенные, только мне свойственные мысли, представления, чувства, которые я обязан организовать в образы, иначе я поплачусь, иначе я просто сдохну; но я отодвигаю свои особенные замыслы и пишу или ставлю чью-то чужую плоскую и общую муру. Свое же сокровенное я откладываю в долгий ящик и при этом еще вру самому себе: непременно сделаю, вот только это доделаю и это, и жизнь проходит, и я не успеваю сделать ничего из того, что бы хотел, потому что меня обязывают делать другое и я уже понимаю, что никогда и ничего не сделаю из того, что хочу, потому что для этого надо спорить, ссориться, доказывать, преодолевать — бороться, одним словом, а значит, жертвовать, жертвовать покоем, самоуверенностью, а я не хочу жертвовать, не умею; я смертельно боюсь лишиться тех крохотных удобств, которые имею, которые заработал тяжким подневольным трудом: я боюсь нищеты — не образной опереточной нищеты, с заплатами на дорогих брюках, с лохмотьями из замши, а тихой, грязной, вонючей нищеты, какую я испытал в детстве, когда приходишь в гости к богатой и жадной тетке, торгующей газированной водой с сиропом, заходишь на кухню, берешь с умывальника полный тюбик зубной пасты и выдавливаешь себе в рот, облизываешься, разминаешь тюбик, чтобы не было заметно, и бежишь восвояси. Или у нее же залезаешь по локоть в помойное ведро, находишь в нем кусок осклизлого сыра и с чистой радостью, как ни в чем не бывало, запихиваешь себе его в рот, после теткиного обеда.

Я и не подозревал, как был счастлив тогда, в Пензе, когда меня никто не знал, когда мною никто не интересовался. Тогда я писал то, что мне нравилось, любил и ненавидел то, что любил и ненавидел. Тогда я был уверен, что я — это всегда я, и все, что я делаю, — делаю я. Да, я жаждал тогда успеха, но вместе с тем я был уверен, что рано или поздно успех придет ко мне, придет как заслуженное вознаграждение, а не как случайный подарок. «Погодите, — говорил я со сладкой злобой, залезая с головой под одеяло, — погодите». Я и теперь еще иногда забираюсь с головой под одеяло и бормочу по старой памяти: «Погодите…» Иногда на рассвете я думаю, что придет, непременно придет время, когда я брошу к чертям всю эту суету, уеду куда-нибудь очень далеко вот с такой славной, простодушной женщиной, как вы, буду жить среди простых людей в лесу, у озера, на берегу реки, буду колоть дрова, строгать лавки, учить детей в школе, воспитывать своих дома, косить с мужиками траву, напиваться самогоном по праздникам и писать только то, что хочу, и читать написанное на крыльце учителям деревенской начальной школы. И когда я думаю об этом, я знаю, что этого никогда не случится, — я попался к ним на крючок, я съел червяка их признания.

Катерина Саввишна смотрела на Векшина и плакала. Это были обильные страдные слезы, когда за чашкой чая с вареньем смотрят в телевизор на мучительную смерть киногероя.

Все вокруг — долгий и печальный монолог знаменитого Векшина, предназначенный ей, полыхание по его сердитому лицу красного света бутафорского камина и очень серьезный официант, похожий на знаменитого дирижера, и зеленые лица маленького и Гретхен — все казалось Катерине Саввишне очень значительным, печальным и очень красивым, и так же значительно, печально, красиво и приятно думалось ей о самой себе — что вот она, серьезная, неглупая, интересная молодая женщина с тонкой душой, похоронила себя в глуши ради детей и нелюбимого мужа, и от этих очень похожих на правду мыслей становилось жаль себя, жаль Векшина, жаль мужа и девочек, жаль официанта, маленького и Гретхен, и Катерина Саввишна плакала все сильнее, не скрывая своих слез.

На столике, за которым в кругу зеленого света сидели маленький и Гретхен, теперь ножками вверх стояли три стула. Официант вышел из кухни с туфлями в руках, важно нырнув под стол, аккуратно поставил их возле ног Катерины Саввишны. Векшин встал и, кивнув головой официанту или Катерине Саввишне, стал спускаться но лестнице. Катерина Саввишна шла за ним. Дорогу им преградили маленький и Гретхен. Маленький стоял впереди, выставив вперед голову. Было похоже, что он собрался драться.

— Помилосердствуйте! — вдруг очень тонко выкрикнул Векшин и, оттолкнув маленького, потом Гретхен, бросился вниз по лестнице.

Катерина Саввишна бежала за ним. Не оборачиваясь, Векшин пробежал нижний зал, где лампы уже были потушены, а стулья стояли на столах вверх ножками, вестибюль совершенно пустой, добежал до машины и стал торопливо открывать ее.

Катерина Саввишна, остановившись у входной двери, видела, как Векшин открыл машину и сел в нее, как зажег свет, как увидел на сиденье зеленый предмет, оставленный ею, снял с него бумажные лохмотья, повертел предмет в руках, как бы что-то припоминая, и бросил на заднее сиденье. Потом он нашел глазами Катерину Саввишну и, кивнув, пригласил сесть рядом с собой. Машина тотчас поехала. Катерина Саввишна назвала тети-Жаннин адрес.

Машина ехала. Векшин молчал. Дождь перестал. Тихие дома были темны, ночные улицы пусты и поблескивали черной водой. В черном небе стояла полная луна. Луна была вытянута яйцом. Вторая такая же луна стояла в черном асфальте. Ярко горели рекламы и фонари, и обе луны казались бледными и лишними. Внезапно машина дернулась и остановилась. Катерина Саввишна больно ударилась обо что-то плечом. Фары погасли. Стало темно.

— Черт с ним, с вашим адресом! — раздался из темноты глухой голос Векшина. — Можете думать обо мне все, что хотите. Езжайте со мной. Я до ужаса боюсь ночей. Могу встать перед вами на колени в лужу, если вам нужна вся эта канитель. Если со мной что-нибудь случится — непременно ночью. Вы — Маргарита. Помните Маргариту? У Гёте? Умоляю вас, черт подери, едете вы или нет?

— Хорошо, — неожиданно для себя самой сказала Катерина Саввишна и взглянула на неясно белеющее в темноте лицо Векшина..

Машина тотчас быстро поехала. Катерину Саввишну не удивили теперешние слова Векшина, как не удивило и то обстоятельство, что, приехав в Москву в первый раз, она среди многих миллионов людей в первый же день встретила именно Векшина. Не удивила ее и долгая откровенная речь Векшина перед ней, незнакомой ему. Напротив, все эти маловероятные романтические события, если бы речь шла о ком-нибудь другом, ей казались единственно возможным направлением событий, так как именно этот ход событий оправдывал и подтверждал то ощущение необычайного, радостного, легкого, чудесного, которое было в ней по дороге в Москву.

…Около двух часов ночи по пустым московским улицам и проспектам ехала серая машина марки «Волга». За рулем сидел полнеющий мужчина около сорока лет. Возле него сидела женщина лет тридцати. На заднем сиденье лежал зеленый предмет странной формы. Машина заметно петляла. Мужчина был известным в Москве сценаристом и кинорежиссером Владиславом Семеновичем Векшиным, женщину звали Катериной Саввишной, она родилась в городе К…, там и жила и на несколько дней приехала в Москву.

Мысли и чувства Катерины Саввишны сейчас раздваивались. Ей было то радостно оттого, что Векшин, сам Векшин, кинокартины которого смотрели миллионы людей, которого она до сих пор могла видеть только из оконца кухоньки, не только говорит с ней как с равной, но даже просит у нее помощи, и гордая радость говорила ей, что она обязана помочь ему, чего бы он ни потребовал от нее, что, может быть, вся жизнь ее была пригодна только для этой минуты, и теперь, когда эта минута наступила, надо собраться и сделать все возможное для него, даже если он потребует, чтобы она осталась с ним навсегда. В конце концов, думала она, девочки уже большие, и муж отлично с ними справится, они ведь пойдут в этом году в школу, а она в свободное время будет прилетать в К… и будет помогать им всем, чем только возможно; в конце концов, если она сумеет помочь Векшину, она справится и с работой на два дома, и с косым взглядом соседей, с укорами совести, и все как-нибудь устроится. То вступал другой голос и говорил ей, что она, провинциальная, не очень молодая, не очень умная, не очень красивая женщина, имеющая двух детей, не может ничем помочь такому человеку, как Векшин, что, с другой стороны, стыдно ей так забываться, что даже в мыслях бросать девочек и мужа, что таких резких счастливых перемен в жизни не бывает, а только в маминых книжках, что все еще может обернуться плохо и что надо немедленно остановить машину и выйти. Но вступал первый голос и говорил ей, что, может быть, тысяча таких жизней, как ее, не стоит и одной жизни такого человека, как Векшин, и что если он просит ее о помощи, то она просто обязана быть милосердной и оказать помощь, какую только сумеет, быть с ним, пока понадобится ему, и ни на что другое не рассчитывать, и все тяжелое с ним будет для нее только легким и приятным, как сегодня: и тут же другой голос стыдил ее и напоминал про девочек и мужа, и под влиянием этих мыслей она то хваталась за холодную ручку дверцы, намереваясь немедленно выпрыгнуть из машины, то отпускала ручку и ехала дальше.

Неожиданно Катерина Саввишна заметила, что машина сильно петляет. Один раз она едва не врезалась в фонарный изогнутый столб, в другой, сильно подбросив их, выскочила на тротуар. Катерина Саввишна забилась в угол и вцепилась двумя руками в сиденье, с опаскою взглядывая на Векшина. Муж ее не пил, и пьяных она боялась слепо, как черных тараканов и дохлых собак.

Там, где машина остановилась, было очень темно. Свет фар выдернул на секунду из темноты плоскую белую высокую, будто картонную, стену, и, когда свет погас, там, где только что была стена, стало еще темнее. Вокруг было темно; похоже было, что здесь пустырь, полукруг горящих вдали фонарей только плотнее сбивал тьму. Казалось, что вот-вот из этой сгущенной тьмы кто-то крикнет и жутким голосом позовет на помощь. Но все вокруг было тихо, и только высоко в черном небе, мерцая очень красным огнем и глухо урча, пролетел самолет. Под самолетом, над крышей, Катерина Саввишна увидела разноцветные, сверкающие, повисшие в темноте буквы. Буквы сбегались в знакомые слова, знакомые слова в непонятные фразы: выгодно… удобно… вкусно… питательно… дешево… владельцам машин… мопедов… мотоциклов… мотолодок… мотороллеров…

Они долго ехали в лифте. В стеклянную дверь лифта было видно, как лифт зависал между этажами, и что-то внутри у Катерины Саввишны вздрагивало и замирало, и она старалась смотреть на гладкие деревянные стены кабины лифта, но ее почему-то снова тянуло смотреть туда, где над перекрытиями чужой лестницы повисала шатающаяся кабина лифта, и она прятала от Векшина лицо, чтобы он не увидел ее смешного деревенского испуга.

В квартире, куда они вошли, стоял старый заскорузлый запах — пахло пылью и невыстиранными носками. Векшин щелкнул зажигалкой и поджег оплывшую свечу в медном позеленевшем канделябре, прибитом к стене. В темном коридоре шарахнулись и задрожали тени. Из темноты напротив двери выступило лунное тело крошечной лежащей женщины. От живого огня свечи по нему пробегали тени, и казалось, что карликовое тело лежащей женщины вздрагивает и дышит. Большую пустую комнату, куда они вошли, озаряли через большое окно дрожащие разноцветные огни бегущей на крыше рекламы. Красный, синий, зеленый, снова красный, — казалось, что мимо разноцветных сверкающих волшебных берегов плывет, покачиваясь, большой корабль…

Катерина Саввишна прошла через комнату и подошла к большому, начинающемуся от пола окну. Далеко внизу длинные разноцветные сверкающие ожерелья оплели, опутали спящий загадочный город.

Она прижалась горячим лбом к холодному стеклу. Сейчас только она поняла, что именно так тянуло ее к Векшину, к его родственным ей мыслям, — она хотела рассказать ему об отце, чья жизнь и смерть искали и даже требовали от нее объяснения, как защиты, и чтобы то тревожное и смутное, что поднимали в ней мысли о его жизни и смерти, которые всегда в ней дремали и которые разбудили кинокартины Векшина, смутные мысли, которые всегда нестерпимо тревожили ее, но о которых она никогда ни с кем не говорила, даже с мамой, сейчас бы вдруг им, великим человеком, прояснились раз и навсегда. Он, ее отец, наверное, очень боялся смерти и, наверное, потому так старался прославиться. Героем Гражданской войны ему помешала стать рабочая красная милиция — тогда ему было одиннадцать лет. Позже он улизнул как-то с артиллерийских курсов — даром ружьишком бряцать в мирное время что проку? — и поступил в частное фотоателье к немцу-фотографу.

«Только не прошло и недели, как я стала замечать, что он надолго запирается в уборной, — рассказывала мама. — Потом я дозналась, что он пишет стихи на папиросных коробках. Позже он стал читать мне эти стихи вслух. Хорошие были стихи, правдивые и очень жизненные, — что-то про голубых женщин в алых плащах, как сейчас помню. Вскоре твой отец взял у Карла Оттовича отпуск, надел на себя желтую, невозможно желтую рубаху с черным бантом на шее, приклеил к крышке своего чемоданчика изнутри портрет Есенина и уехал из К…, не простившись со мною. Вернулся он в К… примерно через год. Вернулся в обыкновенном костюме, порванном и помятом, без желтой рубахи, банта и без портрета Есенина на изрядно потрепанном чемоданчике. Лег он тогда на диванчике в комнате, которую он снял, после того как твоя бабушка отказала ему от комнаты из-за меня, на диване, лицом к стене, да так и пролежал целую неделю. Я к нему часто забегала, варила; поверишь ли, чашечку бульона редко могла заставить выпить… Ну потом ничего — встал он и как ни в чем не бывало вернулся в фотоателье, к Карлу Оттовичу». Мама всегда считала, что после первой поездки отец вернулся в К… ни с чем…

Позже, уже после смерти мамы, Катерина Саввишна в бумагах отца нашла синенькую небольшую книжечку, в которой было написано, что податель сего Силин Савва Никитич действительно является поэтом.

«Примерно через полгода, — рассказывала мама, — отец твой обвязал шею большим бантом в горошек — а уж и хорош он был в то время, ох до чего хорош! — приклеил изнутри к крышке старенького своего чемоданчика портреты Михаила Провича Садовского и какого-то провинциального актера, Милорадского-третьего, кажется, — двух, по его словам, непревзойденных и непризнанных актеров, и опять уехал из К…, не сказавши мне ничего. Вернулся он в К… снова почти через год, без банта и без портретов на чемоданчике, опять около недели пролежал лицом к стене, а потом как ни в чем не бывало вернулся в фотоателье, к Карлу Оттовичу. Надо сказать, старик всегда принимал его с большим радушием. „Фаш муш есть особенный человек, он есть вундерменш“, — всегда говорил мне этот добрейший немец».

В этот раз мама сама нашла у него красную книжицу, в которой удостоверялось, что податель сего Силин Савва Никитич действительно является актером нового театра. Через некоторое время отец стал отращивать бороду и усы, оделся в русскую рубаху навыпуск и опять отправился на вокзал. «Только в этот уж раз я его одного не отпустила, — говорила мама. — Пошла я его провожать, будто в вагон скорого поезда С… — Москва зашла да и осталась в поезде. Пришлось ему в этот раз меня с собой в Москву взять — из поезда ведь не выкинешь, штраф нам, правда, большой пришлось тогда уплатить. После его неудачи в Москве с Испанией его тогда как раз по ошибке арестовали, я тебе уже говорила, а когда выпустили, в Испании уже не воевали, а воевали на финской, но финскую твой отец почему-то невзлюбил, слава богу, хотя мне Егор передавал, через душеньку Жанну, конечно, — с отцом-то твоим они больше так и не виделись, — что неплохо бы было твоему отцу после ареста отличиться на финской, если та справка не помешает, ордена там и все прочее, тогда бы, мол, отца твоего можно было бы потом пристроить и на хорошую казенную должность. Но отец твой о финской и слышать ничего не хотел, и возвратились мы с ним опять в К… Бабушка твоя уже умерла, ты знаешь, и нам ее дом оставался. В этот раз отец твой пролежал на диване около месяца, я его с ложечки со слезами кормила, потом поднялся и вернулся опять к Карлу Оттовичу, фотография-то его сделалась уже государственной, и он в ней был директором. Он твоего отца принял с радостью — добрейшей души был этот немец, ей-богу. Эти порывы случались с твоим отцом, как с иными, наверное, запои, хотя отец твой не пил, не курил и мог быть большим умницей, когда хотел, ты знаешь. Весь фокус здесь состоял в том, чтобы уметь все это переждать, и тогда уж твой отец становился действительно умницей и мыслил очень красиво и жизненно. Потом, как ты знаешь, началась эта, последняя для него война. Грешным делом, я иногда думаю, что после своей неудачи с Испанией он только ее и дожидался. Как услышал по радио, что война началась, побрился, праздничный, чистый костюм надел, рубашку новую, чемоданчик свой неладный в мгновение ока откуда-то вынул, снова Дениса Давыдова на крышку приклеил — и в военкомат. На свидание ко мне таким радостным не бегал, как туда побежал. В тот день вернулся твой отец из военкомата мрачнее тучи, — оказывается, в военкомате в его личном деле как раз та самая справка и оказалась, по которой его из заключения меньше чем в два года освободили. А я абсолютно убеждена, что именно Егор об нем тогда хлопотал, ведь больше некому было, а время тогда, грешным делом, очень сложное было — с людьми особенно не церемонились, не разбирались. В тот день показали ему ту справку в военкомате и сказали: „Вы, товарищ, психически, как в вашей справке указано, не вполне полноценны, а поэтому невоеннообязаны“. Я, грешным делом, тогда очень обрадовалась, а отец твой лег на диван лицом к стенке и пролежал так больше месяца. Я из библиотеки после рабочего дня приду, сготовлю, а он пустого чаю попьет и опять лицом к стене — молчит. Я уж и к Отто Карловичу тайком от него бегала — не хотел он к нему возвращаться, с первых дней войны на всех немцев очень озлобился, — хотела просить старика протежировать ему в другое фотоателье, да оказалось, что Отто Карловича уже к тому времени убили, — вот как народ на немцев разъярился. Хорошо, что его жена и дочь гостили у кого-то в Сибири. К зиме, когда немецкие самолеты стали долетать до К…, отцу твоему пришла повестка из военкомата. Вернулся он из военкомата тихий да праздничный. „Вишь, — сказал мне, — и я теперь понадобился“. Взяли его из-за той справки рядовым — и в штрафную роту. До утра, я помню, мы с ним проговорили, как в первый день знакомства, — а умница был твой отец, мыслил очень красиво и жизненно… ей-богу, я не встречала никого больше, чтобы мыслил так красиво и вместе с тем жизненно. Под утро с чемоданчиком своим первый раз с начала войны в фотоателье побежал, вещи убитого Карла Оттовича на улицу повыкидывал. Может быть, с вещами все это уже лишнее было, да я не стала ему перечить — надолго ведь, может быть, расставались, да и времени у него в обрез уже было. Фотоаппарат, я помню, наладил, сфотографировал сам себя, мне не доверил, да тут же и проявил, напечатал — мне на память; фотография, как ты знаешь, не очень удачная получилась — так ведь других у меня не было, верно говорят: сапожник ходит без сапог. Поцеловал меня, значит, на прощание, фотографию оставил, чемоданчик с Денисом Давыдовым взял, провожать себя не позволил, сказал: „Вернусь через неделю, врага разгромим — и вернусь!“ — и пропал навсегда. Может быть, если бы не та справка, а значит, и не штрафная, может быть, и не пропал он так, как не жил, — может быть, могила бы была… пусть не отдельная, братская, но все же как у людей. Убили его, наверное, в тот же день, когда они ехали на грузовике из военкомата на призывной пункт. Во всяком случае, кто-то видел, как на пригородном шоссе в грузовик, в котором было много людей в штатском, прямым попаданием попала немецкая бомба. Строго говоря, неизвестно, был ли твой отец в том грузовике, потому что неизвестно, куда могли везти в грузовике тех мужчин в штатском, — если на военный склад обмундироваться, так от призывного пункта до склада ближе, чем до твоей школы, было. Но я все же почему-то абсолютно уверена, что отец твой сидел именно в этом грузовике».

Правда, мама говорила, что на том месте, куда она сразу же, как ей сказали о бомбе и грузовике, прибежала, ничего не было, кроме глубокой воронки, ни обломков, ни останков. «И это непонятно, — всегда говорила мама, — ведь должно же было от людей остаться хоть что-нибудь — руки, головы, ремни, — ну что-то ведь от людей остается в таких случаях». Но мама говорит, что сама видела — ничего возле воронки не было, даже кусков от грузовика.

Через девять месяцев, как мама в первый раз глядела на эту воронку, родилась она, Катерина Саввишна. Мама до самой смерти почему-то была уверена, что отец ехал именно на том грузовике. И когда Катерина Саввишна подросла, часто брала ее с собой на место той воронки. Там теперь зона отдыха. Как раз на месте воронки, по словам мамы, теперь красивое озерцо. А она уж видела ту воронку не один раз и знает, где она была. С одной пологой стороны озерца — пляж с разноцветными грибочками, дальше — голубая лодочная станция. По другую — крутую сторону озерца — лебединые терема. Летом по озерцу плавают лебеди и парусники, и когда солнце заходит — это очень красиво. Катерина Саввишна часто садилась с мамой на крутом берегу озерца, и они долго молча смотрели на красных от заходящего солнца лебедей, красные паруса, и мама легко вздыхала и всякий раз говорила, что наконец она счастлива, потому что Савва Силин нашел наконец то, что искал всю жизнь, — красоту, хоть и не на этом свете. Но Катерине Саввишне всегда казалось, что это не совсем так. Кроме озера на месте той воронки от отца осталась его единственная последняя фотография. Прибежав в то утро в фотоателье, он сам навел свет на стул, навел на стул фокус, рассчитал и поставил выдержку, побежал и встал перед объективом. Только, по-видимому, щелкнуло все-таки раньше, чем он ожидал. С этим кадром кончилась пленка, перезарядить кассету не было времени — так и осталось. Катерина Саввишна не видела ничего смешнее этой фотографии. Отец на ней в шляпе, стоит как-то согнувшись, одна нога поднята на бегу, шляпа сползла на макушку. Но самое смешное на фотографии — его глаза. Такие неправдоподобно растерянные, как у того киноактера, который сначала долго идет по карнизу, а потом срывается и виснет головой вниз на водосточной трубе. Только по сравнению с глазами отца на той фотографии трюк у знаменитого комика вышел совсем не смешно…

…Катерина Саввишна обернулась к Векшину. В быстро сменяющемся цветном дрожащем свете Векшин лежал неподвижно на диване, укрытый пальто, и спал, приоткрыв рот. Катерина Саввишна задула в коридоре свечу и, вернувшись к окну, снова уперлась лбом в стекло. Среди ночи зазвонил телефон. Он звонил долго, надсадно, нетерпеливо. Векшин наконец встал и, бормоча что-то себе под нос, накрыл телефон, стоящий на полу, подушкой. Проходя мимо Катерины Саввишны, он остановился у нее за спиной, постоял молча и вдруг, подпрыгнув, пропел фальшивым фальцетом: «Давно в борьбе душевных сил я истощил и жизнь, и ду-ушу…» — потом подбежал и бросился на диван, и оттуда тотчас послышалось равномерное всхрапыванье.

Катерина Саввишна села в кресло и без звука заплакала. Позже звонили в дверь. Потом стали стучать. Дверь сильно дрожала, звякала и скрипела и, казалось, вот-вот слетит с петель.

Векшин встал, подошел к дверям на цыпочках и долго вслушивался, приложив ухо к дверной щели. Потом спросил тихо и сердито:

— Кто там?

— Дворник, — отозвались по ту сторону двери веселым басом.

Векшин открыл дверь, в темном коридоре заговорили быстрым шепотом, потом громче и еще быстрее, потом кто-то исступленно выкрикнул: «О господи! — и все утихло. Через некоторое время за стеною стали слышны шаги многих ног, потом топот и шарканье, и громко ударил джаз. Векшин возвратился, лег на диван, полежал неподвижно, потом вскочил и, ударив по стене кулаком так, что задребезжало окно, пропел тем же высоким гнусавым фальцетом: «Пляши, Гретхен, пляши, Гретхен, жизнь не басня, а я не мурашонок…» За стеной взорвался хохот. Нестройно запели мужские и женские голоса: «Когда я пьян, а пьян всегда я…» Векшин лег на диван и затих. До утра за стеной непристойно гундосили саксофоны, и кто-то сердито пел по-английски.

Утром Катерину Саввишну стегнуло по глазам солнце. Она сморщилась, передвинула голову по спинке кресла в одну сторону, потом в другую. Солнце не отставало. Она повернулась в кресле и поджала под себя ноги. За окном что-то тяжело тарахтело с противным, как у бормашины, дрожанием. Сладко и тошнотворно пахло жидким асфальтом. Снизу, с большой глубины, тонкий прерывающийся голос кричал: «Ва-аля, спускай танк! Спускай та-анк на веревке-е». За стеной что-то стучало, и сильно лилась вода. Катерина Саввишна открыла глаза. В огромное, во всю стену, голое пыльное окно вваливалось голое и пыльное солнце. В лучах его, толстых как водосточные трубы, колыхались мириады пылинок. Вдоль стеклянной стены-окна стояли в тесных рядах припорошенные пылью пустые винные бутылки. Посреди комнаты, вывернувшись куда-то вбок, стоял большой темно-красный предмет на кривых ногах с копытами — не то низкий комод, не то высокое кресло. По бокам его гримасничали рогатые и бородатые головы, пучились лягушачьи глаза, извивались рыбьи и змеиные хвосты. На сиденье или столе странного предмета в запыленной хрустальной вазе стояла охапка багряных кленовых листьев, полное окурков блюдце, лежала зимняя шапка, небольшое зеркало, гаечный ключ и толстая папка с бумагами.

Векшин спал одетым на низком широком диване. В расстегнутую его рубашку были видны редкие клочья рыжеватых волос. В пыльных солнечных лучах его лицо было серым, как будто тоже пыльным, и имело брюзгливое старушечье выражение. В темноте полуоткрытого рта сияла золотая коронка. Кроме странного предмета посреди комнаты, дивана, на котором спал Векшин, и мягкого кресла. в котором сидела Катерина Саввишна, другой мебели в комнате не было. Телефон стоял на полу, накрытый сверху большой ковровой подушкой.

Через стеклянную широкую дверь видна была большая картина, висящая в коридоре: на траве в непристойной позе лежала женщина, к ней, пригнув к земле рога, спускался с горы бык.

Когда Катерина Саввишна тихонько открывала входную дверь — громко звякнула цепочка. Затаив дыхание, Катерина Саввишна выскочила за дверь и едва не сбила сидящую возле двери женщину. Женщина вскочила, и она узнала вчерашнюю Гретхен. Она, наверное, спала возле двери, прислонившись к перилам, — лицо ее было заспанным, бледным и очень сердитым. Она казалась старше и не такой красивой, как вчерашним вечером. Ниже, на лестничной площадке, стоял, прислонившись к стене, вчерашний лысый и маленький. Не дожидаясь лифта, Катерина Саввишна побежала по лестнице вниз.

— Дрянь! — громко выкрикнула ей вслед Гретхен. — Дрянное дрянцо!

…В семь часов вечера в последний четверг апреля месяца в общем вагоне пассажирского поезда Москва — С… сидела женщина лет тридцати, с лицом растерянным и усталым. Когда поезд тронулся, женщина вышла в тамбур и долго смотрела на большое яркое зарево над городом. Когда небо стало темным, женщина возвратилась в вагон, устроилась на верхней полке и, заложив руки за голову, смотрела на синий свет ночника, скользящий за окном вровень с поездом, до тех пор, пока не заснула. Женщину звали Катериной Саввишной, она два дня пробыла в Москве и теперь возвращалась домой, в К…

Выйдя утром из квартиры Векшина, Катерина Саввишна нашла такси и приехала к тете Жанне. Дяди Жоржегора не было дома, не было дома и чемодана с тюльпанами. Катерина Саввишна не стала его дожидаться, а, наскоро рассказав тете Жанне историю о подруге, живущей за городом, и о телефонном разговоре с мужем, потребовавшим будто бы немедленного ее возвращения, и отказавшись от жидкого чая в хрустальном стакане, простилась, взяла чемодан и отправилась на вокзал. Она взяла билет на ночной поезд в общий вагон и, дожидаясь поезда, долго сидела в привокзальном скверике. С досадою глядела она теперь на снующих по привокзальной площади людей, обегающих друг друга с таким равнодушием, будто это деревья в лесу; с досадой глядела она и на тихие закрытые, занавешенные окна домов, окруживших привокзальную площадь, хоронящих от людских глаз все, что за ними. Она с враждой вспоминала чинную, сиротскую, без детей и животных, чистоту тети-Жанниной квартиры, как и пыльное пустое запустение квартиры Векшина; с нежностью думала она сейчас о живом, уютном беспорядке своей крошечной квартирки, о размеренном надежном характере своего мужа, вспоминала с ласкою забавные гримаски и словечки девочек, светлое оконце на своей кухоньке, в котором когда-нибудь непременно появится другой, незнакомый ей В. С. Векшин.

Дожидаясь поезда, Катерина Саввишна то и дело вскакивала со скамейки, бежала в здание вокзала, к окошку справочного бюро, — ей все казалось, что поезд в С… непременно задержат или отменят и ей придется еще не один день пробыть в этом равнодушном непонятном ей городе.

Ночью в поезде ей снились огромные укропные усы маленького, и много голосов на разные лады повторяли страшные слова Гретхен: «Дрянь! Дрянцо! Дрянь…» Утром в поезде Катерина Саввишна пила жидкий остывший сладкий чай с сухарями. Напротив нее у окна сидела молодая женщина с маленьким худеньким мальчиком лет двух на коленях. Когда Катерина Саввишна взглянула на нее, у женщины сделалось задорное веселое лицо, она хитро взглянула на мальчика, наклонилась к нему и спросила, нарочно сильно картавя: «Скази-ка, Николенька, сто делает нас дедуска, когда влезает на песку?» Мальчик поморгал белесыми, будто седыми, ресницами и протянул тонко: «Пу-у…» Женщина засмеялась, погладила мальчика по белой голове, взглянула на Катерину Саввишну с гордостью в простодушных глазах и снова наклонилась к мальчику: «А скази-ка, Николенька, сто делает нас дедуска, когда слезает с пески?» Мальчик поднял вверх совсем белые, невидные брови и протянул басом: «Пу-у…» Женщина опять засмеялась и с гордостью взглянула на Катерину Саввишну. Засмеялась и Катерина Саввишна. Поезд все быстрее увозил ее в К… прочь от чужого города, от чужой, треклятой, какой-то скрытой от нее жизни.

За окном не было и следа вчерашней сильной московской грозы. Не было и той робкой, еле заметной дрожащей зелени, которую видела она по дороге в Москву. Леса, сады, холмы, луга и огороды — все зеленело густо, сильно, будто бы навсегда, и только в садах под деревьями было бело от опавших яблоневых и вишневых цветов; лепестки их лежали на траве под деревьями так густо, что казались снегом — первым предвестником будущей отдаленной долгой и темной зимы… Близ деревень за поездом бежали мальчишки, они свистели вслед поезду и махали прутами. А вот у колодца замерла девушка в летнем цветастом платье и, загородив глаза ладонью, смотрела на проносящийся мимо поезд. Катерина Саввишна хотела помахать девушке, но девушка уже скрылась за холмом.

Анечка и Шенечка

То лето было самым счастливым в жизни Анечки Тумановой. Наверное, каждой женщине выпадает лето, о котором она вспоминает всю жизнь с пронзительной грустью.

На маленьком крымском пляже ведомственного санатория, покрытом мелкой разноцветной галькой, очень красивой за полоской прибоя, отгороженном от общих пляжей двумя металлическими густыми заборчиками, похожими на невод, а с третьей стороны прилегающем к большому наружному парку санатория с яркими, пышными южными цветами и экзотическими субтропическими деревьями, через который на ведомственный пляж тогда еще могли проникнуть все, кто хотел, Анечка Туманова была царицей бала, вернее — царицей пляжа, еще вернее — мисс мыс Т…

В то лето ей исполнилось двадцать лет, но из-за юной худобы и удивленного взгляда никто не давал ей больше семнадцати. В то лето у Анечки были очень тонкая талия, стройные ноги, пушистые волосы, два разноцветных платья с цветами, одна пара туфель на очень высоком каблуке, много поклонников и новомодный заграничный купальник-бикини цвета морской волны. Цвета морской волны были и удивленные глаза Анечки. В то лето она первый раз была на море: она закончила первый курс консерватории на одни пятерки, и отец дал ей денег на поездку на юг, о которой она мечтала с пятого класса. В тот год прошло около десяти лет со дня окончания войны, и в Крыму уже почти не осталось следов войны: потопленные корабли обеих сторон тихо стояли поодаль от пляжей, на рейде, на дне моря, засыпанные выше ватерлиний галькой, служа прибежищем разнообразным моллюскам, рыбам и крабам; окопы и траншеи заросли травами и нарядно цветущим колючим кустарником: иглицей, шиповником, древовидным можжевельником, крымским ладанником. Роскошные дворцы русских графов и князей, в которых немцы устраивали казармы и конюшни и которые позже находились в таком упадке, что в них стихийно устроились общественные уборные, сейчас сплошь были покрыты строительными лесами, реставрировались, чтобы немного позже стать всемирно известными музеями. Обугленные в боях или порубленные немцами и румынами из страха перед партизанами вечнозеленые деревья — кипарисы, веерные пальмы, лавровишня, инжир — были уже выкорчеваны, и в парках, и по узким улочкам приморских крымских поселков и городков тихонько шуршали под вечным морским ветром молодые, тоненькие, подросшие за десять лет, такие же, как прежде, субтропические деревья, а также аборигены Крыма — бук, дубы и крымские сосны. О войне напоминали лишь кое-где встречающиеся еще в парках пни, совсем тоненькие, только что высаженные из оранжерей на месте выкорчеванных пней саженцы экзотических деревьев, огражденные самодельными деревянными низенькими заборчиками; слухи о плавучих минах, будто бы еще попадающихся в прибрежном море, пограничники запрещали подплывать близко к незнакомым предметам на воде; и на пляжах время от времени ходили разговоры, что в прошлом или в позапрошлом году чей-то катер подорвался на такой мине; да разной высоты белые обелиски из местного камня, с жестяными или фанерными красными звездами на острых концах, за простенькими деревянными оградами, выкрашенными серебряной краской, с длинным перечнем имен погибших в основании (бронзовых и гранитных памятников тогда еще не успели поставить), так же часто стоявших по обочинам крымских дорог, как некогда полосатые версты по почтовым трактам Российской империи, — в общем, Крым уже опять являл собою праздничную, нарядную экзотическую картинку. Казалось, зажили уже раны войны и в душах людей — столько здесь было в то лето нарядного, загорелого, веселого, праздничного народа. Во всяком случае, сама Анечка забыла в то лето и истошный нудный, бьющий по нервам вой сирен; и темноту, тесноту, вонь и страх бомбоубежищ; и убитую на улице бомбой мать, от которой нашли только каракулевую шапку с кожаным коричневым цветочком, — шапку и похоронили; и свое житье в детском доме в маленьком городке Средней Азии, где всех — и мальчиков, и девочек — брили наголо и где разыскал ее после войны отец; и житье без матери, всухомятку, в вечно разорванной и мятой одежде, отчего ее дразнили в школе «папенькиной замарашкой», — все тяжелое, мрачное, что успело случиться в ее недолгой жизни, как отрезало, как отрубило в то лето (и вспоминалось опять уже гораздо, гораздо позже), словно кончилась первая неправильная, несправедливая серия какого-то страшного кинофильма и началась вторая, где с первых же кадров стало ясно, что дело стремительно подвигается к бесконечной счастливой развязке.

Хотя в то лето в этом крымском поселке на берегу моря было много людей (за десять лет после войны кое-кто уже сумел оправиться и материально, и ездить на юг становилось снова модным, как до войны), но все же тогда еще на мыс Т… не было такого нашествия, как впоследствии, и можно было легко и даже не очень дорого снять комнатку возле моря в одноэтажных домиках местных жителей, построенных из того же крымского подручного материала (до карьеров и вправду рукой подать), что и обелиски: из ракушечника и инкерманского камня, в чистеньких белых домиках, алеющих на восходе солнца, высыпавших на побережье вместо разрушенных в еще большем количестве, чем до войны, как грибы после дождя.

В то лето там еще не приходилось часами выстаивать с пестреньким подносом в руках очереди в столовые и кафе, да и самих столовых и кафе по всему побережью было еще очень немного, но зато можно было пристроиться на полный пансион — тоже не очень дорого — к какой-нибудь оборотистой тете Глаше (бог весть какими извилистыми путями истории попавшей из каких-нибудь скудных глубин России к этим щедрым экзотическим берегам) на жирные щи со свининой и на настоящие блины из кислого теста. В то лето побережье еще не было сплошь застроено высоченными стеклянными отелями для иностранцев, ведомственными санаториями, домами отдыха и пионерскими лагерями; узкая прибрежная полоса еще не была сплошь рассечена высокими заборами на ломти и ломтики ведомственных пляжей — находились даже совсем пустынные берега, где можно было рискнуть и выкупаться совсем без одежды; море тогда еще не было так забито телами, как впоследствии — рыбке негде проскользнуть; в море еще не толкались, как в троллейбусе, и процент мочи в морской воде возле берега был намного ниже, чем позже. Публика на пляжах тогда была тоже не кое-какая, а избранная: тогда еще поездка на юг не каждому была по карману — то были всякого калибра начальники и всевозможные знаменитости или спекулянты и авантюристы, выдающие себя за начальников и знаменитостей или за детей начальников и знаменитостей, и, конечно, роскошные молодые дамы, роскошные бог знает — страшно подумать! — на какие средства, — словом, публика казалась Анечке как нельзя более достойной, солидной, шикарной, знающей толк во всем, в том числе и в радостях жизни, но без глупостей, и она смотрела на всех и на все вокруг так широко открытыми глазами, что они казались просто до невероятности большими.

Русые волосы Анечки и светлый пушок на щеках, руках и ногах выгорели на южном солнце до снежной белизны, и вся она — светлая, румяная, пушистая — очень напоминала спелый персик, которыми уже вовсю по баснословной цене торговали, принося прямо на пляж, оборотистые жители курортных мест. Курортное лето и радость Анечки Тумановой находились в зените.

Завсегдатаи пляжа наперебой зазывали каждый к своему кружку, добывали ей кто шезлонг, кто ласты, а кто даже надувной матрац, в то лето еще бывший предметом зависти для многих; угощали крымским сладким виноградом, персиками, абрикосами, инжиром, грецкими орехами — всеми диковинными продуктами юга; дарили ей разноцветные камешки со сквозными дырками — на счастье, и Анечка порхала по пляжу, вспоминала внезапно и рассказывала всем забавные истории про свою учительницу фортепьянной музыки, старушку, наверное «из бывших» (отец из кожи вон лез, чтобы дать дочери музыкальное образование), которая заставляла Анечку, здороваясь с ней, делать книксен; про школу, про учителей, про вечернее музыкальное училище; первая смеялась во все свои белые красивые молодые зубы; когда ее просили, с удовольствием пела военные песни, которые учила в школе на уроках пения, в хоре Дома пионеров, в вечернем музыкальном училище (арии при всех еще не решалась, хотя и знала уже несколько назубок). И если к кружку не подсаживался кто-нибудь с гитарой, которые в то лето еще не были распространены так, как позже, то она пела «так» — а-капелла, и это тоже выходило у нее хорошо, очень трогательно. У нее было тоненькое колоратурное сопрано, и вокруг нее собирались почти все, кто был на пляжике, и хлопали ей, и кричали «браво», и Анечка при этом — как и летнее море возле нее — вся искрилась и пенилась молодостью и счастьем. Когда она вставала с чьего-нибудь гостеприимного шезлонга или матраца (любезные поклонники ревностно следили, чтобы ей не лежать на гальке) и шла к морю купаться, многие, кто был на пляже, смотрели ей вслед, и она, чувствуя это, входила в море не как другие — медленно шаг за шагом погружаясь в воду снизу и обтираясь мокрыми ладонями сверху, постепенно, по всем правилам, остывая от жары, солнца, а разбегалась с берега, хоть и было больно по гальке, и — вонзалась головой в воду, с шумным плеском и каскадом серебряных брызг, и потом, как могла, долго плыла под водой, зная, что у Шенечки в этот момент испуганно сжимается сердце. Плавала Анечка хорошо с четвертого класса, с тех пор, как стала ездить на летние каникулы к бабушке в деревню с большим прудом на задах, заросшим осокой, тиной и местами подернутым ряской, в котором плавали гуси и утки и пили воду, по брюхо заходя в воду, лошади и коровы.

В то лето Анечка любила заплыть далеко в море, так что буев и не видно, перевернуться на спину, широко раскинуть руки и ноги и долго-долго смотреть в высокое голубое небо и на розовые от солнца подмышки чаек. Потом она смотрела на берег, на зеленые вблизи и голубые вдали горы, на сизые скалы с крошечными отважными разноцветными человечками, всегда карабкающимися по ним — вверх и вверх, все выше и выше, на голое светлокожее, многоголовое и многорукое чудовище, лениво шевелящееся на отлогой полоске между морем и подножием гор, отыскивала у самой воды беспокойно расхаживающего по пляжу Шенечку в полной одежде — в брюках, куртке, сандалиях с носками и белой детской панамке. Белокожий Шенечка уже в первые дни странно обгорел на пляже, и мама, с которой он приехал (он почему-то с ней Анечку так и не познакомил) и которая сидела тут же, недалеко, под тентом, тоже одетая, видно, не разрешала ему раздеваться и на ночь, наверное, вымазывала его всего, с ног до головы, простоквашей. Было непонятно, зачем Шенечка мечется возле самой воды, когда Анечка заплывает далеко в море (в первый же день его приезда выяснилось, что плавает он, как гривенники, которые отдыхающие в день отъезда один за другим забрасывали подальше в море, — считалось, чтобы вернуться когда-нибудь обратно), но все равно Анечке это приятно, и она посылает Шенечке воздушные поцелуи, зная, что с берега этого не видно, и тихонько смеется в стеклянно-гладком пустынном море.

С Алексеем Левицким — Шенечкой — Анечка Туманова этим летом перешла на второй курс консерватории вокального факультета. На занятиях по актерскому мастерству они получили задание подготовить к весеннему зачету знаменитую «сцену на балконе» — отрывок на двоих из третьего акта сцены пятой трагедии Шекспира «Ромео и Джульетта».

«По моему глубочайшему убеждению, — сказал им преподаватель актерского мастерства, — Ромео и Джульетта так полюбили друг друга потому, что были очень похожи не только внутренне, но и внешне. Родство душ выхлестнулось у них как бы через край, наружу!» И в самом деле, Анечка Туманова и Алексей Левицкий словно самой природой были созданы для того, чтобы полюбить друг друга: оба белокурые, кудрявые, с белой кожей и ярким румянцем, синеглазые, стройные, высокие — почти одинакового роста, оба одинаково быстро краснеют до самых ключиц. Они и в самом деле как будто бы с первой встречи очень понравились друг другу, во всяком случае, оба покраснели до ключиц три раза до того, как сказали друг другу первое слово: в первый раз — когда впервые увиделись на консультации при поступлении в консерваторию, во второй раз — когда увидели друг друга в списках абитуриентов, зачисленных на первый курс вокального факультета консерватории, в третий — когда увиделись в аудитории на первом занятии. Как бы откровенно подтверждая догадку всего курса об их взаимной склонности, он всегда — в лицо и за глаза — называл ее Анечкой, она тоже (при всех и в его отсутствие) называла его Алешенькой, а потом — Шенькой, потом — Шенечкой.

Постепенно все на курсе стали называть их так же — Анечкой и Шенечкой.

Однажды вечером, оставшись репетировать заданный им отрывок самостоятельно, после занятий, Анечка и Шенечка решили сыграть его на красивой старинной мраморной консерваторской лестнице с широкими мраморными перилами, причудливой мраморной балюстрадой и белыми мраморными колоннами ионического стиля, внизу, в вестибюле. Было поздно. Студенты и преподаватели уже разошлись, и мраморная лестница была чудесна, пустынна и полутемна. Было тихо. Только из какой-то аудитории на втором этаже слышались негромкие звуки рояля. Анечка встала за широкими перилами площадки бельэтажа, Шенечка подошел к ней — и репетиция началась. Слова Ромео из начала сцены, громко произнесенные Шенечкой, только что сиганувшим метра два вниз — якобы с балкона — в вестибюль и теперь стоявшего в обнимку с ионической колонной: «Привет, о смерть! Джульетта хочет так. Ну что ж. Поговорим с тобой, мой ангел. День не настал — есть время впереди», — на этот раз почему-то так тронули Анечку, что, когда Шенечка, подпрыгнув и подтянувшись на руках, опять перелез к ней через перила на площадку бельэтажа — якобы на балкон — и обнял ее, чтобы поцеловать, как и было задумано преподавателем, они поцеловались по правде, что, конечно, было вовсе необязательным по консерваторской программе первого курса актерского мастерства. Шенечка был первым, кто так красиво говорил Анечке о любви, пусть даже и не своими словами, все остальное, предыдущее враз стало глупостями и не в счет. Шенечка был первым, с кем Анечка по-настоящему поцеловалась. Шенечка сразу стал первой любовью Анечки Тумановой. Правда, было похоже, что ее первая любовь прошла уже через полчаса. Когда, казалось, навек забыв все слова трагедии Шекспира «Ромео и Джульетта» из акта третьего сцены пятой, со сладко ноющими от поцелуев губами, они вышли наконец из консерватории, было уже совсем темно.

Они медленно шли в темноте позднего мерцающего зимнего вечера, взявшись за руки и сокровенно пожимая их, к остановке автобуса, и Анечка, отец которой никогда не стеснял ее свободы, лукаво спросила Шенечку, не попадет ли ему дома, если он вернется так поздно — ведь она живет далеко, — ожидая, конечно, что он ответит ей примерно так: «Привет, о смерть! Джульетта хочет так». Но, к ее удивлению. Шенечка ответил несколько иначе: «Конечно нет. Я провожу тебя ведь только до автобуса, а потом скажу маме и папе, что задержался на комсомольском собрании».

С этого дня Анечка, несмотря на уговоры Шенечки, никогда не оставалась репетировать сцену после занятий. Бесстрашные слова Ромео: «Привет, о смерть! Джульетта хочет так. Ну что ж. Поговорим с тобой, мой ангел! День не настал — есть время впереди», произносимые Шенечкой в аудитории на репетициях, отчего-то больше совсем не трогали ее, и, когда сцена подходила к тому месту, где преподаватель велел им обязательно целоваться, Анечка отворачивала от зрителей лицо и сильно утыкалась Шенечке подбородком под нос. Впрочем, то, что они целовались в отрывке не «по правде», ничему не помешало, и им поставили зачет по актерскому мастерству.

Лежа на спине в море и глядя на закутанного Шенечку, расхаживающего в белой панамке взад и вперед по кромке берега под пристальным взглядом мамы, Анечка думает о том, скольких трудов стоило, наверное, Шенечке приехать сюда, в Крым, конечно, вслед за нею, Анечкой, пришлось даже примириться с поездкой вместе с мамой, предварительно выдумав, возможно, историю о больных связках и, быть может, даже достав справку у какого-нибудь знакомого врача, и вместе с тем как невероятно трудно ему теперь скрывать перед мамой истинную причину своей поездки — никогда не подходить к Анечке, лишь иногда едва кивая ей издали. И все же Анечке приятно, что Шенечка тоже здесь — в его присутствии все то чудесное, невероятное, что происходит с ней этим летом, становится всамделишным, настоящим, ведь Шенечка тоже все видит и замечает, а он-то будет возле нее и зимою!

Все еще лежа на спине далеко в море, в позе распятой на кресте, покачиваясь на волнах, поднятых белым катером, промчавшимся мимо, Анечка снова радостно смеется и вдруг представляет себе, как по правде начнет тонуть и закричит что есть духу: «Спа-а-а-си-и-те-е!» — и как Шенечка не выдержит и, забыв наконец о маме, и о своей конспирации, и о том, что не умеет плавать, бросится в море прямо в одежде и в панамке, и как, конечно, захлебнется тут же у берега, как их обоих спасут, как ему станет стыдно, что он не умеет плавать, и как под смех всего пляжа он начнет учиться плавать с детским разноцветным надувным крокодилом. Потом она плавно уходит в воду и, раскрыв широко глаза, плывет в красивой голубой воде, мягко изгибается во все стороны, передразнивая стройных разноцветных рыбешек, а когда снова выныривает на поверхность, то видит, что Шенечка очень быстро семенит взад и вперед вдоль берега, не решаясь ни крикнуть, ни войти в воду, и Анечка снова смеется и машет ему из воды блестящей румяной ногой…

Но когда последний краешек громадного красного раскаленного солнца медленно и тихо утопает в море — и только странно, почему тихо, почему морская вода не шипит и не исходит паром, вбирая в себя этот огненный жар, — когда стремительно упадает на землю черный южный вечер, воспламенив огромные низкие звезды, когда в темноте повсюду что-то шуршит, звенит, дрожит, шепчет и пахнет так, как будто все окатили из шланга духами, и когда, окруженная поклонниками и большими грустными бездомными собаками, которых она подкармливает возле пляжа остатками роскошных «пансионных» обедов тети Глаши, Анечка возвращается к дому, где снимает веранду, она почему-то очень сердится на Шенечку, который плетется далеко позади нее, рядом с мамой, весь обвешанный авоськами с персиками и помидорами, одеялами, полотенцами и надувными кругами.

Ночами ей часто снится Шенечка, которого все, и она сама, называют Алексеем Левицким, он шепчет ей на ухо слова Ромео из третьего акта, начала сцены пятой: «Привет, о смерть! Джульетта хочет так. Ну что ж. Поговорим с тобой, мой ангел. День не настал — есть время впереди», — и потом взмахивает руками и быстро и очень красиво плывет по воздуху стилем баттерфляй. В ее снах у Шенечки нет румянца во всю щеку, его волосы не завиваются колечками, и над верхней губой у него вместо светлого пушка — густая синяя тень, и всеми чертами, повадками он мучительно похож на кого-то, но на кого — Анечка никак не может догадаться, и утром она просыпается побледневшая, тихая и иногда, прежде чем почистить зубы, немного плачет.

Однажды вечером Шенечка догнал Анечку возле ее дома и, часто дыша и все время оглядываясь, скороговоркой (чему причиной было, конечно, не пренебрежение к ней, Анечка знала, а его положение при маме) сказал: «Анечка, мне совершенно необходимо сказать тебе вот что. Мы сейчас еще очень молоды и пока целиком зависим от родителей. Но если бы ты согласилась подождать до тех пор, пока мы оба начнем работать, я думаю, что тогда мы с тобой смогли бы пожениться».

Ничто не оскорбляет так старость, как беспечность. Ничто не обижает так юность, как расчет. Анечка обиделась. Впрочем, это нисколько ей не мешало порхать, как и прежде, по пляжу от одного кружка к другому, смеяться, петь своим тоненьким колоратурным сопрано военные песни, разгрызать на спор и на удивление всем грецкие орехи своими красивыми зубами, жевать подсоленную теплую кукурузу и все другое, чем ее щедрые любезные поклонники угощали, заплывать в море далеко за буи и любоваться ревностью Шенечки, словно привязанного к подолу мамы. И, глядя на нее, многие из тех, кто был на пляже, радостно улыбались и говорили друг другу: «Вы только взгляните, какая прелесть! Она ведь — сама юность!»

И по-прежнему вечерами, когда покорно, без звука, гасло в море раскаленное солнце, ее не оставляли томительная грусть и ощущение чего-то нового, необычайно важного, грядущего, что вот-вот наступит.

Это грядущее, новое, необычайно важное действительно явилось ей за несколько дней до намеченного ею отъезда из Крыма в образе Якова Рослова — студента струнного факультета их консерватории, неизменного лауреата всех внутриконсерваторских и даже одного республиканского конкурсов скрипачей; его большой поясной портрет со скрипкой на левом плече, со вжатым в нее подбородком, так, что под ним резкая складка, и с застывшим взмахом правой руки со смычком висел под стеклом на стене возле комнаты деканата.

Рослов был невысок, жилист, уже загорел до черноты, у него были черные прямые волосы, густая голубая тень по щекам и над верхней губой, и, взглянув на него, Анечка сразу вспомнила, на кого был похож в ее снах Шенечка. Да, Яков Рослов уплывал теперь в открытое море далеко впереди нее стилем баттерфляй и, пока она из всех сил старалась его догнать, лежал на спине и не мигая смотрел на нее коричневыми смеющимися глазами. Яков Рослов не только не стал караулить Анечку на берегу, но уже через несколько дней перестал провожать ее и до дома в окружении других поклонников и грустных собак: он снял комнату на окраине поселка и перенес туда свои и Анечкины вещи. Потом он взял ее за руку и увел с многолюдного ведомственного пляжика на пустынную полоску под скалами.

Часто из окна комнаты, где они жили теперь с Яковом Рословым, Анечка видела Шенечку в его белой панамке, который прохаживался один, без мамы, в реденькой аллее тоненьких молодых кипарисов перед их домом, и, стоя за занавеской, потихоньку наблюдала за ним. Шенечка заметно похудел, побледнел, только нос у него сильно покраснел и некрасиво лупился, и от этого красного облупленного носа на бледном лице Шенечка выглядел уже совершенно разнесчастным. Вид унылого Шенечки перед ее окном нравился Анечке, и, собрав кружевную занавеску густой гармошкой так, чтобы ее никак нельзя было увидеть из аллеи, она не отрываясь смотрела в его понурое лицо и шептала, как бы за него: «Привет, о смерть! Джульетта хочет так. Ну что ж. Поговорим с тобой, мой ангел. День не настал — есть время впереди», — и ей очень хотелось, чтобы Алексей Левицкий вошел однажды к ним в дом и по-мужски — за закрытой дверью — поговорил с Яковом Рословым. Но Шенечка все бродил вокруг дома, где они жили, и не заходил.

Однажды, когда она была дома одна — Рослов на рассвете отправился ловить рыбу к дальним скалам, — у нее в комнате появился старичок в белом парусиновом костюме, в белой соломенной шляпе с белой широкой репсовой тесьмой вокруг низкой тульи, в очень белых парусиновых туфлях (при каждом шаге над туфлями старичка клубилась белая пыль, похожая на пар, и туфли выглядели волшебно горячими), с белыми бровями, усами и бородкой и черным зонтиком с большой загнутой ручкой, на который он, припадая к нему, немного опирался как на палку. Старичок сел, повесил зонтик на спинку стула, покашлял, поиграл пальцами, как бы щекоча в воздухе кого-то невидимого, и вдруг пропел высоким дрожащим фальцетом: «На солнечном пляже в июле в своих голубых пижамах девчонка-звезда и шалунья, она меня сводит с ума…» Потом помолчал и сказал:

— Что-то не видно на пляже нашей мисс мыс Т… Некий весьма достойный юноша непозволительно сильно скучает без нашей звезды и шалуньи. Конечно, его фамилия пока не Вертинский… — Слово «Вертинский» старичок произнес, изящно грассируя, после чего тоненько, как девочка, рассмеялся, очень довольный своей шуткой. — Кстати, некий весьма достойный юноша, милая барышня, сообщил мне совершенно серьезно и совершенно секретно, что может даже застрелиться.

«Привет, о смерть! Джульетта хочет так…» — радостно вспыхнуло в голове у Анечки, и она из-за занавески посмотрела в окно. Да. Все именно так и было: Шенечка в своей детской панамке стоял в конце аллеи, прислонившись спиной к последнему тонкому кипарису.

— Да где же он возьмет пистолет? — рассмеялась Анечка.

— Вы несерьезны, любезная барышня. Тот, кто задумал себя убить, найдет оружие. Неужели вам не страшно, милая барышня, взять на себя ответственность за чужую судьбу? Может быть, то, что я скажу сейчас, останется для вас непонятным, но я всю жизнь находился в связи с одной весьма скучной дамой только потому, чтобы она не узнала горя оставленной, которого, я уверен, она бы не перенесла. Подумайте хорошенько над этим, любезная барышня. — И, припадая на черный зонтик, белый старичок важно удалился, оставив на коричневом деревянном, крашенном масляной краской полу тумачные следы своих парусиновых туфель.

Но Анечка хорошенько думать над словами парусинового старичка не стала. То есть она вообще не стала об этом думать, во всяком случае так, как хотел этого старичок. Конечно, ей не хотелось, чтобы Шенечка по правде застрелился. Но, во-первых, она никому бы не поверила, что он может это сделать, а во-вторых, старичок даже не мог подозревать, как понравились ей его слова («Привет, о смерть! Джульетта хочет так…»), да и какая же девушка не мечтает втайне, чтобы кто-нибудь из-за нее так страдал, что даже хотел бы — нет, нет, не застрелился бы, конечно, не умер, боже упаси, это было бы просто ужасно! — но только хотел, хотел из-за нее застрелиться?!

Внезапно переменилась погода, изо дня в день стали лить южные приморские осенние безнадежные дожди. Сверху и снизу, со всех сторон, поселок обложила теплая душистая, как бы сладкая и липкая вода. Началось паническое бегство северян с юга. Толпы людей хлынули на дороги, вокзалы, автобусные станции, в машины, в аэропорты, на пароходы. Оставшиеся отчаянные курортники залезли в плащи, в сапоги, под зонты и в таком виде — словно наперекор известной пословице — стали дожидаться у моря погоды, изредка появляясь в парках и у моря, но большею частью сидя во временных своих домах и попивая со своими случайными хозяевами сладкий домашний мускат. Опустели по всему побережью пляжи, столовые, кафе, рестораны, кинотеатры и танцплощадки, исчезли со скал отважные разноцветные человечки, а с зеленых гор — брезентовые палатки защитного цвета (разноцветные палатки украсили горы уже потом, через много лет), исчезли со стихийных стоянок стайки легковых автомобилей (небольшие стайки серых машин, среди которых было немало и с деревянными кузовами, — разноцветные стада разнообразных машин заполоняли Крым летом тоже значительно позже), дожди лили не переставая.

Но Анечке нравилось плавать под дождем в теплом пенистом игривом море, а Якову Рослову больше нравилось ловить рыбу между большими осклизлыми камнями у дальних скал или пить домашний мускат с хозяином на веранде, и купаться ей приходилось мало. В консерватории уже давно начался семестр, и Анечка очень волновалась, что пропускает занятия, но Яков Рослов успокаивал ее, говоря, что все равно полтора месяца все студенты будут рыть в деревне картошку, что он достанет им обоим справку у знакомого врача и они спокойно могут быть еще здесь, потому что все равно никуда не опоздают. Анечка согласилась и дала телеграмму отцу, что слегла, была с сильным гриппом, что теперь все позади, только надо немного отлежаться, чтобы не было осложнений.

Однажды Яков Рослов уехал в ближний городок купить себе кое-что из рыболовных снастей, и Анечка, оставшись одна, пошла на прежний ведомственный пляжик. Шел мелкий дождь. Пляж был пустынным и очень красивым: серая, пыльная прежде галька расцвела. Ярко цвели под дождем и пестрые полотняные тенты. Где-то вдалеке играл духовой оркестр. Две старушки в одинаковых темных плащах с головами, обернутыми целлофаном, как дорогой подарок — о полиэтилене тогда еще не слыхали — сидели на скамейке под тентом и сквозь струйки дождя, стекающие с полотняной крыши, смотрели в серое, рябенькое от дождя море. Под другим тентом сидела мама Шенечки, тоже в плаще и в крошечной красной вязаной шляпке на темени — «менингитке». Рядом с ней на газете были разложены бутерброды и помидоры. Увидев Анечку, мама Шенечки чуть-чуть кивнула ей: может быть, она все же о чем-нибудь сама догадалась, а может быть, Анечке это показалось, ведь Шенечка так и не познакомил их и прежде они никогда не здоровались… На всякий случай Анечка тоже слегка наклонила голову. Сам Шенечка стоял на большом камне в море, недалеко от берега, со стаканом в руке и старательно полоскал горло морской водой. На нем был плащ, кепка, напяленная на уши, а шея до самого подбородка была замотана белым шерстяным шарфом. Как удалось Шенечке уговорить свою бдительную маму, чтобы опоздать ему к началу семестра, и зачем он продлил в то лето свое пребывание у моря под дождем, как и многое в этой истории, навсегда осталось для Анечки загадкой.

Когда, поплавав далеко за буями, Анечка переодевалась в пляжной будке, ее тихо окликнул голос Шенечки. Она нагнулась и посмотрела в щель между досками: Шенечка с пустым стаканом в руке стоял возле будки, — конечно, с той стороны, откуда его не могла увидеть мама, лицом к морю.

«Можешь больше не беспокоиться обо мне, — сказал ей тогда Шенечка, глядя далеко в море. — Теперь я не застрелюсь. Наоборот. Я стану знаменитым. На весь мир. Теперь я понял, что нужно женщине. Женщине нужна слава. Разве бы ты променяла меня на Рослова, если бы он еще не был внутриконсерваторским и республиканским лауреатом?» Анечке очень понравились эти слова — да еще бы! Какой же девушке не хочется, чтобы мужчина стал знаменитым на весь мир только ради нее? Это, пожалуй, даже лучше, чем обещание застрелиться, ведь знаменитые мужчины прославляют в веках и своих возлюбленных!

Но все же, глядя в щель будки на опять румяное, в светлых кудряшках лицо Шенечки со светлым пушком над верхней губой, Анечка не знала, стал бы он после приезда Якова Рослова снова, даже если бы тоже был лауреатом, плавать в ее снах баттерфляем, и потому она ничего не сказала, а только перекинула мокрый купальник через верх будки, достала из кармана плаща маленькое зеркальце и ласково улыбнулась себе, прежде чем выйти на пляж. Когда она вышла из будки, Шенечка с пустым стаканом в руке, не оборачиваясь, быстро уходил к морю.

Зимой в консерватории Анечка и Шенечка почти не встречались: Анечка вышла замуж за Якова Рослова и в перерывах между занятиями носилась по лестницам и коридорам, разыскивала его в аудиториях и кабинетах и совала ему бутерброды в вощеной бумаге, а Шенечка сдал экстерном в зимнюю сессию экзамены за второй курс и перевелся на третий. Встречаясь иногда в коридорах, они только тихо здоровались. На зачете по актерскому мастерству первого курса вокального факультета, куда Анечка заглянула весной из любопытства, новый Ромео говорил другой Джульетте слова из конца третьего акта сцены пятой: «Привет, о смерть! Джульетта хочет так. Ну что ж. Поговорим с тобой, мой ангел. День не настал — есть время впереди», — и в том месте, когда надо было поцеловаться, оба так быстро отвернулись от зрителей, что Анечка, как ни старалась, так все же и не успела заметить по правде ли они поцеловались; и, глядя на них, все — и зрители и члены кафедры — улыбались и шептались между собой: смотрите, они ведь словно созданы друг для друга! И правда, эти двое тоже были до удивления похожи друг на друга: оба невысокие, тонкие, темноволосые, бледные, с серыми глазами. И, встречая их после этого зачета в коридорах и на лестницах консерватории, Анечка первая с ними здоровалась и сокровенно улыбалась, будто одна знала какую-то их тайну…

Потом она слышала, что Шенечка стал выступать в концертах от городской филармонии, видела его фамилию среди других в афишах; ей говорили, что он очень много занимается, что он не хочет оставаться в оперном городском театре, а хочет получить распределение в столичную филармонию, и что, по всей видимости, это у него получится.

Вскоре Анечка взяла академический отпуск в связи с беременностью и совсем потеряла Шенечку из вида. Консерваторию ей окончить не удалось — родился ребенок. Рослов много пил; после поздних возвращений в лоскуты пьяным из каких-то компаний, тяжелых скандальных отвратительных похмелий, судорожных непомерных приступов любви с ползаньем на коленях и целованием туфель, страшных клятв не брать больше в рот ни капли спиртного — обычно за час до очередной выпивки, пропивания всех денег (Яков Рослов сразу после окончания консерватории стал давать сольные концерты от городской филармонии и зарабатывал очень хорошо), он наконец оставил ее, и растить болезненную девочку одной было трудно.

Ей удалось устроиться преподавателем хора в музыкальную школу, и жизнь Анны Рословой (она почему-то и после развода оставила фамилию мужа) потекла более размеренно — ее лодка пристала в тихую бухту с ее никому не заметными бурями: вечным «опять до зарплаты не дотянули, надо у кого-то стрелять»; всегдашней нехваткой в доме нужных вещей и неутолимым желанием их наконец справить: постоянной жаждой «крупно» поговорить наконец с начальством и попросить прибавки к зарплате и такого же постоянного откладывания этого крупного разговора на потом; язвящими домашними ссорами по пустякам; внезапными детскими болезнями, медленным неизбежным угасанием стариков; торчанием по целым дням в очередях поликлиник и беготней по больницам; доставанием продуктов; бесконечными отупляющими хлопотами по дому; периодическими неприятностями на работе и вечной, назойливой, лишней, мешающей жаждой какой-то иной, несуществующей жизни — с тихими бурями, не сносящими вмиг с лица земли, но бесконечными и потому постепенно изнуряющими (они-то и старят) бурями, о которых и не поделишься ни с кем, неинтересно и слушать — у всех одно и то же; бурями, о которых знакомым говорят только пренебрежительно, пожимая плечами: «Ничего, живем помаленьку». Да, так было с маленькой лодочкой Анны Рословой в ее тихой бухте, в то время как корабль Алексея Левицкого шел на крейсерской скорости где-то далеко в открытом море. Окончив консерваторию раньше срока, он уехал в столицу и очень скоро стал давать там сольные афишные концерты от филармонии. Вскоре его фамилия стала появляться в газетах, журналах, книгах, имеющих отношение к музыке, а иногда и в разговорах людей, занимающихся или интересующихся вокальным искусством.

Поступив в музыкальную школу, Анечка начала работать с увлечением: прежде всего, она решила сделать свои хоровые занятия полноправным предметом среди других — многие ученики не являлись к ней на занятия в течение всего года, а вместо них в последние дни четверти приходили их мамы с большими коробками конфет. От конфет она сразу же и наотрез отказалась и в первый же учебный год своей работы выставила по своему предмету пятнадцати ученикам годовую оценку «два». Родители переполошились — формально все эти дети должны были остаться на второй год, — бегали к ней, умоляли, потом жаловались директору, дошли до Управления культуры. Рослову вызвала директор школы и, поговорив с ней о том, что расписание в семилетней музыкальной школе должно быть гибким, это ведь еще не консерватория и не училище, даже и не десятилетка, девяносто девять процентов детей не собираются посвящать себя музыке — у них есть основные занятия в общеобразовательной школе, надо считаться с этим, — поговорив так, намекнула, что строптивость в этом вопросе может плохо обернуться для самой преподавательницы, так резко, что, выслушав директрису, Анна Рослова сникла: потерять эту работу было страшно (устроиться в музыкальную школу было трудно, она и сама обошла несколько, прежде чем ее согласились взять в эту), петь самой в каком-нибудь хоре ей не хотелось; устроиться же так, чтобы петь сольно, ей было и совсем невозможно — у нее не было никаких связей и не было законченного консерваторского образования. Она отступилась, на пропуски детьми занятий хора стала смотреть сквозь пальцы, как другие преподаватели, не посещающим занятия выставляла годовую оценку «три», но от больших красивых коробок шоколадных конфет, которые приносили ей к концу года родители ее учеников, по-прежнему наотрез отказывалась.

Через несколько лет, после того как Анна Рослова ушла из консерватории, Левицкого можно было уже увидеть по телевидению и услышать по радио; уже многие в городе знали его фамилию — теперь и в разговорах людей, совершенно далеких от музыки, можно было услышать: Левицкий. Многие говорили в троллейбусе, иногда — в магазине, иногда — во дворе, в поликлинике, в химчистке, иногда — в гостях. И Анне Рословой это было очень приятно — она тогда вспоминала те слова Шенечки у желтой деревянной будки на пляже, обращенные только к ней.

Когда где-нибудь в гостях заходил разговор о Левицком, она поначалу терпела, но потом все же вмешивалась. «Кстати, я ведь его прекрасно знаю, мы учились вместе в консерватории на одном курсе», — и все смотрели на нее с уважением, как если бы в славе быстро входящего в моду певца была и ее доля заслуги, и когда все говорившие умолкали, поворачивались к ней и так на нее смотрели, ей ужасно хотелось прибавить здесь же про Шенечку, про Ромео и Джульетту, про поцелуи на мраморной лестнице, про то лето и, главное, про обещание, данное ей в щель желтой пляжной будки, прославиться на весь мир только ради нее, — но она удерживалась, ничего этого не говорила, а только сокровенно улыбалась, и легкое светлое предчувствие шевелилось в ней.

Примерно лет через восемь, после того как мы застали Анечку и Шенечку на крымском пляже, в квартире Анны Рословой раздался телефонный звонок. Маленькая дочь Анны взяла трубку.

— Мама, это тебя, мама, какой-то дядя! — Дяди маме звонили действительно редко.

— Шенечка! — вскрикнула она, едва услышала голос в трубке, но тут же спохватилась и поправилась: — Алексей!

После первых обычных горячих приветствий учившихся в ранней юности вместе, довольно еще молодых людей, не видевшихся восемь лет, после взаимных сбивчивых вопросов: как ты? что ты? где ты? кого встречала из наших? неужели? как он живет? а она? — Левицкий внезапно надолго умолк. Анна подумала, что испортился телефон, и с досадой собралась уже положить трубку, но в это время Левицкий кашлянул, и она, смеясь, рассказала ему, как только что чуть-чуть не бросила трубку, думая, что сломался телефон, но Левицкий по-прежнему молчал, и она тоже растерянно замолчала, а потом, спохватившись, торопясь и сбиваясь, почему-то стала рассказывать, как на прошлой неделе в субботу поехали с дочкой за город и как та потеряла почти новую чистошерстяную кофту, как вернулись в лес на следующее утро, просто так, для очистки совести, ни на что не надеясь, и… «представь себе, Алексей, — нашли ведь кофту: она висела в самой чаще очень высоко на елке, прямо как новогодний подарок Деда Мороза!». Но Левицкий продолжал молчать, как бы дожидаясь чего-то, и Анна опять смущенно замолчала. Некоторое время они молчали. Потом Левицкий вежливо простился с нею и положил трубку.

После этого странного звонка Левицкий снова надолго исчез из жизни Анны Рословой. Однако вездесущие волны городской молвы выносили к ней некоторые подробности его жизни, жизни знаменитого человека, доступной всем во всякое время, как городской парк или деревенское кладбище. Так она услышала, что Левицкий женился на скромной, ничем не примечательной пианистке, что у них родился ребенок, тоже девочка. Потом до нее донеслось, что Левицкий уехал на длительные гастроли за границу…

Слава Левицкого все ширилась, все росла — за его пластинками теперь уже гонялись по магазинам и говорили, что на черном рынке они стоят баснословные деньги; счастливцы, которым удавалось ненадолго заполучить его пластинки, переписывали их на магнитофонные ленты и звали к себе в гости не на чашку чая, а послушать Левицкого. Теперь уже все окружающие Анну Петровну, включая ее учеников и даже их бабушек, знали эту фамилию — Левицкий. И ей это было очень приятно: опять вспоминала то лето и те слова, сказанные ей в щель пляжной будки, и опять какое-то чудное предчувствие смущало ее…

Вернувшись из-за границы, Левицкий вскоре приехал на гастроли в город, где учился в консерватории. Поздно вечером он позвонил Анне Рословой и опять после первых вступительных вежливых фраз долго молчал в телефонную трубку. Приезжал он на концерты и еще через полгода, и еще, и каждый раз звонил ей и после нескольких незначащих слов подолгу молчал в трубку, будто дожидаясь чего-то. В такие минуты Анна испытывала неловкость и даже робость оттого, что никак не может догадаться, как ей следует себя вести: конечно, ей ужасно хотелось назвать Левицкого Шенечкой и запросто пригласить к себе на чашку чая с домашним печеньем, но он ни разу не высказывал желания ее увидеть, она не могла ни в чем усмотреть даже намека на это, и позвать его сама она не решалась. Кроме того, пока он молчал на том конце телефонного провода, она все время надеялась, что однажды, достаточно помолчав, он все-таки скажет ей так: «Вот видишь, Анечка. Я сделал, что тебе обещал. Ради тебя я стал знаменитым. На весь мир. Что ты теперь думаешь об этом?» — но Левицкий всегда называл ее только Анной, хоть и на «ты», и потом упорно молчал. Иногда после такого мучительно загадочного звонка Анна, увидев где-нибудь в городе афишу его концерта, шла в кассу, брала билет, если удавалось достать, если нет — покупала втридорога с рук и, сидя где-нибудь на балконе или за колоннами, слушала, как поет теперь Левицкий. И хотя ей казалось, что верхние его ноты, пожалуй, несколько резки, а нижние недостаточно тембрально окрашены (в глубине души она по-прежнему считала Якова Рослова, уже вылетевшего и с места последней скрипки — второй скрипки за восьмым пультом слева — симфонического оркестра областной филармонии и подрабатывающего теперь, как бродячий музыкант, на свадьбах и похоронах — слава богу, хоть они-то не переводятся на земле! — музыкально гораздо одареннее Левицкого), все же его успех ей был очень приятен, и она громко хлопала и кричала «браво» вместе со всеми…

Тем временем Анна похоронила отца и вышла во второй раз замуж за милого скромного человека — Виктора Ивановича Константинова, учителя рисования в младших классах в детской художественной школе, отца одного из ее учеников. Были неприятности в школе: длинная унизительная беседа с директрисой о нравственном облике советского учителя, но потом, когда Виктор Иванович пришел в школу и объяснил директрисе, что его бывшая жена уже два года как замужем, и принес, по требованию директрисы, соответствующие документы, вопрос «Личное дело педагога Рословой» сняли с повестки дня педсовета, и все уладилось.

Анне Петровне Константиновой было уже около сорока, ее дочери — семнадцать, и она, конечно, очень изменилась с того лета, когда мы видели ее в Крыму на пляже. Однажды Левицкий снова позвонил Анне Петровне — его звонки не были теперь для нее большой неожиданностью, хотя и не были часты, но, во всяком случае, она давно привыкла к загадочному молчанию Левицкого в телефонную трубку и не испытывала уже при этом ни робости, ни неловкости: всякие причуды могут быть у знаменитых людей! Но на этот раз Левицкий, помолчав, как обычно, внезапно пригласил ее на свой очередной концерт. Сказав, где он оставит ей билет, он снова надолго замолчал, но потом вдруг очень громко прибавил: «Надеюсь после концерта увидеть тебя наконец, Анна. Я выйду сразу после концерта, со служебного входа».

Анна Петровна отчего-то не стала звонить в школу мужу, который в тот день задержался на педсовете, чтобы пригласить его с собой на концерт, не позвала она почему-то с собой и дочь (правда, Левицкий говорил как будто только об одном билете, да ведь можно было попросить и второй, а то и просто пойти к началу концерта всем троим, да и купить билеты с рук), нет, она не стала обо всем этом думать после звонка Левицкого, она стала собираться на концерт именно одна. Она бегала по коридору, комнатам, кухне, в ванную, шарила по ящикам и ящичкам, коробкам и коробочкам, отыскивая вещи, которые берегла на особо торжественные случаи, а так как особо торжественный случай все как-то в ее жизни не наступал, то она просто никогда ими не пользовалась: французские духи, пудру, губную помаду, тонкие английские колготки — вещи, подаренные ей к свадьбе Виктором Ивановичем; лак для ногтей, бигуди, болгарский осветляющий шампунь для волос, польский бадузан, шелковый носовой платок с кружевами — вещи, купленные ею самой по случаю, впрок, да так почему-то и не нашедшие до сих пор себе применения и сейчас, когда наконец понадобились, как назло, запропастились, конечно, бог знает куда! Потом она долго лежала в пенистой ванне — как раз вспомнила, кто-то говорил, такая ванна улучшает цвет лица; затем долго завивалась, красилась, выщипывала брови (выщипала и несколько длинных темных волосков на подбородке, которые только сейчас неожиданно — к счастью! — у себя обнаружила), — в общем, суетилась, волновалась, металась. Да и шутка ли сказать — они ведь не виделись с Левицким восемнадцать лет! Да, именно, ею вдруг овладело совершенно безумное желание предстать перед ним такою же, какой она была тогда, в Крыму. Она полезла на антресоли и достала одно из двух цветастых платьев, которое чаще носила в то лето и которое почему-то так и не соглашалась отдать дочери, как та ни просила — хотя бы на время! — неожиданно своевольный каприз моды сделал это двадцатилетней давности платье снова «последним криком», — но, просунув в воротник голову, она так и не смогла спустить платье ниже округлившихся плеч. Тогда она перемерила все свои платья (три оказалось вполне приличных, если не считать еще двух юбок, вязаной кофты и замшевого жилета). Она хотела выбрать такую одежду, которая бы не бросалась в глаза своей нарядностью и вместе с тем была бы модной и красивой. Она остановилась на темно-зеленом с большими пуговицами снизу доверху — как раз по моде — и узким поясом. Перед тем как надеть его, она попросила дочь расчесать и немного подначесать ей сзади уже завитые волосы, чтобы сделать их попышнее; уж прическу-то она сумеет сделать, как в то лето!

— Куда ты так наряжаешься, мама? — спросила дочь, причесывая ее перед зеркалом.

— Видишь ли, доченька, — отвечала ей Анна Петровна, разглядывая свое лицо в зеркале и, к своему удовольствию, не замечая в нем особенных перемен с того лета, — меня пригласил на концерт один мой старинный друг. Мы с ним учились вместе в консерватории на одном курсе. Да ты, конечно, слышала его фамилию — это Левицкий. Он пригласил меня сегодня на свой концерт, чтобы узнать мое мнение об его исполнении, он очень считается со мной — в свое время он считал меня самой способной на всем курсе. Мы с ним не виделись восемнадцать лет. Не могу же я явиться на его концерт как попало.

Она надела платье и с удовольствием оглядела себя всю в зеркальной дверце шкафа: от яичного шампуня, бигуди, начеса и «Арома колора» № 8 ее волосы стали совсем светлыми, блестящими, пушистыми — как в то лето! Она постояла перед зеркалом, поворачиваясь перед ним разными сторонами, потом нагнулась и расстегнула две большие пуговицы снизу от подола — по моде.

Уже подходя к концертному залу, она взглянула в большой разрез, из которого попеременно показывались ее полные, как будто голые, под светлыми прозрачными колготками ляжки, покрытые тонкой частой сеткой фиолетовых жилок — так стало у нее после родов, — зашла в ближайший подъезд и застегнула предпоследнюю пуговицу. После концерта, на котором Левицкому, как обычно, выносили на сцену цветы в корзине и кричали «браво», Анна Петровна, волнуясь, подошла к служебному входу. Левицкий вышел в элегантном концертном костюме, с чемоданчиком и в обнимку с большой охапкой цветов, которая едва помещалась ему в руку. Тотчас же его со всех сторон облепили бог весть откуда вмиг взявшиеся молоденькие девчонки. («А ведь им сейчас как раз столько, сколько было мне в то лето», — почему-то только сейчас со страхом осознала свой внушительный возраст Анна Петровна.) Заискивающе хихикая, щебеча ему что-то любезное и вместе с тем грубо теснясь и толкаясь, тихо и злобно переругиваясь между собой — Анне Петровне было хорошо слышно — и снова обращая к нему свои лучезарные лица, девчонки простирали к Левицкому тонкие руки с зажатыми в них разнообразными предметами через головы друг друга. Оставшись в их кругу, Левицкий молча стал брать один за другим протянутые к нему предметы и на своем чемоданчике, поддерживаемом одной из девчонок, что-то быстро черкать шариковой причудливой заграничной ручкой на открытках, своих портретах, афишах, книгах, пластинках. Он делал все спокойно и быстро и походил на хорошо тренированного жонглера. Открытка порхнула из рук в руки — на чемоданчик — назад, в веер пальцев; книга вылетела из толпы — на чемоданчик — опять в толпу… Наконец он выбрался из круга девчонок, кивнул Анне Петровне так, как будто бы они виделись сегодня за обедом, и пригласил ее в такси, которое уже дожидалось его тут же, у входа. «Наверное, одна из этих нахальных девчонок подогнала», — с неприязнью подумала Анна Петровна.

Дорогою Левицкий молчал, изредка взглядывал на Анну Петровну, сидевшую рядом, и улыбался в темноте автомобиля.

Такси остановилось на площади, у лучшей в городе гостиницы, и Анна Петровна, которой никогда прежде не случалось бывать в гостиницах, вдруг совершенно потерялась и оробела. Ей отчего-то стало стыдно швейцара с золотым позументом на синей куртке и на околыше форменной фуражки, который с такой преувеличенной любезностью распахнул перед ними тяжелую дверь, что это смахивало на издевку; администраторши, сидящей за темной полированной конторкой, со строгим презрением, как ей показалось, взглянувшую на нее расширенными глазами сквозь стекла модных очков; всех, кого они встречали, — в основном мужчин, — пока поднимались в лифте и шли по узкому коридору, покрытому ковровой бордовой дорожкой с двумя зелеными полосами по бокам, освещенному нестерпимо белыми лампами дневного света, с черными номерами в белых эмалированных овалах на темных полированных дверях по обеим его сторонам, — все, все, казалось, смотрели на нее, идущую по гостинице рядом с Левицким (видела бы ее сейчас директриса!), как-то особенно долго, пристально, нагло — в общем, нехорошо, гадко! Анна Петровна всеми силами старалась не замечать этих взглядов и этих многочисленных дверей под номерами, но и взгляды, и черные цифры отчего-то сами собой так и прыгали ей в глаза, и в голове все время вертелось что-то давнее, забытое, стыдное, из школьных уроков литературы — в номерах.

Когда Левицкий брал ключ от своего номера у коридорной на этаже, та выпялилась ей в лицо с таким восхищенным гнусным любопытством, что и в ящике с ключами шарила не глядя, и ему пришлось менять у нее ключ два раза.

Пока в роскошном номере Анна Петровна заменяла прежние, чуть привядшие цветы в вазах (жалко выбрасывать в корзину!) новыми (Левицкий так и не предложил ей ни одного цветочка из этой охапки), он переоделся в ванной из своего великолепного концертного пиджака в великолепную малиновую стеганую пижамную куртку с золотыми пуговицами, сходил в буфет и принес великолепное вино и великолепные бутерброды.

Он молча, попивая вино из бокала, выслушал ее робкое замечание о его низких и высоких нотах и только под конец вдруг громко кашлянул, и от этого звука Анна Петровна почему-то сразу смешалась, покраснела и замолчала; и спросил, как всегда, о сокурсниках, о Рослове, потом, прищурившись, долго смотрел на нее и вдруг сказал: «Стареем мы с вами, Анна Туманова, неудержимо стареем, да…» — и в его голосе ей почудилось удовольствие. Потом он встал, подошел к ней, подсел на ручку ее кресла и молча обнял одной рукой вокруг груди.

— Ой! — вскрикнула, как девочка, Анна Петровна и покраснела, как в то лето, до самых ключиц. — Зачем же, зачем же, не надо, не надо ведь, Алексей!

— Не хочешь? — просто, очень обыденно спросил Левицкий, так как если бы она отказалась выпить стакан чая. Он медленно убрал руку, встал и пересел в кресло напротив. — Зачем же, в таком случае, ты ко мне поехала?

Анна Петровна сильно смутилась. Нет, она даже разозлилась! Ведь это она сама пошла на его концерт без мужа и дочери, сама приехала к нему в гостиницу и сама ни слова ему про них не говорит — он человек тактичный, он ничего не спросит! Да еще эта проклятая пуговица, расстегнутая на подоле! (Она, конечно, немедленно застегнула ее под столом.) И что же он должен был после всего этого про нее подумать?! Она вскочила с кресла и неловко затопталась на месте, желая и не решаясь уйти, но Левицкий, будто ничего не замечая, придвинул к ней полный бокал вина, и она опять села. И тут то давнее, светлое и легкое предчувствие вдруг очнулось в ней, стало томить ее, потом подниматься откуда-то снизу, все выше и выше, как ртуть в градуснике больного, пока веселым теплом не разлилось в горле. Она выпила вина, развеселилась, разболталась, разулыбалась, рассмеялась, стала вдруг вспоминать и рассказывать всяческую чепуху о том, например, как Боголюбов, ее ученик из четвертого класса, из вполне интеллигентной и даже музыкальной семьи, называет ее на уроках Манной Петровной и этим срывает уроки, потом вдруг совсем расхрабрилась и своим немного уже осевшим колоратурным сопрано спела ему одну из военных песен, которую чаще всего пела в то лето на пляже, — этого с ней уж и вовсе давно не случалось: за стенами школы она теперь совсем забывала, что умеет петь.

Левицкий слушал ее молча, не перебивая и не вставая больше со своего кресла, смотрел на нее, чуть прищурившись, улыбался и кивал головою. Потом вдруг резко отодвинул кресло, встал, прошел в ванную, вышел оттуда в великолепной замшевой куртке и предложил проводить ее до такси.

Когда такси с Анной Петровной отъехало со стоянки, Левицкий вдруг отчаянно замахал руками и бросился за машиной. У Анны Петровны вспорхнуло сердце, и она, слыша сама, как дрожит и прерывается ее голос, попросила шофера немедленно остановиться. Левицкий догнал машину, открыл дверцу и, шумно дыша, наклонился к ее уху и шепотом спросил, есть ли у нее деньги на такси…

Лет через семь после этой встречи Анна Петровна Константинова, у которой было уже два внука, одевалась в вестибюле одного кафе, где вкусно и разнообразно готовили сладкие блюда, — иногда она позволяла себе здесь отдохнуть от невидимых однообразных изнурительных бурь своей тихой бухты. Трудно было уже узнать в этой поседевшей женщине с большой грудью, лежащей на высоком животе, юную, похожую на спелый персик Анечку Туманову. Неожиданно Анна Петровна увидела входящего с улицы в стеклянную дверь кафе Левицкого. И у грузной Анны Петровны тихо шевельнулось сердце. Левицкий не звонил и не появлялся у берегов ее бухты с того дня, когда она была у него в гостинице. Но за это время она еще чаще, чем прежде, видела и слышала повсюду его фамилию.

Левицкий тоже очень переменился с того лета: он весь как-то смешно надулся, будто его шутки ради накачали воздухом, а лицо у него сделалось непомерно длинным оттого, что его лоб стал в два раза больше. Одет он был чрезвычайно нарядно, как девушка на праздник, — что-то на нем цвело, поблескивало, пушилось, искрилось.

«Привет, о смерть! Джульетта хочет так. Ну что ж. Поговорим с тобой, мой ангел. День не настал…» — донесся до Анны Петровны очень знакомый голос, словно бы откуда-то сбоку. «День не настал… не настал… не настал…» — твердила она себе, но дальше никак не могла вспомнить.

Она уже хотела окликнуть Левицкого (он только что подошел к гардеробу), но в это время он сам вдруг обернулся и посмотрел прямо на нее. Светлые брови его шевельнулись и поползли к переносице; наморщив лоб, прищурившись, он быстро стал перебирать пальцами в замшевых перчатках с мехом, потом взглянул на гардеробщика, снова — на Анну Петровну, глаза его еще больше сузились, лоб еще больше сморщился, он чуть шагнул в ее сторону, но вдруг быстро засучил рукав своей пушистой меховой шубы, взглянул на большие золотые часы с золотым широким плетеным браслетом и, не раздеваясь, торопливо зашагал в зал кафе: через двадцать минут кафе закрывалось на обеденный перерыв.

Анна Петровна хотела было пройти в зал за ним, но взглянула в большое зеркало возле гардероба на свой лысеющий по краям воротничок — щипаный и крашеный кролик под котик, на свое синее пальто, которое было заметно вздернуто на животе и сильно морщинилось по бокам и сзади (пальто было сшито, пожалуй, за год до ее встречи с Левицким в гостинице, позже только пуговицы и петли переставлялись, и теперь они уже перешагнули через край полы), и пошла домой.

Уже войдя в свой подъезд, где сильно пахло горелым луком (конечно, опять зять в пику ей — оттого, что она ушла воскресным днем по своей надобности, — взялся сам приготовить обед детям и, как всегда, все спалил!), она вдруг вспомнила конец того четверостишия Ромео из «сцены на балконе» трагедии Шекспира: «День не настал — есть время впереди…» Вспомнила — и почему-то обрадовалась.

ПЬЕСЫ

Плюшевая обезьяна в детской кроватке

(Роль)

Пьеса-роман в двух частях, пяти главах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Ф л о р и н с к а я  А л и с а — актриса, 28 лет.

Д м и т р и й  З а х а р о в и ч — строитель, 35 лет.

К о р о б к о в  В а л е р и й  С е м е н о в и ч — школьный товарищ Дмитрия, 35 лет.

Ж а н н а  М и х а й л о в н а — его жена, 35 лет.

Ж е н щ и н ы  в очереди.

Действие происходит в Москве.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Зима. Большая комната. Мебели почти нет: расстеленная постель на раскладушке, несколько стульев, платья, пальто и кофты развешаны по стенам, на одной из стен висит гитара, в углу на коробках, прикрытых пестрой материей, стоит довольно большая фигура женщины в длинном платье с поднятым мечом в руке. Фигура из белого мрамора. Телефон стоит на полу, также на полу много букетов живых цветов в бутылках из-под молока и банках. Еще не рассвело. Комнату освещают несколько светящихся окон в доме напротив. Никого нет. Но вот распахивается входная дверь и тут же быстро закрывается. В комнату входит закутанная с головой фигура с ведром и шваброй. Она ставит швабру в ведро, подходит к окну и закуривает. Светает. Женщина все стоит у окна, курит. Гаснут окна в доме напротив, она все стоит, когда становится совсем светло, женщина снимает с себя платки и всю темную неуклюжую одежду и остается в черном купальнике. Это оказывается худенькая молодая женщина. Она берет стул, ставит его на середину комнаты и, опираясь одной рукой на его спинку, начинает медленно и грациозно делать экзерсис, тихо считая себе: и — раз, и — два, и — три… Звонок в дверь.

Ф л о р и н с к а я  быстро накидывает старенький халат и бежит к двери.

Флоринская. Кто?

За дверью молчание.

Кто?

Снова молчание.

(Ф л о р и н с к а я  пожимает плечами и идет в комнату. Там сбрасывает халат, подходит к стулу, но в это время снова раздается звонок, Ф л о р и н с к а я  пожимает плечами, надевает халат и бежит к двери.)

Кто?

Дмитрий (за дверью). Мне нужно видеть актрису Флоринскую. Она здесь живет?

Флоринская. Да. (Открывает дверь.) Это я.

За дверью Д м и т р и й  с большим букетом и с портфелем.

Пауза.

Что вы хотите?

Д м и т р и й  молчит.

Я слушаю!

Дмитрий. Ради бога, простите меня… Вам это, может быть, покажется странным, но я… крайне смущен, увидев вас так близко… К тому же из-за двери я сразу узнал ваш голос… На сцене, при ярком свете, вы мне казались нереальной… Я почти не верил в ваше действительное существование… а тут… вы здесь… совсем рядом… в этом стареньком халате…

Флоринская. А что, вы ожидали меня увидеть спозаранку в бальном платье?! Вы, наверное, думали, что к вашему раннему приходу я как раз только вернулась с бала?! К тому же вы не предупредили меня о своем визите — я бы по крайней мере успела переодеться!

Дмитрий. Я понимаю, что с моей стороны все это выглядит нахально, нагло и, что хуже всего, наверное, даже пошло… но, видите ли, дело в том, что я насобирал цветов еще вчера — правда, не этих, а других, вчерашние без вас сильно загрустили, — в первом антракте я очень хотел вынести их вам на сцену, но вам подносили столько цветов, что я как-то постеснялся толкаться со своими, я ждал вас потом у выхода из театра, ждал долго, пока во всем здании не погас свет, но вы, очевидно, вышли через другие двери. И вот вчера же вечером я имел наглость попытаться узнать ваш телефон по «09»… ведь ваша фамилия и инициалы были в программке… я очень хотел поступить так, как все порядочные люди, то есть позвонить вам и договориться о встрече… если бы вы, конечно, согласились… но, к сожалению, мне ответили, что на вас телефона не значится. Тогда я набрался нахальства, дождался, когда откроется утром городская справка, и узнал ваш адрес. Правда, я не знал ни вашего имени и отчества, ни города, где вы родились, но моих скудных сведений оказалось достаточно. (Пауза.) Я, конечно, понимаю, что это чудовищное нахальство с моей стороны и, что совершенно ужасно для меня, может быть, это выглядит даже пошло, но позвольте мне вручить вам… нет, отдать, в общем, примите от меня… эти цветы…

Ф л о р и н с к а я  стоит и смотрит на него.

Вы, наверное, сердитесь, что я так рано… и без звонка… но я выждал несколько времени для приличия… я приехал к вашему дому совсем рано. Но, по-видимому, я выждал недостаточно… но дело в том, что я непременно хотел застать вас дома… в общем, чтобы вы еще никуда не успели уйти… потому что я просто должен отдать вам эти цветы, потому что… потому что мне очень понравилось, как вы вчера играли…

Ф л о р и н с к а я  молчит и смотрит.

Вам не холодно стоять возле двери? Вы ведь без рукавов. Я могу дать вам накинуть свой шарф — он у меня очень большой…

Флоринская (смеется). Если мне холодно, я могу подобрать что-нибудь из собственного гардероба. Я ведь у себя дома. (Берет наконец цветы.) Спасибо.

Дмитрий. Ужасно рад, что увидел вас так близко… И мне ужасно… то есть, очень… в общем, чертовски не хотелось бы никогда больше не увидеться с вами… Не могли бы вы, если вам это, конечно, не чересчур трудно, записать номер моего рабочего телефона? Может быть, когда-нибудь вы бы сумели позвонить мне… от скуки… в общем, от нечего делать… и поверьте, я был бы ужасно… кошмарно… ну, в общем… короче говоря… рад…

Пауза.

Флоринская. Что ж. Зайдите в комнату. Правда, у меня беспорядок. Минуточку. Я сейчас. (Входит в комнату, быстро заталкивает ведро под раскладушку, швабру за платья. Накрывает раскладушку пестрым одеялом.) Входите!

Дмитрий. Поверьте мне, я ни за что бы не стал так злоупотреблять вашим гостеприимством, если бы мне так не хотелось найти какие-нибудь пути, чтобы не потерять вас из виду… я бы, конечно, мог ходить и смотреть на вас вечерами в театре, но в ближайшее время вы больше не играете — я искал вашу фамилию и в недельной программке и в афишах… а мне очень хотелось бы… хотя я тысячу раз понимаю, что это звучит пошло… продолжить наше знакомство, если, конечно, у вас нет причин, которые бы препятствовали этому… чего мне, как вы сами понимаете… очень не хотелось бы…

Флоринская (смеется, отыскивает в углу пустую банку и ставит в нее цветы). А вы — смéшный. Снимайте пальто. Снимайте, снимайте! Как раз сейчас вы мне нисколько не помешаете. Вешайте на любой гвоздь. Садитесь на любой стул. Только у какого-то подгибается ножка.

Дмитрий. Так вот у вас телефон! Почему же мне сказали, что его нет? Клянусь, что я справлялся по «09» и мне именно так и сказали. Он что, еще не включен?

Флоринская. Этот телефон — коммунальный. Кроме моей комнаты в квартире еще две — там живут мужчина и женщина, но они все время расходятся или, наоборот, сходятся и почти никогда не бывают здесь. Когда их нет, я беру телефон из коридора к себе, благо, он стоит возле моей двери. Это мне очень удобно. (Пауза.) А теперь сядьте-ка, пожалуйста, ко мне спиной — я еще не закончила экзерсис.

Дмитрий. Простите, что вы не закончили? Если это не секрет, конечно.

Флоринская. А вы и в самом деле — смéшный. Что же, очень жаль, что наутро после спектакля меня посетил с цветами не театральный критик.

Дмитрий. Вы попали в точку. А как догадались?

Флоринская. Увы! Если бы вы имели хоть малейшее отношение к искусству, вы бы не спросили меня, что такое экзерсис. Экзерсис — это система балетных па, то есть балетных движений. Вы простите, но я буду упражняться в вашем присутствии. Если я хотя бы одно утро не сделаю экзерсиса, мною овладевает такое чувство, как в детстве, будто бы я зажилила чужую игрушку.

Дмитрий. Так, может быть, мне лучше уйти и вернуться попозже, когда вы скажете… если вы разрешите, конечно…

Флоринская. Нет, нет, вы мне не будете мешать, мне даже лучше поболтать сейчас с кем-нибудь. Вы только сядьте спиной и смотрите в угол. Или лучше отойдите к окну — из любого окна можно увидеть уйму интересного!

Д м и т р и й  подходит к окну.  Ф л о р и н с к а я  хочет скинуть халат, но взглядывает на его спину и снова завязывает халат, подходит к стулу и продолжает делать экзерсис, считая себе вполголоса: и — раз, и — два…

Дмитрий. Даже если бы я не был вчера на спектакле и не видел всего своими глазами, по количеству здесь цветов я бы догадался, что вы актриса и что вчера у вас был необыкновенный успех. Про эту комнату можно даже сказать по-старинному сентиментально: она просто «утопает» в цветах.

Флоринская. Да, актрисы — счастливые люди, они одни из немногих, кто может получить много цветов до дня своих похорон. И — раз… и — два…

Дмитрий. А что, простите, балет — ваше хобби?

Флоринская. И — раз, и — два… О, нет, что вы, я терпеть не могу всех этих балетных кривляний! И — раз, и — два…

Дмитрий. Значит, они обязательны для каждой драматической актрисы?

Флоринская. И — раз, и — два… В принципе нет. Но для актрисы, которая рассчитывает на какое-то будущее, совершенно необходимы. Вы даже представить себе не можете, сколько времени актрисе моего возраста приходится колдовать над собой, чтобы быть, как у нас говорится, в форме. И — раз, и — два… И все это затем только, чтобы услышать одну-единственную фразочку от режиссера, вроде такой: «…а вы как будто неплохо смотритесь сегодня, Флоринская!» И — раз, и — два…

Дмитрий. Сурово.

Флоринская. И — раз, и — два… Приходится возиться с собой, по участкам разбирать себя для этого на составные части… и — раз, и — два… отдельно заниматься глазами, губами, бровями, ногтями, пятками, ресницами, подмышками, локтями, шеей и так далее… И — раз, и — два… И — раз, и — два…

Дмитрий. Насколько я успел заметить, все само собой у вас прекрасно.

Флоринская. И — раз, и — два… Увы! Прекрасным… само собой в моем возрасте уже ничего не бывает! И — раз, и — два…

Дмитрий. Странно. Вы совершенно лишены кокетства. Зачем вы рассказываете мне все это? Зачем вы все время подчеркиваете ваш «преклонный» возраст?

Флоринская. И — раз, и — дна… Как раз наоборот, я страшная кокетка. Вы разве не заметили, что я все время напрашиваюсь на похвалу? И — раз, и — два… Только кокетство у меня совсем другое — профессиональное. Я гораздо больше горжусь достижениями в работе над своей внешностью, чем стыжусь возраста. И это вполне понятно: все эти старания — важная часть моей работы. И — раз, и — два… Что же вы не скажете мне: «Молодец, ваши труды не пропали даром, вы здорово сохранились, черт возьми!»?

Дмитрий. Да потому, что вы совершенно не сохранились!.. В вас еще нечему сохраняться. По-моему, вы так молоды, что рано пустились в такой отчаянный бой с надвигающейся старостью. Но вы меня теперь заинтриговали. Если уж вы так со мной откровенны, то тогда уж скажите, сколько вам лет… Вы вправе и не ответить, конечно…

Флоринская. И — раз, и — два… На этот вопрос абсолютно честно актриса может ответить только двум людям: врачу и милиционеру, и то, если они припрут ее к стенке. Всем остальным она, разумеется, соврет. Но раз уж у нас с вами зашел такой откровенный разговор… И — раз, и — два… Мне уже — увы — двадцать семь!

Дмитрий. Вы выглядите много моложе. Честно говоря, я даже стеснялся вашей неприличной молодости. Но рядом со мной вы все равно девчонка. Мне — тридцать пять.

Флоринская (заканчивая). И — раз, и — два, и — три, и — четыре… Ну вот. Сейчас я поставлю чайник. Вы, наверное, тоже еще не завтракали?

Дмитрий. Нет, нет, я ел, ради бога, не беспокойтесь!

Флоринская. Ну, все равно. У меня ведь ничего нет. Чтобы не полнеть, я не держу в доме никаких продуктов. Кроме того, я ведь не ждала сегодня гостей. А выйти в магазин я сейчас не могу — на то у меня есть причины.

Дмитрий. Да нет же, я действительно ел…

Флоринская. Не страшитесь объесться! Я же говорю вам, что мы с вами выпьем чаю только символически! (Берет со стены одежду и уходит.)

Оставшись один,  Д м и т р и й  с интересом рассматривает комнату, банки с цветами, мраморную фигуру женщины с мечом, гитару.

Возвращается  Ф л о р и н с к а я, она переоделась.

Дмитрий. Вы живете как старый холостяк, которого обхаживает пожилая вдова. О вдове здесь напоминает обилие цветов и вот эта мраморная женщина. О холостяке говорит все остальное. И особенно эта гитара на стене — у нее такой бесшабашный вид. Это, должно быть, старинная и очень дорогая статуя?

Флоринская. Да, это старинная статуйка. Но не думаю, что она дорогая, хотя, впрочем, может быть — мне никогда не приходило в голову ее оценить. А для меня она очень дорогая. Это статуйка моей двоюродной бабушки. То есть это и есть сама моя бабушка.

Дмитрий. Ваша двоюродная бабушка была воительницей?

Флоринская. Нет, тоже актрисой. Но очень недолго. Это печальная история. Она была француженкой и работала в одном из театров в Париже. Тогда-то ее изваял в мраморе один молодой французский скульптор. Здесь она в какой-то роли из пьесы не то Корнеля, не то Расина. Однажды ее увидел в спектакле русский критик, живший тогда в Париже. Он поместил про нее огромную статью в газете, где превозносил ее красоту и страшно ругал за бездарность. Вскоре они поженились. Видимо, он убедил ее бросить сцену, во всяком случае, после замужества она уже никогда на сцене не выступала.

Дмитрий. Что же тут печального? По-моему, это прекрасная история.

Флоринская. Вы думаете? Я пойду принесу чайник. (Уходит.)

Д м и т р и й  снова рассматривает комнату. Возвращается  Ф л о р и н с к а я  с чайником.

Дмитрий. Такое ощущение, что вы совсем недавно сюда переехали.

Флоринская. Да. Я живу в Москве полтора года. А родом я из Саратова.

Дмитрий. Какое странное совпадение. Я тоже живу здесь немногим больше года. По-моему, прекрасно, что мы наконец нашли что-то общее. Только у меня пока еще нет такой шикарной комнаты.

Флоринская (разливает чай в граненые стаканы). Выпейте чаю. К чаю у меня ничего нет. Разве что вот соленые сухарики. Со сладким чаем вкусно. Это пустая комната кажется вам шикарной? В таком случае, где же живете вы?

Дмитрий. За городом в деревянном доме. На чердаке. Если вам так больше понравится, то можно сказать — в мансарде. Значит, мы с вами оба новоселы в этом древнем городе? Вам не кажется странным такое совпадение?

Флоринская. Что же тут странного? Во все времена во всех странах люди ехали в столицы в поисках удачи, славы, счастья, денег, удовольствий, приключений и еще бог знает чего. Этими сюжетами полны старинные романы всех времен и народов.

Дмитрий. А вы приехали в столицу в поисках чего?

Флоринская. А вы еще не догадались? Конечно, я приехала сюда за славой. Я ведь актриса. И ужасно честолюбива. Я хочу играть самые лучшие роли в самом большом театре страны, и чтобы его зрительный зал был всегда полон.

Дмитрий. И вам это счастливо удалось. Правда, театр, в котором вы вчера выступали, нельзя назвать самым большим, но вы исполняли главную роль, и зрительный зал был действительно полон. Вас можно поздравить с исполнением желаний. Вы теперь счастливы?

Пауза.

Флоринская. Да, да, безусловно, я счастлива… за короткий срок мне действительно многое удалось… Меня пригласили в столичный театр, на главную роль… да, да, конечно, мне здорово повезло. А зачем вы сюда приехали? В поисках столичных приключений?

Дмитрий (смеется). Ну, знаете, за этим бы я не поехал.

Флоринская. Тогда тоже из честолюбия?

Дмитрий. Нет, я как будто бы не честолюбив. Я просто люблю свою работу. В Тюмени работал в проектном институте главным инженером. Но, знаете, у нас там работают как-то робко, трусливо, все на Москву оглядываются. Я, например, все время носился с одной идеей. По поводу высотных блочных домов. Ну, подробности вам не интересны. У меня была идея насчет конструкции этих блоков. Но там, где я работал, ей не давали ходу. А вот здесь над этой самой проблемой работает целый научно-исследовательский институт. Я и подался сюда. Работаю ведущим инженером и вполне доволен. У меня ведь, кроме работы, ничего в жизни нет.

Флоринская. Значит, не стали сражаться там за свою идею? Удрали?

Дмитрий. Удрал. Кроме того, вы знаете, там очень много воровали, беззастенчиво, прямо со стройплощадок. А мне это не нравилось. Правда, здесь, как я уже успел заметить, тоже кое-кто подворовывает, но не так нагло — все же до высшего начальства рукой подать.

Флоринская. А вы могли бы и там навести порядок. Ведь вы же были главным инженером, могли бы выгнать кого надо. Или пригласить ОБХСС.

Дмитрий. Я приглашал.

Флоринская. Пейте чай, а то он совершенно остынет. Берите сухарики. Выбирайте черные — лично мне они нравятся больше.

Дмитрий. Не беспокойтесь. Я поел. А почему вы не наливаете воды в банки, когда ставите в них цветы?

Флоринская. Зачем? Они все равно завянут.

Дмитрий. И все же в воде они проживут дольше.

Флоринская. День или три — что за разница? Они ведь все равно обречены. Зато без воды они никогда не пахнут гнилью. Вода с цветами так быстро протухает!

Дмитрий. Вода не будет тухнуть, если каждый день ее менять и обмывать стебли проточной водой.

Флоринская. Вот видите! Налей я воды — и мне придется без конца заниматься ими. А ведь меня целыми днями не бывает дома.

Дмитрий. У вас так много работы в театре?

Флоринская (после паузы). Да.

Дмитрий. Знаете, какие места вашей роли мне вчера больше всего понравились?

Флоринская. Да?

Дмитрий. Когда вы молчали.

Флоринская. Сомнительный комплимент для драматической актрисы. Скорее, он обрадовал бы балерину.

Дмитрий. Нет, нет, поверьте мне, вы молчите совершенно особенно. Когда вы молчите, от вас просто глаз нельзя отвести и просто черт знает какие необыкновенные мысли приходят. Светлые и грустные. Как вы их внушаете?

Флоринская. А вы и правда — смéшный. Вчера, когда я молчала, я чаще всего вспоминала текст, который мне надо сказать дальше! Я играла эту роль с трех репетиций.

Дмитрий. А сколько обычно дают репетиций на такую роль?

Флоринская. Здесь — репетиций пятьдесят.

Дмитрий (сурово). И все-таки вы наговариваете на себя. В вашем молчании, ей-богу, было что-то удивительное… особенное… Я, например, убежден, что если человек умеет хорошо молчать в жизни, то, значит, ему есть что сказать.

Флоринская. Вы упрямый и смéшный.

Дмитрий. Почему вы все время ставите неправильное ударение в этом слове? Вчера в спектакле все ударения были у вас на своих местах.

Флоринская. Вы думаете, что смéшный — это смешной, что ли? Вовсе нет. «Смéшно» я говорю тогда, когда мне не только смешно, но и грустно.

Пауза.

Дмитрий. Телефонный звонок, которого вы ждете, очень важный?

Флоринская. Ах, так вы еще и начинающий телепат? Читаете мысли на скромных расстояниях?

Дмитрий. Нет. Тут нет ни белой, ни черной магии. Просто вы все время смотрите на телефон.

Флоринская. Да нет… Это так… Мне должны позвонить, будет ли сегодня вечерняя репетиция.

Дмитрий. Знаете, почему мне вчера особенно понравилось ваше молчание?

Флоринская. Знаю. Наверное, я дурнею, когда разговариваю, может быть, у меня появляются морщины на лбу или возле рта. Мужчинам в актрисах это обычно не нравится.

Дмитрий. Нет. Потому что слова в пьесе были, по-моему, все как на подбор дрянными.

Флоринская. Да, эта пьесочка, прямо скажем, не блеск.

Дмитрий. Мне бы очень хотелось посмотреть вас в какой-нибудь другой. Я, конечно, не такой уж большой знаток театра, но бываю. И мне кажется, что лучше всего смотреть пьесы классические — они уже выдержаны десятилетиями, как хорошие вина Так в какой классической пьесе можно посмотреть вас?

Ф л о р и н с к а я  молчит.

Вы не рассердитесь, если я схожу на кухню и налью воды в эти банки, а то мне как-то не по себе?

Флоринская. Тогда мне придется заказать вам уже и ключ от квартиры, чтобы вы могли приезжать сюда на своей электричке и менять им воду. Я же вам ясно сказала, что меня почти не бывает дома и что я не переношу запаха гнили!

Дмитрий. Извините. Так вы не ответили мне. В какой классической пьесе можно вас посмотреть?

Флоринская. Нет.

Дмитрий. Вы против классики?

Флоринская. Который час?

Дмитрий. Сейчас четверть двенадцатого. Вы не слушаете меня? Вас так занимает эта вечерняя репетиция, что вы просто глаз не отводите от телефона.

Флоринская. Да, да, да! Вы угадали! Я жду звонка! Я только и делаю, что жду звонка! И почти не слышу, что вы говорите! И что говорю я сама! Я жду звонка, от которого зависит вся моя жизнь!

Дмитрий. Мне, пожалуй, следует уйти?..

Флоринская. Как раз наоборот. Сидите. Разве непонятно, что ждать такого звонка одной — это все равно что сидеть в длинной очереди к рентгенологу за снимком, на который тебя направил онколог?

Дмитрий. Сурово. Вам приходилось?

Флоринская. Да.

Дмитрий. Сурово. (Пауза.) Выходит, на мое счастье, я ужасно вовремя вам подвернулся?

Флоринская. А вы думаете, что я из тех, кто заманивает к себе в гости первого встречного? Или вы думаете, что поразили меня с первого взгляда?

Дмитрий (смущенно). Поверьте, я никак не могу думать о вас ничего плохого… А о своей персоне я вообще очень низкого мнения… Так я действительно вам сейчас не мешаю? (Садится.)

Флоринская. Вы никогда не замечали, до чего упрямы эти телефонные аппараты? Стоит только начать ждать какого-нибудь звонка, как можешь пробуравить его глазами до железнопластмассовых потрохов — он будет молчать, как немой. Но если ты ужасно не хочешь, чтобы звонили, или, к примеру, намыливаешься под душем, тут-то он прямо раздирается от звонков!

Дмитрий. Ну, вы же актриса! Вы так прекрасно обманываете своей игрой людей! Что вам стоит обмануть неодушевленный предмет?! Давайте отвлечемся. Расскажите мне, почему вы не хотите, чтобы я увидел вас в классической пьесе?

Флоринская. Потому что я там не играю.

Дмитрий. Ну, хорошо, пусть не в классической; но в какой-нибудь другой?

Флоринская. Я не играю ни в какой другой пьесе.

Дмитрий. А, понимаю, вас недавно пригласили в этот театр и вы еще не успели подготовить других ролей?

Флоринская. Нет, я вообще не работаю в этом театре.

Дмитрий (встает). Постойте! Да ведь вчера я видел своими глазами…

Флоринская. Это был мой дебют. Но никто меня на него не приглашал. Я еле выклянчила его у дирекции.

Дмитрий. А что значит у вас дебют, который надо выклянчить?

Флоринская. Дебют у нас — это когда тебе дают роль вроде бы напрокат, на один только раз. Потом худсовет смотрит и решает, оставить тебя в этом театре или отпустить с миром на все четыре стороны. А «выклянчить» у нас — это значит «выклянчить», как и у вас. Вот сейчас я как раз и жду. Сейчас мне позвонят и объявят, что решил со мной худсовет.

Дмитрий. Сурово… А может быть, вам не ждать, а самой позвонить туда?

Флоринская. Нет, нет, у меня просто не хватит на это духу.

Дмитрий. Хотите, я позвоню? Я скажу, что вы за городом и что я ваш брат?

Флоринская. Нет, нет, ожидание — это все же надежда.

Дмитрий. А, по-моему, самая плохая определенность лучше самой хорошей неизвестности.

Флоринская. Нет, нет, я этого не понимаю, это, по-видимому, только на мужской характер. Для меня неизвестность — это надежда. И потом, тот, кто обещал мне позвонить, — надежный человек. Знаете, в этом театре меня все приняли, как стая чужака. Вообще-то, это понятно: театр — это что-то вроде семьи, плохой и недружной, но все же семьи. За многие годы работы все сживаются между собой. Но главное — все актеры похожи, они не могут не играть. Игра — это, может быть, даже физиологическая наша потребность, и потому на роли мы смотрим с вожделением, кровно, как на добычу. А добычу привыкли делить только между собой: друг с другом все же смирились, а на чужаков ощериваемся и скалим зубы. А Иван Яковлевич — он помощник режиссера в этом театре — отнесся ко мне сразу с необыкновенной симпатией. Он на свои деньги купил все эти цветы и потом роздал разным людям, чтобы они вынесли мне их на сцену. Он бы, наверное, разрыдался, как ребенок, если бы узнал, что «добрые души» тут же открыли мне всю его трогательную хитрость. Это именно он должен позвонить мне сразу же, как кончится худсовет.

Дмитрий. А что такое этот ваш худсовет? Что-нибудь вроде нашей комиссии по приемке?

Флоринская. А что такое ваша комиссия по приемке? Что-нибудь вроде нашего худсовета?

Дмитрий. Мне кажется, да.

Оба смеются.

Флоринская. Ну, вот, и прекрасно договорились.

Пауза.

Который час?

Дмитрий. Без пяти двенадцать.

Флоринская (закуривает). Я все же не могу понять — худсовет должен был начаться в десять. Может быть, его отложили на послерепетиционное время? Но в таком случае, почему Иван Яковлевич не звонит?

Дмитрий. Давайте, я все-таки позвоню. Рискнем? (Подходит и берет трубку.)

Флоринская. Положите трубку! Немедленно положите трубку!

Д м и т р и й  кладет трубку, внимательно смотрит на  Ф л о р и  н с к у ю.

(Тихо.) Это третий театр, где мне дают дебют. В двух мне уже отказали.

Дмитрий. Отчего же они вам отказали? Вы такая… милая… такая… в общем… я бы вам ни в чем никогда не отказал.

Флоринская. Видите, мне опять, как всегда, не везет. Ну что бы вам родиться главным режиссером или членом худсовета московского театра. По крайней мере одним голосом за меня стало бы больше!

Дмитрий. Разве так трудно актрисе устроиться в театр? Мне всегда казалось, что для этого нужно только получить специальное образование, диплом, как, скажем, инженеру, врачу…

Флоринская. В маленьких городах это, пожалуй, так, как вы говорите, но в больших, и особенно здесь, это чудовищно трудно. Женщине моего возраста почти невозможно. Ведь я вам, кажется, сказала, что мне уже двадцать семь лет.

Дмитрий. А что будет с вами, если сейчас этот ваш худсовет решит не брать вас в театр?

Пауза.

Флоринская. Тогда… тогда придется просто показываться.

Дмитрий. Показываться? Что показывать?

Флоринская (смеется). Не пугайтесь. Это совсем не так страшно, как кажется. Показываться — значит тоже играть. Правда, показываться гораздо труднее. Хуже всего, что я здесь никого не знаю, у меня нет даже партнеров, и я вынуждена играть монологи. Я все время смотрю в скучающие лица членов худсовета, у меня от таких лиц начинают дрожать руки, а в последнее время еще и дергается верхняя губа, как у зайца. И им все это, конечно, прекрасно видно.

Дмитрий. Сурово. Зачем же подвергать себя таким пыткам? Не лучше ли в таком случае плюнуть на этот прекрасный древний город и уехать в город поменьше, где, как вы говорите, дела с этим обстоят проще?

Флоринская. Я приехала сюда из такого маленького городка. Я получила распределение после института в тамошний театр. Чтобы хоть как-то заманить зрителей, в буфете там даже во время действия продают водку и вино в розлив и во время любовных сцен в зале всегда слышен гнусный хохоток. В гримерной стоит большая корзина с искусственными гвоздиками. В день премьеры с нее смахивают пыль, выносят на сцену и ставят к ногам режиссера, а когда занавес закрывают, ее уносят до следующей премьеры — это называется успехом спектакля. Ввиду отсутствия публики каждый месяц приходится выпускать премьеру. У актеров нет времени даже выучить толком роли — спектакли идут по старинке под суфлера. И от этого случается масса курьезов. В довершение всего, в этом театре туалет расположен прямо за стеной зрительного зала, и на сцене слышно, как там спускается вода. Как-то шла пьеса Чехова «Чайка», и вдруг в паузе, как раз после любовного объяснения Нины и Тригорина, кто-то спустил в туалете воду, все — и зрители и актеры — засмеялись, а я не выдержала и убежала со сцены. Но слава богу, я тогда только что пришла в этот театр и отделалась строгим выговором. Актеры там много пьют и даже играют пьяными на сцене — от всех творящихся безобразий и от скуки нервы у всех взвинчены до крайности. Когда я приехала в этот театр, меня назначили сразу на несколько главных ролей в пьесах местных драматургов. Два с половиной сезона все шло довольно сносно. А потом на одном из банкетов главный режиссер сказал мне, что не может работать с актрисой, пока не узнает ее как женщину. Я сделала вид, что не поняла. Тогда он вскоре вызвал меня к себе в кабинет и сказал, что нам придется расстаться. Я подала заявление и ушла.

Дмитрий. А вы не пробовали сопротивляться? Ведь этот хам — такой же государственный служащий, как и вы. Вы должны были за себя бороться! Выходит, вы тоже удрали?

Флоринская. Я тоже удрала. Мне показалось, что сопротивляться в этом случае бесполезно — в месткоме и худсовете сидели только угодные ему люди. Беда моя, наверное, в том, что во мне чего-то недостает — таланта, или красоты, или ума — для того, чтобы достичь светлых сторон искусства, минуя теневые. Или это от того, что мы с вами всего лишь дезертиры?

Дмитрий. Зачем же так? Мы с вами люди, обыкновенные люди, не герои.

Пауза.

Флоринская. Почему-то грязь так и липнет ко мне со всех сторон. Между здешними неудачными дебютами, например, я впала в отчаяние и, несмотря на то что вам только что рассказала, решила поехать все же в какой-нибудь маленький город. На прежнее место ехать было бессмысленно. И для таких, как я, существует только одна возможность — биржа. Между прочим, это вполне добровольная, даже стихийная организация. Мне рассказывали, что несколько раз пробовали уничтожить эту биржу — закрывались все помещения, которые могли бы ей служить, — но не тут-то было! — все выходило только хуже: актеры и режиссеры со всех концов страны съезжались на прежнее место и устраивали свой традиционный рынок. Так вот, решившись туда пойти, когда биржа существовала последние дни, я стала у какой-то колонны. Через полчаса моего стояния, когда каждый проходящий мимо с чувством полного права разглядывал меня с ног до головы, ко мне подошел плешивый маленький старичок. Он лопотал что-то тихо и быстро-быстро, а я все смотрела на его голубые губы с пузырьками слюны в углах и никак не могла понять, о чем он мне говорит. А потом поняла. Он предлагал мне приходить к нему два раза в месяц — за полную ставку «начинающей актрисы с высшим образованием». «И — никакой работы, и никаких безобразий», — все время повторял он. Это «никакой работы и никаких безобразий» почему-то особенно меня возмутило — я ударила его по щеке. Собралась толпа, появилась милиция. Но слюнявый старичок незаметно исчез.

Дмитрий. Сурово.

Флоринская. «Есть в свете много, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам».

Дмитрий. Да… Знакомое имя.

Флоринская. Шекспир. «Гамлет». Акт первый, сцена пятая.

Пауза.

Дмитрий. И что же, вы сейчас нигде не работаете?

Флоринская. Почти.

Дмитрий. А сколько в месяц это «почти»?

Флоринская. Очень немного. Восемьдесят рублей. А ведь надо еще исхитриться быть модно одетой. Старомодно одетая актриса выглядит здесь белой вороной. Так что этого, конечно, мало. Но все-таки… Знаете… я убираю лестницы. В своем подъезде и в двух рядом. Это, во-первых, штатная работа: регулярно какие-то деньги, прописка, стаж, потом — дисциплина, жизненный опыт и прочее. Это очень удобная работа. Я встаю в пять утра, и к семи, когда все идут на работу, мои три лестницы уже чистые. И весь день у меня свободен. Конечно, есть и кое-какие неудобства для меня. Во-первых, я почему-то очень стесняюсь. Когда я выхожу на уборку, я вся закутываюсь и заматываюсь, так что снаружи у меня остается один нос. Если же я слышу чьи-то шаги по лестнице, я бросаю швабру и прячусь в нишах. К счастью, в нашем доме есть лифты, и по лестницам редко ходят пешком! Я считаю, что мне в этом здорово повезло. Вы замечаете, как я вам то и дело подвираю? Недавно я сказала, что мне никогда не везет, это не правда, когда-нибудь везет всякому человеку, только потом все, как и я, забывают об этом. Нет, правда, с нашим домом мне действительно повезло: в Москве ведь полным-полно домов без ниш на лестницах и без лифтов. Кроме этого, меня преследует рвота и дохлые кошки. Когда я убираю и то и другое, меня выворачивает наизнанку, и мне приходится убирать это место уже за собой. А вчера мне пришлось убирать дохлого крысенка — я ужасно боюсь, не начнется ли на мои лестницы нашествие крыс, тогда мне придется оставить эту, в общем, очень удобную для меня работу: крыс я боюсь гораздо больше, чем рвоты и дохлых кошек.

Дмитрий. Сурово. Никогда не представлял себе ничего подобного. Вам это, конечно, покажется смешным, но мне, обыкновенному человеку, которому, в общем-то, знакома изнанка многих сторон жизни, жизнь актрис все-таки представлялась совершенно особенной, не похожей на нашу жизнь, простых смертных. Разумеется, я предполагал, что в этой жизни тоже бывает горе, но и горе представлялось мне каким-то особенным, возвышенным, утонченным. Помните, как у Блока: «…и на письме трагической актрисы, усталой, как ее усталый почерк…».

Флоринская. «…Я вся усталая. Я вся больная. Цветы меня не радуют. Пишите… Простите и сожгите этот бред…» Да, пожалуй, это немного не похоже на то, как тебя на лестнице выворачивает наизнанку.

Дмитрий. А почему бы вам не найти себе более подходящей работы, той, которой бы вы не стыдились и от которой бы вас не рвало?.. Ну, скажем, библиотека или самодеятельность?

Флоринская. Нет, нет, я не хочу об этом и думать. Убирать лестницы — это для меня ненадолго, это понятно, а другая, как вы говорите, более подходящая работа — это уже перемена жизни, это уже отказ от театра.

Дмитрий. Значит, победа или смерть?

Флоринская (смеется). Зачем — смерть? Только победа.

Дмитрий. Я почему-то уверен, что на этот раз у вас все будет хорошо. Вы же так великолепно молчали. Давайте я все-таки позвоню.

Флоринская. Нет.

Пауза.

Дмитрий. Вам не холодно? А то я достану свой шарф. Он у меня очень…

Флоринская. Нет, нет, я не могу представить своей жизни без театра. По ночам я сейчас все время играю какие-то бесконечные пьесы, в которых вся моя жизнь, полная наяву бессмысленными мелочами, становится цельной, трагической — прекрасной и понятной мне, — и я плачу во сне и просыпаюсь очищенной. Правда, последнее время меня все чаще стали преследовать кошмары: то вдруг у меня на сцене разом упали все волосы с головы, и обнажился голый череп; то у меня вдруг отклеился собственный нос, и мне приходится держать его пальцем, чтобы этого никто не заметил; то наступает мой самый главный монолог, а я вдруг не могу разодрать губ, как ни стараюсь, и тут же вижу почему-то свой рот со стороны — он зашит через край серыми суровыми нитками. Я кричу и просыпаюсь от своего крика и потом уже боюсь засыпать…

Дмитрий. Родители вам не помогают?

Флоринская. Моя мама умерла несколько лет назад. Это именно с ней я сидела однажды в длинной очереди к рентгенологу за снимком, на который послал ее онколог. Она мне помогает, пожалуй, только своим печальным примером. Она ведь тоже была актрисой. Потом она встретила моего отца. Он был тогда учителем истории. Он уговорил маму бросить театр. И мама потом всю жизнь работала корректором в журнале. Когда к нам приходили гости, она всегда пела веселые песни — у нее был хороший голос — и плакала. Мне казалось, что она тогда вспоминала о театре, хотя сама о театре никогда не говорила и вообще, с тех пор как ушла, никогда больше не бывала ни в одном театре. Знаете, театр для многих что-то вроде ловушки.

Дмитрий. А ваш отец тоже уже умер?

Флоринская. Отец? Нет, что вы. Отец живет. Он даже женился недавно. Сейчас у них маленький ребенок. Он был, конечно, против того, чтобы я шла на сцену. Он всегда повторял, что актерство безнравственно по своей природе. Я сначала училась в педагогическом институте в Саратове, а потом все же не выдержала, сбежала на театральный. Так что я уже в институте на своем курсе старушкой была.

Дмитрий. Сурово. Я думал, что только в прежние времена профессия актеров считалась постыдной.

Флоринская. Вы знаете, мне кажется, что в наше время существуют две крайности в отношении к актерам. Одни считают актеров, как и в прежние времена, людьми пустыми, легкомысленными, ленивыми, развратными и так далее. Другие же относятся к актерам с преувеличенным восторгом — они смотрят на них, как, наверное, верующие смотрят на Богоматерь. И то и другое, по-моему, несправедливо.

Дмитрий. Да вы и сами относитесь к своей профессии, как верующий к закону Божьему. Нельзя же так фанатично любить свою профессию. В конце концов это ведь только работа. Средство, чтобы зарабатывать на жизнь. Я тоже люблю свою работу, я уже сказал вам, у меня ничего нет, кроме нее, я работаю много и честно и, если хотите, даже считаю ее самой полезной для людей, но я не боготворю ее. Я отношусь к ней, пожалуй, даже с изрядной долей ненависти, как к сильному противнику, которого надо постоянно преодолевать. (Пауза.) Знаете, а я все-таки убежден, что вы очень хорошая актриса: пока вы вчера болтали вздор и прыгали по сцене в роли этой девочки, я думал — вот человек, у которого все в жизни еще безоблачно. Разрешите мне, пожалуйста, я все-таки позвоню. Знаете, даже у меня уже не выдерживают нервы.

Флоринская. Нет. И не говорите больше об этом.

Дмитрий. Сурово.

Флоринская. Господи! Да почему вы все время твердите это свое «сурово»?

Дмитрий. Как вам сказать… Мне кажется, это слово вообще очень подходящее для обыкновенной жизни. Вот в пьесе, в которой вы вчера играли, автор как будто задался целью убедить меня, что наша жизнь — это трын-трава, пустяк, веселенькая штучка, цепочка ничего не значащих недоразумений, которые все благополучно разрешатся к последнему акту. А в вашем молчании — извините, что я все время говорю про него, — было что-то такое… И это было чертовски хорошо, хотя бы вы меня сейчас тысячу раз убеждали, что вспоминали в это время текст. Вы…

Звонок телефона. Оба вскакивают и стоят.  Ф л о р и н с к а я  наконец бросается к телефону и хватает трубку.

Флоринская. Алло!.. Здравствуйте, Иван Яковлевич… Да, да, я не выходила из дома, я все время ждала вашего звонка!.. Был?.. Да… Да… Понимаю… Вот как? Понятно… Нет, что вы, Иван Яковлевич, я вам очень признательна… Нет… Нет… Ничего… Я сама… Я тоже… Да, у меня есть ваш телефон… Тогда до встречи… Нет, нет, я сама.

Кладет трубку, закуривает и подходит к окну.

Большая пауза.

Дмитрий. Ну что?

Флоринская (поворачиваясь). А, это вы… Вы еще здесь? Подойдите поближе.

Д м и т р и й  подходит.

Ну же… ну же… ближе… еще ближе… не бойтесь. Теперь возьмите меня за руку.

Д м и т р и й  неуверенно дотрагивается до ее руки.

Смелее. Вот так. А другую руку положите мне на грудь.

Д м и т р и й  отшатывается.

Вы что, не знаете, как это делается? Ну, ну, давайте же, начинайте. Ведь вы наслушались со всех сторон о легком поведении актрис, разве не так? Потому-то и явились ко мне бесцеремонно, прямо с утра, без звонка. Почему же вы не начинаете действовать. Или вы ждете, что я сама брошусь вам на шею?

Дмитрий. Уверяю вас… поверьте… я и не думал… я не думал о вас ничего плохого… Если это выглядит именно так… если я вас нечаянно чем-нибудь обидел, то извините… а если я вас в данную минуту раздражаю… я могу уйти… только сначала мне бы хотелось узнать, как обстоят ваши дела… раз вы были так добры, что вполне доверились мне и были так откровенны… со мной никогда и никто не разговаривал так откровенно… даже родители… Пожалуйста, что сказал вам сейчас этот Иван Яковлевич, и я сразу уйду.

Флоринская. Интересно, почему я должна говорить вам, что он мне сказал. Вам-то что до того? До всех моих дел? Кто вы мне? Случайный человек, зашедший выпить стакан чаю!

Дмитрий. Я не пил чая.

Флоринская. Нет, пили!

Дмитрий. Ну, пожалуйста… я прошу вас… я очень прошу вас…

Флоринская (снова отворачиваясь к окну). Он мне сказал… он сказал мне… Иван Яковлевич сказал, что я не прошла на худсовете большинством голосов. Счет был восемь — пять.

Дмитрий. Но пять-то человек все-таки были за вас!

Флоринская. Ну и что толку? (Снова закуривает.)

Дмитрий. Но все же… почему… почему эти восемь человек были против вас? Что они могли иметь против? Вы такая… Как можно быть против вас? Как они посмели? Почему?!

Флоринская. О, господи! Как тут можно сказать почему? Да они, наверное, и сами не знают «почему». Это у вас там на стройке все просто: кирпич упал — значит, раствор плохой.

Дмитрий. Ну зачем же так?

Флоринская. Вы как будто обещали уйти. Сами справитесь с замком?

Дмитрий. Я раздумал уходить.

Флоринская. Это почему?

Дмитрий. Потому что я очень хочу вам чем-нибудь помочь.

Флоринская. Интересно, чем же вы можете мне помочь?

Дмитрий. Хотите, сходим сейчас в ресторан? Всегда, когда у меня случаются неприятности, я первым делом иду туда, где можно хорошо поесть. Очень помогает.

Ф л о р и н с к а я  не поворачивается и курит. Пауза.

А хотите сходим в кино? На какой-нибудь ерундовый фильм? Иногда это тоже хорошо отвлекает.

Ф л о р и н с к а я  продолжает курить.

Неужели нет ни одной вещи, которая могла бы вас сейчас немного порадовать?

Флоринская. Меня сильно порадует, если вы наконец уйдете.

Дмитрий. Вы… вы это серьезно? Вам необходимо побыть сейчас одной?

Флоринская. Я уже все сказала. (Кричит.) Вы что, оглохли?!

Дмитрий. Ради бога, не сердитесь! Я уйду… Я понимаю… (Идет к двери.)

Флоринская (не поворачиваясь к нему). Вы что-то идете слишком медленно. Вам надо задать сейчас деру, как кошке из-под лестницы, когда ее случайно заденешь шваброй. Конечно, одно дело явиться с цветочками к удачливой актрисульке, другое… Ну что же вы встали? Бегите!

Д м и т р и й  возвращается и садится.

Вы что?

Дмитрий. Я никуда не уйду. Вы можете говорить мне что угодно, но я не уйду.

Флоринская. Нет. Вы уйдете. И сейчас же. Я вам приказываю. В конце концов, это мой дом. Уходите.

Дмитрий. Нет.

Флоринская. Я выйду на лестницу и позову на помощь.

Дмитрий. Зовите.

Ф л о р и н с к а я  плачет.

Не надо, не надо… успокойтесь… пожалуйста, успокойтесь… если бы вы знали, как мне хочется помочь сейчас вам… и как я зол на свое бессилие… Давайте пойдемте в парк и покатаемся на каруселях? Я не катался на каруселях с третьего класса, но я до сих пор помню, что это было очень забавно…

Ф л о р и н с к а я  плачет.

Или пойдем в зоопарк. Вы давно не видели слона? Слон очень ободряет.

Ф л о р и н с к а я  продолжает плакать.

Ну чем я могу вам помочь, скажите… я понимаю, что говорю глупости, но, может быть, вы все же придумаете, чем я могу быть вам полезен? Я все готов сделать для вас.

Флоринская (смеется). Слыхали мы эти песни! И не однажды. «Я все готов для тебя сделать! Все! Все!» А стоит только попросить какую-нибудь мелочь, как это уже сразу становится невозможным.

Дмитрий. Вам приходилось много встречаться с плохими людьми.

Флоринская. Ну да, а вы не такой! Вы действительно сделаете для меня все, что попрошу. Вот возьмете и сделаете. Правда?

Дмитрий. Я сделаю для вас все, что в моих силах, и постараюсь даже больше, если вам это понадобится.

Флоринская. Ну что ж. Тогда пойдите и принесите мне обезьяну.

Дмитрий. Хорошо. До свидания. (Берет портфель и идет к двери.)

Флоринская. Прощайте.

Дмитрий. Но ведь мы скоро увидимся?

Флоринская. Нет. Вы прекрасно знаете, что нет.

Дмитрий. Почему? Куда же я денусь с обезьяной?

Флоринская. Бросьте прикидываться. Как-никак, а я все же актриса. Я кое-что понимаю в людях!

Дмитрий. Так почему же вы думаете, что мы никогда больше не увидимся?

Флоринская. Да потому! Вы так спешили задать отсюда деру, что даже забыли спросить меня, хотя бы ради приличия, какую обезьяну я хочу получить!

Дмитрий. Вы хоть и актриса, а ни черта не смыслите в людях. Как-никак я дожил до тридцати пяти лет, и это именно я в них кое-что понимаю! Не хотите же вы, чтобы я притащил к вам в комнату на аркане орангутанга или гориллу?! А раз не хотите, то, значит, вам нужна маленькая обезьянка. А обезьянку в Москве не очень легко достать — отсюда следует: что вам сгодится маленькая обезьянка любой породы, ведь так?

Флоринская. Вы совершенно напрасно потеряли свои тридцать пять лет, потому что вы совсем не разбираетесь в людях! Напротив нашего дома есть магазин детской одежды! В его витрине у ног мальчика в вельветовой курточке сидит большая зеленая плюшевая обезьяна! У нее рот до затылка и похожие на оладьи уши торчком. Каждый раз, когда я прохожу мимо этой витрины, я хочу взять эту обезьянку домой! Вот так. Вы нарочно заговорили о живой обезьяне, чтобы сбежать отсюда и больше не возвращаться, иначе как вы могли додуматься, что я требую себе живую обезьяну. Я же вам уже сказала, что меня никогда не бывает дома!

Дмитрий. Хорошо. (Идет к двери.)

Флоринская. Только имейте в виду — вам ее никто не отдаст, в этом магазине вообще игрушек не продают. Так что можете без нее не возвращаться! Прощайте.

Дмитрий. Вы нашли еще более хитроумный способ избавиться от меня. Но я все-таки не прощаюсь. (Уходит.)

Ф л о р и н с к а я  закуривает, подходит к окну, некоторое время смотрит в окно, потом берет записную книжку и подходит к телефону.

Флоринская. Это театр?.. Репертуарная часть?.. Здравствуйте. Вас беспокоит… одна актриса. Извините, скажите, пожалуйста, когда в вашем театре будет просмотр актеров?.. Уже был? Теперь только в будущем сезоне… весной?.. Спасибо. Извините. (Кладет трубку, набирает другой номер.) Это театр? Репертуарная часть?.. Здравствуйте. Вас беспокоит одна актриса… Извините, вы не могли бы мне сказать, когда у вас будет очередной просмотр актеров?.. Не будет?.. Может быть, через год… Спасибо. Извините. (Кладет трубку, подходит к окну, курит.)

Звонок в дверь.  Ф л о р и н с к а я  подходит к двери.

Кто?

Дмитрий. Я.

Ф л о р и н с к а я  открывает дверь. В дверях стоит  Д м и т р и й с большой зеленой плюшевой обезьяной под мышкой. Пауза.

Флоринская. Вы… вы… ее украли? Вы разбили витрину и украли ее? Зачем вы это сделали? Вы что, шуток не понимаете?! Немедленно вернитесь и посадите ее на прежнее место.

Дмитрий. Успокойтесь, я не разбивал витрин. Я не украл ее.

Флоринская. Как же тогда вам удалось выманить ее из-за стекла?

Дмитрий. Идеально честным путем.

Флоринская. Но как?

Дмитрий. Я пришел в магазин и для начала выяснил, где находится заведующая.

Флоринская. Вы пошли прямо к заведующей?

Дмитрий. В том-то и дело. И пока я к ней шел и трусливо обдумывал, что бы мне ей потрогательнее соврать, она сама вышла мне навстречу. Она оказалась очень молодой и очень милой. Маленькая десятиклассница в больших круглых очках! Я просто уверен, что зрение у нее идеальное и очки она носит для солидности. Я увидел ее… и бухнул все как есть.

Флоринская. То есть как это — бухнул как есть? Что это вы ей сказали?

Дмитрий. Я сказал, что должен подарить эту обезьяну одной девушке, которая без нее меня навсегда прогонит.

Флоринская. Ловко вы ей соврали.

Дмитрий. Я не соврал. Разве вы не сказали…

Флоринская. Мало ли что я сказала! Неужели вы и в самом деле думаете, что мне сейчас чем-то могут помочь два килограмма опилок и кусок зеленого пыльного плюша?! Кроме того, она просто уродина! (Берет обезьянку.) Взгляните. Брр! Да она еще вся в пыли! На что похожи теперь ваши руки! А мои?! А ваше пальто?! (Отдает обезьянку.) Немедленно отнесите ее обратно вашей симпатичной заведующей! Пусть она посадит свое чудище на прежнее место и пусть оно и дальше пугает детей!

Дмитрий (берет обезьянку). Вот так она сказала.

Флоринская. Кто — она?

Дмитрий. Симпатичная заведующая.

Флоринская. Что же она сказала?

Дмитрий. Она сказала: «Конечно, я могу не допустить, чтобы из-за какой-то плюшевой обезьяны пропала жизнь человека, и если вы настаиваете, то я возьму на себя ответственность. Но подумайте хорошенько, прежде чем я открою витрину: я просто убеждена, что ваша девушка, когда опомнится, сама обидится на такой подарок. Взгляните хорошенько, эта обезьяна просто уродлива». Я сказал, что мне нечего думать. Тогда она достала обезьяну, но сказала, что абсолютно уверена, что я скоро принесу эту обезьяну обратно. Как видно, она здорово понимает женщин. (Идет с обезьяной к двери.)

Флоринская. Постойте!.. Дайте сюда обезьяну!

Дмитрий. Что?

Флоринская. Давайте, давайте сюда эту уродину!

Д м и т р и й  протягивает ей обезьянку.

Нет, нет, я не могу даже прикоснуться к ней. Киньте ее для начала в ванну. Вторая дверь направо. Сначала ее надо выстирать хорошенько.

Берет со стены гитару, ходит по комнате и поет песню.

«Все так не просто, все так не просто, как же мне быть?

На дальний остров, на дальний остров мне не доплыть.

Ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля-ля-ля…».

В дверях останавливается  Д м и т р и й  и слушает.

«Вот он маячит, скачет как мячик, солнечный еж.

Надо быть зрячим, зрячим, иначе не доплывешь.

Ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля…

Надо быть зрячим, зрячим — иначе не доплывешь.

Море качалось, море смеялось, мчались года, —

Плыл я вслепую, и оказалось — плыл не туда, —

Ля-ля-ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля…

Плыл я вслепую, и оказалось — плыл не туда».

Дмитрий. Сурово. Сядьте, сядьте. Мне бы очень хотелось как-нибудь внушить вам, что не все потеряно, что из любого положения можно найти много выходов. Вот, например, в Тюмени я учился с одним парнем, Коробком, то есть Валеркой Коробковым. После школы он поступал со мной в строительный и провалился. Тогда он сразу женился, задал бал и уехал с ней из Тюмени. Как сказал — «в люди». И вот представьте себе: иду я неделю назад по какой-то улице возле Кропоткинского метро и вижу афишу: «Старушки не покупают цветов». А вверху мелко: В. Коробков. Может, конечно, что не тот Вэ Коробков, ведь Вэ Коробковых, наверное, много, но, если это именно тот, тогда, может быть, он сможет вам чем-нибудь помочь.

Флоринская. Да, да, я знаю эту фамилию — Коробков. Только пьеса называется не «Старушки не покупают цветов», а «Старушкам не дарят цветов». Это большая разница.

Дмитрий. Да, да, может быть. Конечно, есть некоторое неудобство обратиться сразу с просьбой к человеку, которого не видел двадцать лет, но…

Флоринская. Извините, я вас ненадолго оставлю — пойду в ванную и выкупаю обезьяну. Просто бессовестно с моей стороны бросить ее одну в незнакомой ванной!

Дмитрий (встает и берет портфель). Надо поскорее пуститься на поиски Вэ Коробкова.

Флоринская. Ради бога! Я вас, кажется, не держу! (Уходит.)

Д м и т р и й  стоит, потом ставит портфель и садится.  Ф л о р и н с к а я  быстро возвращается с большим тазом, наполненным водой, и обезьяной. Пауза.

Чтобы вы не скучали, я выкупаю ее здесь. (Начинает купать в тазу обезьяну, приговаривая.) «Моем-моем трубочиста, чисто-чисто, чисто-чисто, будет-будет трубочист чист, чист, чист, чист…»

Дмитрий. Ловко у вас получается! Почему у вас нет детей?

Флоринская. Логичней было бы сначала спросить, почему у меня нет мужа?

Дмитрий. Почему у вас нет мужа или любимого?

Флоринская. А почему вы думаете, что у меня нет любимого?

Дмитрий. Если бы у вас был любимый, он бы сейчас был с вами.

Флоринская. Сурово. Я пойду переменю воду. (Уходит, потом приходит и снова начинает купать обезьяну.) Только мой первый мужчина любил меня. Странно называть его мужчиной — он был еще мальчик, ему было восемнадцать лет, и он учился на первом курсе университета. Но он был единственным настоящим мужчиной, которого мне довелось встретить в жизни. Мне еще не было восемнадцати, я училась в десятом классе, и отец, не знаю как, обо всем пронюхал, рассвирепел и выгнал меня из дома. Мы с ним снимали комнату, мама плакала и приносила нам тайком пирожки с капустой — все, на что она сумела отважиться. А он, чтобы платить за комнату, где мы жили, ночами разгружал товарные вагоны. Ему как-то удалось скрыть ото всех, что у него сердечная недостаточность. Он так и умер прямо на платформе под бумажным мешком с цементом. Это он сочинил песню, которую я только что пела. Со дня его смерти и до сих пор она преследует меня. (Пауза.) Я переменю воду. (Уходит с тазом, потом возвращается и продолжает купать обезьяну. Пауза.) Другие мужчины как-то слишком просто появлялись и исчезали в моей жизни. Некоторое время каждый из них приходил ко мне, говорил по ночам одинаковыми словами о любви, а потом в один прекрасный день больше не звонил. Я, конечно, знала номера их телефонов, но ни одному из них ни разу не позвонила. По-моему, если мужчина внезапно перестает звонить, само собой понятно, что случилось. Последний был здесь ровно семь месяцев и пять дней тому назад.

Дмитрий. Сурово.

Флоринская. «Моем-моем трубочиста, чисто, чисто, чисто-чисто».

Дмитрий. А почему все-таки у вас нет ребенка? По-моему, женщине не так сложно стать счастливой: будет ребенок, и вот вам обеспечена самая беззаветная, самая преданная любовь на шестнадцать лет, а если очень повезет, то и больше. Почему у вас нет детей?

Флоринская. Потому что я думаю, что от плохих людей рождаются плохие дети. А если сказать честно, то не знаю. Как-то не получалось. Это меня не очень беспокоило. Меня это даже устраивало — так было удобней. Ведь я сама вечно неустроена, а тут еще ребенок, его надо кормить каждый день, мыть, одевать, гулять — на все это нужны деньги и время, и у меня никогда не было ни того, ни другого. К тому же я терпеть не могу варить!

Дмитрий. Но… я не понимаю… ведь это же закон природы! У женщины должна быть жажда материнства. А вы — «кормить каждый день»! «Не люблю варить!» И потом — это же просто долг всякого человека перед обществом. Что, если в один прекрасный день все женщины на земле начнут рассуждать, как вы?!

Флоринская. В таком случае почему же у вас нет детей?

Дмитрий. А откуда вы знаете, что у меня их нет?

Флоринская. Но вы же сами говорили, что у вас в жизни нет ничего, кроме работы.

Дмитрий. Давайте-ка я теперь хорошенько выжму эту обезьяну и повешу ее на веревку над ванной.

Флоринская. Хорошенько выжму! Повешу на веревку! Не смейте и думать об этом! Что бы сказали вы, если бы вас после купания хорошенько выжали и повесили на веревку?! Сейчас мы завернем эту миленькую чистенькую ушастенькую мартышку вот в это и в это махровые разноцветные полотенчики, а сверху… давайте сюда ваш очень большой шарф! Не бойтесь, он не намокнет, она уже почти сухая!

Д м и т р и й  встает и дает шарф.

А сверху укутаем вот этим большим мягким шарфом, чтобы нам не простудиться. Ну вот. Попался, который купался! (Берет обезьяну на руки, ходит с ней по комнате, тормошит ее и смеется.)

Дмитрий. Вы так одиноки, что на вас страшно смотреть.

Флоринская. Вы думаете? Ошибаетесь. Я совсем не одинока! Видите дом напротив? Там живут все мои друзья. Совсем близко, рукой подать. В Москве это большая редкость. Когда лестницы убраны и еще рано, но спать уже не хочется, я отправляюсь к ним в гости. Первой я навещаю молодую семью из трех человек. Видите балкон на втором этаже? Я прихожу к ним совсем рано, когда муж, позавтракав, берет портфель и выходит на работу вон из того подъезда. Оставшись одна, его жена кормит грудью ребенка, потом заворачивает потеплее, укладывает вон в ту красную коляску и вывозит на балкон. Потом она сама пьет чай и поминутно выскакивает с чашкой на балкон проверить, как спит ребенок. Иногда она склоняется над ним и подолгу стоит так, трясет погремушкой или, улыбаясь, шевелит губами, наверное, говорит ему разные забавные словечки. Это очень счастливая семья. По крайней мере, такой она выглядит из моего окна. К ним приятно заходить в гости: ребенок растет здоровым — ему сейчас три с половиной месяца, и он не пропустил ни одного дня своих прогулок на балконе. У женщины есть молоко — этой осенью она часто появлялась на балконе в халате, расстегнутом на груди; она любит своего мужа, хотя он старше ее — он уже начинает полнеть. Несмотря на то что она все время бывает дома, она старается быть привлекательной — у нее три халата. Больше всего к ее темным волосам идет желтый, она знает об этом и чаще всего носит именно его.

По субботам на балконе появляется и отец. Он никогда не наклоняется к ребенку, не играет, не берет на руки и не беседует с ним, он упирает руки в бока и с гордостью, сверху вниз, смотрит в коляску — этакий довольный производитель. И по его позе я знаю, что в коляске — мальчик.

Примерно через полчаса я поднимаюсь двумя этажами выше и захожу к одному старику. В восемь часов утра в любую погоду он уже на балконе; он сидит в железном раскладном кресле, всегда под дамским зонтиком и напоминает разноцветную поганку. Это и в самом деле препротивный старикашка. Он вечно поднимается ни свет ни заря, шатается без цели по дому, на всех брюзжит, всех поучает примерами из былых времен и путается под ногами до тех пор, пока его внучатая невестка не пробормочет грозно: шел бы ты на балкончик, дед! Я думаю, что все происходит именно так, потому что балкон для старика — вынужденная эмиграция. Ведь он терпеть не может свежего воздуха и солнца. Летом и зимой он всегда укутан до ноздрей, да еще сверху нахлобучивает на себя толстую шляпу и залегает под зонтик — их балкон на солнечной стороне. Когда его складное железное кресло бывает пустым, мне становится тоскливо при мысли, что я могу его больше никогда не увидеть. Но у меня никогда не хватает смелости зайти в подъезд напротив, позвонить в их квартиру и справиться о его здоровье. К счастью, проходит немного времени, и он снова является. Еще я дружу, например, с одним мальчиком, который живет вон в том подъезде налево. Он сейчас в третьем классе — недавно он первый раз появился в пионерском галстуке. Каждое утро ровно в восемь часов пятнадцать минут, немного позже коляски и старика, он с ранцем выбегает из подъезда, оглядывается, вынимает из кармана большой апельсин, бросает его в урну и убегает. Честно говоря, мне всегда хочется помчаться к этой урне и достать апельсин, ведь он не надкусан. Я хорошо знаю и люблю его бабушку. Это маленькая, согнутая на один бок старушка, она всегда, в любое время года, стоит с утра вон на том углу в очереди за апельсинами. У меня в этом доме еще очень много друзей.

Дмитрий. Я даже представить себе не мог, чтобы в наши дни кто-нибудь мог быть так одинок. Я и сам, правда, живу давно один: сам мою полы, сам стираю и зашиваю себе белье, ем по утрам сырые яйца, сырые сосиски и запиваю сырой водой, я даже как-то пробовал жевать сырую вермишель, и ничего, с водой вполне годится — в общем, я преимущественно сыроед, но не по убеждению, а поневоле, чтобы развести очаг в моей мансарде, нужен грузовик дров, неделя свободного времени и диплом кандидата технических наук, я умею ставить себе горчичники на спину, умею не сказать ни одного слова несколько дней, научился не злиться в праздничной толпе, когда тебя все усердно пихают локтями, будто ты всего лишь сосна в чаще, но сейчас я подумал, что в смысле одиночества мне далеко до вас.

Флоринская. Вы были женаты?

Дмитрий. Нет.

Флоринская. Дожили до тридцати пяти лет и ни разу не были женаты?

Дмитрий. Нет.

Флоринская. Почему? Мне показалось, что вы очень любите детей.

Дмитрий. Почему и не был женат.

Флоринская (смеется). Пробовали обойтись в этом вопросе без женской помощи?

Дмитрий. Когда я размещусь немного удобней, я усыновлю ребенка.

Флоринская. Взять чужого ребенка… все-таки страшно… Наследственность, говорят… да мало ли что… А что, извините, у вас не может быть своих детей?

Дмитрий. Дело в том, что у моей матери была врожденная атрофия зрительного нерва. Отец мой тоже был слепым, правда, не от рождения. Он вернулся слепым с войны. Так что я зрячим его уже не застал. Постороннему это может показаться смешным, но как раз тогда они нашли друг друга. Вы не поверите, но они были счастливы. Они умерли друг за другом, в один месяц. Вот так. И женщина, с которой я был длительное время связан, знала мою мать и побоялась рожать.

Флоринская. А другие?

Дмитрий. Другие тоже боялись. Когда я им рассказывал, они советовались с врачами и боялись.

Флоринская. А это действительно опасно для ребенка?

Дмитрий. Кто знает… Но вот я, например, как вы уже, наверное, успели заметить — зрячий. И даже очков не ношу. Но гарантии здесь врачи не дают.

Флоринская. Да… «Скучно жить на этом свете, господа».

Дмитрий. Из какой это пьесы?

Флоринская. Это не из пьесы. Это Гоголь. «Старосветские помещики». Вы разве в школе не проходили? (Зажигает свет.)

Дмитрий. Черт возьми! Уже стемнело! Мы проболтали с вами весь день! Я побегу, ведь мне надо узнать адрес Валерки Коробкова. Я не должен был оставаться так поздно, но мне… не хотелось оставлять вас одну в таком…

Флоринская. В таком состоянии, что ли? Но, честное слово, у меня не было никакого особенного состояния. Это моя жизнь. Я к ней привыкла. Спасибо вам за обезьяну и извините мне, если можете, мой идиотский каприз. Звоните мне, пожалуйста, если вспомните.

Дмитрий. Я непременно позвоню вам, сразу как узнаю что-нибудь про Коробкова. И еще… вот здесь… у меня в портфеле поместился один экзотический фрукт… в общем, ананас… Я совсем забыл про него… возьмите… Вы ведь сегодня совсем ничего не ели… от фруктов ведь не полнеют…

Флоринская. Это одно из заблуждений. От фруктов еще как полнеют. Нет, нет. Вот этого уже не надо. Никогда не надо. Всего хорошего.

Дмитрий. И вам того же. Оставляю вас под полную ответственность этой плюшевой обезьяны. (Уходит.)

Флоринская (снимает со стены гитару, берет аккорд, начинает задумчиво петь). «Все так не просто все так не просто…» (Задумывается, потом отбрасывает гитару и мчится к двери, распахивает дверь и кричит.) Подождите! Постойте! Э-э, гражданин! Товарищ! Мужчина!

Возвращается запыхавшийся  Д м и т р и й. Пауза.

Вы ведь забыли свой очень большой шарф. (Разворачивает обезьяну, отдает ему шарф.) Он нисколько не намок. Пощупайте сами.

Дмитрий (надевает шарф). Большое спасибо… В самом деле… забыл как-то. (Пауза.) Спокойной ночи.

Флоринская. Приятных снов. Звоните. (Закрывает за  Д м и т р и е м  двери и ходит по комнате с обезьяной, потом, не раздеваясь, ложится на раскладушку. Некоторое время лежит, потом вскакивает, тушит свет и укрывается одеялом. Тихо. Горят окна дома напротив. Ф л о р и н с к а я  вскакивает, подбегает к входной двери и резко распахивает ее.) Вы здесь?

Дмитрий. Да.

Флоринская. Это невероятно, но мне показалось, что я слышу, как вы дышите. Почему вы не уходите?

Дмитрий. Я забыл спросить номер вашего телефона. Как же я буду звонить, если что-нибудь узнаю про Коробкова?

Флоринская. Почему же вы не позвонили в квартиру?

Дмитрий. Я почему-то подумал, что после моего ухода вы сразу легли на свою раскладушку, не раздеваясь, и тут же уснули.

Флоринская. Вы что же, собирались простоять под дверью всю ночь?

Дмитрий. А что тут особенного? Завтра же воскресенье. К тому же — это уже совершенно смешно — я забыл спросить ваше имя.

Флоринская (смеется). Ну что ж. Как видно, придется все-таки познакомиться. Алиса. Меня зовут Алиса.

Дмитрий. Красивое у вас имя. И очень редкое. И фамилия у вас красивая и редкая. И ваша бабушка красивая и редкая. И сами вы — редкая и красивая. Только не обижайтесь, пожалуйста. А меня зовут заурядно и некрасиво. Я — Митя. То есть Сидоров. Дмитрий Захарович.

Стоят и смотрят друг на друга.

Флоринская. Знаете, я все-таки соврала вам: мне не двадцать семь лет, мне уже двадцать восемь. (Пауза.) Я заметила — у вас белая пуговица на левом белом манжете пришита черной ниткой. Как вас так угораздило?

Оба тихо смеются. Пауза.

Знаете что? Гоните-ка сюда ваш экзотический фрукт! А то, понимаете, зажали такое богатство в своем портфеле! Мы сейчас взрежем его и слопаем вместе. Никогда не ела ананасов. Как-то не приходилось. Только на сцене. Из папье-маше. Даже если бы у меня и был холодильник, то сегодня он был бы абсолютно пуст — до зарплаты у меня осталось тридцать копеек.

Продолжают стоять и смотреть друг на друга.

Так заходите…

Пауза.

Дмитрий. Неужели?

Флоринская. Неужели?

Становится темно.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава вторая

Следующая суббота. Женская консультация. Перед дверьми кабинета сидят в очереди женщины. Три из них заметно беременны.

Стоит журнальный столик со старыми журналами.  Ф л о р и н с к а я  останавливается в стороне.  Д м и т р и й  подходит к женщинам.

Дмитрий. Вы последняя?

Первая (интеллигентная, средних лет, отрываясь от журнала мод). Я. Вообще-то врач сам вызывает.

Дмитрий (садится рядом с ней). Прием уже начался?

Первая. Да уже около часу принимает.

Дмитрий. Там есть кто-нибудь?

Первая. Да, только сейчас женщина вошла.

Подходит старая женщина.

Старая. Ты, что ли, крайний сюда будешь?

Дмитрий. Как будто я.

Старая (садится и крестится). Вот и сподобилась, слава те господи. Дожила. Мужики в очередь к генехологам сидят. Родить, что ли, надумал?

Вторая (средних лет, попроще). А что? Может, он вовсе не мужик, а девка. Мужики-то нынче и волосья по пояс носят, и побрякушки всякие, и брюки на них, как и на девках, и на работе они смиренные — перед начальством рта не раскроют, — и дома кроткие. А бабы теперь и на должностях и заработок имеют, они и на работе когда задержатся, а мужики враз и за детьми доглядывают, и картошки наварят, и белье замочут и что другое там по хозяйству. Теперь, вишь, все по-новому. Может, и природа теперь по-новому, может, над которыми уже сжалилась и за все их бабьи качества вполне женскими приспособлениями наградила?

Все смеются.

Старая. Вот оно это им пользительно было… Когда б хошь один из мужиков аборт бы сделал, враз бы другие стали бы к бабам подходить аккуратнее.

Все смеются.

Третья (молодая, очень бойкая, тоже беременная). А ты как это, бабка, про аборты-то вспомнила? Ну и память же у тебя! Ну чего к мужчине пристали? Вон он уже красный весь. Мало ли какая у человека надобность к врачу. Никто же тебя, бабка, к примеру, не опрашивает, зачем ты, в своем почтенном возрасте, с нами в очереди сидишь?

Женщины смеются, старая тоже.

Старая (крестится). Вот охальница, прости меня господи. Меня-то как раз сюда направили, — направлению видишь? У меня уже третью неделю, как энто ухо дюже болит. Так и дергает, так и крутит, так и выворачивает. Спать не могу заснуть. А к дохтору пошла — он на ухо и глядеть не стал — сюды сперва послал. Може, он перепутал — и где энто ухо у меня размещается?

Все женщины смеются, старая тоже.

Третья. А ты бы в будний день, старуха, пришла — ведь времени у тебя теперь поди много, а то все в субботу норовят.

Старая. Да я бы, молодка, хоть и на позапрошлый четверг в середу сюды не пришла, да что делать: уху-то дюже невмоготу!

Женщины смеются.

Старая. Да энто разве очередь? Вон я давеча к уховнику в поликлинике сидела — так вот тама была очередь — во-о-о!

Подходит  Ф л о р и н с к а я, садится рядом с  Д м и т р и е м.

Дмитрий. Не волнуйся, женщина принимает.

Третья. Ну, нападали на человека, а человек ни при чем, просто сознательный — жену проводить пришел.

Старая. Не жену, видать, а полюбовницу. С женами-то мужики, как с писаной торбой, не носятся. Вон, скажем, она, к примеру, уже цельный час здесь в субботу с пузом тихая сидит — ейный мужик свое дело сделал и гуляет себе за милую душу с девкой али с бутылкой в обнимку. Вот ты нам честно скажи, мил человек: жена она тебе есть али полюбовница?

Дмитрий. Жена.

Третья. Ишь, помощник выискался.

Дмитрий (Флоринской). Я пойду позвоню, ладно?

Флоринская. Иди.

Д м и т р и й  уходит.

Старая (смеется). Ишь ведь, страмница! Мужика в краску ввела. У баб-то язычки вострые. Бабы, они самые страмницы и есть. Что в роддоме, что в бане — страму больше всего наслушаешься.

Третья (смеется). А ты что, и родильный дом, бабка, еще помнишь? Ну и память! Тебе ведь, поди, уже под восемьдесят!

Старая (сердито). А хошь бы и под двести восемьдесят! Ты, гляди, не очень-то зубы скаль — видать, скоро и сама ту же песню запоешь.

Вторая (Флоринской). А вы, женщина, не бойтесь, привыкайте теперь сами, без провожатых. Рожать-то все равно самой придется.

Старая. Да-да, наше бабье дело как есть одинокое. Никто не поможет.

Вторая. Я вот Ваньку рожала, двое суток маялась, орала во все горло, ну и вопила, ну и выла — страх вспомнить, у меня до сих пор тот мой звериный вой в ушах стоит. А уж акушерка та последними словами меня разносила, охрипла даже, на меня оравши. А под самый конец заведующую притащила, а та на меня как завопит: «Два тебе, Кумалыкова, за такие роды поставлю! Два!» Ну тут уж как не больно мне было, а и смешно сделалось: мне-то что до того, да хоть кол с минусом! Родила я уж не помню как — при полнейшем отсутствии сознания.

Входит  Д м и т р и й. Женщины смолкают.

Флоринская. Ну что, опять никто не отвечает?

Дмитрий. Представляешь, на этот раз занято! Я просто ушам своим не поверил — звоню целыми днями всю неделю, все как вымерли, никто не отвечает, я уже проверял этот номер в ремонтном бюро и раза три по «09», а сейчас вдруг — раз! и короткие гудки! Я перезвонил четыре раза, и все время занято, представляешь?! Ну, теперь-то полный порядок. Теперь-то я уже обязательно до него дозвонюсь! Лишь бы только это он написал пьесы про цветы и старушек! Лишь бы он, тот самый Валерка Коробков. Пойду опять позвоню. (Уходит.)

Вторая. Вторые роды, говорят, легчее будут. Вторые, говорят, всегда легчее. А все страшно теперь. И как решилась опять — сама не знаю.

Четвертая (молодая, интеллигентная, тоже беременная). А уж мне-то бывает как страшно. Я ведь еще не рожала. Иногда прямо думаю — умру.

Первая. А муж вас не подбадривает?

Ч е т в е р т а я  молчит.

Что же, муж вас не поддерживает?

Третья. Ну чего привязалась? Вишь, молчит человек. Значит, нет у нее мужа. А зачем они нынче, мужья, нужны, только морока одна с ними: зарплаты маленькие, пьют, гуляют, а ты возись с ними, стирай, вари, а которые еще и руки прикладывают. Теперь почти все бабы без мужьев рожают.

Первая. Но поддержать женщину во время беременности — это одна из первых обязанностей мужчины. Я вот недавно у Бальзака читала, один мужчина, живший в восемнадцатом веке, четыре дня в шкафу в спальне просидел, пока его любовница рожала.

Вторая. У нас такого быть не может. У нас они пол-литра внутрь примут, под окошко придут, на ногах качаются и кепкой машут — вот и все его у нас сочувствие.

Голос врача. Флоринская!

Ф л о р и н с к а я  идет к двери кабинета.

Перед входом в консультацию.  Д м и т р и й  и  Ф л о р и н с к а я.

Дмитрий. Что, уже была?

Флоринская. Была.

Дмитрий. Ну и что?!

Флоринская. А врач велела тебе передать, Митенька, что наши с тобой дела совсем не плохие. И еще она сказала, что, если все выйдет, мне ни в коем случае нельзя избавляться от ребенка; тогда уж ничего не поможет.

Дмитрий. Да кто же собирается избавляться? Зачем же мы к ней пришли? Вот чудная! Или у тебя есть какие-нибудь тайные мысли?

Флоринская. Ты с ума сошел, Митенька!

Дмитрий. То-то, скоро у меня будет сын. Ты не возражаешь, если мы назовем его Захаркой? В честь моего отца. Я тебе про него рассказывал. Он пошел добровольцем на войну в первые дни и ослеп после ранения, где-то здесь, под Москвой. Но он у меня никогда не ныл, он всегда был веселым, он уже слепым окончил институт и работал до самого последнего дня. И наш Захарка вырастет таким же честным, смелым и мужественным, как он. Вот увидишь.

Флоринская. Нет, ей-богу, Митенька, ты ужасно смéшный. Да называй его как хочешь. Тем более что пока его нет.

Дмитрий. Как это нет? То есть как это нет? Ты это брось! Он где-то уже есть. Он уже сейчас где-то существует и чувствует, что его очередь скоро настанет. Иначе откуда бы ему взяться потом?

Флоринская (смеется). Ты разве думаешь, что неродившиеся дети стоят в очереди где-то в другом пространстве, как зрители к кассе на хороший спектакль?

Дмитрий. Безусловно. И чем сильнее мы будем ждать нашего Захарку, тем больше мы ему поможем и тем скорее он появится в нашем пространстве. Да что же мы стоим? Немедленно идем в магазин и купим все, что теперь нам необходимо.

Флоринская. Что же ты собираешься покупать?

Дмитрий. Ну, во-первых, мы купим маленькую симпатичную кроватку. Мы спланируем все в твоей комнате так…

Флоринская. В нашей комнате.

Дмитрий. Что? Да, да, спланируем так, чтобы поставить ее в самое светлое и вместе с тем в самое теплое место. В углу недалеко от окна. Во-вторых, мы купим кое-что из одежды: пальтецо, теплую шапку, легкие ботиночки, и надо непременно поискать валенки…

Флоринская. О, господи, Митенька! Тебе же тридцать пять лет, а ты, наверное, даже не знаешь, что до года дети вообще не ходят! Неужели ты об этом не знал, Митенька?!

Дмитрий. Ну… разумеется, знал… Но когда-нибудь он ведь начнет ходить, и тогда ему сразу понадобятся и ботинки и валеночки, а где ты все это потом найдешь? Надо обо всем позаботиться заранее. Мы сейчас пойдем в детский универмаг и купим там все, что нам приглянется на любой возраст.

Флоринская. И на шесть лет?

Дмитрий. И на шесть.

Флоринская. И на пятнадцать?

Дмитрий. И на пятнадцать.

Флоринская. И на двадцать три?

Дмитрий. И на двадцать три. То есть нет. В двадцать три он уже будет сам зарабатывать.

Флоринская. Ты забыл одну маленькую подробность.

Дмитрий. Что я забыл? Теплое одеяло? Купим.

Флоринская. Нет. Ты забыл, что пока его нет даже в проекте.

Дмитрий. Будет. Я уверен, что будет. Пошли.

Флоринская. Иди. Иди скорее. А то опоздаешь.

Дмитрий. Что с тобой?

Флоринская. Так. Ты ничего не забыл?

Дмитрий. Что забуду — ты мне потом напомнишь. Ведь у нас есть еще время.

Флоринская. Тогда иди. Беги бегом.

Дмитрий. Постой… Черт, совсем из головы все вылетело. Так обрадовался. Прости меня. Дозвонился я. Наконец дозвонился. Они только утром вернулись с юга, с курорта. Это точно тот самый Валерка Коробков. И знаешь, странное совпадение, оказывается, этот его переулок совсем рядом с твоим домом.

Флоринская. С нашим.

Дмитрий. Что?

Флоринская. С нашим домом.

Дмитрий. Ну да. Вот только не узнал, чем он занимается и пишет ли пьесы. Если только эта пьеса его, мне кажется, что наши дела на мази. В наши дни не имей сто рублей, не имей сто друзей, а имей одну протекцию. Я даже не спросил, кто у него теперь жена — прежняя или другая, прежнюю я знал, я говорил тебе, мы с ней учились в параллельном классе. Ты не обидишься, если я на первый раз схожу к нему без тебя? Черт знает, как там может все обернуться.

Флоринская. Нет, нет, конечно иди.

Дмитрий. Ну, счастливо. Я побежал в детский магазин, оттуда — сразу же к Коробкову.

Флоринская. А ты не мог бы сначала сходить к Коробкову? Ведь детские вещи могут и подождать.

Дмитрий. Нет, неизвестно, сколько я проторчу у Коробкова — шутка сказать, мы ведь не виделись двадцать лет! — а магазин может закрыться. Я быстро, я ведь не буду ничего покупать как ты не понимаешь?! — мне просто приятно именно сейчас зайти в детский магазин и взглянуть на детские вещи. А ты сиди дома и жди меня. Как и положено хорошей жене.

Флоринская. Если это окажется тот Коробков, не забудь сказать ему, что я все-таки сыграла семь главных ролей, правда, эти пьесы ему наверняка неизвестны, но все-таки… а о дебютах здесь не говори!

Дмитрий. Хорошо. Будь.

Флоринская. Ни пуха…

Дмитрий (смеется). К черту — как у вас принято — принципиально не посылаю. (Уходит.)

Глава третья

Большая новая квартира  В а л е р и я  С е м е н о в и ч а  К о р о б к о в а.

Идет ремонт. Книги и вещи в комнате накрыты газетами. На полу — раскрытые чемоданы. Звонок в дверь.  Ж а н н а  быстро закрывает и прячет стоящую на столе большую коробку конфет и идет к двери.

Жанна. Кто?

Дмитрий. Я к Коробкову Валерию… простите, не знаю отчества…

Жанна (открывая дверь). Семенович. Валерий Семенович.

Дмитрий. Жанна… Простите, вас ведь зовут Жанна?

Жанна. Да. Жанна Михайловна.

Дмитрий. Я же — Митька! Митька-поводырь! Жанночка, ты что, совсем Тюмень забыла?

Жанна. Нет, почему? Я ничего не забыла. Я-то вас сразу узнала. Сидоров Дмитрий. Вот только отчества тоже не знаю.

Дмитрий. Честное слово, я ужасно рад тебя увидеть еще раз на этой земле, я даже сам не ожидал, как рад! А ты все такая же. Вот только пополнела… немного. И подстриглась. И потемнела. Ты что, волосы красишь? Косички у тебя вроде светлые были.

Жанна. Все мы пополнели и потемнели. Что же мы в передней стоим? Проходите в комнату, Сидоров, садитесь.

Проходят, садятся.

Дмитрий. Жанночка, ну что же ты мне выкаешь? Прямо неловко как-то.

Жанна. Знаете, такого солидного человека и вдруг на «ты» называть просто язык не поворачивается. Все-таки восемнадцать лет прошло.

Дмитрий. Ну, ты как хочешь, а я тебе буду «ты» говорить. Хоть обижайся, хоть нет.

Жанна. Вы меня извините за беспорядок, мы недавно квартиру новую получили, и… ремонт затеяли, думали разделаться побыстрее, да какое там! Пришлось мебель новую ввезти, квартиру запереть да в Крым податься. Замучили меня эти курорты — несколько раз в году ездим. Стирка, глажка, шитье, упаковываю чемоданы, дорога — аэропорты, самолеты, автобусы, такси, вокзалы, чужие комнаты, надо распаковываться, гладить, развешивать — в общем, обживаться. Мука да и только.

Дмитрий. Да… Квартирку вы получили что надо. Видно, круто пошел в гору Валерка Коробков — такую квартирку за здорово живешь никому не отвалят. Знаешь, Жанночка, я ужасно рад, что вы с Валеркой такими верными людьми оказались. Это большая редкость в наше время. Даже ободряет как-то. Ведь вот уже восемнадцать лет прошло, а он…

Жанна. А он все не бросил меня? Вы это хотите сказать?

Дмитрий. Да что ты! Я хочу сказать, что он все так же любит тебя.

Жанна. Любит, говорите? А что — конечно, любит. Он теперь уж меня не любить не имеет права. Сколько я перемучилась вместе с ним, сколько наездилась, наскиталась, намаялась. Бессовестным надо человеком быть, чтобы теперь меня не любить. Да… Эта квартирка — уже наше дупло до конца жизни. Вот посмотрите через полгода, мы ее отделаем как игрушечку — и не узнаете.

Дмитрий. А дети у вас есть?

Жанна. Куда мне детей! Еле с хозяйством справляюсь. А вы что Валерию Семеновичу принесли, Сидоров?

Дмитрий. Что принес?.. Да так… ничего… Как водится.

Жанна. Что-то вы хитрите. Толстая она у вас?

Дмитрий. Да нет… не толстая и не плоская… обыкновенная… отечественная.

Жанна. Я и без вас знаю, что отечественная! Это все говорят — обыкновенная. А потом такую толстенную вытащат, что и глаза на лоб! А ну давайте ее сюда — я сама посмотрю!

Д м и т р и й  достает из портфеля коньяк, протягивает  Ж а н н е.  Ж а н н а  берет бутылку.

Да это ладно, я не про то, рукопись, рукопись сюда давайте.

Дмитрий. Рукопись?.. Какую рукопись? У меня нет никакой рукописи.

Жанна. А ну-ка откройте портфель.

Д м и т р и й  открывает портфель.

Правда нет! Что же это? Вы и в самом деле без рукописи пришли?

Дмитрий. Да какая рукопись, Жанночка? Я ничего не понимаю.

Жанна. Неужели вы, Сидоров, и в самом деле ничего не пишете?

Дмитрий. Ты так волнуешься, Жанночка, что мне даже стыдно стало, что я до сих пор ничего не написал. К следующему разу…

Жанна. Ты прости меня, Митька, я ведь думала, что ты тоже писать начал и Валерке свою рукопись принес. Ведь с тех пор, как он стал писателем, вся наша жизнь кувырком пошла. К нам теперь иначе в гости и не ходят, как рукописи свои читать! И добро бы еще стихи да рассказы носили или хотя бы пьесы — больше двух актов теперь, слава богу, не пишут, а то, представляешь, романы тащат, да в двенадцати частях! Я, знаешь, Митенька, за то время, пока с ним живу, всю литературу возненавидела — и мировую и отечественную. Для них ведь ничего на свете не существует, кроме всей этой писанины. Если не пишут, то читают, а не читают, так говорят, и говорят все об одном и том же; «Хемингуэй — глыба, Кафка — гигант, нет, Фолкнер — глыба, а Хемингуэй?» Вот только это каждый день и слышишь. Я бы его дружков-писателей на порог не пускала. Они меня боятся, голубчики, трубку сразу вешают, когда к телефону подхожу. А Валерка, он дурак мягкотелый — какую угодно глупость может часами слушать… Чужих жалеет, а на свою семью времени не хватает: дачный участок получили — так он туда ни ногой. А где ж там бабе одной управиться? На голом-то месте! А дача нам позарез нужна — курорты замучили, да только на них и спасаемся. Вот так и живем. Да где же твоя шевелюра, Митенька? И виски совсем седые. Но я тебя сразу узнала. Неужели навестить просто пришел, Тюмень вспомнил?

Дмитрий (смущен). Да я давно хотел…

Жанна. Может, ты, Сидоров, насчет денег? Так этого у нас нет. Видишь — ремонт, дачу надо строить, участок большой, сад надо разбить, а один навоз двадцать пять рублей грузовик стоит!

Дмитрий. Да нет, что ты, Жанночка, я — богатый.

Жанна. Ну вот и хорошо. Навестил, значит. По старой памяти. Боржомчику хочешь?

Дмитрий. Да не надо, спасибо, Валерий-то где?

Жанна. Придет сейчас, прогуляться вышел! А зря не хочешь. Боржомчик — он полезный. Из холодильника. Ну а сам-то ты как?

Дмитрий. Я женился.

Жанна. Батюшки! Давно?

Дмитрий. Давно. Уже целую неделю.

Жанна (смеется). «Давно! Уже целую неделю». Ха-ха! Так ты, значит, у нас молодожен? А работаешь где? Вот, кажется, Валерка идет. (Уходит. Слышен ее голос.) Валерий! Ко мне! Иди в ванну! В ванну! Лапы мыть! Я кому сказала? Валерка! К тебе гости!

Коробков (входя). Пришел? Ну, молодец.

Дмитрий. Здравствуй, Коробок.

Коробков. Здоров, здоров, Митька-поводырь. Да сиди ты, сиди, чего вскочил. Дай я на тебя посмотрю. Ну, поредел, потолстел, забурел, заматерел. Узнал Жанну-то?

Дмитрий. Узнал.

Коробков. Поговорили? Изменилась?

Дмитрий. Немного. А вот ты совсем не изменился, Валерий… даже странно. Только вот не то, чтобы похудел… а как-то уменьшился… съежился будто.

Коробков. Да… да, съежишься тут. Я ведь, можно сказать, из самоучек в писатели выбрался. Я ведь тоже один институт с грехом пополам окончил для солидности — гидромелиоративный. Так вот скажу я тебе — много воды в системе той мелиорации утекло, прежде чем мой первый рассказец напечатали. Знаешь, Митька, я ведь сразу понял, что в нашем писательском деле главное — не обижаться, обидят тебя, а ты это мимо, работай дальше. Потому у меня кое-что вышло, что я не обижался. Ну, что-то мы все обо мне. Давай о тебе поговорим. Ты из моего что-нибудь читал?

Дмитрий. Да нет, к сожалению. Как-то не попадалось.

Коробков. А ты не поленись. Не пожалеешь. Два сборника рассказов у меня уже вышли и роман. «Прятки» называется. Ну да ладно, опять обо мне. Давай поговорим о тебе. Ты рассказов моих что, тоже не читал?

Дмитрий. Нет, я не знал…

Коробков. Рассказы можно в журналах прочесть. А ты, я слышал, строительный закончил в нашей Тюмени и сейчас где-то большим начальником по строительной части?

Жанна (возникая в дверях). Я сейчас коньячку подам с лимончиком. У нас еще и «Наполеон» остался.

Коробков. Давай, давай.

Жанна. Будешь пить, Митенька?

Дмитрий. Как скажешь, Жанночка. Особенно напиваться не буду, а рюмочку могу выпить. Да я все там же, в нашей Тюмени, в проектном институте работал. Главным инженером и одновременно замдиректора. А теперь вот здесь, в Москве. Уже почти два года как перебрался.

Жанна. Нет, я лучше «Болс» подам с шоколадом. Подавать?

Дмитрий. Да не стоит, Жанночка, на меня добро переводить. У меня времени в обрез.

Жанна. К жене молодой спешишь? Что, и зимние ночи теперь небось коротки? Ха-ха. Он ведь у нас молодожен, Валерка! Представляешь, спрашиваю его, давно женился, а он говорит «Давно, уже целую неделю»! Так и говорит: уже целую неделю, представляешь?-

Коробков. Ну, поздравляю. Мы как-то слыхали, что ты все в холостяках ходил. Я тебя, признаться, даже за самого разумного человека из нас почитал, а ты, оказывается, туда же, в ярмо.

Жанна. Валерка!

Коробков. Ну, не буду, не буду, я ведь можно подумать, что и шучу. Оно ведь и так в глаза прыгает. Ты давай-ка на стол чего-нибудь: по такому случаю не грех и рюмочку хлебнуть.

Жанна. Сейчас, сейчас, вечно меня на кухню хочешь загнать. Дай послушать человека — ведь двадцать лет не виделись!

Коробков. Ну, а в Москве какую-такую номенклатуру отхватил?

Дмитрий. Нет, здесь я просто старшим инженером работаю, в строительном НИИ.

Жанна. Вспомнила! Коньяк и ликер мы же вчера с Ивашевыми выдули. Я сейчас сухого винца принесу с сыром. Ты не против, Митя?

Коробков. Ну что ж ты стоишь, Жанна, ведь стол-то пустой.

Ж а н н а  уходит.

Ну, давай, выкладывай по-быстрому, с чем пришел.

Дмитрий. Я… просто так пришел… навестить…

Коробков. Э-э, брат, нашел с кем хитрить. Мне жизнь мозги размяла и понятливым сделала. Просто так через двадцать лет о здоровье справиться на минуточку не забегают. Ну, так что у тебя?

Дмитрий. Послушай, Валерий, это ты пьесу написал «Старушки не покупают цветов»?

Коробков. Не дарят. Не дарят старушкам цветов! Не дарят — и весь разговор. Это, брат, разница. А что, понравилось?

Дмитрий. Я не смотрел… Я только афишу видел. Так твоя или не твоя?

Коробков. Моя. Вышла вещь, говорят. Сходи посмотри. Не знаю, правда, как билеты достанешь — милиция дежурит, а все равно спекулируют! Ну, не достанешь — позвони. Здесь я тебе постараюсь помочь.

Дмитрий. Значит, твоя…

Пауза.

Коробков. Она хорошенькая?

Дмитрий. Кто?

Коробков. Да актрисочка, которую тебе в театр пристроить надо?

Дмитрий. Красавица.

Коробков. Эва! Влюблен, значит. Любовница?

Дмитрий. Жена.

Коробков. Так… Откуда прибыть изволила?

Дмитрий. Да она, понимаешь, Валерий, почти три года в одном гнусном городке проработала…

Коробков. Да… а… Так и говорит — «в гнусном»? Весь город у нее выходит — гнусный? С характером, значит… Максималистка. Ну, ну, я шучу. Выкладывай дальше.

Дмитрий. Она семь главных ролей в этом театре сыграла. Диплом у нее о высшем театральном образовании… Все как надо… Она поет хорошо, на гитаре играет, танцует…

Коробков. Сколько?

Дмитрий. Чего… сколько?

Коробков. Ну, лет, лет ей сколько?

Дмитрий. Двадцать… семь.

Коробков. Исключено.

Дмитрий. Что?

Коробков. Безнадега.

Дмитрий. Да?

Коробков. Ничем тебе, Дмитрий, я здесь помочь не могу. Объявись сейчас в Москве хоть сама Комиссаржевская в таком возрасте — не возьмут. Так что ничем помочь не смогу. Легче мне тебя сейчас устроить министром точного приборостроения, чем женщину в двадцать семь лет в московский театр.

Пауза.

Дмитрий. Да…

Дмитрий. Вот так. Так что пусть идет учиться и меняет профессию, пока не поздно.

Пауза.

Эва, как скис. Влюблен… Ну, да ведь не всем же артистами быть. В больших городах это сложно.

Пауза.

Дмитрий (встает). Ну, я пойду… Мне пора, да и у вас, я смотрю, дел навалом. Как-нибудь с женой зайду, если разрешите.

Коробков. Погоди ты! Садись! Жанна! Да давай же что-нибудь на стол.

Пауза.

Старики-то твои живы?

Дмитрий. Умерли. Восемь лет уже.

Коробков. Редкие они были люди. Героические.

Дмитрий. Да.

Коробков. Да… помирают старики. У меня ведь мать тоже умерла.

Дмитрий. Я ее помню. Жаль, Коробок.

Коробков. Ну, знаешь… давай приведи ее ко мне на той недельке. Только прямо скажу — для очистки совести это делаю. Приведи. Ты не бойся. Я не бабник. Двадцать лет с одной женщиной проживешь, да еще такой, которая все двадцать лет верна тебе, женоненавистником сделаешься. Я на твою просто взгляну профессионально… вообще… у меня тут пьесочка одна выпеклась… Прелюбопытная штучка, говорят. «Ты — и больше никого» называется. Там героине — двадцать девять лет. Жена главного в эту роль зубами вцепилась… да она… ну, это ладно. В общем, звони, да и приводи ее на той недельке… Ну что же ты там, Жанна?!

Жанна (входит с рюмками). Митенька, у вас там в НИИ никак нельзя черный кафель достать? У вас же связи со стройплощадками, наверное, имеются?

Дмитрий. Жанночка, извини меня, но только «чур меня!» от таких дел, я к этим левым делам и на пушечный выстрел не подхожу.

Коробков. Молодец, Митька, из нашего ряду, честным трудом кормиться хочешь.

Жанна. Чай сейчас вскипит. С этим проклятым ремонтом все бутылки куда-то запропастились. Представь себе, Валерка, бар открыла, а бутылок нет.

Коробков (смущенно). Ну, ну, тащи чаю.

Жанна. У меня варенье хорошее есть. Из китайских яблочек. Маленькие такие, не больше крупной рябины. Я каждый год специально для гостей целое ведро варю. У меня хорошо выходит. Совсем не горчит. Попробуешь?

Дмитрий. Да не надо, Жанночка, мне пора.

Коробков. Так боржомчика хоть выпей — со льда.

Дмитрий. Нет, спасибо, я пошагал.

Коробков. Зря ты женился, брат.

Жанна. А говорили, Сидоров, что просто так навестить старых друзей зашли. Жену, значит, в театр устроить просите? Знала бы — сказала, что дома нет. Так нет, обманули!

Коробков. Жанна, это наконец невыносимо!

Жанна. А что — Жанна? Что — Жанна? О целом мире хлопочешь один, прямо как господь бог, а вот о собственной семье не хочешь подумать. Вот твой школьный товарищ вполне может тебе помочь. Но у него, видишь, принцип! А ты вот возьми ему да скажи, что у тебя тоже принципы. (Уходит.)

Коробков. Вот так-то вот, брат. Семейная жизнь, она вроде писательского поприща, в ней те же законы; тут тоже главное не обижаться. Обидят тебя, а ты мимо.

Дмитрий. Да ничего, Валерий, ведь мы свои. Засиделся я у вас! (Громко.) Ты уж прости меня, Жанночка! До свидания.

Жанна (из кухни). Счастливого пути!

Дмитрий. Пока, Валерий.

Коробков. Ну-ну. Бывай. Значит, договорились.

Жанна (из кухни). Будете дверь открывать, Сидоров, смотрите, осторожнее: Валерий на лестницу может выскочить.

Дмитрий. Валерий, ты что, со мной?

Жанна (из кухни). Да не этот! Пинчер у нас! Пинчер и выскочит. А за этим я как-нибудь сама догляжу!

Д м и т р и й  уходит.

Глава четвертая

Комната  Ф л о р и н с к о й. В ней появились занавески на окнах, детская полированная кроватка, высокий детский стульчик на колесиках, недорогая ваза и даже широкая тахта, столом служат составленные большие коробки, накрытые разноцветной клеенкой. Вечер. Самодельный стол накрыт — на нем два граненых стакана, тарелки и торт.  Ф л о р и н с к а я  сидит у стола. В кроватке кто-то лежит, завернутый в розовое атласное одеяло. Входит Дмитрий с детским стульчиком-горшочком и букетом цветов.

Дмитрий. А вот и трон для нашего наследного принца Захария. А это — лично тебе. (Подает цветы.) Своим долготерпением ты это заслужила. Ты — просто героиня. А это — тебе и мне, я тоже заслужил. (Ставит на стол вино.)

Флоринская. Откуда ты знаешь, Митенька?

Дмитрий. А как же я могу не знать — я все про тебя знаю. А ты откуда все знаешь?

Флоринская. Какой ты смéшный. Ты что, воображаешь, что я могу этого не знать?

Дмитрий. Ну тогда поздравим друг друга и устроим по этому поводу великолепный пир. И вот я уже вижу наше дежурное и одновременно фирменное блюдо — торт «Сказку». И мне опять предстоит умять его целиком, поскольку ты сохраняешь фигуру. Мало того что вокруг меня теперь сказка, так еще и желудок у меня до отвала набит «Сказкой».

Флоринская. Ты же знаешь, что я не могу стоять сейчас в очередях, ты знаешь, что сейчас мне надо с утра до вечера сидеть в театре, на репетициях, чтобы всегда — начеку, чтобы не упустить какой-нибудь момент и все время всем улыбаться, чтобы они меня взяли в штат или по крайней мере продлили бы со мной договор еще на год!

Дмитрий. А я тебя не осуждаю. Ни в коем случае. Ты замечательная хозяйка. Я считаю, что главное не умение, а выдумка и фантазия. На завтрак, на обед и на ужин — «Сказка»! Нет, мне удивительно повезло с женой!

Флоринская. Ты — идеальный муж. Ведь идеальный муж тот, кто считает идеальной свою жену.

Дмитрий. Из какой это пьесы?

Флоринская. Не помню. Кажется, это какой-то анекдот.

Дмитрий. Ну вот. Ты опять ставишь цветы в сухую вазу.

Флоринская. Хорошо. Если тебя это огорчает, я налью туда воды, с условием, что ты будешь каждый день ее менять. А то у нас вечно стоит вонь на всю квартиру.

Дмитрий. Да, да, я обязательно буду менять воду. Только налей, пожалуйста, в вазу воды. Я обещаю тебе.

Флоринская. Ты это всегда обещаешь. (Уходит с цветами и вазой, приходит.) А сегодня даже в свой выходной день я тоже не сумела купить ни сосисок, ни колбасы — я весь день простояла в универмаге за чешскими туфлями на низком каблуке. И представь себе — такая досада — кончились за два человека передо мной!

Дмитрий. А зачем тебе на низком? Тебе очень идут туфли на высоком.

Флоринская. Как зачем? Ведь ты сказал, что знаешь.

Дмитрий. Ну раз тебе нужно для этого, я не возражаю. Итак, мадемуазель, садитесь за стол и отпразднуем наконец вашу удивительную победу. С этого дня у нас началась новая жизнь.

Флоринская. И твою, ты ведь тоже участвовал в этом.

Дмитрий. Ну, разумеется… Но я считаю, что нашей победой мы прежде всего обязаны тебе, твоему героическому поведению. А потом — Коробкову. Так вот давай выпьем сначала за тебя, а потом — за Коробка.

Флоринская. Постой, при чем тут Коробков?

Дмитрий. Ты считаешь, что ни при чем? Но все-таки… Он ведь тоже здесь как-то похлопотал…

Пауза.

Флоринская. Ничего не понимаю. Ты что, так шутишь? Или хочешь меня обидеть?

Дмитрий. Тебя это обижает? Ну, тогда не буду. Прости. К черту тогда Коробкова! Забыть Коробкова! Будем считать, что наше дело выгорело только из-за твоего героического терпения. Ну, за тебя? Будь! (Выпивает.) Ты почему не пьешь?

Флоринская. Но мне ведь нельзя. Теперь я не буду ни пить, ни курить.

Дмитрий. Ты что, заболела?

Флоринская (смеется). Нет, я абсолютно здорова. И именно потому мне нельзя ни пить, ни курить.

Пауза.

Ты ведь сказал, что знаешь! (Пауза.)

Дмитрий. Неужели?

Флоринская. Неужели?

Встают и смотрят друг на друга. Пауза.

Дмитрий. Ха-ха… А то… ха-ха… дура-а-ак… хе-хе… про Коробкова! Ха-ха! И он… ха-ха… и он, говорю… ха-ха… здесь похлопотал…

Оба долго смеются, потом  Д м и т р и й  берет ее на руки и кружит по комнате.

Флоринская. Митенька, Митенька, постой. У меня же кружится голова! Мне же теперь нельзя так! Со мной теперь надо обращаться осторожно.

Дмитрий (осторожно сажая ее). Ну и дурень я! Все инструкции забыл! (Пауза.) Точно?

Флоринская. Совсем-совсем. Но только она мне опять сказала, что, если я захочу избавиться от ребенка, у меня детей больше не будет.

Дмитрий. Да кто же будет от него избавляться? Теперь к черту эту гориллу из Захаркиной кроватки, хватит с ней цацкаться, хватит носиться с этим куском зеленого плюша, набитого опилками. (Вынимает из кроватки завернутую в одеяльце обезьяну.)

Флоринская (хватает обезьяну, прижимает к себе). Никогда не смей обижать эту славную беззащитную мартышку! Ты разве забыл, что она для нас с тобой сделала? Поставь сюда стульчик.

Д м и т р и й  двигает к столу стульчик,  Ф л о р и н с к а я  сажает туда обезьяну.

Вот так. Она и теперь будет присутствовать на каждом нашем семейном торжестве. Поставь ей, как всегда, стакан и налей туда чаю — маленьким пить вино нельзя. Если бы вдруг сейчас снова вошли к моду фамильные гербы, я внесла бы ее в наш герб. Зеленая мордочка на коричневом фоне. Она бы переходила от наших детей к внукам, от внуков к правнукам и так дальше. Все давно бы забыли нашу с тобой историю, она бы сама обратилась в прах, но все бы ее чтили как основоположницу рода. Кого бы нам сейчас к себе позвать?

Дмитрий. Тебе хочется гостей? Я могу позвонить кое-кому с работы — у нас есть несколько очень симпатичных ребят. Слушай, а давай пригласим Коробка? Как-никак, а все же он много сделал для нас.

Флоринская. Я до сих пор не могу опомниться, как все это произошло. Нет, я права, все-таки каждому человеку везет несколько раз в жизни, только потом, если становится плохо, все об этом забывают.

Дмитрий. И ты забудешь?

Флоринская. Я — никогда. Клянусь. Мне еще ни разу так не везло. Это, наверное, лучший год в моей жизни.

Дмитрий. Дальше будет еще лучше. Все только началось.

Флоринская. И знаешь, Коробков говорит, что он настоял на договоре со мной вовсе не из-за тебя, он говорит, что такие вещи не делаются в память о детстве. Он представляет себе свою героиню именно такой, как я, словно обо мне и писал: действительно, роль у него выписана великолепно, я чувствую ее так, как свои руки.

Дмитрий. Да, теперь Оводраловой придется слегка потесниться.

Флоринская. Но, с другой стороны, если подумать трезво, все мои радости сейчас ни на чем не основаны, что толку, что они под нажимом Коробкова заключили со мной договор на год. Главреж же не дает мне репетировать, я не думаю, что они пустят меня на сцену и после премьеры.

Дмитрий. Черт возьми! Да ты же сказала, что ты знаешь!

Флоринская. Что?

Дмитрий. Я вошел, я раскрыл рот, чтобы сказать тебе эту сногсшибательную новость, а ты сказала, что уже все знаешь!

Флоринская. Так я же думала, что ты не про это, а про то, а ты, оказывается, про это! Так что же?!

Дмитрий. Коробков, Коробков звонил мне на работу!

Флоринская. Ну и что?!

Дмитрий. А то, что с завтрашнего дня ты начинаешь репетировать вместо Овогрудовой. В ней ему что-то дико не нравится, он долго объяснял мне по телефону что именно, но я ничего не понял. Тебе не звонили еще из театра?

Флоринская. Да я пришла-то только перед тобой.

Дмитрий. Значит, еще позвонят. Так что полный порядок.

Флоринская. Сказка…

Смотрят друг на друга. Пауза.

Позвони Коробкову. Пусть придет сейчас на наш бедный, но сказочный пир.

Дмитрий. Жанна не пустит его к нам. Она ревнует его к тебе.

Флоринская. Я повода не давала.

Дмитрий. Когда есть повод, уже не ревнуют. Только злятся.

Флоринская. Из какой это пьесы?

Дмитрий. Из пьесы под названием «Жизненный опыт».

Флоринская. А знаешь? Давай позовем в гости моих старых добрых знакомых: молодую женщину в желтом халате — пусть хоть часок отдохнет от своего замечательного малыша, к которому уже семь месяцев как пристегнута ремнями, — и противного старичка вместе с его разноцветным зонтиком, пусть узнает, что и на этом свете есть еще кто-то, кто хочет его увидеть. Вон они еще на балконах! Сейчас я распахну окно и крикну им во все горло: сюда, сюда, скорее, сюда. (Смеется и бежит к окну.  Д м и т р и й  ее удерживает.) Тебе так не нравится? Ну тогда наберусь храбрости, войду к ним, как полагается, через дверь и чинно и солидно попрошу их зайти к нам в гости. А заодно зайду и к тому мальчику, который каждое утро запузыривает в урну великолепные апельсины. Мы порадуем его тем, что у нас на столе он не увидит ни одного ненавистного ему цитрусового. (Смеется и идет одеваться.)

Дмитрий (удерживая ее). Но тогда ведь придется объяснить им, откуда ты их знаешь, и придется признаться, что ты каждый день за ними подглядываешь, и ты их страшно обидишь, люди ненавидят, когда за ними подглядывают, они любят являться перед миром только в полном параде. Жизнь — это тебе не театр!

Флоринская. Наоборот! Жизнь — самый замечательный театр из всех, которые я видела. Когда я тосковала, я шла на почту, на автобусную станцию или на вокзал, в кафе, в поликлинику и смотрела там самые современные, самые правдивые спектакли. С самыми замечательными актерами, какие только существуют на свете. Ну, ладно. Раз ты считаешь, что звать моих друзей неприлично, будем вдвоем.

Дмитрий. Втроем.

Флоринская. Вчетвером.

Дмитрий. Вчетвером? Ты думаешь, что у нас будет двойня?!

Флоринская (смеется). Не обязательно. Я говорю про обезьяну. Давай потанцуем.

Дмитрий. Но у нас нет музыки! Послушай, это безобразие! С первой же премии купим приемник. Что с тобой?!

Флоринская. Через два месяца все будет заметно.

Дмитрий. Мы сошьем тебе с премии специальное роскошное платье.

Флоринская. Ты так щедро разбрасываешь премию, как будто собираешься получить Нобелевскую.

Дмитрий. А что, когда-нибудь получу и Нобелевскую. Я теперь все могу. Я ведь счастливый. И потом, глупышка, это ведь очень красиво.

Флоринская. Да, да, широкое-широкое платье с высокой талией с кружевными манжетами и воротником. И большой шелковый бант с длинными концами.

Дмитрий. Ну, бант в этом случае… по-моему, немного лишнее.

Флоринская. Ты ничего не понимаешь! Бант с длинными концами это как раз то, что все скроет…

Дмитрий. Ты что?

Флоринская. Наденешь такое платье, в котором ничего не заметно, и сразу всем станет ясно, что у тебя не заметно…

Дмитрий. Ну и что тебя беспокоит? Неужели ты будешь стесняться? Но ведь это совершенно естественно для женщины, а что естественно, то красиво.

Флоринская. А договор? Договор у меня только на год. А уже около трех месяцев прошло. А там — несценичный вид, потом роды, кормление…

Дмитрий. Ну вот тут-то тебе уж совершенно нечего бояться. Все наши законы на стороне материнства. Я уверен, что как бы они там в театре на это ни посмотрели — на все время, которое тебе нужно, чтобы спокойно родить и выкормить ребенка, — они обязаны продлить с тобой договор.

Флоринская. Но ведь получается, что я их обманула.

Дмитрий. Какая чушь! В чем ты их обманула? Ведь не давала им обета воздержания?

Флоринская. Тогда давай потанцуем.

Дмитрий. А музыка?

Флоринская. А как вы смеете, барин, обижать старинный инструмент? Что, семиструнная, «русская» гитара вам уже не музыка? Вам нужен духовой оркестр? Сейчас я буду петь и танцевать с гитарой, а ты, старомодная, нетанцевальная и, вообще, смешная личность, внимай и учись. (Начинает наигрывать на гитаре и танцевать, потом поет, очень весело, в джазовом ритме.)

«Все так не просто, все так не просто, как же мне быть?

На дальний остров, на дальний остров мне не доплыть!

Ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля-ля-ля…

На дальний остров, на дальний остров мне не доплыть!»

Дмитрий (растерянно). Алиса…

Ф л о р и н с к а я  танцует и поет все быстрее и быстрее.

Флоринская.

«Вот он маячит, скачет, как мячик, солнечный еж!

Надо быть зрячим, зрячим, иначе не доплывешь!

Ля-ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля-ля…

Надо быть зрячим, зрячим, иначе не доплывешь!»

Дмитрий. Алиса, перестань! Перестань сейчас же! Немедленно прекрати! Ты что, обо всем забыла?!

Она танцует еще быстрее, это какой-то отчаянный танец.

Флоринская.

«Море качалось, море смеялось, мчались года,

Плыл я вслепую, и оказалось, плыл не туда!

Ля-ля-ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля-ля…

Плыл я вслепую, и оказалось, плыл не туда!

Ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля…».

Дмитрий. Алиса! Алиса! Алиса!

Она продолжает свой танец. Темнеет.

Глава пятая

Та же комната. В ней появился второй диван. В вазе стоят цветы. Поздний вечер.  Д м и т р и й  ходит по комнате. Входит  Ф л о р и н с к а я.

Дмитрий. Что так поздно?

Ф л о р и н с к а я  молчит, проходит в комнату и начинает расстилать себе постель на диване.

Где ты была? Я оборвал все телефоны! Еще бы немного, и я бы просто побежал разыскивать тебя по городу!

Флоринская (тихо). Я задержалась в театре.

Дмитрий. Но я все время туда звонил. Сначала мне говорили, что сегодня тебя там не должно быть, а последний раз сказали, что все давно ушли.

Флоринская. Мы репетировали с партнером в верхнем фойе. У нас не идет сцена.

Дмитрий. Могла бы мне позвонить. Ты ведь знала, как я волнуюсь.

Флоринская. Я пробовала несколько раз, но почему-то все время не туда попадала. Наверное, за кулисами испортился телефон.

Дмитрий. Я почему-то сразу дозванивался.

Ф л о р и н с к а я  подходит к столу и жадно пьет воду прямо из графина.

Ты, наверное, ничего не ела? Я натушил целую кастрюлю капусты. От нее не полнеют.

Ф л о р и н с к а я  начинает раздеваться.

Ну как репетиция? Оводралова так и сидит в зале?

Флоринская. Так и сидит.

Дмитрий. И по-прежнему с тобой не здоровается?

Флоринская. И по-прежнему со мной не здоровается.

Дмитрий. Ну и дурища. Ты-то в чем виновата? Не бери ее в голову.

Флоринская. Дмитрий, ты отвернись, мне сейчас надо лечь.

Дмитрий. Тебе нездоровится?

Флоринская. Да. Немного. (Ложится.)

Дмитрий. Что с тобой? Ты ужасно бледная. Что-нибудь случилось?

Ф л о р и н с к а я  молчит.

С ним?!

Ф л о р и н с к а я  молчит.

Может быть, вызвать неотложку?

Ф л о р и н с к а я  молчит.

Может быть, еще можно что-нибудь сделать? Может быть, еще не поздно?

Флоринская. Поздно, Митенька. Все уже поздно.

Пауза.

Дмитрий. Ты была в больнице?

Флоринская. Да. То есть нет. В общем, да. Я была у врача. Там остался мой плащ. Завтра надо забрать.

Пауза.

Дмитрий. Как же ты… как же мы… не уберегли его, Алиса? Как же так? Как это случилось?

Флоринская (тихо). Бедный, бедный, бедный мой Митенька…

Дмитрий. Не говори так! Не смей жалеть меня одного! Пожалей себя и его! Разве тебе не жалко его и себя?!

Ф л о р и н с к а я  молчит.

Отчего ты не плачешь? Отчего не хочешь сказать мне, как это произошло?

Ф л о р и н с к а я  молчит.

Нет, нет. Я не верю. Этого не может быть. Ты сию минуту скажешь мне, как это произошло. Только скажешь — и все. И я никогда больше не буду говорить об этом. Я ведь знаю, как тебе тяжело. Только скажи, и мы вместе постараемся никогда больше не говорить об этом.

Ф л о р и н с к а я  молчит.

Ты сама это сделала?!

Ф л о р и н с к а я  молчит.

Сама?! Но почему! (Тихо.) За что ты убила его?

Ф л о р и н с к а я  встает и хочет погладить  Д м и т р и я.

Не смей! Не дотрагивайся до меня. Дрянь! Ты такая же, как они все! Я насмотрелся на этих расфранченных девиц, которые делают себе десятки абортов, чтобы только не испортить фигуры и избавить себя от лишних хлопот в жизни. Они избавляются от своих нерожденных детей с такой же легкостью, с какой выдавливают прыщ у себя на носу, и после совершенно не испытывают никаких угрызений совести. У этих мерзких тварей не хватает воображения признать ребенка за живое существо. Их тупость и эгоизм служат им залогом того, что они имеют право по своему усмотрению распорядиться чужой жизнью. Я всегда бежал от них, я всегда ненавидел их. Но чтобы ты… ты… ты тоже…

Ф л о р и н с к а я  делает шаг к нему.

Не подходи ко мне! От тебя смердит трупом!

Пауза.

Флоринская (тихо плачет). «Ты мне глаза направил прямо в душу. И в ней я вижу столько черных пятен, что их не вывести…»

Дмитрий (пауза). Даже в такой момент ты не можешь удержаться от чужих слов.

Флоринская (тихо). Вчера костюмерша, примеряя мне платье для генеральной, сказала: «Что-то ты располнела, Флоринская, с прошлой примерки. Будто мы ожидаем маленького?» И уж будь уверен: сегодня об этом знает весь театр! И Овогрудова. И она ни на минуту не выходит из зала, когда я репетирую.

Дмитрий. Костюмерша, Овогрудова! Ну какое все это могло иметь для тебя значение?! Разве я не твердил тебе сто раз за этот месяц, что у нас в стране существует закон, по которому всем женщинам, заключившим договор с любой организацией, предоставляется право на декретный отпуск на законном основании. Я обошел шесть юридических консультаций.

Флоринская. А они не сказали тебе там, в юридических консультациях, что закон гарантирует мне, что репетиции пьесы, в которой я играю главную роль, отложат до моего выхода из декрета? Они там не сказали тебе, что после выхода из декрета закон гарантирует мне ту же роль?

Дмитрий. Роль?!

Флоринская. Да, роль, волшебную роль.

Дмитрий. Опомнись! Неужели ты хочешь сказать, что из-за какой-то роли, из-за миража, из-за химеры, из-за одних слов, из-за одних пустых слов Валерки Коробкова ты запретила жить нашему сыну? Ты сама?! Ты — единственная, которая могла даровать ему эту жизнь? Ты понимаешь, что этот человек никогда не появится теперь на земле? Да, вместо него будет много других людей, может быть, даже лучше, но этого — этого человека — уже никогда не будет. Теперь его никто никогда не узнает, даже мы с тобой. Теперь он — нигде. Теперь он — никто. Ты не боишься этих — никто, нигде и никогда.

Ф л о р и н с к а я  плачет.

Для тебя это был последний шанс. Ты знаешь. Теперь твой живот навсегда мертв. Ты никогда не узнаешь счастья любить кого-то больше, чем себя.

Пауза.

Кто это был — мальчик?

Флоринская. Я не спросила. Ты так хорошо понимаешь нашего Захарку, которого никогда не было и теперь никогда не будет, как будто прожил с ним всю жизнь. Так, может быть, ты попробуешь понять и меня? Ведь я-то все равно уже есть. Меня, Митенька, словно какой-то бес тянет за юбку на сцену. Я почему-то могу хорошо думать и чувствовать, только когда на меня смотрят. Меня тянет к чужим, пусть выдуманным жизням. Я почему-то, Митенька, не могу жить только в своей, данной мне оболочке. Мне тесно, мне душно в ней, я чувствую себя в ней пожизненно заключенной в одиночную камеру, мне необходимо прорваться сквозь себя к другим людям… Иначе… иначе… я просто задохнусь.

Пауза.

Дмитрий. Это действительно уже род безумия. По-моему, ты серьезно больна. Хорошо. Я сделаю последнюю попытку помочь нам, ведь больной не виноват в своей болезни. Ты пойдешь со мной к психиатру?

Флоринская (тихо). Нет.

Дмитрий. Почему?

Флоринская. А если они вылечат меня?

Дмитрий. Значит, ты будешь здорова.

Флоринская. Нет. Если это и правда болезнь, то в этой болезни вся моя жизнь.

Дмитрий (закрывает лицо руками). Я не могу смотреть, когда люди сами себя душат за горло.

Пауза.

Флоринская. Ты… ты… ты хочешь уйти?

Д м и т р и й  молчит.

Нет, нет, только не это, не уходи, Митенька, не уходи, ты такой добрый, ты не можешь от меня уйти, ты ведь один… помог мне карабкаться по этой тропинке… Я ведь люблю тебя, Митенька!

Пауза.

Д м и т р и й  встает, ставит на диван портфель, приносит из ванной бритву, укладывает несколько рубашек, галстуков, книг, застегивает и берет портфель, плащ, порывшись в карманах, находит ключ и оставляет на столе.  Ф л о р и н с к а я, не двигаясь, смотрит на него. Возле двери он останавливается и оборачивается.

Дмитрий. Неужели?

Флоринская. Неужели?

Д м и т р и й  быстро выходит.  Ф л о р и н с к а я  стоит некоторое время, прижавшись лицом к двери, потом берет гитару и ложится на диван лицом вниз. Звонок в дверь.  Ф л о р и н с к а я  вскакивает и бежит к двери. В дверях  К о р о б к о в.

Коробков. Не дергайте так дверь, Алиса! Я привязал его к ручке вашей двери. А то он растерзает у вас всю вашу модельную обувь! Валерий, сидеть!

Флоринская. Валерий Семенович… Простите… я сейчас… я только переоденусь… Я не знала… (Скрывается за дверью.)

Коробков (из коридора). Добрый вечер. Гулял вот тут с Валерием и забрел на огонек. Извините, что без звонка — не хотел обременять приготовлениями, решил, так сказать, по-соседски, по-свойски. Можно уже войти?

Флоринская. Входите, пожалуйста, Валерий Семенович… Рада вас видеть…

Коробков (входя). Э-э… Да у вас потомство? (Вынимает из одеяла плюшевую обезьяну.) Что за чудовищная фантазия? Зачем вы держите здесь эту мандрилу? Вы что же, ради нее купили и одеяло?! И этот стульчик?! Или вы ожидаете ребенка? (Смотрит на нее.) По вас ничего не заметно.

Флоринская. Я не жду ребенка.

Коробков. Значит, все эти вещи вы купили ради этой богомерзкой игрушки? Ужасающее страшилище. Послушайте, Алиса, у меня есть к вам предложение, давайте я выброшу ее в мусоропровод. На нее просто опасно глядеть на ночь. Где у вас мусоропровод?

Флоринская. На лестнице.

Коробков. А где хозяин?

Флоринская. Его нет.

Коробков. Куда вы его заховали так поздно? Он скоро придет?

Флоринская. Нет. Он не придет.

Коробков. Поссорились? Ну ничего, поначалу это бывает. Пройдет.

Флоринская. Нет. Мы не ссорились.

Коробков. Он в командировке?

Флоринская. Да.

Коробков. И он не побоялся оставить одну такую женщину? Напрасно. А, понимаю. Он оставляет вас под охраной этой чудовищной обезьяны? Ведь так?

Флоринская. Да. Эта обезьяна меня охраняет.

Коробков. Ну вот, все и стало на свои места. Во все времена красавиц охраняли чудовища. Терпеть не могу странностей у людей. Но в конечном итоге они все объясняются очень просто. (Медленно ходит по комнате и все рассматривает.) Красавица с занесенным мечом? И без щита? Это что же, Жанна д’Арк? Или Афина Паллада?

Флоринская. Нет, это как будто бы что-то из Корнеля или Расина…

Коробков. Да, тяжелые случались времена, когда красавицам приходилось брать меч в руки. Женщина ведь существует на земле, чтобы дарить жизнь, а не отнимать. Как говорит древнее латинское изречение: ne gladium tollas, mulier! — не подымай меча, женщина! А мне у вас нравится! У вас очень и очень славно. И эта пустая детская мебель здесь очень кстати — она так оптимистична. Сейчас я впервые почувствовал, как я сам обрюзг. Овеществился. Да, да, я именно овеществился, я не осуществился… Ну, раз к настоящему моменту вы не ожидаете наследника, нам с вами не грех и немножко выпить. (Достает из кармана бутылку вина.) Где у вас штопор?

Флоринская. Извините, Валерий Семенович, но мне бы не хотелось сейчас пить… я немного устала…

Коробков. Да, да, вы что-то очень бледны. Но это вам идет. Ну, ничего, немножко кисленького винца на ночь — от этого еще никто не умирал. Так где же штопор?

Ф л о р и н с к а я  выходит и приносит штопор и два граненых стакана.

И эти граненые, из толстого стекла, стаканы тоже юны и оптимистичны. Ну-с, первый граненый бокал — за вас. Вы прекрасная актриса, мне очень нравилось, как вы репетируете, по моему мнению, это была бы большая удача.

Флоринская. Подождите… я… вы сказали… была бы?

Коробков. Да. Я сейчас прямо с поля боя. Я сражался за вас, как лев, и, как осел, проиграл сражение. Главный не видит вас в этой роли. Можете мне поверить — я сделал все, что мог. И не для вас, а, как мне кажется, в интересах спектакля. Но что тут можно поделать! Ведь хозяин спектакля — он. Забрать у него пьесу? Но он уже ставил мою пьесу, и спектакль у него получился интересный. С другой стороны, я хочу, чтобы вы поразмыслили со мной вместе: надо ли его судить строго в этой истории с вами? Ведь Овогрудова — его жена, его избранница. И что бы он ни читал, на месте героини ему всегда представляется женщина, которую он предпочел всем остальным. Многие, даже гениальные режиссеры и художники снимали в фильмах, занимали в пьесах и рисовали в картинах только своих избранниц. И кто может осудить их? Вымысел и действительность у таких художников сливаются, и здесь трудно понять — потому ли актриса много играет, что она жена главного режиссера, или потому она ему жена, что много играет? Разве художник не всего лишь человек? Homo est!

Пауза.

Флоринская. Значит… завтра утром… мне не нужно приходить на репетицию?

Коробков. Да, главный сам собрался звонить вам об этом, но я сказал, что все передам. (Встает.) Ну вот. Простите меня за то, что мне пришлось выступить перед вами в роли черного вестника, но мне лично очень хотелось, чтобы вы, по возможности, избежали глупых, может быть, даже бестактных сцен. (Пауза.)

Флоринская. Нет, что вы… наоборот… я очень признательна вам… Простите, что так плохо вас приняла, но я немного устала… впрочем, это неважно… Простите…

Коробков. На посошок. (Пьет.) Побежал. Доброй ночи… Постарайтесь не слишком огорчаться. Вспомните о чем-нибудь хорошем. О Митьке. Черт возьми! Он влюблен ведь в вас, как я в четвертом классе в учительницу пения. То есть безнадежно и навеки. Я ведь тоже почти влюблен в вас, как влюблен в свою героиню, да смешно сказать — недосуг! Я, знаете, выбрался на свою дорогу как по тайге, и мне сейчас надо все время крепко держать быка за рога. (Целует ей руку.) Рад, что мы с вами повстречались в этой толчее. Хотя и ненадолго. Но кто знает? Заходите с Митькой к нам.

Флоринская. Спокойной ночи, Валерий Семенович. Большое спасибо, что зашли. (Закрывает за гостем дверь, идет в комнату, поднимает с пола и отряхивает обезьяну. Звонок в дверь.  Ф л о р и н с к а я  бежит с обезьяной и открывает. В дверях  К о р о б к о в.)

Коробков. Ведь я обязался избавить вас от этой мандрилы. Давайте ее сюда, а то, боюсь, вам будут сниться страшные сны.

Флоринская (прижимая к себе обезьяну). Нет, нет, не беспокойтесь! Я как-нибудь сама… потом…

Коробков. Ну, воля ваша. (Уходит, из-за двери.) А ну-ка Валерий, вперед! Сейчас мы с тобой получим хо-о-орошую взбучку!

Ф л о р и н с к а я  входит в комнату, стоит посреди комнаты с обезьяной, издали звучит ее любимая песенка «Все так не просто, все так не просто, как же мне быть?» Она все стоит, потом закуривает, медленно идет к телефону и медленно набирает номер.

Флоринская. Валерий Семенович? Вы уже добрались?.. Вы извините, что я так поздно, и извинитесь перед Жанной Михайловной, да, это опять Флоринская… Валерий Семенович, там в вашей пьесе, во втором акте, этот эпизод… почтальонша приносит письмо… да, пожилая почтальонша приносит письмо… да, да… две фразы… на этот эпизод назначена одна актриса, так вы не могли бы поговорить, чтобы назначили меня с ней в очередь… я понимаю… конечно… но если можно… если только можно… пожалуйста, да… да… я понимаю… да… да… да…

Медленно гаснет свет, в свете остается только белая мраморная фигура женщины в длинном платье с мечом, потом свет совсем гаснет.

Темно.

Конец

Рентген [1]

Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Н и к о л а й  Т и м о ф е е в и ч  С е р ь м я г и н — директор завода, 63 года.

А р к а д и й — инженер, молодой специалист.

Т е т я  Д у с я — санитарка.

Л и д и я  А л е к с е е в н а — хирург, заведующая отделением.

В р а ч - ф т и з и а т р.

М е д с е с т р а.

П е р в ы й  с а н и т а р.

В т о р о й  с а н и т а р.

Действие происходит в туберкулезной больнице в большом городе в семидесятые годы.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

На сцене темно, вдалеке звучит бесшабашная цыганская песня. Ее поет без аккомпанемента молодой красивый голос на цыганском языке. Из темноты женский голос: «Следующий!» Узкий луч света. Голос: «Свет! Быстрее закрывайте дверь». Снова темно. Песня — тише. В темноте женский голос: «Раздевайтесь. Идите сюда. Стойте прямо. Вдох. Задержите дыхание. Выдох. Руки за голову. Вдох. Задержите дыхание. Выдох. Повернитесь боком. Другим. Повернитесь спиной. Вдох. Задержите дыхание. Выдох. Повернитесь лицом. Слегка покашляйте. Вдох. Задержите дыхание. Готово. Одевайтесь. Следующий!» Узкий луч света. Врывается громче песня. «Свет! Быстрее закрывайте дверь!» Снова темно. Снова песня издалека. «Раздевайтесь. Идите сюда. Стойте прямо. Вдох. Задержите дыхание. Выдох. Руки за голову. Вдох. Задержите дыхание. Выдох. Руки за спину. Вдох. Задержите дыхание. Выдох. Повернитесь боком. Другим. Повернитесь спиной. Вдох. Задержите дыхание. Выдох. Повернитесь лицом. Слегка покашляйте. Вдох. Задержите дыхание. Готово. Одевайтесь. Следующий!» Узкий луч света. Песня громче. «Свет! Быстрее дверь!» Темно. И одновременно на полуслове оборвалась песня.

Двухместная палата. Две тумбочки. Две кровати. Одна кровать чисто и аккуратно застелена. Другая — пуста, на ней нет и матраца. Тумбочка Серьмягина заставлена бутылками с соками, банками с компотом, фруктами и другой едой. В красивой домашней вазе стоят цветы. Другая тумбочка пуста. В открытую в коридор стеклянную дверь видны стоящие в углу высокие носилки, на которых лежит покойник. Тетя Дуся в кожаном переднике, резиновых перчатках и марлевой маске заканчивает дезинфекцию: моет стены, пылесосит. Входит  Н и к о л а й  Т и м о ф е е в и ч  в богатом домашнем халате и  А р к а д и й  в выцветшей больничной пижаме. В руках  А р к а д и я  свернутая вместе с матрацем постель, книга, банка с каким-то жиром.  Н и к о л а й  Т и м о ф е е в и ч, помогая ему, несет больничную тарелку с двумя кусочками черного хлеба и ставит на пустую тумбочку. А р к а д и й  начинает расстилать постель на новом месте, Н и к о л а й  Т и м о ф е е в и ч  после дезинфекции приводит в порядок свою тумбочку.

Тетя Дуся (перекрывая шум пылесоса). Он, что ли, теперича с тобой лежать будет?

Николай Тимофеевич. Он.

Тетя Дуся. Наплюють, понимаешь, надышать, нахаркають, а ты пылесось кажный день. (Остановив уборку.) Опять весь пол засорили. Ох, мушины, мушины! Я, когда девкой была, в свинарнике работала, там куды чише было, ей-ей. Беспременно подам заявленьице, шоб в женскую отделению перевели, а то прямо силов моих больше нетути. Только выметешь — глянь, обратно засорено! Нешто самому итить жаловаться?

Николай Тимофеевич (улыбается). Не надо, Дуся, никуда жаловаться. Убери — и весь сказ. Держи — вот тебе от нас с Аркадием. (Протягивает рублевку.)

Тетя Дуся (прячет рублевку). И впрямь за ведерком сходить, мусорочек прибрать. А вы бы на телевизор пошли. Дядяктив, молвили, счас кажуть. Агромадный — в две серии кряду. Все опосля полдника уже побегли. (Уходит.)

Николай Тимофеевич (смеется). Ох, тетя Дуся, тетя Дуся… Ну вот, Аркадий, и нет на этом свете Сидоренко. Был вчера Сидоренко, а сегодня взял и вышел. Только хлорная вонь осталась… Я, как он помер, Лидию Алексеевну попросил, чтобы тебя ко мне в палату перевела, больно на брата ты моего похож. В Белоруссии в начале войны погиб. Весь полк в окружение попал — живым никто не вышел. В двадцать шесть лет он уже полковником стал. Хо-о-роший был парень… Да и без того мы вроде бы с тобой как родственники — у нас с тобой по случаю болячки одинаковые, как под копирку сработаны, каверны-то в одних и тех же местах!

Аркадий (улыбается). Да, уж нам повезло, Николай Тимофеевич.

Николай Тимофеевич. Да… подвалило… (Ненадолго замолкает.) Вот у тебя, к примеру, какая РОЭ?

Аркадий. Роя какое? А бог их знает. Не спрашивал.

Николай Тимофеевич. Эх ты, в таком положении, а собственной РОЭ не интересуешься. Тридцать пять у тебя РОЭ на сегодняшний день. Я узнавал. И вот поди ж ты, и у меня как раз столько! А норма для мужчин от пяти до двенадцати. Ясно?

Аркадий. Да?

Николай Тимофеевич. Что «да»? Что «да»? Это ведь значит, что мы с тобой, Аркадий, на сегодняшний день как есть самые настоящие братья. Братья по анализу крови. Так?

Аркадий (смеется). Как будто так.

Николай Тимофеевич. А ты не смейся. Это, может, покрепче, поглубже будет, чем просто братья по крови. Вот я тебя и стану братом звать. Не возражаешь?

Аркадий (пожав плечами). А что ж…

Николай Тимофеевич. Ты, брат Аркадий, часом втихаря не куришь? Не балуешься?

Аркадий. Нет, мне как диагноз поставили, я тут же и бросил. Знаете, купил десять пачек «ВТ», раскрыл все пачки, разложил в комнате повсюду, на каждую коробку спички положил — так до сих пор десять открытых пачек в комнате и лежат!

Николай Тимофеевич. Небось как взглянешь на них — так курить до смерти скволыжит?

Аркадий. До смерти.

Николай Тимофеевич. Так зачем же ты себя мучил? Выкинул бы все с глаз долой — оно и полегчало бы!

Аркадий. А я себя не мучил. Мне, наоборот, так легче было. Гляну на раскрытую пачку, представляю, как достану сигарету, как спичкой чиркну, как затянусь, а сам и пальцем не пошевелю. И такое удовольствие, знаете, испытываю, что я человек, человек, сам себе хозяин, а не раб какой-то сушеной травы, прямо гордость за себя какая-то. Смешно, но приятно. Честное слово, гораздо большее удовольствие получал, чем если бы сигарету выкурил. Только ночью бывало приснится что затянулся — просыпаешься в холодном поту: эх ты, не удержался, слабак, сплоховал! А как поймешь, что спал, что все твои «ВТ» целехоньки, так и засмеешься от радости. Правда, пару раз я просыпался, а в руке и в самом деле пачка и спички — ухватил-таки, значит, не просыпаясь, и как умудрился-то! Чиркнуть только во сне не сумел. Так.

Николай Тимофеевич. Эх, молодо-зелено. А я с четырнадцати курю. Сорок пять лет отдымил Серьмягин, почти полвека. И без презервативов, то есть, прощения просим, без фильтров, значит. А в тот день, как диагноз объявили, я все пепельницы в доме поразбивал, зажигалки подарил, а оставшиеся сигареты соседу по лестничной клетке отнес — рука не поднялась выкинуть. Жене-то отдавать смысла нет, я бы у нее не нытьем, так катаньем эти сигареты выдрал. Снес, значит, соседу и говорю: «Так, мол, и так, Иван, для меня теперь курево подобно смерти, мне так профессор сказал. Буду у тебя просить, в ноги повалюсь — не давай ни одной. Ну, днем оно еще ничего: дела там всякие, разговоры разговариваю, заседания заседаю — в общем, кипит котел. А к ночи так у меня внутри и скволыжит, так к куреву и притягивает как магнитом. Я к Ивану бегу — дай, мол, одну, больше не попрошу, вот те крест, вот тебе партийное слово — что хочешь. А он — ни в какую. Нету у меня, говорит, сигарет, давно их всех выкурил. И своих уже нет. «Да как же ты, — кричу на него, — посмел мои сигареты выкурить?! Ведь я их тебе на сохранение, для страховки отдал, как в сберкассу!» А он: «Нет у меня — и точка. Завтра утром куплю — отдам». — «Так мне утром, — кричу, — не надо будет, мне сейчас только две затяжечки сделать!» Пару раз чуть до серьезной драки не дошло… Вот так три года уже не курю… Мне наш хирург так и сказала: «Курить вам, Серьмягин, все равно что ковырять ржавым гвоздем открытую рану». Так что вот. Помни. (Небольшая пауза.) Хорошо здесь у меня, тихо, да?

Аркадий. Да.

Николай Тимофеевич. Оно, конечно, в двадцатиместной палате спать несподручно: тот храпит всю ночь, тот до утра бормочет, тот пулеметный огонь откроет, а иной тихоня супротив Женевского протокола от тысяча девятьсот двадцать пятого года воспользуется втихомолку химическим оружием, ха-ха! На телик не пойдешь?

Аркадий. Нет, почертить хотел.

Николай Тимофеевич. Ну-ну. А то я смотрю, ты все в столовой чертишь. Хотя, с другой стороны, работа она не волк. Отдохнуть от нее тоже требуется. Тут у меня как раз подходящее место. Лучше не придумаешь. Вон бери угощайся, соки всякие, компоты. Моя Полина еще натащит.

Аркадий. Спасибо. Пока сыт. Я за ужином три порции перловки подмел.

Николай Тимофеевич. Молодец ты, брат Аркадий.

Аркадий. А чего волноваться? Лечат ведь…

Николай Тимофеевич. Эх ты, молодо-зелено! Лечат! Нам с тобой рентген сегодня сделали?

Аркадий. Сделали.

Николай Тимофеевич. Ну вот. И предстоит нам сегодня, брат Аркадий, не приведи господи, ночка. (Улыбается.) Как перед боем: убьет или уцелеешь. (Входит  т е т я  Д у с я  с ведром и веником.)

Тетя Дуся. Ох, мушины, мушины! Беспременно наплюють, надышуть, нахаркають… (Поймала сердитый взгляд  С е р ь м я г и н а.) Да ладно уж, напоследок приберу…

Николай Тимофеевич. От этого рентгена сегодняшнего, можно сказать, судьба наша с тобой зависит. Сечешь?

Аркадий. Не совсем.

Николай Тимофеевич. Ты хочешь знать, что за рентген нам сделали?

Аркадий. Рентген как рентген. У меня таких рентгенов за три года…

Николай Тимофеевич. «Таких рентгенов!» Ты в этот раз сколько лежишь?

Аркадий. Два месяца.

Николай Тимофеевич. Что тебе делали?

Аркадий. Не знаю. Кололи чего-то под жабры, теперь перестали.

Николай Тимофеевич. Эх ты. «Не знаю!»

Тетя Дуся. Распускають.

Аркадий. Что?

Тетя Дуся. Распускають, говорю, у нутрях.

Николай Тимофеевич (улыбается). Вот видишь, тетя Дуся и то в курсе! «Распускание пневматоракса» процедура эта называется. Я пока по больницам валялся, специалистом стал. Могу докторскую по туберкулезу защищать!

Аркадий. У меня другая специальность. А врачи пусть лечат.

Николай Тимофеевич. Молодо-зелено — «пусть лечат!» А знать ты хотя бы должен, вылечат тебя или нет? Или ты как слепой котенок в бочке с водой утопнешь? Нет, ты в самом деле не понимаешь, что тебе за рентген сегодня сделали?

Тетя Дуся. Молодежь! Все талдычат: грамотеи, анженеры.

Николай Тимофеевич (хохочет). А ну-ка, тетя Дуся, растолкуйте этому «анженеру»!

Тетя Дуся. А что тут растолковывать. Ходь сюды, я тебе для понятливости нарисую. Значит, так. Иметь должон человек пару легких. По рентгену видать, что у тебя на каждом легком по дырке есть — с крупное яйцо. Так?

Николай Тимофеевич. Правильно.

Тетя Дуся. И пилюли не лечут — припоздал к дохторам. Спохватился, коли глядь — кровь горлом идеть. Так?

Аркадий. Так.

Тетя Дуся. А теперича слухай дале. На кажном легком две пары исподнего надето — плеврой зовутся. Ну, хошь пленкой ее считай — как мешочки целлофановые. Иглу туды засунуть, воздуху под ребра между плеврами накачають через иглу. Дырявые легкие твои ужимають — дырки, хошь не хошь, слиплись и, знамо дело, заживають.

Николай Тимофеевич. Или не заживают.

Тетя Дуся. А коли не заживають, так резать легкие будуть.

Николай Тимофеевич. Все точно, тетя Дуся, не профессор — академик!

Тетя Дуся. Как есть по-ученому. Пнев… пневматрас.

Николай Тимофеевич (хохочет). «Пневматрас!» Что в переводе с ученого означает «пневматоракс» или «поддувание».

Тетя Дуся. А уж опосля, коли дырки заживуть, начинается распускание.

Николай Тимофеевич. Перестанут поддувать, воздух постепенно рассосется, исчезнет — это и есть «распускание пневматоракса». И вот, когда легкие расправились, вдруг окажется: дырки наши с тобой так и не зажили.

Аркадий. Еще поддуют.

Николай Тимофеевич. В том-то и дело, что не поддуют! Как только воздуха между слоями плевры не стало, они срослись намертво. Поминай как звали. Некуда воздуха накачивать. Все. Сегодняшний рентген как раз-то и покажет, зажили наши дырки-каверны или нет.

Аркадий. Ясно.

Николай Тимофеевич. Если да, твое счастье — живи! Если нет — ничего больше с нашими прохудившимися легкими сделать нельзя.

Тетя Дуся. Чаво уж там нельзя! Усё дохтора могуть. Я ж поясняю: резать тады будуть. Беспременно гнилой шмат отрежуть, и здоров будешь! (Уходит.)

Николай Тимофеевич. К сожалению, брат Аркадий, у нас с тобой особый случай: удалить часть легкого — как говорят врачи, частичную резекцию сделать — нельзя: дырки — у самых корней легких, не вырежешь. (Внимательно посмотрел на Аркадия.) Ну как?

Аркадий. Ясно.

Николай Тимофеевич. Выходит, что мы с тобой, брат Аркаша, сейчас в камере смертников сидим и ждем приговора — наутро его произнесут. Боишься?

Аркадий. Конечно страшно.

Большая пауза. Во время этих пауз, которых с этого момента будет много в их небыстром разговоре, больные смотрят в коридор на лежащего на высоких носилках покойника.

Николай Тимофеевич. А знаешь, что я думаю, брат Аркаша? Черт с ней, с этой тощей, безносой бабой. Значит, судьба. Хотя тебе-то, конечно, страшно — еще молодой. Ты где работаешь?

Аркадий. В НИИ электроники.

Николай Тимофеевич. Как там у тебя, все в порядке?

Аркадий. Не совсем.

Николай Тимофеевич. Что так? Институтские представления с действительностью не стыкуются? Ничего, перемелется, все с этого начинали.

Аркадий. Да не в этом дело. Шеф у меня, знаете, старых правил человек. «Самых честных правил», но старых, как дядя у Евгения.

Николай Тимофеевич. У какого Евгения?

Аркадий. Ну, у Онегина. В школе проходили?

Николай Тимофеевич. Онегина, конечно, помню, а дядю его подзабыл. Я ведь в основном рекламации, калькуляции да отчеты в своей жизни читаю. Вот если погонят на пенсию, наверстаю упущенное. (Пауза.) А вообще, больше современное люблю. Но все равно вспомним, когда будем на заслуженном отдыхе. (Пауза.) Так что у тебя с этим дядей Евгения?

Аркадий. Да как объяснить… Существует мой шеф в начале века. А век уже к концу подходит. Тут все как в том анекдоте. Не слышали? Ну, выходит из леса чудак с длиннющей бородой, спрашивает прохожего: «Скажи, парень, что, война уже кончилась?» Тот отвечает: «Сорок лет назад». Бородач плюнул в сердцах: «О, черт, а я все поезда под откос пускаю!» (Смеются. Потом пауза.) Так вот, мой шеф все поезда под откос пускает. Мы с ребятами еще два года назад принципиально новую разработку сделали. Роскошный телевизор получился — «Икар». Где там! Затерли, обхихикали, «фирмачами» обозвали.

Николай Тимофеевич. «Фирмачами»?

Аркадий. Ну да. Да таким же телевизорам цены не будет: надежность отличная, экран огромный можно будет устроить, производство автоматизируется элементарно. Ежу ясно, что это техника будущего. Вот в Японии, говорят, такие телевизоры уже как коврики на стенку вешают. Шеф говорит: «К чему из кожи вон лезть? Такие телевизоры у нас еще все равно преждевременны». А когда, спрашивается, они своевременными будут — когда весь мир на лазеры перейдет? На объемное изображение? На голографию? Мы-то хуже, что ли? А шеф мне все: не горячись, куда Сусанин завел поляков — это мы знаем, а куда нас заведут твои лазеры и голая графия… — и руками разводит. Стране, говорит, не мечтания нужны, а продукция. А у нас на старые гробы знаков качества наставят и дальше ни с места. А откуда эти знаки качества берутся? Мне ребята рассказывали — соберут в цехе партию телевизоров, один из них начальство свезет кому надо в опытную эксплуатацию без отдачи — вот вам и знак качества. А что, от этого телевизор лучше сделается?

Николай Тимофеевич. А ты погодь. Ты сплеча не руби. Молодой ты еще, брат Аркаша, горячий очень. Тебе все сразу немедля подавай. А откуда заводам тогда план взять? Из чего рабочим платить? Ведь у всех планы, везде — люди. А за невыполнение планов всех старых директоров и шефов — по шапке?

Аркадий. Ну и по шапке. В технике ведь сейчас революция идет. А в революцию многих саблей по шее, а не по шапке. А по шапке можно и перетерпеть. Понять это надо и не испугаться и принести себя в жертву научно-техническому прогрессу. Общественному прогрессу люди вон в жертву жизнь приносили, почему же советский человек не может принести свое кресло в жертву научно-технической революции?

Николай Тимофеевич. Ишь ты, кровожадный какой! Научно-техническая революция — это тебе ураган «Элизабет», что ли? Никуда он, твой научно-технический прогресс, не уйдет. Мы, люди, все дела привыкли своим носом мерить. А в жизни общества что такое двадцать — сорок лет? Мгновение, не более. Так что подожди. Не ерепенься.

Аркадий. А я, может быть, лично хочу успеть пользу обществу принести. Может быть, я не могу думать, что жизнь моя без всякой пользы для людей пронесется.

Пауза. Смотрят на покойника.

Николай Тимофеевич. А вот ты только что, брат Аркаша, насчет сознательности относительно жертв научно-техническому прогрессу говорил. Вот ты возьми и с себя начни — принеси в жертву этому самому прогрессу свое молодое зеленое нетерпение сделать все непременно сейчас, немедленно, и работай спокойно.

Пауза.

Аркадий. А мне спокойно, может быть, уже некогда. Да и жертва моя ни к чему выйдет, потому что это будет жертва регрессу. А я контрреволюционером научно-технической революции умирать не хочу.

Пауза.

Николай Тимофеевич. Ну и не унывай, брат Аркаша! С внедрением нового у нас, конечно, часто безобразие творится. И со знаком качества. Я этих перестраховщиков сам всю жизнь на дух не переношу. Для них всегда своя рубашка ближе к телу. Даже ночью, с женой. Я все это так, к примеру, чтобы малость тебя успокоить — очень уж ты горячишься. Твоя возьмет. Вот увидишь, я оптимист. Потому как, можно сказать, ровесник революции и многое успел увидеть. Я, брат Аркаша, и лютый голод помню, и холерную эпидемию, и бандитов по деревням, и неграмотность отца с матерью. Помню и день, когда наш парень первым в космос взлетел. Новое у нас всегда победит. Трудно, может, победит, но победит непременно. Говорю это тебе по своему жизненному опыту. Как на духу в последний раз. (Пауза.) А знаешь, бросай ты канитель со своим шефом и переходи ко мне на «Точмаш» работать! Правда, у меня чего-то электронно-сногсшибательного нет пока, но создадим, специально для тебя создадим проблемную лабораторию по электронике. И дерзай там на здоровье. Мне такие ребята, как твои «фирмачи», позарез нравятся. Сдадите технический проект с образцом твоего роскошного «Икара» в два раза быстрее договорного срока — две зарплаты получите, в три раза быстрее — три зарплаты, ну а в четыре — значит, четыре отвалим! Серьмягин дерзающих людей ценить умеет, это у кого хочешь на моем заводе спроси. Ну а если обмишуритесь — уж тогда не обессудь.

Аркадий. Заманчиво. Подумать надо.

Николай Тимофеевич. Конечно, подумай и скажи. Тут уж не думать никак нельзя. Вопрос серьезный. Ну ничего, решим и его. Если живы останемся. (Пауза.) Ну, а если нет — так завещай свое дело своему другу. Друг-то у тебя на работе имеется?

Аркадий. Дружить со мной непопулярно.

Николай Тимофеевич. Что так?

Аркадий. А!

Николай Тимофеевич. А все же?

Аркадий. Боятся с шефом отношения испортить.

Николай Тимофеевич. То-то я смотрю, к тебе никто не приходит. А тугрики за бюллетень как же?

Аркадий. На что мне деньги? Я здесь на всем готовом. Как у бога за пазухой. (Смеется.) А с бюллетенями… обхожусь. В прошлом месяце по почте главному бухгалтеру переслал. Он зарплату мне выпишет и на депонент пока переведет. Пусть лежат.

Николай Тимофеевич. Ну и подлецы! На депонент! Тебе же сейчас твои тугрики позарез нужны — тебе же сейчас по высшему разряду питаться надо!

Аркадий. Не надо, Николай Тимофеевич… Я им сам не велел приходить — они и не приходят.

Николай Тимофеевич. А чего ж не велел?

Аркадий. Не знаю… неприятности людям устраивать…

Николай Тимофеевич. Гордый, значит? А профком? Бытовой сектор? Ведь это их прямые обязанности!

Аркадий. Придут, если обязанности. Не разобрались еще, наверное. Да и зачем мне…

Николай Тимофеевич. Родители-то у тебя есть?

Аркадий. Есть, в Киеве живут. Да вообще-то я сам никому ничего не сказал. Я когда в первый раз в больницу попал — это летом было, — родителям написал, что по Кавказу отправился путешествовать, чтоб не писали, так и дальше крутился. А сейчас сообщил, что в длительную командировку в Красноярск уехал, оттуда им и письма пишу. То есть не я, конечно, пишу — сокурсник мой там живет. Так я ему письма отправляю, а он уже в Киев. Кстати, он мне собачьего сала прислал. Хотите баночку, у меня еще есть?

Николай Тимофеевич. Не откажусь. Спасибо. Тут крысиное жрать будешь, если кто-нибудь скажет, что поможет. Брр… Хлебца дай. С души воротит. Или от того, что знаю, что оно собачье, вот думал бы — свиное, посолил бы и срубал за милую душу. Да ты тоже бери, угощайся, мне моя Полина Андреевна еще натащит.

Аркадий. Спасибо. Я попозже. У меня перловка в горле еще стоит.

Николай Тимофеевич. Ну, воля твоя. Попозже — так попозже. А только угостись непременно. Нам с тобой, брат Аркаша, питаться надо… коли не поздно… (Пауза.) Так родители твои, говоришь, не знают ничего?

Аркадий. Нет.

Николай Тимофеевич. И сколько ты им так голову морочишь? Как заболел?

Аркадий. Через несколько дней три года будет.

Николай Тимофеевич. Скрытный ты парень, однако. А если на снимке сегодняшнем каверны останутся, тогда как?

Аркадий. Тогда сказать придется. Ничего не поделаешь.

Николай Тимофеевич. Что же, прямо обухом по голове?

Аркадий. Ну, подготовлю как-нибудь…

Пауза.

Николай Тимофеевич. А, может, прорвемся!

Пауза.

Ты женат?

Аркадий. Нет.

Николай Тимофеевич. А девчонка имеется?

Аркадий. Была.

Николай Тимофеевич. Это как же была? Тоже — инфильтрат с распадом?

Пауза.

Аркадий. В автобусе ее увидел и влюбился.

Николай Тимофеевич. Везет. И у нее с первого взгляда?

Аркадий. Нет. Она ко мне уже потом хорошо относиться стала. Сначала все сердилась за что-то. Жизнь у нее трудная была — сирота она. Парень ее первый бросил, подлецом оказался. Ну, она на меня и сердилась. Слабая она очень. Потом ко мне немножко привыкла. Всем другим поклонникам от ворот поворот дала. (Тихонько смеется.)

Николай Тимофеевич. А вы с ней… как это… жили уже? Ты прости, брат Аркаша, что я так запросто к тебе в душу лезу. Можешь не отвечать, если не хочешь, но мы с тобой сейчас в одной камере смертников находимся, ты мне, как кровный брат сейчас, больше чем брат. Я все про тебя знать должен.

Аркадий. Да нет, почему же. Я расскажу, если интересно.

Николай Тимофеевич. Ты ко мне в гости приходи. Внучку мою посмотришь. Жену мою, Полину Андреевну, ты уже видел, а вот внучку сюда не пускаем. Ни-ни. Возраст такой для нашей болезни очень опасный. Только не вздумай ухаживать — она у меня ничего себе! Скажу тебе по секрету, у нее жених есть. (Смеется, потом пауза.) Значит, как вы с ней… это… жили уже?

Аркадий. Это мы уже потом жили, она ко мне переехала.

Николай Тимофеевич. Так чего не расписались?

Аркадий. Она не захотела. Говорила — поживем так год-другой, посмотрим, кто да что. Если, говорила, с человеком не поживешь, никогда не узнаешь, чего он стоит. Пальто подать, сумочку поднять, цветочки подарить — это одно, а вот прожить с человеком хотя бы год вместе — это другое. Это ее так тот подлец напугал. Я ей цветы любил зимой дарить. Летом — не так, а вот зимой мне всегда казалось, что она без цветов скучает.

Николай Тимофеевич. Вот ведь, брат Аркаша, как. Раньше мужики от свадьбы бежали, а теперь бабы артачатся. Меняются времена. Эмансипация! Ну, а теперь-то у вас что?

Пауза.

Аркадий. Да я сам во всем виноват. Я ведь ей сначала тоже ничего не сказал. Говорил, что к родителям, в Киев, езжу. В общем, вертелся, а как поддуваться ходить начал, меня ревновать стала, плачет, у тебя, говорит, есть кто-то, ты меня обманываешь и все такое. Ну, пришлось ей все, как есть, открыть. А она опять в слезы: «Что ж ты, говорит, раньше ничего не сказал — я, наверное, давно заразилась. Еще жениться хотел, а сам смерти желает! Чтобы, если умрешь, ни тебе и никому не досталась. Все вы подлецы, мужчины!» Это ее тот подлец так напугал. Вещи свои собрала, облила хлоркой и в общежитие перебралась. Аборт, наверное, сделала. Так перепугалась, дуреха… Восемь месяцев прошло, как уехала, а в моей комнате до сих пор хлоркой пахнет. Я до сих пор запах хлорки люблю — он мне ее напоминает. Она меня, глупенькая, хуже огня бояться стала — скрывалась где-то, да так ловко… Слабая она очень…

Николай Тимофеевич. Стерва она, брат Аркаша.

Аркадий (тихо). Не надо, Николай Тимофеевич.

Николай Тимофеевич. Да… Не повезло тебе на первый раз. Ну, да у тебя все впереди.

Входят  в р а ч - ф т и з и а т р  с  м е д с е с т р о й.

Врач-фтизиатр. Добрый день. И как, здесь лучше? (Не дождавшись ответа, поворачивается к Николаю Тимофеевичу.) Ну, рентген ваш готов, завотделением посмотрит завтра. Что это настроение… неважное? Спали нормально? Гулять надо, двигаться. (Увидев таблетки, медсестре.) Проследите, пожалуйста. Все, что прописано, надо принимать. Отдыхайте.

Уходят.

Николай Тимофеевич. Да чего они в самом деле зачастили?! (Пауза.) Вот я свою жизнь вроде бы прожил, а помирать тоже не хочется. И неплохую я жизнь прожил, брат Аркаша, почти сорок лет работаю. Как начал в голодный-холодный послевоенный, так по сей день. И на пенсию не собираюсь! (Пауза.) Знаешь, бывало, приедешь на новое место, а там — незавершенка, план даже по валу натянуть не могут. Приступишь к делу, и начинается: рабочих не хватает, металла нет, гонят сплошной брак. Я осмотрюсь, сколочу группу из тех, кто помоложе, погорячее и говорю: «Триста тысяч премии получите, если в этом месяце план выполните» — на старые деньги, конечно. Ну и на следующий день — откуда что берется — и рабочие, и металл, и деньги… Начальство меня за такие дела, понятно, по головке не гладило: капиталистические, мол, методы управления у Серьмягина. Уволить грозились, да не трогали: методы-то методами, а дело-то у Серьмягина шло!

Аркадий. Ну, это вам дико везло. Других снимали.

Николай Тимофеевич. Снимать, правда, не снимали, но наград не имел. Как говорится, не из-за наград работаем! Да что награды — про Серьмягина фельетоны в газеты строчили. Мол, ОТК у Серьмягина в кармане, мол, с рекламациями они вместе справляются! Да я эти фельетоны, как ордена, получал — план-то мои заводики всегда перевыполняли. В партбюро никогда нигде не выбирали. Мол, о людях Серьмягин не думает, их сил не жалеет, мол, план ему давай любой ценой. А государству-то тоже ведь план нужен в первую очередь… Вот как-то приказали мне людей на картошку послать. Две недели проходят — из совхоза звонят: триста человек без дела слоняются! А у меня два цеха простаивают! План всего завода под угрозой. Увез я их на свой страх и риск. Мне — выговор по партийной линии: дескать, работу в совхозе сам должен был организовать. Выговор выговором, а план-то заводик опять-таки перевыполнил!.. Нет, я о своей жизни не жалею. Какая страна у нас стала! Из нищей в первые ряды вышла. В этом и моя доля есть. Некоторые нытики скулят: дескать, куда идем, коммунизма не видать — мяса нет, цены растут, сельское хозяйство в упадке, — но это временные трудности, мы их преодолеем. Сорок лет после войны прошло, а мы уже давно все города отстроили, оделись, обулись и сыты по горло. Нам теперь хлеба и картошки не надо, нам теперь деликатесы подавай — за икрой да за ананасами в очередях стоим. А они, нытики: ах, кофе подорожало, ах, красная рыба!.. Ах, сапоги женские сто рублей стоят, но это же заграничные, высшего сорта, что ни на есть, им бы, этим нытикам, форса немного сбавить — и за сорок бы обулись хорошо и тепло. А кто, кстати, громче всех ноет? Да тот, кто больше всех натаскал, дачи настроил, сауны соорудил, теплые гаражи вымахал. Вот они-то больше всех ноют. Бензин им подорожал, а что наших детей и внуков в школах и институтах бесплатно учат, да в придачу теперь еще и учебники даром дают, это они, нытики, забыли? Нытики, брат Аркаша, близоруки, хорошее уметь увидеть надо. Тогда еще лучше жить будем. (Пауза.) Вам, молодежи, наши достижения считать, ценить — берите, сохраняйте, работайте дальше, сражайтесь. Ну, а не поблагодарите, не оцените — тоже не заплачем. Я свою жизнь могу пятилетками мерять. Попробуйте теперь вы! (Пауза.) В сорок втором на фронт просился — не пустили. На реконструкцию большого завода на Урал бросили. Я бы этим гадам на фронте показал!.. Я бы живым с войны не вернулся. Это уж точно. Я бы где-нибудь, по примеру Матросова, дуло пушки заткнул бы собственным брюхом. Такая во мне ненависть к ним сидела за все и за брата. Но мы им и в тылу прикурить дали, работали по двадцать часов, в цехах ночевали. Волосы к скамейке примерзали — утром, когда вставал, чуть скальп не сдирал, головешками лед из-под головы приходилось вытапливать, вот как будто я с тех пор и покашливать начал. (Пауза.) Лечение, опять же, у нас бесплатное. Вот мы с тобой, к примеру, как долго по больницам скитаемся, а ни копеечки еще не заплатили и не заплатим. В Америке давно бы с сумой по миру пошли! Лидия Алексеевна даже коробки конфет не согласилась от меня принять после торакаустики, обиделась даже. «Это моя работа, — говорит, — мне государство достаточно денег платит, так что я подарков никогда не беру — это мой принцип, — говорит». А какое у нас лечение? Шутишь, туберкулез лечить научились! (Пауза.) И с семьей у меня все по-хорошему вышло. Золотую свадьбу через десять лет справлю. (Пауза.) Сорок лет душа в душу прожили, за все время только одна размолвка случилась, и то с моей стороны неправота была. Лет тридцать назад друг детства у нее объявился, в гости к нам ходить начал. А я его прогнал сгоряча. И не из ревности, нет, я ее никогда не ревновал — повода не давала, — а так, из-за какой-то пустой фанаберии… Внучка выросла. На пианистку учится. Вот-вот замуж выйдет. Жених есть, тоже музыкант. На руках ее носит. Вроде тебя — цветочки зимой и все прочее. И дочка у меня хорошая. Варвара. С характером. Историю в школе преподает. Знаешь, я с зятем поссорился, так она из дому ушла. Отделилась. Вступилась за мужа. Любят друг друга, как в первый год. За ручки до сих пор ходят. И зять у меня хороший. Очень самостоятельный человек. Чеканкой занимается. У нас вся квартира чеканкой завешена, и мой кабинет на заводе тоже. Так что выходит, брат Аркаша, что я прекрасно живу и правнуков дожидаюсь. (Пауза.) Правда, была у меня в юности другая любовь. Элеонорой звали. Элеонора Теплицкая. Красиво, правда? Мы в институте вместе на первом курсе учились. Такая, знаешь, глаз не оторвешь! На улице все на нее оборачивались. Так вот, однажды она ко мне в общежитие пришла. Я как раз один в комнате оставался — каникулы были. Пришла она, значит, и бух с порога — женись на мне, Николай, жить без тебя не могу! Вот ведь какая смелая была. Сказала — и на койку мою узкую села. А платье на ней, как сейчас помню, зеленое, шелковое было, вырезано до самых грудей, и волосы вверх подняты, вся шея открыта. Я как посмотрел на ее белую шею, так у меня перед глазами красные круги пошли и брюки неприлично выглядеть стали. Ну я отвернулся, конечно, чтобы брюки в порядок пришли, и говорю: «Ступай ты, Эля, домой». Она в слезы: «Не хочешь жениться — хоть одну ночь со мной проведи. Ребенка твоего я сама воспитаю». Ну мне опять пришлось отвернуться, чтобы брюки в порядок пришли. Да ты сам посуди: молодой я, здоровый, с женщинами не знаюсь, за окошком темно, мы с ней одни, глаза у нее сверкают… Но я свое: «Иди домой, Эля, да выспись хорошенько. Хочешь — водички выпей». И стакан ей с водой протягиваю. Она как ударит по стакану — так стакан вдребезги — и убежала. «Трус, — кричит мне, — вот уж не думала, что ты такой трус!» — и убежала. Ну какая из нее жена, брат Аркаша, с такой выдающейся красотой? Поживет она со мной, захочет к кому-нибудь другому — бух: «Я без тебя жить не могу!» А мне каково будет? Или капризничать начнет — красавицы, они с детства избалованы. Я хоть и молодой был, а уже все это понимал. Ну, через неделю она из нашего города уехала. Больше не встречалась мне в жизни Элеонора Теплицкая. Слышал как-то краем уха, что она в Ленинграде, будто бы доктором наук по другой профессии стала — по биологии, кажется, — незамужняя вроде и детей нет. Не думаю, чтобы так из-за меня вышло — просто, видать, не повезло в жизни женщине. Я вообще заметил: красивым женщинам не везет чаше, чем некрасивым. (Пауза.) А женился я на Полине Андреевне. Тоже с нами училась. Тихая такая была, все краснела. Как повернусь, бывало, на лекции — все время смотрит. Увидит, что заметил, отвернется, и даже пробор на голове краснеет. Вот на ней и женился. И не прогадал! Жена у меня, брат Аркаша, идеальная: проворная, кулинарка замечательная, сама шьет-вяжет, в доме — чистота, порядок. Каждое утро, вот уже сорок лет, в семь ноль-ноль завтрак горячий на столе, рубашка белая чистая, крахмальная, костюм отпарен, вычищен, галстук новый, ботинки как зеркало блестят. И ни слова поперек. Всегда улыбается. Сама всегда аккуратная, по моде одета, и дочь так воспитала. Когда за меня вышла, сразу институт бросила. Я дома ни к чему пальцем не притронулся. Она сама говорит: «Твое дело, Коля, работать, мое — хозяйствовать». Машина у нас «Волга», дача хорошая, две шубы у нее, у дочери шуба, в этом году внучке ондатру справили, золотишко у баб есть, камешки всякие, и я об этом специально никогда не заботился, все само собой вышло. В общем, живу хорошо. Придешь в гости — сам увидишь!

Небольшая пауза. Слышны голоса расходящихся по палатам больных после просмотра телепередачи.

— Да я сразу понял, что этот белобрысый подлюга — шпион. У меня дедукция!

— Ай да умник! Дедукция! Ну и сказанул! Так он же в начале картины шифровку в лесу своим передавал!

— Да я уже по титрам понял, а не по шифровке — этот актер всегда шпионов играет.

— Нет, не умеют у нас детективов делать — сразу все ясно. А вот импортные читаешь — мурашки пробирают!

— Да где их достать, импортных-то?

— У меня есть. В журнале «Наука и религия»… как ее… американка… Опала Крести… Ух, жуть!

— Так дай почитать!

— Не Опала, а Агата. И не Крести, а Кристи. И не американка, а англичанка.

— Ну, один черт, помню, какой-то камень, карта, а сама иностранка.

— Так дай, а?

— Чтоб потом с концами, что ли?

— Почему с концами?

— Так я послезавтра выписываюсь.

— Кто сказал?

— Лидия.

— А что, у тебя все в порядке?

— В порядке.

— Ты барсучье сало ел?

— А пивные дрожжи?

— А яйца со скорлупой растворял?

— А мумие?

— Да ничего я не ел! Что все едят, то и я ел!..

Аркадий. Черт! Что это они покойника убрать до сих пор отсюда не могут! Противно!

Николай Тимофеевич. Уберут. Санитаров, поди, не хватает. Нам всегда чего-нибудь не хватает. (Пауза.) А чего тебе противно? Это Сидоренко Яков Никитич. Пятидесяти лет от роду. Веселый человек, шутник и похабник. (Пауза.) То есть бывший, конечно, Сидоренко Яков Никитич. Теперь притих. (Пауза.) К черту! Не могу больше! Пойдем в рентгеновский кабинет сходим, к Людочке. Может, еще не ушла. Попросим ее наши снимки посмотреть — наверное, уже готовы.

Аркадий. Да она все равно не скажет. Не имеет права. Утром Лидия Алексеевна придет — узнаем.

Николай Тимофеевич. Утром! Так вся ночь впереди! Ну, ты как хочешь, а я схожу. Спрос не грех. Не по себе мне. И твои заодно попрошу. Зачем целую ночь нам с тобой мучиться? Людочка скажет, если готовы. Мне скажет. Может, не ушла еще. Да что я, в классный журнал иду подглядывать, что ли?! О жизни идет речь! О че-ло-ве-че-ской! (Уходит.  А р к а д и й  достает бумагу и чертит. Входит  т е т я  Д у с я.)

Тетя Дуся. Лекарству пошто не сглотнули? Поджидаете, что на подносе поднесут? (Ставит на тумбочки две мензурки и таблетки.  А р к а д и й  выпивает лекарства и продолжает чертить.) Ох, надышано, надышано, наплевано, насорено, беспременно в женскую отделению уйду! (Пауза.) А где же Тимофеич-то?

Аркадий. В рентгеновский кабинет пошел.

Тетя Дуся. Какой кабинет? Какой теперича рентген? Уж смена-то, поди, скончалась. Уж все дядяктив поглядели, а ему рентген подавай. Рази что Люська дежурит — так та ишшо, может, и сидить. Все сидить у телефону, да звонка от своего хахаля дожидаитца. А на кой ляд она ему сдалась, я спрашиваю: одни кожа да кости, обрегенилась вся, наскрозь! (Пауза.) Ну, ты лекарство сглотил — и в постелю полезай, здесь не читающая зала, електричеству приберечь маленько надоть. И шоб мне не сорить!

Тушит свет и уходит, хлопнув дверью.  А р к а д и й  встает, зажигает свет, чертит. Слышны голоса больных.

— У него же здесь родственница работает. Его по блату, почитай, раз пять к профессору водили.

— А что он, твой профессор? Лидия ему еще фору даст.

— Толковая баба.

— Вы, мужички, о бабах? А что, к бабе-то здесь отпускают? Паск-то ведь он симпатию во мне возбуждает.

— Так тебе против твоей симпатии каждый день в кашу вместе с солью антивозбуждин сыплют!

— Ха-ха-ха!

— Что-то у меня эта соль ни в одном глазу! Так что, отпускают?

— Тебя отпусти. Ты же еще не человек покамест — ты ведь покамест одна инфекция на двух ногах.

— Значит, не отпустят?

— А вон сестру попроси. Может, уважит.

— Или тетю Дусю. Ха-ха!

— Ха-ха!

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Та же палата. Все как было.  А р к а д и й  сидит, чертит. Издалека возникает бесшабашная цыганская песня. Ее поет без аккомпанемента тот же красивый мужской голос на цыганском языке. Потом возникают в коридоре шаги — шарканье многих ног в тапочках, слышны обрывки разговоров больных.

— Опять завел шарманку!

— Да кто поет-то?

— А цыган, Сашко Янко, из четвертой палаты.

— Кавернозный туберкулез. Полную резекцию правого легкого сделали, три ребра удалили, скособочило его совсем, а ему хоть бы хны — целыми днями поет.

— А ты думал! Ему уж золотых ребер не поставят. Жалко. А когда пришел, какой ровный был! Молодой ведь еще — двадцать лет!

— А как поет!

— А ему что, он родителей своих не знает, с одиннадцати лет по колониям да по тюрьмам сроки отсиживает, вот и сейчас прямо из тюрьмы.

— Да из-за чего сидел-то?

— Говорит, за воровство.

— А может, что и почище?

— А бес его знает. Такие разве правду скажут!

— За воровство! Это точно, что за воровство! Цыгане, они все с малолетства воры! Вот я тут в прошлом году собственноручно свои именные электронные часы прямо в руки одной цыганке и отдал. Что, не воровка?!

— Как же воровка, когда ты сам отдал?

— Так она меня заговорила, я и отдал. Ну и работают они — прямо асы. Иду, значит, по улице, а она из-за угла выходит — и ко мне…

— Да я сразу понял, что этот белобрысый — шпион.

— Ай да умник! Ну и сказанул! Так он же в начале картины шифровку в лесу своим передавал.

— Да я не по шифровке понял, а по лицу — этот актер всегда шпионов играет.

— Нет, не умеют у нас детективов ставить — сразу все ясно. Вот импортные детективы…

— Так дай эту свою Опалу Крести почитать, а?

— Как же дать, с концами, что ли? Я ж послезавтра выписываюсь…

— А что — у тебя все в норме?

— Порядок.

— А ты собачье сало ел?

— А пивные дрожжи?

— А мумие?

— А яйца со скорлупой в коньяке растворял?

— Да ничего я не ел, что все едят, то и я ел.

— Повезло. Ну так дай эту свою Опалу. Я за завтра прочту, не бойся, не зажму — я из четвертой палаты.

— Ну и тощища здесь: выпить нельзя, курить не дают, насчет баб тоже прореха. В картишки и то нельзя перекинуться…

— Ладно, кто в шахматы будет?

Голоса стихают. Потом издалека раздается голос  м е д с е с т р ы: «По палатам! По палатам! Спать! Больные, по палатам! Кому снотворное — заходите в процедурную. Остальные — по палатам!» Некоторое время слышны поспешные шаги, шарканье многих ног, всплеск воды, снова шаги, потом тихо. Голос  м е д с е с т р ы: «Гасите свет в палатах! Свет гасите! Свет!» В палату входит  Н и к о л а й  Т и м о ф е е в и ч. Он в том состоянии, когда говорят: на нем лица нет. Садится на свою кровать. А р к а д и й  молча и с пониманием смотрит на него. Пауза. Далеко голос медсестры: «По па-ла-там!» Одна цыганская песня сменяет другую, то удалая, то грустная.

Николай Тимофеевич. Все. (Пауза.) Целый час уговаривал. Все смотреть не хотела. Еле уговорил. Жених позвонил. Свидание назначил. Ну, она на радостях раскопала мой снимок и сказала: «Каверны остались кавернами». (Пауза.) Сказала и пудриться начала. (Пауза.) Вот так мне смертный приговор и объявила. Будто спросила, как в театр пройти. (Пауза.) Вот так. Крышка. (Пауза. Далеко голос медсестры: «Четвертая палата — гасите свет!») Я про тебя не спросил, забыл — ты уж прости.

Аркадий. Что вы, что вы, ничего…

Николай Тимофеевич. Приехали. Вот так.

Пауза.

Аркадий (тихо). Может, вам сок открыть?

Николай Тимофеевич. Какой к черту сок! Я бы сейчас чего-нибудь крепкого дернул. Ух и напился бы!

Аркадий. Можно попробовать спирта у сестры попросить…

Николай Тимофеевич. Держи карман шире! Закурить бы хоть, что ли.

Аркадий. Я сейчас попытаюсь достать, тут один из четвертой палаты в уборной курил…

Убегает.  Н и к о л а й  Т и м о ф е е в и ч  сидит, опустив голову. Далеко голос  м е д с е с т р ы: «Аркаша, вернись сейчас же в палату! А ну, Янко, кончай свою музыку! Все спят уже!» Песня обрывается на полуслове. Входит  т е т я  Д у с я.

Тетя Дуся. Лекарству пошто не сглотил? Пошто електричеству не гасите? Нешто самому на вас жалиться? Везде уж загашено!

Н и к о л а й  Т и м о ф е е в и ч, не поднимая головы, достает из кармана рублевку и протягивает  т е т е  Д у с е.

Тетя Дуся (пряча рублевку). Ты лекарству сглотни и приляжь, Тимофеич, а електричества пущай погорить, иному в потемках не по себе. Пойтить сестре доклодить, что увезде загашено? (Выходит.)

Возвращается  А р к а д и й. Вынимает из-за пазухи папиросу и спички.

Аркадий. Вы «Приму» курить будете? Других у него нет. Хотел «Яву» достать, но у остальных вообще ничего.

Николай Тимофеевич. Давай «Приму» — теперь один черт. (Закуривает.)

Аркадий. Одну только дал, да и то со скрипом. Говорит, из дому больше не носят — врачи запугали. Я посторожу. (Становится у двери.)

Николай Тимофеевич. Не вытянул, значит, под финиш счастливого билета. Не вытянул — не выиграл. Две паршивые дырки в легких — и все… Не доведется мне, значит, твоего Евгения почитать. Не успел. Из-за чего не успел? Куда торопился, дурак? Кому мой труд нужен? Работал всю жизнь как вол… И ни одной награды. Методы, видите ли, у Серьмягина не те! А то, что Серьмягин на этих методах жизнь свою потерял, это никому не интересно… Медальки, орденочки да лауреатов за меня начальники получали! Вот я — трудился сорок лет. А кому это надо, кто за это говорит мне спасибо? Не из-за денег, не из-за наград трудился — ради светлого будущего. А где он, коммунизм? И за горами не видать. Мяса нет, совхозы нерентабельны, хлеб из Америки везем, кур во Франции покупаем, картошка осенью гниет под открытым небом, а до весны ее не хватает. Заглянул как-то на кухню, смотрю — картошка в большой сетчатой таре стоит, килограммов десять. И все картофелины чистые, крупные, — одна к одной. Спрашиваю: что, на базаре достала? Нет, говорит, магазинная кубинская картошка это. Скоро из Африки картошку возить будем. Где это видано, чтобы в России картошки не было! Америку критикуем, а у самих цены растут и с объявлением, и без объявления. Сапоги женские — сто рублей! Но ведь это только сапоги — надо же еще и голову и жопу одеть?! Родному государству за бензин вдвое больше плачу. Скажут: зато телевизоры подешевели, — да, но телевизор-то раз в жизни покупают, а я на машине каждый день езжу!

Аркадий (тихо). Успокойтесь, Николай Тимофеевич… Может быть, она напутала что-нибудь…

Николай Тимофеевич. Ничего она не напутала — она мне в эти дырки на снимке пальцем ткнула. Мне теперь действительно, брат Аркаша, волноваться вроде бы поздно. Трудился я, вкалывал в поте лица, не за деньги и не для наград, а за светлое будущее. А где оно, светлое будущее? И не пахнет! Везде подлецы, мерзавцы, взяточники да подхалимы процветают. Вот ты сам про трудности внедрения новой прогрессивной техники на вашем предприятии говорил и про знак качества. Куда это годится, я спрашиваю?

Аркадий. Не надо, Николай Тимофеевич, успокойтесь…

Николай Тимофеевич. Кричат — мы войну выиграли! А какой ценой? Двадцать миллионов человеческих жизней угробили! Двадцать миллионов! А ведь бесхозяйственность все. Подвиг Матросова превозносим, а ведь стыд, если вдуматься: дуло пушки заткнуть было нечем, кроме как человеческим животом? Людей жалеть надо было, техники побольше, к войне заранее готовиться! Для войны одних лозунгов мало.

Аркадий. Успокойтесь, Николай Тимофеевич…

Николай Тимофеевич. Лечение зато бесплатное у нас, говорят, а где оно бесплатное, когда за операции врачи взятки берут. Вон моей Полине грыжу в животе вырезали — так я самолично сто рублей хирургу в лапу дал, чтобы лишнего не волноваться. А если кто и не берет денег — так разве он лечит? Туберкулеза, говорят, у нас больше нет, а мы с тобой от рака, что ли, умираем? А Сидоренко? В Америке, говорят, за лечение много дерут. Дерут-то дерут, да зато как лечат! А у нас диагноз поставят — опухоль в мозгу, а подохнешь от геморроя в заднице! Бесплатно у нас только концы отдать можно!

Аркадий. Успокойтесь, Николай Тимофеевич…

Николай Тимофеевич. Скоро Николай Тимофеевич успокоится. Скоро совсем успокоится. Я тебе скажу, Аркадий, как на духу в предсмертный свой час — брось ты сражаться, брось размахивать руками. Брось, брось, пока не поздно. (Пауза.) Я про твой снимок не спросил. Ты уж прости, все из башки вылетело, так она меня огорошила. Теперь она уже ушла — при мне одевалась.

Аркадий. Ничего, не беспокойтесь, Николай Тимофеевич, я завтра узнаю.

Николай Тимофеевич. Вот тебе мой совет, брат Аркаша, на краю могилы — пошли-ка ты своего шефа-дядю куда подальше, да и «Икары» свои тоже. Кому все это нужно? Ну, плоский телевизор, ну, толстый, какая разница? Все равно ведь в него пялиться будут. А ты свое здоровье угробишь… (Пауза.) Если уже не угробил, как я. Я тебе, брат Аркаша, братский совет дам, потому что одинаковая в нас сейчас гнилая кровь, и мы с тобой кровные братья, и никого, кроме тебя, у меня сейчас нет, ты смотри… ко мне на похороны приходи — ты здесь мне адрес оставь, я тебе телеграмму пришлю, как почувствую, что помираю, приди и вспомни: дескать жил такой Серьмягин Николай Тимофеевич… вспомни — и все… (Пауза.) И ты мне пришли, если почувствуешь, что ты… что с тобой… раньше… Так вот тебе мой совет старшего брата. Под край жизни. Скажу я тебе, одному тебе: наверно, я свою жизнь прожил и поздно мне теперь и сожалеть об ней. Так слушай: пошли-ка ты все и ступай в телевизионное ателье. Дери с граждан денег, сколько сможешь, работай от сих до сих, по конституции, а в свободное время ходи на футбол, гуляй с женщинами, книжечки почитывай да вино пей хорошее. (Пауза.) А стерву свою пошли.

Аркадий (тихо). Ну, зачем вы так…

Николай Тимофеевич. А чего боишься правде в глаза взглянуть? Да и моя не лучше. В тихом омуте как раз черти-то… Лет тридцать назад прихожу вечером домой, а за моим столом гражданин сидит, ужинает как ни в чем не бывало. Сухонький такой, маленький, глаза как гвоздики черненькие, глубоко забиты. А жена мне и говорит: «Это Петенька Шмонов, друг моего детства». Ну, дальше — больше. Стал этот гражданин, этот друг детства, к каждому ужину являться без опозданий. Ходит и ходит, ходит и ходит. Я терпел, терпел, да и говорю ему вежливо: «Это за каким таким лешим ты к нам каждый день захаживаешь? Ступенек никогда не считал?» А он своими черненькими гвоздиками в глаза мне вонзился и говорит: «Вы, мол, Полине Андреевне жизнь загубили. Она у нас в классе лучшей ученицей считалась. Скажу вам честно, — мне этот подлец говорит, — я хочу, чтобы она из своего ослепления и унижения вышла, вас оставила, институт заочно окончила и на работу по специальности пошла». — «Жену отбить хочешь? — кричу я. — И так прямо мне об этом говоришь?!» А подлец этот отвечает: «Мне ваша жена теперь не нужна, я ее в детстве любил, я только хочу в ней человека спасти. Чтобы она вашим придатком перестала быть, наравне с аппендиксом». Вот ведь подлец! Моя жена его моими ужинами кормит, а он ее еще аппендиксом обзывает! Я тогда сказал жене — выбирай, он или я. Если хоть запах его почую — уйду, не посмотрю, что дочь подрастает. Тут моя тихоня совсем притихла, а он исчез, враз исчез, Петенька Шмонов, вместе с аппендиксом. Тоже мне, спаситель нашелся!

Аркадий. Успокойтесь, Николай Тимофеевич…

Николай Тимофеевич. Варвара, дочь моя, за лентяя, за тунеядца вышла! Он работать не хочет, он чеканит с утра до вечера, стучит, выдалбливает картиночки. А кому нужны картинки его дурацкие — никто у него их не берет, никто не покупает. А ему и заботы мало. На моей же шее сидит — я знаю, Полина втихаря им хорошо подбрасывает. И то — на одну Варварину школьную зарплату не разживешься! И мне же в нос мещанина тычет — вы, мол, хотя и директор, но мещанин махровый. Мещанин! Я всю жизнь на общественное благо вкалывал, а ты целыми днями бездельничаешь, картиночки выдалбливаешь неизвестно для кого, индивидуалист. И лентяй. Отъединились от нас — ну и на здоровье! Воздух в квартире чище будет! Меньше народу — больше кислороду!

Аркадий. Успокойтесь, Николай Тимофеевич…

Николай Тимофеевич. Ты меня, брат Аркаша, не успокаивай. Я в свой последний час волноваться буду. Добра, скажем, я нажил много. Машина, гараж, дача, мебель, шубы, золотишко и, наконец, камешки всякие — у меня ведь ничего не было, когда начинал работать: одна пара штанов, да и та в заплатах! А скажут мне спасибо? Нет! Не любят они меня. Ненавидят. Ждут моей смерти. Я это сейчас почувствовал.

Аркадий. Не надо…

Николай Тимофеевич (бьет кулаком по тумбочке так, что все с нее сыплется на пол). А я знаю, что ждут! Жена мне спасителя и Варвару никогда не простит. Ждут поскорее разбогатеть с Варварой, соединиться и за спасителя замуж выскочить. Голенькая она и впрямь ему теперь не нужна, голенькую-то он ее в детстве хотел, а машина, гараж, дача будут — тут она и понадобится. Так я ей сейчас покажу спасителя! Я сейчас завещание напишу и завтра утром в больнице заверю. Я на тебя завещание напишу! На тебя, брат Аркаша. Гони бумагу и ручку.

Аркадий. Да что вы, Николай Тимофеевич, мне ничего не нужно, я от вас ничего не возьму.

Николай Тимофеевич. Нет, напишу! Имею я право своим кровным добром распорядиться? Не дашь бумаги и ручки — я у сестры спрошу. (Кричит в дверь.) Сестра!

Аркадий. Успокойтесь, Николай Тимофеевич!..

Вбегает  т е т я  Д у с я.

Тетя Дуся. Пошто горланишь, Тимофеич, пошто горлы дерешь? Ночь ишшо на дворе, спять люди-то. И сестра спить. Нешто будить? Чавоть тебе надоть-то?

Николай Тимофеевич. На вот, гляди, брат Аркаша, на бесплатное медицинское обслуживание. (Достает из кармана трешку.)

Аркадий. Не надо, Николай Тимофеевич…

Николай Тимофеевич. Нет, ты гляди, гляди, нос не вороти, любуйся. Принеси мне, Дусенька, чистой бумаги, ручку и сигарет.

Тетя Дуся. Чаво? Да отколь…

Николай Тимофеевич. Быстрее. (Дает трешку.)

Тетя Дуся. Счас. Мигом обернусь. (Убегает.)

Аркадий. Я все равно ничего не возьму, Николай Тимофеевич. Я ничего не возьму от вас. И потом, вы забыли, я ведь, наверное… тоже…

Пауза.

Николай Тимофеевич. Ничего. Старикам подаришь, пусть поживут на старости лет.

Аркадий. Я порву ваше завещание, Николай Тимофеевич.

Николай Тимофеевич. А я тебе его не отдам. Я у себя хранить буду.

Аркадий. А я все равно порву. Вот сейчас, когда вы писать будете, вырву у вас и порву. Я еще сильный.

Пауза, входит  т е т я  Д у с я.

Тетя Дуся (кладет бумагу, ручку и сигарету). Бери. На вот. У сестры из пачки одну вытянула. Покаюсси, как проснетси, что на старостев лет курыть притянуло. Грех на душу за тебя взяла. Тольки здеся мне не курыть! И шоб писать завтрева! Спать давно надоть! Я вот електричеству счас загашу! (Выключает свет.)

Николай Тимофеевич. На вот, гляди, любуйся, дивись, брат Аркаша, на чудеса бесплатной медицины. (Зажигает свет и дает рублевку тете Дусе.) На вот, пользуйся, покуда жив, Дусенька. Не поминай лихом.

Аркадий. Не надо, Николай Тимофеевич…

Тетя Дуся (хватая и пряча рублевку). Как это не надоть?! Это почему не надоть? Попридержи-ка небось язычок-то. Тимофеич верно говорить. Как у воду глядить. Твоя правда, Тимофеич. Чай, медицина у нас бесплатно тольки для персоналу выходить — задарма, задарма, чай, работаем, за одну тольки свою доброту сердешну. А что електричества? А електричества, чай, не выкипить. Хворому впотьмах жуть взбредеть. А я и знать ничего не знаю. И ведать не ведаю. Скажу сестре, коль проснется, шо увезде уже загашено. Пойтить теперь? А то неровен час дознается кто — так нагорить мне завтрева за вас от самого. (Уходит. Н и к о л а й  Т и м о ф е е в и ч  закуривает. Пауза.)

Николай Тимофеевич. Так не хочешь брать, говоришь?

Аркадий. Да что вы?

Николай Тимофеевич. Ладно. Пусть все идет своим чередом… спасителю. Мы с тобой на том свете поговорим. (Пауза.) А у меня ведь тугрики есть. Много. Они про них не знают — я все премии на книжку клал. Светке на кооператив копил. А чего ее копить — пусть сама добывает. Белоручка, пианистка чертова! А рожей не вышла. Парень-то из-за меня за ней бегает — богатая невеста, а жениться не женится. Уже год живут, я знаю, а он не женится. Вот я думаю: что квартира? А любовь где? Где тут любовь, я тебя спрашиваю! Где она? Ну, я ему покажу богатую невесту — ничего ей не оставлю. И то, кто на нее позарится? Яйца сварить не умеет, а на пианино играет! Ее в консерваторию по блату приняли, я сам и пристроил через приятеля одного. За деньги, конечно, иначе брать не хотели. Я им покажу богатую невесту и кооперативную квартиру. Мы сами себе все добыли, пусть и они попробуют! У меня эта книжка здесь. У меня она всегда при себе. Не сумела влюбить — пусть в девках помирает. (Рвет сберегательную книжку.) Вот. Вот. Вот. Вот твоя квартира, длинноносая ондатра!

Аркадий. Не надо, Николай Тимофеевич, успокойтесь…

Николай Тимофеевич. Так не хочешь ничего брать? (Аркадий молчит.) Я тогда Элеоноре Теплицкой все завещаю. Ей. Так и напишу — Элеоноре Теплицкой. Как надо писать завещание?

Аркадий. Не знаю… Как-то не приходилось… Наверное… Где-то читал: «Я, такой-то и такой-то, находясь в здравом уме и в твердой памяти, завещаю такому-то и такому-то то-то и то-то». Только вы лучше успокойтесь…

Николай Тимофеевич (быстро пишет, потом задумывается). А зачем это — «находясь в здравом уме и твердой памяти»?

Аркадий. Не знаю… Чтоб ясней было, наверное.

Николай Тимофеевич. А так что, не ясно, что ли?

Аркадий. Ну, может, вам ясно, а им нет. Все же завещание какое-то странное… то есть я хочу сказать… не совсем обычное, что ли. Вы бы прилегли лучше, Николай Тимофеевич, а то устали, круги у вас под глазами, скоро утро, а там и обход… давайте вздремнем чуток. (Ложится.)

Николай Тимофеевич. «В здравом уме!» Что же это, они экспертизу ума будут покойнику делать?! Нет, шалишь! Никаких тебе — «в здравом уме!» (Рвет бумагу и старательно пишет сначала, потом снова рвет и снова пишет. Задумывается.) Светает. А солнца все не видать. В городе никогда до девяти часов солнца не видать. А в деревне-то в это время отрадно ка-ак! Солнце на краю поля круглым боком стоит, эхом петухи друг с дружкой далече-е перекликаются, птицы под окошком только-только запели, а то вдруг собака забрешет… А где-то вдали поезд зашумит, и шум постепенно смолкает… Прямо «Деревенская симфония» Оффенбахера… А тут не слыхать петухов. Только вода в сортире шумит. Да больницей воняет. Да вот мертвяк перед глазами… У матери в деревне на могиле лет двадцать не был. Со дня похорон… Может, уже и могилы-то нет. Ликвидировали как заброшенную. Раскопали да какого-нибудь старика плотника сверху и захоронили… и весь тебе сказ… (Подписывает бумагу, бережно ее складывает и протягивает Аркадию.) На вот. Завещаю тебе, брат Аркаша, разыскать Элеонору Теплицкую и вручить ей в собственные руки. Скажи — от старого, ныне покойного дурака Кольки Серьмягина. На добрую память.

Аркадий (берет бумагу). Да ее вроде еще где-то утвердить надо… И потом…

Пауза.

Николай Тимофеевич. Да… С тобой-то ведь тоже еще не все ясно. Давай обратно. Точно. Ее заверить надо. У нотариуса. (Берет бумагу и прячет.) Я ее Лидии Алексеевне отдам, она и заверит, ей и разыскать завещаю. Лечить не вылечила — пусть хоть потом позаботится… (Пауза.) Эх, была не была! Завтра сбегу из больницы, слетаю в Ленинград, сам разыщу там доктора наук старушку Элеонору Теплицкую и отправлюсь с ней доживать свои последние денечки на родину, к могилам родным, коли еще целы…

Пауза. Потом возникают тяжелые шаги по коридору. Шаги приближаются В закуток коридора заходят два  с а н и т а р а  в марлевых масках, они подходят к носилкам с покойником и начинают разворачивать их.

Первый санитар. Так когда, говоришь, Василий, здешний буфет открывается?

Второй санитар. В девять.

Первый санитар. А пиво там есть?

Второй санитар. Обалдел, что ли? Окромя кефира и «Ессентуков», никаких бутылок. Строго запрещено.

Первый санитар. А за пивом куда бегаете?

Николай Тимофеевич (не вставая с кровати). Вы что же, добры молодцы, работаете таким образом? На ночь мертвяков перед глазами больных людей оставляете? Думаете, больному человеку удовольствие всю ночь на мертвяка глядеть?

Первый санитар. Ночью, дяденька, больному человеку спать надо, а никуда не глядеть.

Николай Тимофеевич. А ты меня погоди учить-то! «Дяденька!» Больному человеку, может, ночью-то как раз и не спится!

Второй санитар (приглушенно). Вы не волнуйтесь, больной, сейчас враз увезем, и полный порядочек. Санитаров у нас не хватает — вот уже третью неделю без выходных работаю, а он у нас новенький — только сегодня приступил.

Первый санитар (приглушенно). А что мертвяк… мертвяк, он никому не помеха. Он тихий. Я вот прежде но ночам на машине «скорой помощи» в бригаде ездил — так там все в полнейшем ажуре, если без сознания или уже мертвяк попадется, а то вот как объявит диспетчер по селектору вызов и прибавит: «Осторожно, пес с башкой!» так мурашки у всех по коже.

Аркадий. А что, разве «скорая» и бешеных собак забирает?

Первый санитар (тихо смеется). Да нет, я не про то. Мы так на «скорой» пьяных с травмой называем. Ну и силищи в таком появляется, ну и буйства! Одна агрессия — и никаких других мыслей. К такому надо уметь и подойти, осторожно надо, только со спины подходить. И сразу хомута заделать.

Николай Тимофеевич. Это как же? Как лошади хомут на шею, что ли?

Первый санитар (приглушенно смеется). Да нет, я не про то. Заделать хомута — это значит рукой его надо сзади за шею обнять и надавить легонько — на сонную артерию надавить. Наступает кратковременное удушье, тут его поднять надо, в машину «скорой» отнести и между сиденьями положить, чтобы двинуться не смог, когда очухается.

Николай Тимофеевич. Слыхал, брат Аркаша?! «Пес с башкой!» «Хомута заделать!» Прямо ветеринары! И это ведь медицинский персонал говорит про больного человека, с травмой. А кругом вопим — гуманизм, гуманизм! Все человеку, все для человека! Везде и повсюду у нас одни лишь слова. Одни слова! Тьфу!

Второй санитар. Вы потише, больной, спят все кругом!

Николай Тимофеевич. А как тут тише? Он что же, этот сопляк, не знает, что больной человек есть больной человек, мало что выпил! К нему надо помягче, с деликатностью подойти!

Первый санитар. Я и сам прежде так думал, когда пришел. Злился на всех, кто мне что да как объяснить старался, думал — кругом одни звери. А как один раз сам на настоящего «пса с башкой» нарвался, так враз от деликатности отучился. Вызвал, значит, нашу бригаду диспетчер по адресу к телефонной будке. Приезжаем — на улице никого, один человек стоит и руку вперед вытянул, а ладонь у него бритвой срезана и, как бифштекс, на ниточке болтается. И кровища, конечно кругом. Ну, пошли мы к нему. Напарник мой, как всегда, на всякий случай сзади его обошел, а я, как всегда, нормально иду — прямиком, поговорить, «обнюхать», значит, как у нас называется: надо, чтобы он слово сказал, — алкоголь ведь на выдохе, через легкие выделяется. Говорю я с ним, а он ни гу-гу, улыбается только грустно и головой на свою вытянутую руку кивает. Ну думаю, полный порядок. «Пройдемте, гражданин, к машине, — говорю вежливо, — поближе к свету, там вам врач квач наложит — вату с перекисью водорода, и в больницу отвезем — зашиваться». И деликатно его под руку. И вдруг он как отпрыгнет и как ни с того ни с сего со всей силы мне в зад ногой сапожищам врежет, полгода со сломанным позвоночником в больнице отвалялся — ни встать, ни сесть, чуть из медучилища не вылетел — врачи думали, что уже ходить не смогу. И полгода в гипсовом корсете. Недавно сняли. Вот. Это на «скорой» и называется деликатное обращение с больным человеком. А этот что, этот позвоночника уже никому не сломает. Я мертвяков люблю. И теперь в моргах работаю. Лежу себе среди них, голых и смирных, и конспект почитываю. Мертвяк — он спокойный. Тихий.

Николай Тимофеевич. Так в том-то и беда, дурья твоя башка, что тихий!

Первый санитар. Ну… вы не очень…

Второй санитар. Не волнуйтесь, больной.

Николай Тимофеевич. Тихий! Тут с минуты на минуту сам тихим заделаешься! Под стираной простынкой.

Аркадий. Успокойтесь, Николай Тимофеевич…

Второй санитар. Спать, больные, ложитесь. Рано еще.

Первый санитар. Так куда ж за пивом-то бегаете?

Второй санитар. А за угол, в универсам.

Первый санитар. Вот елки-моталки, еще только шесть…

Увозят носилки. Пауза. Слышно поскрипывание колесиков носилок и тяжелые удаляющиеся шаги  с а н и т а р о в  по коридору.

Николай Тимофеевич. Да… Не слыхать что-то петухов… А вот в сортире вода все льется… И откуда воды там столько? Прямо вечный двигатель какой-то… Вот, ей-ей, сбегу я завтра из больницы, разыщу в Ленинграде Элеонору Теплицкую и поеду с ней в деревню, где родился, коли перед смертью меня, дурака, простит. А то не слыхать мне больше петухов. И всей «Деревенской симфонии». Оффенбахера… (Плачет.)

Аркадий. Не надо, Николай Тимофеевич, может быть, она ошиблась… еще. Скоро врачи придут.

Пауза. Издали слышен голос  м е д с е с т р ы: «Подъем, больные, подъем!» И сразу возникает веселая цыганская песня.

Николай Тимофеевич. А что, может быть, и ошиблась? Верно. Молодая ведь. Ты правда думаешь, что ошиблась?

Пауза.

Аркадий. Могла…

Цыганская песня и приближающийся голос  м е д с е с т р ы: «Подъем, подъем, умываться!»

Николай Тимофеевич. Да нет. Она не ошиблась. Она мне в эти треклятые каверны пальцем так ткнула. «Каверны остались кавернами», — говорит. Эх, напрасная была моя жизнь? (Плачет.)

Аркадий (тихо). Не надо…

Пауза. Голос  м е д с е с т р ы  громче: «Подъем, умываться, умываться'» Слышно шарканье многих ног. Кто-то пробежал. Плеск. Слышны голоса.

— Опять этот Янко воет!

— С утра пораньше!

— Хорошо поет!

— Кто знает, что он там по-своему поет, может, одну похабщину!

— Ну и пускай похабщину! Тебе что, жалко, если человеку хочется?

— Ты утром транзистор слушал, как там «Тбилиси» — «Москва»?

— Кто проиграл-то?

— А обе.

— Да пошел ты… Я серьезно, ты же с утра…

Издалека голос  м е д с е с т р ы: «Кумыс, кумыс, не забывайте кумыс, подходите, берите кумыс! Кто забыл выпить кумыс?»  Н и к о л а й  Т и м о ф е е в и ч  плачет. Слышны голоса.

— Точно так и есть. Кумыс — это молоко козла.

— То-то и гадость.

— А я люблю.

— Ну, так пей за меня.

— Не-ет! Я, видать, свое за здоровье других уже отпил. Теперь надо и о своем позаботься. Это уж ты внукам завещай.

— Да иди ты, какие внуки, я ж молодой совсем!

— Ты погляди! А с лица не видать.

Издали голос  м е д с е с т р ы: «Кому уколы до завтрака — в процедурный!» Опять голоса.

— А что, Сидоренко-то увезли?

— Послезавтра, в воскресенье, баба ему пирогов с мясом и яйцами опять натащит. Поди, не знает еще.

— Да… ему сейчас вроде бы пироги уже ни к чему. Он сам хороший пирог кой для кого. С мясом тоже и с яйцами.

Оба хохотнули. Голос другой  м е д с е с т р ы, ближе: «Кому на очистительные клизмы? Проходите на клизмы!»

— Здоров!

— Смеешься? Какое тут здоровье?

— Ну вот, опять разнюнился. Тогда привет!

— Другое дело. Привет.

— Как почивали нынче?

— Мокрота задушила совсем — вот с рассвета третью плевательницу несу менять.

— А-а… Ну, тогда спеши, меняй — святое дело!

В палате тихо.  Н и к о л а й  Т и м о ф е е в и ч  плачет. Звеня и дребезжа кастрюлями и бидонами, заглушая все другие звуки, движется по коридору каталка с едой. Голос  м е д с е с т р ы: «Завтракать! Больные, завтракать!» Песня оборвалась. Слышны звон посуды, движение ног и стульев, голоса, прерываемые паузами, во время которых слышны разные звуки, доносящиеся из столовой.

— Что нынче на завтрак-то?

— Что, что, будто сам не знаешь — отбивные телячьи из овсянки!

— Вроде бы опять подгорела!

— Точно подгорела!

— Сестра! Овсянка снова горелая, что у вас, повара под котлами спят, что ли?!

— Ключ! Сестра, дайте ключ от шкафа с передачами!

— А зачем вам ключ? Шкаф давно пуст — воскресенье ж через два дня!

— Это почему же пуст? У меня там пряники были в пакете! Выходит, опять кто-то слямзил?

Голоса смолкают, общий гул, слышны стук ложек о тарелки, звяканье собираемой посуды. Голос  м е д с е с т р ы: «Кто позавтракал — на уколы! На уколы!» Снова слышна бесшабашная цыганская песня.

Николай Тимофеевич. Уколы! Клизмы! Вода шумит в унитазах! Отбивные из пригорелой овсянки! Пряники слямзили! Черные штампы кругом по подушке — фамильные гербы гортуббольницы вместо вензелей и домашней вышивки, — все это антижизнь, брат Аркаша! А вот почему-то и ее жалко… Я, может, через две недели и такой вот кругом заштемпелеванной наволочки уже не увижу… Космос… Великий сумрак настанет… (Плачет.)

Аркадий. Не надо, Николай Тимофеевич… Сейчас врачи уже придут…

Входит  м е д с е с т р а  в марлевой повязке с двумя стаканами кумыса.

Медсестра. Здравствуйте, больные. Кумыс еще не пили?

Аркадий. Не пили.

Медсестра. Почему это у вас свет до сих пор в палате горит? Государственный, так не жалко? Дома бы потушили. (Ставит кумыс на тумбочки, тушит свет, открывает форточку.) Что-то душно у вас. И вроде дымом попахивает… Неужели курили?

Аркадий. Нет.

Медсестра. А чего же так дымом пахнет?

Аркадий. Это от вас, Нина, дымом пахнет. Вы и курили.

Медсестра. А ведь и верно. Я перед подъемом две подряд высосала.

Аркадий. Ну зачем же так — две подряд?

Медсестра. А почему бы и нет? Мне пока уставом не возбраняется.

Аркадий. Курить всем и всегда возбраняется.

Медсестра. В принципе-то, конечно. Бумаг каких-то у вас понакидано. Жалобы на нас, что ли, строчите? Или, может, стихи про нас хвалебные сочиняете?

Аркадий. Точно. Стихи. Размером хворей.

Медсестра. Ха-ха. То-то. Смотрите у меня. Надо тетю Дусю найти. А вы что же завтракать до сих пор не идете? Все уже за столами. (Идет к постели Серьмягина.) Спит, что ли, еще?

Аркадий. Спит. Не надо, Нина, не трогайте его, я его сейчас сам разбужу и пойдем.

М е д с е с т р а  уходит, слышно песню, как в столовой убирают посуду и сдавленные всхлипы  Н и к о л а я  Т и м о ф е е в и ч а. Входит  т е т я   Д у с я  с подносом.

Тетя Дуся. Лежачими, выходить, заделались? Нинка вон говорить — завтракать до сей поры не ставши. Оно б таких мужиков к нам на деревню дерева валить — живо б на ноги вскочили. А засорено-то, а намусорено-то, надышано-то, наплевано-то, как в свинарнике! Нет уж, беспременно в женскую перейду. Или свинаркой ехать опять в деревню? Там оно почище будеть. А что это вроде как это, дымно?.. (Находит окурок.) Батюшки! Батюшки светы! А курил-то кто здеся? Чейный огарок? Твой? Твой? Сичас иду к самому жалиться. А сам мне сказавши: «Кто как курить будеть — бежи напрямки ко мне и докладай. Не хотять порядком лечиться, чужова труду не жалеють, нехай местов зазря не занимають. Враз выпишу — пущай хоть под забором помирають!» (Идет к двери.)

Николай Тимофеевич. Да, Дусенька! На держи! Пользуйся, пока я сам сором не стал, покуда меня убирать не придешь, это потруднее будет. А этот сор, он что? Пух. Махни полтора раза метлой — и нету.

Тетя Дуся (пряча рублевку). Я и говорю — чаво он, мусорочек-то? Чаво огарок? Мушины, чай, не привыкши. Оно шваберку пойтить принесть — мусорочек прибрать.

Голос медсестры. По пала-а-там! По пала-а-там!

Слышно шарканье многих ног, песня обрывается на полуслове. Тишина. Потом в тишине возникает уверенный стук нескольких женских каблуков, он приближается.

Тетя Дуся. Батюшки, да кажись уже оход началси? (Выглядывает в коридор.) Так и оно, оход. И чаво-то ноне так рано? Батюшки светы! Да кажись, напрямки сюды, к вам в палату несуться. Я теперича и мусорочек прибрать не поспела — усё к тому, шоб вас не будить спозоранок. Чай, спите тут, как ведмеди! (Заталкивает мусор ногой под кровати.) Ох, чаво деется! Да и подносу поди надоть отнести — ровен час, нагорит за вас — ходящим больным и нате — завтрак в палату!

Хватает поднос и выбегает из палаты. Уверенный стук каблуков уже рядом. В палату входит  Л и д и я  А л е к с е е в н а,  в р а ч - ф т и з и а т р  и  м е д с е с т р а. Все в марлевых масках.

Лидия Алексеевна. Доброе утро, больные.

Аркадий. Здравствуйте.

С е р ь м я г и н  лежит, не поворачиваясь.

Лидия Алексеевна. Нина, а почему в палате при больных форточка открыта? Вы разве не знаете, что наших больных при проветривании помещения нужно выводить? Сырость какая на улице!

Медсестра (закрывая форточку). Не знаю, кто и открыл, Лидия Алексеевна! Разве за ними уследишь?

Лидия Алексеевна. Серьмягин! (Н и к о л а й  Т и м о ф е е в и ч  молчит.) Спит?

Медсестра (трясет  С е р ь м я г и н а). Серьмягин! Серьмягин! Проснитесь!

Николай Тимофеевич. Ну, слышу я.

Медсестра. А чего не отвечаете? Завотделением в палате! Вставайте!

Николай Тимофеевич (не поворачиваясь). Мне теперь вставать вроде бы больше ни к чему — мне теперь надо привыкать навсегда лежать. Навечно.

Медсестра. Вставайте, Серьмягин, вставайте!

Лидия Алексеевна. Оставьте его, Нина. Пусть лежит. Сейчас он у нас сам как миленький на ноги вскочит. Ну, Серьмягин, могу вас обрадовать. Поздравляю вас и себя. Все в порядке у нас, Николай Тимофеевич. (Н и к о л а й  Т и м о ф е е в и ч  молчит.) Серьмягин, Николай Тимофеевич, вы слышите?

Николай Тимофеевич. У вас-то, наверное, все в порядке! Один человек плана по смертности не превысит — так что премии не лишится. Можете теперь от меня ничего не скрывать.

Лидия Алексеевна. Да что с вами, Серьмягин? Что я должна скрывать?

Николай Тимофеевич. Ничего. Я и без вас все знаю.

Лидия Алексеевна. Вот и прекрасно. Можно подумать, что вы не рады.

Николай Тимофеевич. Лидия Алексеевна, поздно, поздно передо мной комедию разыгрывать!

Лидия Алексеевна. Какую комедию? Так я, пожалуй, обижусь — это же редкая удача! (Н и к о л а й  Т и м о ф е е в и ч  молчит.) Так вы что, мне не верите? Нина, дайте мне, пожалуйста, историю болезни. Вот и снимок ваш здесь. (Берет снимок, идет к окну.) Подойдите сюда, Серьмягин. Посмотрите. Да встаньте же вы, наконец. (Н и к о л а й  Т и м о ф е е в и ч  неохотно встает и медленно подходит к ней.) Ну что, видите? Это же просто удача!

Николай Тимофеевич. Так вот же они, каверны, мне Люда в них пальцем ткнула и так сказала: каверны остались кавернами!

Лидия Алексеевна. Люда! Нет, это безобразие, товарищи! Люде надо объявить выговор! Ей же категорически — категорически! — запрещено расшифровывать больным снимки!

Врач-фтизиатр. Я поговорю с ней, Лидия Алексеевна.

Николай Тимофеевич (идет и ложится на кровать). Выговор ей мне теперь не поможет. Мне теперь уже ничего не поможет. Оставьте меня.

Лидия Алексеевна. Так ведь Зуева не видела вашего старого снимка, и потому она не может судить. Эти плотные пятна на снимке — рубцы зажившей обызвестковавшейся каверны. Отличить на снимке каверну от рубца не просто. Здесь еще имеет значение качество пленки. Но я-то уже здесь тридцать лет работаю, я-то ясно вижу, что это рубцы.

Николай Тимофеевич (садится). Черт… неужели мне… мне все-таки повезло?

Лидия Алексеевна (улыбаясь). Повезло.

Николай Тимофеевич. Значит, пронесло?

Врач-фтизиатр (улыбаясь). Значит, пронесло.

Николай Тимофеевич. А почему же сейчас РОЭ тридцать пять?

Лидия Алексеевна. И это знаете, Серьмягин! Ну, Нина! И что за любознательный больной!

Врач-фтизиатр. Этот анализ, Серьмягин, к нашей фтизиатрии прямого отношения не имеет. Со стороны легочной патологии у вас все анализы — норма. Может быть, у вас ОРЗ было, когда кровь брали, или воспаление миндалин…

Лидия Алексеевна. Ложитесь, я вам аппендикс пощупаю, на всякий случай.

Врач-фтизиатр. Не надо, Лидия Алексеевна. Вчерашний общий анализ крови — абсолютная норма, РОЭ — двенадцать. (Достает из папки и покалывает анализ.)

Николай Тимофеевич. Выходит, я уже совершенно здоров?

Лидия Алексеевна. Выходит, практически здоровы. Живите. Поздравляю вас!

Врач-фтизиатр. Только вам надо беречься.

Николай Тимофеевич. И значит, я могу идти домой?

Врач-фтизиатр. Хоть сейчас. Только перед уходом зайдите ко мне. Я дам вам несколько рекомендаций и назначу поддерживающие курсы на весну и на осень.

Лидия Алексеевна. А тебя, Аркаша, я попрошу после обхода зайти ко мне. Твой снимок сейчас профессор смотрит.

Врач-фтизиатр. Поздравляю вас, Серьмягин. И чтобы никогда не курить. Уважаемый профессор Эйнес говорил, что курить туберкулезнику — это все равно что ковырять рану ржавым гвоздем.

Медсестра. Поздравляю вас, Серьмягин.

Николай Тимофеевич. Спасибо, Ниночка! Вот что значит наша советская медицина — мертвяка на ноги поставила! Верно, браток Аркаша?

Аркадий. Верно.

Николай Тимофеевич. А между прочим, Ниночка, вы сегодня замечательно выглядите!

Медсестра (поправляя прическу). Разве? Спасибо.

Уходят. Пауза. Потом  Н и к о л а й  Т и м о ф е е в и ч  как-то боком идет к двери.

Аркадий. Поздравляю вас, Николай Тимофеевич.

Николай Тимофеевич (хочет уйти). Спасибо.

Аркадий. Николай Тимофеевич, вы сейчас выписываетесь, а я, наверно, здесь еще проваляюсь. У меня к вам просьба — мне некого больше попросить: зайдите к ней в общежитие, я дам адрес дам, пусть хоть под окно придет, если сможет. Скажите, что я на нее только посмотреть очень хочу. Сейчас как раз восемь месяцев должно быть. Только вы не говорите, что вы из больницы, а то она испугается говорить с вами. Скажите ей, что я на нее не сержусь, что я знаю, как ей самой тяжело и какая она хорошая. И еще, я вам телефон один дам, это на работу, позовите Дралова, скажите, что вы от Аркадия, что конструкцию я упростил, на днях постараюсь переслать ему чертежи. И скажите ему, чтобы он жал на шефа до упора и что я уверен, что победа за нами. (Пауза.) Сейчас я вам адрес ее напишу и рабочий телефон Дралова. А потом уже пойду свой приговор выслушаю. (Пауза.) Вот куда только ручку задевал?

Николай Тимофеевич. Извини, живот что-то…

Быстро уходит. Снова возникает бесшабашная цыганская песня. Громкий голос  м е д с е с т р ы  издалека, который сначала приближается, потом удаляется: «Больные, проходите на поддувание в процедурный!»

А р к а д и й  пишет, кладет листок на подушку  Н и к о л а ю  Т и м о ф е е в и ч у, причесывается и уходит.

Голос медсестры. В процедурный на поддувание! А ну поддуваться-надуваться!

В палату осторожно заглядывает  Н и к о л а й  Т и м о ф е е в и ч. Увидев, что никого нет, он вбегает, быстро лезет под кровать. Собирает на полу из кусков сберегательную книжку, аккуратно складывает все клочки в конверт, берет завещание, читает, морщится, рвет, ищет, куда бы бросить клочки, и тоже прячет их в карман. Убегает. Сцена пуста.

Голос медсестры. Кто еще не поддувался? Проходите в процедурный. Быстрее! Поддуваться-надуваться!

Голос другой медсестры (издали). На прогулку, собирайтесь на прогулку… На прогулку-у-у…

В палату вбегает  т е т я  Д у с я  с большой сумкой. Она открывает тумбочку  Н и к о л а я  Т и м о ф е е в и ч а  и начинает сгребать из нее бутылки с соками, банки с компотом и медом к себе в сумку.

Голос медсестры. На прогулку… Одевайтесь теплее — сыро-о… На прогу-у-улку-у-у!..

В палату входит  А р к а д и й. Он мрачен. Медленно проходит по палате и садится на свою кровать.  Т е т я  Д у с я  орудует в тумбочке  Н и к о л а я  Т и м о ф е е в и ч а. Пауза.

Аркадий (он словно бы только что заметил  т е т ю  Д у с ю). Вы что, тетя Дуся?

Тетя Дуся. Какой человек, и-и, какой человек сердешный! Сразу видать, начальник, видать птицу по полету. «Бери, говорить, Дусенька, чаво ни на есть у мене у тунбочке. От мене. За твою природную доброту и ласку, говорить». А нешто у мене сердца нет, в самом деле? Иссохлося вся, на вас глядючи. На краю самой погибели ходите, нешто не знающая? А что в женской-то отделении работать? Разве там скажуть — бери, дескать, усё из тунбочки, Дусенька? Баба — она расчетная, уся, уся из себя скаредная. Какие вон сахар больнишный копять, а потом домой заворачивають, увесь до куска. А такой ни одной не сыщется, шоб за доброту мене уважила и сказала: бери усё у тунбочке, Дусенька. (Она уже набрала полную сетку, повертела в руках вазу с цветами, вылила из вазы воду, сунула в сетку и вазу, потом повертела в руках цветы и тоже сунула в сетку.) Ты, часом, ничего евойного к себе не прибрал? (Открывает тумбочку  А р к а д и я — она пуста.) Кажись, ничаво. Вот и ладна. Оно усё мене завещано. На добрую память. И сказано было: «Бери, Дусенька, у мене из тунбочки усё, чаво тама не сыщешь…» У мене ведь дочери тридцати пяти годков от роду, а усё не замужем. И даже унучочка нет. А унучочка ажно до страстей охота. Усе говорить — с лица она не вышла. Уся прелесть, уся красота — у форсу. Намедни ей шубейку состроить обещалась из доподлинного меху. А какие мои средства?

Аркадий. Да, тетя Дуся, «и под каждой слабенькой крышей, как она ни слаба, — свое счастье, свои мыши, своя судьба…».

Тетя Дуся. Енто ишшо чаво? Какие-такие мыши? Тут мышов не водится. Али видал? В санаэсенцию надо жалиться.

Аркадий. Нет, не видел. Это так. Одного поэта стихи.

Тетя Дуся. Ах, стихи! Тогда можно не жалиться. (Подходит к кровати  С е р ь м я г и н а  и начинает сворачивать постель с матрацем.) Глядь-ка, бумагу Тимофеич оставил. Может, для какову делу нужна ему будить? (Бежит к двери.)

Аркадий. Это моя записка, тетя Дуся. Дайте сюда. А что, разве он уже… совсем ушел?

Тетя Дуся (отдает записку). Говорят тебе, домой понёсси. Так по коридору нёсси, так нёсси, чуть мене с ног не сшибил! А как наскочил, так не остановился, только на бегу крикнул: «Забирай, мол, Дусенька, усё мое с тунбочки. От мене». Да нешто с тобой не простился? Вы ведь, кажись, не разлей вода были.

Аркадий. Нет. Ничего не сказал.

Тетя Дуся. Знать, поспешал очень. Сестры-хозяйки дожидаться не стал — прямо у халате на двор побег. Мене и то не заметил, как наскочил. Ужо крикнул: «Бери, мол, Дусенька, усё у тунбочке». Он завсегда меня Дусенькой называл. Какой человек сердешный. (Утирает глаза подолом халата.)

Аркадий. Это точно, что он уже совсем выписался?

Тетя Дуся. Куды уж точнее. Сама у окне видала. Так у халате и у тапках к таксе и побег. Ну а ты-то когда от нас уйдешь?

Аркадий. Уйду… когда-нибудь.

Тетя Дуся. Ну ладно, лежи, я ведерко сичас принесу мусорочек прибрать. (Заглядывает под кровать.) Да здеся чисто вроде бы будто. А что бумаг понакидано было? Примерещилось нешто?

Аркадий (вертит у руках записку). Тетя Дуся…

Тетя Дуся (из-под кровати). Чаво?

Аркадий. Нет, ничего…

Тетя Дуся. Чаво — ан ничаво — так и живем, значить. Да здеся чисто вроде бы будеть.

Аркадий. Тетя Дуся…

Тетя Дуся. Ну, чаво твое ничаво?

Аркадий. Вот тут у меня записка, тетя Дуся. Здесь телефон. Позвоните, пожалуйста, по нему, когда домой пойдете, по адресу ехать, конечно, не надо, это для вас слишком обременительно выйдет, а вот по телефону позвоните, пожалуйста, крайне нужно. Спросите Дралова, здесь написано, и попросите его непременно срочно ко мне в это воскресенье, послезавтра, прийти. Скажите, что это необходимо. (Пауза, во время которой  А р к а д и й  машинально шарит по карманам пижамы.)

Тетя Дуся. Сестре скажи. У мене нонче память больно худая стала. Да чаво, у мене своих делов мало, шоб всей отделении по граммофонам названивать? Я вон две смены отдудила, да не спамши, как и ноги домой доволочу — не знаю. (А р к а д и й  вдруг негромко кашляет, достает, из кармана платок и прикладывает ко рту.) А чаво это у тебе будты кровь на платке? Нешто уже кровь в горлы вошла?

Аркадий. Да нет. Это так… Из носа кровь. У меня бывает.

Тетя Дуся. Ну, коль из носу — тогда ничаво. У дитятков, говорят, часто кровь из носков идеть, хоша и здоровеньки… Ох, а уж унучочка до ужастев охота… (Утирает рукавом глаза.  А р к а д и й  скомкал записку, бросил на пол. Т е т я  Д у с я, направляясь к двери, поднимает записку, аккуратно разглаживает, складывает вчетверо и сует в карман. Продолжает в прежней ворчливой манере.) И шоб мне на пол сор не бросать! И не курыть! Нахаркають, понимаешь, наплюють. надышуть.

Уходит. Бесшабашная цыганская песня все продолжается. А р к а д и й  достает из кармана начатую пачку «Примы» и спички, закуривает, ложится на кровать. Курит.

Конец

Мать и девушка

(Дефицит)

Пьеса в трех действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

М а т ь.

Д е в у ш к а.

С ы н.

Ж е н щ и н ы  в  о ч е р е д и.

Д в о е  м у ж ч и н  в  о ч е р е д и.

Картина 1

Большой город. Длинная очередь в магазин «Одежда». Стоят все женщины, только один мужчина. Прилавка и начала очереди не видно — они за сценой. Сладко улыбаются нарядные манекены.

Первая женщина. Это сколько примерно нам еще стоять?

Вторая женщина. Два часа простоим. Как пить дать. Если не больше.

Третья женщина (очень интеллигентная). Час стоим и еще два стоять. Кошмар какой-то!

Первая женщина (вздыхает). Хорошо быть Героем Советского Союза.

Вторая женщина. Это точно. Или инвалидом войны.

Первая женщина. А инвалидом-то чего хорошего?

Вторая женщина. Так им ведь тоже все без очереди.

Четвертая женщина (молодая, интеллигентная). Да-да. Вот у моей сестры сосед — инвалид войны, так он всей квартире стенки без очереди достал.

Пятая женщина. Явное дело! Это что же, у них и стенок не было?

Четвертая женщина. Ну конечно, в том-то и дело, что не было.

Пятая женщина. Да как же они жили — без стенок-то?

Четвертая женщина. Да как другие живут, так и они жили.

Шестая женщина. Что это вы такое говорите? Какие стенки?

Третья женщина. Да это мебель такая, очень модная сейчас.

Седьмая женщина (молодая, попроще). Полки такие по стене. Шкафы и полки.

Пятая женщина. Явное дело. А я думала, что нынче и стены самим доставать приходится, в очередях.

Третья женщина. Да господь с вами! Что ж мы, в дремучем лесу живем, что ли?

Вторая женщина. Матери-героини тоже без очереди.

Седьмая женщина. Вот уж кому нисколько не завидую. Да она, бедная, за день так умотается, так нахлопочется, что ей все эти плащики-стеночки, все эти новомодности совсем ни к чему. Я вот с одним-то еле справляюсь.

Вторая женщина. Я знаю. У меня у самой двое.

Мужчина. Многодетным государство помогает.

Третья женщина. Вот именно. Что же, по-вашему, лучше быть инвалидом?

Вторая женщина. Нет, конечно, но все-таки…

Восьмая женщина (с апельсинами). То-то и оно!

Девятая женщина. А чегой-то мы будто не движемся? Я вот по этой двери заметила: два часа назад против этого края стояли, и сейчас как поглядеть — тот же край.

Третья женщина. Меряют.

Седьмая женщина. А чего ж? Ведь не за семечками стоим. Вещь дорогая, примерить надо, не на день покупается, надо, чтоб впору была.

Первая  женщина. Да где там меряют! Долго ли примерить? Просто без очереди пропускают. Смотрите, вон, вон мужчина без очереди прошел!

Очередь заволновалась, задвигалась.

Голоса:

— Не пропускайте там без очереди!

— Без очереди не пускайте!

— Не пускайте без очереди!

— Не пропускайте!

Пятая женщина. Явное дело! Чай, на своих, не на казенных стоим.

— Он же не стоял!

— Он без очереди идет!

Седьмая женщина. А еще в очках!

Очередь успокаивается. Пауза.

Седьмая женщина. А мужчины всегда без очереди норовят. Ни стыда и ни совести у них нет!

Пятая женщина. Явное дело. Будто только они и спешат, будто у нас других делов нету.

К очереди подходит еще одна  ж е н щ и н а. Останавливается позади манекена.

Десятая женщина (подошедшая к манекену). Вы последний?

Все молчат.

Десятая женщина. Вы последний?

Все молчат.

Пятая женщина. А ты давай ему пошибчей крикни, видать, он глухой.

Десятая женщина (очень громко). Я вас спрашиваю, вы последний?

Все смеются.

Пятая женщина. Ну чего ты к кукле пристала-то? Разуй глаза — нешто не видишь?

Вторая женщина. Вон последний, от него сбоку.

Все смеются.

Десятая женщина (надевает очки). Эва! Тьфу, нечисть, а еще в шляпе. Вы последняя?

Одиннадцатая женщина (нарядно одетая). Я последняя, я.

Ж е н щ и н а  становится в конец очереди.

Пауза.

Пятая женщина. А я вот по радио слыхала, что нельзя последнего спрашивать.

Десятая женщина. Это почему?

Пятая женщина. Явное дело. Для человека обидно выходит. Может, он на работе на Доске почета висит, а тут ему в нос последним тычут.

Десятая женщина. А как же радио велит нам тогда спрашивать?

Первая женщина. Крайнего, наверное.

Мужчина. Крайних в любой очереди два. Тот, кто у прилавка, тоже крайний.

Вторая женщина. Кого же они все же спрашивать велят?

Девятая женщина. А леший их знает. Я передачу не дослушала — у меня внук обоссался.

Одиннадцатая женщина. Надо спросить, кто конечный.

Мужчина. Ну, знаете, мы все тут конечные.

Десятая женщина. А? Что? Плащи кончились? Эва!

Шестая женщина. Плащи, плащи кончились!

Очередь заволновалась, задвигалась.

Голоса:

— Кончились плащи!

— Спросите там, плащи кончились, что ли?

— Кончились плащи?

— Кончились?

Мужчина. Да не устраивайте вы паники. Ничего не кончилось. Плащей много.

Первая женщина. Еще много, говорят.

Десятая женщина. А вот он сказал, что кончились. Я сама слыхала. Вы что, не говорили?

Мужчина. Нет.

Десятая женщина. Как же это? Я слыхала.

Мужчина. Я сказал только, что мы все кончимся.

Десятая женщина. А-а. Ну это другое дело. (Кричит.) Не волнуйтесь, гражданки, плащи не кончились!

Все возвращаются на свои места к выстраиваются снова в очередь.

Пауза.

Третья женщина (интеллигентная). Безусловно, надо спрашивать не конечного, а вот так: «Скажите, пожалуйста, за вами еще никто не занимал?»

Десятая женщина. Так и язык сломать недолго. Я поди раз десять на дню очередь занимаю, так что мне несподручно каждый раз рассуждать. Эва как длинно! Буду, как всегда, последнего спрашивать. Кто умный, тот не обидится, тому обидеться и за деньги в голову не придет.

Восьмая женщина. То-то и оно!

Пауза.

Первая женщина. И чего все стоим?

Восьмая женщина. И не говорите. За мясом стоим. За хрусталем стоим, за апельсинами стоим, за золотом стоим, за детскими колготками стоим, за коврами стоим, за книгами стоим, за бюстгальтерами стоим, даже в музей стоять приходится — все дефицит. Скоро за воздухом стоять будем.

Пятая женщина. А ты не стой, кто тебя неволит? Чай, не за хлебом стоим. Явное дело. В войну бы за хлебом постояла — тогда бы другую песнь завела. А тут чего — плащ французский! Чай, без него не помрешь. Не хочешь стоять — ступай себе домой добровольно. Или вон рядом в отдел иди, смотри, сколько тама плащей висит — навалом, и все разноцветных цветов! Бери любой — да домой. Дешево и сердито. Явное дело.

Одиннадцатая женщина. Да то разве плащ? Виду нет никакого. Одно недоразумение.

Пятая женщина. Да ты сразу скажи, тебе плащ али вид нужон? Плащ ведь он шоб в дождь не вымокнуть. А в дождь, скажи, кому твой вид нужон? Ведь оно, если, к примеру, ливень хороший, то тебя и с двух шагов никто не заметит. А коли когда и заметит, так ему твой вид явное дело без надобностев, чай, не невеста.

Одиннадцатая женщина. Ну, знаете, невеста — не невеста, а всякой женщине получше одеться хочется.

Пятая женщина. Вот в чем-то и беда. Сами и виновны. Явное дело. Все норовим теперь что получшее ухватить. Двифицит. Сорту — люк. Сапоги нам всем подавай шоб финляндские, да шоб из самой мягкой кожи, да на доподлинном меху, простыни — шоб африканские, на свои вроде и лечь уж зазорно, мясо — так шоб уж одна мякоть, шоб боже упаси ни одной косточки, плащ — так шоб беспременно хфранцузский, последнего фасону. А что ж мы, собаки, что ли, чтоб кости глодать? Вот за мякотью и стоим. Что ж тут поделать!

Шестая женщина. И не говорите, у меня давеча голова разболелась, так я мужа заместо себя за мясом послала. Так он мне через десять минут на четыре рубля одних бараньих костей приволок — обе лопатки ему мясник отвалил. Вот как надул!

Все смеются.

И ведь пришлось смолчать, иначе в другой раз в магазин не выгонишь: скажет, не понимаю, дескать, сама иди.

Десятая женщина. А что, бывает и нас, женщин, хорошо надуют. На той неделе мне, например, зарез подсунули. Я в другом районе в магазин зашла. Своего-то мясника я как облупленного знаю, он меня на мякине не проведет, а этот так ловко кусок перед носом крутанул — только мясо видать было, а домой прихожу, развернула — батюшки, одни жилы, так и есть зарез. Эва и крутанул.

Девятая женщина. Да чё там, милая. У них это дело известное, у них все сто три способа по обману народа изучены, они их небось как таблицу умножения знают, они все эти способы небось по наследству, как золото, от отца к сыну передают. А что конфеты покупаешь? Широченной спиной к тебе повернутся, а в кульке среди дорогих, шоколадных обязательно несколько карамелей попадется. Так и лягушку домой принести можно — спины-то у них не прозрачные!

Шестая женщина. А с яйцами что? С яйцами?! Я вот сколько хожу — так непременно в кульке на десяток два битых принесу. Два — на десяток! Это надо же, какая прибыль-то им? Пробовала как-то вернуть — какое там! Вы, говорит, сами по дороге разбили, несли и разбили, а у меня яйцо отборное, диетическое. И коробки с целыми яйцами раскрывает и мне показывает. С тем и ушла.

Восьмая женщина. То-то и оно!

Шестая женщина. И откуда столько жулья на белом свете поразвилось?

Одиннадцатая женщина. Не жалуемся, вот они и процветают.

Третья женщина. Ну, знаете, не все жулики, бывают и вполне честные продавцы.

Десятая женщина. Честных-то там не держат. С честными там разговор короткий. Вот у меня племянница в мясном работала, так она брать себе ничего не хотела, как станут делить между собой мясо после работы, так она не берет — молодая еще, с совестью, с гонором, значит. И что вы думаете? Ведь пришлось уйти — директор на нее всю недостачу чуть было не перевалил: поставил ее замом своим, да в отпуск ушел, а ревизии, как по закону полагалось бы, не сделал, с бухгалтерией договорился. У него весь этот магазин в кулаке — у них у всех там рыльце в пушку, — а недостача там лет на десять потянула бы, никак не меньше.

Четвертая женщина. Так что же она не пожаловалась?

Десятая женщина. А связываться не хотела. Перешла в Союзпечать работать. Там, говорят, культурственней, жадности меньше, оттого такого спросу нет, этого самого дефициту. И то сказать, из газеты «Неделя» ведь щей не наваришь.

Мужчина. Вот так мы все: нас же обворовывают, а мы связываться не хотим. А еще на кого-то пеняем.

Одиннадцатая женщина. Что говорить, сейчас только в торговле жить и можно, как увидишь на улице женщину, шикарно одетую, так и знай — или жена дипломата, или в скупке работает.

Седьмая женщина. У меня соседка в овощном работает, так они всю зиму бананы и клубнику едят, а я только очистки в мусорном ведре вижу.

Восьмая женщина. То-то и оно!

Пауза.

Девятая женщина. Чтой-то очередь будто совсем не движется? Я вот по этой двери заметила — три часа назад против этого края стояли, и опять будто тот же край.

Третья женщина. Меряют.

Первая женщина. Да где там меряют! Долго ли человеку примерить? Просто без очереди идут. Смотрите, вон, вон мужчина прошел!

Очередь зашевелилась, заволновалась.

Голоса:

— Не пропускайте там без очереди!

— Без очереди не пропускайте!

Пятая женщина. Чай, на своих, не на казенных стоим!

— Этот мужчина без очереди!

Седьмая женщина. Не стыдно, а еще в замше!

Голоса:

— Не пропускайте, не пропускайте его!

— Он посмотреть только.

— Я тоже посмотреть!

— Я тоже!

— Не пропускайте!

Первая женщина. Опять ведь мужчина.

Седьмая женщина. Им все некогда!

Пятая женщина. Явное дело. А нам, поди, есть когда?

Седьмая женщина. Значит, есть. Глядите, одни бабы в очереди стоят. Один мужик на эдакую очередину — и тот, поди, завалящий пенсионер.

Девятая женщина. А ты что, женихов пришла в очереди выбирать?

Седьмая женщина. Скажете, женихов! Я бы сейчас самого лучшего жениха на один французский плащ променяла!

Десятая женщина. Эва как!

Все смеются.

Четвертая женщина. А еще жалуемся, что времени у нас ни на что нет. По таким очередям стоять — откуда тут будет время?

Десятая женщина. А что мужиков за женскими плащами посылать? Они и за своими-то не стоят, вон ихний отдел пуст — терпения в них женского нету.

Четвертая женщина. Мужчин никогда в очереди не увидишь!

Девятая женщина. А ты уж, гляди, соскучилась?

Четвертая женщина (смеется). Разве что!

Пятая женщина. Явное дело! Мужчинов по очередям нет.

Десятая женщина. Ну а в воскресенье в восемь утра в винный отдел?

Все смеются.

Восьмая женщина. То-то и оно!

Все смеются. Потом пауза.

Десятая женщина. И чего все так за этими импортными вещами убиваются? Не понимаю. Не хлеб же действительно. Не все ли равно, какой плащ — французский, русский или африканский, — лишь бы не промокал. И ведь так дорого стоит, а все равно эва сколько стоят. Богатые все больно стали.

Пятая женщина. А ты всех ругаешь, а сама-то стоишь. Явное дело. Ступай вон в отдел рядом, бери любой плащ — и домой. Дешево и сердито. Сама-то чего за хфранцузским стоишь? Чай, без него не помрешь.

Десятая женщина. Эва! да я ж не себе. Себе бы я хоть брезентовый взяла. Ей восемнадцать сегодня исполнилось. Есть у нее плащ с восьмого класса. Да она его носить перестала. Хочу, говорит, новый, модный. И до чего ведь дошла — в проливной ливень в одном платьишке бегает. Эва! А одежа-то портится.

Восьмая женщина. То-то и оно.

Пятая женщина. Явное дело. Вот так разбалуем детей, а потом плачемся. Думаешь, одна для дочки стоишь? И я тож самое, для сына. Тут, считай, половина для сынов-дочек мается, а другая половина — спекулянтки, на людской глупости наживаются.

Восьмая женщина. То-то и оно. А лично я, девочки, люблю, грешница, в очереди постоять. Тут и про чужую жизнь узнаешь, и свою, бывает, добрым людям расскажешь. Я давно заметила: очередь — это школа жизни. Нигде человек так не разговорится, как в очереди. Стоять-то скучно, вот всякий и разговорится. А в этом случае много пользительного можно для себя подчеркнуть. А уж если спор какой в очереди выйдет — так оно, времечко, так и летит, так и проскользнет, родное, невидимочкой. То-то и оно. Я давно одна живу — дети по другим городам, редко и письмецо напишут — свои заботы теперь у них; соседка есть у меня, так, на мою беду, неразговорчивая попалась. Спросишь вечерком: «Как, мол, дела, Тоня?» — а она тебе: ничего, спасибо, — вот тебе и весь разговор, а я с людьми поговорить до страсти люблю. Хорошо, что меня аккурат угораздило жить, когда очередей много. Если бы очередей не было, так, ей-богу, что и делать бы, не знала. Удавилась бы с тоски, наверное. Есть у меня собачка, правда, такса, хороший песик, ничего не скажешь, а не говорит, окаянная. То-то и оно. Вот мне, к примеру, этот плащ французский совсем не нужен, а я постою, людей в свое удовольствие послушаю, сама побеседую, заодно и плащик пощупаю, может, и куплю его да соседке снесу, вдруг возьмет да и разговорчивей станет, а не возьмет — назад сюда принесу, люди возьмут, вещь полезная, дефицит, видать, а я по своей цене отдам, так с руками и ногами вырвут. Я спекулировать — ни боже мой, у меня честность прирожденная, дед мой при царской власти находился, полицейским был. То-то и оно!

Десятая женщина. Вы, матушка, плащик-то мне отдайте — у меня две дочки и племянница молодая. Одной куплю — так и второй сразу понадобится, а дают-то в одни руки по одному!

Седьмая женщина (молодая). Мне, мне, бабушка, я для подруги возьму!

Восьмая женщина. То-то и оно, может, и тебе отдам. Может, тебе. Это уж как захочу. Там посмотрим.

Третья женщина. Бывает же такое! Для развлечения в очереди стоять!

Четвертая женщина. И есть же лишнее время! Не понимаю.

Восьмая женщина. То-то и оно. Понять одному человеку другого бывает ох как трудно! Иногда и впрямь бывает легче с собакой договориться. С таксой-то я целый день разговариваю — все как есть понимает. Одно плохо — не говорит, проклятущая, никакой, и самой пустой, беседы, поддержать не умеет. То-то и оно. А очередь — это уж как есть школа жизни. Вот сегодня, к примеру, с самого утра за апельсинами стояла, так в очереди рассказывали, будто вчера на проспекте от молочного магазина ребеночка о трех месяцев вместе с коляской украли.

Третья женщина (интеллигентная). То есть как — украли?

Четвертая женщина. Почему — украли?

Голоса:

— Украли?

— Чего украли?

— Ребеночка, говорят, украли.

— Как это — украли?

Восьмая женщина. Так и украли. То-то и оно. Поставила мать коляску со спящим ребенком у двери, сама в магазин зашла, выходит, а коляски с ребеночком возле магазина нет. То-то и оно. Говорят, что всех спрашивала, не видели ли, потом, как дерево, рухнула, ее в больницу и увезли.

Первая женщина. А ребеночка-то нашли?

Восьмая женщина. Покамест и не нашли. То-то и оно. Люди видели, будто какой-то мужчина коляску с ребеночком в заднюю дверцу черной машины запихивал, да им-то что, им-то невдомек, думали, что отец.

Четвертая женщина. А может, и вправду отец?

Первая женщина. Ну какой же отец станет своего ребенка в машину пихать! Он какой-никакой, а о матери все же подумает.

Шестая женщина. Современные матери все раззявы! Это надо же ребенка на улице оставить! Я вот своего Вовку, покуда он маленький был, повсюду за собой таскала: я в магазин — и он в магазин, я в кино — и его в кино.

Третья женщина. Да позвольте, господь с вами, теперь же все оставляют, все так делают. У меня из окна кухни универмаг виден — так с самого утра возле него вереница колясок.

Шестая женщина. А потом вот так мамаши и расплачиваются. Был у нее ребеночек, а теперь сплыл. Поминай как звали.

Четвертая женщина. Между прочим, таскать младенца по магазинам и кино даже врачи не рекомендуют, это негигиенично.

Шестая женщина. А мне плевать — гигиенично или негигиенично. Зато мой Вовка цел и даже женился, а вот ейного — украли.

Третья женщина. Ну, мать здесь, разумеется, совершенно ни при чем. Обвинять в этом случае мать — значит оправдывать преступника.

Шестая женщина. Да кто ж его, сукиного сына, оправдывает? Да я бы его, кровопийцу, первая бы своими руками за этого ребеночка растерзала бы!

Пятая женщина. А ребеночек-то кто — мальчик аль девочка?

Одиннадцатая женщина. И чего только не бывает!

Десятая женщина. Крутом жулье одно!

Восьмая женщина (с апельсинами). То-то и оно.

Седьмая женщина. Так зачем он ему нужен, ребеночек-то?

Десятая женщина. И верно, для чего украли?

Четвертая женщина. Может, своих детей нет, так чужого усыновить хочет?

Третья женщина. Господь с вами! Кто же таким способом усыновляет? Усыновляют официально, через дома младенцев.

Мужчина. А так — все равно милиция разыщет.

Пятая женщина. Может, из-за коляски? Заграничные коляски ведь тоже дефицит.

Третья женщина. То есть как это — из-за коляски?

Девятая женщина. А так. Ребеночка выкинет, а коляску себе возьмет.

Десятая женщина. Продаст коляску и пропьет.

Третья женщина. Куда выкинет?

Девятая женщина. Да хоть куда. В реку.

Восьмая женщина. И такие бывают. То-то и оно.

Третья женщина. О, господи!!!

Пауза.

Девятая женщина. Ей-ей, мы так на одном месте и стоим. Нисколько не движемся. Опять возле этой же двери.

Третья женщина. Меряют.

Седьмая женщина. А за нами-то какая очередь встала!

Первая женщина. Меряют! Просто без очереди пропускают. Видите, вон, вон, только что мужчина прошел.

Очередь заволновалась, зашевелилась. Г о л о с а:

— Послушайте! Без очереди там не пускайте!

— Не пропускайте без очереди!

— Не пускайте!

Пятая женщина. Чай, на своих, не на казенных стоим!

Десятая женщина. Как подойдет мужчина, так всегда без очереди норовит.

Седьмая женщина. И как только не стыдно, а еще с портфелем!

Восьмая женщина. То-то и оно.

Пауза. К очереди подходит  Д е в у ш к а.

Девушка. Скажите пожалуйста, я ведь перед вами стояла?

Пятая женщина. Не знаю.

Девушка. Ну как же! Помните, я еще у вас спросила, будете ли вы стоять, а вы мне ответили — буду, и я вам сказала, что на минутку отойду, только посмотрю, не продают ли здесь поблизости чайных роз?

Пятая женщина. Не знаю ничего. Никаких роз не знаю.

Девушка. Да нет же, я хорошо ваш платочек запомнила, синенький в белый горошек.

Пятая женщина. Явное дело. А вот я тебя не помню.

Третья женщина (интеллигентная). Да, да, она перед вами стояла, я ее помню, пропустите ее.

Пятая женщина. Не пропущу.

Девушка. Как же не пропустите? Что же мне, опять в конец очереди становиться — посмотрите, какой уже хвост за вами, и конца не видать.

Четвертая женщина. Пропустите, ведь она стояла.

Девушка. Я и пятнадцати минут не ходила, все обратно спешила, а вы теперь не пускаете.

Пятая женщина. И не пущу. Явное дело. И не надейся.

Четвертая женщина. Стояла она, точно стояла, я ее пальто в клетку хорошо помню.

Пятая женщина. А хоть бы и стояла — что с того? Все равно не пущу. Я за нее стоять не обязанная. Чай, не на казенных стою. А то наладились больно ловко — позанимают десять очередей, а сами в кафях сидят, кофе распивают. А мы тут в пыли да духоте стой за них цельными часами, у меня вот уже ноги так и гудут, так и гудут. Явное дело. Я тебе так скажу, девка, я тебе давно в бабки гожусь, а не ухожу. Очередь, как положено, соблюдаю. Вот бы ты лучше взяла, к примеру, да и сказала мне — пойди-ка, бабуся, да посиди на лавочке в садике, а я за тебя на своих молодых ногах постою маленько, а ты отдохнешь покамест на вольном воздухе. Так нет, ты же насупротив — сама норовишь ускользнуть, а старый человек стой себе на своих тромбозных ногах? Явное дело!

Девушка. Так вы бы мне сразу сказали, что обратно не пустите, я бы тогда не ушла.

Пятая женщина. А чего говорить? Сама должна понимать. Явное дело. Не помню я тебя теперь. Не помню, и все.

Третья женщина. Ну, знаете! Так рассуждать — так это значит, что из очереди на несколько минут отлучиться нельзя? Ведь все же всегда так делают! Нет, тут уж вы абсолютно не правы.

Четвертая женщина. Конечно, вы не правы. Пропустите ее. Ведь она все время с нами стояла. Я ее клетчатое пальто запомнила.

Восьмая женщина. Да была она, была. Я никуда не отходила, я завсегда всю очередь в лицо помню. То-то и оно. Вон та красная куртка стояла, за нею — зеленое пальто, за пальто — ондатровый воротник, за воротником — черные очки, за очками — мужчина, там — чемодан, за чемоданом — нос с бородавкой, а там…

Шестая женщина. При чем тут моя бородавка, скажите пожалуйста?! Если у человека на носу бородавка, так выходит, можно уже без очереди лезть? Не было ее тут.

Четвертая женщина. Да что вы правда все путаете? Ондатровый воротник, нос с бородавкой…

Шестая женщина. Ну вот, затянули теперь хором на все лады — нос с бородавкой! Что вам моя бородавка? Не о бородавке здесь разговор! Не было, говорю, ее здесь!

Восьмая женщина. Была.

Шестая женщина. Не было.

Восьмая женщина. Была.

Пятая женщина. А хоть бы была — не пущу я ее. Я сказала, что не пущу, — и не пущу. Явное дело.

Девятая женщина. И правильно, не пропускай, нечего тут.

Шестая женщина. Не пропускайте, не пропускайте!

Девятая женщина. И правда, молодые нынче больно прыткими стали — всюду первыми поспевают. Пока в одной очереди стоят, еще четыре займут. И в парикмахерскую сбегают, и в кафе, и ко всем пяти прилавкам успеют. А за них стой тут, отдувайся.

Седьмая женщина. Ну и правильно. А у молодых дел больше.

Четвертая женщина. Конечно.

Девятая женщина. Это как же больше? Как же больше? Что у нас, делов, скажешь, нету?

Пятая женщина. Явное дело!

Десятая женщина. Чем же это у молодых их больше? Что они нынче делают, молодые-то?!

Третья женщина. У молодых дел, конечно, больше. Им и одеться надо получше, и причесаться в парикмахерской, они и учатся, у них и свидания. Молодые — они в жизнь входят. Им только успевай. Теперь у них в техникумах и в институтах знаете какие программы сложные? И в кино надо успеть, и в театр… и любовь у них…

Девятая женщина. Вот это да! Вот это разодолжила! Кино да театр! Да любовь! Нашла дела!

Пятая женщина. Явное дело! Мне бы их заботы! Я и работаю, и дом на своих плечах тяну, и внуков нянькаю. Я, бывает, за цельный день ни на одну минуту на краешек стула не присяду, поесть иной раз забываю. А невестка с сыном — это точно, по кино и, почитай, каждый день гуляют. Будто телевизора не хватает. Вот у меня, к примеру, дома картошка кончилась — я бы покамест в овощной сбегала, чтобы даром время не потерять, да ведь нет же, стою, очередь соблюдаю, другие стоят, а я что — лучше всех?

Третья женщина. Так подите, если вам надо. Кто же вам не дает?

Пятая женщина. Явное дело. А у меня совести не хватает.

Третья женщина (интеллигентная). Ну и стойте со своей глупой совестью. Что же, когда мы устали, когда нам тяжело, то мы уже не люди, зла друг другу желаем, друг другу навстречу не пойдем? Вставайте сюда, девушка, передо мной.

Голоса:

— А мы ее не пустим!

— Она здесь не стояла!

— Не видели мы ее!

Третья женщина. Да стояла же она, стояла.

Мужчина. А вы за всю очередь не решайте, вы всею очередью не распоряжайтесь, очередь ведь не ваша, а, в конце концов, очередь общественная. Очередь — это тоже коллектив. Значит, и решения в ней надо принимать коллективно.

Третья женщина. Да, но очередь ведь и не местком. Что же мы, по такому пустяковому поводу будем профсоюзное собрание здесь устраивать? Вставайте передо мной, девушка, не бойтесь.

Голоса:

— Не пустим!

— Не пропускайте ее!

Третья женщина. Дело-то ведь всего на три лишних минуты, а крику сколько! Становитесь, девушка.

Четвертая женщина. Правда, становитесь.

Голоса:

— Мы тут с утра стоим, если каждого пропускать, то еще два дня стоять придется!

— У меня, например, ребенок маленький один в комнате заперт!

— И у меня, двое.

— А я с работы отпросилась!

— И я!

— Все равно не пустим!

— Милиция здесь недалеко!

— А мы без милиции ее сейчас! Чего стоишь! Глаза всем мозолишь! Иди в конец очереди становись!

Третья женщина. А вот рукам давать волю вы не имеете права! Она ведь вам не мешает? Она стоит в стороне. Это я сейчас милицию вызову!

Голоса:

— Мы ее все равно не пустим!

— Гуляют где-то, а потом приходят!

— А мы тут стой за них!

— Пускай очередь снова занимает!

— Мы ее все равно вытолкнем!

Мужчина. Тут у нас в КБ недавно один молодой специалист пришел. Так он мне рассказал, будто недавно какой-то ученый теорию очередей создал, так и назвал — теория очередей. Только он, видно, подшутить надо мной хотел — какая уж теория? Ведь теория — это прежде всего порядок, стройность, а какая здесь, например, стройность — одна бестолковщина!

Третья женщина. Не слушайте вы никого, девушка, становитесь передо мной, и пускай только попробуют вытолкнуть — тут милиция недалеко.

Девушка. Спасибо вам большое, я лучше пойду снова очередь займу.

Д е в у ш к а  становится в конец очереди. К ней подходит  М а т ь.

Мать. Ты последняя?

Девушка. Я.

Мать. Ты чего же не защищаешься? Я за тобой давно наблюдаю.

Девушка. Не хочется из-за пустяков с людьми ссориться.

Мать. Из-за пустяков! А сама плачешь! Надо уметь за себя постоять. Так ведь и пропасть недолго.

Девушка (смеется). Да вот пока не пропала.

Пауза.

Из-за сцены:

— Женщины! Просят не стоять — плащей пять штук осталось!

— Слышите — кончились плащи!

— Плащи кончились!

— Кончились!

— Кончились!

— Что кончилось?

— Говорят, кончились!

— Что, совсем кончились?

— Говорят, пять штук осталось!

— Всего пять?

— Пять.

— Всего пять.

— Пять штук осталось!

— Пошли по домам — нам не хватит!

Пятая женщина. Не хватит. Явное дело. Не хватит.

Очередь начинает медленно расходиться, но часть женщин остается на месте.

— Вы чего не уходите?

— А вы?

— А вы?

— Да я думаю, может, еще подвезут…

— Может, и подвезут…

— Как-то раз в универмаге я за сапогами стояла, сказали, что кончились, все разошлись, а через два часа привезли.

Мужчина. Подвезут там еще? Спросите продавщицу.

— Спросите, подвезут?

— Спросите у продавщицы — подвезут?

— Говорят, не подвезут.

— Не подвезу.

— Не подвезут.

— Сказали, не подвезут. (Мужчина уходит.)

— Я все равно постою. Столько уж стояла. Вдруг подвезут.

— И я постою.

— Может, все-таки подвезут.

Восьмая женщина. То-то и оно!

Мать. Ты чего не уходишь? Слышишь — кончились плащи.

Девушка. Да сказали — может, подвезут.

Мать. Не подвезут. Тебе плащ нужен?

Девушка. Да.

Мать. У меня есть.

Девушка. Какой?

Мать. Хороший. Английский.

Девушка. А размер?

Мать. Как раз на тебя. Мне мал.

Девушка. Покажите.

Мать. Он у меня дома. Пойдем ко мне — покажу.

Девушка. Я боюсь. Я уйду, а меня назад в очередь не пустят. Один раз уже не пустили. А вдруг плащи подвезут?

Мать. Не бойся. Пустят. Я договорюсь.

Девушка. Прямо не знаю — посмотреть хочется и уходить страшно. Вы далеко живете?

Мать. Да вот здесь, за тем домом.

Девушка. А цвет какой?

Мать. Самый красивый — голубой.

Девушка. А пошит как?

Мать. По самой последней моде. Пойдем — сама увидишь.

Девушка. А сколько стоит?

Мать. Договоримся.

Девушка. Мне теперь ужасно плащ нужен. Мой — старомодный, знаете, синий, болонья и по швам весь лезет — в нем уже ходить неприлично. Я два года на новый плащ копила.

Мать. Ну так считай — счастье тебе привалило. Пойдем?

Девушка. Вообще-то мне посмотреть ужасно хочется. Здесь плащи все равно кончились, наверное, не привезут…

Мать. Не привезут. Идем.

Девушка. Я пойду, а меня обратно в очередь не пустят… вдруг привезут?

Мать. Женщина, пустите ее в очередь? Она ненадолго отойдет.

Девушка. Я только у нее плащ посмотрю.

Третья женщина. А какой у вас плащ?

Мать. Голубой.

Третья женщина. Так, может быть, я тоже с вами схожу? Если ей не подойдет — я куплю?

Мать. Вам мал будет: мне мал, а вам и подавно.

Третья женщина. Мне мал будет — я, может, для дочки возьму.

Мать. Нет. Я ей первой обещала!

Двенадцатая женщина. Так если ей не подойдет? Я для дочки возьму.

Мать. Ладно. Если ей не подойдет, я сюда с плащом вернусь. Пустите ее в очередь?

Двенадцатая женщина. А мне что. Пускай идет. Иди, девушка.

Мать. Вы запомните ее хорошенько, ее пальто клетчатое, чтоб потом не забыть, и то один раз ее уже в очередь не пустили — она договорилась, ушла, а назад ее не пустили.

Двенадцатая женщина. Совести у людей нынче нет, оттого и не пустили. Я пущу. Вы меня не знаете. У Фроловой слово твердое. Кремень. Ступай, девушка.

Д е в у ш к а  и  М а т ь  уходят.

Картина 2

Комната. Накрытый стол на двоих, электрический самовар.

Мать. Ну, вот и пришли. Устала, поди, стоявши-то?

Девушка. Устала. Я с утра стою. И к вам идти далеко все же… Я ведь на каблуках.

Мать. Скинь каблуки-то, садись отдохни маленько.

Девушка (садится). Спасибо.

Мать. Сиди, отдыхай, девушка. Чайку, может, выпьешь?

Девушка. Да нет, я посижу капельку, плащ посмотрю и побегу — я все же боюсь очередь пропустить, вдруг подвезут, а меня не будет.

Мать. Так тебе мой подойдет. Английский. Он такой же, как и французский, только воротник немного побольше. Я видела, как примеряли. Сейчас покажу. Да и от твоего места часа два, не меньше, до прилавка стоять. Налить чайку-то? Самовар вот, даже еще горячий, я из дома недавно.

Девушка. Спасибо.

Мать. Так я налью. (Наливает.) А вина немножко хочешь, согреться. Дует в магазине-то.

Девушка. Нет, вина не хочу.

Мать. Ну ладно. Дело хозяйское. Давай пальто. Я повешу пока. Двигайся к самовару поближе, а то варенье не достанешь. Это черничное. Бери безе. «Наполеон». Все сама делала. На совесть старалась.

Девушка. Спасибо.

Мать. Ты спасибо-то поменьше, а ешь побольше. Больно воспитанная ты. Одна, поди, у матери-то?

Девушка. У меня нет матери. Я сразу из детского дома в ясельки нянечкой устроилась, а вечерами в лесотехническом техникуме учусь. Там в общежитии и живу.

Мать. Вот оно как. А мать-отец где?

Девушка. Не знаю. Меня из дома младенца в детский дом отдали.

Мать. Да оно ничего, видать. Советская власть, видно, тоже не обижает — ишь ведь какая выросла: гладенькая, да румяная, и волосы вьются, ну прямо маменькина дочка. Залетка уже есть?

Девушка. Что?

Мать. Залетка, спрашиваю, уже есть?

Д е в у ш к а  молчит.

Мать. Ну, залетка, дроля, хахаль, зазноба… кавалер — как вы это сейчас зовете?

Девушка (смеется). Кавалер… дроля… Я даже не поняла сначала. Сейчас так не говорят. Сейчас говорят просто — парень.

Мать. Ну, парень. Так есть?

Девушка. Парень есть. Только он не парень.

Мать. А кто ж он — девка, что ли?

Девушка (смеется). Нет, что вы. Он мужчина. Взрослый мужчина. Даже пожилой, можно сказать. Ему тридцать пять исполнилось.

Мать. Что же это ты такая хорошенькая и со стариком связалась?

Девушка. Он хоть и пожилой, а сам как маленький, хоть и женатый.

Мать. Час от часу не легче. А чего с женатым связалась — холостых мало? С женатым стариком связалась! Что тебе, парней не хватает? Никогда не поверю, чтобы у такой хорошенькой и парней было мало.

Девушка. Да бывает, ухаживают парни, в общежитие провожают, на танцы зовут — только им все равно, какая девушка, лишь бы молодая, а он только меня любит.

Мать. Любит, говоришь?

Девушка. Любит.

Мать. Значит, вот так втроем с его женой и живете?

Девушка. Зачем втроем? Он с женой не живет, да и меня не трогает.

Мать. Ну, девка, ты мне сегодня прямо чудеса рассказываешь. Я таких чудес никогда и не слыхивала. Что же вы с ним… и вместе ни разу не были?

Девушка. Не были. Я вообще ни с кем не была.

Мать. Девушка, значит.

Пауза.

Мать. Это хорошо. Теперь девушки днем с огнем не отыщешь. Дефицит. Разве что в детском саду. А тебе лет-то сколько?

Девушка. Двадцать три.

Мать. Двадцать три уже… А с виду не скажешь — двадцать три. И — девушка. Молодец. Целомудренная, выходит. А он не пристает?

Девушка. Нет, что вы, он до свадьбы сам меня трогать не хочет. «Не могу, — говорит он мне, — пока под одной крышей с другой женщиной живу, твою чистоту осквернять». Я однажды ночью к нему сама пришла. Выследила, когда его жена с любовником ушли, и пришла.

Мать. Так у его жены любовник есть?

Девушка. Есть.

Мать. И он знает?

Девушка. Знает. В этом-то все и дело. Так вот, я пришла к нему ночью и на шею к нему сама бросилась, а он губы себе все в кровь искусал, а меня не тронул!

Мать. Так, говоришь, свадьба у вас будет?

Девушка. Обязательно будет. Вот как его жена переедет к любовнику, так мы и поженимся.

Мать. А что же он сам от жены не уйдет, раз знает, что у нее любовник? И тебя бы не мучил.

Девушка. Жалеет он ее. Гордая она очень. Говорит, что руки на себя наложит, если он уйдет первым. Ей пока жить негде. Ее любовник со своей женой недавно развелся и пока с ней в одной квартире живет, он квартиру строит, но пока еще не готова.

Мать. Ой, девка, обманывает он тебя, как я погляжу! Спит он с ней преспокойно, право слово, спит, а тебе голову дурит, и ты в девках пропадешь.

Девушка. Да нет, что вы. Ведь он не такой, как все. Он странный очень. Он не может с ней быть после того, как она ему изменила. Даже если бы хотел — не может. Он ни к одной женщине не может прикоснуться, если она с кем-то другим была. Потому и меня полюбил. Его жена тоже девушкой была, когда они поженились. Это у него комплекс такой. За всю жизнь у него только одна жена и была. И теперь вот я.

Мать. Любишь его?

Девушка. Люблю. Какую музыку сочиняет, если бы вы слышали! Грустная только очень. Я всегда плачу, когда он мне играет. Правда, по радио еще его музыку не передают, но это дело будущего. Когда-нибудь он будет очень знаменит, вот посмотрите. А душа у него нежная, как у девушки, как у девочки даже. Он ужасно обидчивый и страшно розы любит. Но только чайные розы. Я всегда стараюсь чайные ему достать. Вы замечали, какой у чайных роз нежный цвет? Мне кажется, он сам на чайную розу похож. Мужчина — и такой нежный, правда, странно?

Мать. Знаешь что, девка?

Девушка. Что?

Мать. Иди-ка ты отсюда подобру-поздорову!

Девушка. Почему? Я вас обидела чем-нибудь?

Мать. Да не спрашивай ты меня ничего, окаянная! Ступай, говорю, отсюда подобру-поздорову!

Девушка. Что с вами? Вам нехорошо? Настроение испортилось? Знаете, у него тоже часто внезапно портится настроение, и тогда он может наговорить просто бог знает что, но на самом деле он очень нежный, потом он всегда кается и плачет. Он всегда говорит, что одна я могу его в чувство привести. Вот. Выпейте водички. Глотка два или три. Это поможет, увидите. Что, уже лучше стало?

Мать. Лучше. Ты прости меня. Сама не знаю, что накатило.

Девушка. Бывает.

Пауза.

Девушка. Ну, теперь я пойду.

Мать. А плащ?

Девушка. Да бог с ним, вам сейчас не до него, наверное. Я пойду в очередь вернусь, может, уже подвезли.

Мать. Так тебе плащ, выходит, уже не нужен?

Девушка. Нет, нет, мне вообще плащ очень нужен, мой уже немодный и ползет по всем швам, а его жена роскошно одевается, и она все время у него на глазах, так мало ли что, жена она ему пока все же. Но может быть, вы раздумали, — тогда вы скажите, я не обижусь…

Мать. Ну, раз не обидишься, тогда скажу: я было передумала, а теперь снова надумала. Жди.

М а т ь  уходит. Д е в у ш к а  остается одна. Потом открывается дверь сбоку и на пороге становится  С ы н. Он очень большой. У него бессмысленное лицо идиота. Увидев  Д е  в у ш к у, он протягивает вперед руки и медленно идет к ней. Д е в у ш к а  хочет закричать, но от ужаса у нее нет голоса. Она отступает к стене. Тут он настигает ее и валит на пол. Гаснет свет. Когда свет зажигается, Д е в у ш к а  сидит на полу у стены, плотно сжав ноги и обхватив колени руками. В дверях появляется  М а т ь. Очень долгая пауза.

Мать. Не бойся, я его заперла.

Д е в у ш к а  молчит.

Мать. Пойди в ванную, помойся.

Д е в у ш к а  молчит.

Мать. Хочешь, тазик сюда принесу?

Д е в у ш к а  молчит.

Мать. Если какие последствия будут, я тебе помогу, не бойся. У меня по этой части знакомых много.

Д е в у ш к а  молчит.

Мать. Ты, конечно, этого не захочешь, но если бы ты смогла… Если бы ты как-нибудь смогла… остаться с нами, я бы не знаю что сделала… я бы тебя озолотила. Я зубной врач. Я частный кабинет содержу, я бы с утра до вечера в гнилых зубах ковырялась, лишь бы ты у меня ни в чем отказа не знала. А муж… Что муж? Мужа не видать ночью, а днем мы с тобой его запирать будем, а ты гулять будешь, сколько захочешь, где захочешь. В Италию тебя отправлю, во Францию, в Ботсвану… весь мир объездишь… подумай, а?

Д е в у ш к а  сидит, не двигаясь, и смотрит в одну точку.

Мать. Вот я тебе взамен плаща принесла. Платьице. Тоже французское. Носи на здоровье.

Д е в у ш к а  молчит.

А посмотри-ка сюда на это колечко. Это сапфир, целый карат, а кругом него шесть бриллиантиков, небольшие они, правда, по одной десятой карата, но зато чистой воды, я узнавала. Это мне от свекрови подарок. А ей — от ее матери, а той — от ее. Фамильное. И ведь тяжелые времена у них были, особенно перед войной, а с колечком не расстались. И мне в войну туго пришлось, и я это колечко не продала. Теперь ты носи. Давай палец — надену.

Д е в у ш к а  молчит.

Я давно уже частный кабинет содержу. Сначала на физиотерапевта училась, но там какие же деньги — коробка конфет или бутылка коньяку, — а мне деньги очень нужны. У меня деньги есть. Пять тысяч рублей тебе даю. Сейчас и доверенность напишу. Вместе пойдем и заверим. А?

Д е в у ш к а  молчит.

Мать. Шесть тысяч?

Д е в у ш к а  молчит.

Восемь?

Д е в у ш к а  молчит.

Больше у меня нет.

Пауза.

Да не сиди ты как истукан. Скажи что-нибудь, ну, обругай меня, заплачь, так ведь и ума недолго решиться.

Д е в у ш к а  молчит.

Я понимаю, как тебе тяжело, я ведь мать, я понимаю, в молодости беды трудно переносить, потом уже легче, а в молодости трудно, но ведь не убили тебя, не изувечили, и никто ничего не видел, не знает, да восемь тысяч я тебе предлагаю, все что есть. Купишь себе машину, станешь в ней по городу разъезжать, да такая мордочка, как у тебя, да за рулем из окошка машины — весь город за тобой побежит, про своего женатого старика и думать позабудешь. А страшное — оно ведь со временем забывается, я сама много страшного в жизни повидала, и ничего, ведь живу. А изувечить бы я тебя ему не дала — я все время под дверью стояла.

Пауза.

Ну, скажи что-нибудь.

Д е в у ш к а  молчит.

Мать (кричит). Да скажи же что-нибудь, наконец!

Девушка. Пойду я.

Мать. Я тебя не пущу. Я тебя сейчас никуда не пущу. Ну куда ты с таким лицом пойдешь? Я однажды женщину встретила с таким вот лицом, прошла мимо да обернулась — а она уже под трамваем без головы. Вот какое у тебя сейчас лицо. Принести тазик? Не хочешь? Ну, перестань, переодень платье. Твое — смотри — порванное по подолу. Как ты в таком рванье по улице-то пойдешь? Ты только руки подыми. Я сама одену. Вот так. А платьице-то в самую пору. Да какая же ты в нем нарядная и хорошенькая! А еще в машине не хочешь ездить. Да из машины ты будешь краше королевны! Сядь сюда. Я тебе сейчас кое-что расскажу. Вот послушай. Ты, конечно, меня не во всем поймешь, ведь ты еще девушка… молодая еще, но с чужого горя твоей душе полегчает, увидишь.

Замуж, девушка… замуж я вышла в восемнадцать лет. Свадьба у меня была, как у всех, только, может быть, цветов было побольше, чем у других, да платье мое подвенечное, может быть, было побогаче, чем у других, да целовались под крики «горько», может быть, крепче и дольше, чем другие, да на свадьбе гуляли дольше, чем полагается — очень любил меня мой жених. Отец у него был академик — богатый был человек. Ну вот. Зажили мы вдвоем с молодым мужем в новой квартире. Год прожили, два, четыре — а детей все нет. А иметь детей мы с ним очень хотели. Не знаю, может быть, желание иметь детей по наследству передается, я замечала, он среди троих рос, а моя мать была матерью-героиней, двенадцать нас было, что даже по тем временам было большой редкостью, а сейчас такой большой семьи и вовсе нигде не встретишь, разве что где-нибудь в Узбекистане, — так видно ему желание иметь ребенка от своей матери передалось, а мне от многодетной своей досталось. Поначалу мы с ним только о ребенке и говорили: где кроватку поставим, как коляску по лестнице удобней свозить, в каком скверике с дитем гулять лучше, — все, все мелочи подолгу с ним обсуждали, иногда даже ссорились, когда каждый на своем стоял, как хорошие родители при живом дите. Ну а детей у нас все не было. К каким мы только врачам-профессорам ни обращались, каким советам по части ночного поведения ни следовали, какие процедуры я только ни принимала, какие уколы ни делала, по каким курортам-санаториям ни разъезжала, за границей несколько раз была — а детей все не было. Врачи ничего не находят — а детей нет. Потом я уже и иглоукалывание пробовала, и к гомеопатам ходила, потом к знахаркам стала похаживать, к Богу обратилась, святой водой нагишом зимой обливалась — все напрасно. А ночами все снится и снится мне: преданно смотрят мне в лицо веселые синие глазенки, и беззубый ротик улыбается розовыми мокренькими деснами, и крошечные бархатные ручки с ямочками на локотках ко мне тянутся. В общем, что говорить, извелась я. Да и муж извелся. И вот через пять лет таких вот терзаний появились у меня кое-какие признаки… Ты еще девушка…

В общем, ты этого еще не знаешь, но признаки такие, на которые можно надеяться. Я от радости и гордости тогда совсем ошалела, но мужу ничего не сказала, чтобы напрасно его не обнадеживать, — вдруг, думаю, беременность мнимой окажется, — есть такое понятие в медицине, когда все признаки беременности есть, даже тело в размерах меняется, даже схватки и потуги наступают самые настоящие, а только роды пустые оказываются: нет и не было во чреве дитя. Я к тому времени всю подноготную этих вопросов уже изучила. С этой мнимой беременностью в истории было немало курьезных случаев, как придворные врачи ошибались. Думаю, что и теперь врачи ошибиться могут. И ведь именно с той, которая очень ребеночка ждет, такое может произойти. Только вскоре муж сам все заметил и уж ни о какой мнимой он и думать не стал, тут уж и я с ним свои опасения позабыла. С этого дня счастье поселилось в нашем доме. Я все свободное время крохотные распашонки шью, чепчики и носочки вяжу, мережку по краям пеленочек и простынок делаю, бантики всюду пришиваю — мне очень хотелось девочку, и непременно с ямочками на щечках и с беленькими кудряшками, а мужу, конечно, больше сына хотелось. И ведь вот смешной — уже тогда норовил в заговор с ним вступить: припадет головой к моему животу, пошепчет что-то и потом ухо приложит и слушает. А потом скажет: «Сын будет, непременно сын. Он мне сам сейчас на ушко сказал». В то время муж не давал мне пальцем шевельнуть — сам полы мыл, сам по магазинам бегал, сам стирал, стыдно сказать — сам мне голову мыл! Все боялся, как бы не случилось чего. Мне он тогда велел с работы уйти, и я целыми днями ходила тогда в картинные галереи, в концертные залы и в оперу — кто-то сказал нам, что если во время беременности смотреть на прекрасное, то ребенок и красивым родится и художественный вкус у него будет, вот я и старалась. Только на шестом месяце произошел у меня выкидыш. Долго мы горевали. У мужа виски поседели, хотя ему тогда двадцать шесть лет всего было. Стали жить дальше и дальше надеяться — ведь если один раз у нас получилось, почему бы не быть другому?

Через год я заметила, что опять беременна. На этот раз мы с мужем решили, что мне надо сразу лечь у больницу на сохранение. На третьем месяце я легла и до шестого сто дней на жесткой доске ногами вверх почти без движения отлежала. Только все равно на шестом месяце опять выкинула. И так было еще семь раз. В начале беременности я ложилась и на шестом выкидывала. Врачи ничего понять не могли. Но мне и мужу говорили — надейтесь. Но нам этого говорить не надо было — мы с ним и без того надеялись. Очень надеялись. На восьмой раз врачи от меня не отходили, повернуться с боку на бок не давали, с утра до вечера на уколах держали — и спасли ребенка. Правда, родился мальчик восьмимесячный, но вес был почти как у доношенного и с виду вполне здоровый. Муж, как узнал, зарыдал от счастья — стоит под окном, смотрит на нас, улыбается во весь рот, а плечи так и трясутся. Мне он корзину свежих розовых роз прислал — а на дворе зима была, — а врачам целый ящик шампанского, еле уговорили взять. Принесла я мальчика домой. Ну, и начали мы с мужем разворачивать его, агукаем с ним целыми днями, каждый день в натопленной спальне кипяченой водой со всякими травами вдвоем купаем, я его в новые распашонки с бантиками каждые полчаса переодеваю, муж сердится, велит ему тельняшечки надевать — мужик, дескать, растет, — он целую груду крохотных шерстяных тельняшечек где-то раздобыл, только я все равно тельняшечки без внимания оставляю; был мой ребеночек розовый, с ямочками на локотках, с шелковыми беленькими кудряшками, с румянчиком во всю щечку, да повсюду кругом него кружева тонкие и бантики атласные — на улице все его за девочку принимали, все его в один голос расхваливали. Жили мы тогда с мужем, как в сказке. Сколько счастья тогда у нас в доме было! Мы, бывало, днями рта не закрывали от смеха — такой забавный наш ребеночек был. Страшно теперь это время вспомнить — мы, наверное, этим счастьем Бога-то и прогневали, — позавидовал нам Господь Бог, видно, нашему счастью, сам, проклятый, такого не видел. Правда, был в то время один врач из районной детской поликлиники, который, посмотрев однажды сыночка, сказал, что реакция зрачка ему что-то не нравится, что это может значить серьезное отклонение от нормы, но муж того врача выгнал из нашего дома, выгнал — распахнул перед ним дверь настежь и сказал: «Мы в таких горе-врачах не нуждаемся, уходите немедленно». И я была с ним согласна — ни одного худого слова о нашем сыночке мы слышать не желали. Тут же позвали мы другого врача, частного, платного профессора, на машине его привезли, много денег заплатили, попросили его зрачок нашего ребеночка посмотреть, он посмотрел и утешил нас: все пока в норме, а про зрачок судить еще рано. Дальше наша сказка длится, живем мы день ото дня в таком небывалом счастье.

А в два года опомнились — все детишки давно бегают, а наш ребеночек лежит пластом, даже не садится. Ну и пошло. Врачи за врачами, диагноза сначала не ставили, велели несколько раз в день гимнастику с ним делать, массаж, я с утра до вечера возле него стою, ручки и ножки ему сгибаю и разгибаю, массажиста наняли, вроде бы лучше нашему мальчику стало — сначала головку поднимать начал, потом со спинки на животик стал переворачиваться, ну мы подумали, что поправляется он, а тут ему уже и три года исполнилось, все сверстники вокруг уже лопочут без умолку, забавными словечками родителей тешат, резвыми ножками топочут, а наш сыночек все еще в кроватке лежит, пузыри изо рта пускает и мычит как-то странно. Ну, собрали мы консилиум из самых знаменитых профессоров, и консилиум наш объявил всю страшную быль, как она была: глубокая имбецильность — это одна из степеней слабоумия, между дебильностью и идиотией. К этому времени он уже на хорошенькую девочку не походил: волосики у него, правда, беленькими и кудрявыми остались, но в личике у него что-то нехорошее стало проглядывать. Муж стал настаивать, чтобы его в психиатрическую больницу навсегда отдали — мол, будет там за ним хороший пожизненный уход и окружение ему соответствующее, дескать, зачем из-за неполноценного ребенка всю жизнь двум здоровым людям калечить, мол, мы можем попытать счастья и еще раз, — только тут уж я ни в какую.

Ни о каком ребенке я больше и слышать не хотела: вдруг опять повторится такое, ведь никто из врачей нам не ответил, из-за чего это случилось, — мы с мужем оба здоровые были, про родственников нас много расспрашивали, и среди тех, кого мы знали, больных не оказалось, а про прабабушек-прадедушек своих мы ничего уж сказать не могли — не знали. Да и редко кто из тех, кто сейчас в моем возрасте находится, знает своих прародителей — в трудные времена и им и нам жить досталось, одних войн сколько за это время было — так где уж там, всех по свету, как семена дерева разнесло. Да и отдать моего сыночка я не могла — полюбила его страшно, мне его мычание лучше всякой музыки было, я уже знала все оттенки его мычания: вот он так замычит — значит, мокрый, а вот по-другому — кушать просит, а это — пить, к тому времени мне уже стало казаться, что он и не мычит вовсе, а как все дети разговаривает, и я только удивлялась, как это другие его понять не могут; и нежнее его, красивее, умнее не было для меня никого в целом свете, а за его болезнь, за его беззащитность я только одну себя проклинала, а его еще больше любила. Совесть меня мучила, ведь я одна была во всем виновата — это же я сама его таким на страшные мучения родила. Не надо было мне, видно, поперек своей судьбы идти. Может быть, если бы у меня его еще в роддоме забрали, я бы его сразу и отдала, хотя нет, что это я, не верь мне, девушка, не верь, я бы уже тогда за него голыми руками волка бы задушила. Так вот, девушка. Ни о какой психиатрической больнице для него я и думать не хотела. А муж настаивал. Дело у нас стало доходить до драки. Ну, повоевали мы так с мужем, покричали, подрались — он и оставил нас. И я — веришь мне? — я нисколько его не осуждаю: уж он-то натерпелся со мной, не приведи господь как, а за что?..

Остались мы с сыночком совсем одни — и со всей-то родней я из-за него рассорилась. Сижу я подле его кроватки ночами и отыскиваю в его лице крупицы разума. И знаешь, когда он спал, его лицо вполне разумным мне казалось. А днем я ему все книжки читала, побольше книжек читать старались, да книжки все самые хорошие, самые умные выбирала, весь дефицит — у меня одна пациентка в детской библиотеке работает, а другая — заместитель заведующей в большом книжном магазине, — так они мне самые хорошие книги выбирали, какие только на свете есть. Читала я ему и Андерсена, и Гауфа, и братьев Гримм, и Перро, и Пушкина, и Чуковского, и Житкова — думала, послушает побольше, что умные люди пишут, разум в нем и пробудится. Слушал он очень терпеливо, только сожмется как-то весь в кресле, даже сопеть боится и пузыри изо рта не пускает, а то все только этим и забавляется. Только однажды стала я ему чудесную сказку Андерсена «Русалочка» читать, ты ее, конечно, знаешь, кто же не знает этой сказки, — подхожу я, значит, к тому месту, когда Русалочка первый раз поднялась из подводного царства на поверхность моря и увидела корабль под парусом в разноцветных фонариках и принца — самое красивое, по-моему, место в сказке, — я сама увлеклась, когда читала, — и вдруг он как закричит! Чего уж он тогда захотел, я и не знаю. Закрыла книгу, заплакала, а ночью, когда он заснул, взяла большую подушку и подошла к нему. Держу я, значит, подушку, гляжу на него, на спящего, и думаю: «Зверь ведь ты. Чистый зверь, а не человек. А зверей ведь убивают без жалости. Никто и не судит за это». Вот тогда, значит, в первый раз я пожелала ему смерти. Только тут же я своих мыслей сама испугалась, бросилась к нему, разбудила, плачу, целую, обнимаю, на коленях ползаю, прощения у него прошу за свои черные мысли — ведь если он родной матери ненужным оказался, если родная мать, сама его таким родившая, задушить его задумала, выходит, всем он на свете лишний, — а он только улыбается, мычит со сна и пузыри изо рта пускает.

Каждый год я его на теплое море возила, к самым знаменитым профессорам обращалась, а они только головами качали — мол, ничего не выйдет, мол, смиритесь со своей судьбою. Говорить хотела обучить и хоть какой-нибудь самой легкой работе — клеить, там, вырезать — столько я по этим профессорам бегала, что они меня избегать стали, принимать боялись. Но я все равно надежды не оставляла — да и какая же жизнь без надежды, хуже, чем смерть, да и проще всего сложа руки сесть, судьбе покориться.

Я к гомеопатам пошла. Те надежды меня не лишили. Шарики прописали. Сказали — эффект будет сказываться постепенно, исподволь. Десять лет из восьми разных коробочек по восемь шариков в день ему давала, выговорить-то и то утомишься! Только чего там эффект! Его сверстники уже в пятый класс бегают, а он все сидит в кресле да пузыри изо рта пускает. Правда, с семи лет он у меня ходить начал. Да я и этому уже не обрадовалась. Как-то я вошла в комнату, гляжу — а он стоит посередине, на слабых непривычных ногах качается, хнычет и большие руки ко мне тянет, как годовалый, — знаешь, к семи годам он был ростом с двенадцатилетнего. Посмотрела я тогда на него — и страшно мне стало. Хотя со стороны-то, наверное, и мычание его, и пузыри — все у него страшно выходило, да я-то этого не замечала, обвыклась, — а тут опять испугалась, как тогда, с «Русалочкой». Но в больницу я его отдавать все равно не хотела, как врачи ни уговаривали, — любила я его очень и для себя другой жизни без него не представляла, да и его жалела — как бы большие больные дети бить бы его стали — неполноценные дети бывают очень агрессивны, а он и постоять за себя не может, не приучен, привык только к нежному обращению, ведь я его, кроме того случая с подушкой, пальцем не тронула, хотя что это я — ведь и тогда, и тогда я на него руки не подняла, ведь это все у меня только в мыслях было, примерещилось мне, да так со мной и осталось навеки, мне это только, как говорится, на том свете в мои грехи засчитается, а на этом свете чиста я, ни разу его не обидела, хотя, бывает, машинально спросишь его что-нибудь пустяковое и машинально ответа ждешь, глянешь — а он в потолок смотрит и пузыри пускает. Тут иной раз возьмет такая досада, что до крови язык прокусишь, чтобы не закричать: да что же это, дурья твоя башка! Почему же это у всех дети как дети и только мне одной такое страшное наказание! — и все же не закричишь, ведь он-то передо мной ни в чем, ни в чем не виноват, ведь это я одна, мать, виновата, что уродом его родила! Из поликлиники я, конечно, давно ушла, стала только на дому работать — надолго ведь его не оставишь, мало ли что… Уже после гомеопатов стала я ходить к колдунам и знахаркам. Всю страну с ним исколесила. За Урал с ним добралась к одной знахарке. Каких только рецептов мне ни давали — и из коровьей мочи, и из петушиного помета, — всего ему понемногу давала — думала, хуже-то не будет. Богомолки меня в церковь с моим горем зазывали — дескать, молитвы денно и нощно, святая вода, жизнь праведная помогут. Только на этот раз я в церковь ни ногой. А ведь тогда ходила, когда ребеночка нам с мужем просила, ходила же! А вот теперь не пошла. Ведь если есть на свете Бог, прокляла я его, давно прокляла. Надсмеялся он надо мной! Ох, как надсмеялся! В общем, борюсь я дальше, как могу, со своей черной судьбой, не разрешаю себе до последнего края отчаиваться.

А вот с недавних пор ему хуже стало. Временами рычит он злобно, о стенку головой бьется, я все стены у него в комнате коврами завесила, чтоб в кровь себе голову не разбил, а увидит женщину в окно, становится на подоконник и такое вытворяет, что тебе и не скажешь. Я к профессору одному пошла, из тех, кто с рождения его знает, тот говорит — половые гормоны действуют, в больницу его надо класть, там его успокоят. И как сказал он мне это — «там успокоят», — так мне словно ножи под ногти. Что ж это, думаю, «успокоят» — ведь это значит кастрируют, ну, не так, как котов, но все равно с лекарствами кастрируют, котов иных и то жалко, и так он лишен всего, всего, что другие люди имеют, а тут и женщину ему не суждено узнать, за что же его так наказали! Пошла я к другому профессору, тоже частным образом, тот посоветовал мне завести ему какое-нибудь животное — ему, мол, эмоциональный отклик нужен, — лучше всего, сказал, кошку из-за ласковости. Обегала я всех своих пациенток и отыскала за большие деньги кошечку, красавица была кошечка, ангорская, молоденькая, сама серенькая с беленьким воротничком, — я всегда старалась для него добыть все самое лучшее, ведь я же наделила его всем самым плохим, я уж и стараюсь загладить свою вину, добываю ему все самое лучшее. Ну вот живет у нас кошечка несколько дней, ступает по квартире неслышно, мурлычет себе потихоньку, спинку выгибает, о ноги трется, ящичек с опилками в прихожей стоит, и — поверишь? — даже в нашем проклятом доме вроде бы уютней стало. Только через несколько дней я как-то открываю дверь к нему в комнату, а оттуда кошечка пулей, шерсть дыбом, глаза горят, впрыгнула на стену и добежала до самого потолка, потом перескочила на другую стену и — опять до потолка и на третью стену… Ну, вижу, взбесилась кошечка. И как он уж ее мучил — не знаю. Тайком от меня умудрился как-то. Побежала я в прихожую звонить ветеринару, спросить у него, как теперь быть, возвращаюсь — а сыночек мой сидит спокойно в кресле, улыбается и пузыри пускает, а у ног его вытянулась мертвая кошечка. Ничего я ему не сказала, только взяла вечером его стакан с кефиром и подсыпала в него немного мышьяку, чего-чего, а мышьяку у меня вдоволь, на него хватит, буду, думаю, понемногу каждый вечер подсыпать, так он и умрет незаметно, на моих руках, без мучения, а там меня пусть хоть четвертуют — нет, нет у меня сил ни отдать его, ни терпеть больше. Ведь если отдать его, то он ведь все равно души моей не отпустит, так всю жизнь и будет душу тянуть, ведь кто же, кто же будет с ним хорошо обращаться, если родная мать, сама во всем виноватая, вынести его не может, да и другие в слабоумие больные могут его забить — там ведь уже мужики будут, в детское отделение его уже теперь не возьмут. Постояла я возле него с отравой, и опять совесть во мне, как больной зуб, разыгралась, да так, хоть на луну вой, жалко его стало, чуть было этот кефир сама не выпила. Только его беззащитность меня и удержала. Ведь он хоть и большой, а совсем как грудной — какая же женщина грудного покинет?

Ну, буйствует он теперь с каждым днем все сильнее, а однажды погладила я его по голове, а он вцепился в меня, начал меня целовать, да так жарко, а потом — ты прости меня, что я говорю все тебе, ну да ладно уж, до конца, — а потом обеими руками меня за грудь схватил! Я ему кричу — ты что, опомнись, ведь я же тебе родная мать, а он пузыря пускает, улыбается, а грудь жмет. Тут я к одной бабке-знахарке пошла, к профессорам уж боюсь, как бы силой в больницу не увезли, а знахарка-то мне и говорит: «Деушку, деушку ему надо. Деушку ему приведи». Только не бабу, — говорит, — баба его на всю жизнь напугать может, а «беспременно деушку», чтоб и с лицом была, и обращения нежного. «Узнает он такую деушку, и сразу вся порча из его крови насовсем враз уйдет, как рукой сымет». Так и сказала. Стала я тогда по улицам бродить, девушку своему сыночку искать, да чтоб не какую-нибудь, а самую лучшую, уж если суждено человеку один раз в жизни женщину узнать — так пусть узнает самую лучшую. И за месяц моих исканий ты, на беду свою, самой лучшей оказалась. Только закона на меня нет, девушка. Потому как где закон — там ведь о справедливости речь, а какая уж у меня тут справедливость. А раз справедливости нет на свете, так не может быть и закона.

Д е в у ш к а, которая до сих пор сидела не шевелясь, вдруг громко заплакала.

Ты, знаешь, не жалей ни о чем, девушка… если он теперь и в самом деле поправился — ты святое дело совершила.

Д е в у ш к а  плачет.

М а т ь  идет и заглядывает в комнату  С ы н а.

Мычит, окаянный. Мычит. И пузыри пускает…

Д е в у ш к а  плачет сильнее.

Ну, поплачь, милая. Поплачь, милая. Поплачешь — все страшное и позабудется, вот увидишь. Я иной раз поплакать прямо мечтаю, да слез у меня давно нету. Может, в ванну сходишь? Нет? Или чайку принести? Ну, поплачь, поплачь хорошенько. А ты знаешь что? Ударь меня! Хочешь? Утюгом ударь, я утюг принесу. И мне легче будет, и у тебя с души все скорее сойдет.

Девушка. Ой, какая же вы несчастная, сколько же вы боли терпите! Я и не знала, что такие несчастные на свете жить могут.

Вдруг встает и идет к  М а т е р и. М а т ь  пятится. Д е в у ш к а  настигает ее и обнимает.

Мать. Да ты что это? Не смей! Убери руки! Ты что, сдурела совсем?

Девушка. Что вы, что вы, вы не бойтесь.

Мать. Это с какой стати ты обниматься-то ко мне лезешь? Убери руки! Сейчас же убери руки! Руки убери, проклятая! Убила же я тебя! Не женится он теперь на тебе!

Девушка. Не женится? Хотя, может быть, если чудо. Бывают же чудеса на свете? Я верю. Скажите, бывают?

Мать. Чудеса, говоришь? Я больше и в чудеса не верю. Ведь вру я тебе, милая, все вру. Я той знахарке совсем не поверила, я и не могла ей поверить, как же так можно, чтобы за один раз вся моя мука кончилась, я ведь и сама все же врач, а ведь сделала такое с тобой, свершила, тоже, видать, на чудо надеялась, это когда больше надеяться не на что, на чудо люди надеются. А чудеса бывают, милая, они, конечно, бывают, только в обратную сторону — заходишь в троллейбус с десяткой в кармане, выходишь — в кармане пусто, или ждешь всю жизнь нежное дитя — а вырастает этакая образина. Вон они какие чудеса, видно, в жизни-то. Напрасно, выходит, я тебя только погубила. (Плачет.)

Девушка. Это вы от нестерпимого горя сделали. От своей любви. Можно я вас поцелую?

Мать. Ты что, тоже сумасшедшая?

Девушка. Не знаю.

Мать. Так и есть. Сумасшедшая. Ох, что я натворила. Уходи отсюда! Сгинь!

Девушка. Хорошо. Вы не волнуйтесь. Я пойду.

Мать. Постой. (Обнимает ее.) Ты такая же, как он. Грудная еще. Беззащитная. Никому не нужная. Ох, что я наделала, что натворила. Ни матери у тебя нет, ни отца, и старик твой теперь от тебя откажется, любить-то тебя совсем некому, ох, каких я дров наломала! (Плачет.) Так ты… ты, может, останешься с нами? Живи просто так, как дочка моя живи. Я тебя обижать не буду, любить тебя как мать буду, буду пылинки с тебя сдувать, не дам и волосу с твоей головы упасть, буду вину свою перед тобой всю жизнь заглаживать…

Девушка. Нет.

Мать. Тогда пойдем.

Девушка. Куда?

Мать. В милицию. Буду за свою вину ответ перед людьми держать. Идем.

Девушка. Не надо.

Мать. Нет, идем, пусть скорей засудят меня. Не могу я больше, как прежде, жить. Все равно теперь не могу. Идем.

Девушка. Не пойду.

Мать (становится перед девушкой на колени). Ты прости меня, безответная, прости меня, кроткая, прости ты меня, коли можешь. Мне людской суд не страшен, мне важно, чтобы ты поняла меня и простила.

Девушка. Встаньте, встаньте, встаньте, пожалуйста.

Мать. Ну не хочешь слово сказать — не надо. Я буду надеяться, что ты меня простила. Идем в милицию. Я там покаюсь. Пусть мне дают по заслугам. А он… он пусть пропадет без меня, окаянный. Ведь все равно не человек, он — зверь. А раз зверь — значит, и не место ему среди людей. Он тебя хоть погладил?

Девушка. Не ходите. Я вас не пущу. Вы пропадете, и он без вас. Все равно я скажу в милиции, что ничего не было, что вы сами на себя наговариваете.

Мать. Так не пойдешь со мною? Ладно. (Низко кланяется ей в пояс.) Иди.

Д е в у ш к а  уходит.

Картина 3

Длинная очередь в том же магазине «Одежда». Стоят другие женщины и один мужчина. Продавца и прилавка не видно — на сцене хвост очереди. Сладко улыбаются нарядные манекены. В очереди стоит  Д е в у ш к а. Она молчит.

Первая женщина. Долго ли нам еще стоять?

Вторая женщина. Часа два простоим, если не больше.

Третья женщина. За чем стоим-то?

Первая женщина. А вы что, два часа стоите и не знаете за чем?

Третья женщина. А мне что? Я иду мимо, гляжу — очередь. Ну, думаю, люди времени даром терять не станут — раз люди стоят, надо и мне встать. Так что там дают-то?

Мужчина. А ничего не дают.

Третья женщина. Так я тебе и поверила. Если бы ничего не давали, ты бы разве стоял?

Мужчина. А если бы здесь что-то давали, знаете, какая бы очередь была — на всю страну. А здесь не дают, а продают. При социализме еще живем.

Третья женщина. Велика важность. Дают-продают, какая тебе разница, как я скажу? Нынче дураков нет, к прилавку без денег стоять. Люди меня понимают. Это только ты свою грамотность норовишь всякому в нос сунуть. Так что дают-то?

Первая женщина. Плащи.

Третья женщина. Какие?

Вторая женщина. Французские.

Третья женщина. А пошиты как?

Четвертая женщина. Как у нас не шьют.

Женщина с апельсинами. То-то и оно.

Третья женщина. Эдак ничего не поймешь. Я пойду взглянуть. Ты будешь стоять, дочка? (Девушка молчит.) Стоять будешь? (Девушка молчит.)

Пятая женщина (молодая). А неужели уйдет? Два часа простояла, а теперь, по-вашему, возьмет и уйдет?

Третья женщина. Я и не говорю, милая, что уйдет. Я ее спрашиваю просто. Узнаешь меня, дочка? Погляди получше. Погляди получше, у меня вот, видишь, прыщик — здесь на щеке, под волосами. Вот здесь.

Девушка. Да.

Третья женщина. «Да», а на прыщик-то и не глядишь, брезговаешь, а потом и не признаешь…

Девушка. Да.

Пятая женщина. Да идите вы, идите, пустим.

Т р е т ь я  ж е н щ и н а  уходит. Пауза.

Первая женщина. А чего это мы и не двигаемся как будто? Я вот по этому окну заметила — час назад возле него стояли и теперь возле него.

Вторая женщина. Тогда с левого его края стояли, а теперь с правого стоим.

Первая женщина. Так куда же это годится, за час — одно окно.

Пятая женщина. Меряют.

Вторая женщина. Конечно, ведь не безделку покупаем, надо чтобы сидел ладно. Хорошая вещь. Больших денег стоит. Не на один год покупается.

Четвертая женщина. Вовсе не меряют. Долго ли примерить. Просто без очереди лезут. Вон, вон мужчина только что прошел. Он не стоял.

Очередь заволновалась, задвигалась.

Голоса:

— Вы там без очереди не пропускайте!

— Мы на своих ногах стоим, не на казенных.

— Не пропускайте его, он без очереди!

— Не пропускайте без очереди!

— А еще с портфелем!

Шестая женщина. Как мужик — так непременно без очереди норовит. Одни бабы стоят. А мужики все спешат куда-то, все спешат.

Седьмая женщина. Выпить спешат. Куда ж еще, баба теперь и семью кормит, и дом содержит, и детей растит, а у мужчин одна забота — выпить, и точка.

Женщина с апельсинами. То-то и оно.

Женщины смеются, потом пауза.

Первая женщина. И чего все стоим?

Вторая женщина. И не говорите! За всем стоим. За всем стоять приходится. Скоро и воздух дефицитом станет. Дыхнуть надо — становись сперва в очередь.

Шестая женщина. Народу, что ли, народилось нынче куды как много?

Четвертая женщина. Народу у нас всегда, положим, хватало, просто все больно богатые стали.

Седьмая женщина. Да-да. Никогда не помню, чтобы за мебелью, за хрусталем или за коврами в очередях стояли. Зачем он нужен-то, хрусталь, к примеру? Съешь его, что ли, с квасом?

Первая женщина. Да-а.

Вторая женщина. Для красоты.

Четвертая женщина. Да его же ящиками берут, ящиками!

Вторая женщина. Ну и что же? В сервант поставить — красиво.

Четвертая женщина. Да если за этой красотой надо несколько ночей в очередях убиваться — какая уж тут красота, одно уродство.

Женщина с апельсинами. То-то и оно!

Шестая женщина. Это уж верно. Народ теперь жадный стал, завистливый. Каждый норовит, чтобы у него было побольше, чем у соседа.

Четвертая женщина. Разбогатели все слишком. Деньги некуда девать. Действительно — очереди за коврами! Это подумать только!

Восьмая женщина. А сама, что ли, за хлебом стоишь? Всех ругаешь, а сама небось за французским плащом стоишь? На кой вот, извините, лично тебе именно французский сдался?

Четвертая женщина. А разве вы не стоите?

Восьмая женщина. Я-то, конечно, стою. Но я молчу. Я никого не браню. Слыхали? Я все время молчала. Ты сама меня на разговор вывела. А я молчала. Мне тут винить некого. Вот желаю я плащ французский иметь — я и стою. Своей волей стою.

Четвертая женщина. Ну и я стою. Чего вы от меня хотите?

Восьмая женщина. А вот скажи мне, отчего всех людей в очереди бранишь, а наш не покупаешь?

Четвертая женщина. Да потому что мне именно французский нужен. Теперь все за границу ездят, теперь все вон как одеваются. Будь здоров. И мне в таком плаще по улице пройтись — одно удовлетворение будет.

Восьмая женщина. Да. Оно не зазорно. Так и стой тогда.

Четвертая женщина. Я и стою.

Восьмая женщина. Стой да молчи. Да на людей не греши. Коли самой лучше других быть охота. А то разбранила всех — за коврами они стоят! За хрусталем! Будто сама за хлебом насущным и стоишь.

Четвертая женщина. Да оставьте вы меня, ради бога, в покое.

Восьмая женщина. С нашим удовольствием.

Мужчина. Это как раз положительное явление — очереди за дорогими вещами. Значит, растет платежеспособность населения. Растет материальное благосостояние граждан.

Седьмая женщина (вздыхает). Это точно. У кого-то оно растет.

Пятая женщина. Какое благосостояние! Во всех очередях половина спекулянтов! Раз спекулянты стоят в очередях — значит, товар и по завышенным ценам находит сбыт.

Женщина с апельсинами. То-то и оно!

Третья женщина. Да, сказать стыдно — за туалетной бумагой стоять приходится! Тоже ведь дефицит!

Мужчина. А что за туалетной бумагой? Вот тут уж совершенно ясно, почему стоим. Иду я вчера, а один старикан обмотался вдоль и поперек рулонами этой самой бумаги, как пулеметными лентами, — ни головы, ни ног не видать. Больше чем на всю оставшуюся жизнь отоварился!

Шестая женщина. Во-во. Как будто у них на двух ногах по десять задниц.

Все смеются.

Восьмая женщина. Ишь, нежности-то теперь пошли. За туалетной бумагой в очередях. Будто теперь уж без нее и чем подтереться не стало.

Все смеются.

А все ворчим, все недовольны — живем все плохо. Раньше-то мы и знать не знали, что это за штука такая — туалетная бумага и с чем ее едят!

Шестая женщина. И не говорите! Раньше, бывало, газетку развернешь, и не знаешь, откуда избрать кусочек, — кругом портреты. Да все такие солидные. Сурьезные. Уставятся на тебя — оно и неловко как-то.

Все смеются.

Мужчина. Ну, как же! Специально для этого страница с карикатурами на капиталистов существует. Можно применить с чистой совестью.

Все смеются.

Шестая женщина. Бывало всю газету в руках извертишь, да прочитаешь, прежде чем самый невинный кусочек от нее оторвешь.

Смеются.

Мужчина. Вот это как раз положительное явление. Так раньше вы без университета марксизма-ленинизма становились политически грамотней.

Все смеются.

Женщина с апельсинами. То-то и оно!

Пауза.

Первая женщина. А что это мы как будто не двигаемся? Вот и опять у окна!

Вторая женщина. Меряют.

Четвертая женщина. Долго ли примерить? Просто без очереди идут! Вон, видите, вон опять мужчина прошел!

Очередь заволновалась, задвигалась.

Голоса:

— Вы там не пускайте без очереди!

— Мы, чай, на своих, не на казенных стоим!

— Не пускайте его!

— Не пропускайте его!

— Он без очереди!

— Не пропускайте!

— И как не стыдно, а еще с японским зонтиком!

Пауза. Очередь успокаивается. Возвращается  Т р е т ь я  ж е н щ и н а.

Третья женщина. Я здесь, перед тобой, дочка, стояла?

Д е в у ш к а  молчит.

А чего это ты молчишь? Чего молчишь, спрашиваю? Чего молчишь? Размолчалась тут на всю глотку! Что про меня люди подумает? Что я нахальная какая-нибудь! Что я без очереди прусь! Здесь я стояла! Ты мой прыщик запомнила? Вот он здесь, под волосами. На вот, посмотри!

Девушка. Да.

Пятая женщина. Да становитесь вы, становитесь, мы ваш прыщик уже на всю жизнь запомнили.

Все смеются.

Третья женщина. Хорошие плащи. Модные. И цвета красивые, яркие. Молодыми-то мы такой одежи и на зубок не пробовали.

Первая женщина. Пока этот шикарный плащ на себя напялишь, тут все ноги отвалятся стоять.

Шестая женщина. И то. Гудут ноженьки, так и гудут.

Женщина с апельсинами. То-то и оно. А лично я, девочки, люблю, грешница, в очереди постоять. Как где увижу очередь — туда и бегу. Многое кой-чего в очередях можно узнать — бывает, всю свою жизнь узнаешь и про чужую послушаешь. Очередь — это школа жизни. Я вот, к примеру, одна живу. Правда, собака у меня есть, такса, и соседка еще Тоня. Ну, с собачкой, известное дело, много не наговоришь, то есть в одну сторону что-нибудь рассказать можно, а уже она тебе в ответ — ни гугу. И соседка неразговорчивая мне, как назло, попалась. А я до страсти люблю с людями поговорить. И людей послушать. А не с кем. То-то и оно. Муж у меня десять лет как умер, дети по другим городам разъехались, редко письмецо напишут, у них теперь свои заботы, так вот если бы не очереди — не знала бы, что и делать, удавилась бы с тоски, наверное. И я вам точно скажу — нигде человек так к тебе душой не откроется, как в очереди. Вот в садике, например, человек все больше о доме думает, о внуке, что перед ним в песочек играет, а больше-то в садике по двое сидят, в садике-то человек все больше замкнутый, а вот в очереди — не то. В очереди всякому скучно стоять, в очереди-то делать нечего, даже мылиться не надо, как в бане. Вот человек к тебе душой сам собой и откроется. В бога вот не верую — а то бы денно и нощно бога молила, что привелось жить, когда очередей много. То-то и оно. Вот мне этот плащик, скажем, совсем не нужен, а я с людьми за ради его постою, послушаю, сама чего интересное, может, припомню, а плащик — чего не купить, вещь, видать, дефицит, у меня его за свою цену с руками и ногами здесь же оторвут. Я спекулировать не стану, ни боже мой, у меня дед при царе при власти находился. Полицейским был. У меня честность прирожденная. То-то и оно.

Первая женщина. Не понимаю — для развлечения в очереди стоять! Это надо же!

Четвертая женщина. Стоять просто так! И ведь есть же лишнее время!

Вторая женщина. А вы мне плащик-то продайте, бабуся, я себе и для дочки, а дают-то по одному в одни руки. Мне потом опять становиться.

Четвертая женщина. Мне, мне отдайте. Я для сестры.

Женщина с апельсинами. То-то и оно. Может, и тебе отдам. А может, и ей. Там посмотрим. А вот сегодня с самого утра я за апельсинами стояла, так там в очереди рассказали, будто вчера в милицию одна женщина пришла и сама повинилась вот в чем. У нее будто сын не в себе, и уже в зрелый возраст вошел, так она, мать, значит, одну хорошую девушку с улицы к себе домой заманила и к нему привела.

Первая женщина. Ну и что?

Женщина с апельсинами. Ну и все. То-то и оно.

Вторая женщина. Убил?

Женщина с апельсинами. Зачем убивать? Воспользовался.

Вторая женщина. Ну, слава богу, хоть не убил.

Первая женщина. Это как сказать. Для другой лучше, чтобы убил, чем такое.

Четвертая женщина. Ну, знаете, все-таки жизнь дороже.

Первая женщина. Это как посмотреть.

Вторая женщина. А что же ваша девушка в милицию не приходила?

Первая женщина. Не заявляла?

Женщина с апельсинами. Да нет. Покамест не заявляла.

Третья женщина. Придет.

Вторая женщина. А может, и не придет. Совестно ей, наверное, идти-то.

Первая женщина. Конечно, будет суд при народе. Все про нее узнают. Не всякая на такое решится.

Мужчина. Ну уж вот тут стыдиться нечего. Человек совершил преступление — каждый обязан на него заявить. А покрыть преступника — значит стать его сообщником. Это каждому ребенку известно.

Женщина с апельсинами. В очереди говорили, что эта девушка невинной была.

Вторая женщина. Вот какая подлая-то, а ведь сама как-никак, а мать! Бывают же такие!

Восьмая женщина. Так на всю жизнь напугать девушку можно!

Пятая женщина. С ума можно сойти!

Седьмая женщина. А интересно, с чего это она сама на себя и вдруг заявила? Как-то оно не верится даже…

Первая женщина. Почему не верится? Вы Достоевского читали?

Седьмая женщина. Чего?

Первая женщина. Ну, неважно. Кино «Преступление и наказание» по телевизору видели? Недавно по четвертой программе показывали.

Пятая женщина. Да-да.

Седьмая женщина. Это видела.

Первая женщина. Ну так ведь там тоже, помните, герой двоих убил — старушку и ее прислугу, — а потом сам же и покаялся.

Шестая женщина. Так то ведь кино!

Первая женщина. А в кино все как в жизни показывают. Писатели всегда все из жизни пишут.

Мужчина. Ну, знаете, это кто как.

Первая женщина. Достоевский-то всегда все из жизни писал.

Мужчина. Это неизвестно. Этого никто знать не может.

Третья женщина. А как же он разом двоих-то убил? Из пистолета, что ль?

Первая женщина. Нет, топором.

Третья женщина. Зарубил, значит?

Первая женщина. Зарубил.

Шестая женщина. Страсти-то какие! И к чему такое на ночь показывают!

Пятая женщина. Этот ненормальный убил потом девушку топором?

Женщина с апельсинами. Да нет же. Девушка от него сама ушла. То-то и оно. Работу ее разыскать не могут — будто мать-то та говорила, что она где-то нянькой работает, а где точно — не помнит, а живет в общежитии при каком-то техникуме, я не помню при каком. Так вот говорят, что общежитие уже разыскали, а ее нет, ночевать не приходила. Ее теперь милиция повсюду ищет.

Седьмая женщина. Зачем ищут-то?

Четвертая женщина. Как потерпевшую. Вполне понятно. Может, эта женщина все врет, у нее ведь сын ненормальной, может, и сама она ненормальная.

Д е в у ш к а  медленно выходит из очереди и уходит.

Вторая женщина. А может, мать-то врет, что не помнит, где девушка работает? Может, убила она ее?

Женщина с апельсинами. То-то и оно!

Пятая женщина. Нет, скорее всего, она сама руки на себя наложила.

Женщина с апельсинами. То-то и оно!

Пауза.

Из-за сцены:

— Граждане женщины, плащи кончились, шесть штук осталось, просят не стоять.

— Плащи кончились!

— Кончились?

— Говорят, кончились.

— А еще не подвезут?

— Не подвезут?

— Подвезут?

— Говорят, не подвезут.

— Не подвезут!

— Так и вчера говорили. А сегодня вот взяли и подвезли.

— Так что ж вы думаете, надо ночью стоять?

Мужчина. Надо тогда список составить.

— Никаких списков не надо. Кто не хочет стоять — пусть уходит. А мы еще постоим.

— Лично я уходить не буду.

— И я.

— Я, пожалуй, еще немного постою. Сколько уже стояли. Обидно.

— И мы обождем.

Очередь рассыпалась, люди окружают  Ж е н щ и н у  с  а п е л ь с и н а м и.

Седьмая женщина. Ну и как же, нашли девушку-то?

Женщина с апельсинами. Говорят, что пока не нашли. То-то и оно.

Шестая женщина. А милиции обождать надо. Она посовестится и придет.

Вторая женщина. Не придет. Такое дело совестно и рассказать.

Третья женщина. К тому же если она невинной девушкой была.

Пятая женщина. И замуж ей надо будет выходить. Кому же приятно будет на ней жениться после такого? Если только из другого микрорайона…

Женщина с апельсинами. То-то и оно.

Мужчина. Не понимаю, тем более, она должна быть заинтересована, чтобы виновницу как можно скорее наказали. Нет, она непременно явится в милицию через день или через два. Да она просто обязана это сделать.

Седьмая женщина. Не захочет сама прийти — матери расскажет. А мать уж в милицию ее притащит. Штраф с этой стервы надо содрать. Это чтобы такое оскорбление для девушки, и бесплатно?

Вторая женщина. А какая она хоть из себя, интересно?

Женщина с апельсинами. Мать?

Вторая женщина. Да нет, девушка. Я про девушку спрашиваю.

Женщина с апельсинами. Да говорят, что она как раз вчера здесь же за плащами стояла. Мне ее с виду описали. Я вчера тоже была тут. Я ее потом сама припомнила. Ее еще в очередь не пустили. Не признал кто-то. Я ее хорошо запомнила — симпатичная такая, кудрявая и пальто в крупную клетку. Я уже в милицию сходила, целиком как есть ее портрет описала. Говорят, с ихним сходится. То-то и оно!

Пятая женщина. Симпатичная, кудрявая, пальто в крупную клетку? Так она вот сейчас только передо мной стояла! Постойте! Где же она? Только-только стояла!

Третья женщина. Точно, точно, стояла! За мной и стояла! Тихонько, как ангельчик, стояла, в белоснежном пальто в черную клетку! Да она еще где-то здесь!

Женщина с апельсинами. Так то, может, не она стояла?

Четвертая женщина. Как же не она? Это уж точно она! Я чувствую, что она! У меня интуиция!

Пятая женщина. Как же я не заметила, как она отошла! Она еще где-то здесь!

Вторая женщина. Ей-богу, это она! Я тоже ее видела, она вышла из очереди и медленно пошла мимо того прилавка. Она!

Первая женщина. Она еще не успела далеко уйти! Она где-то рядом!

Очередь пришла в движение.

Мужчина. Задержите ее!

— Держите ее!

— Держите!

— Задержите!

— Держите!

— Да кого ловим-то?

— Держите, она где-то здесь!

— Держите!

— Да кого хоть держать-то, ответьте!

— Держите!

— Держите!

— Стой!

— Да что случилось-то, скажите?

— Да тут одна невинная девушка топором двоих убила!

— Что вы говорите! Кого?

— Да одного ненормального и его бабушку!

— О, господи!!!

Конец

Давайте разденем елку

(Судебные прения)

Пьеса в двух актах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

С а в ч е н к о  А л е к с е й  Н и к о н о р о в и ч — замдиректора НИИ, 50 лет.

С а в ч е н к о  А л л а  Н и к о л а е в н а — его жена, 36 лет.

Л а д а — их дочь, 7 лет.

М о л о д о й  ч е л о в е к  в  ч е р н о м.

Ш о ф е р.

АКТ ПЕРВЫЙ

Картина первая

Хорошо, современно обставленная комната в двухкомнатной квартире. Входят  А л е к с е й  Н и к о н о р о в и ч и  А л л а  с большими коробками, свертками, пакетами и цветами. Ставят все, раздеваются и падают в кресла. Шофер вносит какой-то очень длинный, почти в рост человека, предмет, обернутый бумагой, и большую коробку.

Алла. Ставьте, ставьте прямо здесь. Спасибо большое.

Шофер. Наши поздравления вам. Спокойной ночи. (Уходит.)

Алексей Никонорович. Уффффф!

Алла. Да… а…

Алексей Никонорович. Да… а…

Пауза.

Алла (встает). Давай теперь потанцуем с тобой вдвоем. (Ставит пластинку.) А то там у меня от кавалеров отбоя на было. И потом не объявили ни одного дамского танца, у этих технарей совершенно нет никакого чувства такта. А ты сам меня не приглашал. (Танцуют.) Сделай чуть тише, а то Лада проснется. (Танцуют.) Мне так же приятно танцевать с тобой, как пятнадцать лет тому назад. В ресторане в Омске, помнишь? А еще говорят, что не существует долгой любви. (Целует его.) А ты танцуешь всё танго, старомодное танго пятидесятых годов, кажется, оно, к счастью, снова вошло в моду, но ты его танцевал со мной и в шестидесятых, тогда, в Омске, точно так же: шаг в сторону — два вперед, и представляешь, хотя до тебя я всегда танцевала с лучшими танцорами нашего института, мне за тебя ни чуточки не было стыдно. Ой, как голова закружилась. (Садится в кресло.) Я, кажется, немного перепила…

Алексей Никонорович. И я. В конечном итоге. Если подходить к вопросу принципиально.

Алла. Еще бы! Столько тостов! Пятьдесят человек, и каждый — по тосту. И со всеми надо ведь чокнуться и выпить. Никак на пойму, почему мы не очутились в вытрезвителе! Я же тебя предупреждала. чтобы ты налил воды в водочную бутылку и поставил ее возле себя.

Алексей Никонорович. Я и налил, и поставил, только потом ее кто-то увел…

Алла. Ха-ха… Представляю себе его изумление — налил бокал, хватил — и поперхнулся чистенькой… ха-ха… невинной… ха-ха…

Алексей Никонорович. А я думаю, что к тому времени этот кто-то уже так набрался, что хватанул из нее бокал, поморщился, крякнул, закусил огурчиком, все как полагается, хватанул второй — и свалился под стол, в самом деле и наклюкался. Ха-ха…

Алла. Ха-ха… Я накрою на стол. В конце концов, ведь это больше всего касается нас двоих. Ты что-нибудь будешь пить — коньяк, шампанское, сухое вино, водку?

Алексей Никонорович. А что, есть коньяк? Тогда я коньяк.

Алла. И я. У меня все есть. Я все бутылки со стола успела в сумку составить. Только две «Киндзмараули» официантка не отдала. Прямо вцепилась и говорит — это нам.

Алексей Никонорович. Ну и бог с ними. Надо было все оставить, неудобно из ресторана забирать.

Алла. Ну да, неудобно! Тут десять бутылок — три бутылки водки пшеничной и семь «Киндзмараули», считай, двадцать четыре и двадцать один. Да считай же, ты что, спишь?

Алексей Никонорович. Сорок пять рублей.

Алла. Какие деньги! А ты оставить. Мало мы потратили? Ну за тебя, будь!

Алексей Никонорович. Будь!

Смеются, потом  А л л а  резко обрывает смех, подходит к коробкам и нетерпеливо пробует разорвать, развязать веревки, потом бегает по комнате, ища что-то.

Алла. Господи, где же ножницы? Ты не видел моих маленьких ножниц?

Алексей Никонорович. Возьми в кухне нож. Да… а… а… а тосты были действительно превосходные. И уж какие молодцы! Всю мою юность вспомнили. Я даже прослезился.

Алла. Да этот нож, как гребенка, веревки не может перерезать! Сколько я уже тебя прошу — возьми ножи наточить на работу.

Алексей Никонорович. А ты возьми с черной ручкой. Он очень острый… Да… а… До самых мелочей все вспомнили, я и сам уже позабыл многое. Коммуна… коробка из-под мармелада, куда мы всю зарплату свою клали… две комнаты на семерых здоровых парней, и я действительно ведь был верховным председателем коммуны. Пять лет так жили. Семь молодых специалистов из Ленинграда. Семь ненаглядных чад, маменькиных сыночков, выживших во время войны, привыкших к пуховым подушкам и домашним пирожкам с повидлом, а тут вдруг Омск, Сибирь, холодрыга, а мы парни хоть куда, орлы, женихи, кальсон не носим, уши меховых шапок на бантик на темечке завязываем, у меня до сих пор уши на пятиградусном даже морозе скулят…

Алла. И синеют. Смотри, это «Спидола».

Алексей Никонорович. Прекрасно. Это второй отдел. Левкин. Он знает, что я мечтал. Гляди-ка, экспортный вариант. Постарались. Ай да Левкин! Ты представляешь, все же действительно так и было — каждую субботу мы собирались, тогда еще один выходной был, садились в кружок и по очереди выходили на его середину, мы разглядывали друг друга, как девушек, с ног до головы, то есть с туфель до шапок, и постановляли, у кого что сильно пообносилось, и общим голосованием выделяли ему сумму, а он уже сам отсчитывал и брал ее из мармеладной коробки и покупал то, что постановила ему купить наша коммуна.

Алла. Очень забавно. И вообще, все, что сегодня рассказывали, очень симпатично. Я, правда, слышала это уже от тебя, но без таких подробностей, не так живо, и потом ты никогда не говорил, что ты был душой этой самой коммуны. А сколько стоит экспортный вариант «Спидолы», ты не знаешь?

Алексей Никонорович. Сто восемьдесят. Ну душой не душой, а ребятки меня слушались, я ведь малость постарше был, а вообще, что там душа, кто там чья душа, и ведь все душа в душу жили. Смешно вспомнить, как мы износ брюк устанавливали, ну, там манжеты — тогда манжеты на брюках носили — пообтрепались — в мелкий ремонт сдать, а вот ты нагнись. Пальцами до носков достать и вертись в таком виде, теперь так и не встанешь (Пробует.), ха-ха, куда тебе! Брюшко не пускает. Сверкает у тебя задница сквозь брюки — лезь в мармеладную коробку, нет — в мелкий ремонт и дожидайся, пока сверкнет.

Алла. Очень смешно и очень трогательно. (Стучит по вазе, которую вынула из коробки.) Никак теперь не разберешь, настоящий хрусталь или прессованный, только жди, когда потемнеет. Ну это, кажется, настоящий. Я видела такие в нашем комиссионном. Сто пятьдесят рублей.

Открывает дверь и на цыпочках входит в комнату, достает оттуда детские счеты.

Алексей Никонорович. Ты что?

Алла. Да так. Прикинуть кое-что интересно. (Щелкает на счетах.)

Алексей Никонорович. Ну ваза — это от четвертой лаборатории. От женщин. Тут женская рука видна. А ведь что смешно — парни-то все мы молодые были, здоровые, первые щеголи, а потачки друг другу ни в чем не давали; представляешь себе, фонда на женщин в нашей мармеладной коробочке вообще из было.

Алла (развязывая пакет). А как же? Монашеский орден у вас вышел вместо коммуны?

Алексей Никонорович. Ан нет, мы тогда, Алена, считали, что таким парням, как мы, не нужны женщины, которые требуют затрат — цветов в пятидесятиградусные морозы, ресторанов, билетов в оперный театр в первый ряд, подарков в виде дорогих конфет и бус; мы желали себе и своим друзьям скромных, понимающих наше скромное положение в мире молодых специалистов, подруг.

Алла. Ну это сервиз не из дорогих. (Читает.) Балабаново… хотя фабрика неплохая… рублей пятьдесят будет. (Кладет на счеты.) И находились такие скромные подруги?

Алексей Никонорович. А как же! А что за парни все тогда были! Ты бы посмотрела тогда на них — у Женьки, например, кудрей было на целую шапку, а Генка был чемпионом Омска по боксу.

Алла. Это толстый-то этот?

Алексей Никонорович. Этот самый, толстый. Ты бы посмотрела тогда на его фигуру. Атлет.

Алла. Атлант. Или атлет.

Алексей Никонорович. Ну да. Атлант. Или атлет. Что-то я перебрал малость. Или вот…

Алла. Золотые! Запонки золотые!

Алексей Никонорович. Ну да? Чисто золотые, что ли?

Алла. Похоже, что золотые. Такие рублей триста стоят. Только проба-то где, никак не найду что-то. (Выходит на цыпочках в соседнюю комнату, приносит лупу.) Нет, нет нигде пробы, тьфу ты, а я решила, что золотые, похоже, импортные, позолота, десятку всего стоят. (Кладет на счеты.)

Алексей Никонорович. Да и я думаю — кто мне золотые дарить станет? Ну вот. А взять Юрку Безлепова…

Алла. Пятьдесят тебе, юбилей, могли бы и подарить…

Алексей Никонорович. Да ну… Так вот Юрка Безлепов влюбился в одну балерину, чуть ли не в солистку, ну и капризная была, шоколад очень любила, так он все деньги, которые ему на месяц нужны были, в два дня ей на шоколад просаживал, а мы и не знали; смотрим только — худеет на глазах парень, тает; мы и так к нему и так, а он молчит. Может, говорим, ты в историю влип, так ты скажи, может, тебе денег нужно? А он молчит — и точка. До того домолчался, что прямо у станка упал. Врач осмотрел его и говорит — голодный обморок, как у барышни из девятнадцатого века, которая берегла свою талию…

Алла. Ну тут рубашка — это рублей пятнадцать, два польских галстука по четыре рубля, две каких-то литографии по восемьдесят копеек, Ладушке в комнату повесим, и книжка «Пейзажи Подмосковья». Это кто же такую глупость преподнес? Пейзажи Подмосковья! Что мы, в Неаполе живем, что ли?

Алексей Никонорович. А кто его знает. Какая разница?

Алла. И цена на обложке написана — всего рубль пятьдесят. Неужели не стыдно?

Алексей Никонорович. Да бог с ними. Ты вот послушай…

Алла. Ты вот меня послушай. Четыреста шестнадцать рублей десять копеек получились все твои подарки. А ты сколько по счету заплатил?

Алексей Никонорович. Ну, аванс дал четыреста и триста пятьдесят рублей потом. Нет, вру, триста восемьдесят семь рублей.

Алла. Почему триста восемьдесят семь? Я ведь счет видела: триста пятьдесят было!

Алексей Никонорович. Ну, дополнительные расходы были…

Алла. Какие?

Алексей Никонорович. Во-первых, на двух человек больше получилось, чем я приглашал.

Алла. То есть как это?

Алексей Никонорович. Да так, пришел кто-то по своему желанию. Узнал и пришел. Хорошо, что только двое, могла бы целая орава нагрянуть.

Алла. То есть как это? Нагрянуть на чужой банкет без приглашения?

Алексей Никонорович. Ну да. Что ж, выгонять их, что ли? Все же свои. Я ведь уже двадцать лет на этом предприятии работаю!

Алла. Ну и порядочки у вас! Без приглашения и — на банкет? Так у вас же с каждой пары по двадцать пять рублей собирали?

Алексей Никонорович. Ну а они не заплатили. Ну да бог с ними, выпили за мое здоровье, вкусно поели, и хорошо.

Алла. Так вот у тебя так и получилось — почти восемьсот рублей ты истратил на них, а вернулись в форме подарков четыреста шестнадцать рублей десять копеек. А еще говорят, что банкеты себя окупают, как бы не так! Нет таких дураков, чтобы больше заплатить, чем наесть. Каждый норовит побольше поесть, да поменьше заплатить.

Алексей Никонорович. Да не расстраивайся ты зря, хватит об этом!

Алла. Нет, не хватит, ты посмотри — восемьсот рублей на пятьдесят человек… Ну, считай, чего же ты? Обленился совсем.

Алексей Никонорович. Ну… шестнадцать…

Алла. А теперь еще поднатужься и четыреста на пятьдесят?

Алексей Никонорович. Ну… восемь…

Алла. Вот именно. В два раза тебя каждый надул — наел на шестнадцать, а принес на восемь?

Алексей Никонорович. А цветы?

Алла. Ну еще десятка.

Алексей Никонорович. Где там десятка? Где ты гладиолусы зимой на десятку купишь?

Алла. Ну двадцать рублей, даже тридцать, все равно не окупятся.

Алексей Никонорович. Ну, знаешь, Алена, по-моему, это вопрос глубоко принципиальный и пока еще человечеством не решенный — с кого причитается, с именинника или с гостей? Вот в детском саду нашу Ладу четыре года учили, что именно с именинника: ты забыла, как каждый ее день рождения гонялась по магазинам, отыскивая коробки шоколадных конфет?

Алла. Но ты же уже, увы, давно не в детском саду. Тебе уже пятьдесят лет грянуло — вся жизнь почти прошла, и ты должен кормить и поить кого-то по этому поводу? Нет, по-моему, в такой день это они должны были как-то порадовать тебя. И уж во всяком случае, никто не должен оставаться внакладе. Ну да бог с ними. Это дело их совести. Будь!

Алексей Никонорович. Будь!

Алла. Так что же, я понимаю так, что подруги членов вашей коммуны хоть и должны были быть скромными, но должны были все же иметь кое-какое наследство?

Алексей Никонорович. Какое еще наследство?

Алла. Ну квартиры или комнаты, на худой конец жилплощадь, одним словом, или вы приглашали их в свое общежитие?

Алексей Никонорович. Конечно, в общежитие, куда же еще. Каждая новая девушка каждого из наших членов обязательно представала перед всем коллективом, и если коллективу она нравилась, мы оставляли их вдвоем, предоставляя им две комнаты.

Алла. А сами куда девались?

Алексей Никонорович. Как куда? Мы забирали одну из бритв, мыло и одеколон и отправлялись ночевать на вокзал.

Алла. И часто вам так приходилось ночевать?

Алексей Никонорович. Случалось, но не особенно часто. Во-первых, члены нашей коммуны не злоупотребляли своим правом изгнания коллектива из дома, во-вторых, мы были очень требовательны, и большинство девушек коллективу все же не нравились. В этом случае мы никуда не уходили, и приведший на этот раз девушку понимал и шел ее провожать домой спать.

Алла. А твои девушки нравились коллективу?

Алексей Никонорович. Я ни разу не приводил ни одной девушки на суд коллектива.

Алла. Да, я помню, этот толстый, Борис, кажется, сказал, что ты был любимцем всех женщин, которых они тогда знали, но ты был настолько скрытным, что они ни разу не видели ни одной женщины, с которой ты бы ходил хотя бы под ручку. Как тебе удавалась такая конспирация при таком вашем тесном содружестве?

Алексей Никонорович. Просто никакой конспирации не было.

Алла. Ты хочешь сказать, что не встречался тогда с женщинами?

Алексей Никонорович. Да.

Алла. Почему?

Алексей Никонорович. Неужели это так трудно понять? Просто я был молод и романтичен и искал свою Дульцинею. И не находил. Меня тогда и звали все Дон Кихот. И за это тоже.

Алла. Да, этот толстый об этом говорил. Я не все слышала, в ресторане была ужасная акустика.

Алексей Никонорович. В ресторане и должна быть ужасная акустика. Чтобы не подслушивали за соседним столиком.

Алла. Да брось ты, просто у нас плохо строят. И я плохо слышала все тосты. Но этот толстый все время обзывал тебя Дон Кихотом. Это я хорошо расслышала. Подумать только, какое все же отсутствие такта у этих технарей — прийти к товарищу на банкет…

Алексей Никонорович. Почему обзывал? Разве Дон Кихотом быть плохо? По-моему, это почетно.

Алла. Быть сумасшедшим почетно? Не знаю. Может быть, во времена Сервантеса это и было почетно, я давно не перечитывала «Дон Кихота», но в наши дни… быть сумасшедшим страшно невыгодно и очень глупо. Так ты нашел свою Дульцинею?

Алексей Никонорович (смеется, обнимая ее). А как же. Правда, она оказалась страшно практичной, деловой и хозяйственной девочкой, но это не самый большой из грехов человечества. Дон Кихоту Сервантеса, кажется, досталась настоящая мегера, подробности я забыл.

Алла. Давай потанцуем.

Алексей Никонорович. Я предпочел бы лечь спать.

Алла. Ты устал?

Алексей Никонорович. Ничуть.

Алла. Ну вот и хорошо. В такую ночь можно и вовсе не спать.

Танцуют.

Алексей Никонорович. Наоборот. В такую ночь нужно только спать. И спать как можно больше. Чтобы чувствовать в эту ночь, что, несмотря на то что тебе грохнуло пятьдесят, с тобой еще все в полном порядке.

Алла. А с тобой и так все в полном порядке. С тобой будет все в полном порядке до конца жизни, и тебе совершенно не надо каждую ночь доказывать это самому себе. Ой!

Алексей Никонорович. Что ты?

Алла. Там кто-то стоит!

Алексей Никонорович. Где?

Алла. Вон там, за дверью.

Алексей Никонорович (идет и смеется). Это мы забыли, наверное, еще об одном подарке. Шофер поставил его в угол, мы и не заметили.

Алла. Ты думаешь, это подарок? Какой странный… Шест какой-то… Или вешалка… (Срывает бумагу.) Господи! Что за чучело с козлиной бородкой?

Алексей Никонорович. Это не чучело! Ты не узнала, что ли? Это же Дон Кихот! Сам Дон Кихот пожаловал ко мне в дом на праздник. Входите, гидальго Дон Кихот.

Втаскивает Дон Кихота в комнату. Это большая черная фигура.

Алла. Господи! Ну кому же пришло в голову это тебе подарить?

Алексей Никонорович. Это, конечно, ребята из коммуны. И я прошу тебя — не обижай его.

Алла. Куда же мы денем эту махину? Поставить его к тебе на стол — так он упрется копьем в потолок да и свалится непременно оттуда, убьет Ладушку.

Алексей Никонорович. Я поставлю его рядом со своим столом. Он будет всегда мне совестью и укором. Ты как будто огорчилась из-за этого подарка?

Алла. Я думала, твои друзья-коммунары подарили настоящую хрустальную вазу. Но сколько же они собирали?

Алексей Никонорович. Да бог с ним, что ты все оцениваешь, как будто мы комиссионный магазин. Если хочешь знать, эта вещь ценнее хрустальной вазы.

Алла. Да? Сколько же она стоит?

Алексей Никонорович. Ах ты, черт, да откуда же я знаю? Я только знаю, что касинское или касильское литье — я забыл, — оно очень ценится.

Алла. Правда? (Идет к телефону, звонит.) Сашук? Ты уже добрался? Я думала, что вы еще в ресторане, я видела — вы отодвинули один столик и уселись у стенки пировать оставшимися с пира объедками. Я, конечно, шучу. Вас попросили? Ты не очень пьян? Собираешься лечь в горячую ванну, чтобы немного отмокнуть? Ты смотри не усни, а то статистика говорит, что в собственных ваннах тонут гораздо больше людей, чем во всех водоемах страны, и именно в таких случаях. Ну ты оставь дверь открытой — я буду звонить тебе, и если ты не ответишь, я поднимусь к тебе, надену водолазный костюм и подниму тебя на поверхность со дна ванны. Нет, мы собираемся поболтать до утра. Знаешь, все-таки такой день… Сашук, я к тебе вот что: ты не знаешь, сколько стоит полутораметровый Дон Кихот касинского или касильского литья, такой черный, блестит? Так, так. Все понятно. Спасибо. Большое тебе спасибо. (Кладет трубку.) Он стоит шестьдесят рублей тридцать четыре копейки. Это он сам нам подарил, и представляешь, какой нахал — я, говорит, все равно вам пятьдесят рублей должен, так что уж разорился в городе Касли. Это как же понимать?

Алексей Никонорович. Так и понимать.

Алла. Он что, нам наши пятьдесят рублей не отдаст?

Алексей Никонорович. Может быть, и отдаст. Но во всяком случае, на десятку-то он мне подарил, с него хватит. И ведь он старался — это не так просто достать. Может, даже съездил туда, в Касли, специально.

Алла. Ну да, специально. Он поедет. В командировке был и зашел. И этот облапошил. Ничего себе друг. Хитер, Санчо Панса прямо. Так и норовят все друг друга облапошить. Ну уж на работе куда ни шло — там кто выскочит, — а на именинах-то как не стыдно? Нет, я клянусь, я ему тоже свинью подложу — я возьму у него сто рублей и закажу в этом Касли двухметровую фигуру Санчо Пансы и ему на Новый год подарю вместо ста рублей. Пусть глядит на себя и радуется.

Алексей Никонорович. Да, у него не займешь. У него денег никогда нет.

Алла. Это почему это у него нет? У нас займешь, а у него нет? Ведь он не меньше тебя получает в своей юридической конторе. А потом, знаешь, у адвокатов какие могут быть побочные заработки — это не то что у нас, никакого дохода со стороны.

Алексей Никонорович. Может быть, и могут быть, да у него нет. Он взяток не берет.

Алла. Если дают, все берут.

Алексей Никонорович. Нет, не скажи, это кто как. Брать или не брать. Это вопрос глубоко принципиальный и еще не всем человечеством окончательно решенный. Но для меня решенный. Я с работы канцелярской скрепки не имею. И вот что приятно было сегодня — так это то, что ни один человек, ни единый, не пропустил о моей честности сказать. Все, все говорили — ты слышала? Идеальная честность, врожденная честность у человека. Это чтобы на таком месте сидеть и себе ничего не ухватить — это ведь какой непобедимой честностью надо обладать.

Алла. Нам еще воровать не хватало! Что же, у нас совести нет? На свете жить и ворами себя чувствовать? Гнусность какая!

Алексей Никонорович. Другие живут и не жалуются.

Алла. Ну пусть живут ворюги. У нас с тобой высшее образование. Послушай, а может, это чучело ему назад отнести, а он пусть шестьдесят рублей наличными отдает? Не знаю — шестьдесят класть или десять? (Кладет на счеты еще шестьдесят.)

Алексей Никонорович. И примечательно, что Дон Кихота мне именно Сашка подарил — ведь у него вся наша жизнь на ладони; уважает, значит. А я тебе скажу, если ближайшие соседи человека уважают — смело говорю, что это человек достойный… А Андрей Яковлевича — низенький такой, я тебе показывал, начальник главка, мы когда-то у него на банкете были, ты забыла, — даже сказал: это образец для подражания, идеально честный человек, прямо скажем, герой нашего времени.

Алла. Так и сказал? Я что-то не слышала.

Алексей Никонорович. Да где тебе было слышать — ты с Люськой все время о тряпках, наверное, болтала, все тосты пропустила, и вот посмотри в адресах — за честную работу, за самоотверженную и кристально честную работу, за честность и прямоту, за…

Открывается дверь, и, потирая глаза кулачками, в длинной ночной рубашке, босиком, появляется  Л а д а.

Алла. Ты что? Проснулась, доченька? Ну, иди, иди спать. Ночь ведь…

Алексей Никонорович. Не спится? Страшный сон приснился?

Лада. Пришли… А я вас ждала… ждала вас… и уснула… Вам весело было?

Алексей Никонорович. Весело, весело, спасибо, доченька, ступай спать…

Лада. Ой, а это кто?

Алексей Никонорович. Один дядя.

Лада. Хороший?

Алексей Никонорович. Очень.

Лада. А как его звали?

Алексей Никонорович. Дон Кихот.

Лада. Ой, как смешно. Он что, не русский?

Алексей Никонорович. Испанец. Ну, иди, иди, доченька, вы про него все в школе лет через пять проходить будете.

Лада. А я сейчас хочу знать. А почему он хороший?

Алексей Никонорович. Он в добро верил.

Лада. И все?

Алексей Никонорович. Все. Ну, иди теперь спать.

Лада. А почему он здесь?

Алексей Никонорович. Мне подарили.

Лада. А еще что тебе подарили?

Алла. Много, много, доченька. Вот маленький приемник, вот ваза почти хрустальная, вот сервиз — не знаю из чего… галстуки тут, рубашки.

Лада. А мне ничего не подарили?

Алла. Подарили вот эту книжку.

Лада. Ой, какая большая! (Читает.) «Пейзажи Подмосковья». А что такое пейзажи?

Алексей Никонорович. Пейзажи… это фотографии природы…

Лада. Ой, как хорошо! А кто мне это подарил?

Алексей Никонорович. Один красивый мальчик.

Алла. Большой?

Алексей Никонорович. Ну… лет десять.

Лада. А где ты его увидел? Он в ресторане с вами был? А откуда он меня знает?

Алексей Никонорович. Ну да. Я ему рассказал.

Лада. Ты же говорил, что меня не берешь, потому что в ресторан маленьких не пускают. А он был?

Алексей Никонорович. Нет, я с ним на улице встретился.

Лада. И про меня рассказал?

Алексей Никонорович. Да.

Алла. Идти спать, Ладушка.

Лада. Папочка, а что тебе из твоих подарков больше всего дороже?

Алексей Никонорович. Вот этот дядя — Дон Кихот.

Лада. А для тебя, мамочка?

Алла. Ну самое дорогое здесь, конечно, вот этот приемник «Спидола» и вот эта хрустальная ваза.

Лада. И они тебе всего дороже?

Алла. Да. Иди спать, доченька.

Лада. Можно еще минуточку, мамочка?

Алла. Ну минуточку можно.

Лада. А для тебя, папочка, этот приемник тоже такой дорогой?

Алексей Никонорович. Ну конечно.

Лада. А почему он для вас самый дорогой?

Алла. Ну потому что он очень хороший, очень дорогой, он очень много денег стоит, и потому что папе всегда очень хотелось именно такой иметь.

Лада. И дороже из подарков для вас ничего нет-нет, эти самые дорогие? (Вдруг начинает рыдать.)

Алексей Никонорович. Что с тобой? Что с тобой, доченька?

Лада. Да… а… а… вы сказали, вы сказали, что для вас, для вас ничего нет дороже… дороже этого ящика и этой вазы… Подумаешь, стекляшка какая-то… да я ее сейчас разобью! (Замахивается.)

Алла. Не смей! Ты что это? Да что с тобой сегодня?

Лада. Да… а… (Плачет.) А мой зайка зеленый из пластилина папочке уже не нужен… мой зайка для вас плохой, вы все забыли его, вы его даже не вспомнили, а я его всю неделю лепила! У меня пальцы от него болят! Разве он плохой? (Плачет.) А вы… вы его и не вспомнили…

А л л а  и  А л е к с е й  Н и к о н о р о в и ч  стоят и смотрят то на нее, то друг на друга, потом  А л л а  хватает дочь на руки.

Алла. О, господи, какая ты еще малышка у нас, Ладушка! Мы просто случайно про него забыли. Конечно, твои пластилиновые зайки папочке дороже всех подарков, ведь правда?

Алексей Никонорович (берет у нее дочь). Глупенькая ты наша, глупышка! ты просто не так спросила, ты спросила — что среди ваших подарков дороже всего; ты просто, глупышка, еще не знаешь, что слово «дороже» имеет два смысла — один смысл в том, что сколько денег вещь стоит, а другой в том, насколько она ценнее тебе лично; тут «ценнее» тоже плохое слово, тоже два смысла — цена, — в общем, мы тебя с мамочкой просто не поняли, потому что ты неправильно спросила; ты должна была спросить, какой из подарков вам важнее всего или вам больше всего понравился, и мы бы ответили тебе, что, конечно, что безусловно твои пластилиновые зайки. Одни длинные ушки у него чего стоят! Да я ведь носил его в полиэтиленовом мешочке с собой на работу и в ресторан и каждому его показывал — вот что мне моя Ладушка подарила, вот же он, у меня в портфеле. Хочешь, достану?

Лада. Да.

А л е к с е й  Н и к о н о р о в и ч  приносит портфель. Лада с любопытством смотрит.

Алексей Никонорович (обыскивал портфель). Ты и сюда набила бутылок? То-то, я смотрю, он такой тяжелый. Ну уж нам и за два года всего этого не выпить. А ты говоришь, внакладе. Вон спиртного еще рублей на пятьдесят притащили. Зачем ты взяла столько?

Алла. Да всего десять бутылок. Сорок пять рублей. Можно скинуть. (Сбрасывает на счетах.) Не оставлять же было официанткам. Они и так весь стол растащили.

Алексей Никонорович. Да куда же этот зайка-хитрец запропастился? (Роется в карманах.)

Алла. Двести шестьдесят шесть. Все равно убыток. (Начинает ползать по полу, заглядывая под шкаф и под диван, потом уходит на кухню и приносит голову зайца с одним ухом.)

Алексей Никонорович. Вот твой зайчик, доченька.

Лада (берет). А где остальное? Где животик?

Алексей Никонорович. Ну… наверное, осталось на банкете…

Алла. Головка пришла, а ушко, животик и лапки остались еще покушать. Там было столько вкусного, наверное, им там очень понравилось.

Лада. А где ты взяла это?

Алла. Как где? Конечно, у себя в сумочке, папочка же говорит…

Лада (кричит). А вот и нет, а вот и нет, ты откопала его сейчас в мусорном ведре! Я видела его в мусорном ведре! Там и ушко лежит, и животик, и четыре лапки! Вы все врете! Вы ненавидели моего зайку и потому сразу выбросили это в мусорное ведро, как гнилую картошку! А какая-то стекляшка… вы плохие… вы все врете… вы нехорошие… вы моего зайку… (Плачет.)

Алла. Успокойся, Лада, а ну, успокойся. В конце концов ты уже большая, ты уже учишься в школе и можешь уже понимать кое-какие вещи. Ты должна понимать, что никто нарочно не стал бы выкидывать твоего зайку в мусорное ведро, просто я, очевидно, убирала с утра в твоей комнате, в которой всегда бог знает что, и сгребла все с твоего стола в мусорное ведро, и не заметила зайку, а может быть, я подумала, что это твой прошлогодний зайка. Во всяком случае, ты сейчас же должна успокоиться и понять, что не произошло ничего страшного — во-первых, завтра утром мы можем поискать там все остальное от твоего зайки и починить его, во-вторых, завтра утром мы сможем слепить папочке нового зайку, еще лучше, ведь пластилина-то у тебя сколько угодно, только, ради бога, прекрати бросать его повсюду на пол — я все ногти себе пообломала, оттирая его от паркета, в-третьих, ничего плохого не было в том, что нам с папочкой больше всего нравится эта ваза. Это настоящая хрустальная ваза. Вот послушай, как она звенит — как колокольчик, как сосульки весной, — весело, правда? А ты знаешь, сколько стоит такая ваза? Вот здесь написано. Сто пятьдесят рублей.

Лада. Сто пятьдесят? А это много?

Алла. Очень. А знаешь, сколько стоит твой зайка из пластилина?

Лада. Сколько?

Алла. Меньше одной копейки. Из одной такой вазы ты можешь сделать двадцать тысяч заек… А эта ваза, если мы бережно будем с ней обращаться, останется у нас на всю жизнь, а потом, когда нас не будет, она станет твоею, а ты оставишь ее своим детям.

Лада. Эта большая ваза станет моею?

Алла. Конечно, доченька.

Лада. А когда?

Алла. Когда нас не будет.

Лада. А когда вас не будет?

Алексей Никонорович. Алла, перестань.

Алла. Неужели, доченька, ты хочешь, чтобы нас с папочкой у тебя не было?

Лада. Нет, не хочу. Я только хочу, чтобы эта большая хрустальная ваза стала моею.

Алла. Но ведь ты можешь не дожидаться, когда нас не будет. Чтобы забрать нашу вазу, ты можешь подрасти и купить себе свою.

Лада. Это не скоро.

Алла. Ты можешь начать уже сейчас собирать деньги — тогда это будет скорее. Я буду давать тебе понемножку денег, и ты их будешь собирать в копилку. А потом купишь себе такую вазу.

Лада. Хорошо, мамочка. Обещаю тебе, я не буду больше лепить пустяковых зайцев из пластилина. Я лучше буду копить деньги на хрустальную вазу. Дай мне рубль. Мне поскорее вазу теперь хочется.

Алла. Держи, ну вот видишь, как все хорошо? Успокоилась? Ну, бегом спать. Спокойной ночи.

Лада. Спокойной ночи, мамочка, спокойной ночи, папочка. Я пойду видеть во сне мою хрустальную вазу. (Уходит.)

Алексей Никонорович. А все-таки скверно получилось. И как тебя угораздило выбросить ее зайца в мусорное ведро?

Алла. Господи! Да почем я знаю? Сгребла хлам у нее со стола и не заметила. Если бы я хранила все висюльки-писюльки, которые она преподносит нам к праздникам, то нам жить стало бы негде! Мы по уши заросли бы пластилином, ватой и бумагой. Тут она вон всю кухню надумала обвесить своими картинками — птичками и цветочками, снять репродукции Ван Гога и обвесить своими маляками. Представляешь, на что бы стала похожа наша кухня? И когда я не согласилась, она заперлась у себя в комнате и там рыдала. Что же мы, должны быть на поводу у ее капризов?

Алексей Никонорович. Ну все же нехорошо… ты могла бы выбросить этого зайца попозже, когда бы она о нем забыла. И потом лучше в мусоропровод или вынести на улицу…

Алла. Да не могла же я думать, что она станет рыться в мусорном ведре, к тому же эти дни я совсем замоталась. И потом, не развивай в ней этого донкихотства — в наши дни оно просто смертельно. Нечего ей доказывать, что ее зайка действительно дороже хрустальной вазы. Пусть с детства трезво знает цену вещам. Ну, будь!

Алексей Никонорович. Будь.

Алла. Ну и как же распалась ваша доморощенная коммуна?

Алексей Никонорович. Как распадается все на свете — со временем и постепенно. Если искать глубоко принципиальную причину, то она, по-видимому, заключалась в том, что наша организация была преждевременной, а если смотреть на дело чисто внешне, то виною всему окажутся женщины: наши ребята стали жениться один за другим. Сначала Юрка женился на Леночке, потом Левка на Татьяне, потом Женька на Полине. Ну и где же тут разместиться в двух комнатах, пришлось каждому искать комнату, а когда родились дети, то и квартиру. В общем, мы с Шуркой остались вдвоем. Но и наши потребности к тому времени возросли — я был уже зам. главного конструктора. а он зам. главного инженера. И мы приобрели на двоих «Победу». Это нас и сгубило. Нами стали интересоваться красивые женщины, и вот отбыл из коммуны и Шурка. Женился на Кате. Я остался в коммуне один. Вернее, я сам себе стал коммуной.

Алла. А машина?

Алексей Никонорович. Машина досталась ему.

Алла. Почему?

Алексей Никонорович. Так мы решили. Ведь у него была уже семья.

Алла. И он не отдал тебе денег?

Алексей Никонорович. Нет… То есть сначала не отдал, а потом отдал.

Алла. Когда?

Алексей Никонорович. Позже. Когда я был уже женат на тебе.

Алла. Когда? Я что-то не помню.

Алексей Никонорович. Да отдал, отдал, я у него попросил, я не хочу это вспоминать. Так вот, я остался сам для себя коммуной. Я тратил всю свою зарплату на подарки, я дарил подарки всем знакомым и полузнакомым, я дарил к Новому году, к Первому мая и даже к Пасхе. Я отыскивал в комиссионном каких-нибудь малайских божков из нефрита, смешные фигурки из янтаря, статуэтки Дон Кихотов, но больше всего я любил дарить орлов, деревянных орлов с размахом крыльев до полуметра. Я считал, что подарок должен быть бесполезным, и строго придерживался этого, хотя тратил на такие подарки все свои деньги.

Алла. А на что же ты жил?

Алексей Никонорович. Я заходил в любой дом, и меня сразу кормили. Ух, как меня кормили! Мне всегда все до смерти были рады и кормили как на убой. Ух, как мне все всегда были рады! Сам себе не верю, когда вспоминаю. Ну, будь.

Алла. Будь.

Алексей Никонорович. Ну вот. К пятидесяти годам я считаю, что я завершил свой марафон. Мы приобрели все, что мы хотели, и притом исключительно честным путем. Можно сказать в узком семейном кругу, что я счастлив, вполне удовлетворен и могу позволить себе паузу. Лично мне больше ничего не нужно: мы живем в Москве, у нас есть хорошая двухкомнатная квартира в доме высшей категории, с большой кухней, у нас есть наша голубая «лада», пусть не роскошная, но вполне сносная дача в сорока минутах езды от города на берегу реки и, наконец, у меня есть прекрасная серьезная дочь и любящая красивая молодая жена. Ты слышала, как сказал Колька: он просто волшебник, этот Леха Савченко, все, что он хочет, он может сделать; он может напоить нас всех газированной водой в жаркий день, когда все автоматы сломаны, а в ларьках продают только горячие пирожки, он может достать каждому из нас но пододеяльнику без очереди, он может жениться на самой красивой и ветреной девушке — мало того что сделать ее образцовой матерью и женой, но и сохранить ее во всей первозданной свежести и красоте.

Алла. Да, этот Колька пялился на меня весь вечер и нарезал мне фигурно апельсины и яблоки. Кошмар, до чего надоел. А что, я действительно ничего выглядела?

Алексей Никонорович. Ты выглядела великолепно. Все другие дамы от зависти свернулись, как кислое молоко на огне. Да, приятно сознавать, что тебе все-таки удалось обосноваться в этой жизни со своей семьей с кое-какими удобствами. А в Омске мы жили, если серьезно посмотреть, с точки зрения взрослого человека, то это просто страх вспомнить. Свинство какое-то. С женщинами по полгода не встречались, ночами подушки целовали взасос. Спали вповалку, ели в столовых какие-то кишки с жиром. Знаешь, по эту сторону Уральских гор едят внешние части домашнего скота — разные там филе, вырезки, а по ту — внутренние — вымя, ночки. В сорокаградусные морозы мы щеголяли в демисезонных драных пальтишках и в кепчонках, носки всегда воняли, летом в какие-то горы по жарище пешком забирались, спины рюкзаками натирали до волдырей.

Алла. Жуть.

Алексей Никонорович. Черт возьми! А вот говорю и почему-то этой жути не помню — весело как-то вспоминать, ей-богу, весело отчего-то… (Задумывается.)

Алла. Будь.

Алексей Никонорович. Будь.

Алла. Молодые были, оттого и весело. Молодым все весело. Я вот в то воскресенье с Ладкой на лыжах каталась, на обратном пути зашла в булочную. Кассирша, пожилая такая, толстая, в очках, меня спрашивает: что, на лыжах катались? На лыжах, говорю. Это, говорит, хорошо, что на лыжах, я молодая была, так все потихоньку от мамы на каток бегала, с мальчиками покататься. Ну уж и смеялись мы тогда, ну и смеялись, вот ведь как весело было! Хотя чего веселого-то было, если вспомнить? И насупилась вся. Прихожу домой, а она меня на тридцать копеек обсчитала. Вот где ее веселье теперь. Да, мы с тобой действительно молодцы — вон Ляпуновы на пару столько же, сколько мы, получают, а ни дачи, ни машины у них, ни квартиры, живут в своей комнате довоенной в огромной коммунальной квартире, и площади у них по девять метров на каждого хватает, так что никакой надежды выбраться.

Алексей Никонорович. У них детей двое, им труднее.

Алла. Да дело разве в этом? Просто хозяйственность тут нужна, умение даже — небольшими деньгами здраво распорядиться! А к ним как ни придешь, все торт на столе и вино. И перед кем хвастают? Ну, будь.

Алексей Никонорович. Будь.

Алла. Да, знаешь, я ведь с Тамаркой Ляпуновой уже два месяца не разговариваю; мне Сашка как-то сказал, что она ему как-то сказала, что понять не может, откуда только у нас дача, гараж и машина. Наверное, говорит, Никонорыч с работы кое-что тащит.

Алексей Никонорович. Свинья какая! Ее бы на мое место — я бы посмотрел. Или ее супруга. Непременно проворовались бы. Я вот как считаю — многие люди сейчас честные только от того, что украсть негде, а попади они на хлебное место, скажем, на мое, — к рукам бы все так прилипать бы стало. Это как женщины есть порядочные только оттого, что быть непорядочными не с кем, вот других и судят. А вот красивых женщин и порядочных я действительно уважаю. Соблазн — вещь глубоко принципиальная. Ну, будь. За тебя.

Алла. Будь.

Алексей Никонорович. Вот мне особенно ценно, что именно Сашка мне Дон Кихота подарил; ребята что, они меня теперь не знают, а Сашка десять лет над нами летает, всю нашу жизнь как на рентгене видел — и Дон Кихота подарил. Значит, жив во мне Дон Кихот… Жив гидальго.

Алла. Ой!

Алексей Никонорович. Что ты?

Алла. Там… стоит кто-то…

Алексей Никонорович. Где?

Алла. В передней…

Алексей Никонорович. Да брось ты… Чего это тебе все кажется?

Алла. Ой, стоит!..

Алексей Никонорович. Это пальто… Кто там? (Встает.) Есть там кто-нибудь?

Молодой человек в черном. Есть. Я.

Алла. Ой!

Алексей Никонорович. Кто вы? Что вам здесь нужно? Как вы вошли в квартиру без звонка?

Молодой человек. Во-первых, я не могу ответить сразу на столько вопросов. Во-вторых, на некоторые из них я вовсе не намерен вам отвечать. А вошел я очень просто — у вас ключ был в замке с той стороны.

Алексей Никонорович. И вы вошли в чужую квартиру без звонка и стояли, притаившись, в передней? Я сейчас вызову милицию! (Идет к телефону.)

Молодой человек. Стойте! Я ведь у вас ничего не украл и красть не собираюсь. При чем тут милиция? Я здесь по поручению одного человека.

Алексей Никонорович. Кого? И в таком случае почему вы не вошли прямо в комнату, а притаились в темной передней?

Молодой человек. Я уже сказал вам, что не на все ваши вопросы собираюсь отвечать, а только на те, на которые захочу. Я стоял в передней, чтобы послушать, о чем вы говорите в этот вечер. Мне чертовски повезло, что вы оставили ключ в замке. Я шел сюда, и меня просто мучило любопытство, о чем вы можете говорить в этот вечер.

Алексей Никонорович. Зачем вам знать это?

Молодой человек. На этот вопрос я отвечать не буду. Но из того, что я слышал, мне показалось, что вы вполне счастливы?

Алексей Никонорович. Вполне.

Молодой человек. Тогда позвольте вас сделать еще более счастливым и вручить вам этот подарок.

Протягивает большую коробку из-под импортных дамских сапог.

Алексей Никонорович. Сапоги? Мне?

Молодой человек. Вы знаете.

Алексей Никонорович. Но от кого?

Молодой человек. Вы знаете.

Алексей Никонорович. Нет, нет, мне этого не надо, возьмите это с собой. Поблагодарите и верните. Это, по-видимому, что-то чересчур дорогое.

Молодой человек. Что бы там ни было — это вам. Вы знаете, что это.

Алексей Никонорович. Большое спасибо вам за подарок, вернее, тому, кто вспомнил в этот день обо мне и преподнес его, и вам, что потрудились доставить его так поздно. А почему так поздно?

Молодой человек. Мне поручили доставить его к вам домой, когда гости разойдутся, но случилось так, что в этот промежуток времени у меня оказалось много неприятных и неотложных хлопот, и потому я не смог прийти раньше.

Алексей Никонорович. Мне очень жаль, что в этот вечер у вас произошли неприятности. Мне бы хотелось, чтобы всем сегодня было так хорошо, как мне, честное слово, я чувствую себя снова молодым и всеми любимым.

Молодой человек. Вполне может быть. Да, у вас очень уютно. Хотя вы немного отстали от времени — ведь уже февраль, а у вас елка наряжена.

Алла. Ребенок не позволяет. Все не решимся.

Алексей Никонорович. Не откажетесь выпить с нами рюмочки две-три, мы, как видите, решили продолжить официальный банкет, так сказать, на семейном уровне?

Молодой человек. Вы прекрасно знаете, что ни за какие блага в мире я не стал бы с вами пить. Я все сделал, что меня просили. Прощайте! (Быстро уходит.)

Алла. Какой нахал! Пришел, принес от кого-то подарок к при этом нахамил на полную катушку ни с того ни с сего. Надо было тебе его пригласить — ты разве не видишь, с кем имеешь дело, у него на лице написано, что он непробудный хам, у него не лицо, а натюр-морда! Мне даже стало как-то не по себе, пойди закрой дверь на цепочку. (Раскрывает картонку.) Ой! Да какая же прелесть! Какой изящный графинчик и пять бокалов. По-моему, это чистое серебро да еще инкрустированное бирюзой! Если это не подделка, то это музейная вещь. Нет, на подделку не похоже — вещи очень тяжелые, серебро или черненое, или действительно старинное. Господи! Да здесь на каждой вещи проба! Это золото! Такой прибор стоит рублей пятьсот. Сколько у нас там было? (Кладет на счеты.) Пятьсот двадцать один и как минимум кладем пятьсот… Итого — тысяча двадцать один! Вот теперь-то уж банкет окупился с головой! Ай да Савченко, ай да любимец публики, да если бы знать… Ну теперь к шестидесятилетию мы тебе такой банкет закатим! Как ты думаешь, от кого это?

Алексей Никонорович. От второго отдела.

Алла. Да? Здесь письмо — чистый заклеенный конверт.

Алексей Никонорович. Дай сюда! (Кладет в карман.)

Алла. Что же ты его не прочтешь?

Алексей Никонорович. А зачем читать? Я и без того знаю, что пишут в таких случаях. Поздравляем… желаем… Чего там читать?

Алла. Я пойду сполосну их на кухне. (Уходит.)

А л е к с е й  Н и к о н о р о в и ч  достает письмо, вертит его, потом прячет во внутренний карман. Возвращается  А л л а.

Давай перельем вино в этот графинчик и выпьем из него. В этих позолоченных бокалах светлое вино будет выглядеть золотым. И потом послушай, как они звенят, — серебряный звон, что может быть красивее для уха?

Алексей Никонорович. Не смей.

Алла. Это еще почему? Ты почему грубишь?

Алексей Никонорович. Извини. Я хотел сказать — не надо.

Алла. Почему?

Алексей Никонорович. Знаешь, вещь, кажется, действительно старинная, по-видимому, из комиссионки — надо на всякий случай ошпарить ее кипятком.

Алла. Я пойду поставлю чайник.

Алексей Никонорович. Знаешь, я не буду больше сегодня пить, меня как-то мутит.

Алла. Вполне понятно — ты намешал всего, чего мог, устроил в желудке коктейль. Я тебя же предупреждала, чтобы ты пил одну водку. Куда ты?

Алексей Никонорович. Спустись, достань «Вечерку» и «Литературку» — мы сегодня почту не вынимали.

Алла. Я боюсь. Вдруг там стоит этот хамоватый тип весь в черном?

Алексей Никонорович. Глупости. Я схожу сам. Кстати, почему мы никак не разденем елку? Что она, так и будет торчать тут?

Алла. Возьми на всякий случай что-нибудь тяжелое — мне ужасно не понравилось его лицо.

Алексей Никонорович. Глупости. (Уходит.)

А л л а  забирает графинчик и уходит на кухню. Некоторое время комната пуста, потом входит  А л е к с е й  Н и к о н о р о в и ч  с газетами. Он кладет газеты на стол, вытаскивает письмо, вертит его в руках, услышав шаги, запихивает за ремень брюк. Входит  А л л а.

Алла. Сомнений нет, это чистейшее серебро — проба самого высшего качества. Я рассмотрела в лупу. Ну что, его там нет?

Алексей Никонорович. Кого?

Алла. Ну этого черного хама?

Алексей Никонорович. Нет, на лестнице никого нет. Разве что он обернулся кошкой — черная кошка прошмыгнула мимо меня.

Алла. От такого всего можно ожидать. Ты говоришь, черная кошка? Это не к добру. Мне как-то не по себе.

Алексей Никонорович. Плюнь. (Садится в кресло и разворачивает газету.) Ну вот. Обещают морозы до тридцати градусов. Всю зиму прожили без морозов до февраля — и вот все-таки. Опять навозишься с мотором, или лучше не пользоваться мотором несколько дней? Морозы в феврале — это уже ненадолго. А вот здесь пишут — волк ходил по городу, а все думали, что собака, и не обращали внимания…

Алла. Из газеты выпало что-то.

Алексей Никонорович. Где?

Алла. Под креслом, нагнись. Да вот же — сбоку. (Поднимает голубую бумажку.) Это какой-то счет, хотя нет… повестка в суд… повестка в суд. Что такое?

Алексей Никонорович. В суд?

Алла (читает). «Повестка в суд. Гр. Савченко А. Н. просим явиться в суд двадцатого февраля к десяти часам по адресу… этаж… комната… В соответствии со ст. 73 Уголовно-процессуального… закона РСФСР… при неявке без уважительной причины вы можете быть подвергнуты приводу».

Алексей Никонорович. Чепуха какая-то!

Алла. Бред!

Алексей Никонорович. Начнем с того, что я абсолютно не понял, кого вызывают в суд — тебя или меня?

Алла. А тут и не указано. Тут написано «гр. Савченко А. Н.». Это может быть Савченко Алла Николаевна и может быть Савченко Алексей Никонорович.

Алексей Никонорович. Вот видишь! Серьезные повестки так никто не пишет. Это пошутил кто-то.

Алла. Наверное, этот в черном.

Алексей Никонорович. И потом, при чем тут суд — и мы с тобой? Мы ведь абсолютно честные люди! Это или шутка, или ошибка. Ложись спать, а я почитаю газету — завтра все объяснится. (Читает.) «Волка заметил милиционер второго участка Каимов, в прошлом житель деревни…» Хотя постой! Третьего дня я был свидетелем дорожной катастрофы — «Москвич» врезался в самосвал. К счастью, никто не пострадал, только перед автомобиля весь всмятку. Гаишник просил меня быть свидетелем в суде, но я сказал ему, что у меня много работы, что я заместитель директора большого предприятия, и попросил его найти кого-нибудь другого. Он пообещал, но сказал, что вызовет меня в крайнем случае, и записал номер моей машины и адрес.

Алла. Вот, черт возьми, еще на суды время тратить, и так вертимся целыми днями, как белки в колесах, видимся только ночью… Я погашу верхний свет?

Алексей Никонорович. Гаси. «Каимов приманил волка куском колбасы и набросил ему веревку на шею…»

Алла. Леха, а ты знаешь, мне кажется, что когда вызывают в качестве свидетеля, то сверху пишут — «в качестве свидетеля»: я однажды выступала свидетелем по делу одного уличного скандала.

Алексей Никонорович. А здесь нет?

Алла. Нет.

Алексей Никонорович. Ну, верно, забыли.

Алла. Нет, они этого не могут забыть. Они должны написать.

Алексей Никонорович. Но написали же они «гр. Савченко» и не обозначили ведь — гражданке или гражданину?

Алла. Ну это они как раз могли, ведь они не обязаны знать, что у нас с тобой одинаковые инициалы… а тут… постой. (Идет к телефону.) Сашук! Ты что не подходишь так долго? Я уже хотела бежать к тебе — думала, что ты утонул! Задремал? Ну, прости великодушно… У меня к тебе дело… Вот если, например, кому-нибудь судебную повестку пришлют, ну, из суда, так они обязаны или не обязаны писать — в качестве свидетеля, если свидетелем вызывают? Так. Так. Ну спасибо. Пока. Плавай. (Кладет трубку.)

Алексей Никонорович. Ну что?

Алла. Обязаны написать.

Алексей Никонорович. Так… Дай-ка ее сюда. Действительно не написано. В качестве кого — и пустая строка. Что бы это могло значить?

Алла. Вот так.

Алексей Никонорович. Так…

Стоят и смотрят друг на друга в растерянности. Темно.

АКТ ВТОРОЙ

Картина вторая

Та же комната. Супруги  С а в ч е н к о  стоят и смотрят друг на друга в растерянности.

Алла. Вот так.

Алексей Никонорович. Так… (Пауза. Берет повестку и откладывает ее в сторону.) Что бы там ни было, нам с тобой нечего волноваться. Мы с тобой честные люди. Это какая-то ошибка. Завтра все объяснится.

Алла. Безусловно. Идем спать.

Алексей Никонорович. Мне что-то расхотелось спать. Давай лучше разденем елку — а то уже февраль месяц, а она все торчит здесь. Только место в комнате занимает.

Алла. Конечно. Повсюду иглы мету — даже с простыни стряхиваю. Я бы выбросила ее еще месяц назад, да Лада крик поднимает.

Алексей Никонорович. Ну, не можем же мы ее держать до следующего Нового года. Надо как-нибудь объяснить ей — что елка бывает раз в году, а то какой же это праздник?

Алла. А чего объяснять? Разденем сейчас — и все, и ты спустишь ее во двор. Пусть завтра плачет. (Берет из кухни табуретку и залезает на нее.) Достань ящик из-под шкафа. Постой, я уложу на дно ваты.

Алексей Никонорович. Я вот что думаю, не заявил ли кто-нибудь на нас, что мы принесли на банкет свою водку?

Алла. А кто мог это знать, кроме официанток и метрдотеля? Но они получили свое: метрдотелю я дала двадцать, а трем нашим официанткам по десятке, кроме того, я дала по пять рублей двум чужим официанткам, чтобы они не занимали пустые столики в зале. Не станет же кто-нибудь из них заявлять сам на себя.

Алексей Никонорович. Вот они-то и заявили. Ты дала им слишком мало.

Алла. Глупости. Они получили совсем ни за что, пять рублей ни за что — ведь тоже деньги. И потом, кому плохо от того, что мы принесли свою водку из магазина?

Алексей Никонорович. Государству.

Алла. В конце концов, мы могли заказать только одно вино — государство же нас не обязывает непременно пить в ресторане водку. Если на то пошло, мы бы могли обойтись одним вином. Я договорилась с метрдотелем, чтобы счет был не меньше, чем пятнадцать рублей на человека.

Алексей Никонорович. А с водкой бы получилось в два раза дороже.

Алла. Вот еще! По тридцать рублей! Если бы не этот подарок второго отдела, мы бы и так остались в кошмарном накладе. И потом, что ты говоришь — повестка лежит в ящике, наверное, со вчерашнего дня, мы не брали вчера почту, а банкет только-только кончился. Даже если бы кто-нибудь хотел на нас заявить, когда бы он успел? Снимай-ка макушку!

Алексей Никонорович. Не снимается что-то. Боюсь, треснет. Сейчас. Попробуй-ка вытащи оттуда ветку.

Алла. Сейчас треснет. Попробуй сам.

Алексей Никонорович (снимает шпиль). Смотри-ка, ветки как разрослись и искривились. Прямо подагрические пальцы. Вот ведь интересно — воды не было, а она росла. (Начинает снимать сверху игрушки.) Легче обламывать веточки, чем стаскивать с них игрушки. Ветки очень хрупкие, ломаются легко — елка совсем засохла. Держи.

Алла. Снимай вон того зайку сначала, а то сиреневый шар упадет.

Алексей Никонорович. Пожалуйста, милости просим, вот вам зайка. А что, если кто-нибудь из института заявил, что мне незаконно выдали две премии на банкет в ресторане?

Алла. Почему незаконно? В адресе от руководства ясно сказано, что за отличную, честную многолетнюю работу и в связи с пятидесятилетием руководство поздравляет тебя и награждает ценным подарком. Ты мог бы за эти деньги — четыреста рублей — иметь ценный подарок, а ты истратил им же на банкет!

Алексей Никонорович. Ну это четыреста. А ведь я получил еще четыреста, будто бы премию за работу, на самом же деле я в этой работе не участвовал!

Алла. Ну и что же? Ведь это с разрешения директора. Что же делать, если у организации нет иных средств наградить своих лучших работников в день пятидесятилетия за двадцать лет безукоризненной работы? И потом, ты же ни копейки не взял себе — все пошло на банкет, разве не так?

Алексей Никонорович. Конечно так. Честно говоря, ведь мне даже этих денег не хватило.

Алла. То есть как это не хватило? Мы ведь считали — получилось семьсот восемьдесят семь.

Алексей Никонорович. Плюс десять бутылок пшеничной водки из магазина по восемь рублей.

Алла. Господи! Ведь это еще восемьдесят рублей. Откуда же ты взял деньги, чтобы расплатиться?

Алексей Никонорович. Слава богу, я предвидел этот случай. Я взял сто рублей в счет зарплаты.

Алла. Ты израсходовал две трети будущей зарплаты? А как мы будем жить следующий месяц? Что же нам, сесть с Ладой на черные сухари? Что за дурацкий обычай устраивать банкеты на сто человек!

Алексей Никонорович. Не волнуйся. Я как-нибудь выкручусь. В крайнем случае отдадим что-нибудь в ломбард.

Алла. Господи! Опять ломбард. Я ведь так и не ношу своего золотого браслета, который мне подарила твоя мать. Надоело!

Алексей Никонорович. Не волнуйся ты так. Выкрутимся. И потом, за этими ребятами из министерства не заржавеет — все премии за наши работы подписывают ведь они. Держи-ка этого мишку или сосульку… и как это они так делают, что не поймешь, кто есть кто?

Алла. План, наверное, выполняют, штампуют не глядя. Так кто, ты думаешь, мог заявить про премию?

Алексей Никонорович. Тот, кого я не пригласил.

Алла. Но ты ведь пригласил пятьдесят человек. Не мог же ты пригласить две тысячи!

Алексей Никонорович. Вот то-то и оно. Я тебе не говорил, на профкоме, где утверждалась моя вторая премия, выступил один мой подчиненный и сказал, что я не имею отношения к этой работе и он против, чтобы мне давали премию.

Алла. Директор согласился, а он против?

Алексей Никонорович. А он против.

Алла. Ну и дурак. Кто же его стал слушать!

Алексей Никонорович. Представь себе, послушали — мне ведь хотели дать пятьсот, а так четыреста дали, на всякий случай, мало ли что, еще пожалуется.

Алла. Вот мерзавец! А ты его на банкет, конечно, не пригласил?

Алексей Никонорович. В том-то и дело, что пригласил.

Алла. После такого?

Алексей Никонорович. Да.

Алла. Ну а ему стыдно стало?

Алексей Никонорович. Нет. Он отказался.

Алла. Неужели отказался? Ты его с женой пригласил?

Алексей Никонорович. У него нет жены. И знаешь, что он мне сказал, когда отказался?

Алла. Что?

Алексей Никонорович. Он сказал мне: «Я считаю, что не должность рождает авторитет, а авторитет должность».

Алла. Что же он имел в виду?

Алексей Никонорович. А леший его знает. Сказал, повернулся и ушел.

Алла. Ну а ты?

Алексей Никонорович. Черт его знает, я разозлился, он давно против меня мутит воду, работать ленив, а все критикует. Мне передали, что он, например, сказал про меня, что я давно не специалист, а хозяйственник.

Алла. Вот наглец. Ну а ты?

Алексей Никонорович. Ну на этот раз я догнал его и сказал, что если ему не нравится со мной работать, то пусть переходит в другой институт. Я его задерживать не стану.

Алла. Ну а он?

Алексей Никонорович. Через полчаса он принес заявление об уходе.

Алла. Так быстро?

Алексей Никонорович. Да.

Алла. Ну этот и донес. У него все давно обдумано было. Не может человек в одну минуту раз — и заявление. Он сколько у тебя работает?

Алексей Никонорович. Года четыре. Он молодой еще.

Алла. Ну и что же, что молодой? Такие-то как раз с детства в эту сторону развиваются. Ну за премию-то я не беспокоюсь, раз директор подписал, а вот… Слезь пока и снимай снизу. (Звонит.) Алло! Сашук! Ты чего не спишь? Агату Кристи читаешь? И не страшно? Я бы одна в квартире не решилась. Сашук, у нас вот тут с Алехой спор вышел: если, например, начальник говорит подчиненному в ответ на грубость, что не возражал бы, если бы тот ушел, и тот подает через полчаса заявление, что, может тот подать в суд? Ну… за злоупотребление служебным положением? И сколько могут дать? Да не зарплаты в другом месте, а начальнику суд? Угу… угу… Поняла. Спасибо. (Кладет трубку.) Это дело неподсудное. В крайнем случае его просто восстановят на работе. А потом, повестка-то пришла вчера, когда он успел подать в суд? Вообще все, что связано с банкетом, сюда не относится, слишком мало прошло времени, чтобы тебя уже вызывали в суд. Снимай, снимай эти бусы. Что, запутались? Так ты сними сначала этот золотой шар. А где зажим? Посмотри на ветке.

Алексей Никонорович. Держи.

Алла. Ты снимай сразу с зажимами, а то без зажимов игрушки бросовые. Знаешь, ящика будет маловато. Сходи посмотри в кладовой. Ну вот опять без зажима. Смотри на ветке.

Алексей Никонорович. На ветке нет.

Алла. Значит, на полу. Прошу же тебя, снимай внимательней. Спускайся теперь, ищи. (Начинает искать.) Нигде нету. Раззява. Ладно, будем подметать, может, найдем. Залезай наверх. Да вот же она. Ты на нее наступил. И куда ты смотришь. Стой. Давай сядем. Я все поняла. Это не тебя вызывают в суд, а меня.

Алексей Никонорович. Тебя? Что же ты сделала в своей работе? У тебя ведь там одни бумажки.

Алла. Да не на работе. На улице. То есть в метро.

Алексей Никонорович. Поругалась с кем-нибудь?

Алла. Нет.

Алексей Никонорович. Неужели подралась?

Алла. Нет. Слушай. В прошлое воскресенье я засиделась поздно у Лильки и возвращалась в метро. Ты знаешь, я обычно стесняюсь закрывать глаза в транспорте, а тут сами так и падают, в общем, ехать, как ты знаешь, далеко — так и заснула.

Алексей Никонорович. К чему ты это рассказываешь?

Алла. Слушай. Просыпаюсь, когда уже одна остановка до конца осталась, то есть до нас. А голова легкая-легкая, хорошо так. Поправила волосы — а моей новой пыжиковой шапки у меня на голове нет. Смотрю по сторонам — вагон почти пустой, только в самом конце мужчины дремлют, наверное, перепили; один на сиденье растянулся, другой так сидит, носом клюет, а все другие люди у дверей столпились, и последним высокий такой стоит в моей шапке и что-то в портфель запихивает. Ах, ты, думаю, вор паршивый, а еще в дубленке, тоже где-нибудь, наверное, украл. Ну вот, пересела я поближе к выходу, дождалась, когда все перед ним сошли, а как только он ногой из вагона шагнул, я разбежалась и — прыг, дотянулась все-таки и свою шапку у него с головы сорвала, в это время двери закрылись, поезд поехал, а он стоит и с открытым ртом так на меня и смотрит — видно, не ожидал такой прыти от меня, голубчик. Ну, надела я шапку, сижу довольная, вышла на своей конечной, надеваю капюшон, чтобы шапку не испортить, — снег в тот день был, а из капюшона мне в руки вторая шапка вываливается, моя. (Выходит и приносит на стол две одинаковых пыжиковых шапки.) Вот так.

Пауза.

Алексей Никонорович. И правильно. Правильно тебя в суд вызывают! Зачем тебе понадобилось срывать с порядочного человека шапку? Ты сама же говоришь, что одет был в дубленку! Вечно ты всех подозреваешь! Подумать только, с приличного человека сорвать в метро шапку! Как тебя угораздило?

Алла. А ты не знаешь, сколько теперь такая шапка стоит? И сколько еще доплатить нужно, чтобы ее достать? И потом, сейчас в городе эпидемия срывания шапок на улице, я сама по радио слышала, что такой процесс был, и вполне приличные люди оказались — молодые инженеры какие-то.

Алексей Никонорович. Но от того же, что встречаются воры, нельзя же считать, что все, кто встречаются, воры. Это истинно женский силлогизм.

Алла (встает и звонит по телефону). Алло! Сашук? Ну как, не умер еще от страха? А что ты не спишь? Кофе много напился? Так там же был не кофе, а бурда, в чайнике заварили. Ах, дома напился? Слушай, Сашук, вот тут мы с Алехой беседуем — да, да, такой день, не спится, — так у нас спор зашел: вот если кто на улице стащил с головы у человека шапку, в суде сколько ему дадут? Пыжиковую. Да нет, не в комиссионном, в суде сколько дадут? Угу… угу… угу… Ну спасибо. Прости за беспокойство. Хорошо, буду позванивать, чтобы не умер со страху. (Кладет трубку.) Преступление против личной собственности граждан. Статья сто сорок пять, грабеж — открытое похищение личного имущества граждан, наказывается лишением свободы на срок до трех лет… (Плачет.)

Алексей Никонорович. Ну, ты не бери по максимуму — это в первый раз, потом у тебя ребенок маленький.

Алла (плачет громко). Ладушка без меня тут в четвертый класс перейдет. А ей надо тетрадки каждый день проверять — она невнимательная очень. В школе ее задразнят — мать в тюрьме сидит…

Алексей Никонорович. Я, я буду проверять. (Пауза.) И скажу, что ты в длительной командировке. И потом, может быть, ты расскажешь все на суде, как оно было, и тебя простят? Ведь это как бы стихийное бедствие… А чего ты объявление сразу не дала?

Алла. Да, как же, поверят мне! Подумают, что анекдот рассказываю. Да и где давать-то?

Алексей Никонорович. На той станции, где ты его ограбила. Наверху.

Алла. Да он, наверное, приезжий…

Алексей Никонорович. Все равно надо объявление дать. И вообще, надо было отнести шапку в милицию. Зачем ты держишь дома чужую шапку?

Алла. А зачем она в милиции? Там возьмет ее кто-нибудь себе, и все дела.

Алексей Никонорович. Ну и пусть возьмет. Ты должна отнести. Завтра же с утра отнесешь шапку в милицию и повесишь объявление, где она находится. До того, как пойдешь в суд. (Залезает на табуретку.) Держи бусы, только аккуратно, а то они рассыплются, завяжи там узелок на конце, а то я нечаянно оборвал. Хотя постой. Как же он мог тебя разыскать? Если, как ты говоришь, свидетелей не было и если тебя не задержали на следующей станции метро, то как же они могли узнать твой адрес, фамилию и все прочее? Нет, это абсолютно невозможно. Живи спокойно. Только вот надо бы объявление повесить.

Алла. Да какое объявление? У кого на прошлой неделе сорвали в метро с головы шапку, просят позвонить по телефону и т. п., чтобы он подумал, что с него дубленку стащат?

Алексей Никонорович. Ну в стол находок отдать, в метро имеется.

Алла. А если бы с тебя сорвали шапку, ты бы немедленно обратился за ней в стол находок?

Алексей Никонорович. Во всяком случае шапку надо отдать. Нам не нужно в доме краденых вещей.

Алла. Если тебе так хочется непременно избавиться от нее, пойди и выброси ее в урну.

Алексей Никонорович. Ну дело твое. Но чтобы краденых вещей в доме не держала. Чтобы я ее больше у себя дома не видел.

Алла. И не увидишь. Я ее Сашке ко дню рождения подарю… Нет, продам по своей цене — все-таки лучше, чем взять своими руками подарить чужому дяде. Сделаю хоть доброе дело. Сашка нам все же товарищ. А то у него вон кроличья — и вся облысела.

Алексей Никонорович. Ну да ведь тебя не уговоришь, делай как знаешь. В конце концов, тот, в дубленке, сам проморгал свою шапку — мог бы тут же на станции заявить, и тебя бы задержали.

Алла. А я и вернулась, спрашивала: никто шапки не спрашивал? Никто, говорят. Ничего, дубленку купил — купит и еще одну шапку, не из бедных, видать.

Алексей Никонорович. Слушай, эта гирлянда никак не отцепляется, запуталась вся. Придется разрезать. Дай-ка ножницы.

Алла. Ну уж нет, ты распутай. И так каждый год на игрушки сколько денег выбрасываем.

Алексей Никонорович. Никак не поддается, проклятая, ишь ведь скрутилась. Послушай, а что, если эта повестка из-за «ладушки»?

Алла. Что из-за Ладушки! Думаешь, она в школе что-нибудь украла?

Алексей Никонорович. Этого еще недоставало. От этого Бог, слава богу, помиловал. Из-за машины, из-за нашей голубой «ладушки»?

Алла. А что из-за машины? Не у одних нас машина. Ведь ты же ее не украл?

Алексей Никонорович. Это как посмотреть. Я ведь сначала, ты помнишь, на базаре купил потрепанный «москвич». На нем и ездить-то было нельзя — помнишь, под мостом застряли, а девятьсот рублей заплатил. У Шурки тогда за ту «победу» взял и заплатил. Так я ее потом на завод знакомому директору отдал — он мне ее отремонтировал почти без денег. Дальше я ее за три тысячи продал, еще с Шурки опять взял, ведь и у «победы» теперь другая цена, и на работе «ладушку» купил. Вообще-то многие так и делают — купят машину, а потом меняют на лучшую. Это называется — обменять машину. Вон Шурка уже с той «Победы» до двадцать четвертой «Волги» доменялся.

Алла. Если все автомобилисты так делают, то почему одного тебя в суд? А кто мог донести?

Алексей Никонорович. Да любой, кто прикинет мои доходы и расходы. Или грузин, кому я «москвича» продал, одумался, что переплатил.

Алла. Сам на себя? Нет, здесь что-то не так. (Звонит по телефону.) Сашук! Я тебя что, разбудила? Нет? Ищешь все убийцу? Ну, ищи. У меня к тебе вот какой вопрос, если кто-то имел старенького разваленного «москвича», а потом новенькую «ладу», ну, например, такую, как у нас, за те же деньги, сколько ему дадут. Угу… угу… угу… Поняла. Спасибо, Сашук. Ищи скорей убийцу, должен же он хоть под утро попасться. (Кладет трубку.)… Хозяйственные преступления. Статья сто пятьдесят четвертая — спекуляция, то есть скупка и перепродажа товаров или иных предметов с целью наживы, наказывается лишением свободы на срок до двух лет…

Пауза.

Алексей Никонорович. Так… А что, в тюрьме просто сидят в камерах на нарах весь срок?

Алла. Скажешь тоже. Государству от этого какая польза? Сидят только пока следствие идет. Следственный изолятор, кажется, называется. В тюрьме работают.

Алексей Никонорович. А где?

Алла. Кто где, наверное, кому как повезет. Кто на лесозаготовках, кто в рудниках.

Пауза.

Алексей Никонорович. А жен туда не пускают?

Алла. А бог их знает… Может, и пускают. Не в тюрьму, конечно, а в дом на поселение. Ты хочешь, чтобы я с тобой жила? (Пауза.) А о дочери ты думаешь? Уж на поселении вряд ли найдутся английская и музыкальная школы. Ты же сам хочешь дать ей хорошее образование.

Пауза.

Алексей Никонорович. А вдруг есть?

Алла. Ну если есть, тогда и мы поедем. Только надо узнать заранее. Господи, да не дергай ты так — три шара в куски разлетелись! Опять в следующем году новую коробку покупать.

Алексей Никонорович. В следующем году мы, видно, елку в тайге снегом украсим.

Пауза.

Алла. А чего это нам все надо да надо? Вот ведь на реке Амазонке, я читала, нашли племя — голыми ходят да травкой питаются, а их спросили: что вам нужно? — они говорят: ничего, у нас все есть… (Пауза.) И нужно было тебе за этой машиной гоняться. Могли бы и без машины прожить, у метро живем.

Алексей Никонорович. И это ты говоришь, ты?! Ты, которая с утра до вечера мне твердила о колесах! У Левашовых колеса, дескать, у Игнатьевых, даже у Сашки новый «Запорожец», а ведь он холостяк!

Алла. А ты бы меня не слушал. Раз заработанных честных денег на машину не хватает.

Алексей Никонорович. Да я и сам, по правде говоря, о машине давно мечтал. В машине я выгляжу выше ростом, скорость внушает мне уверенность, и вообще, с машиной я чувствую себя человеком. Это для меня психотерапия, что ли.

Алла. Так бы говорил. А то на меня готов все свалить. Давай собирай осколки. (Собирает осколки шаров.)

Алексей Никонорович. Ты осторожнее, тут очень мелкие остались, а то в палец вопьется и не вытащишь.

Алла. Я сейчас мокрой тряпкой соберу. И тряпку выброшу.

Алексей Никонорович. Слушай, а может быть, это не из-за машины, а из-за гаража?

Алла. А что из-за гаража? Не ты первый гараж там поставил.

Алексей Никонорович. В том-то и дело, что я.

Алла. Так ты же говорил, что Левитин?

Алексей Никонорович. А на самом деле я. Я поставил, а Левитин каждый вечер гулял со мной до леса, чтобы узнать, снесут мой гараж или нет. А уже через полгода, когда увидел, что никогда, сварил тоже гараж и поставил.

Алла. Вот жулик! За чужую спину спрятался. Но что гараж — теперь-то там все забором обнесено, вроде как бы кооператив, гаражей пятьдесят там стоит, я примерно сосчитала. Взносы небось каждый месяц платим.

Алексей Никонорович. Да кому платим-то! Левитину — вот кому.

Алла. А зачем Левитину?

Алексей Никонорович. А бог его знает, он говорит, что кому-то отдает… А ты представь себе такую ситуацию: кто-то в городе на свободном участке земли недалеко от парка сварил за бесценок у знакомого директора на заводе гараж и поставил. Никто внимания не обратил. Тогда другие поставили. Да забором огородили. И вот милиция спохватилась, а на пустых городских землях кооперативный гараж вырос. А там, может, дом запланирован. Стали искать зачинщика — и нашли. Его и наказать решили, а то каждый гараж будет ставить, где ему заблагорассудится…

Пауза.

Алла. А зачем тебе так уж гараж понадобился? Ну, стояла бы машина под окном.

Алексей Никонорович. А ты что, не знаешь, что машина на улице портится?

Алла. Ну, укрывали бы брезентом.

Алексей Никонорович. Да, вон Сашка укрывал, так у него в прошлом месяце все потроха вынули, а потом еще шины сняли.

Алла. Надо срочно позвонить Илье Григорьевичу… Не может быть, чтобы в таком случае он ничего не знал.

Алексей Никонорович. Ты с ума сошла. Сейчас же три ночи.

Алла. Ничего, если он получил повестку, то тоже не спит. Он ведь еще и взносы получает. Ему первому и впаяют. (Звонит.) Илья Григорьевич? Бессонница? Ну это пройдет. Это Савченко Алла. Простите, если я вас разбудила, скажите: там с гаражами все в порядке? А вы повестки из суда не получали? Угу… угу… Поняла. Ну, простите. (Кладет трубку.) Нет, они ничего не получали.

Алексей Никонорович. Еще получат…

Алла. Ты думаешь? (Звонит по телефону.) Сашук! Все вместе убили? Ну хорошо, значит, за дело. Послушай, вот тут у нас с Алехой спор зашел, что если кому-нибудь вздумалось сварить гараж и без разрешения в черте города поставить, сколько ему дадут? Да нет, не денег за гараж, нет, нет, никто не продает, просто мы чисто принципиально спорим, сколько дадут? В суде сколько дадут? Угу… угу… Поняла. (Кладет трубку.)… Преступление против порядка управления. Статья сто девяносто девятая — самовольное строительство, наказывается исправительными работами на срок от шести месяцев до одного года с конфискацией незаконно возведенного строения…

Алексей Никонорович. Так я все же разрежу эту гирлянду.

Алла. Ну, режь. Постой, постой. Не горячись так. По всей видимости, эта повестка все-таки мне.

Алексей Никонорович. Ты что же, еще кого-нибудь ограбила?

Алла. Нет. То есть… да. Помнишь две дубленки, которые ты мне в прошлом году из командировки в Румынию привез, так я одну Лидочке продала, другую — Райке.

Алексей Никонорович. Вон оно что. То-то я их на тебе не вижу. Зачем же ты продала?

Алла. А ты что хотел, чтобы я две дубленки носила?

Алексей Никонорович. Ну да. На смену. Для разнообразия.

Алла. Для разнообразия. Да они же одинаковые, как две капли воды! И размер пятьдесят — не мой.

Алексей Никонорович. А у тебя разве не пятьдесят?

Алла. Прожил с женой пятнадцать лет и не знает, какой у нее размер. Да, конечно, в плечах у меня пятьдесят, в бедрах сорок шесть, а в талии сорок четыре.

Алексей Никонорович. Ну, и носила бы на плечах, при чем тут талия, ведь они балахоном.

Алла. А на сварку гаража откуда бы ты денег взял? И на ремонт дачи?

Алексей Никонорович. За сколько же ты их продала?

Алла. По тысяче рублей.

Алексей Никонорович. За штуку?

Алла. Ну не за десяток же!

Алексей Никонорович. Этого нам еще не хватало. Они стоят по двести пятьдесят лей, то есть на наши деньги по триста рублей. Это же международная спекуляция, самая настоящая фарцовка!

Алла. А ты что, хотел разве, чтобы я их по сниженным ценам продала?

Пауза.

Алексей Никонорович. А кто-нибудь из них мог заявить?

Алла. Райкина свекровь могла заявить. Райка-то не могла. Она как в нее влезла — так к зеркалу и приросла. Раскраснелась, глаза блестят. Попроси я две тысячи — она бы украла у кого-нибудь да мне бы дала. А вот свекровь ее могла донести — она каждую копейку на Райкином туловище считает. Она, смех сказать, белье ей в детском мире покупает, с зайчиками на одном месте! (Звонит до телефону.) Сашук! Ну что, есть убийца? Подозреваешь одного? Ну, раз подозреваешь, значит, не тот, у Агаты не догадаешься. Слушай, вот тут у нас слово за слово разговор все дальше пошел — что, если кто-то из-за границы что-то привез и продал в три раза дороже, чем там, сколько ему могут дать? Ну, скажем, дубленку?! Да не долларов, никто не продает, я чисто принципиально… Да нет, не в комиссионном, в суде сколько дадут? Угу… угу… Поняла. Спасибо. Ну как найдут убийцу — звони, мне тоже стало интересно. Да нет, мы все равно не спим. Такой день, знаешь. (Кладет трубку.)… Статья восемьдесят восьмая — спекуляция валютными ценностями, наказание лишением свободы на срок от трех до восьми лет…

Алексей Никонорович. Клади себе по минимуму. На первый раз будут снисходительными. И ребенок к тому же у тебя. Охрана материнства.

Алла. Три года. Ладушка моя в четвертый класс перейдет. И в школе… а если восемь?

Алексей Никонорович. На первый раз порядочной женщине восемь не дадут.

Алла. А разве это первый? А сапоги из Болгарии? А платья из Финляндии?

Алексей Никонорович. Так ты их что, продавала?

Алла. А ты думаешь, дарила? Или ты все это привозил, чтобы Райка да Лидка лучше одевались?

Алексей Никонорович. Так ты же сама все по большой цене всегда покупаешь. Вон туфли за сто рублей у Лидки французские купили, шаль мохеровую за сто пятьдесят у кого-то…

Алла. Так что, мне будет легче, если и их посадят? Этой коробки нам уже маловато. Я посмотрю в кладовой, не найдется ли там побольше. (Уходит.)

Алексей Никонорович. Я думаю, что тебе не следует волноваться — это повестка из-за дачи.

Алла (входя). Сколько раз тебе говорила — не выбрасывай никогда больших коробок. Я нашла только две маленьких, но они будут малы. А куда ты дел коробку от телевизора?

Алексей Никонорович. Бог ее знает, десять лет уже прошло.

Алла. А если и десять, коробка места не пролежит. Придется раскладывать в эти. Подожди, сначала проложу их ватой. А что из-за дачи? Закон же был на твоей стороне — сестра твоя умерла, а мама живет далеко, она все равно не могла пользоваться этим дачным садовым кооперативом, она дала нам письмо к председателю кооператива, и мы оказались единственными наследниками.

Алексей Никонорович. В том-то и дело, что незаконными. Законные наследники для дачного кооператива только мать, отец, муж, жена, а брат, сестра, племянница — уже не наследники. То есть в каком-то смысле они наследники, если других нет и нет завещания, но наследники только тех денег, которые можно получить за это хозяйство, но только по государственной цене. А государственная цена этому домику с четырьмя яблонями на клочке земли — полторы тысячи, я узнавал. А истинная цена этому домику возле самого леса и речки в сорока минутах от города — тысяч двадцать пять.

Алла. Да, таких участков уже давно не дают. Эти участки давали сразу после войны, а теперь на участки до станции едут три часа и оттуда на перекладных еще два. Так кооператив же сразу признал нас владельцами участка, как только получил письмо твоей мамы с отказом от участка в твою пользу.

Алексей Никонорович. В том-то и дело, что кооператив признал нас владельцами участка не как только председатель кооператива получил письмо мамы, а как только директор завода, которому принадлежит этот кооператив, получил от меня пятьсот рублей.

Алла. Ты дал ему пятьсот рублей? Но ты ничего не говорил мне об этом. Ты что-то сочиняешь на скорую руку. Откуда ты достал эти деньги?

Алексей Никонорович. Попросил у Шурки, в счет той «Победы». Противно было, но попросил. Откуда бы я иначе их взял?

Алла (звонит по телефону). Сашук! Испугала тебя? Старушка уже отпала? Теперь подозрение на ребенка? Ну этого не может быть. Этого даже Агата себе не позволит — сделать преступником ребенка. Слушай, у нас тут слово за слово один спор вышел… да вот никак не заснуть… Да, тоже перепились кофе… Что, если кто-нибудь взятку кому-то дает, чтобы получить садовый кооператив, который не то что чужой, но прямо, то есть по закону, ему не принадлежит, сколько он получит? Нет, не денег от частного покупателя, а в суде, в суде сколько ему лет дадут? Да нет, не судебные прения, просто про знакомых… Угу… угу… угу… Поняла. Спасибо. Ищи убийцу, как только найдешь — звони, ты меня заинтриговал. (Кладет трубку.)… Должностное преступление. Статья сто семьдесят четвертая — дача взятки наказывается лишением свободы от трех до восьми лет, если не имело места вымогательство или если лицо, давшее взятку, добровольно не заявило о случившемся…

Алексей Никонорович. Клади по среднему — шесть. Сколько там набежало?

Алла. У меня три, у тебя девять.

Алексей Никонорович. Я думаю, этот старый дождь можно выбросить. Он весь как-то съежился, мятый какой-то. Ох, ты опять вдребезги. Ты не поранилась?

Алла. Нет! Но мой шар, мой любимый разноцветный шар, у него внутри как будто лампочка сияла, может быть, там и была лампочка? Сейчас поищем. Нет, одни осколки, лампочки нет! Вечно ты все перебьешь — руки у тебя кривые!

Алексей Никонорович. Нашла о чем беспокоиться! Ты-то в Москве останешься — купишь. Этих шаров полно в «Детском мире», я видел.

Алла. А ты уверен, что я здесь останусь?

Алексей Никонорович. Абсолютно. У тебя на три года едва хватило, а у меня на девять, да еще гак у меня в кармане.

Алла. Какой такой гак?

Алексей Никонорович. Да укладывай ты поскорее, а то и так всю ночь провозились — смотри, светает уже. Ладка проснется — крик поднимет. А так без нее вынесем — скажем, Дед Мороз приходил и в лес забрал. Эти звезды выброси, они из картона.

Алла. Как раз эти звезды из картона еще как пригодятся — их лучше всего провозить, стеклянные игрушки побьются, а этим ничего не сделается.

Алексей Никонорович. Ты что думаешь, я в тюрьме буду елку наряжать?

Алла. Почему ты? Я!

Алексей Никонорович. Ну что ты еще натворила? Кого раздела?

Алла. Да я в овощном, думаешь, как все достаю?

Алексей Никонорович. Ну ты говорила, там у тебя подруга, Зина.

Алла. Подруга! Ты думаешь, они о дружбе что-нибудь понимают в овощном? Деньги я ей плачу.

Алексей Никонорович. Ну и все платят.

Алла. Все в кассу платят, государству, а я ей в руки плачу.

Алексей Никонорович. Зачем же ты это делаешь?

Алла. А затем, чтобы она мне бананы, мандарины и клубнику давала, затем, что дети любят все это и им нужны витамины, затем, что ты любишь шампиньоны, запеченные в духовке с сыром и жареным миндалем, и затем, что я не могу целыми днями стоять в очередях!

Алексей Никонорович. Но ведь это…

Алла. Вот именно!

Алексей Никонорович. Но кто мог донести?

Алла. А ревизор, если она попалась, она ведь брала деньги из рук в руки, наверное, не у одной меня.

Алексей Никонорович (звонит по телефону). Сашук! Кого убила? Ах, детектив, господи, ты меня напугал! У, господь с ней, с Агатой Кристи, наша жизнь, брат, почище, чем выдумки этой старушки. Ты меня вот по какому вопросу проконсультируй — у меня тут с Аленой спор вышел: если, скажем, продавщице деньги прямо в руки, не через кассу давать, сколько давать, сколько дадут? Да не продуктов, лет сколько дадут, если расколется? Угу, угу, угу, понял. Пока, спи. Коррупция… дача взятки, статья сто семьдесят четвертая, лишение свободы от трех до восьми лет. Клади по минимуму. Сколько у тебя набежало?

Алла. Шесть. Как ты думаешь, первый ряд перекладывать ватой или только сверху?

Алексей Никонорович. Конечно, каждый ряд индивидуально. Шары-то от малейшей вибрации катаются, трутся боками, и краска стирается. Держи два.

Алла. Я ведь еще две взятки дала, если захотят раскопать…

Алексей Никонорович. Когда? Вот и приехали. Ты что же, тайком от меня деньги раздаешь?

Алла. Да ты знал.

Алексей Никонорович. Ничего я не знал.

Алла. Нет, знал, ты сам договаривался, только я платила.

Алексей Никонорович. Ну, не втягивай меня, пожалуйста, в свои махинации, у меня и своих довольно. Это когда я договаривался о взятке?

Алла. Когда учительниц приглашали к Ладушке — одну из музыкальной школы, другую из английской.

Алексей Никонорович. Ха-ха! Ну и что же, все учителей детям берут, вон объявления на всех столбах, это никакая не взятка, что же теперь уж и учителя за свои деньги взять нельзя? Ну и перепугала ты меня, мать. Как бы мне вот этого петуха ухватить — никак не слезает, подлый, присосался.

Алла. Учителя-то можно взять, да не завуча из той школы, наверное, в которую ребенок будет по конкурсу поступать.

Алексей Никонорович. Так ее же комиссия принимала, а не завуч. У нее нашли способности и к английскому языку и к музыке.

Алла. А ты попробуй не прими ученицу завуча, в другой раз завуч у тебя способностей не найдет — вот тебе и вся комиссия. По обоим предметам Ладка еле на тройки тянется, я уж ее учительниц и на пироги приглашаю, и сувениры и конфеты дарю — не помогает; видно, совсем способностей нет.

Алексей Никонорович. А ты это брось. Ну, могут годик начислить, если придется. Но впредь чтобы никаких чаев с учителями. Сувениры еще так-сяк, а чай оставь. Надо Ладу приучать честно трудиться. Так сколько у тебя набежало?

Алла. Семь. Знаешь, у меня еще в паспорте возраст подделан.

Алексей Никонорович. Этого еще не хватало. На сколько же?

Алла. На три года.

Алексей Никонорович. Зачем тебе это было нужно?

Алла. Не знаю… В первую встречу сказала тебе, что мне двадцать пять, а потом уже неудобно как-то стало.

Алексей Никонорович. Дура!

Алла. Да, дура, а ты женился бы на мне, если бы знал, что мне уже двадцать восемь?

Алексей Никонорович. Женился — не женился? Это уже серьезно! Это же подделка документа! Это уже на полную катушку карается законом! (Звонит по телефону.) Сашук! Кто повесился? Тьфу, черт, как ты меня напугал, опять Агата, ну бог с ней, хотя хорошо, что ты ее читаешь и я могу о тобой снова проконсультироваться. Послушай, вот мы опять с Аленой поспорили, сколько надо дать, когда документ подделывают… Ну паспорт… да не заплатить сколько, сколько получить надо, да нет же, я не подделываю, я только спрашиваю, сколько за это дать могут, да не денег, лет сколько могут дать? Угу… угу… угу… Понимаю. Спасибо. (Кладет трубку.) Преступление против порядка управления. Статья сто девяносто шестая — подделка документа, предоставляющего права или освобождающего от обязанностей… наказывается лишением свободы на срок до двух лет… Сколько набежало?

Алла. Девять.

Алексей Никонорович. А вот эта гирлянда мне очень нравится. Так и играет, как драгоценность. Отвязывай ее снизу, а то она сейчас запутается вокруг ствола.

Алла. Стой! Сейчас обоим нам поднавалится. Помнишь, в прошлую субботу мы на дачу ездили яблони окуривали, на лыжах катались, поздно возвращались, было темно, Ладка спала. Помнишь, что-то черное с белым пятном справа возле дороги лежало? Я еще сказала остановиться, а ты сказал, что это коза? (Пауза.) А вдруг это была не коза?

Алексей Никонорович. Коза была, коза, я знаю!

Алла. И все же что тебе стоило тогда остановиться?

Алексей Никонорович. А чего мне останавливаться? Что я, козы дохлой не видел, что ли. И ты что, забыла, мы же к Николаю Ивановичу на банкет в ресторан «Прага» были приглашены по случаю юбилея. И он меня просил быть тамадой. Хорош я был тамада, если бы опоздал, ты же знаешь Николая Ивановича — с директором шутки плохи, а мы и так впритык шли. Он расценил бы мое опоздание за выпад. К тому же и ребенок на заднем сиденье спал, и ящики были в машине… Да коза же это была! Говорю тебе, что коза! Коза, коза, коза, коза! (Пауза.) В конца концов не одни же мы были на шоссе! Мы на сто двадцать шли — могли бы и вовсе ничего не заметить.

Алла. В том-то и дело, что одни. За нами только от Снегирей мотоцикл шел.

Алексей Никонорович. Мотоцикл? С коляской?

Алла. Нет, без коляски.

Алексей Никонорович. Ну, все равно, он никуда не спешил, он мог бы и остановиться и полюбоваться на дохлую козу.

Алла. Он и остановился. Только мне пришла сейчас в голову мысль, что если это была не коза, то…

Алексей Никонорович. То он мог бы решить, что мы эту… не козу сбили… и поехали дальше, и записать наш номер?

Пауза.

Алла (звонит по телефону). Сашук! Оказывается, не убили? Живой? Вот так детектив! Всю ночь потерял, поздравляю. Слушай, у нас тут опять с Лехой чего-то спор вышел… ну, никак не можем прийти к согласию уже пятнадцать лет… вот, например, если кто-то едет по шоссе и что-то видит возле самой дороги… будто коза, а потом оказывается, это не коза… в общем, сколько это? Да нет, не штраф за козу, а если это кто-то, ну, не коза, нет, он, который ехал, не сбивал, просто подумал: коза — и разглядывать не стал. Угу… угу… угу… Поняла. Спасибо… Преступление против жизни и здоровья личности. Статья сто двадцать седьмая — оставление в опасности. Неоказание лицу, находящемуся в опасном для жизни состоянии, необходимой и явно не терпящей отлагательства помощи, если она заведомо могла быть оказана виновным без серьезной опасности для себя и других лиц, либо несообщение надлежащим учреждениям или лицам о необходимости оказания помощи наказывается лишением свободы на срок до двух лет… Ну, кладем по минимуму — по два нам обоим.

Алексей Никонорович. А тебе-то за что? Ты же меня просила остановиться.

Алла. Но ведь я тебя должна была уговорить, в крайнем случае на тормоз нажать.

Алексей Никонорович. Нет, нет, ты меня уговаривала, я так и скажу на суде — и я думал, что коза, а жена меня уговаривала посмотреть ее, а я жены на послушал, — и, если надо, сам за все отвечу. Клади мне — два. Сколько набежало?

Алла. Одиннадцать.

Алексей Никонорович. Многовато. Вернусь — шестьдесят один минет. Могу и не вернуться, ведь у меня еще гак в кармане.

Алла. Какой такой гак? Это что за гак? Гак — это по-украински, что ли?

Алексей Никонорович. По-украински. Держи звезды. Ну здесь, кажется, все.

Алла. Вон фонарик…

Алексей Никонорович. Ну, фонарики в последнюю очередь — они ведь вокруг ствола заверчены.

Алла. Вроде бы мы кругом виноваты. С дачей — неладно, с машиной — тоже, с гаражом. Если захотят только, все отобрать могут. Разве вот квартира только — тут уж никто не подкопается.

Алексей Никонорович. А вот именно здесь следовало бы.

Алла. Что ты хочешь сказать?

Алексей Никонорович. А то хочу сказать, что ты последние дни моей сестры из-за этой чертовой квартиры в муку превратила.

Алла. Это почему же?

Алексей Никонорович. Так когда ты обмен затеяла? Когда я тебе сказал, что у нее обнаружен рак.

Алла. А кому было бы лучше, если бы ее квартира пропала? В конце концов, это и твоя квартира — ты сам дурак, что оттуда выписался: это отец вам на двоих оставил, а я дура была, что тебя в свою четырнадцатиметровую прописала.

Алексей Никонорович. Так ты же всегда ненавидела мою сестру, называла ее штырем и старой девой!

Алла. Ну и что?

Алексей Никонорович. А она-то ведь знала, что ты ее ненавидишь, и, когда ты решила с ней меняться, она ведь все поняла!

Алла. А ты почем знаешь? У раковых больных другая психология.

Алексей Никонорович. У каких, может, и другая, да она-то все поняла.

Алла. Ну и что, зато ей уход был домашний обеспечен. Чего бы она одна валялась.

Алексей Никонорович. Такой был уход, что она через месяц в больницу запросилась. Да ты же ее через месяц в больницу пристроила.

Алла. Да, потому что Ладушка ее бояться стала, она к тому времени знаешь, какая страшная сделалась — кости, обтянутые темно-желтой кожей. Это больные с раком поджелудочной железы всегда, говорят, особенно страшные перед смертью. Даже в гробу она была еще ничего себе, а вот за месяц до смерти…

Алексей Никонорович. Ты и в больницу, мне сказали, перестала ходить к ней. Тебе звонила, ты говорила, что придешь, и не ходила. А ее поить надо было, переворачивать — у нее пролежни сделались.

Алла. А я не могла! Не могла я ее видеть — меня рвало. Я ей передачи носила, а видеть ее не могла, хоть зарежьте меня.

Алексей Никонорович. Передачи сестры съедали. При раке не едят, ты знаешь. Ей твое внимание нужно было, твоя благодарность, она покоем своим пожертвовала ради нас, квартирой, как бездомная, в больницу пошла умирать.

Алла. Вот еще, бездомная. Теперь все в больницах умирают, если родственники сумеют устроить, если посчастливится, теперь святого причастия не надо, и исповеди предсмертные тоже никто не слушает — у всех своих дел по горло! И потом, что мне одной эта квартира? Тебе тоже. Ну да, я не могла уже в коммунальной жить — я люблю поболтать в свое удовольствие по телефону, чтобы мимо меня не шаркали со злостью подошвами, люблю в свое удовольствие полежать в ванне, но и ты ведь ни в одной коммунальной квартире не приживешься — с твоей любовью посидеть в туалете; помнишь вечные скандалы на Сретенке? Так что это и для тебя. И что же, лучше было бы взятку кому-нибудь дать? Или на работе выклянчивать тебе? Сказали бы, пользуешься служебным положением. Метража же у нас хватало. А потом, почему я должна любить твою сестру? Я выходила замуж за тебя, а не твою сестру, и должна любить не ее, а тебя. Вот, например, когда тебе делали операцию грыжи, я сама заплатила хирургу сто рублей.

Алексей Никонорович. Сто рублей? Откуда ты взяла?

Алла. Заняла до твоей зарплаты.

Алексей Никонорович. Час от часу не легче. Зачем же ты ему дала сто рублей? Может быть, ты думала, что, если он будет оперировать за свою зарплату, он вырежет мне вместо грыжи печень?

Алла. Но ведь он взял — значит, это было нужно.

Алексей Никонорович. А что же ему было, отказываться? Ему ни с того ни с сего протягивают просто так половину его зарплаты, за которую он трубит пятнадцать дней. Как же отказываться? Соблазн. То-то я помню, что он мне все время как-то странно и очень уж сладко улыбался. Я даже про него нечто неприличное подумал. Теперь-то я понимаю.

Алла. Вот видишь. А улыбки врача ведь тоже поддерживают больного, который идет на операцию.

Алексей Никонорович. Да если бы я знал, что его улыбки стоят сто рублей, я бы с ним немедленно назад обменялся. Я ему сто улыбок, а он мне — сто рублей. Это надо же — дать сто рублей врачу, который и без того обязан делать операцию! Нет, я теперь убежден — это мы, мы, например, с тобой сами родим взяточников. Ну, клади себе еще три. Ну, если что, мы друг друга в беде не оставим. Ведь так?

Алла. Так.

Алексей Никонорович. Снимай, снимай эти шишки. Да прямо обламывай ветки, а то ушки не пролезают. Нет, что ни говори, вопрос о взяточничестве глубоко принципиальный вопрос, еще не решенный человеком. Вот кто, к примеру, кого рождает — взяточник взяткодателя или взяткодатель взяточника? Юриспруденция наказывает в равной мере обоих, но мне кажется, что этот вопрос так же философски запутан, как, скажем, вопрос о том, что появилось на свет первым — яйцо или курица?

Алла. Конечно, взяткодатель, то есть яйцо, тьфу ты, курица, ну черт, конечно, взяточник. Ну, подумай, какой бы нормальный человек стал швырять направо и налево свои деньги, честные трудовые деньги, если их у него всегда в обрез, если бы он не видел, что от этого его положение существенно улучшится?

Алексей Никонорович. Вот-вот, но случай с моей операцией как раз это совершенно опроверг. Или ты действительно думала, что он возьмет да вырежет у меня сердце вместо грыжи?

Алла. Не знаю. Все говорят — хирургам надо давать. Во всяком случае, Сашке семь лет назад делали операцию аппендицита в районной больнице без всякого блата, так он говорит, у него здоровенный шов на весь живот, до сих пор болит и гноится. А у тебя шовчик маленький, еле заметен и зажил через два дня. Вот и думай что хочешь.

Алексей Никонорович. Нет, теперь этот глубоко философский и принципиальный вопрос о взяточниках и взяткодателях можно решить однозначно: в большинстве случаев взяткодатель дает взятку, когда это совершенно не требуется, просто для собственного успокоения, в этом мы убедились на примере нашей семьи, которая, как оказалось, погрязла во взяткодавании, за что один из нас и понесет заслуженную кару. (Пауза.) Ну вот елка и раздета. Посмотри-ка, как она осыпалась и какой выглядит безобразной — просто скелет человека. Надо успеть ее вынести, пока не проснулась Лада, а то она ударится в слезы. Ой! Кто там?

Молодой человек в черном. Это я.

Алексей Никонорович. Вы опять проникли в квартиру без ключа?

Молодой человек. Да. Вы так и не вытащили ключ из замка.

Алла. Спасибо вам за подарок.

Молодой человек. Вы знаете, что дарил вам не я. Я бы никогда не стал делать вам подарков.

Алла. Все равно спасибо, что передали.

Молодой человек. Мне приятно видеть, что у вас теперь не такой праздничный вид — эта раздетая голая елка портит весь праздничный вид вашей квартиры. Да и вы оба заметно бледны и встрепаны.

Алексей Никонорович. Что вы хотите от нас? Ведь вы отказались прошлый раз присесть к нашему столу. Разве что теперь, если хотите…

Молодой человек. Нет. Даже если бы меня не ждали сейчас очень неприятные хлопоты, я бы никогда не сел с вами за стол.

Алексей Никонорович. Как хотите. Пожалуй, и нам сейчас не до того.

Молодой человек. Это мне тоже приятно. Я должен вам передать еще это.

Вынимает из кармана два серебряных бокала, ставит их на стол и уходит.

Алла. Что это значит? Какой нахал! Он утаил от нас два бокала! А потом его замучила совесть. Может быть, у него есть еще?

Алексей Никонорович. Прочти. (Дает ей письмо.)

Алла (читает). «Милый. Когда ты будешь это читать, меня уже нигде не будет. Налей в графин шипучего веселого вина и выпей за все, что было нашим. Прости. Я не смогла иначе. Этого все равно не объяснить. Оля». Что это? У тебя есть любовница?

Алексей Никонорович. Как видишь.

Алла. И это давно?

Алексей Никонорович. Три года.

Алла. Да… да как ты посмел?!

Алексей Никонорович. Ты говоришь, как я посмел? Вот уже десять лет, как я каждую ночь домогаюсь твоей любви, каждую ночь я вижу, как ты отворачиваешь лицо от моих поцелуев и вздрагиваешь от отвращения от моих объятий. А она… она вся дрожала, стоило мне только дотронуться до нее, ей всегда было всего мало, она желала меня каждую секунду своей жизни, возле нее я всегда чувствовал себя настоящим мужчиной, а не побирушкой, я никогда понять не мог, как мог я, обычный плешивый человек с толстым пузом, внушать такую страсть!

Алла. Да она просто сексуальная маньячка! Ты говорил ей то, что сейчас сказал мне?

Алексей Никонорович. Я всегда, когда нам удавалось встретиться, твердил ей, что мы просто созданы друг для друга.

Алла. Ну еще что, что ты ей говорил?

Алексей Никонорович. Я говорил ей, что такие встречи бывают раз в миллион лет.

Алла. Так почему же ты… вы ведь расстались с ней?

Алексей Никонорович. Да.

Алла. Когда?

Алексей Никонорович. Мы расстались с ней в новогоднюю ночь.

Алла. Так ты же был в Риге, в командировке, ты мне даже звонил по телефону?

Алексей Никонорович. Нет, я был у нее. Я тебе звонил от нее. Я бывал у нее все праздники, потому что в обыкновенные дни я еще как-то мог обходиться без нее, а в праздники — нет, праздники без нее были пыткой. Сегодняшний праздник был первым, который я провел без нее. Но она меня очень долго ждала.

Алла. Так почему тебе было не уйти к ней и не превратить свою мерзкую жизнь в сплошной праздник?

Алексей Никонорович. Потому что я люблю Ладу. Потому что я люблю тебя. Потому что мне уже пятьдесят лет и поздно начинать свой новый жизненный марафон — квартира, дача, ребенок, машина; все это я бы, конечно, оставил тебе, ведь у нее ничего нет, кроме маленькой комнаты в коммунальной квартире, какая была у тебя, когда я на тебе женился, а ты знаешь мою слабость посидеть часочек-другой в туалете.

Алла. И в новогоднюю ночь ты объяснил своей страстной возлюбленной свое пристрастите к индивидуальному туалету?

Алексей Никонорович. Нет, я сказал, что я не тот человек, которого она себе выдумала, и что я знаю точно, что я ее сделаю несчастной, и что без меня она будет счастливее.

Алла. И она согласилась?

Алексей Никонорович. Нет. Она звонила мне на работу, прося о встрече, караулила меня возле дома. Но мне как-то удавалось ее избегать. Однажды я наткнулся на нее у нас на лестнице, и она мне сказала, что будет ждать меня в день и в ночь моего пятидесятилетия. Я ничего не ответил и побежал от нее, а она бежала за мной и все твердила: ладно? Ладно? Хорошо? Я так и не ответил ей, и она побежала за машиной, а потом остановилась, и она так и стояла на проезжей части улицы — я видел ее в зеркальце над рулем, а потом я свернул за угол, я больше ее не видел…

Алла. Почему она прислала сначала четыре бокала, и что значит — за всех наших?

Алексей Никонорович. У нас с ней могло бы быть двое детей.

Алла. А что значит еще один?

Алексей Никонорович. Очевидно, мог быть и третий.

Пауза.

Алла. Да она тебя просто пугает, просто шантажирует, обыкновенная женская уловка, чтобы вернуть мужчину. Ты знаешь ее телефон?

Алексей Никонорович. Я сам. (Звонит.) Доброе утро. Извините, если я вас разбудил, мне нужна Оля, да, Оля Красикова… Ее нет? А когда ей можно позвонить? (Медленно опускает трубку вниз.)

Из трубки слышится громкий визгливый голос.

Голос. …она летела мимо окна, я слышала, как она крикнула почему-то: але! Так и крикнула — але, — как будто говорила с кем-то по телефону, она, видно, разбежалась сильно, чтобы не попасть на козырек под окном и не остаться живой калекой, хотя какое уж там, она бросилась ведь с двенадцатого — с последнего — этажа и вылетела прямо на мостовую, всю голову в куски, я видела… врач ее осмотрел, вроде бы сказал, что похоже, что она беременна на четвертом месяце, но точно установят при вскрытии. (Плачет.) Жалко девчушку, двадцать три годочка всего… у нее пропал серебряный сервиз… думают на меня… но упаси…

Алексей Никонорович. Когда это случилось?

Голос. Да два часа тому или час… только-только увезли…

Алексей Никонорович. Извините. Спасибо. (Кладет трубку.)

Алла (берет трубку. Звонит). Сашук! Доброе утро! Слушай, ответь мне на такой вопрос, сколько дают, если, например, у кого-то любовная история, а девушка потом из окна выбросилась, сколько за это дают? Да не адвокату, в суде сколько лет дают? Угу… угу… угу… поняла. Спасибо. Да не юридический диспут, так, знакомых своих вспоминаем, почему преступники? Обыкновенные люди. (Кладет трубку.) Статья сто седьмая: доведение лица, находившегося в материальной или иной зависимости от виновного, до самоубийства… наказывается лишением свободы на срок до пяти лет.

Алексей Никонорович. Клади по максимуму. За нее. Сколько набежало?

Алла. Шестнадцать. (Пауза.) Послушай, могут и ничего не дать. Вон у Лидки мать в Краснодаре повесилась — дескать, Лидка пятнадцать лет у нее не была и ее к себе не пускала. Ну, собрали свидетелей и выяснилось, что она не в себе была. Лидку только один раз в суд вызвали и отпустили. А эта твоя точно ненормальная. Кто же в двадцать три года в пятидесятилетнего старца влюбляется, да еще из окна из-за него сигает? Сейчас вообще из-за любви никто не самоубивается, разве что проворуется. И потом, что она, маленькая, что она, не знает, что у тебя неприятности могут из-за этого быть, что у тебя ребенок, семья? «Прости». Ишь ведь как просто. Она — прости, а ты за нее сиди. Постой. Тут в конверте еще что-то. Бумажка какая-то. Ну вот. Так и есть. Я же говорила. Да она в психдиспансере на учете. (Читает.) «Уважаемая Ольга Матвеевна! Просьба посетить психоневрологический диспансер, прием доктора Семенова: понедельник — с четырнадцати до девятнадцати, вторник — с тринадцати до семнадцати» и т. д. Ну вот, это в счет не идет. (Скидывает.)

Алексей Никонорович. Дай-ка посмотреть. (Берет бумажку, рвет.)

Алла. Ты что, спятил?

Алексей Никонорович. Нет уж. Я за Ольгу на полную отсижу. По максимуму. Пять лет. Если кто умалишенный в этой истории, то это я. А она при своем разуме. Врезала, значит, мне за свою страсть. (Плачет.) Шестнадцать лет — значит, шестнадцать за нее отсижу и про психдиспансер не обмолвлюсь (кричит), и тебе запрещаю, не тронь ее, слышишь?! (Пауза, плачет.) Шестнадцать лет отсижу, может, деньги тебе посылать сумею — я ведь там на всем готовом буду, может, заработаю, трудиться буду, может, под амнистию попаду да там и останусь. Выйду и там останусь, устроюсь на завод какой-нибудь, рабочим. Найду несколько парней лет по пятьдесят, будем коммуной жить, зарплату вместе складывать и в коробке от мармелада хранить, одевать друг друга по очереди, кто пообносится… и тебе каждый месяц половину высылать буду, а мне и другой половины хватит… в общежитии буду жить, в туалете сидеть два часа разучусь… И чего людей жадность такая берет — жить как можно лучше, чем другие, чтоб машина и дача, чтоб квартира и дети, чтоб в английских и музыкальных школах непременно учились — мы-то в обыкновенных учились, мы в музыке ни бум-бум и ничего, людьми стали…

Пауза.

«Але»… Не «але», а «Алеха» она кричала, только «ха» не успела крикнуть… Ничего, надо будет — и шестнадцать отсижу.

Алла. Так ведь… Алексей… шестнадцать-то у нас не дают.

Алексей Никонорович. То есть как это на дают? А если кто заслужил?

Алла. А если кто больше пятнадцати заслужил — так тому расстрел.

Алексей Никонорович. Как это расстрел? А двадцать пять разве не дают?

Алла. Не дают. Это когда-то давно двадцать пять давали. А теперь после пятнадцати — расстрел.

Алексей Никонорович. Ну что ж, расстрел так расстрел… (Пауза.) А я вот что думаю, ты эту повестку иди назад в ящик положи — будто не вынимали, а я возьму машину, все документы на дачу и прямо, как суд откроется, с повинной явлюсь, дескать, так, мол, и так, все забирайте, совесть замучила, премию на банкет из заработанных верну, дескать, и девушку угробил, берите, делайте со мной что хотите, сажайте, расстреливайте, мне ничего не надо, я больше так жить не могу — в коммуне жить хочу. Давай сюда повестку, я сам пойду и опущу. (Начинает одеваться.)

Алла. Так и семи еще нет — еще рано.

Алексей Никонорович. Ладно, подождем. (Садится.)

Пауза. А л л а  встает.

Алла. Нет! Нет! Не может быть, чтобы за такие пустяки человека расстреляли! Если за такие дела человека и вправду расстреляют — тогда и весь народ расстрелять нужно. Тогда уж не одного человека в живых не останется! Одни дети! Каждый устраивается сейчас, как может. Даже пословица есть: хочешь жить — умей вертеться. Это почему мы хуже других должны жить? У всех машины, дачи и квартиры. Вы лучше к ним вот присмотритесь, откуда они все это берут, небось с работы все тащат. А мы с тобой ни одной нитки, ни одной скрепки с работы не утащили! Так разве мы виноваты, что с нас другие рвут что могут? Нет, нет, быть такого не может, не может быть у нас таких законов. (Звонит по телефону.) Сашук! Задремал? Ну, прости, у меня к тебе очень важное дело, я тут тебе, кстати, подарочек припасла… а пыжиковая шапка, как у меня. Доволен? Да что ты, что ты, сверху ничего не надо — по своей цене. Что за дело? Вот что. Нам тут… только сейчас… понимаешь, в ящик повестку в суд кто-то бросил… Так мы не можем понять, во-первых, кого вызывают — его или меня, да, у нас ведь и инициалы одинаковые, и во-вторых, ума не приложу, к чему тут она… ты не мог бы позвонить в суд и как-нибудь через знакомых узнать, собственно, по какому делу и кого? Сделаешь? Вот спасибо. Ну хорошо, постарайся. Мы будем у телефона ждать. (Кладет трубку.)

Пауза.

Алексей Никонорович. А интересно знать, как это расстреливают?

Алла. Что значит — как?

Алексей Никонорович. Ну как — из ружья или из пистолета? В лоб или в затылок? Глаза завязывают или нет?

Алла. Вот глупости! Кого расстреливают — это уже безразлично.

Алексей Никонорович. Вовсе не безразлично. В лоб страшно, а в затылок противно. Я вот в кино когда-то видел — одного расстреливали, так говорят — беги. Он и побежал. Бежит, старается, а они его хлоп — и убили. Вот так, мне кажется, лучше.

Алла. Чего это лучше?

Алексей Никонорович. Ну как же, если бежишь, то всегда надеешься, что убежишь, а пока надеешься — мыслями занят, вот оно и незаметно пройдет. Гуманнее так. (Пауза.) А электрический стул еще гуманнее. Садишься себе, как король, в удобное кресло, устраиваешься, и вдруг дерг — и сразу на том свете. (Пауза.) А интересно, родственникам трупы казненных выдают для захоронения или и трупы наказывают, сами хоронят? (Пауза.) Вот после электрического стула труп, должно быть, чернеет, и родственникам его показывать не надо. Противно. (Плачет.)

Алла (плачет). Не верю! Ты подожди еще. Сейчас Сашка позвонит. (Пауза. Звонок.) Алло? Да! Сашук! Да-да, Дозвонился?.. Черепанов?.. К нему домой дозвонился?.. Угу… угу… угу… Поняла. Спасибо. Большое спасибо. А за шапкой вечерком заходи. Днем мы с этим вопросом разберемся. (Кладет трубку.) Ну? Чего? Чего раскис, спрашиваю? Тюря! Честное наше добро все раздать хочешь? Так вот. Следователь Черепанов занимается нашим делом. Кого-то из нас как истца вызывают.

Алексей Никонорович. Как истца? Что значит как истца?

Алла. Ну как человека, который на кого-то в суд подал. Он точно не помнит за что — у него дело на работе, конечно, но на девяносто девять он помнит, что Савченко — как истца. И теперь я знаю, что это не тебя как истца вызывают, а меня.

Алексей Никонорович. Ты что, в суд подала?

Алла. Было дело, подавала.

Алексей Никонорович. На кого?

Алла. На тебя!

Алексей Никонорович. На меня? За что?

Алла. А ты не помнишь разве, как три года назад я пришла к тебе и сказала, что ухожу к другому человеку, полюбила его и ухожу с дочкой. И ты не помнишь, что ты тогда сделал?

Алексей Никонорович. Не помню. Что?

Алла. А я помню. Я до смерти это буду помнить. Ты запер дверь в комнату Ладушки, повалил меня на пол и…

Алексей Никонорович. И ты что, подала на меня в суд за изнасилование?

Алла. Да!

Алексей Никонорович. Но это же смешно! Я ведь еще был по закону твоим мужем!

Алла. Мне так и сказали в суде. Мне сказали, что заявление мое недействительно, если я одновременно не подам на развод.

Алексей Никонорович. Ну, и подала бы прямо на развод. Зачем толочь грязь? Я ведь только хотел вернуть тебя. Или ты действительно хотела, чтобы меня посадили?

Алла. Но я же тебе сказала — я решила выйти замуж за другого человека, а он ведь тогда стоял под дверью и все слышал.

Алексей Никонорович. Что же он мог слышать?

Алла. Твои вопли радости. Разве ты не знаешь, что ты всегда при этом вопишь. Он решил, что я пошла на это добровольно — а я ведь только что пришла от него, — и был оскорблен. Он не хотел верить в то, что я ему рассказывала, пока я не подам на тебя в суд. В тот же день я переехала к нему вместе с Ладой, если ты помнишь, и стала ждать развода.

Алексей Никонорович. Да, я помню. Ты прожила у него ровно три недели, а потом вернулась. Почему ты вернулась?

Алла. Потому что он оказался обыкновенным бабником. Уже через неделю он не пришел ночевать, а под утро вернулся, полез под душ, и спина у него оказалась вся в полукруглых лунках от женских страстных ногтей.

Алексей Никонорович. Но если ты вернулась, то ты забрала свои заявления из суда, надо полагать?

Алла. Конечно. Ведь это было три года тому назад. Вернее, я забрала только заявление о разводе, второе заявление у них куда-то запропастилось, я думаю даже иногда, что они оставили его себе на память — оно почему-то их очень развеселило. Но без заявления о разводе оно смехотворно и недействительно.

Алексей Никонорович. А не могли они все-таки сейчас пустить его в ход? Как это бывает — пришел кто-нибудь новый и иначе взглянул на дело. Мое вполне понятное, законное желание вернуть уходящую жену он воспринял как обычное изнасилование — не может такого быть?

Алла. Но ведь это было три года назад. Не могли же они только сейчас опомниться?

Алексей Никонорович. Надо полагать, не могли. Стой! Вспомнил! Ха-ха-ха! Ну и дурак же я! Всю ночь бормочу какую-то белиберду, а самое главное забыл. Я же, я же подал в суд! Я сам! Сам ходил в милицию! Сам писал заявления! Это же меня, меня… меня вызывают как истца, ха-ха-ха…

Алла. Да остановись ты! Перестань хохотать! Объясни что-нибудь толком! На кого ты подал в суд? На меня?

Алексей Никонорович. Нет, ха-ха-ха, нет! на контролера, ха-ха-ха!

Алла. На какого контролера?! Ты бредишь?

Алексей Никонорович. Погоди. Тут вот какая история. Две недели назад машина у меня была не на ходу — ну, помнишь, морозы были? Ну так вот. Еду я на работу в троллейбусе и никак не могу двадцать копеек ни у кого разменять — на остановке никто не заходит, троллейбус битком, и к водителю тем более не протолкнуться; обыскал я все карманы, даже всю подкладку пиджака и пальто прощупал, нету — и точка. Весь портфель обшарил. Наконец за подкладкой пятачок спасительный. Только я его в щель кассы собирался бросить, как вдруг меня кто-то за руку хвать и мертвой хваткой держит. Поворачиваюсь — молодой парень, контролер. «Штраф, — говорит, — платите, платите один рубль, почти две остановки без билета ехали». То есть как, говорю я ему, если вы здесь стоите, то, значит, видели, как я двадцать копеек пытался разменять, а то что вы хотите, чтобы я все двадцать опустил? «Ничего, — говорит, — не знаю, — платите штраф, — говорит, — а то в милицию пойдем». Ну, тут уж я разозлился, и не то чтобы мне рубля было жалко, а вопрос тут был глубоко принципиальный. Тут и публика кругом меня против него возмутилась. А он свое — или рубль, или в милицию. Ну я хоть на работу опаздывал, а слез и пошел в милицию. И двое свидетелей со мной вызвались — порядочные люди, женщина и мужчина, тоже возмутились самоуправством. Пришли мы в милицию, я заявление написал, свидетели подписали — вот теперь меня вызывают. И я пойду, я этому мальчишке покажу, потому что для меня, как ты понимаешь, вопрос не в рубле вовсе, а вопрос глубоко принципиальный — можно ли человеку добиться справедливости на земле? И я принципиально считаю — что можно. Кто говорит нельзя, тот сам ленив больно, а на других сваливает. Ну, пошел я. Уже суд, должно быть, открылся. Следователь ждет. Ты жди меня дома спокойно. (Одевается.)

Открывается дверь, входит  Л а д а.

Лада. Папа! Ты куда?! Ой! Какая елка безобразная! Зачем вы ее раздели? Зачем вы ее без меня раздели? Вы же обещали…

Алексей Никонорович. А вот я ее сейчас с собой заберу, Деду Морозу назад отдам, а на будущий год Дед Мороз нам подарит новую пушистую елку!

Лада. А вот и нет! Я знаю. Ты выбросишь ее во двор. Там много таких страшных обглоданных елок валялось! А разве нельзя ее назад в землю посадить?

Алексей Никонорович. Нет, нельзя. Она же срублена. У нее корней нет. (Берет елку.)

Лада. Ой! Там игрушка! Там одна игрушка осталась! Как раз зеленая сосулька — я ее очень люблю.

Алексей Никонорович. Она не снимается никак, Ладушка. Знаешь, пусть она останется, елке с ней будет веселей.

Лада. Ну пусть.

Алла. Ты, Ладушка, попей молока, съешь яичко и жди меня. Я с папой пойду.

Алексей Никонорович. Да зачем? Следователь же сказал, что на девяносто девять процентов как истца?

Алла. А вдруг?

Алексей Никонорович. В самом деле, а вдруг?

Стоят и смотрят друг на друга. Занавес.

Конец

Черный апрель [2]

Повесть для театра в трех актах, десяти картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

К и р и л л  Г о л у б е в — студент, 21 год.

Д и н а  Я р ц е в а — студентка, 21 год (по дубликату метрики).

Ю л и я  А л е к с а н д р о в н а  Г о л у б е в а — мать Кирилла, 45 лет.

О л и м п и я  В а л е р и а н о в н а — первая жена отца Дины, 59 лет.

Соседки Голубевых:

• Л и д и я  И в а н о в н а — 66 лет.

• П е л а г е я  М и х а й л о в н а — 63 года.

• С в е т л а н а — 36 лет.

• Р а я — 27 лет.

О к т я б р ь — секретарь комитета комсомола института, очень молодой студент.

А л е к с е й  С т а р о с т и н — лысый дипломник, 28 лет.

П е т р о в — член комитета комсомола института.

Б у р а в и н — член комитета комсомола института.

М а й о р о в а — девушка в очках.

Д р у г и е  ч л е н ы  к о м и т е т а  к о м с о м о л а  и н с т и т у т а — 2–6 студентов.

П л о т н и к о в — студент, 22 года.

Т а р а к а н о в а — студентка, 19 лет.

П т и ц ы н — студент, 24 года

Ф и м а, или  Ф о м и н — 30 лет.

М о л о д о й  м и л и ц и о н е р.

В е ч н а я  п а р а,  ц е л у ю щ а я с я  н а  с к а м е й к е.

С т у д е н т ы.

П р о х о ж и е.

Действие происходит в Ленинграде, в конце пятидесятых годов.

АКТ ПЕРВЫЙ

На сцену выходит  К и р и л л, вернее, сейчас это уже  К и р  и л л  Я к о в л е в и ч. Появляется скверик, три скамейки, на одной скамейке сидят рыжая девушка с длинными волосами и совсем молодой парень. Они целуются. Две скамейки пусты.  К и р  и л л  Я к о в л е в и ч  садится на одну скамейку и закуривает. Звучит музыка. Это детская пьеса Чайковского «Смерть куклы».

Кирилл Яковлевич. Эта повесть-пьеса — мои воспоминания. То, что произойдет в ней, произошло в конце пятидесятых годов, когда я учился в институте на третьем курсе. На улицах больших русских городов появлялись тогда первые иностранцы. Их повсюду сопровождали любопытные взгляды и толпы зевак. Зрители ломились на концерты первых иностранных гастролеров. Первые эшелоны добровольцев отправлялись на целину — на этот трудовой подвиг века. В райкомы стояли очереди комсомольцев, рвущихся посеять хлеб там, где веками стоял только ковыль. На окраинах городов росли новые белые кварталы. Но я тогда не замечал ничего этого — с середины второго курса я почти совсем отошел от общественной жизни института, потому что любовь забрала все мое время: в молодости любовь занимает очень много времени. В молодости любовь — не повесть и даже не роман, в молодости любовь — это целая эпопея. Может быть, происходит так потому, что в молодости придаешь значение каждому пустяку. Вот почему в моей повести так мало сцен общественной жизни. Это, конечно, большой недостаток пьесы и лично мой недостаток в то время. Сейчас я доктор наук, профессор, заведую кафедрой в том самом институте, в котором когда-то учился, и занимаю еще одиннадцать почтенных должностей. У меня уже два десятка монографий, сотня статей и изобретений, мои научные труды переводят за границей — в общем, можно сказать, что теперь я достаточно знаменит, то есть широко известен в узких кругах, о чем всегда мечтала моя мама. Завтра моя свадьба. В общем, все это значит, что тот черный апрель давно миновал и что у меня теперь все идет хорошо. Во время лекций я иногда вглядываюсь в лица студентов. Кто они, какие проблемы их мучают — или у них теперь нет проблем? Изредка, когда я очень устаю, я позволяю себе отпустить машину и пройтись несколько кварталов пешком до своего дома. Я коротаю дорогу через этот знакомый скверик, где мы столько раз сидели с Диной, которую вы увидите в пьесе. Тогда я тоже вглядываюсь в молодые лица. Кто, например, эти молодые люди, которые так быстро, со смехом обогнали меня? Или кто эти двое, которых мы все так хорошо знаем, — эта Вечная Пара Целующихся На Скамейке. Почему они и сейчас целуются на скамейке, как когда-то пришлось нам с Диной, что вы увидите в пьесе? Ведь сейчас повсюду столько новых красивых домов! Я многого не могу разгадать в них, я далеко не всегда с ними соглашаюсь: мне не нравится их слишком громкая музыка, их дурашливый лексикон и джинсы, на всех до одного, как униформа. Иногда мне кажется, что меня отделяет от них невидимая преграда. Но в глубине души я твердо убежден: эти молодые люди лучше, чем были мы. Ведь им живется несравненно легче, чем жилось нам, и я уверен, что именно потому же они добрее и доверчивее друг к другу, чем были мы. Только в этом случае я могу считать, что моя жизнь имеет смысл. Нечего и говорить о том, что в свою очередь нам жилось легче, чем тем, чьи студенческие годы пришлись на время войны. Мы были молоды за их счет. Но все же война застряла и в нас. Сейчас я думаю, что в этом все дело. И хотя в этой пьесе-повести не будет выстрелов и взрывов, мне кажется, что все, что в ней произойдет, как-то связано с войной. Я думаю, что война все время присутствует в этой пьесе. Тихо. Почти незримо Как тени тень.

Уходит. П а р а  н а  с к а м е й к е  целуется, потом скверик исчезает.

Картина первая

Кухня в коммунальной квартире. Воскресенье. Обеденное время. Четыре хозяйки хлопочут вокруг единственной газовой плиты.

Лидия Ивановна. Говорят, в том доме, на углу, что в позапрошлом году рухнул, лежала с войны неразорвавшаяся бомба, а мальчишки в подвале курили, вот механизм и сработал.

Пелагея Михайловна. Кто это тебе сказал?

Лидия Ивановна. Да я сегодня утром на лавочке сидела в скверике, так со мной одна старушка села, культурненькая такая, представьте себе, в наше время — вуалетка и флердоранж на шляпке. Так она знает одну женщину, которая дружила с другой женщиной, у которой двоюродная сестра дружила с женщиной, которая как раз в этом доме живет. Правда, той женщины самой в момент обвала не было, она хоть и была в тот день выходная, но как раз пошла, по счастью, смотреть кинофильм «Мост Ватерлоо»…

Рая. Душевный фильм!

Лидия Ивановна. Так вот та женщина той двоюродной сестре о бомбе сказала, та двоюродная сестра — своей двоюродной сестре, та своей подруге, подруга — своей, а та подруга — этой старушке, а старушка уже мне.

Пелагея Михайловна. Та — энтой, энта — той, та — опять энтой — у тебя ничего не поймешь! Так сплетни и родятся.

Рая. Какая там бомба! Больше десяти лет с конца войны прошло, а мы все ею друг дружку, как детей, стращаем.

Светлана. Те бомбы, что с войны по подвалам лежали, давно уже саперы обезвредили.

Пелагея Михайловна. Тут ясное дело — управдом ротозей был. Мне сказывали, что жильцы того дома давно ему трещины по углам показывали, а он без внимания. Ему надоть было самолично их слова проверить и сказать вовремя, куды надо. Людей бы повыселяли, дому бы объявили капитальный ремонт, и никакого бы обвалу не стало. Вот нас же отремонтировали. Год помучились, зато теперь хорошо стоим. И в баню ходить не надо — ванна поставлена. А тот управдом — ноль внимания. За то его и посадили.

Лидия Ивановна. Это кого же посадили?

Пелагея Михайловна. Ясное дело — управдома посадили! Не тебя же!

Лидия Ивановна Вы заблуждаетесь, Пелагея Михайловна. Управдома не посадили — его заживо камнями завалило прямо в ЖАКТе — день-то был рабочим. Мне та старушка все рассказала. Она очень в курсе дела. И при этом культурненькая такая. Подумать только, коротенькая вуалетка и флердоранж на шляпке!

Пелагея Михайловна. Эка невидаль! Орагутан на шляпке! Орагутан на шляпке — так уж соврать не могет? Соврет за милую душу и с вуалетом и с орагутаном! У моего брата товарищ, так евонная дочь в суде работает уборщицей. Так через нее энто дело как раз и проходило.

Светлана. Тут сажать не за что. Ясное дело — дом рухнул из-за войны. Только никакая это не бомба. Ударом волны его в войну подкосило.

Лидия Ивановна. Десять лет после войны простоял, а тут вдруг подкосило?

Пелагея Михайловна. И подкосило. Война, она не сразу везде сказывается, война — она, проклятущая, еще долго вдоль и поперек меж нас погуляет. Посадить-то управдома посадили, это точно, только и впрямь напрасно посадили. Ведь с чего этому дому просто так рухатъ? Старые-то дома гораздо лучше новых будут. По триста лет простояли и еще столько же простоят. В старые времена на совесть строили. Камешек к камешку. И без замазки. Это вон в нынешних пятиэтажках пукни в уборной — на все пять этажей разом прославишься. А старые-то дома — те тихие, те хорошо стоят.

Лидия Ивановна. Да-да, я этот дом маленькой девочкой хорошо помню, там еще булошная этого… как его… фамилию забыла… Филиппова! Какие у него калачи были по две штуки на три копейки — пальчики оближешь. Теперь таких калачей не делают.

Рая. Да что это вы, Лидия Ивановна, всегда все современное ругаете. Уши вянут каждый день слушать. В ваше время и люди лучше были, и дома, и новая мода вам не нравится, и булки! Может быть, и воздух в ваше время лучше был?!

Пелагея Михайловна. Верно. И он лучше. Раньше дыхнешь разок и цельный день как сыт.

Лидия Ивановна. Озон чувствовался.

Пелагея Михайловна. Верно. Газон. А теперь не газон, а одна вонь.

Лидия Ивановна. А какая ливерная колбаса раньше была — я ее вкус с самого детства помню. Теперешнюю новомодную колбасу даже Генрих Второй бы не ел, не говоря уж о Генрихе Четвертом. Верно ведь, Пелагея Михайловна?

Пелагея Михайловна. Я при царе колбас не едала, я в деревне среди семерых росла.

Рая. Вот вы дома новые ругаете, а дали бы отдельную квартиру в новом доме — живо бы манатки сложили да переехали, и на позор в уборной и не взглянули бы, а?

Пелагея Михайловна. Да уж, конечно бы не отказалась. Или ты думаешь, краше за такой язвой, как ты, каждый день очереди к горшку дожидаться? Ты вот бы за своим Гришкой лучше смотрела — опять за собой не спустил. Что же это я каждый день на его говно любоваться должна?

Светлана. А вы вчера, Пелагея Михайловна, опять в ванной грязное белье замочили. Мне надо было помыться, а там белье. Я так не помывшись на работу и ушла.

Пелагея Михайловна. Ничего, нехай. Что белье? Белье так не выстирается, белье — оно отмокнуть хорошенько должно. Ты и так кажинное утро под душем телешом стоишь, оно в щелку-то хорошо видать. Больна, что ли, чем? Ты вот нам справку от врача принеси, а то еще чем срамным заразишь.

Лидия Ивановна. Господь с вами, Пелагея Михайловна! Ну разве можно так? Просто Светлана культурная, чистоплотная женщина, что же в этом плохого? Напротив, это очень похвально. Меня вот тоже мама с гимназии приучила, я обязательно каждое утро до бюста обмываюсь.

Пелагея Михайловна. Ишь ты! Значит, на половины себя поделила? Умываешь-то что — низ али верх? А пошто другую-то половину забижаешь?

Светлана. Это вы всегда всех обижаете, Пелагея Михайловна! Ну разве можно так? А по какому праву?

Пелагея Михайловна. А что забижаю? Я верно говорю. Ты моишьси-моишьси, до дыр, видно, домывшись, а женихов все одно что-то не видать.

Лидия Ивановна. Как вам не стыдно, Пелагея Михайловна! Это же трагедия женщин ее поколения — ее женихов всех на войне поубивали! Это же понимать надо!

Рая. А верно, Светлана, ты справочку-то все-таки принеси, а то ведь мы в этой ванной детей купаем!

Светлана. А вы, Рая, Гришины валенки опять в ванной на батарею поставили, а я туда полотенце вешаю. Ванная должна быть самым чистым местом в доме, а вы то грязное белье, то валенки! Противно.

Рая. Противно! Простите, мадам, мы институтов не кончали! Ой, горит что-то! Слышите? У кого горит? Ой, мой пирог! Опять с вами заболталась! Ну и задаст мне Николай — в прошлое воскресенье пирог сырой вышел, а сейчас весь низ пригорел.

Пелагея Михайловна. Ну ничего, небось мука теперь не по карточкам. Другой слепишь.

Рая. Вам все ничего. Не ваш пирог, так вам и не жалко! А вот вчера, Пелагея Михайловна, Гришка опять возле уборной уписался. Ждал вас, ждал, да и уписался.

Пелагея Михайловна. Так что, я ради твоего Гришки у себя в комнате, что ль, гадить должна?

Рая. Так вы ж сидите и курите в уборной! Как ни зайду после вас, там дым коромыслом!

Пелагея Михайловна. И что ж? Ежели у меня без папиросы кишка не работает?

Лидия Ивановна. Кстати? Пелагея Михайловна, вы ведь опять вчера Генриха Четвертого лягнули.

Пелагея Михайловна. Я лягнула? А он тебе говорил?

Лидия Ивановна. Я видела.

Пелагея Михайловна (смеется). Ну вот, коли скажет — так и поговорим. Да ты не боись. Я его легонько мыском, чтобы припугнуть маненько. Он на моем коврике уж гадить пристроился.

Лидия Ивановна. Это исключено. Генрих Четвертый на редкость чистоплотен. Он отправляет свои нужды там… в общем, там, куда царь пешком ходил! И только в свежие опилки!

Пелагея Михайловна. То-то я его колбаски по всем углам выметаю.

Лидия Ивановна. Это абсолютно исключено!

Пелагея Михайловна. Ну, соскребла пирог-то?

Рая. Яиц мне жалко, яиц! Одних яиц штук шесть извела.

Пелагея Михайловна. А что яиц? Яиц теперь полно в магазинах. И откуда только в молодых такая жадность? Блокады небось не видали.

Светлана. А вы, наверное, думаете, что мы в эвакуации пировали.

Рая. Суп из крапивы каждый день да малину из лап у медведей летом вырывали!

Пелагея Михайловна. Суп из крапивы! Малина! Да нам с Лидией Ивановной такое и не снилось! А клейстер вприкуску с кожаным ремнем не пробовала?

Лидия Ивановна. А беф а-ля Строганов из кошачьего мяса? Я сама собственным ртом тогда Генриха Второго съела. А до войны даже рыбу живую приготовить не могла. А тут сама убила, ободрала, поджарила и в два дня съела. А какой был кот — черный как ночь, и только на грудке четыре белых волоска. Ем его, а сама плачу, плачу, сама ем.

Пелагея Михайловна. Нашла о ком плакать. Все равно бы с голоду сдох. Вот тут мне говорили — в одной семье младшую сестренку съели.

Рая, Светлана. Как съели?!

Пелагея Михайловна. А так, взяли и съели, как курей едят, так и ее съели. Семья у них большая была, девчонка с голоду уже не вставала, ну ее порешили и съели. Сами и выжили. Только, говорят, все равно мать после войны на себя руки наложила: мучилась, говорят, очень — как-никак, родное дитя.

Лидия Ивановна. Какие вы ужасы всегда рассказываете, Пелагея Михайловна, наслушаетесь где-то всяких бредней, а потом рассказываете. Может быть, во время блокады и бывали случаи людоедства, но зачем же прошлые кошмары опять вспоминать?

Пелагея Михайловна. А чтоб не забывали. Человек, он самое худое норовит из башки поскорее выкинуть, а надо как раз все самое худое помнить, из башки в башку перекладывать, чтоб в другой раз не повадно было.

Светлана. Что-то мы все о войне, да о войне.

Рая. Да, дня не проходит, чтобы войну не поминали.

Пелагея Михайловна. И правильно. Война всякому, кого хоть краешком зацепила, цельный век будет помниться. От родителей к детям, от детей — к внукам, так и пойдет до нескончаемости. Это уж так.

Лидия Ивановна. Нет, нет. Я лично считаю, что плохое забывать должно. Вон уже больше десятилетия нет войны. Как прекрасно! Моя бы воля, я бы за каждые десять лет, что государство без войны прожило, самыми высшими наградами правительство награждала.

Пелагея Михайловна. Без тебя наградять.

Лидия Ивановна. Я понимаю, что без меня, но я бы всей душой этому сочувствовала.

Входят К и р и л л  и  Д и н а. Оба с чемоданчиками. У  К и р и л л а  чемоданчик новенький, у  Д и н ы — сильно потрепанный. Хозяйки все как одна поворачиваются к ним.

Лидия Ивановна. К тебе гости, Кирюша?

Кирилл. Здравствуйте.

Дина. Здравствуйте.

Светлана. А мамы дома нет — она к Сереже поехала.

Кирилл. Знаю.

Лидия Ивановна. Вот мы и дожили, Кирюша, барышни к тебе в гости ходить стали.

Пелагея Михайловна. А давно ль вон по энтому коридору без порток бегал да на пол прудил!

Рая (смеется). Вы не смущайтесь, девушка, то ж до войны было.

Лидия Ивановна. При царе Горохе!

Пелагея Михайловна. А хотя бы и до войны, все одно как вчерась. Девка-то у тебя ладная, как поглядеть. А вот одета как-то чудно. И волосья встрепаны. Будто бы и не наша. (Кричит.) Из каких будешь, девушка, из агличан али из филянцев?

Дина. Да что вы, бабушка, я русская.

Пелагея Михайловна. Тьфу ты, прости господи! А я думала из энтих… из агличан. Говорят, по городу их теперь тьма ходють, хоть бы одним глазком взглянуть! А мне вот все никак не попадутся.

Лидия Ивановна. С барышней-то давно знаком?

Кирилл. Да никакая она не барышня. Это моя сокурсница Заниматься пришла. У нас завтра коллоквиум.

Пелагея Михайловна. Ах вон оно что, клоко… клокольня. Ну тогда дело сурьезное. Тогда иди. Дозволяю. (Смеется.)

Пропускает  Д и н у  и  К и р и л л а  в коридор.

Картина вторая

Комната  Г о л у б е в ы х. Посередине рояль, много книг, шкаф, очень большое окно, оранжевый шелковый абажур с кистями. Солнце. Д и н а  и  К и р и л л  входят в комнату и, едва за ними закрылась дверь, целуются.

Дина. Как хорошо! Еще, еще и еще!

Снова целуются.

Дина. Еще! Ой, ведь завтра коллоквиум, Кирюха! Мы же поклялись заниматься! Еще…

Кирилл. Мы поклялись, но не на крови! А такая клятва не в счет.

Снова долго целуются.

Дина. Еще! Ох, что же нам делать, я же ничего не знаю по политэкономии! Еще…

Кирилл (решительно). Нет. Немедленно заниматься! Быстро снимай пальто!

Оба раздеваются, берут чемоданчики.

Кирилл. Ты сегодня ужасно красивая.

Дина. Только сегодня?

Кирилл. Всегда. А сегодня особенно. Почему ты всегда не носишь брюки? Тебе очень идет.

Дина. А за мной по улицам толпа ходит. И все тычут пальцами в мои брюки. И подло хихикают. Думаешь, приятно?

Кирилл. А ты плюй на них и носи. Тебе очень идет. Они ничего не понимают. Лет через двадцать они все сами брюки напялят, и те, кому идет, и те, кому брюки, как верблюду купальник. Вот увидишь.

Дина. Так вот как ты живешь-поживаешь, Кирилл Голубев. Старинный рояль посреди комнаты и много-много книг. Интересно. Я еще никогда не видела в комнате рояля, пианино видела, а рояль — нет. Только в институте. Хорошо, наверное, жить в такой большой комнате. Какое большое окно! Здесь всегда много солнца, да? А зачем тебе столько книг?

Кирилл. Это отец собирал. До тебя я очень много читал. А с тобой мне ничего не хочется, только смотреть на тебя и целоваться.

Идет к ней, потом останавливается.

Нет, нет и нет! Заниматься — так заниматься.

Дина (читает на крышке рояля). «Блютнер». А ты умеешь играть на этом элегантном господине Блютнере?

Кирилл. Не-а.

Дина. Мать преподает фортепьяно, а ты играть не умеешь?

Кирилл. Да она меня в детстве учила, но я дальше детских пьес Чайковского не потянул. Знаешь, у него есть такой детский цикл: «Болезнь куклы», «Похороны куклы» и «Новая кукла»?

Дина. Нет.

Кирилл. Так вот я до «Новой куклы» уже не дошел. Сказал: не буду — и не стал. Мама до сих пор переживает.

Дина. А «Болезнь куклы» и «Похороны» — осилил?

Кирилл. «Болезнь» и «Похороны» — осилил.

Дина. Тогда сыграй «Похороны».

Кирилл. Да ну…

Дина. Ну сыграй, я прошу тебя.

Кирилл. Да я уже не помню… Я с детства не играл…

Дина. Я очень тебя прошу!..

Кирилл. Ну, если так… (Садится и играет.)

Дина. Как здорово! Как красиво! Как печально! Мне стало так грустно. Похороны куклы — ведь это похороны детства?

Кирилл. Да! Наверное, это похороны целого мира, который ты выдумал сам. Я никогда раньше об этом не думал. Ты здорово образно мыслишь.

Целуются.

Дина. Еще! Кирюха, ну, я прошу тебя! Давай хоть попробуем немного позаниматься! Еще…

Кирилл. Нет. Ведь я теперь знаю, кого ты любишь больше всех на свете!

Дина. Интересно — кого?

Кирилл. Дела! Ладно. Запомним. И — начнем. (Бросает ей свою книгу.) Садись сюда.

Д и н а  бросает ему свою книгу, он ловит, они садятся рядом, раскрывают книги и молча читают. Пауза.

Дина. Строгая у тебя мать?

Кирилл. Нет, просто когда отец уехал к своей фронтовой семье, она вдруг опрокинула на меня весь свой мир.

Дина. А отец?

Кирилл. Навещает нас иногда. До сих пор приходит по праздникам с новым пластмассовым танком под мышкой. Смотри, сколько набралось на шкафу.

Дина. Целая танковая дивизия. А почему мы о твоих родителях никогда не говорили?

Кирилл. Потому что мы — это мы, а родители — это родители.

Дина. А почему ты за два года ни разу не пригласил меня к себе? Боишься?

Кирилл. Боюсь.

Дина. Матери?

Кирилл. Себя.

Дина. А вот и нет. Я знаю, что ты боишься матери.

Кирилл. Ну раз ты говоришь, что знаешь, значит, так оно и есть.

Дина. А почему ты ее боишься?

Кирилл. Не боюсь. Она очень хорошая. Только ей трудно. Ей сорок пять лет, отец ушел от нас девять лет назад, и за это время я не видел с нею ни одного мужчины. Она слишком долго была одна. Всю войну. И потом, и сейчас она очень боится остаться одна. И еще она до смерти боится, что я влюблюсь в какую-нибудь плохую девушку и заброшу ко всем чертям институт. Она верит в мое великое будущее. И я боюсь, как бы она нечаянно не сказала бы тебе что-нибудь, что говорить не нужно, и тогда нам трудно будет потом привыкнуть жить втроем.

Дина. Трусишка!

Кирилл. Замолчи!

Дина. Нет, буду! Трусишка! Маленький маменькин трусишка!

Кирилл. Сейчас же замолчи, а то…

Дина. А то?..

Кирилл. А то сама увидишь, что будет!

Ловит и целует ее.

Дина. Еще! Ты что, совсем про Деда забыл? Еще…

Кирилл. Ах, опять этот Дед! Ладно. Опять запомним. Я больше не буду, вот увидишь. Давай зубрить во славу твоего возлюбленного Деда! Но ты еще об этом пожалеешь. Я знаю.

Двигает шкаф.

Дина. Ты что, решил задавить меня шкафом?

Кирилл. Так будет лучше. Давай-ка, садись на диван по эту сторону шкафа, а я — по эту. Читай первую часть раздела. Я — вторую. Потом каждый расскажет свою часть и — полный порядок. Идет?

Дина. Идет.

Пауза. Молча читают.

Дина. Вот теперь твоя мать бы нас похвалила. Правда, Кирюха, пай-мальчик, маменькин сыночек?

Кирилл. Да замолчи же ты наконец!

Бросает книгу, бежит, целует ее.

Дина. Еще, Кирюха, Кирюшенька! Дед завтра влепит и тебе «неуд», он на зачетах ведь зверь, ты знаешь! Что ты скажешь тогда своей мамочке? А? Повышенный стипендиат? Еще!

Кирилл. Ну и пусть! (Целуются.) А почему ты не закрываешь глаза, когда целуешься?

Дина. А надо закрывать?

Кирилл. Все закрывают.

Дина. Откуда ты знаешь?

Кирилл. Рассказывали…

Дина. А я хочу видеть твое лицо, когда ты меня целуешь. Нельзя?

Кирилл. Можно. Ну и какое у меня лицо, когда я тебя целую?

Дина. Глупое. И — прекрасное.

Кирилл. Скажешь тоже — прекрасное! У меня нос длинный.

Дина. Да. У тебя самый длинный и прекрасный нос в мире.

Целуются.

Кирилл. Хватит! Вот засыпешься завтра на коллоквиуме и все на меня свалишь.

Дина. Правда, я завтра не получу зачета! Я уже это чувствую. У меня и так уже есть один «неуд». Еще…

Кирилл. Да, по сопромату. Я совсем забыл. Нет, это уже серьезно. Давай учить.

Уходит за шкаф. Некоторое время они молча читают. Потом  К и р и л л  тихо свистит. Д и н а  ему отвечает.

Кирилл. Ты здесь?

Дина. Здесь. А ты?

Кирилл. Ты дыши громче, а то такая тишина в комнате, что мне кажется, что ни тебя, ни меня нет.

Некоторое время они опять молча читают.

Кирилл. Ты здесь?

Дина. Здесь. А ты?

Кирилл. Здесь. Ты читай лучше вслух, а то мне кажется, что я исчез.

Дина. Хорошо. (Медленно читает.) «Классификация издержек обращения на чистые, не создающие стоимости, и дополнительные, связанные с продолжением процесса производства в сфере обращения и создающие новую стоимость, сохраняет свое значение и при социализме».

Кирилл. Иди сюда.

Дина. Хитрюга!

Кирилл. Ну тогда я иду к тебе.

Дина. Иди! А у меня завтра опять будет два балла! Ничего. Перезимуем. Иди…

Кирилл (не двигаясь). Иду! В конце концов, лично я уже вполне готов к коллоквиуму. Я им завтра на коллоквиуме расскажу, пожалуй, все про нашу любовь. Пусть послушают и разинут рты. Я уверен, им всем, в том числе и Деду, это будет куда интереснее, чем классификация издержек обращения!

Дина. Тебе хорошо. Ты и так все знаешь. А я вот читаю — и ничего не понимаю. Ничего. Я все время вижу в книге твое лицо. На каждой странице — твое лицо. Прямо наказание какое-то! Я ничего не поняла из того, что прочитала!

Кирилл. Еще бы! Ты и не можешь ничего понять. Ты же не бываешь на лекциях.

Дина. Ну, знаешь, я не бываю на лекциях только тогда, когда не бываешь ты! Мы вместе не бываем на лекциях.

Кирилл. А вот и нет. Ты гораздо больше. Ты вообще никогда не бываешь на лекциях.

Дина. Привет! Где же я, по-твоему, бываю?

Кирилл. С Бойко! Вместо лекций ты бываешь с Бойко.

Дина. Что это значит?

Кирилл. Это значит, что если ты и бываешь на лекциях, то они все равно не идут тебе впрок, потому что во время лекций ты все время переглядываешься с Бойко!

Дина. Я — с Бойко? С Бойко — я? Я?

Кирилл. Ты — с Бойко. А что тебя удивляет? Я все вижу — у него даже нос потеет от удовольствия.

Дина. Да если хочешь знать, я вообще не знаю Бойко! Я вообще его не вижу! Я вообще не знаю, белый он или негр! Я даже не знаю, живет ли он на свете!

Кирилл. Ну если так, тогда ты таращишься на Евсеева.

Дина. Ах так?! Тогда я тебя сейчас просто убью.

Бросает в него свой чемоданчик, чемоданчик летит обратно.

Дина. А ты глаз не спускаешь с этой дылды Комаровой!

Кирилл. Вот это да. Вот это действительно так. Я влюблен именно в Комарову. Я влюбился в нее еще на вступительных экзаменах. Меня поразили до остолбенения ее прыщавые щеки.

Дина. Опять мы не учим! Да что же это такое за наказание! Знала бы — осталась бы в скверике и учила одна, ни за что бы с тобой не связывалась! Опять я завтра не получу зачета, опять мне сто раз пересдавать или опять не получать стипендии целый семестр. Тебе-то хорошо, тебе все нипочем! У тебя кругом пять баллов! У тебя всегда повышенная! Иди сюда.

Кирилл. Нет. С сегодняшнего дня я беру тебя на буксир. Давно надо было тобой заняться. Теперь у тебя будет кругом исключительно пять баллов. Так и знай. Хватит болтать. Немедленно читай.

Опять некоторое время молча читают.

Кирилл. Если хочешь знать, вчера я проводил тебя до самого дома.

Дина. Я что-то не заметила. У тебя же вчера была секция фехтования.

Кирилл. А я плюнул вчера на фехтование. Я вчера на все плюнул. Я ехал вчера во втором вагоне трамвая, смотрел на тебя и расплющивал нос о стекло, чтобы ты посмотрела на мой расплющенный нос и засмеялась. Представляю, как это смешно выглядит, если мой нос да еще расплющить о стекло. Но ты не смеялась, ты ехала в первом вагоне и без умолку болтала с Бойко.

Дина. Опять Бойко! Дался тебе этот Бойко?

Кирилл. А скажешь, он тебя вчера не провожал?

Дина. Нет.

Кирилл. Но я же видел своими глазами! Ты мне всегда так врешь?

Дина. Я тебе никогда не вру. Он меня не провожал. Просто он живет со мной на одной улице. У сестры.

Кирилл. А сама только что говорила, что вообще не знаешь, живет ли Бойко на свете! Откуда ты знаешь, на какой улице он живет у сестры?

Дина. Он мне сам показывал свой дом.

Кирилл. Зачем?

Дина. Что — зачем?

Кирилл. Зачем он тебе показывал свой дом?

Дина. А я почем знаю?

Кирилл. Ты целовалась с ним?

Дина. Зачем?

Кирилл. Что — зачем?

Дина. Зачем мне с ним целоваться?

Кирилл. А зачем вообще целуются? Зачем ты со мной целуешься?

Дина. С тобой я целуюсь, чтобы дома качались.

Кирилл. А с ним?

Дина. Ты ненормальный.

Кирилл. А вообще скажи наконец, ты до меня с кем-нибудь целовалась?

Дина (поспешно). Нет.

Кирилл. Только — честно!

Дина. Честно? Тогда — да.

Кирилл. Когда?

Дина. В восьмом классе.

Кирилл. С кем?

Дина. С одним девятиклассником. Славой, из параллельной мужской школы. Он приходил в нашу школу на вечера, и мы с ним сразу молча выходили из зала, спускались по центральной лестнице, не глядя друг на друга, в гардероб и, пока все танцевали в физкультурном зале, целовались там в темноте среди чужих пальто.

Кирилл. Сколько?

Дина. Что — сколько?

Кирилл. Сколько раз ты с ним целовалась?

Дина. Я сначала считала каждый поцелуй, даже записывала — ставила палочки на обложке учебника истории, а потом, когда вышло сто двадцать пять, мне стало стыдно: выходило что-то слишком много для восьмого класса, и я перестала…

Кирилл. Целоваться?

Дина. Нет, считать. Так что точно не знаю.

Кирилл. Так. А что было потом?

Дина. Потом он догадался, что я учусь в восьмом классе. А я ему говорила, что в девятом. А однажды проговорилась, что не выучила анатомию, ну он и догадался и стал танцевать с толстой десятиклассницей, а в гардероб не приходил, и я стояла там одна, в темноте среди чужих пальто, и плакала, пока все танцевали. А потом у кого-то что-то в гардеробе пропало, и тогда подумали, что я хожу туда, чтобы лазить по карманам, и меня чуть не исключили из комсомола. И я потом уже не могла больше ходить в гардероб, и так моя первая любовь постепенно совсем прошла.

Кирилл. И больше ни с кем не целовалась?

Дина. Больше ни с кем. А ты?

Кирилл. И я больше ни с кем.

Дина. Кроме как?

Кирилл. Кроме как с тобой.

Дина. Честное слово?

Кирилл. Допустим, что да.

Дина. Почему — «допустим»? Да или нет?

Кирилл. Ну, да.

Дина. Почему «ну»?

Кирилл. Да.

Дина. То-то.

Кирилл. Хватит допросов. Знаешь, мне кажется, что для своих лет ты очень мало все-таки целовалась, и с этой минуты я берусь восполнить этот пробел.

Целуются.

Дина. Еще! Завтра я получу первый «неуд» после того, как ты взял меня на буксир, вот увидишь! Еще!

Кирилл. Только десять раз тебя поцелую, а потом будем снова зубрить.

Целуются.

Дина. Еще! Уйди за шкаф. Ну, пожалуйста, уйди! Я тебя укушу! Еще!

Кирилл. Не укусишь. Я знаю. Ты сейчас добрая. У тебя глаза сейчас черные и большие. Выходит совсем смешно — ты сама знаешь про себя меньше, чем я. И это просто чудо, как мне нравится. Слушай. У тебя глаза бывают то светлые и узкие, то большие и совсем черные. Раньше, два года назад, когда я видел тебя только издали, это казалось мне чудом. А теперь я понял — это из-за зрачков. У тебя удивительно быстро сужаются и расширяются зрачки. От этого твои глаза и бывают то черными и большими, то узкими и светлыми. Узкими и светлыми они становятся, когда ты злишься. А сейчас они большие и черные. А это значит, что ты меня не укусишь.

Целует ее.

Дина. Еще! Кирюха, Кирюшенька, ну что же нам делать? Я ведь еще ничего не знаю, совсем-совсем ничего! Еще…

Кирилл. Нет! Хватит. Давай-ка опять почитай мне вслух. Классификация издержек обращения при социализме очень отрезвляет. Вот увидишь.

Садится за шкаф.

Дина (вздыхает). Придется читать… (Медленно читает.) «Основным источником прибыли торговых организаций является созданный предприятиями чистый доход, часть которого через цены передается в распоряжение государственных и кооперативных торгующих организаций».

Кирилл. А помнишь, как в позапрошлом году на первом курсе я первый раз осмелился пригласить тебя танцевать, хотя совсем не умел, помню, играли какое-то дурацкое танго, кажется «Брызги шампанского»…

Дина. Фокстрот «Лисий шаг».

Кирилл. Нет, танго «Брызги шампанского». Или фокстрот «Лисий шаг». Все равно. Я их путаю. Я целый час пробивался тогда к тебе сквозь толпу поклонников, которая всегда тебя окружала, а ты распахнула свои глазищи и ответила мне, как ни в чем не бывало: «Простите, я очень устала»… помнишь?

Дина. А посмотрел бы ты на себя, как ты пригласил меня! У тебя был такой самоуверенный вид. Ну просто первый парень на деревне! Я еще не успела и рта открыть, чтобы согласиться, а ты уже тянул меня за рукав. Посмотрел бы ты на свое лицо, когда я тебе отказала!

Кирилл. Посмотрел бы! Тебе смешно! А я чуть не лопнул тогда от злости! Тем более что ты тут же пошла танцевать с Бойко! Я чуть не подрался с Бойко в тот вечер! Хорошо, что он оказался вполне добродушным парнем, а то представь себе, я член комсомольского бюро факультета, и вдруг драка, да еще в стенах! До тебя я вообще не любил всех этих вечеров и танцулек! Теснотища, жарища, все потные и липнут друг к другу — противно смотреть. Играют одно и то же — «Брызги шампанского». Или «Лисий шаг». Лет через двадцать над такой музыкой будут смеяться. Вот увидишь.

Дина. А помнишь, как в прошлом году весной ты мне вдруг позвонил в три часа ночи…

Кирилл. В два.

Дина. Нет, в три. Я нарочно включила в комнате свет и посмотрела на часы и совсем разбудила Олимпию Валериановну, помнишь, как ты заорал: «Я люблю тебя» — и сразу же повесил трубку.

Кирилл. А потом два часа слушал тот длинный гудок по телефону…

Дина. А Олимпия Валериановна проснулась и ворчала на меня, что мне звонят так поздно и ставят на ноги всю квартиру, а я сказала, что звонили не мне, а просто ошиблись номером, а она все равно ворчала, ворчала, потому что, как всегда, наглоталась снотворного и плохо меня понимала, а я все время кусала себя за язык, чтобы не запеть во все горло.

Кирилл. А потом всю неделю мы не разговаривали, я боялся даже посмотреть на тебя, а ты ко мне не подходила, и я решил, что тебе на меня наплевать и ты просто разозлилась, что я позвонил среди ночи…

Дина. А я решила, что ты не подходишь ко мне потому, что жалеешь о сказанном, что ты просто где-нибудь выпил вина и сболтнул лишнего…

Кирилл. Ну, хватит воспоминаний на сегодня! Воспоминания пусть остаются для тех, у кого все в прошлом. У нас же с тобой все впереди.

Дина. Иди сюда…

Кирилл. А политэкономия?

Дина. Перезимуем…

Кирилл. К черту политэкономию! К черту коллоквиум! К черту Деда! К черту маму! К черту дядю Сережу! К черту меня самого! К черту все и всех, кроме тебя!

Дина. Кроме тебя!

Кирилл. Иди сюда. Нет, лучше я пойду к тебе.

Дина. Зачем?

Кирилл. Зачем я пойду к тебе?

Дина. Зачем ты закрываешь шторы?

Кирилл. Чтобы не подглядывали из дома напротив.

Дина. Как темно стало. Не понимаю, почему люди любят друг друга в темноте? Разве это стыдно? Почему свадебная ночь? Я бы хотела, чтобы у меня был свадебный день. И чтобы было побольше солнца. И чтобы быть у озера на стеклянной веранде. И чтобы тогда со мной это произошло. И продолжалось бы весь день и — ладно уж! — всю ночь, но чтоб тысяча свечей! Нет! Миллион дней. И еще один. И миллион ночей. И еще одну. (Тихо.) И еще я хочу, чтобы это произошло со мной как можно быстрее. Потому что мне иногда кажется, что я больше не выдержу и умру.

Кирилл. И тебе все равно, с кем это будет у тебя у озера на стеклянной веранде на восходе солнца как можно быстрее?

Дина. Все равно. Лишь бы с тобой.

Дина (напевает). «В нашей комнате проснулись мы с тобой, в нашей комнате, от солнца золотой, половицы в этой комнате скрипят, окна низкие выходят прямо в сад…»

Смеются, потом  К и р и л л  смотрит на нее и садится на край ее дивана.

Кирилл. Тогда пусть сегодня у нас будет свадебный день!

Быстро открывает шторы и закрывает дверь на задвижку.

Дина. А если придет твоя мать?

Кирилл. Не придет. Дядя Сережа живет далеко. Не бойся. Я люблю тебя. Ты ничего не бойся.

Дина. Я не боюсь. Иди.

Пауза. Потом  К и р и л л  достает из шкафа подушку, медленно подходит к ней, кладет ей под голову подушку, садится, обнимает ее.

Кирилл. Ты похожа на итальянскую актрису Сильвану Пампанини. Из кинофильма «Утраченные грезы», помнишь?

Дина. Я ни одного фильма не помню, который смотрела с тобой.

Кирилл. Я тоже. Но этот фильм я смотрел до тебя. Там очень красивая актриса. Она похожа на тебя. У нее такое же, будто всегда немного заплаканное, лицо. И прическа такая же — густые волосы, свободно падающие на плечи. Почему ты каждый день не носишь эту прическу? Тебе так очень идет.

Дина. Меня за эту прическу лахудрой на улице обзывают. А однажды одна бабка в трамвае дернула меня за волосы. «Ступай, — кричит, — заплети косы, срамница, я бы свою девку за такие волосья ремнем отодрала!» Думаешь, не обидно?

Кирилл. Они ничего не понимают. Что может быть красивее густых блестящих волос, свободно падающих на плечи? Лет через двадцать такую прическу будут носить все девушки, вот увидишь. Это будет прическа века. Так что ты не сдавайся. Ты просто чудо какая красивая сегодня.

Медленно ложится рядом с нею и замирает. Потом начинает медленно и даже торжественно ее раздевать. Кто-то слегка дергает дверь.

Пауза. Дальше сцена идет шепотом.

Дина. Кто это?

Кирилл. Не знаю.

Снова дергают дверь. Пауза.

Дина. Это соседи?

Кирилл. Может быть.

Негромкий стук в дверь. Пауза.

Дина. Я боюсь.

Кирилл. Тише. Подождем.

Стук становится громче. Пауза.

Дина. Надо открыть. Одевайся.

Кирилл. Подождем. Тише.

Звук ключа. Пауза.

Дина. Пусти меня. Я оденусь.

Кирилл. Подожди.

Опять звук ключа и одновременно дергают дверь. Пауза.

Голос матери. Гуля, ты спишь?

Дина. Кошмар! Это твоя мать? Дай мне какую-нибудь расческу. Где мой чемоданчик?

Она быстро одевается. К и р и л л  встает. Снова громкий стук. Глядя на дверь, К и р и л л  медленно приводит себя в порядок.

Дина. Заправь сзади рубашку! Застегни брюки! Куда девать подушку?

Голос матери (стук). Да проснись же ты, Гуля!

Дина. Все, можешь открывать. (Становится в шкаф.) Я пока здесь постою, а ты открой и выйди потом с ней погулять.

Кирилл (подбегает и выдергивает ее из шкафа, шепотом). Не смей! Это же противно. Наш свадебный день еще впереди! Садись сюда. Жди. Я скоро приду.

Дина. Что ты надумал, Кирилл?

Громкий стук в дверь.

Голос матери. Да проснись же ты наконец, Кирилл!

Кирилл (громко). Сейчас, мама! (Опять шепотом.) Ну вот, я скажу ей наконец все. Хватит с нее невероятных историй, объясняющих наши поздние прогулки. Я взрослый. С этим надо считаться. Рано или поздно с этим придется считаться. Это реальность.

Дина. Не ходи. Мне страшно, Кирилл. Она прогонит меня. И что же будет потом? Надо было учить политэкономию! Я говорила! Я лучше пока немного постою в шкафу, а ты с ней погуляешь, а я…

Кирилл. Сейчас же замолчи. Сиди спокойно и жди. Не бойся ничего.

Громкий требовательный стук в дверь.

Голос матери. Кирилл, да что там с тобой происходит? Я же знаю, что ты дома: дверь заперта на задвижку! Немедленно открой!

Кирилл (громко). Сейчас, мама! (Опять шепотом.) Ничего не бойся. Моя мать встретит тебя прекрасно. Вот увидишь.

Поправляет костюм перед зеркалом. Стук в дверь.

Голос матери. Гуля, да накинь же наконец мой халат — он в гардеробе слева!

К и р и л л  причесывается, потом быстро открывает дверь и быстро выходит в коридор.

Картина третья

Коридор. В коридоре стоит  Ю л и я  А л е к с а н д р о в н а. Из кухни видны головы соседей.

Юлия Александровна. Да проснись же ты наконец, Кирилл!

Голос Кирилла (из-за двери). Сейчас, мама!

Пелагея Михайловна. Это надо же, родную мать домой не пущать!

Лидия Ивановна. Так, чего доброго, скоро и на черную лестницу выдворят — ночуйте на ступенях, драгоценные родители!

Рая. А что, Юлия Александровна, если дверь взломать? У меня в кладовой ломик есть.

Юлия Александровна. Да будет тебе, Рая. (Стучит.) Кирилл, да что там с тобой происходит? Я же знаю, что ты дома — дверь заперта на задвижку! Немедленно открой дверь!

Голос Кирилла. Сейчас, мама!

Пелагея Михайловна. Он тама, с девкой запершись, сидит. Обмишурились, значит. (Смеется.) Говорит… это… клоко… клокольня завтрева у них, вот тебе и клоко…

Юлия Александровна (стучит). Господи! Ну что за чушь вы всегда городите, Пелагея Михайловна! Ведь уши вянут! Ну что это за «клокольня»? (Стучит.)

Светлана. Зайди ко мне пока чайку выпить, Юля, они потихоньку и убегут.

Юлия Александровна. Ей-богу, Светлана, я сама разберусь. (Стучит.)

Пелагея Михайловна. Так говорят тебе — девка с ним, они и запершись…

Юлия Александровна (стучит). Ах, оставьте меня в покое! Уверяю вас, что к моему сыну это не может иметь никакого отношения, и вы все это прекрасно знаете… Если у него и была девушка, как вы говорите, то только по общественным делам.

Р а я  хихикает, все кивают головами.

Юлия Александровна. Да, да, у него столько институтских нагрузок. И девушка давно ушла с черного хода. А теперь он не может найти брюк — он вечно умудряется их закинуть в самое неподходящее место. (Стучит.) Гуля, да накинь же ты наконец мой халат, он в гардеробе слева!

Из двери быстро выходит  К и р и л л, соседи тянут голову, чтобы заглянуть в комнату, но  К и р и л л  быстро закрывает дверь. Пауза.

Соседи, поняв, что продолжения при них не будет, неохотно расходятся. М а т ь  делает шаг к двери, но  К и р и л л  преграждает ей дорогу.

Юлия Александровна (тихо). Что это значит, Кирилл? Может быть, ты мне объяснишь?

К и р и л л  молчит.

Юлия Александровна. Пусти меня в комнату. В конце концов, здесь неудобно стоять. Не будем испытывать любопытство соседей. Пусти.

Кирилл. Нет.

Юлия Александровна. Ты меня толкнул, Кирилл? Меня, свою мать? Может, мы подеремся, на радость соседям? Что все это значит, наконец?

Рая. У вас нету лаврового листика, Юлия Александровна?

Юлия Александровна. Возьмите, Рая, в верхнем ящике кухонного столика.

Рая. Спасибочки.

Уходит.

Кирилл. Прости меня, мама. Но в комнату ты войдешь не раньше, чем я поговорю с тобой. И отнесись к моим словам серьезно. Я уже взрослый. Это реальность. С этим придется считаться.

Пелагея Михайловна. У тебя, Лександровна, нет давешней булки?

Юлия Александровна. Возьмите в кухонном шкафчике, Пелагея Михайловна.

Пелагея Михайловна. Благодарим.

Уходит.

Юлия Александровна. Я готова сейчас провалиться сквозь землю. Они же все видят. Они могут подумать бог знает что. А нам с ними жить в этой квартире еще неизвестно сколько. Ради бога, пусти меня в комнату.

Кирилл. Ты не пойдешь сейчас туда, мама.

Светлана. У тебя, Юлечка, не найдется красного перца — совсем забыла купить? Черный купила, а красный…

Юлия Александровна. Возьми в ящике, Светлана.

Светлана. Спасибо, Юля. (Уходит.)

Юлия Александровна. Да объясни ты мне что-нибудь наконец.

Кирилл. Сейчас, сейчас я тебе все объясню, мама. Только ты постарайся не волноваться. Все равно с этим придется считаться. В общем… там… в комнате… у меня в гостях одна девушка.

Юлия Александровна. Значит, правда? Значит, соседи видели!

Пауза.

Юлия Александровна. Ну, знаешь! Прежде чем приглашать женщину в гости, ты должен был поставить прежде всего в известность меня. Чтобы нам обоим не попадать в такое нелепое, в такое курьезное положение! В конце концов, это и моя комната! Я ведь в ней тоже живу. Мне неловко говорить с тобой об этом, но, с тех пор как твой отец ушел от нас, ты не видел в гостях у меня ни одного мужчины, кроме своего дяди. Я считалась с твоими чувствами. Почему же ты не хочешь считаться с моими? Разве ты не мог привести ее в другой день, а не в воскресенье, когда все соседи непременно на кухне? И разве ты не мог провести ее с черного хода?

Кирилл. Но ведь там так грязно, мама!

Юлия Александровна. Ну ладно, раз уж так произошло, я сейчас сбегаю в булочную, а ты быстренько выпроводи ее по черной лестнице, чтобы нам с ней не столкнуться носами. Полагаю, что сейчас ей будет не до грязи на лестнице! Я верю, Гуля, что у нас с тобой это было в первый и в последний раз. Флиртовать всегда лучше на стороне. Ну, иди. Чего же ты ждешь?

Кирилл. Дело в том, в том, ты только не волнуйся, мама, но эту девушку… я не собираюсь быстренько выпроваживать с черного хода… Даже если ей сейчас действительно не до грязи… Я просто не имею права так сделать… Дело в том… в том, что я люблю ее! Сейчас… ты войдешь в комнату и познакомишься с моей будущей женой, мама!

Пауза.

Юлия Александровна. Вот это новость так уж действительно новость…

Рая. Юлия Александровна у вас не найдется пары сырых яичек?

Юлия Александровна. Ах, оставьте меня наконец в покое, Рая! Возьмите все, что вам надо, в кухонном столе!

Рая. Спасибочки, Юлия Александровна.

Юлия Александровна. Пойдем на улицу, Кирилл. Здесь нам не дадут поговорить.

Кирилл. Я не могу сейчас уйти. Ты должна войти в комнату и познакомиться с ней.

Юлия Александровна. Да? В таком случае, пойдем для начала поговорим в ванной.

Картина четвертая

Ванная комната.

Юлия Александровна. Открой кран, Кирилл. Пусть шумит вода. Соседи непременно станут подслушивать. Когда только не будет этих проклятых коммунальных квартир?

Кирилл. Лет через двадцать. Во всяком случае, тогда с этим вопросом будет значительно проще.

Юлия Александровна. Ну, я уже не доживу.

Кирилл. Доживешь. Но мы получим квартиру раньше. Я получу. Вот увидишь.

Юлия Александровна. Как я поняла, у тебя сейчас совершенно другие планы. Ну и когда же ты намерен жениться? Сегодня? Но ты не думаешь, что ЗАГСы, вероятно, уже закрыты? Так, значит, завтра с утра?

Кирилл. Я еще не знаю когда. Тут многое зависит от тебя. И ты постарайся меня понять. Я не могу больше жить без нее, мама.

Юлия Александровна. Брависсимо! Какие страсти! Ты прямо Ромео! Что-то я первый раз слышу о твоей безумной любви. И давно ты знаешь свой предмет?

Кирилл. Она моя сокурсница.

Юлия Александровна. Значит, не прошло еще и трех лет, как вы знакомы. Кто же ее родители?

Кирилл. У нее нет родителей. Они погибли в войну.

Юлия Александровна. С кем же она живет? Одна?

Кирилл. С Олимпией Валериановной.

Юлия Александровна. А кто она ей? Тетя?

Кирилл. Ну… тетя.

Юлия Александровна. Где же работает ее тетя?

Кирилл. Она на пенсии.

Юлия Александровна. А кем она была?

Кирилл. Она бывшая драматическая актриса.

Юлия Александровна. Час от часу не легче. Эти драматические актрисы так ленивы — им ведь ничего не надо уметь. Решительно ничего! Значит, ты хочешь жениться на ней?..

Кирилл. Да.

Юлия Александровна. Но почему такая спешка? Тебя торопят особые обстоятельства?

Кирилл. Меня торопит любовь.

Юлия Александровна. Ты назубок выучил роль Ромео. А особые обстоятельства тебя не торопят?

Кирилл. Что значит — особые обстоятельства? Разве любовь — не особые обстоятельства?

Юлия Александровна. Господи! Мой серьезный сын насмерть впал в тон Ромео! Ну, те обстоятельства… особый долг… или как там это у вас, мужчин, называется в подобных случаях?

Кирилл. Ах вот ты о чем. Нет, у нас с ней еще ничего не было.

Юлия Александровна. Зачем же вы заперлись на задвижку?

Кирилл. Я заверну кран, я ничего не слышу.

Юлия Александровна. Нет, нет! Оставь, соседи подслушивают, я все время слышу шаги под дверью, до какой низости доходит иногда любопытство, счастливы будут люди лет через двадцать, если к тому времени не останется коммунальных квартир! Я лучше буду говорить громче. Так зачем же вы заперлись на задвижку?

Кирилл. Я запер дверь перед самым твоим приходом. У нас ни на что не было времени.

Юлия Александровна. Господи, как же ты меня напугал, Гуля!

Кирилл. Но имей в виду, мама, это ничего не значит.

Юлия Александровна. То есть как не значит?

Кирилл. У нас с ней все решено. Просто сегодня у нас не хватило времени. Это случайность.

Юлия Александровна. И слава богу, Гуля, что эта случайность в эту сторону, а не в другую.

Кирилл. Какое это имеет значение, мама?

Юлия Александровна. Ты прав, Кирюша, в этом вопросе далеко не все и не всегда имеет значение. Ты очень впечатлительный мальчик и можешь придать значение вещам, которые вовсе ничего не стоят. Ну понравилось тебе личико девушки, ну, поцеловался с ней несколько раз в укромном местечке, но это пустяки, это же ровным счетом ничего не значит. У тебя еще будет очень много таких хорошеньких случайных подружек, и что же, ты будешь считать своим долгом жениться на каждой?

Кирилл. Не надо так говорить со мной, мама. Не говори так о ней.

Стук в дверь.

Голос Раи. Юлия Александровна! Вы надолго заняли ванную? Мне Гришку купать.

Юлия Александровна. Сейчас, сейчас, подождите несколько минут, Рая. Включи посильнее воду, Кирилл. Нет, я буду говорить о ней именно так. Я считаю, что девушка сама должна заботиться о своей чести и о своем будущем, что в известном смысле одно и то же. Так уж устроено природой — мужчина всегда нападает, женщина — обороняется.

Кирилл. Но это же пошло, мама!

Юлия Александровна. А по-моему, пошло — прийти в дом, остаться наедине с молодым человеком и позволить ему запереть дверь на задвижку!

Кирилл. Но это же сделал я!

Юлия Александровна. Мужчина в подобных случаях не бывает виноват. В таких случаях виновата всегда женщина.

Кирилл. Я не хочу…

Юлия Александровна. Ну, хорошо, хорошо. Допустим, ты завтра женишься на ней или через несколько дней, я не знаю, какая сейчас процедура оформления браков…

Кирилл. Я тоже еще не узнавал.

Юлия Александровна. Ну, допустим, это можно будет сделать уже через несколько дней. И вот пройдет шумная свадьба с криками «горько» и свадебная ночь со страстями, а что потом? Где вы наутро собираетесь жить? У ее тети есть отдельная квартира?

Кирилл. Нет, они живут в одной маленькой комнате.

Юлия Александровна. Так где же вы собираетесь жить?

Кирилл. Я думал, что пока… временно… мы сможем…

Юлия Александровна. Жить здесь? В одной комнате со мной? Но мы же интеллигентные люди, Кирилл! Ты подумал, например, о том, куда я буду скрываться от вас по ночам? Под окошко в скверик? Я так чутко сплю, ты знаешь! Переехать к дяде Сереже в его крохотную комнатенку я не могу — он инвалид войны, ему нужен полный покой. А если появится ребенок? Где мы разместимся тогда? Потом, вы вдвоем — это не просто двое, это уже семья, надо обзаводиться хозяйством, надо покупать продукты, готовить обеды, стирать, а кто будет заниматься всем этим — я? Но у меня масса работы, у меня весь день расписан буквально по минутам, ты знаешь, а она наверняка не умеет еще разобрать и мясорубки! А кто будет заниматься вашим ребенком? Ну хорошо, год — у нее академический, а дальше?

Кирилл. Я обо всем этом не думал еще, но что мне делать, мама, я люблю ее!

Юлия Александровна. Кроме безумной любви, Гуля, существует еще реальность, ты ведь не Ромео, ты гораздо старше его, и, кроме того, у тебя родители не богатые Монтекки с собственным домом и штатом слуг. В твоем возрасте пора уже думать обо всем этом. Иначе можно наломать дров на всю жизнь. Знаешь, вот если ученице не поставить с самого начала правильно руку на клавиатуре, то она уже всю жизнь будет играть неправильно. Так же и здесь: если в начале жизни совершить ошибку, исправить ее потом уже нельзя. След останется на всю жизнь. Когда отец вернулся к своей фронтовой семье, я думала, что не переживу этого. Признаюсь тебе теперь, ты уже достаточно взрослый, у меня были тогда всякие мысли, и выжить мне помог только ты. Я всегда так гордилась твоими успехами в школе, в институте, тем, что твои курсовые проекты посылают на выставки, тем, что ты с первого курса занимаешься настоящей научной работой в СКБ, что за один из своих проектов с какими-то там трансформаторами ты премирован грамотой ЦК ВЛКСМ! Что ты занимаешься спортом и общественной работой! Что по всему по этому ты — один из лучших студентов института, в прошлом году, когда я была в деканате, мне именно так и сказали… и сказали, что ты вполне можешь рассчитывать на аспирантуру; я знаю, что ты и сейчас, что бы там ни было, не запускаешь занятий, хотя теперь тебе и приходится часто сидеть за столом до пяти-шести часов утра — я же вижу свет из-за гардероба! У тебя ведь большое будущее, Гуля! И сейчас ты хочешь поставить его на карту из-за своей ранней женитьбы! Ты же сам только что сказал, что не представляешь всех бытовых трудностей, которые обрушатся на тебя на следующий же день после свадьбы. Подумай, из-за чего ты хочешь пожертвовать своей жизнью — я уже не говорю о моей — из-за первой встречной смазливой девочки…

Кирилл. Если ты еще хоть раз так о ней скажешь, я не буду с тобой больше никогда разговаривать!

Юлия Александровна. Ну хорошо, хорошо, я понимаю, что она тебе очень понравилась. Но ведь тебе и прежде нравились женщины, Гуля. Первая женщина у тебя была в конце десятого класса. Я это знаю, Гуля, хотя никогда тебе не говорила, я ведь сама стираю твое белье. Но до сих пор ты относился к интимным отношениям с женщинами абсолютно правильно — как к насущной потребности здорового мужского организма. Время от времени ты не приходишь ночевать домой. Но я не волнуюсь. Я знаю, ты достаточно чистоплотен и благоразумен, чтобы не связываться, с кем не надо. А сейчас ты просто влюбился, Гуля, просто влюбился. Это так естественно в твоем возрасте, мальчик, так обыкновенно. И знаешь, почему ты влюбился, Гуленька? Именно потому, что ты не был с ней еще близок. Перешагни этот барьер — и ты скоро убедишься, что она такая же обыкновенная женщина, как и другие, которых ты уже знаешь. Вот увидишь, все сразу встанет на свои места.

Кирилл. Что ты говоришь, мама!

Юлия Александровна. Да, да. Ты только не горячись, только послушай меня внимательно. Я сейчас скажу тебе больше — если тебе негде встречаться с ней, вы вполне можете встречаться здесь. Пожалуйста. Только договорись со мной обо всем заранее. В конце концов, мы можем повременить пока с холодильником — жили ведь всю жизнь без него и еще поживем, — и я стану оставлять тебе немного денег от твоей стипендии, чтобы ты смог с ней немного развлечься. Только ради бога, остерегайся последствий, Гуля, ты понимаешь, о чем я говорю. Я, конечно, в этих делах не профессор, но несколько советов я тебе потом дам. А с соседями я как-нибудь улажу. Вы будете приходить, конечно, с черного хода, а остальное — не их дело!

Кирилл. Если ты сейчас же не замолчишь, я тебя ударю!

Юлия Александровна. Тише! Соседи все слышат. Пусти воду сильнее. Извини меня, я не хочу тебя ничем обидеть, я только стараюсь, чтобы ты уже сейчас понял вещи, которые через несколько лет станут для тебя сами собой разумеющимися. Не хочешь сейчас сходиться с ней — не надо. Может быть, это и к лучшему. Но что бы там ни было, заклинаю тебя, Гуля, не женись на ней так поспешно — ты искалечишь жизнь свою и мою.

Кирилл (после паузы). Хорошо, мама. Раз ты так ставишь вопрос, обещаю тебе, что не женюсь на ней до тех пор, пока не придумаю чего-нибудь такого, что бы устроило нас всех троих. Но и ты обещай мне больше никогда не говорить о ней в таком тоне. И еще, сейчас мы вместе вернемся в комнату, и ты вежливо и приветливо — слышишь? — вежливо и приветливо познакомишься с ней и пригласишь почаще приходить к нам в гости и ни словом не намекнешь на то, что сейчас было. Иначе я действительно могу совершить какую-нибудь глупость — бросить институт и уехать вместе с ней на какую-нибудь стройку или целину. Обещай мне, мама.

Юлия Александровна. Конечно, я тебе обещаю. Какой может быть разговор? Но ведь и ты обещал мне, Гуля, правда?

Рая. Юлия Александровна, ну скоро ванная освободится? Мне Гришку купать!

Юлия Александровна. Сейчас, сейчас, Рая, уже выходим!

Кирилл. Ты обещала мне, мама.

Юлия Александровна. Конечно. Но ведь и ты обещал мне, Гуля?

Кирилл. Да.

Закрывает кран, выходят.

Картина пятая

Комната  Г о л у б е в ы х. Входят  К и р и л л  и  Ю л и я  А л е к с а н д р о в н а. При их появлении  Д и н а   вскакивает со стула, как школьница при появлении учительницы.

Кирилл. Знакомься, Дина. Это моя мама.

Юлия Александровна (протягивая руку, улыбаясь). Юлия Александровна.

Дина. Дина Ярцева.

Юлия Александровна. Очень приятно.

Пауза.

Юлия Александровна. Передвинь, пожалуйста, гардероб на место, Кирилл.

К и р и л л  двигает шкаф,  Ю л и я  А л е к с а н д р о в н а  и  Д и н а  смотрят друг на друга.

Юлия Александровна. Сейчас попьем чайку. Я привезла теплые сдобы и клюквенное варенье. Поставь чайник, Кирилл.

К и р и л л  уходит. Пауза.

Юлия Александровна. Подушку следует положить в шкаф вниз.

Д и н а  идет и убирает в шкаф подушку. Потом пауза. Смотрят друг на друга.

Юлия Александровна. Не с этого следовало бы с ним начать, деточка…

Д и н а  смотрит на нее, потом быстро выбегает из комнаты.

Возвращается  К и р и л л  с полотенцем.

Кирилл. Где она?

Юлия Александровна. Немедленно догони ее!

Кирилл. Ты прогнала ее?

Юлия Александровна. Да верни ты ее скорее!

Кирилл. Ты сказала ей что-нибудь?

Юлия Александровна. Ну беги же за ней быстрее!

Кирилл. Что ты ей сказала?

Юлия Александровна. Господи! Да задержи, наконец, ее!

Кирилл. Что ты ей сказала?!

Юлия Александровна. Кирилл, немедленно догони ее! И проводи ее с черного хода! Она же как будто помчалась прямо на кухню!

Кирилл. Сию же минуту говори мне, что ты ей сказала!

Юлия Александровна. Так и есть! На кухне хлопнула дверь! При полном собрании соседей! Как я теперь покажусь на кухне?

Кирилл. Что ты ей сказала?! Говори! Сейчас же мне все говори!

Юлия Александровна (устало). Не кричи так, пожалуйста. На кухне услышат. Ничего я ей не сказала. Ничего особенного. Просто я ей сказала, что, на мой взгляд, для серьезных отношений с тобой она не с того начала.

Кирилл. Но ведь ты мне обещала! Ты же мне обещала, мама!!

Убегает.

АКТ ВТОРОЙ

Картина шестая

Комната  Я р ц е в ы х. Здесь помещаются только две тахты, стоящие друг против друга, старинное и старое кресло, круглый стол и этажерка, на которой в беспорядке книги, наверху стоит патефон. Возле нее стоит экзотический потрепанный пуф, по стенам пожелтевшие, потрепанные афиши. Оранжевый шелковый абажур с кистями. В комнате беспорядок. При первом взгляде на эту комнату, как и на ярко накрашенное лицо пожилой актрисы с удалой косой челкой на лбу стрижки середины 20-х годов и в ярком, видавшем виды японском кимоно с драконами, которая сейчас войдет, прежде всего приходит в голову мысль, что еще не все и не везде в порядке. Трагическую песню поет Эдит Пиаф. Входит  О л и м п и я  В а л е р и а н о в н а, за ней —  Ю л и я  А л е к с а н д р о в н а.

Олимпия Валериановна (слегка растягивая слова из-за непослушного языка от снотворного). Крещена, я, голубушка, Олимпиадой, но согласитесь, в этом имени есть что-то коллективно-спортивное — ха-ха, — и из афишных соображений я оставила за собой Олимпию. Согласитесь, это более женственно, и, помимо того, это имя напоминает мне одноименную очаровательную картину французского художника Мане или Моне, кажется, — я грешным делом спутываю их в последнее время, это очень прискорбно, но, entre nous, нам ведь так давно ничего не доводилось о них слышать! А мне ведь случалось давать и сольные концерты! Regarder-vous, s’il vouz plaît!

Делает широкий жест рукой. Ю л и я  А л е к с а н д р о в н а  недоуменно оглядывается.

Олимпия Валериановна (похоже, что она решила ослепить гостью истинным великосветским приемом, как в старые времена; может быть, для того, чтобы чем-нибудь прикрыть убогость окружающей ее обстановки). Располагайтесь, пожалуйста, Юлия Александровна, милости прошу, installez-vouz bien! Садитесь, голубушка, без церемоний, пожалуйста, вот сюда, на эту тахту или вот в это кресло, только поосторожнее, в тахте с краю выскакивает пружина, а у кресла подгибается правая ножка. Не могу догадаться о цели вашего визита, но гостям я всегда искренне рада, так воспитывали нас гувернантки в гимназии, в старые времена. Вы успели окончить гимназию?

Юлия Александровна. До революции я была дошкольницей, Олимпия Валериановна.

Олимпия Валериановна. Désolée pour le bazar! Mais, je viens de me réveiller. Parlez-vous français, Madame?

Юлия Александровна. Я не говорю по-французски.

Олимпия Валериановна. Извиняюсь, голубушка, я сказала, чтобы вы простили меня за беспорядок, но я только что поднялась с постели. Меня, увы, мучают бессонницы. Кроме того — ха-ха, — у меня сильнейшая гипотония и сужение мозговых сосудов. Врачи категорически запретили мне курить, но это так скушно, голубушка, и я грешным делом думаю, что если одна папироса доставляет мне такую уйму удовольствия, то я не откажусь затянуться в последний раз и на смертном одре, ха-ха. (Закуривает.) Я уже не цепляюсь за жизнь. Я достаточно повидала на этом свете. Угощайтесь, пожалуйста: voici — яблоки, voilà — конфеты! Tout est ci. Pardon, Madame, они, правда, не ахти какие, но лично я советую вам взять яблоко — знаете, у нас в гимназии была классная дама, так она нам всегда говорила: если в гостях вам предложат фрукты или сладости, непременно берите фрукты. Фрукты — это, прежде всего, витамины, столь необходимые нам для жизни. Так что лучше возьмите яблоко.

Юлия Александровна. Спасибо. Я не хочу.

Олимпия  Валериановна. А я, извините, возьму. Я еще не завтракала. (Берет яблоко и надкусывает.) Вы слышите?

Юлия Александровна. Что?

Олимпия Валериановна (опять кусает яблоко). Вот, вот, опять! Слышите?

Юлия Александровна. Нет. Я ничего не слышу.

Олимпия Валериановна. Ну, слава богу! (Ест яблоко и курит.) А то мне кажется, что это слышно на всю квартиру. Видите ли, последнее время, когда я кусаю, у меня громко щелкает нижняя челюсть, ха-ха. Препротивная вещь старость, деточка.

Юлия Александровна. Но вы еще вовсе не так уж стары. А потом с возрастом приходят и свои преимущества. Например, мудрость. Я по себе чувствую — с годами моя голова делается все яснее.

Олимпия Валериановна. Ах, что вы, голубушка, я только чувствую, как глупею день ото дня. Еще раз извините меня за беспорядок: из-за этих снотворных, к которым я вынуждена прибегать в большом количестве, я по утрам никак не могу раскачаться и потому долго лежу в постели, ха-ха. Весной я — увы! — чувствую себя особенно плохо: вовсю разыгрывается моя бессонница — эти перепады давления!

Юлия Александровна. У вас действительно неуютно. Да здесь и воздух очень тяжелый. Вы позволите, я открою форточку?

Олимпия Валериановна. Ради бога, сделайте одолжение, голубушка. Из-за моих сосудов я и к форточке никак не могу подобраться. В прошлом году я влезла на табурет, чтобы достать форточку, и, представьте себе, свалилась, ха-ха, и сломала правую руку, а вы представляете, что значит для пожилой женщины сломать правую руку! Ха-ха, там, куда царь пешком ходил, управиться, извиняюсь, целая шарада, ха-ха! Обычно прибрать в комнате я нанимаю девушку, она живет здесь же, во дворе, и берет с меня совсем недорого, но сейчас она заболела, весной многие болеют. Вот и я сегодня чувствую себя из рук вон плохо, ха-ха…

Юлия Александровна (открыв форточку). Но позвольте, насколько я знаю, вы ведь не одиноки. Неужели ваша племянница совсем вам не помогает?

Олимпия Валериановна. Ах что вы! У нее теперь так много молодых забот! Скажу вам по секрету, мне кажется, что она как раз сейчас влюблена. В моем возрасте особый нюх на эти вещи, можете мне поверить. Грешным делом, мне даже кажется, что с прошлого года она начала немножечко манкировать своими занятиями.

Юлия Александровна. Что значит — манкировать? Что вы имеете в виду?

Олимпия Валериановна. А именно то, голубушка, что в глубине души мне кажется, что она нет-нет да и пропустит на своих курсах часочек-другой, иногда мне так кажется, грешным делом. Но ведь как тут и быть — ведь молодость. В другой раз уж и не случится, согласитесь.

Юлия Александровна. Пропустит часочек-другой?! И вы так спокойно говорите об этом?! Нет, уж мой Кирилл…

Олимпия Валериановна. И потом, вы знаете, я не раз подмечала, молодость не видит таких вещей, как, скажем, извиняюсь, сор на полу. Просто не видит — и все. Ну, и как же вам нравится нынешний апрель? Не правда ли, что за прелесть?

Юлия Александровна. За всю жизнь не помню такого ветреного, холодного, отвратительного апреля: скоро уже середина месяца, а ни одного листика не распустилось!

Олимпия Валериановна. Помилуйте, голубушка, но столько света, солнца, голубизны! В старину это называлось весной света, я, правда, почти не выхожу на улицу и, должно быть, не могу ощущать ветра так сильно, как вы, но из окна открывается такая роскошь! Если бы только не эти — увы! — перепады давления! А вы знаете, ведь сегодня вербная суббота. Значит, через неделю Пасха. Вы уже начали красить яйца?

Юлия Александровна. Нет. Я никогда но отмечаю религиозных праздников. Я не верю в Бога.

Олимпия Валериановна. Но, голубушка, господь с вами! Я ведь тоже не религиозна. Господи, да и кто же в наши дни, после всего, что каждый из нас пережил, может еще верить в Бога? Но кто сказал, что Пасха — религиозный праздник, ха-ха? По-моему, это просто очаровательный русский обычай. Подобно Масленице. Каждый год на Масленицу я непременно прошу девушку напечь побольше блинов, хотя нельзя сказать, что при моей пышности это было бы уж очень полезно, ха-ха, но я с детства привыкла к этому обряду и уже ничего с собой не могу поделать, не могу отказать себе и раз в год не наесться, извиняюсь, до отвала, ха-ха, русских блинов. Жаль только, что теперь на масленой не ходят по домам ряженые. Я помню, в детстве на широкой масленой к нам в дом — на кухню, конечно, — всегда вваливалась толпа ряженых, с колокольчиками и бубенцами, с балалайками и гармошками! Ах, что за прелесть! Пока их кормили блинами и поили брагой на кухне, нам, детям, разрешалось немного позабавиться их бубенцами и даже масками! Вы не представляете себе, как это все было чудесно! А знаете, к Пасхе Диночка обычно сама всегда красит яйца, она красит их очень красиво, их потом даже, ха-ха, жалко разбивать. Обычно она начинает красить очень рано, но в этом году еще не собралась… И, как назло, девушка заболела… Так что в доме пока еще нет ни одного крашеного яичка, а то бы я вам непременно преподнесла — это такая прелесть! Вы знаете, мы в детстве чуть ли не весь год с нетерпением ожидали Пасхи, потому что в пасхальную, как и в рождественскую, ночь нам, детям, разрешалось долго не спать. Мои родители тоже не верили в Бога, хотя entre nous — то есть, извиняюсь, голубушка, — между нами, конечно, — и не были столбового пролетарского происхождения, но ей-богу, все же они были просвещеннейшими людьми, тесно связанными с художественными кругами, у нас в доме не раз бывал — entre nous, то есть, извиняюсь, голубушка, между нами, конечно, — сам граф Лев Николаевич Толстой. Но мой отец сразу своей волей сдал наш — entre nous, голубушка, то есть между нами, конечно, — дом и имение советскому государству и до конца дней своих верой и правдой служил в советском учреждении. Однако мои родители всегда неукоснительно исполняли все, даже самые скучные церковные обряды — согласитесь, любое время несет с собой свои обряды, которые долженствует неукоснительно исполнять, — без них, по-видимому, люди никак не могут, без них, по-видимому, все человечество просто собьется с пути, ха-ха. Как сейчас помню, как мы, дети, — а у нас на Пасху бывало всегда много приглашенных детей, и, кроме того, у меня, душенька, было прежде два старших брата, оба пропали совсем молодыми в Гражданской войне, и — подумайте только, какой кошмар! — они ведь сражались — entre nous, то есть извиняюсь, голубушка, между нами, конечно, — друг против друга! Так вот мы с родителями возвращались с крестного хода, сбрасывали в передней шубки, христосовались со всеми домашними и со слугами, а потом с визгом и хохотом гурьбой сразу же, конечно, вваливались в столовую. А что за стол был накрыт в столовой — он буквально ломился от разнообразных роскошных яств, от огромных куличей с цветками и высоченных пасх с буквами X. В. И повсюду в огромных вазах горками — крашеные яйца. А что за прелесть были эти яйца! Что за колер! Какое обилие красок! Яйца в вазах буквально цвели. Из столовой все переходили в гостиную. Там уже стоял очень длинный и широкий стол, по краям весь уставленный свечами. Из столовой приносили вазы с цветными яйцами. Каждый брал по несколько штук и через специальный лоток выкатывал их на стол. Если яйца при этом стукались, играющий забирал стукнувшиеся себе, потом яйца из лотка выкатывал на стол следующий, и так до тех пор, пока в огромных вазах не оставалось ни одного крашеного яйца. А что за гам поднимался в гостиной, когда в конце игры приступали к разбиванию яиц друг об дружку или своими и чужими лбами. У кого небитых яиц в конце игры оставалось за пазухой — извиняюсь — больше, тому выносили из столовой специальный маленький кулич с цветком и дарили вместе с серебряным блюдечком. Спать ложились уже под утро. А на следующий день, после позднего завтрака, запрягали лошадей, погружали dans les carrioles, то есть — извиняюсь, голубушка, — в легкие повозки всякую снедь, куличи, и пасхи, и яйца, и отправлялись, entre nous, то есть, между нами, конечно, голубушка, в наше имение — там пасхальное пиршество продолжалось, а яйца уже катали в саду, с горки. Что за прелесть была эта Пасха! Сплошное очарование! Ведь я, голубушка…

Юлия Александровна (ей едва удается скрыть раздражение, что ее напором заставили выслушать всю эту чепуху). Простите, но я вынуждена перебить вас, у меня не так много времени, я пришла…

Олимпия Валериановна. Ах, извините, голубушка! Я злоупотребила вашим терпением. Но мне — увы! — так редко теперь приходится встречать по-настоящему интеллигентных людей. Людей, имеющих дело с музыкой, я отношу именно сюда. Я так счастлива, что наши дети, оказывается, учатся вместе! Хотите чашечку горячего натурального кофе, голубушка?

Юлия Александровна. Нет, нет. Благодарю вас. Я к вам совсем ненадолго. У меня на сегодня запланирована тысяча дел — к двум часам я должна вернуться в музыкальную школу, днем ко мне домой придут несколько учениц, а вечером я аккомпанирую в Доме пионеров — там готовятся к Маю. Вы знаете, я ращу Кирилла одна, и мне приходится все время крутиться — я должна ему дать высшее образование. Он подает большие надежды. Конечно, он старается помочь мне, он два года подряд неизменно получал Сталинскую — нет, теперь, кажется, уже не говорят Сталинскую — Ленинскую стипендию, а в этом году у него тоже повышенная, а ведь у него еще столько нагрузок, помимо основных занятий: во-первых, он с первого курса занимается научной работой в СКБ, то есть, простите, в студенческом конструкторском бюро, его проект насчет какого-то узла, как-то завязанного на трансформаторе сверхмощной электростанции был удостоен специальной грамоты ЦК ВЛКСМ, кроме того, он очень активно занимается общественной работой — прошлые два года он был членом бюро комитета всего факультета, а в этом избран старостой группы, помимо этого, он занимается спортом — фехтованием — и там тоже делает большие успехи. Бесспорно, он у меня сильно перегружен, но ведь если хочешь добиться аспирантуры в таком серьезном и большом институте, и притом безо всякой «руки», надо наступать по всем направлениям, но ведь, вы понимаете, стипендия, даже повышенная, это капля в море в семейном бюджете.

Олимпия Валериановна. Да, да, я с вами абсолютно согласна, голубушка. Вот, например, кофе — увы! — безумно дорог. А мне врачи рекомендуют выпивать — ха-ха — по две-три чашечки каждое утро. Где же — ха-ха — напасешься таких денег? Я уже четыре года не получаю жалованья, мы живем на мою скромную пенсию — знаете, в театре ведь едва терпят людей до пенсии, так и смотри, чтобы не уволили раньше по сокращению штатов, а тогда что же — менять профессию — ха-ха — на старости лет?! Я тоже ращу Диночку совершенно одна. Увы! Мы с ней одни выжили в эту войну. У нас не осталось никаких родственников. Кроме того, она ведь и стипендию получает не каждый семестр — в институтах такие сложные программы, а если ей удается получить стипендию, я, грешным делом, позволяю ей расходовать эти деньги по своему усмотрению, мы как-нибудь выкрутимся, перезимуем, ха-ха, а у нее ведь так много молодых нужд.

Юлия Александровна. Вот это вы совершенно напрасно. В наше трудное время не следует баловать их деньгами. Особенно девушек. От этого они становятся легкомысленными. Но я не понимаю, если вам так тяжело живется, почему бы ей не помочь вам? Она, например, умеет шить?

Олимпия Валериановна. Дина? Да нет, что вы, господь с вами, голубушка. У нее — ха-ха — едва хватает сейчас терпения вдеть мне нитку в иголку, у меня ведь ко всему — ха-ха — дрожат теперь руки. В последний год она сделалась особенно нетерпелива. Я уже говорила, что догадываюсь почему. А потом, к шитью, мне кажется, надо иметь особый дар.

Юлия Александровна. Только терпение, элементарное терпение, и ничего больше. Я ведь сама шью, с детства, и очень хорошо знаю, что ничего, кроме элементарного терпения, здесь не нужно. Я почти полностью обшиваю Кирилла — за всю жизнь я не купила ему в магазине ни одной рубашки, а в прошлом году я сама сшила ему даже зимнее пальто! На ватине и с настоящим котиковым воротником! Если бы у меня было больше времени, то я шила бы ему сама и костюмы. Просто не представляю себе, откуда бы я взяла денег, если бы мне приходилось одевать его полностью в магазинах. Но все же, почему бы вашей племяннице, молодой здоровой девушке, не помочь вам сейчас и не пойти куда-нибудь работать?

Олимпия Валериановна. Ну что вы, голубушка. А институт? Ни о какой работе я ничего не хочу слышать. Я считаю себя просто обязанной дать ей высшее образование. Я так любила ее отца. Да и к ней привязалась всем сердцем. Когда умерла с голода Наташенька, ее мать, она находилась одна с мертвой матерью — увы! — никак не меньше трех суток. Когда их обнаружили, эта трехлетняя еще кроха тянула мертвую мать за платье, топала на нее ножкой, плакала и кричала: «Гадкая она! Гадкая! Она не любит меня больше! За что она не любит меня больше? Ведь я очень кушать хочу!» Так рассказали мне потом люди. Нет, я дам ей высшее образование, чего бы мне это ни стоило. Как-нибудь перезимуем, ха-ха, как говорит Диночка. Она способная девочка, не манкирует занятиями, неплохо учится, хотя и получает стипендию не каждый семестр. Грешным делом, если быть перед вами совершенно откровенной, за все время учения она получила стипендию один раз, в начале первого курса. Как сейчас помню, уж до чего мы с ней были довольны, несказанно довольны, ведь мы сумели купить ей ту вязаную кофточку, в которой она сейчас ходит! Но, скажу вам, эти экзамены — та же рулетка, ха-ха, никогда не знаешь, выиграешь или нет, я совершенно уверена, что лет через двадцать будет какая-нибудь иная форма оценки знаний. Экзамены в той форме, которая сейчас есть, дают представления не о знаниях студента, а только о том, насколько каждый из них в нужный момент может мобилизоваться…

Юлия Александровна. Не знаю. Почему мой Кирилл всегда выигрывает в эту рулетку! А ведь у него, помимо основных занятий, столько нагрузок — научная работа, работа в СКБ, то есть, простите, в студенческом конструкторском…

Олимпия Валериановна. Да, да. Вы уже говорили об этом. Что ж, по-видимому, у него легкая рука. Вы знаете, голубушка, я всю жизнь прожила в искусстве, и никто, пожалуй, лучше не испытывал на себе, до какой степени все мы, ха-ха, зависим от судьбы. Я знала, например, одного актера, у которого, ха-ха, были все недостатки, внешние и внутренние, которые только могут быть у человека, разве что он не был, ха-ха, горбат — и что же? Этот актер процветал в провинции в двадцатых годах, он был, ха-ха, любимцем публики — да каким! Его просто боготворили, ха-ха. Вы уже его не можете помнить, вы ведь много моложе меня. А рядом с ним ходил по сцене молодой, красивый, страстный, благороднейший человек — это был отец Диночки, мой второй муж, и я очень его любила, — и что же? Он всю жизнь просуществовал на сцене в лакеях, ха-ха-ха… А сколько в нем было благородства, сколько страсти — он ведь ушел на фронт добровольцем, хотя у него ведь была бронь — он как раз первый раз в жизни начал сниматься в синематографе, в главной роли! И сколько таких примеров! О женщинах я даже не говорю! Сколько их, красивых, талантливых, с прекрасными фигурами и голосами, спились, пропали, покончили с собой, а извиняюсь, лысые, длинноносые, косоглазые расхаживали, ха-ха, по сценам и распоряжались чужими жизнями, как собственными носовыми платками, ха-ха-ха…

Юлия Александровна. И все же, почему бы ей не пойти работать и не поступить одновременно в заочный или вечерний институт? Так ведь поступают многие люди, которые испытывают материальные трудности.

Олимпия Валериановна. Ах, нет, нет. Ей не справиться с двойной нагрузкой. Увы. У нее слишком слабая конституция. У нее был очаг в легких. Знаете, плохое питание в ранние годы — они ведь пришлись как раз на блокаду. Я все время увещала Наташеньку, что антигуманно давать жизнь ребенку в такие тревожные времена, я ведь в свое время себе этого не позволила, но она меня не послушалась, увы, она никогда меня не слушалась., хотя разница между нами была в двадцать лет. Наташенька всегда была очень самостоятельной. Кроме того, и сама Диночка считает заочное и вечернее образование далеко не такими фундаментальными. Я с ней совершенно согласна — ну скажите, какая может быть у человека восприимчивость к наукам после трудового дня? Вечером человек нуждается в отдыхе.

Юлия Александровна. Это, конечно, сугубо ваше дело. Вы, конечно, понимаете, что пришла я совсем не для того, чтобы обсудить вопрос воспитания вашей племянницы. У меня к вам серьезный разговор. И разговор неприятный. Я специально выкроила время днем, чтобы ваша племянница была в институте и чтобы мы могли с вами свободно поговорить. Я также надеюсь, что ей ничего не станет известно об этом разговоре.

Олимпия Валериановна. Видите ли, я вообще не привыкла ничего скрывать от Диночки, мой принцип ее воспитания — полная во всем откровенность. Я всегда делилась с нею всеми служебными и даже личными неурядицами, и, знаете, она была крошкой, но всегда меня понимала правильно и — можете себе представить! — даже, ха-ха, давала мне очень разумные советы. К сожалению, она со мной далеко не всегда так откровенна, как я с ней, ведь она даже до сих пор говорит мне «вы» и по имени-отчеству, хотя и живет со мною с малых лет. Я уже привыкла. Так что не обижаюсь. Но если вы меня просите, то, безусловно, я ей ничего не скажу. Но боже мой, что же случилось?

Юлия Александровна. Случилось очень плохое. Но вы постарайтесь меня выслушать, как бы вам ни было тяжело. Вчера днем я поехала к брату, отвезти ему кое-какие продукты, он серьезно болен, он инвалид войны, потом почувствовала себя усталой, не стала рассиживаться у него, взяла такси, что, надо сказать, редко себе позволяю, вернулась домой раньше, чем предполагала, и не могла попасть в свою собственную комнату!

Олимпия Валериановна. Ха-ха! Господи! Почему?

Юлия Александровна. Представьте себе только мое состояние — я стою в коридоре, все соседи сбежались, как на концерт какого-нибудь иностранного солиста, я явно слышу, что Кирилл дома, а он меня не пускает!

Олимпия Валериановна. Какой кошмар! Но почему?

Юлия Александровна. Простите, но в вашем возрасте полагалось бы быть уже немного догадливей. Да потому, что он был в комнате не один!

Олимпия Валериановна. Что вы говорите! С кем же он был?

Юлия Александровна. Господи! Да с вашей же Диной!

Олимпия Валериановна. А! С Диночкой! Ну и почему же он не открыл вам?

Юлия Александровна. Я вас не понимаю! Неужели так трудно догадаться?

Олимпия Валериановна. Диночка говорила мне, что у нее завтра коллоквиум, их всех до одного будет спрашивать monsieur le professeur, то есть, извиняюсь, профессор, но она не говорила, что пойдет в гости к вашему Кириллу. Я вообще не слышала от нее этого имени. Извините, как его фамилия?

Юлия Александровна. Голубев. Мы с сыном теперь Голубевы. Это моя девичья фамилия.

Олимпия Валериановна. Нет, нет, я никогда не слышала от нее ничего подобного. Правда, вы знаете, в этом возрасте девушки бывают неоткровенны, увы, даже с родными матерями, а я сама сказала своей маме о первой связи с мужчиной, когда — ха-ха! — уже вышла замуж и все уже было далеко позади. А ведь Дина мне даже не племянница, хотя и не знает об этом. Это единственный случай, когда — увы! — я не была с ней откровенна, но вы меня понимаете, для ее же блага, Динин отец был моим вторым мужем. Или — так вам будет понятнее — Диночкина мать была третьей женой моего второго мужа. А ей я теперь говорю, что была сестрой ее отца, ведь я оставила себе его фамилию. И Диночка мне, безусловно, верит, проверить ведь это не у кого, все, все погибли в войну, но — эдакая упрямица! — все равно никак не хочет сказать мне «ты» и «тетечка»! Хотите чашечку кофе?

Юлия Александровна. Нет, я…

Олимпия Валериановна. А я, с вашего позволения, себе все-таки заварю, я никуда не пойду, так что вы вполне можете говорить со мной, знаете, у меня в комнате есть маленький филиал кухни, ха-ха, у нас коридор очень длинный, у самого входа в кухню три высокие ступени, я, знаете, живу здесь уже больше десяти лет — с тех пор, как мою комнату разбомбило, но все равно каждый раз о них спотыкаюсь. Я ввернула было там лампочку, но, немедленно собрался синклит соседей, и ее тотчас же вывернули, ха-ха! Я считаю, что не грех раскошелиться на лампочку в сорок ватт — ноги-то ведь, ха-ха, дороже, но ничего не поделаешь, раз они не хотят. Вот и пришлось завести эту плитку, я, конечно, сама за нее плачу, я поставила отдельный счетчик — вон видите там, в правом углу, я не люблю из-за деньжишек ссориться с соседями, я вообще не люблю ни с кем ссориться. Я человек, ха-ха, как теперь говорят, миролюбивый, а в наше время говорили — покладистый. Так вы решительно отказываетесь от кофе?

Юлия Александровна. Я не хочу, спасибо. Мне кажется, что вас как будто не очень тронуло мое сообщение?

Олимпия Валериановна. А почему оно должно меня трогать, голубушка?

Юлия Александровна. Но разве это не возмутительно?

Олимпия Валериановна. Рискну еще раз предложить вам кофе — как раз сейчас он будет готов.

Юлия Александровна. Нет, я не буду.

Олимпия Валериановна. А я, с вашего позволения, выпью. Голова просто раскалывается. Вот здесь — в затылочной части. У меня сейчас как будто не голова, а горшок с простоквашей — не тряхнуть, ха-ха…

Юлия Александровна. Разве это не возмутительно?

Олимпия Валериановна. Что возмутительно?

Юлия Александровна. Вы считаете, что здесь нечему возмущаться? Молодой человек бог знает на сколько времени запирается с девицей…

Олимпия Валериановна. Может быть, они хотели что-нибудь подучить, их завтра будет спрашивать monsieur le professeur — то есть, извиняюсь, голубушка, — профессор, верно, они не хотели, чтобы им мешали?

Юлия Александровна. А как же! Конечно не хотели! Кому же понравится, чтобы в таком случае и — мешали?! Они именно хотели, чтобы им не мешали! Нет, вы меня просто смешите. В вашем возрасте — и такая наивность! Вы что, действительно не понимаете, что там вчера могло произойти?

Олимпия Валериановна. Я вас решительно отказываюсь понимать. И что же страшного там могло произойти?

Юлия Александровна. Все! Там могло произойти все! Вы знаете, что мне сказал мой сын? Он мне прямо в глаза сказал, что он просто не успел! Если бы я пришла на десять минут позже, там бы уже все произошло! Все! А вы понимаете, чем это нам грозит?

Олимпия Валериановна. Чем это нам грозит?

Юлия Александровна. Вы что, смеетесь надо мной? У вас же девочка. Вы по логике вещей сейчас должны волноваться в тысячу раз больше, чем я! А вы так легкомысленно отнеслись к такому чудовищному факту! Я даже предполагать не могла такой реакции с вашей стороны! Впрочем, мне кажется, теперь я кое-что понимаю — Дина же вам не родная!

Олимпия Валериановна. Вы делаете мне очень больно, голубушка. Дина мне больше чем родная. Я разыскала ее в детском доме под Переяславлем после блокады. Я ее, конечно, сразу хотела удочерить, у нас с ней ведь и фамилии одинаковые, меня и представили ей сразу как ее маму. А она, представляете, такая кроха была! Я думаю, и шести еще не было — ведь метрика ее во время войны затерялась, и нам выдали дубликат только по медосмотру и моим воспоминаниям, — она сама в те дни не помнила не только сколько ей лет, но даже как ее зовут — а я всегда смешиваю года, — так вот эта, наверное, пятилетняя кроха смотрит на меня большими глазенками и говорит: «Врете вы все. Вы не моя мама». «Почему же ты так думаешь, Диночка?» — говорю. «А у моей мамы коса была длинная-предлинная и волосы светлые». «Так я, — говорю, — волосы тогда красила, а косу теперь остригла. Ну хочешь, опять волосы покрашу и длинные-предлинные отращу — станешь тогда меня мамой звать?» А она — этакая упрямица! — «нет»! — говорит, — зачем мне вас мамой звать, если вы мне не мама? Вы хотите, чтобы, когда папа с войны вернется, он услышал бы, что я вас мамой зову и на вас женился, а моя мама чтобы совсем одна осталась. Видно, и смерть матери тогда совсем уже позабыла, бедняжка. Еле-еле уговорила ее ко мне поехать, целый месяц жила там и уговаривала — все игрушки возила. И то пришлось сказать ей, что ненадолго в гости ко мне поедем, пока ей поживется со мной. Вот так и живем с тех пор — я к ней голублюсь, а она от меня тетерится, ха-ха. Эдакая упрямица — не только «мама», но даже «тетечка» и на «ты» сказать мне до сих пор так и не хочет. Все только на «вы» да по имени-отчеству. Но я уже привыкла, так что не обижаюсь. А вы бы видели, на кого она была похожа, когда я привела ее из детского дома! Голова кругом сбрита — ха-ха, — только спереди челка, я, пока ездила к ней, упросила воспитательницу хоть челку оставить, и в этой круглой маленькой челке кишмя кишели вот такие, извиняюсь, вши. И на левом боку под рукой самый настоящий крупный овальный, извиняюсь, лишай, ха-ха! А вы знаете, что значит для актрисы маленький ребенок? Работа у нас вечерняя, потом эти постоянные поездки, гастроли, нанять кого-нибудь себе в помощь, увы, у меня часто не хватало средств, и бывало, особенно когда она заболевала, дети ведь имеют обыкновение болеть, вы, верно, сами это знаете, душенька, я буквально, ха-ха, разрывалась между нею и театром. Просто я считаю, что ничего не надо драматизировать. В жизни вполне хватает истинных драм. А наши дети уже не дети, и то, что с ними происходит, вполне естественно. Не волнуйтесь так, голубушка.

Юлия Александровна. Но ведь при такой постановке вопроса не замедлят сказаться последствия. Если они сейчас поженятся и у них появится ребенок, где они будут жить? У меня нельзя, у меня всего одна комната, и я не стану просиживать по ночам в скверах! Я чутко сплю!

Олимпия Валериановна. Вас тоже мучает бессонница, голубушка? Хотите, я дам вам рецепт нового замечательного снотворного, у меня есть несколько, мне достает бывшая очаровательная актриса, которая теперь работает сестрой милосердия в больнице?

Юлия Александровна. Нет. Благодарю вас. Предпочитаю обходиться без снотворного, хотя и сплю очень чутко. Помимо того, я уверяю вас, что это вовсе не мелочь, хотя вам сейчас может так показаться, веревки в ванной и на кухне у нас постоянно заняты — помимо моей, в нашей квартире еще семь комнат, и почти все многосемейные, а нечего и думать, чтобы я позволила сушить пеленки у себя в комнате над роялем самой лучшей фирмы «Блютнер», приобретенным ценой многолетней экономии на самом необходимом, — вам-то, разумеется, приходилось слышать об этих уникальных инструментах!

Олимпия Валериановна. О да, голубушка, конечно, именно такой рояль стоял у нас в…

Юлия Александровна (перебивая). К тому же ко мне на дом ходят ученицы из очень интеллигентных семей, и с развешанными пеленками и орущим младенцем я тут же лишусь существенной части своего заработка, который целиком идет на Кирилла, ведь не так-то просто в наше трудное время отыскать людей, желающих платить за уроки музыки для своих детей. Вы, может быть, считаете, что они могут жить здесь?

Олимпия Валериановна. Господь с вами! Вы видите, от моего дивана до Диночкиного, в буквальном смысле слова — ха-ха — рукой подать, а я старый больной человек, у меня бессонница, даже тогда, ха-ха, когда я наглотаюсь снотворного. Я могу, конечно, попробовать похлопотать насчет Дома ветеранов сцены, но боюсь, что даже в случае успешного хода дела оно затянется на года, а насколько я вас поняла, голубушка, дело, по-видимому, не терпит отлагательства…

Юлия Александровна. Ну вот видите! А вы говорите «естественно» и «не будем драматизировать»! Да в нашем с вами положении это событие даже не драма, это трагедия!

Олимпия Валериановна. А вы думаете, что последствия уже так скоро будут?

Юлия Александровна. Видите ли, я верю своему сыну и думаю, что в самое ближайшее время ждать нечего, но это может случиться каждую минуту, и потому я пришла к вам, как мать к матери, то есть как женщина к женщине, ради бога, повлияйте со своей стороны на Дину, поговорите с ней, пожалуйста, построже…

Олимпия Валериановна. Так ведь говорить-то пока с ней не о чем, когда будет о чем, тогда и поговорим, голубушка.

Юлия Александровна. Но это чудовищное легкомыслие с вашей стороны! Когда будут последствия, тогда поздно будет о чем-нибудь говорить!

Олимпия Валериановна. Ах, кофе убежал! До чего все-таки неудобно готовить его на плитке — то никак не нагреется, а то раз — и уже убежал.

Юлия Александровна. Я просто не верю своим глазам и ушам! Вы ведете себя так, как будто то, что я вам рассказала, вас никак не касается.

Олимпия Валериановна (пробуя кофе). Ха-ха! Вкус как у военного, желудевого. Знаете что, голубушка, никогда не кипятите кофе. Ни в коем случае. Даже натуральный — он сразу становится как суррогат. Меня это действительно не касается.

Юлия Александровна. Кого же, по-вашему, это касается?

Олимпия Валериановна. Их. Только их.

Юлия Александровна. Но они же еще дети! Уверяю вас, они только кажутся большими. Мой сын сам сказал мне, что всерьез о женитьбе еще не думал!

Олимпия Валериановна. Простите за нескромный вопрос — сколько вам лет?

Юлия Александровна. Я никогда не скрываю своего возраста! Мне сорок пять. Недавно исполнилось.

Олимпия Валериановна. А во сколько лет вы вышли первый раз замуж?

Юлия Александровна. Я была замужем один-единственный раз!

Олимпия Валериановна. Вы вышли замуж в двадцать два года. А им сейчас сколько?

Юлия Александровна. Не сравнивайте нас с ними. В двадцать лет я уже была абсолютно самостоятельной личностью, я аккомпанировала лучшим солистам. К тому же я жестоко поплатилась за свою поспешность. Я не хочу, чтобы то же самое случилось с моим единственным сыном.

Олимпия Валериановна. От ошибок, голубушка, мы с вами их все равно, увы, не убережем. Даже если будем очень стараться. К прискорбию, они все равно совершат положенные им ошибки — одну за другой. Точно так же, как мы. В двадцать лет я была уже вдовой — мой первый муж погиб в Гражданскую войну. Он был художник и подавал блестящие надежды. Вслед за этим я выходила замуж еще несколько раз. Но каждый раз мои мужья погибали в войнах. Кто — где. В Гражданской. На Халхин-Голе. В Финской. В Отечественной. Увы. Почему-то все они лезли под пули. Или это мне нравились только такие? Я была замужем официально только три раза, и еще несколько раз неофициально. В четвертый раз мой брак отказались фиксировать — сказали, что не положено. Вы не пугайтесь, это вовсе не так страшно, как кажется. Просто есть женщины, которые эти вещи делают тайно, я же предпочитала зарегистрировать в ЗАГСе каждую свою связь. И поверьте, голубушка, всякий раз я ждала чего-то необыкновенного. Но мне попадались такие странные люди. Последний мой муж оказался и вовсе, извините, гомосексуалистом.

Юлия Александровна. О боже!

Олимпия Валериановна. Да, да. Вы знаете, я сама дожила до сорока шести лет — а тогда мне было именно столько — и не знала, ха-ха, что гомосексуалисты могут быть совсем обыкновенными мужчинами и встречаться с женщинами, как все остальные. Но увы, это было именно так. Он был обыкновенным мужчиной, только как-то чересчур трепетно относился к мужской дружбе, и за ним постоянно следовал повсюду его молодой друг. Так вот однажды я вошла в комнату, когда меня не ждали… До сих пор, голубушка, не могу забыть той чудовищной картины, которая предстала моим глазам! Разумеется, мы сразу разошлись, хотя, можете себе представить, он обливался слезами, целовал мне руки и уверял, что любит только меня. Тогда же он мне признался, что с ним это произошло во время войны, в армии, когда долго не было женщин. Другие — как бы это сказать… извиняюсь — вступали в связь с лошадьми.

Юлия Александровна. Боже мой!

Олимпия Валериановна. Да. Кончил он свою жизнь очень печально. После меня он женился еще раз, по-видимому, очень хотел избавиться от своего недуга, но та женщина тоже как-то обнаружила его тайну и, по-видимому, заявила на него, хотя мне рассказывала, что его забрали, когда он в общественном туалете с определенными целями приставал к мальчику. Ему дали большой срок, и я навещала его в тюрьме, когда дело доходит до беды, мы, женщины, часто забываем старые обиды, ведь так? В тюрьме он находился у начальства на хорошем счету, работал библиотекарем. Он был очень образованным человеком — у него было университетское образование, казалось, он примирился со своей судьбой, но, на беду, попал под очередную амнистию. Когда у него было все собрано и он шел в приемный покой, или как это у них называется — в общем, отметиться об уходе на волю у начальства, — ему сообщили, что произошла ошибка и что под амнистию он не попал, он тут же рухнул замертво, а когда очнулся, то уже ничего не понимал, сюсюкал, лепетал и хныкал, как маленький, — «я больсе не буду, позалуста, я больсе не буду»: произошел, как говорили в старину, удар. Он там и умер, в тюремной больнице, я до последнего дня навещала его. Вот каких странных, несчастных людей мне приходилось встречать в жизни.

Юлия Александровна. Вы рассказываете просто чудовищные вещи! Я прожила совершенно другую жизнь и, слава богу, не встречалась с подобными мерзостями!

Олимпия Валериановна. Вот, вот. Я нарочно рассказала вам это, голубушка, чтобы вы не думали, что у всех на земле жизнь уже складывается так хорошо и правильно, как в хрестоматии для четвертого класса и как нам всем, разумеется, хочется. Войны, увы, оставляют в душах людей надолго свои, извиняюсь, зловонные следы. Все-таки я считаю, что наших детей надо оставить в покое — пусть они сами совершат ошибки, которые они должны совершить. Право же, не стоит так волноваться, голубушка, все как-нибудь образуется, вот увидите.

Юлия Александровна. Да тут сговор!

Олимпия Валериановна. Что вы сказали, голубушка?

Юлия Александровна. Теперь я все поняла! Это просто ловушка для моего сына! Я думала найти в вас союзницу, а вы, оказывается, главная виновница всего происходящего! Вы что же, действительно считаете, что запираться в комнатах с молодыми людьми с таких лет — самый верный способ для вашей Дины заполучить себе мужа? Таким-то способом вы учите ее ловить в институте себе мужа получше, пока не поздно!

Олимпия Валериановна. Вы нехорошо говорите, голубушка. Ах, как вы нехорошо говорите!

Юлия Александровна. Да, да! Теперь я убедилась, что именно вы потворствуете распущенности этой девицы! Вы смотрите на ее легкомыслие сквозь пальцы! И вы, и она — безнравственные женщины! Но с нами вы просчитались! Я не позволю своему сыну жениться на ней! Я костьми лягу, но не допущу этого! У моего сына большое будущее! Он два года был Сталинским, то есть Ленинским стипендиатом! Он и сейчас повышенный стипендиат! Он уже на первом курсе награжден грамотой ЦК ВЛКСМ за научную работу! Он — лучший студент в институте! Он — гордость института! Ему прочат аспирантуру! И большую научную карьеру! И я не позволю вашему фамильному легкомыслию растоптать большое будущее моего сына! Яблочко от яблони недалеко падает! Я немедленно еду в деканат! Если я только узнаю… Если я только узнаю, что и мой сын вместе с вашей распущенной девкой «манкирует» занятиями, как вы изволите изящно выражаться, если он только мотает, то есть пропускает с ней лекции… Больше мне в вами не о чем говорить! Я сожалею, что к вам пришла и потеряла впустую столько времени! Прощайте! (Выходит.)

Олимпия Валериановна (кричит ей вслед). Прощайте, голубушка! Когда будете открывать дверь, потяните крючок на себя. И помните, в конце коридора — три высоких ступени. (Ставит пластинку Вертинского «Я усталый старый клоун» и садится в кресло. Закуривает.)

Картина седьмая

Комната комитета комсомола института. Здесь все как обычно: красная скатерть, пыльные свитки бумаг на шкафу, папки и кубки за стеклами, знамя в углу, вымпелы, грамоты и стенгазеты на стенах.

Идет заседание комитета комсомола. Присутствуют 7–11 студентов и студенток, председательствует секретарь комитета — очень молодой комсомолец  О к т я б р ь.

Октябрь. На повестке дня комитета комсомола института следующий вопрос: личные дела комсомольцев. С личными делами вы все предварительно ознакомлены, ваше предварительное мнение мне известно. Теперь послушаем провинившихся. Первое личное дело — студента четвертого курса факультета автоматики Анатолия Плотникова. Плотникова вызвали?

Майорова. Он давно здесь.

Октябрь. Пусть войдет.

Майорова (в дверь). Плотников, заходите!

Входит  П л о т н и к о в.

Октябрь. Комсомолец Плотников, ты написал стихи, которыми открывается стенгазета, посвященная ленинским дням?

Плотников. Ну, я.

Октябрь. Прочти первые две строчки третьего четверостишия, помнишь?

Плотников. Вообще-то не очень, но сейчас постараюсь. (Вспоминает.)

Растем мы в светлое, волнующее время,

Мы — ваша смена, ленинское племя…

Октябрь. Нет, с начала не надо, ты сразу с третьего четверостишия давай.

Плотников. Я так сразу не могу… (Шепчет, потом радостно.) Вот!

А в наши дни ученье Маркса достигло всех материков,

И занзибарца, черного, как вакса, и…

Октябрь (прерывает его). Дальше не надо. Ну, что ты скажешь про такие стихи?

Плотников. Чего скажу? Плохие стихи, вот что скажу.

Октябрь. А почему они плохие, знаешь?

Плотников. Конечно знаю. Меня Женька Швачкин, комсорг нашего курса, за двадцать минут до выпуска газеты в аудиторию зазвал и говорит: «Выручай, Толик, Семенова подвела, стихи к ленинским дням не принесла — заболела, говорят. Выдай что-нибудь сейчас на тему марксизма-ленинизма в поэтической форме. У тебя способности хорошие, я знаю. Ты вон на Деда какие частушки отмочил, животики надорвали, я слышал». Он хотел, чтобы наш курс, как всегда, раньше всех газету выпустил. Ну, пристал ко мне как банный лист — выдай, Толик, да выдай. Ну, я и выдал. Правда, я старался, честное комсомольское, а лучше не получилось.

Старостин. Вы, комсомолец, Плотников, совершенно неверно свою ошибку понимаете. У вас здесь ошибка не поэтическая, а политическая. И здесь речь не может идти о поэтических ошибках, здесь ведь не редколлегия, а комитет комсомола.

П л о т н и к о в  молчит.

Октябрь. Вот так, комсомолец Плотников. Старостин нам правильно указал: у тебя здесь ошибка не поэтическая, а политическая, и притом очень серьезная, хотя, к счастью, никто, кроме Старостина, ее пока не заметил…

Старостин. Да, и эта идеологически вредная газета так до сих пор бы в фойе перед актовым залом красовалась бы.

Октябрь. С виду-то у тебя вообще стихи как стихи, вроде бы не придерешься. Сам-то ты хоть теперь свою политическую ошибку понимаешь?

Плотников. Нет.

Старостин. А вот вы подумайте, с каким словом в этой строфе, какую вы нам сейчас прочли, зарифмовано великое имя Маркса?

Плотников (тихо). Вакса…

Старостин. И вы считаете такое допустимым?

Плотников (неуверенно). Так ведь она… эта… неладня… не к ученью Маркса она относится, а к занзибарцу, который ниже!

Петров. Верно! Вакса у него ведь не к Марксу относится, а к занзибарцу, что ж тут такого?

Голоса.

— Ведь он же не профессиональный поэт!

— Верно! Ему ведь трудно рифмы подбирать!

— Попробуй сам написать стихи по заказу!

— Да еще за двадцать минут!

Буравин. А вот Маяковский, например, рифмовал фамилию «Ленин» с «левым коленом»!

Пауза.

Старостин. Врете, Буравин. Где это?

Буравин. Пожалуйста. Поэма «Владимир Ильич Ленин»: «…Кто мчит с приказом, кто в куче спорящих, кто щелкал затвором на левом колене. Сюда, с того конца коридорища бочком пошел незаметный Ленин».

Пауза.

Петров. А рабочий класс он рифмовал с квасом. Помните: «Ну а класс-то жажду запивает квасом?» Поэма «Хорошо», кажется. Ну и что из этого? Ведь даже в учебниках напечатали.

Пауза.

Старостин. Ну, Маяковский жил в совершенно другое время, когда враги шли на нас не со словами, а с пулями. Тогда, может быть, все средства хороши были. А сейчас идет борьба идеологий, уже потоньше вещь, от к месту сказанного слова тут может многое зависеть, поэтому слова свои мы должны тщательно отбирать и ошибки тут не допустимы, тут нам каждое лыко в строку идет, каждый поэтический просчет — на руку врагу, и значит, это уже просчет политический! Имя Маркса сейчас можно рифмовать только со словом «массы»! Вы поняли, комсомолец Плотников?

Плотников. Теперь понял. Очень хорошо понял. Я ведь не знал, что такой закон в поэзии существует. Я ведь поэтического факультета не кончал. Я теперь знать буду. Честное комсомольское.

Октябрь. Вот и хорошо, Плотников, что так быстро все понял. Какие будут предложения у членов комитета?

Голоса.

— Исключить из комсомола!

— Исключить из института!

— Передать дело в райком!

— Верно! Согласовать вопрос с райкомом!

Петров. Стихи получше в другой раз написать!

Буравин. Не писать стихов, если не умеешь!

Плотников. Но ведь Женька Швачкин ко мне тогда пристал — выдай, Толик, да выдай, мол, без стихов и газету не повешу, что за стенгазета без стихов, никто, кроме тебя, у нас больше не может, а наш курс всегда первым газету выпускает — не позже чем за три дня до знаменательной даты, — двадцать минут мне дал, ну, я и выдал…

Октябрь. Это хорошо, комсомолец Плотников, что ты свою первичную комсомольскую организацию постарался не подвести. Сознательность присутствует. Я верю — ты случайно допустил эту политическую ошибку.

Старостин. Вот вы стоите сейчас перед нами, Плотников, и, наверное, думаете, что все мы тут мурой занимаемся. А вот несколько лет назад за такую нечаянную ошибку с тобой знаешь бы что было? На лесозаготовках как миленький бы работал, и никаких тебе институтов!

Октябрь. Да не пугай ты его, Алексей. Держи газету, Плотников, никому не показывай. Красивым почерком весь текст перепишешь и свои новые стихи на прежнее место вставишь. Потом художников позовешь, опять рисунки, заголовки сделаете и все, что надо. И на старое место перед актовым залом сам газету завтра же и повесишь. Кто за? Кто против? Кто воздержался? (Стучит.) Единогласно. Какие еще будут предложения?

Буравин. Можно рифму ему подкинуть?

Октябрь. Давай. Если себе не в убыток!

Смех.

Буравин. Пусть заменит «занзибарца — черного, как вакса» на «занзибарца, черного, как гуталинные массы»!

Смех.

Плотников. А что, может, ребята, на крайний случай подойдет, если ничего лучшего в голову не полезет? А?

Оживление.

Старостин. Здесь не цирк, Буравин!

Октябрь. Ну, ты давай уж как-нибудь там поднатужься с рифмами, чтобы никаких разговоров не возникало, договорились?

Плотников. Понял.

Октябрь. Ну, шагай, вдохновения тебе. Ни пуха ни пера. Вернее, ни гуталинов, ни ваксы.

Смех.  П л о т н и к о в  выходит.

Октябрь. На повестке дня следующий вопрос: личное дело студентов второго курса механического факультета Капитолины Таракановой и Алексея Птицына. Они здесь?

Майорова. Здесь.

Октябрь. Зови.

Майорова. Тараканова и Птицын, входите!

Входят  Т а р а к а н о в а  и  П т и ц ы н.

Октябрь. Ну, что скажете, Птицын и Тараканова? (П т и ц ы н  и  Т а р а к а н о в а  молчат.)

Октябрь. Говорить будем? Может быть, по очереди? Ну, кто первый?

П т и ц ы н  и  Т а р а к а н о в а  молчат.

Октябрь. Ну, тогда видно мне придется. (Нагибается и достает из ящика пару модных модельных туфель.) Твои, Тараканова?

Т а р а к а н о в а  кивает головой.

Октябрь. Откуда они у меня на столе, знаешь? (Т а р а к а н о в а  молчит и удивленно смотрит на  П т и ц ы н а.) Ну, я, что ли, твои новые замечательные туфли у тебя стибрил и к знаменательным датам в райкоме комсомола ношу? (Смех. Т а р а к а н о в а  молчит и продолжает смотреть на  П т и ц ы н а.) Может быть, Тараканова, ты все же расскажешь нам честно, откуда здесь появились эти туфли? (Т а р а к а н о в а  молчит.) Ну, тогда ты, Птицын, расскажи нам все, что на сегодняшний день тебе известно об этих туфлях.

Птицын. Я… то есть она… в общем, у нас вечеринка, то есть вечер был в общежитии, ко дню 8 марта… Вот… сначала мы с ней, с Капой, то есть с комсомолкой Таракановой, танцевали все время, а потом Валя, то есть комсомолка Балбекова, пригласила… ну вот, танцуем мы с ней один танец, она меня и на второй приглашает, потом на третий, и отказаться неудобно как-то… она ведь тоже комсомолка, и вот Капа, то есть комсомолка Тараканова, подходит к нам в середине танца и говорит: «Выйдем, Алеша… то есть комсомолец Птицын, на минутку в коридор, мне нужно тебе что-то очень важное сию минуту сказать…» Вообще-то я всегда только с Капой… то есть с комсомолкой Таракановой танцевал, честное комсомольское… мы ведь с ней пожениться собираемся будущей весной, когда нам семейное общежитие предоставят… нам обещали… мы ведь иногородние… она из Тулы, а я из Сталинграда… мы с ней второй год на очереди стоим… ну, выхожу я за Капой, то есть за комсомолкой Таракановой, в коридор… а она смотрит на меня — глазищи огромные… сама бледная вся и говорит мне шепотом: «Знаешь, Толя, то есть комсомолец Птицын, я уже давно на американскую разведку работаю, шпионка я американская, понимаешь?» Ну, тут я обалдел малость, то есть сразу на бдительность перешел. А чем, говорю, Капа, то есть комсомолка Тараканова, мне это докажешь? А она: «Не веришь? — а вот туфли новые видал?» И из свертка туфли новые вынимает «Это, — говорит, — я только что от них за свою работу получила!» А туфли и в самом деле хорошие — на высоком каблуке и кожаные, вот эти как раз, что у вас, Октябрь, на столе. У нее отродясь таких туфель не могло быть — ей из дома не помогают, она на одну стипендию живет, я-то знаю. Ну, надела она эти туфли при мне, старые завернула и как пошла цыганочку в них отбивать — все и танцевать перестали, на нее смотрят. Посмотрел я немного на ее танец отчаянный и на новые туфли, тут уж и совсем обалдел, то есть смекнул уже, в чем дело. После того как вечер кончился, подошел к ней и говорю: «Дай-ка мне, Капа, то есть комсомолка Тараканова, твои новые туфли, я железные подковки на каблуки им поставлю, дольше не сносятся». Ну, взял да и отнес их куда следовало.

Петров. К сапожнику?

Птицын. Нет, зачем? В МГБ, то есть в КГБ.

Оживление.

Октябрь. Да, в КГБ.

Тараканова. Ты… ты… ты…

Птицын. Ну и что же они выяснили в МГБ, то есть в КГБ?

Октябрь. А ты что же, Птицын, для начала хотя бы на подметку не посмотрел?

Птицын. А что на нее смотреть, на подметку-то?

Октябрь. А ты вот взгляни, взгляни, что на ней вытиснено?

Птицын (смотрит). Фабрика «Скороход». Тридцать семь.

Октябрь. Ну? Уловил?? «Ско-ро-ход». Наша фабрика, советская.

Птицын. Ну и что же, что «Скороход»? Они ведь могут и нашими, советскими туфлями заплатить. Больше ничего выяснить не удалось?

Октябрь. Успокойся, все, что надо, все выяснили. Например, выяснили, что туфли эти куплены самой Таракановой вместе с Балбековой в ДЛТ четвертого марта этого года. Как раз в этот день их туда и завозили.

Птицын. Ну… если так… да я разве что говорю… А откуда она деньги на туфли взяла? Ведь она на одну стипендию живет, я все про нее знаю.

Октябрь. Вот ты бы, прежде чем бежать так далеко и высоко, для начала бы у нее самой об этом и спросил.

Буравин. Да у подруги одолжила! Или ты думаешь, Птицын, что в нашей стране деньги на новые туфли можно только у американской разведки достать?

Смех.

Октябрь (стучит). А ты что же, Тараканова, другого способа пококетничать с женихом не нашла, поинтересничать, поинтриговать? «Американская шпионка»! Нашла тоже способ! Ведь ты комсомолка!

Т а р а к а н о в а  плачет.

Петров. А ты что же, Птицын, брякнула тебе сдуру на вечеринке девчонка, что она американская шпионка — ну, фильмов там насмотрелась всяких, вроде как, «Сеть шпионажа», — взяла да и брякнула, чтобы ты больше с Балбековой не танцевал, а ты сразу — в КГБ. Если каждый из нас из-за любой чепухи в КГБ бегать начнет…

Старостин. А по-моему, комсомолец Птицын честно поступил. Был ему сигнал от Таракановой — он пошел и сообщил куда надо. Бдительность нам сейчас не помешает. Мы живем в сложное время, понимать надо.

Буравин. Да что, он ее первый раз видит, что ли? Они же уже два года каждый день видятся, в колхоз на картошку летом вместе ездят. Они же жених и невеста! Что он, не знал ее раньше?

Майорова. Ну да, не знал, как же! Я их хорошо знаю. У нас в группе одна комсомолка в одной комнате в общежитии с Таракановой проживает, так она рассказывала: каждый раз, когда они возвращаются, ключа на вахте нет, а дверь заперта. Стучат они, стучат, иногда полчаса стучат, потом Тараканова откроет, а у нее Птицын сидит, чай из пустого стакана пьет, и оба лохматые, красные, и койка Таракановой вся измята.

Петров. А ты поменьше в койки чужие подглядывай да сплетничай о том, кто с кем, где, когда и зачем запирается. Вот с тобой небось никто, никогда, нигде, низачем не запрется.

Октябрь (стучит по столу). Разговорчики не по делу!

Майорова. Да, никто. Никогда. Нигде. И низачем. Потому что я всегда и везде веду себя как подобает настоящей комсомолке.

Буравин. Как подобает ехидне!

Майорова (растерянно). Что?

Октябрь (стучит по столу). Разговорчики!

Буравин. Ну вот видите. Они друг друга прекрасно знают. Вместе чай пьют. И как будто бы с сахаром.

Кто-то хихикнул. О к т я б р ь  стучит по столу.

Буравин. Вот ты, Старостин, говоришь — Птицын правильно поступил, а сам три года женат, ребенок у тебя, вот если тебе жена за обедом как-нибудь скажет, что она японская шпионка, ты что же, сразу побежишь «куда надо»?

Старостин. Сочту своим долгом.

Петров. Ну и остряк. (О к т я б р ь  стучит.) Как же ты с японской шпионкой детей завел? Это с тобой, комсомолец Старостин, казус ведь вышел! (Смех.)

Октябрь (стучит). Петров, разговорчики не по делу. Долг, конечно, в каждом отдельном случае надо с умом понимать. Без ума-то нигде не обойдешься. Вот в нашем случае КГБ этими чертовыми туфлями чуть ли не месяц занималось. А может быть, в это время настоящие шпионы где-то преспокойно себе орудовали, нашему государству во вред. Так что выходит, всей этой чепуховой на первый взгляд историей наши комсомольцы помешали советским органам работать. Явный идеологический просчет со стороны Птицына и Таракановой. Какие будут предложения?

Голоса.

— Исключить из комсомола!

— Исключить из института!

— Передать дело в райком!

— Верно, согласовать с райкомом!

Буравин. Туфли, туфли Таракановой отдать!

Старостин. Фу ты, прямо злость на вас берет! Студенты ведь уже, второкурсники, а все как малые дети. Нашли себе развлеченьице! Как в ракушки играете. Да за такие бы игрушки несколько лет тому назад знаете, что бы сделали?

Октябрь. Не знаете? Вот у меня дядя есть, старший брат матери, он гидротехник, раньше крупным специалистом был по глухим плотинам. К тому времени он уже не одну построил, все глухо стоят до сих пор. Намертво. А вот когда одну бетонную плотину, на которой он тоже был начальником строительства, неожиданно прорвало, вот тут-то кто-то, должно быть, тоже малость перестарался и написал на него вот такую же анонимку в НКВД, немного написал, только намекнул на это, только вопрос такой поставил, и вот он только в позапрошлом году из тундры вернулся, а той анонимке уже за двадцать перевалило.

Старостин. Ну ладно. Теперь это к делу уже не относится.

Октябрь. Да. В общем, забирай свои модельные туфли, Тараканова, носи их на здоровье, железные подковки на носы и на каблуки поставь — теперь в некоторых будках уже ставят. Нехорошо, конечно, комсомольцам частный сектор поощрять, но в государственных мастерских еще, к сожалению, не научились. Громко стучать при ходьбе будут, зато долго не сносятся. Я поставил. Два года не снимая ношу. И хоть бы хны. Верх, смотри, уже рвется, а подметки в полном порядке. И вперед — интересничай со своим женихом как-нибудь аккуратнее. А то вон он у тебя какой — порох! А за несознательность взаимных отношений вам обоим на вид поставим. Кто за? Кто против? Кто воздержался Единогласно! Так и запишем. Ну, шагайте теперь. На комсомольскую свадьбу не забудьте пригласить!

Тараканова. Не будет у нас никакой свадьбы! Никто он мне теперь! Никто!

Октябрь. Ну, ничего, успокойся, Тараканова… Бывает… Ты уж не надо так.

Птицын. Капа…

Тараканова. И видеть тебя не хочу! В другой институт переведусь! Я ведь у тебя про туфли не спрашивала, я думала, что у тебя до стипендии не хватило и ты их продал и не знаешь, как сказать мне, а ты… ты… ты… а сам как ни в чем не бывало! Чай ко мне приходишь пить! (Бежит к двери.)

Октябрь. Туфли, туфли, Тараканова, возьми!

Тараканова. Не возьму! Не надо мне ничего! Ненавижу вас всех! И его ненавижу! И себя ненавижу! А больше всего эти туфли поганые ненавижу! (Выбегает.)

Октябрь. Ну вот…

Птицын. Ну вот… Я же как лучше… я ей помочь хотел… чтобы она в лапы происков врагов нечаянно не попала…

Октябрь. Забирай туфли. Отдашь.

Птицын. А ну их… (Уходит.)

Октябрь. Ну вот… Куда же мне теперь ее модельные туфли девать?

Майорова. Нет, еще не все. Здесь налицо моральное разложение. Они в общественном месте, в общежитии, в пустой комнате на ключ запираются. Вдвоем!

Буравин. А что ты предлагаешь им всем курсом там запираться?

Октябрь. Буравин, разговорчики не по делу!

Петров. Да это же сплетни! Это же Майорова сказала!

Майорова. Я говорю только то, что мне говорят.

Петров. Так вот ты сама и говорила, что подружка твоя тебе говорила, что Тараканова ей говорила, что Синицын ей говорил, что они чай пьют. (Смех. О к т я б р ь  стучит.)

Буравин. Так что же это выходит, теперь уж комсомольцу с комсомолкой и чайку попить вместе нельзя? (Смех. О к т я б р ь  стучит.)

Майорова (вскакивая). Ах чайку! Теперь это попить чайку у нас называется! Спасибо, что просветил, Буравин! А я и не знала!

Петров. Да потому что с тобой никто не только чайку пить вместе никогда не захочет, а и кокосового молока! (Смех.)

Майорова (растерянно). Что?

Октябрь (стучит). Петров, Майорова, разговорчики не по делу. И весь ваш разговор сейчас не по делу. Я вот сейчас обдумываю, что мне с этими туфлями теперь делать — может, и вправду на торжественный вечер к ленинским дням в президиум надеть? (Смех.) Вот что, Майорова, забирай туфли, в общежитие Таракановой отвезешь. И не бойся, заходи в ее комнату смело, без стука, — они теперь запираться и чай пить под ключом не станут. Я бы не стал. (Утвержденная повестка дня исчерпана. Быстрое движение стульев, все вскакивают.) Одну минуточку! Предлагаю включить в повестку дня еще один внеочередной вопрос, требующий безотлагательного решения. (Все садятся по местам.) В комитет комсомола поступило письмо от Голубевой Юлии Александровны, матери комсомольца нашего института, студента третьего курса электротехнического факультета Голубева Кирилла. Почти все мы Голубева знаем — два года он был в комсомольском бюро факультета. Два года — Ленинский стипендиат. Сейчас повышенный. За научную работу в СКБ награжден грамотой ЦК ВЛКСМ. (Читает.) «В комитет комсомола и так далее. Заявление. Прошу обратить пристальное внимание комсомольской организации на поведение комсомолки третьего курса электротехнического факультета Ярцевой Дины. Вышеназванная студентка своим аморальным поведением активно мешает занятиям моего сына, Голубева Кирилла, студента того же курса того же факультета. В деканате мною выяснено, что только за последний семестр им пропущена двадцать одна лекция, чего раньше с ним никогда не было. В это время, как мне стало точно известно, он гулял с вышеназванной студенткой. Этим он ставит под угрозу всю свою предстоящую сессию. Убедительно прошу комсомольский комитет института обратить внимание на поведение комсомолки Ярцевой Дины. С уважением, Голубева Юлия Александровна». Кто за то, чтобы включить вопрос как дополнительный в повестку дня?

Голоса.

— Да домой пора бы…

— Заниматься ведь надо… Скоро сессия…

— А я тож пока ни бум-бум…

Октябрь. Кто — за? (Все поднимают руки.) Кто против? Кто воздержался? Единогласно! Ярцеву и Голубева вызывали?

Майорова. Вызвали. Они за дверью стоят.

Петров. Так что же, выходит, бедному студенту теперь уже и влюбиться нельзя?

Буравин. Попробуй, влюбись. Собственная бабушка такую телегу на тебя в институт накатает!

Голоса.

— Личные отношения нас не касаются!

— Пусть они сами разберутся!

Старостин. Нас с вами все касается.

Октябрь (стучит). Вот передо мной выписка из журнала посещаемости. Только за второй семестр Ярцева пропустила двадцать одно занятие. И Голубев столько же.

Майорова. Ну ясно же как на ладони, пропускали они действительно вместе.

Октябрь. Кроме того, я выяснил, что в начале первого семестра комсомольцы курса оказали Голубеву доверие и выдвинули его опять в комсомольское бюро курса. Он взял самоотвод, сославшись на институтскую загруженность.

Майорова. Теперь ясно, какая это загруженность.

Старостин. Комсомолец Голубев явно ставит личное выше общественного!

Октябрь. Комсомолка Ярцева вообще общественной работой не занимается. И успеваемость оставляет желать лучшего. Какие будут предложения?

Голоса.

— Исключить из института!

— Исключить из комсомола!

— Передать дело в райком!

— Правильно, согласовать вопрос с райкомом!

Буравин. Поговорить с ними надо сначала!

Петров. Конечно, надо поговорить!

Октябрь. Верно. Поговорить надо. Мы их для того и вызвали. Позови Ярцеву.

Майорова (выходит и кричит). Ярцева!

Входит  Д и н а. Следом за ней появляется голова  К и р и л л а.

Кирилл. Октябрь, я с ней, можно?

Октябрь. Когда понадобишься, Голубев, позовем.

Кирилл. Но мне с ней надо, с ней!

Майорова. Ты перепутал, Голубев, здесь комитет комсомола, а не ЗАГС. (Смех. О к т я б р ь  стучит. К и р и л л  скрывается.)

Петров. Ох и злая же ты, Майорова!

Октябрь (стучит). Разговорчики не по делу, Петров! Майорова!

Майорова. Ярцева, ты знаешь, почему мы тебя сюда пригласили?

Дина. Нет.

Старостин. Комсомолка Ярцева, вы в каком виде явились на заседание комитета комсомола? (Д и н а  молчит.) Почему вы явились к нам в брюках? (Д и н а  молчит.)

Буравин. Может быть, у нее юбка порвалась! (Смех.)

Октябрь (стучит). Буравин, разговорчики не по делу. Ты, Ярцева, в институт больше в брюках не ходи.

Старостин. Не подавайте пример другим. А то разрядилась как стиляга где-нибудь в штате Невада. Я вот, к примеру, три года как только с немецким кителем расстался — синий был, с дыркой на левом плече, никак пиджаком не мог разжиться. А вот кирзовые сапоги до сих пор летом и зимой ношу. А вы выкрутасы какие-то разводите, турусы на колесах! Несколько лет тому назад вы бы, Ярцева, в ваших красных вельветовых брюках красовались бы в вестибюле института на стенде «Вилы в бок»!

Октябрь. А сейчас наш тебе комсомольский совет — разгуливай в брюках, где хочешь…

Старостин. Если комсомольской сознательности не хватает!

Октябрь. Да… ну а в институт в юбке приходи. Поняла?

Дина. Да.

Октябрь. Так вот, Ярцева. На тебя поступило заявление от матери студента Голубева. Она пишет, что ты мешаешь Голубеву учиться и заниматься общественной работой. Почему ты ему мешаешь? (Д и н а  молчит.) Вот передо мной выписка из деканата. Только за второй семестр ты пропустила уже двадцать одно занятие.

Старостин. Двадцать одно занятие! Это же сорок два академических часа, которые по большой цене оплачивает для вас, Ярцева, государство. За то, чтобы вы могли слушать сейчас лекции, миллионам людей пришлось отдать свои жизни, людям — не муравьям! А вы позволяете себе в бирюльки играть вместо лекций! Вас еще петух жареный кое-куда не клевал!

Буравин. Ну вот, завел старую песню! Мы ее с первого класса слышим. Не тебе ли мы всем обязаны? Ты-то сам небось где-нибудь в Ташкенте под маминой юбкой прятался?

Старостин. Эх!.. (В его глазах слезы, быстро выбегает из комнаты.)

Октябрь. Алексей! Ты бы, Буравин, попридержал язык, если не в курсе дела. Даю справку. Родителей у него в войну убило, отца — на фронте под Ленинградом, мать — в разрушенном доме с грудной сестрой камнями засыпало. Дядя у него крейсером командовал, он его к себе взял, двенадцати ему не было. Когда дядю убили, он вроде как сыном полка стал — юнгой сначала, потом матросом, в ногу был ранен, медаль «За отвагу» получил в тринадцать лет от командующего… А он молчит.

Голоса.

— Верно!

— Перегнул палку, Буравин!

— Да он ведь не знал!

Буравин. Я извинюсь. Я догоню, я мигом… (Убегает.)

Октябрь. Чучело, такого парня зазря обидел… Так чем ты занималась, Ярцева, эти сорок два часа? (Д и н а  молчит.)

Майорова. Флиртом! Флиртом она занималась. Я ее знаю. Она с параллельного курса. За ней по институту всегда табуном студенты ходят!

Петров. Ну она-то чем виновата? Не она же за ними ходит?

Майорова. Будь спокоен, Петров. Ты в женских делах ничего не понимаешь. Если девушка ведет себя, как подобает комсомолке, за ней никто и никогда ходить не станет.

Петров. Вот именно, Майорова, за тобой уж никто и никогда ходить не станет.

Майорова (растерянно). Что? (О к т я б р ь  стучит по столу.) Да! Никто и никогда! И я горжусь этим! Значит, я веду себя, как подобает настоящей комсомолке! А Ярцева, окруженная на вечерах парнями, напоминает мне картинку на пустыре: посреди собак — дама, а вокруг нее…

Петров. Ну, Майорова, ты уже слишком!

Октябрь (стучит). Это правда, Ярцева, что ты водишь студентов по институту?

Дина. Я не знаю… я не замечала…

Майорова. Ну уж этого не заметить невозможно! Слепой это заметит!

Петров. Вот именно, ты и заметила!

Майорова (растерянно). Что?

Входят  Б у р а в и н  и  С т а р о с т и н.

Старостин. Извините, товарищи.

Оба садятся.

Октябрь. Может быть, ты все-таки объяснишь нам, Ярцева, почему ты в этом семестре пропустила двадцать одну лекцию? Может быть, тебе лекции не нравятся?

Смех. Д и н а  молчит.

Старостин. Вот вы все молчите перед нами, Ярцева, и мы, ваши товарищи, не знаем, о чем вы сейчас думаете. А нам бы очень хотелось это узнать, нам бы очень хотелось, чтобы вы, Ярцева, думали, как мы все. А мы все думаем, что студенческие годы отпущены нам государством после страшной войны не для флирта, а для работы. Вот вам институт, как манна небесная, прямо в рот угораздил, а у меня после войны три класса всего за тельнягой оказалось! И это-то в шестнадцать лет! Я на этих лекциях не дыша сижу, боюсь стулом скрипнуть, каждое слово, как рак, клешнями захватываю. А по ночам не фертами занимаюсь, а склад караулю — на одну стипуху с семьей не разживешься.

Октябрь. Старостин правильно говорит. Несколько лет тому назад тебя бы за такие дела просто-напросто вытурили бы из института!

Старостин. Но сейчас нам приходится воспитывать вас, как малолетних, убеждать в очевидном.

Октябрь. Да ты только оглянись вокруг, Ярцева! Какое время наступает! Какая работища кругом разворачивается! Целину люди отправляются поднимать! И в первых рядах комсомольцы! Сколько миллионов тонн лишнего хлеба страна от этого получит! Сколько великих дел можно совершить в наше время! И кому же вершить эти дела, как не нам, комсомольцам! Да на нас сейчас, на наши молодые головы и руки вся страна с надеждой смотрит.

Старостин. А вы, Ярцева, как краб от яркого света, уползаете в узкую нору личного! Наш вам комсомольский совет, Ярцева, отложите свои любовные заботы на потом и займитесь на всю катушку учебой и общественной работой. Если личное с общественным совмещать пока не научились.

Октябрь. Начни хотя бы с малого. Вот тут к Маю общеинститутский концерт готовится, так ты прими в нем участие, я завтра уточню тему и попрошу руководителя тебя подключить. Ну, шагай. Хорошенько подумай, о чем мы с тобой говорили.

Старостин. Со всей своей комсомольской совестью подумайте.

Октябрь. Пока мы тебе выговор дадим по комсомольской линии. Кто за? (Все поднимают руки.) Ясно. Единогласно. В комитет был сигнал, мы должны отреагировать, ну а дальше твое уже дело исправиться. Мы, твои товарищи, надеемся на тебя. Шагай. Позови Голубева.

Д и н а  убегает. Входит  К и р и л л.

Кирилл. Что вы ей здесь наговорили? Она чуть не сбила меня с ног! Что вы ей наговорили?

Старостин. Комсомолец Голубев, вопросы на комсомольском бюро задаем мы.

Октябрь. Да. И вот первый. Почему в начале прошлого семестра, когда комсомольцы оказали тебе доверие и выдвинули тебя опять в комсомольское бюро курса, ты взял самоотвод?

Кирилл. Потому что меня раньше выбрали уже старостой группы. А вы знаете, на нашем факультете третий год самый тяжелый!

Голоса.

— И у нас год тяжелый!

— И у нас!

— И на нашем трудно!

Старостин. Трудно везде, комсомолец Голубев, я, как дипломник, вам говорю — дальше труднее будет, учиться в институте вообще трудно. Легко только с девушками гулять во время лекций. А вот ваша мать совсем иначе ваше поведение объясняет. Она пишет нам, что вас отвлекает от учебы и общественной работы Ярцева.

Кирилл. Это она сюда написала… написала… Ой, плохо-то как…

Октябрь. Ты на мать давай не тяни. Ты на себя лучше посмотри. Вот у меня здесь выписка из журнала посещаемости. Только за второй семестр ты пропустил двадцать одну лекцию, а ведь ты староста группы.

Старостин. А сколько всего вы пропустили за этот семестр академических часов? Сумеете сосчитать? Как у вас дела с математикой?

Оживление.

Кирилл. Сорок два часа.

Старостин. Значит, вы пропустили сорок два академических часа без уважительной причины. Как же по вам будут равняться другие? Устроят соцсоревнование, кто больше прогуляет?

Октябрь. Несколько лет назад с тобой никто бы не стал церемониться… Тебя бы без лишних разговоров вытурили из института. Правда, успеваемость у тебя на высоте, в отличие от Ярцевой, я смотрел в деканате — у тебя опять кругом пять баллов.

Старостин. Но это только значит, что учение вам, Голубев, дается легко, и значит, у вас остается свободное время. И это свободное время вы должны вернуть стране, которая заботится о вас, учит и воспитывает. Мне стыдно объяснять вам эти общеизвестные истины, как в детском саду.

Октябрь. Какое дадим ему общественное поручение, ребята?

Голоса.

— Экскурсию по революционным местам города организовать!

— Стенд о Хрущеве сделать!

— А разве стенд теперь можно?

Октябрь. Ну, со стендом мы подождем пока. Этот вопрос нужно в райкоме согласовать.

Голоса.

— Первомайскому вечеру пусть поможет.

— Точно! Пусть музыку новую достанет!

— А музыку новую разве можно?

— Можно! Теперь можно! Вон, я слышал, в университете уже какой-то новый танец рок-н-ролл на Новый год танцевали!

— Ну да! А мы все под музыку тридцатых годов подошвами шаркаем! Злятся все!

— Скоро никого в институт на вечер не заманишь!

— Дома-то у себя они давно уже совсем другое танцуют!

Старостин. Вопрос о музыке надо еще с райкомом согласовать. Мы с Октябрем завтра сходим. И потом, на первомайский вечер мы уже Ярцеву бросили. Нельзя, чтобы они все время носами сталкивались, и так они в одной группе, с утра до вечера в одних аудиториях, вот и лезет им в голову всякая баланда. Надо развернуть штурвал от всяких флиртов в сторону общественно-полезных дел.

Октябрь. Вот что, Голубев. Сколоти-ка бригаду из хороших ребят, поедете летом в одну из наших подшефных деревень. Радио проведете. Там после войны две погорелых избы осталось, не то что радио, избы отстроили и электрификацию мы с вами прошлым летом повсюду закончили, а вот радио кое-где еще нет, представляешь, деревня в глуши, грязь по колено, куры по насестам в темноте квохчут, и вдруг по всем задворкам — говорит Москва, говорит Москва! Да это же настоящее революционное дело, это же прямо лампочка Ильича! О чем еще может мечтать комсомолец, как не о таком вот деле! Будешь командиром отряда по радиофикации деревни. Меня первым записывай к себе в бригаду — я с вами поеду. Как на праздник поеду. Это же самая настоящая революция в деревне! Ты куда летом ехать собирался?

Кирилл. Не знаю… На заработки… Мне комнату снять нужно…

Октябрь. Как комнату? Ведь ты же не иногородний как будто. Где живешь?

Кирилл. У мамы.

Октябрь. У Христа за пазухой, лучше скажи. У нас вон есть студенты даже угла снять не могут — на вокзалах до сих пор ночуют, ты же знаешь? А ты от мамы мотать собираешься! Ничего, помиритесь, уверен. Она о тебе вон как печется — заявление прямо в комитет накатала и на конверте — срочно! Что значит SOS, да и только. Миритесь давайте, тем более что там в деревне ты на комнату, конечно, не заработаешь, но на полное довольствие колхоз поставит, кормить будет, так что имеющиеся уже собственные капиталы сбережешь целиком. (Смех.) Ну как, займешься?

Кирилл. Ладно.

Октябрь. Так и запишем. Шагай, Голубев. Выговора мы на первый раз тебе объявлять не будем — на вид поставим. Кто за? (Все поднимают руки.) Видишь, единогласно. Так?

Старостин. Так.

Октябрь. А сейчас займись-ка опять на полную катушку общественной работой, если действительно личное и общественное у тебя совмещать, вон как Старостину, пока не получается. Поверь мне, общественная работа все заковыки лечит.

Старостин. С ней как с кругом — на дно не пойдешь.

Октябрь. Это точно. По себе знаю. Ну, шагай.

Кирилл. До свидания. (Уходит.)

Октябрь. Все свободны, ребята. Объявление о следующем заседании комитета будет вывешено на стенде у деканата.

Все начинают быстро расходиться. Реплики: «Пока!, будь!, физкульт-привет!».

Петров. Октябрь, ты на трамвае? Подождать?

Октябрь. Давай. Я сейчас. (Все уходят. О к т я б р ь  собирает со стола бумаги, просматривает протокол.) Ох, не люблю я эти семейные телеги разбирать, понимаю, что надо, но не люблю. И когда только люди научатся в своих семейных делах без внешних инстанций разбираться? И перестанут строчить письма во все организации?

Петров. Лет через двадцать, наверное.

Октябрь (запирает все ящики стола). Ну, давай бог. Долгонько ждать, правда. Да ничего. Подождем. Смотри-ка, совсем стемнело уже. Можно и по домам. (Берет свой маленький чемоданчик.) Айда! (И вдруг, идя к двери, начинает отбивать чечетку и озорно напевать.) «В первые минуты бог создал институты, и Адам студентом первым был».

Петров (подхватывает). «Адам был парень смелый, ухаживал за Евой, и бог его стипендии лишил». Ха-ха!

Танцуя и напевая, уходят.

Картина восьмая

Комната  Я р ц е в ы х. В ней еще больший беспорядок — на полу большие, облезшие раскрытые чемоданы с кипами желтых бумаг и ободранных папок. На полу разбросаны разноцветные афиши, пожелтевшие письма, папки, бумаги. О л и м п и я  В а л е р и а н о в н а  в своем ярчайшем потрепанном кимоно сидит на стареньком пуфе и что-то ищет среди бумаг. Пластинка играет песню Вертинского «Я ма-а-а-лень-кая балерина…». Входит  Д и н а. Она ставит чемоданчик на пол и ложится на тахту лицом к стене. Пауза.

Олимпия Валериановна (не оставляя своего занятия). Ты бы перекусила, Диночка, заморила бы червячка. На окне, в коробочке, бульонные кубики, баночку крабов открой. (Д и н а  молчит.) Этими крабами все магазины буквально завалены. Повсюду пирамиды из банок с крабами. Так, пожалуй, скоро их всех переловят. Лет через двадцать крабов и днем с огнем не найдешь, наверное. А теперь хоть поварешками ешь, ха-ха, надоели они тебе? (Д и н а  молчит.) А все же я так скажу — бульонные кубики очень хорошая вещь. До революции таких вещей не было. Да что до революции — я и до войны их не помню. Правда, я в то время по ресторациям питалась или готовые обеды из рестораций домой брала. У меня и судки специальные были. Куда-то теперь подевались. Да сейчас нам судки на кой ляд — деньжишек все равно не наскребем за обеды из рестораций платить, хоть и со скидкой. (Д и н а  молчит.) А то сама посуди — покупай мясо, вари его три часа, потом бульон заправляй. А тут — положила кубик в стакан с водой, ложечкой поболтала, и готово, ха-ха. И очень вкусно. Как ты считаешь? (Д и н а  молчит.) Ты чего, Диночка, так рано сегодня? Никуда не пошла… (Д и н а  молчит. О л и м п и я  В а л е р и а н о в н а  подсаживается к ней на диван.) Не мое это дело, конечно, Диночка, я понимаю, я ведь тебя с раннего детства знаю, и ты мне давно уже как родная дочь… я знаю, ты умная девочка, сама все понимаешь… а только ты бы с этим юношей… с этим Кириллом.

Дина. Откуда вы знаете про Кирилла?

Олимпия Валериановна. Видишь ли, я не хочу вмешиваться в твою личную жизнь, Диночка. Личная жизнь — это личное дело каждого человека, потому она так и называется — личная… Видишь ли, я сама прожила очень сложную личную жизнь, некоторые считают, что даже нехорошую. Но никому моя личная жизнь не вредила, я ее сама прожила, эту жизнь… и никому не давала в ней отчета, я за нее отвечаю только теперь, в старости, перед собой, и этот суд самый нелицеприятный, поверь мне. Что-то я не так прожила, чем-то сама себе навредила, о чем-то и сейчас нехорошо вспомнить — с высоты лет вся жизнь далеко, как с горы, видна, — да теперь уже ничего не переделаешь, а тогда я, видно, не могла поступить иначе… А сожаления, они пустые сейчас. Так вот об этом молодом человеке… Кирилле… По-моему, было бы лучше, Диночка, если бы ты отошла от него.

Дина. Почему, Олимпия Валериановна?

Олимпия Валериановна. Конечно, это уже самое последнее дело, когда в отношения юноши и барышни другие люди вмешиваются, я понимаю… но бывают случаи… в общем… знаешь, вот если мать…

Дина. Что мать?

Олимпия Валериановна. Жизнь у меня длинная, Диночка, хотя, может, и бестолковая, чтобы в пример тебе ее ставить, но повидала я на своем веку много. Так вот из своего опыта бестолкового одно скажу тебе твердо — если мать не хочет какую-нибудь девушку женой своего сына видеть или, скажем, у нее на сына другие виды имеются, с ней спорить не надо. Знаешь, у сыновей и матерей совсем другие отношения, чем, скажем, у матерей с дочерьми. Сын всю жизнь жену будет сравнивать с матерью — у матери его и печенье лучше всегда окажется, и волосы гуще в молодости. А для молодой женщины это — увы! — очень болезненно. Она терпит-терпит, да и не вытерпит. Каждая по-своему не вытерпит. Так у меня с твоим отцом. Господь со мною! Да что это я, неладная! Со вторым моим мужем и случилось. Недовольство матери оно, как ржа железо, нашу семью, увы, и подточило.

Дина. Откуда вы знаете, Олимпия Валериановна, что она не хочет?

Олимпия Валериановна. Приходила она ко мне, Диночка.

Дина. Приходила?!

Олимпия Валериановна. В том-то и беда, Диночка, что приходила.

Дина. Когда?

Олимпия Валериановна. Да не то в прошлый четверг, не то в этот вторник, теперь уж не помню.

Дина. И что сказала?

Олимпия Валериановна. Да говорила она немного, я все больше говорила. Скучаю я одна целыми днями, в квартире ведь все работают допоздна, ты знаешь, вот и говорила, а она торопилась очень. Ругала меня, все ругала.

Дина. За что?

Олимпия Валериановна. За то, что не мать я тебе, тебя воспитала плохо, за то, что у нас в комнате скверно. Тебя тоже ругала, Диночка, сына, увы, все хвалила, а тебя все ругала.

Дина. А меня за что?

Олимпия Валериановна. За то, что ты сына у нее увести хочешь. За то, что о последствиях не заботишься. И увы! — не хотелось бы мне тебе этого говорить, Диночка, да только хочется мне, чтобы ты не была слепой, а все знала… Говорила она, что у нас с тобой, Диночка ты моя, сговор, что мы с тобой, как в старинных пьесах, ее сына хотим окрутить… не то как Сталинского, не то как Ленинского стипендиата, я уж, грешным делом, лапушка моя, и не разобрала, — в общем, в женихи его ловим.

Пауза.

Дина. Так и сказала?

Олимпия Валериановна. Так и сказала, к прискорбию…

Дина (обнимает ее, плачет). Ой, тетечка, злая она, злая какая, она же в институт написала! Меня сейчас в комитет комсомола вызывали, выговор дали, теперь про нас с ним весь институт знать будет…

Олимпия Валериановна (плачет). Ну вот, ну вот, и назвала меня тетечкой! Ну не плачь, моя Диночка, не плачь, мое солнышко, не плачь, драгоценность моя…

Дина. Ой, какая злая, я и не знала. Никогда не знала, что такие злые люди на свете бывают, тетечка! Это зачем же они такие злые живут, скажи, тетечка?

Олимпия Валериановна. Да не злая она, Диночка… моя звездочка, она ведь за праведное дело — за счастье своего сына борется. А как же иначе — мать и должна за счастье своего сына бороться. Беда у них только в том, что она по-своему его счастье понимает, а он, должно быть, по-своему. Вот теперь у них — увы! — и пошло, чья возьмет.

Дина. Чья возьмет! А я как же?

Олимпия Валериановна. А он как с тобой, ягодка моя?

Дина. Раньше думала — любит, а теперь уж что и думать не знаю… Может, я сама его уже ненавижу даже!

Олимпия Валериановна. Вот сейчас как раз все и узнаешь. Только держись покрепче, не сникай, ласточка моя. Перезимуем ведь, да? (Смеются.) Крабы открыть, покушаем?

Дина. Давайте. А что вы здесь все ищете, Олимпия Валериановна?

Олимпия Валериановна. Документы ищу, лапушка, документы, адреса всякие…

Дина. Зачем вам?

Олимпия Валериановна. Да вот надумала я, травинка моя, через влиятельных людей об Доме ветеранов сцены похлопотать…

Дина. Зачем? Разве вам плохо здесь?

Олимпия Валериановна (продолжая искать). Скучаю я одна целыми днями…

Дина. Не смейте! Слышите — не смейте! Я вам не позволяю! Я от вас этой комнаты все равно не возьму! Не надо, ну не надо так, тетечка!

Олимпия Валериановна (вытирая глаза). Ну там возьмешь не возьмешь, звездочка, это, верно, твое дело. А вдруг на крайний случай и пригодится… Я все же попытаю счастья — похлопочу… Да вот ведь и пластинку надо бы переменить, а то все одно и то же, одно и то же…

Д и н а  подходит, меняет пластинку, Вертинский поет:

«В этой комнате проснемся мы с тобой,

В этой комнате от солнца молодой.

Половицы в этой комнате скрипят,

Окна низкие выходят прямо в сад».

Обе слушают.

Картина девятая

Комната  Г о л у б е в ы х.  Ю л и я  А л е к с а н д р о в н а  стоит на подоконнике и моет окно. Входит Кирилл. Он смотрит на мать, кладет чемоданчик, подходит к роялю и начинает подбирать одним пальцем мелодию песни: «В этой комнате проснемся мы с тобой».

Юлия Александровна (после паузы). Ты сегодня наконец рано, Гуля. Сможешь и днем позаниматься. Не все же только по ночам. Так и здоровье загубить недолго. Вон в доме напротив вымыты уже все окна, до одного, а я все боялась — в этом году апрель на редкость холодный, такого холодного апреля я, пожалуй, и не припомню. А сейчас уж решила вымыть — видно, все равно не дождаться скоро тепла. Подай мне, пожалуйста, чистую газету. (К и р и л л  дает газету и, вернувшись к роялю, снова подбирает ту же мелодию.) Нет, нет, это сегодняшняя газета. Дай ту, которая на полу. (К и р и л л  кладет на подоконник пачку газет, возвращается к роялю и снова подбирает одним пальцем все ту же мелодию.) Этого слишком много, Гуля, другие положи назад, они здесь намокнут.

Кирилл (продолжает играть то же самое). Зачем ты это сделала, мама?

Юлия Александровна. Убери же газеты, Гуля, и дай мне коробочку с зубным порошком — она на диване.

Кирилл (кладет газеты и дает порошок). Зачем ты это сделала, мама?

Юлия Александровна (поставила табуретку на подоконник). Попридержи-ка табуретку, Гуля, у нее качается одна ножка. (Влезает на табуретку.) Это был мой долг, Гуля, я твоя мать и должна бороться за твою судьбу. Табуретка все равно качается, ты не там ее держишь, Гу-ля!

Кирилл. Но это же пошло, мама! Неужели ты этого не понимаешь? Нет, это не пошло. Это подло!

Юлия Александровна. Ты держишь не за ту ножку! (Плачет.) А ты считаешь, наверное, что я должна была сидеть сложа руки и видеть, как ты калечишь свою собственную жизнь? Видел бы ты ее Олимпию Валериановну, это… это… поверь мне, это ужасно!

Кирилл. Ты ходила к ней?

Юлия Александровна. Послушал бы ты, что она мне говорила, какие омерзительные вещи она говорит! И как ни в чем не бывало! Совершенно открыто!

Кирилл. Мне все равно, что говорит ее Олимпия Валериановна: Я буду жить не с Олимпией Валериановной, а с ней!

Юлия Александровна. Ну, знаешь, яблочко от яблони всегда недалеко падает…

Кирилл. Замолчи!!

Юлия Александровна. В таком случае, если ты действительно все обдумал серьезно, выбрал и решил свой жизненный путь и не желаешь слушать никаких доводов рассудка, то можешь переезжать с ней сюда хоть завтра. Я немедленно переезжаю к дяде Сереже. Ничего. Как-нибудь у них разместимся. В тесноте да не в обиде. (Собирается.) Но имей в виду, ноги моей больше не будет в этом доме! У меня больше нет сына!

Кирилл. Постой, мама, не нужно больше слез и криков! Тебе не нужно никуда уезжать! Это твой дом, я знаю, и я не собираюсь тебя из него выгонять! Успокойся! Я обещаю тебе, что женюсь на ней только тогда, когда у меня будет своя комната! И больше никогда — слышишь? — никогда мы с тобой не будем говорить обо всем этом!

Юлия Александровна. Ты принял мудрое решение, Гуля. Это решение — прежде всего хорошее испытание для вашей любви. И ты прости меня, но мне кажется, что скоро, очень скоро ты сам убедишься в своей ошибке, я уверена, ей не выдержать этого испытания, эта ее Олимпия Валериановна…

Кирилл. Мама!

Юлия Александровна. Да-да, очень мудрая поговорка — яблочко…

Кирилл. Мама! Еще одно слово, и я пошлю все к чертям и уеду вместе с ней на целину!

Юлия Александровна. Поверь мне, Гуля, если я ошибусь в своих предчувствиях, я буду только бесконечно за тебя рада! Ну-ка, держи табуретку покрепче — сейчас мне надо добраться до верхней наружной рамы… (К и р и л л  держит табуретку и насвистывает мелодию «В нашей комнате проснулись мы с тобой…».) Господи, сколько же пыли здесь накопилось!

К и р и л л  все свистит.

АКТ ТРЕТИЙ

Картина десятая

Улица. Входные двери института. Из дверей шумной толпой вываливаются студенты. Они толкаются, смеются, болтают. Среди толпы медленно идет  Д и н а. Она молчит. Группа студентов горланит на всю улицу песню: «В первые минуты бог создал институты…» На ее фоне громкие голоса:

— Пока, Серый!

— Звони вечерком, Алеха!

— Кто с нами в кондитерскую?

— Пошли с нами, Леш?

— Я уж туда, где вино в разлив!

— Айда с нами лучше кваску хлебнем — цистерну на угол уже привезли, я видел!

— Не совращай, я ведь комсорг курса!

— Ха-ха!

— Пошли с нами, комсорг! Честное божеское, одну газировку станем, и без сиропа! Ха-ха!

— До завтра!

— Смирнов, а Смирнов, ты чего, спишь на ходу? Моя диалектика у тебя?

— Да какая у тебя диалектика, опомнись, у тебя же одна метафизика!

— Динка, ты куда? У нас ведь еще две пары!

— Ха-ха! А он как рванет дверь — и ввалился в женскую баню! Ха-ха!

Выбегает  К и р и л л. Он в толпе догоняет  Д и н у. Держит ее за руку, студенты проходят мимо.

Кирилл. Стой, стой, стой! Сегодня уж ты от меня не сбежишь. Ты удираешь от меня целую неделю! На лекциях на меня не смотришь. На записки не отвечаешь. Я задушу этого Бойко, ты так и знай! В перерывах сматываешься неизвестно куда. К телефону не подходишь. (Д и н а  молча идет.) Так. Значит, сматываешься все время с лекций, чтобы только удирать от меня? И это после того, как неделю назад тебе влепили выговор? И он до сих пор красуется на стенде возле деканата? Я, как староста группы, совершенно ответственно спрашиваю тебя: думаешь, это хорошо?

Дина. И что же ты сейчас сам сматываешься с двух лекций? Вернитесь же, староста группы!

Кирилл. Если хочешь знать, то лично я сматываюсь сейчас не только с двух лекций. Я сматываюсь с занятий в СКБ, а ведь скоро сдача моего нового проекта по ультразвуковому контролю, сразу после лекции — собрание нашей группы, и еще вечером — секция фехтования, сегодня турнир с университетом.

Дина. Ай-ай, что же вы делаете, Кирилл Голубев? Повышенный стипендиат! Кандидат в аспирантуру! Пай-мальчик! Вернитесь, немедленно вернитесь, пока не поздно!

Кирилл. К черту лекции! К черту СКБ! К черту турнир с университетом! К черту старосту группы! То бишь меня самого! К черту все и всех, кроме тебя! Мы так давно не были вдвоем. Целую неделю! (Д и н а  молча идет.) Ты домой? (Д и н а  молча идет.) Можно я тебя провожу? (Д и н а  молча идет.) Может быть, сходим куда-нибудь?

Дина. Куда?

Кирилл. Да куда угодно! Мы ведь молодые! Перед нами весь мир. Мы с тобой можем пойти куда угодно, на все четыре стороны — например, на север, на запад, на юг. Или — на восток.

Появляется скверик и три скамейки. Две скамейки пустые, на одной сидят рыжая девушка с длинными волосами и парень. Они целуются. На заднике может быть недостроенный дом.

Кирилл. Позвольте вас пригласить, дражайшая Дина Васильевна, в этот симпатичный скверик на нашу симпатичную скамейку. (Д и н а  молчит.) Пожалуйста, посидим хоть недолго… Мы так давно не были вдвоем. Целую неделю.

Дина. Нет. Пять суток и четыре часа.

Кирилл. Вот видишь! Пять суток и четыре часа без тебя! Это же целая вечность. Посидим здесь, а? Ты куда?

Дина. Не знаю. Может быть, меня ждут…

Кирилл. Кто тебя ждет? Бойко? Я убью каждого, кто осмелится тебя ждать! Кто тебя ждет?!

Дина. Не кричи так. На нас уже все оглядываются. Я не говорю, что меня кто-то ждет, я говорю, что, может быть, где-нибудь, когда-нибудь, кто-нибудь меня ждет…

Кирилл. Это я тебя жду. Именно я и именно здесь. На нашей скамейке. Я жду тебя здесь уже пять суток и четыре часа. И еще всю мою жизнь. Сядем. (Садятся на пустую скамейку и сразу долго целуются.)

Дина. Как хорошо! Еще, еще и еще! (Целуются, потом  Д и н а  вдруг вскакивает и пересаживается на скамейку напротив.)

Кирилл. Что с тобой? (Хочет пересесть к ней на скамейку.)

Дина. Не смей!

Пауза.

Кирилл. У каждого стало по скамейке… По собственной отдельной скамейке.

Дина. Да, мы сейчас расселись, как полагалось сидеть кавалеру и барышне по законам старинного этикета — визави. По-французски это называется vis-à-vis. Сейчас мы пай-дети. Твоей матери мы бы сейчас очень понравились. (Кирилл снова встает, чтобы пересесть к ней на скамейку.) Не смей!

Кирилл (садится назад). Что сегодня с тобой? (Д и н а  молчит.) Сейчас ты просто до ужаса похожа на мою маму. Только не на ту, которая нас обидела, не на теперешнюю, а на ту, прежнюю, когда отец только что оставил нас. Она тогда оглушительно смеялась в телефонную трубку, разговаривая с приятельницами, а ночами как-то странно пищала, потому что зажимала себе рот подушкой, потому что думала, что я сплю. Не злись на нее. Не надо. Она и сейчас ночами пищит в подушку. Я слышу. Она еще попросит у тебя прощения. Вот увидишь. И мы со временем будем прекрасно жить втроем.

Дина. Знала бы она, что ты опять смотался со мной с двух лекций! И с СКБ! И с собрания группы. И с фехтования! (Кирилл встает, чтобы сесть рядом с ней.) Не смей!

Кирилл (садится назад). У тебя глаза сейчас узкие и светлые. Значит, ты действительно злишься! Скажи же наконец, что с тобой?

Дина (тихо смеется). Не знаю… апрель… А помнишь, как весь прошлый год мы ходили с тобой в кино? И однажды пришли на картину, которую уже смотрели шесть раз, она называлась «Мост Ватерлоо», и я спросила тебя в середине картины, не знаешь ли ты случайно, что будет дальше, а ты мне ответил, что никак не можешь догадаться, и мы стали так смеяться, что нас попросили уйти из зала, и мы все смеялись и на улице и никак не могли остановиться?

Кирилл. Конечно помню.

Дина. А почему ты больше не приглашаешь меня в кино?

Кирилл. Потому что в кино мне наплевать на кино. Потому что в кино мне просто ужас до чего хочется с тобой целоваться. Потому что темнота стала для меня чем-то вроде ловушки. Потому что в кино здорово воняет мышеловкой. Впрочем, как и повсюду теперь…

Дина. Как и повсюду теперь… особенно, когда солнце… Ты бы не хотел перейти в общежитие?

Пауза.

Кирилл. Во-первых, никто не даст мне общежития — в институте полно иногородних студентов, которые снимают у старух углы и платят огромные деньги. А во-вторых, хотя достаточно уже во-первых, но все-таки уйти мне сейчас из дома в общежитие — это значит бросить ей вызов и до смерти ее оскорбить.

Пауза.

Дина. Тетечка без устали роется по чемоданам — собирает какие-то документы для Дома ветеранов сцены…

Кирилл. В дом престарелых? Из-за тебя?

Дина. Я ей говорю — прекрати, мне это совсем не нужно, я все равно ничего не возьму, а она — этакая упрямица! — все ищет какие-то бумажки по чемоданам и говорит: «Только бы у меня это дело выгорело, Диночка! Скучаю я одна целыми днями…» Эдакая упрямица.

Пауза.

Кирилл. На комитете меня обязали опять на все лето ехать… радиофицировать какую-то глухомань… А ты летом опять будешь в городе?

Дина. Да… буду ездить купаться к Петропавловке… шестьдесят копеек на трамвай.

Кирилл. С Бойко?

Дина. Бойко уедет домой, в Винницу. Одна…

Кирилл. А почему тогда — шестьдесят?

Дина. Туда и обратно. Пожалуйста.

Кирилл. Лабораторку по материалам все никак не могу остаться закончить… Могу курсовой проект к сроку сдать не успеть… До четырех ночи сижу, а потом, как медведь, все равно засыпаю…

Дина. Увы! Не видать тебе, выходит, повышенной на будущий семестр, пай-мальчик!

Кирилл. Пробьемся. А у тебя, наверное, на целый зоопарк хвостов накопилось?

Дина. Три курсовых — один еще с прошлого семестра, шесть лабораторок и… в общем, полным-полно шведов. Ничего, перезимуем.

Пауза.

Кирилл. Знаешь что? Поедем сейчас ко мне в гости!

Дина. Нет.

Кирилл. Дядя Сережа заболел, и мама уехала к нему на два дня.

Дина. Нет.

Кирилл. Трусишь?

Дина. Нет. Ты знаешь, что нет.

Кирилл. Тогда почему?

Дина. Не знаю… я не могу… я больше никогда не смогу пойти к тебе.

Пауза.

Кирилл. Что, опять будем сидеть до ночи на этой скамейке?

Дина. Можно и посидеть.

Кирилл (шутливо напевая). «На нашей лавочке уселись мы с тобой… На нашей лавочке от солнца золотой…» Солнце светит вовсю, а нос мерзнет. Не люблю апрель — ни то ни се.

Дина. А я люблю апрель. Это мой самый любимый месяц. Хотя апрель — черный.

Кирилл. Как это — черный? Символы уже пошли в ход, что ли?

Дина. При чем тут символы? Ты разве не замечал, что у каждого месяца свой цвет. Вот май — голубой с красным, июнь — зеленый, июль — пестрый, сентябрь — желтый, октябрь — радужный, ноябрь — черный в белых яблоках, декабрь — белый в черных яблоках, январь и февраль — белые, март — розовый, а апрель — черный. В апреле даже снег везде черный. Посмотри. Зато в апреле — солнце иное. Оно даже стрекается, как крапива.

Кирилл. Ты здорово образно мыслишь.

Дина. Я бы хотела, чтобы со мной произошло это именно в апреле.

Кирилл. У большого озера на стеклянной веранде на восходе солнца (тихо) как можно скорее. И тебе все равно, с кем это у тебя произойдет на восходе солнца на стеклянной веранде у большого озера как можно скорее?

Дина. Все равно. Лишь бы с тобой. (Смеются.)

К и р и л л  садится к ней на скамейку, она не отодвигается, он осторожно кладет руку сначала на спинку скамейки, потом ей на плечи. Она не отодвинулась, сидит очень прямо. Пауза.

Кирилл. Ты какая-то незнакомая. Я никогда не видел тебя спокойной, когда я тебя обнимаю. Что сегодня с тобой?

Дина. Больше не будем. На нас все смотрят.

Кирилл (оглядываясь). Но никого же нет. А этим (кивает в сторону целующейся пары) совсем не до нас.

Дина. К тому же я больше не выдержу и умру.

Кирилл (убирая руку). Ты сказала это таким тоном, каким говоришь обычно — если мы выпьем по большой кружке пива, у нас не останется денег и на одну порцию мороженого, а если маленькую пополам, то и на две порции хватит. Ты сказала это просто ужас до чего убедительно. И мне ничего не осталось, как убрать руки в карманы. Вот гляди, я засовываю обе руки по локоть в карманы и перехожу на свою скамейку. В самом деле. Все лучше начинать сразу. Это закаляет волю. Моя воля это как раз то, что нам с тобой сейчас еще как пригодится. (Садится на другую скамейку.)

Пауза.

Дина. У всех, кто живет в этом доме, есть свои комнаты.

Кирилл. Неужели ты начнешь говорить об этом?

Дина. Или квартиры.

Кирилл (смеется). Жилплощадь, одним словом (сел рядом, обнял ее). Ничего хорошего из таких разговоров не выйдет. Я знаю.

Дина. И они нужны им много меньше, чем нам с тобой эти два года.

Кирилл. Еще бы! Да они им совсем не нужны. Я и представить себе не могу человека, которому вообще нужна комната. Кроме нас с тобой, конечно. Все они могут ночевать прямо на тротуарах. Вот уж никак не думал, что ты вот так, просто, за здорово живешь, начнешь говорить об этом.

Дина. А над всеми их комнатами и квартирами торчат эти железные кресты антенн — кресты над тем, что у них было когда-то.

Кирилл (обнял ее). Ты здорово образно мыслишь. У тебя сейчас губы очень красные, как будто вот-вот лопнут и из них брызнет кровь. Уж лучше все-таки целоваться, чем такие разговоры. Что это сегодня с тобой?

Д и н а  сняла с плеч его руку, аккуратно переложила к нему на колени.

Кирилл. Ты хочешь пройтись?

Дина. Сколько комнат в этом доме, как ты думаешь?

Кирилл. Во всем доме?

Дина. Хотя бы со стороны улицы?

Кирилл. Кухонные окна этих старинных домов обычно выходят во двор, в среднем, в каждой комнате по два окна.

Дина. Так. А по всей улице?

Кирилл. На таких улицах домов по сорок с каждой стороны, в среднем — четыре тысячи комнат.

Дина. А в скольких из четырех тысяч комнат сейчас целуются?

Кирилл. Ясно, какого ответа ты ждешь. Значит, отвечать незачем.

Дина. Эти закрытые, мутные после зимы окна с подоконниками, заваленными свертками и заставленными цветами и кастрюлями, выглядят так просто и доступно.

Кирилл. Да. Так выглядела бы, наверное, картинная галерея XVIII века, если бы в ней развесить на веревках неновое цветное белье.

Дина. Окна выглядят так, как будто совсем не важно иметь или не иметь собственный дом. В скольких же комнатах сейчас целуются?

Кирилл. А зачем им сейчас целоваться?

Дина. А знаешь, что они делают по ночам?

Кирилл. Ну вот. В вопросе явно слышится торжество. Ты, видно, выудила из меня то, что хотела с самого начала. Ну говори, раз этого не избежать!

Дина. Ночами они все сладко посапывают! Уж я-то знаю.

Кирилл (смеется). Ты сказала это таким тоном, каким, наверное, те английские ребята кричали в телефонную трубку в марте 53-го года: «Хэлло! Мы открыли секрет жизни — ген выглядит как двойная спираль!» Раз ты знаешь, что все они сладко посапывают, значит, это так и есть. Только ты напрасно все-таки говоришь об этом. Почему-то мне кажется, что сегодня нам лучше разойтись по домам.

Дина. А если не сопят сладко, то протирают тряпочками полированную мебель или отпирают ящики и считают в них деньги.

Кирилл (смеется). Наверное, со стороны я выгляжу сегодня весельчаком! Еще бы! У них у всех кучи денег! Они все — скупые рыцари, они спят на своих деньгах или пересчитывают их ночами! А мы с тобой несчастные, нищие студенты, но красивые, как ты, и здоровые, как я. И у нас все впереди. Как говорит популярная пословица — лучше быть здоровым, но богатым, чем бедным, но больным! У тебя глаза все время узкие и светлые. Что с тобой сегодня? (Пауза.) Честно говоря, я надеялся, что на сегодняшний день ты понимаешь больше. Больше как раз для того, чтобы об этом не разговаривать.

Дина. А знаешь, что мы будем делать, если у нас появится наконец своя комната?

Кирилл. Ты развиваешь все ту же тему. Ну, хорошо. Сейчас я тебе покажу, с чего лично я начну, когда мы войдем в нашу комнату. (Он осторожно берет двумя руками ее лицо и медленно приближает к своему.) Глаза у тебя стали сейчас асимметричными, а вот, скользнув, слились в один чудовищно большой глаз, он сбоку, как на картине какого-то художника, западноевропейца. И этот смещенный огромный глаз все равно светлый. В этом нет ничего хорошего для меня, и потому я его сейчас поцелую.

Дина (отодвигаясь). Мы войдем в нашу комнату и будем считать, сколько денег осталось у нас в карманах!

Кирилл (вскочил). К черту! Что ты несешь! Какие деньги?

Дина. Желтые, белые, красные, зеленые, металлические, бумажные — всякие, потому что наша комната будет нам уже не нужна!

Кирилл. (Он сел на другую скамейку.) Значит, ничего нет. Выходит, что ты всегда мало что понимала.

Дина. Есть. Ты ведь прекрасно знаешь, что есть.

Пауза.

Кирилл. Кажется, весь сквер отражен в носках моих ботинок. Мама никогда не забывает зеркально начистить мне ботинки. Она говорит — человек с нечищеными ботинками не может рассчитывать на успех. То же — с крахмальными носовыми платками. (Достает из кармана носовой платок и машет им в воздухе.) Ей это кажется ужасно важным.

Дина. И больше ничего ей не кажется ужасно важным?

Кирилл. Перестань. (Пауза.) Из-за этих густых кустов не видно перекрестка, и кажется, что машины, которые мчат на полной скорости, непременно сталкиваются…

Дина. Да-да, а из-за того, что не слышно звуков, неизбежных при катастрофах, все вокруг кажется нереальным. И этот скверик, и ты…

Кирилл. И ты…

Дина. Как странно сейчас стало.

Пауза.

Кирилл. Знаешь, у меня сейчас ощущение, которое я испытывал в детстве, или позже, когда читал книги, или когда смотрел кино, конечно еще до тебя. Это ощущение я никому бы не мог объяснить, а тебе сейчас попробую. Понимаешь, мне кажется, что я смотрю в бинокль на множество шикарной еды на другом берегу реки. От увеличения еда делается еще шикарнее, еще соблазнительнее, уже в каком-то другом, духовном, что ли, смысле, но доступнее от этого, конечно, не делается, и вот мне очень хочется протянуть руку, но я руки не протягиваю, потому что знаю, что еды не достану, что еда — все равно что призрак, что я еды не достану, и если я протяну руку — все равно станет только хуже. Ты поняла меня?

Дина. Да.

Кирилл. Я называю это ощущение идеальным видением. Мне кажется, что ты все время живешь среди таких идеальных видений, ты протягиваешь руку и все время черпаешь холодную воду или ранишься о стекло. А ты подумай — сколько тысяч людей в мире погибают сейчас каждый день от землетрясений, наводнений и, наконец, в войнах? В конце концов, у нас с тобой все совсем не так уж плохо, и главное — все впереди. Я знаю, что ты не переносишь упреков, но пора же с этим кончать.

Дина. Ты забыл про Пенелопу или как ее там… Сколько лет она ждала своего Одиссея?

Кирилл. В мире еще не все правильно и не все в порядке…

Дина. Только в ней текла не кровь, а остуженное кипяченое молоко.

Кирилл. Я ничего не говорил про Пенелопу, ты сама сказала о ней. Я говорю только о тех тысячах, которые если и остаются живыми, то остаются с детьми вообще под открытым небом, без какой-нибудь даже бумажной крыши над головой.

Дина. С детьми и мужьями?

Кирилл. С детьми и мужьями. Это сегодняшняя настоящая реальность, а не идеальные видения. И мы обязаны с ней считаться.

Пауза.

Дина. Бросим с этого года институт, уедем куда-нибудь в Среднюю Азию, будем жить у озера, среди солнца, на стеклянной веранде, будем строить дома, стойкие к землетрясениям, растить своих детей, учить чужих и любить друг друга…

Кирилл. Людей на улице стало больше. Кончился, как видно, рабочий день. В окнах верхнего этажа пылает солнце. Окна нижнего этажа темные и тусклые, как прежде. Еще очень светло. Весна.

Дина. Вот так.

Встала, за ней  К и р и л л. Пауза.

Кирилл. Глаза у тебя совсем белые. Что с тобой?

Дина. Не могу понять, для чего тебе это так нужно?

Кирилл. Что?

Дина. Чтобы тебя все знали?

Кирилл. Тебе же первой надоест рай в шалаше. Разве тебе не хочется сделать что-нибудь такое, чтобы тебя все знали и любили?

Дина. Это само собой.

Кирилл. Но когда меня будут ценить и другие, ты меня будешь любить еще больше. Я знаю.

Дина. Нет.

Кирилл. Вот увидишь. (Усаживает ее опять на скамейку, садится рядом.) Стану скоро богатеем-аспирантом, сниму роскошную комнату и первый раз выйдем из нее только через месяц.

Дина (подвинулась к нему). И было это еще через три года.

Кирилл. Всего через три. А может быть, через два. Всего через два.

Дина. Мать тебя не отпустит. Она тебя не отпустит и через пять лет, она тебя не отпустит до тех пор, пока не увидит себя матерью академика. Как я ее ненавижу.

Кирилл. Не надо. Потом ты будешь жалеть об этих словах.

Дина. Не буду.

Кирилл. Нет, будешь. Ты сама же считаешь, что кого-нибудь ненавидеть — это просто ужас до чего плохо.

Дина. Уж о чем, о чем, а вот об этих своих словах я нипочем не пожалею.

Кирилл. Нет, пожалеешь. Я знаю. Выходит совсем смешно — я знаю о тебе больше, чем ты сама. А мама меня отпустит. Вот увидишь.

Дина. Нет. Я бы тебя ни за что не отпустила, если бы была твоей матерью.

Кирилл. Ладно, уговорила. Поднатужусь и напишу в будущем году замечательный диплом. Превращусь сразу в доктора или на худой конец в кандидата. И сразу получу квартиру из пяти необозримых комнат. И ты в ней станешь хозяйкой.

Дина (подвинулась к нему). Из пяти не дадут.

Кирилл. Тогда из восьми, но никак не меньше, чем из пяти. И тогда ты родишь мне сына.

Дина (положила голову ему на плечо). Нет. Ни за что. Вдруг у моего сына будет большое будущее, а его полюбит девушка, и ему, чтобы не уменьшить своего большого будущего, придется целоваться с ней в вонючих подъездах.

Кирилл. Ужасно люблю, как пахнут твои волосы. До тебя я не знал, что есть такой запах. Не придется. С нашим сыном будет все в порядке. Им будет легче, нашим детям. Наши родители не могут нам предложить квартир — большая война все разрушила, твои родители не смогли сохранить для тебя даже себя. А я буду здорово, до чертиков здорово работать, и за это государство даст мне отличную квартиру, а мы оставим ее нашим детям.

Дина. Конечно. Мы оставим ее нашим детям (на ухо). Откуда ты знаешь, что все так хорошо будет?

Кирилл (на ухо). Знаю.

Дина (смеется, на ухо). Откуда?

Кирилл (целует ухо). Какое у тебя милое теплое необыкновенное ухо! (Целуются. Появляется старуха в черном, с палкой.)

Старуха (очень громко). Приспичило!

Они вскочили, оглядываются. С т а р у х а  уходит прочь.

На скамейке, рядом, рыжая девушка и парень целуются.

Кирилл. Смотри, этим хоть бы что. У них все проще. Или так кажется?

Дина. Уйдем, уйдем, уйдем отсюда! Немедленно уйдем! (Кричит вслед старухе.) Ведьма!!

Парень и рыжая девушка только сейчас перестали целоваться, они громко смеются. Старуха обернулась и погрозила  Д и н е  палкой. Девушка и парень смеются.

Д и н а  побежала за старухой, потом от старухи, потом опять к старухе и опять от нее. Парень и девушка снова целуются. К и р и л л  бежит за  Д и н  о й. Возле одного дома они остановились. Оба тяжело дышат.

Кирилл. Если тебе нравится, чтобы я бегал за тобой буквально, пожалуйста, мне это совсем не трудно.

Дина. А разве я не права, разве старушка не ведьма?

Кирилл. Еще бы! Конечно, ну конечно, эта бабушка — ведьма! Сейчас она оседлает свою клюку и с дымом взовьется в небо. Она понесется над городом, будет заглядывать в окна и страшными рожами пугать маленьких детей. Ты только гляди в оба, как бы она от зависти не напустила на тебя порчу!.. Сейчас у тебя глаза большие и черные. Ты перестала наконец злиться.

Дина. А я и не злилась. Ты все выдумал.

Взявшись за руки, они медленно идут по улицам, навстречу им идут люди. Людей то больше, то меньше, смотря по какой улице они идут, и когда людей меньше, они останавливаются и целуются, но недолго, потому что  Д и н а  все время вырывается и оглядывается. А когда людей больше, они только до хруста сжимают друг другу руку, за которую держатся. У одного подъезда они остановились. К и р и л л  распахнул дверь.

Дина. Ты так распахнул передо мной эту пыльную дверь, как, наверное, потом, когда станешь академиком, будешь распахивать роскошные двери с раззолоченными ручками перед шикарными женщинами, которых будешь тогда знать.

Кирилл (смеется). Я никого не буду тогда знать, кроме тебя. А ты шагнула в этот темный подъезд так, будто именно здесь наша собственная огромная квартира со стрельчатыми окнами и лесенкой в сад.

Д и н а  засмеялась, еще раз шагнула в подъезд и вдруг вскрикнула и побежала. К и р и л л  за нею. Из подъезда, застегивая брюки, вышел пьяный. Они бегут, потом снова идут, взявшись за руки. Навстречу и мимо них идут люди. Возле другого подъезда они опять остановились. К и р и л л  пропускает  Д и н у  вперед.

Кирилл. Прошу вас.

Д и н а  шагнула и снова вскрикнула, всхлипнула и побежала — из подъезда одна за другой выбежали две тощие кошки. Д и н а  бежит, К и р и л л  за нею, догнал ее, взял за руку, тяжело дышит.

Кирилл. Повторяю, если тебе нравится, чтобы я весь вечер бегал за тобою буквально, пожалуйста, только, если можешь, не так быстро.

Дина. Мне надоело!

Кирилл. Ого! Глаза у тебя узкие, как у китайца, и совсем белые. Fortissimo. После fortissimo всегда наступает pianissimo. Я знаю. Говори, ну говори наконец все до конца!

Дина. Мне надоело. Мне надоело целоваться в вонючих подъездах и все время оглядываться, будто я делаю что-то стыдное! Мне надоело выслушивать мерзкие советы, которые, когда мы целуемся, дают проходящие по лестнице мужчины! Мне надоело слушать, как, пока мы целуемся, кто-то заходит и мочится внизу в подъезде! Мне надоело всегда выглядеть беременной, потому что у меня нет зимнего пальто и, чтобы гулять с тобой зимой по улицам, я наворачиваю под пальто по три тетиных вязаных платка, потому что я очень боюсь простудиться, потому что если я простужусь, то опять не смогу целоваться с тобой так долго! Мне надоело возиться в ванной со своей одеждой, на которую в этих проклятых подъездах налипает что-то такое, чего не отодрать никакими силами, и мне надоело слушать бесконечные тетины «увы — ха-ха» и шуточки над моей одеждой: «Ты что, по чердакам в ней лазаешь?» И мне надоело молчать! И уж если я скажу, то скажу все — да! да! да! Я лажу по чердакам, как ободранная мартовская шелудивая кошка! Потому что, не по метрике, а на самом деле, мне, может быть, уже в этом году будет даже двадцать четыре года! Я почти старая дева! А в старые времена я давно бы ею считалась! А мне негде любить и быть любимой! Мне надоело видеть наш свадебный день во сне! И я не хочу, чтобы это произошло со мной, как с крысой в подъезде или как с ежихой в лесу. А мне, конечно, ответят — потерпи, подожди, у тебя все еще будет, а я им отвечу — вы захотели есть с первого дня, как родились?! А если бы вас попросили подождать недельку-другую, разве от вас бы что-нибудь зависело?

Она быстро пошла от К и р и л л а, К и р и л л  догнал, пошел рядом.

Кирилл. Ты у меня умница, ты все понимаешь.

Дина. Нет.

Кирилл. Отчего у тебя покраснело ухо?

Дина. Не знаю.

Кирилл. Если бы ты не была умницей, то не могла бы так сказать.

Дина. Ну и что? От этого ничего не зависит.

Кирилл. Зависит.

Дина. Что?

Кирилл. Моя любовь. (Д и н а  остановилась.) У тебя красные оба уха. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так покраснел одними ушами, чтобы лицо оставалось белым, а уши красные.

Дина. У тебя нет…

Кирилл. Что? Говори.

Дина. Нет.

Кирилл. Говори.

Дина. Нет.

Кирилл. Говори.

Дина. Нет. В общем… куда бы… к кому бы можно было бы сегодня… пусть на ночь..

Кирилл. Нет! Ни за что! Они решат, что и с тобой так же можно.

Дина. Я им все объясню.

Кирилл. Им ничего нельзя объяснить. Они верят всему только на ощупь. В тех домах, куда, я знаю, можно зайти запросто вдвоем, бывают только определенные женщины.

Дина. Откуда ты знаешь?

Кирилл. Эта улица наша. Она до сих пор освещена солнцем и совершенно безлюдна. (Смеясь напевает.) «На нашей улице стоим сейчас с тобой, на нашей улице, от солнца золотой…»

Дина. Откуда ты знаешь, какие они?

Кирилл. Глазищи у тебя сейчас громадные и черные. Так что не делай вид, что злишься.

Дина. Откуда ты знаешь?!

Пауза. Д и н а  вырвалась и побежала вперед по улице, прочь от  К и р и л л а.

Кирилл (кричит). Мне удивительно приятно за тобой бегать, как, наверное, собаке за хозяином! (Д и н а  остановилась, махнула ему рукой. К и р и л л  остановился.) Такой жест может обозначать только одно — иди в другую сторону! Ты правда хочешь, чтобы я ушел?

Дина. Да.

Она медленно пошла от него. Он постоял немного и пошел за ней. Так они идут друг за другом. Мимо них и навстречу им, разделяя их, идут люди. Музыка. Вариации на тему пьесы Чайковского «Болезнь куклы».

Кирилл (в зал). Я не заметил, когда выпустил ее из вида. Я подумал, что она свернула в переулок. Так тоже можно пройти к ее дому — немного дольше, зато меньше машин и людей. Я все еще медленно шел за нею, чтобы незаметно проводить ее до дома, когда заметил в конце улицы, на которую только что свернул, смешную картинку.

Освещение меняется, слышны звуки улицы, но они замедленны, и все вокруг происходит замедленно, как во сне. Появляются машина, Д и н а  и «маленький».

Кирилл. Я сразу вспомнил, что уже видел этого маленького. И эту машину. Недавно. Уже при ней. В одном из тех домов, куда я захожу иногда поздно вечером с бутылкой вина. Там в креслах и за столом маленький выглядел очень высоким и очень красивым. Он тогда даже представился мне — Фима… или Фомин, кажется. Когда я рано утром вышел из того дома тайком, ни с кем не простившись, даже с той, с которой провел ночь, к счастью, она спала, перед подъездом стояла эта бело-голубая машина. А девушка… Где-то раньше я видел это лицо, до того вдруг замкнутое и отчужденное, что даже кажется, что сквозь живые и теплые его черты проступает лик, холодный и твердый. Вот таким был, наверное, процесс окаменения людей, обращаемых в камень какой-то разгневанной богиней. Я не слышал, что они говорили. Я только почему-то стоял и стоял, будто меня, как жука в коробке, прибулавили к месту.

Фима, или Фомин. Почему ты такая грустная, девочка?

Дина. А вы тормозите возле каждого грустного человека?

Фима, или Фомин. Ха-ха. Непременно.

Дина. Вы что же, неотложная помощь?

Фима, или Фомин. Ха-ха, это именно так. Я неотложная помощь. Но только для хорошеньких девочек. Для таких, как ты. Садись в мою машину, и я тебя сразу развеселю, я очень веселый, девочка, честное пионерское!

Дина. И куда меня повезет неотложная помощь?

Фима, или Фомин. Куда пожелаешь, киска. На север, на запад, на юг, или на восток.

Дина. На север. На запад. На юг. Или на восток.

Фима, или Фомин. Ха-ха, это именно так. Во всех этих частях света, киска, есть шикарные рестораны.

Дина. Вы специалист по ресторанам?

Фима, или Фомин. Я самый крупный специалист по ресторанам, киска. Любой ресторан я узнаю с закрытыми глазами — по запаху, киска, честное пионерское. (Д и н а  поворачивается и бежит от него.) Куда же ты, глупышка? Девочка, подожди! (Бежит за нею. Музыка. Это уже вариации на тему пьесы Чайковского «Похороны куклы». Ф и м а,  и л и  Ф о м и н  догоняет  Д и н у.)

Фима, или Фомин. Когда ты бежишь, киска, у тебя руки, как у пингвинов — зачатки или атавизм крыльев. Ты очень похожа на бескрылую птичку. Я тоже бескрылая птичка. Ха-ха. Мы с тобой вместе бескрылые птички, киска, честное пионерское.

Дина. Какой длинный-длинный, длинный-длинный-длинный сегодня день…

Фима, или Фомин. Так давай отдохнем от длинных дней, девочка! (Д и н а  молчит.) У тебя глаза — на два лица. И горят на всю улицу, как фары. Забирайся в мою машину, киска. Я не сделаю тебе ничего плохого, вот увидишь. Мы только покатаемся немножко на этой биби. А это очень приятно, киска, честное пионерское. (Д и н а  медленно идет к машине. «Маленький» распахивает перед ней дверцу.)

Дина. Вы стоите так, как будто у вас схватило живот.

Фима, или Фомин. Ха-ха, ты можешь смеяться надо мной, киска, сколько хочешь, я разрешаю. Я очень веселый, честное пионерское.

Д и н а  садится в машину, маленький рядом с ней.

Кирилл (в зал). И только тут я узнал ее. Нет, вру. Только тут я набрался мужества, чтобы узнать ее. Только тут я понял, до какой степени реально все, что я наблюдаю. Не идеальное видение, не преувеличено или не уменьшено, как в бинокле, в детстве, или в книгах, а спокойно реально, реально в меру, в ту самую золотую меру, которая позволяла другим людям идти по той же улице по своим делам, а не рыдать возле бело-голубой машины навзрыд, видя, как коротышка Фима, или Фомин, садится рядом с ней в машину и каким выглядит из машины красавцем и великаном. Реально в ту самую золотую меру, которая так и не позволила мне заорать на всю улицу: «Караул, убивают!» Реально в ту самую золотую меру, которая, как оказалось, всегда в самые трудные минуты жизни оставляет нас одних, предоставляя нам наше единственное неотъемлемое право — право жить самим. (Ф и м  а,  и л и  Ф о м и н, завел мотор, машина исчезает.) Я наконец отодрался от земли и побежал за машиной по проезжей части улицы, быстро, как только мог. За мной гудели машины, автобусы, кажется, свистел милиционер. Но расстояние между мной и машиной прибывало с жесткой насмешкой геометрической прогрессии — когда я добежал до перекрестка, машина пересекала перекресток через перекресток, потом через два, через три и вдруг — скрылась за поворотом. Когда я добежал до этого поворота, там оказался пустой переулок. По нему не проезжало, в нем не стояло ни одной машины. Я добежал до проспекта, готовый ринуться в многоцветную свору машин за бело-голубой «Волгой», но машины были серыми, красными, зелеными, коричневыми, реже черными, бело-голубых не было. Я вернулся в пустой переулок и по очереди заглянул во все дворы. Машины там не было.

Появляется телефонная будка. О л и м п и я  В а л е р и а н о в н а  в ночном виде: она босиком, с ярким педикюром, в голубых фланелевых трико, в немыслимой широкой рваной батистовой кофте с жабо, в папильотках из газеты на голове.

Кирилл (изменив голос). Простите за поздний звонок, будьте добры, пригласите к телефону Дину.

Олимпия Валериановна (слегка заплетающимся языком). О, господи! Я давно уже по уши наглоталась снотворного, но увы! все равно не сплю. А Дины нет. И, ради бога, не звоните никогда так поздно, это — увы! — коммунальная квартира! (Вешает трубку. Короткие гудки. И снова появляется другой телефон-автомат.)

Кирилл (снова меняет голос). Попрошу к телефону Дину!

Олимпия Валериановна. Дины нет, и, ради всего святого, не звоните так поздно. Вы ставите на ноги всю квартиру. (Вешает трубку. Короткие гудки. И снова телефон-автомат.)

Кирилл (опять чужим голосом). Мне срочно нужна Ярцева, Дина. Будьте добры!

Олимпия Валериановна. Господь с вами! И вам не стыдно звонить так поздно, а еще пожилой человек как будто!

Кирилл. Мне нужно знать, где она.

Олимпия Валериановна. Вы думаете, она ставит меня в известность, где бывает? Может быть, она зашла с кем-нибудь в ресторацию?

Кирилл (он забывает изменить голос). Какая ресторация?! Сейчас четыре часа ночи! Вы разве не знаете, что все рестораны давно закрыты?!

Олимпия Валериановна. Вот теперь я узнала ваш голос. Вы очень часто звоните Дине. Но только сейчас я все поняла, ведь вы — Кирилл. Так вы уверены, что все ресторации закрыты, а что, разве в городе теперь нет ночных рестораций? Я помню до революции…

Кирилл. Так вы не знаете, куда она ушла и когда вернется?

Олимпия Валериановна. Вы говорите, уже четыре часа? Ха-ха! Действительно, она никогда не приходила так поздно. Самое ужасное, что я не могу волноваться — вы мне разгуляли снотворное, и мне, увы, ха-ха, как-то по-дурацки весело. Вы не волнуйтесь, Кирилл, ха-ха, утром она непременно вернется. Так что, теперь действительно нет ночных рестораций?

Кирилл. Нет!

Олимпия Валериановна. А ка-ба-ре? (К и р и л л  вешает трубку. Длинный гудок.)

Кирилл (в зал). Всю ночь я ходил и бегал по городу. Бело-голубая машина, как полагалось по законам идеальных видений, словно провалилась в преисподнюю. Все же я увидел эту машину. Даже два раза. Под утро. Один раз я погнался за ней по шоссе, прицепившись за колбасу к грузовику, но когда я настиг ее возле бензоколонки — машина оказалась едущим в парк такси. В другой раз… (Появляется  П р о х о ж и й,  К и р и л л  к нему подбегает.)

Кирилл (раскланивается). Доброе утро! Мне наконец повезло! Интересно, вы поздно загуляли или рано проснулись?

Прохожий. В чем дело?

Кирилл. А в том, что здесь уже черт знает сколько времени нет ни одной живой души! Пожалуйста, прочтите мне вслух номер вон той машины.

Прохожий. А сам что, ослеп?

Кирилл. Как будто бы нет. Но с этой ночи я больше не верю своим стопроцентно зрячим глазам.

Прохожий. Все ясно, сынок. Перебрал маленько (меняет очки) — ЛИ 53–02.

Кирилл. Вы в этом убеждены? У вас очки в норме? (П р о х о ж и й  пожимает плечами и уходит.) Не та… не та… опять не та… (Бежит, музыка «Смерть куклы». Обращается в зал.) Но вот, кажется, было утро или вечер следующего дня или дня через день — я где-то упал в черный липкий сугроб. Сколько минут, часов или дней пробыл я в том черном снегу, я ни тогда, ни потом не мог различить.

Появляется м о л о д о й  м и л и ц и о н е р.

Милиционер. Вставайте, гражданин, вы разве не знаете, что на площадях валяться нельзя?

Кирилл (сел). Я ничего не знаю теперь о том, что можно и что нельзя.

Милиционер. Ну что ж. Пройдемте, гражданин. Там мы вам быстро все объясним.

Кирилл. Хорошо. А я с удовольствием вас послушаю.

Уходят. Музыка — вариации на тему пьесы Чайковского «Похороны куклы».

Конец третьего акта

Выходит  К и р и л л  Я к о в л е в и ч.

Кирилл Яковлевич. Что было дальше? Дальше мы с Диной по-прежнему встречались в аудиториях и коридорах института, бегло здоровались, но уже никогда не бродили вдвоем по городу, хотя в глубине души я все еще ревновал ее к Бойко. Когда в деканат института пришел протокол из милиции, в который молодой старательный милиционер вписал, что я был задержан им валяющимся на площади в нетрезвом виде и доставлен им же в вытрезвитель, где я действительно пробыл весь день или всю ночь, члены комитета, куда меня опять вызвали, были очень строги ко мне и требовали моего исключения из института и из комсомола. Старостин требовал передачи дела в райком. Но Октябрь, напомнив ребятам о моих прежних заслугах, предложил взять меня на поруки комитета, предложение прошло единогласно при одном воздержавшемся. Так я остался в институте и в комсомоле. После того как мы защитили диплом, я остался в аспирантуре, а Дина уехала в город Билимбай. У меня уже давно есть просторная трехкомнатная квартира возле института. Мама осталась в комнате, где мы жили с ней прежде, на другом конце города. Признаюсь, я никогда не навещал ее, с тех пор как переехал. И даже когда она сама выбиралась ко мне, я никак не мог уделять ей больше пяти — семи минут, ведь даже со своими соавторами и аспирантами я не могу, бывает, встретиться месяцами. Когда мама звонила мне по телефону, мы здоровались, а потом молчали в телефонные трубки. Иногда даже до двух или до трех минут. Когда я наконец не выдерживал и вежливо спрашивал, зачем она мне звонила, мама неизменно мне отвечала: «Просто хотела послушать твой голос», и мне приходилось опять тратить время и в тысячный раз объяснять ей, что у меня слишком много работы и что мне не до сантиментов. Что же, в наш стремительный век распадаются семейные связи, это, по-видимому, исторический процесс, и не надо ему мешать. Несколько лет назад мама умерла. Я, конечно, жалею о ней. Она всегда хотела мне добра. Я не был на похоронах, потому что как раз был за границей с докладом на международном симпозиуме… Я ни разу не был и у нее на могиле — если не навещаешь живых, то нелепо навещать мертвых. Но я аккуратно выдаю деньги на перевод кладбищенскому сторожу, который взялся ухаживать за ее могилой. Завтра моя свадьба. Завтра я женюсь в третий раз. Мои студенческие товарищи утверждают, что моя невеста Мария — самая молодая и способная из моих аспиранток — чем-то очень похожа на Дину. Но лично я этого не нахожу. Впрочем, так же они говорили и о других моих двух женах. Если это и так, то это происходит случайно. Во всяком случае, я сам об этом не думаю. Наша свадьба будет в самом модном ресторане города. И Мария будет, конечно, прекрасно одета. И когда мы выйдем из моей машины и швейцар распахнет перед нами роскошную дверь с бронзовой начищенной ручкой, может быть, я снова вспомню множество пыльных и поцарапанных дверей тех подъездов, в которых мы целовались с Диной. Я не знаю, близко или далеко этот город Билимбай, — на карте нашей страны очень большого масштаба я его не нашел. Я не знаю, как она живет, замужем ли, есть ли у нее дети. Может быть, завтра я опять вспомню и бело-голубую машину. С годами я все реже вспоминаю бело-голубую машину и то, как быстро я бежал за нею. Да. Бежал я тогда действительно быстро. Если я что-то и упустил, то, конечно, не здесь. То, как быстро бежал я тогда за машиной, меня всегда успокаивало. Впрочем, вполне вероятно, что ни завтра и уже никогда больше я не вспомню обо всем, что только что вспомнил здесь, перед вами, вспомнил отчетливо и подробно. В первый раз так отчетливо и подробно с тех самых дней апреля, который остался в моей памяти черным. И что же? Ergo? Если попробовать выразиться возвышенно, то Пришла Пора Забыть Воспоминанья. Я не знаю, долго ли со мной пробудет Мария — двум первым женам во мне всегда чего-то недоставало. Наверное, все дело в том, что я слишком много занят. Все свое время я отдаю научной и общественной работе. К вечеру я очень устаю. У меня остается мало времени для дома. По-моему, это хорошо. В молодости любовь занимает слишком много времени. Слишком долго ломаешь голову над пустяками. Позже, к счастью, времени на любовь уходит значительно меньше: только несколько минут ночью. Если от меня когда-нибудь уйдет и Мария, что же, придется самому зеркально начищать с вечера свои ботинки — человек с нечищеными ботинками не может рассчитывать на успех! Так всегда говорила мне мама. И самому крахмалить свои носовые платки. Нет. Вру — все-таки я очень хочу как-нибудь, случайно, увидеть на улице Дину. Конечно, я очень боюсь всего того, что мы теперь можем сказать друг другу. Но — смешно говорить! — иногда я даже надеюсь, что тогда какая-то черная дыра во мне, которая поглощает все сигналы ко мне и обратно, захлопнется наконец…

Появляются скверик и три скамейки, где когда-то они сидели. Две скамейки пусты. На одной из скамеек, как тогда, сидят рыжая девушка с длинными волосами и парень. Они целуются. Может быть, это те же самые парень и девушка, может быть, другие. Это — Вечная Пара Целующихся На Скамейке. К и р и л л  Я к о в л е в и ч  садится на скамейку, где сидел тогда, и закуривает. Появляется  Д и н а  В а с и л ь е в н а  с чемоданчиком. Она очень изменилась. Она садится рядом с  К и р и л л о м  Я к о в л е в и ч е м.

Пауза.

Дина Васильевна. Простите, дайте, пожалуйста, мне прикурить.

Пауза.

Кирилл Яковлевич. Да, пожалуйста.

Щелкает иностранной дорогой зажигалкой.

Дина Васильевна. Большое спасибо.

Пауза. Курят, глядят перед собой. Потом  К и р и л л  Я к о в л е в и ч  встает, бросает сигарету и уходит. Д и н а  В а с и л ь е в н а  курит, потом берет чемоданчик и уходит в другую сторону. Пара целуется.

Конец

Ожог

Пьеса в 2-х действиях, трех картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

З л а т а  Л е в к и н а — 18 лет.

К л а в д и я  Н и к о д и м о в н а — мать Златы, 37 лет.

О л е г  К р а с а в и н — 26 лет, студент сельскохозяйственного института.

С т а р и к  н а  к л а д б и щ е.

Действие происходит в небольшом городе.

АКТ ПЕРВЫЙ

Картина первая

Скромно обставленная комната. В ней особенно выделяются своей роскошью цветной телевизор и старинное большое зеркало с резной рамой. Часа три дня. У телевизора спиною к зрителю сидит тоненькая девушка с очень большим пучком золотых волос. По телевизору, по учебной программе, идет передача.

Ведущий. Заметим, что признак сходимости, доказанный выше, является только достаточным признаком сходимости знакочередующегося ряда, но не необходимым. Существуют также знакопеременные ряды, которые сами сходятся, но ряды, составленные из абсолютных величин их членов, расходятся. В связи с этим полезно ввести понятие об условной и абсолютной сходимости знакопеременного ряда и на основе этих понятий классифицировать знакопеременные. Определение: знакопеременный ряд (идут формулы) называется абсолютно сходящимся, если сходится ряд, составленный из абсолютных величин его членов… и т. д.

Далее идут формулы. З л а т а  внимательно смотрит. Входит  К л а в д и я  Н и к о д и м о в н а. Она беспокойно смотрит на дочь.

Клавдия Никодимовна. Уж и время-то скоро пройдет машину-то получать. Пошто училась-то, говорю? Водить, говорю, пошто училась-то? Стол накрыт, такое событие — восемнадцать лет стукнуло, а ты — у телевизора. Цельный день у телевизора пропадаешь. И куда только пялишься? Одни формулы. Нешто чего понимаешь? Посмотреть — так одни точки. Точки да крючки. (Смотрит на телевизор.)

Ведущий. Если же знакопеременный ряд один сходится, а знакопеременный ряд два расходится, то данный знакопеременный ряд…

Клавдия Никодимовна. Поди ж ты ничего не понимаешь-то. Да хоть в лицо человеческое глядишь — и на том спасибо, те годы все в сетку пялилась. И чего только в ней, в сетке-то, видела, хоть теперь-то скажи, а?

Злата (не оборачиваясь). Интересно. Кружки всякие разноцветные, квадратики, циферки. Интересно.

Клавдия Никодимовна. Нашла тоже интересного. Я прежде боялась, чтобы ты ума так не рехнулась, а ты теперь вон чего! Этот год все эту программу глядишь ученую, на што тебе? В медицинский, что ли, эти формулы сдают?

Злата. Да не знаю… Просто интересно так смотреть и слушать, и все. (Выключает телевизор, некоторое время смотрит в пустой экран.)

Клавдия Никодимовна. Говорю тебе, пирог подходит, блины остынут, чего сидишь?

З л а т а  медленно, не поворачиваясь, встает и подходит к зеркалу, распускает пучок, и прекрасные золотые волосы покрывают всю ее спину. Мать обеспокоенно на нее смотрит. З л а т а  долго стоит неподвижно, не отрываясь глядя в зеркало.

Клавдия Никодимовна (кричит). Да что ты к зеркалу-то присохла! Не отодрать тебя никак, пирог подходит, блины стынут, чего на себя часами-то глаза пялить? Какая есть, такая и есть, гляди не гляди — все такой останешься! Нечего глаза таращить. Садись за стол.

Пауза.

Злата. Мам, а к моему лицу можно привыкнуть?

Клавдия Никодимовна. А почему нет? Что ж это, к человеческому лицу нельзя привыкнуть?

Злата. А ты привыкла?

Клавдия Никодимовна. Ну, обо мне какой разговор? Я ничего не замечаю.

Злата. Значит, и другие могут привыкнуть?

Клавдия Никодимовна. Значит, и другие.

Злата. И молодой человек?

Клавдия Никодимовна. И молодой человек. Отчего же! Особенно если еще «Запорожец» за тобой дам. С лица воды не пить.

Пауза. З л а т а  оборачивается так, что видна правая половина лица с большим красным ожогом через всю щеку.

Злата. А без «Запорожца» никто не привыкнет?

Клавдия Никодимовна. Ну почему не привыкнет? И без «Запорожца» может. Фигура у тебя очень хорошая.

Злата. Фигура?

Клавдия Никодимовна. Да. Талия тонюсенькая-тонюсенькая. Я в девках тонкая была, да куда уж мне до тебя. И не угнаться. А грудь-то, грудь-то у тебя — словно чаши; когда купаешься — нет-нет, и в щелочку полюбуюсь, сосок широкий, розовый, как лепесток.

Злата. Да ну тебя, мама.

Клавдия Никодимовна. А и не стыдись. Что хорошо — то и хорошо. Ноги-то у тебя стройные, ровные да гладкие, а уж волосы — и говорить нельзя. От отца твоего. В темноте так всеми искорками и светятся. Одно слово — Злата. Ну, давай за блины приниматься. Совсем уж простыли. Греть, что ли?

Злата. Так сойдет. (Садится за стол.)

Клавдия Никодимовна. Ну, доченька, поздравляю тебя с твоим восемнадцатилетием. Желаю тебе от души, что только мать родная пожелать может. Ты сама знаешь. (Выпивают вино и закусывают. Пауза.) А женишки, поди уж, снятся? И глупости всякие на ушко шепчут? Ведь шепчут? Шепчут, скажи?

Злата. Нет!

Клавдия Никодимовна. А мне уж шептали, голубка, вовсю шептали, да такие глупости нашептывали, такое стыдное я уже тогда во сне видела, что и тебе-то сказать рот не откроется. А к нам в деревню тогда как раз геологи приезжали, в пятьдесят втором это было, все бородатые из себя, заросшие, косматые, неумытые, ну, причесались, и разбрелись кто куда, вокруг деревни золото, а может, брильянты искали, кто их знает. Я тогда на сенокосе была, сено в стога с девками метала, а парень один из геологов этих остановился у копны, стоит как вкопанный и глаз от меня не отрывает. Девчата его на смех подняли, а он все стоит, будто не слышит, и на меня смотрит как на Богородицу. Я сначала украдкой все взглядывала, потом и сама как остолбенела. А волосы у него на солнце — веришь, горят, как золото горят, и глаза — голубые, голубее неба в тот день. Солнце зашло, а волосы у него все равно в темноте сияют… и борода. Говорят, у каждого человека в волосах есть золото, так у него, видно, целый кошель золота был в волосах рассыпан. Только глаза ночью черные сделались. Так солнце зашло, сумерки стали, девки с поля ушли — кликали меня, кликали, да так и ушли, не дождавшись, а мы с ним все стоим у стогов и стоим. Как совсем темно стало, он из рюкзака свечник со свечами достал и все тридцать две свечи зажег. Провели мы с ним ночь в стогу. И что это была за ночь, дочка! Как на краю жизни и смерти. Много хотеть — оно тоже вредно. Потом обида на жизнь остается. А жизнь… она ни в чем не повинная: требуем мы от нее всего для себя, всего-всего, а у нее на всех всего нет. Сыты, обуты, одеты — и то слава богу, а еще полдачки, может быть, будет. Чего еще надо? Любовь? А меня вот любовь моя быстрая нисколько не обидела. Уж не тебе, девушка, мне говорить, да ты ведь небось уже давно все знаешь, и какая это ночь у меня была, ни секунды глаз он мне не дал сомкнуть, за одну ночь всю мировую любовь познала, и больше ничего не хочу, и больше ни о чем не жалею — все равно такого не повторится, ведь любила я его, и как перед смертью любила, любила, как хоронила, а уж что рыдала — и от счастья, и от горя несказанного: знала — уже не увижу… На ледник ушел. Упал он с того ледника, или, может, у него по такой, как я, в каждой деревне имелось — кто его знает. Только не видела я его больше. А как полнеть стала, мать моя, бабушка твоя, покойница, поедом меня заела: мол, у нас, Левкиных, отродясь такого сраму не бывало. Ну, послушала я, потерпела, да и ушла в город. Дворником устроилась… Одна у меня весточка от него осталась — ты. (Обнимает дочь.) Злата моя! Да свечник этот. Бери, говорят, свечник этот, он из другого века, редкий.

Злата. Фигура, говоришь, у меня, мама, хорошая? А чем она хорошая?

Клавдия Никодимовна. Ну, талия очень тонкая, я такой и не видывала прежде, у меня до родов талия тоже очень тонкая была, на всю деревню славилась, а далеко до твоей, ноги у тебя стройные, длинные, таз очень широкий, грудь очень красивая при такой талии… и полная.

Злата. Ну, грудь — это вперед забежать надо. А сзади что у меня еще красивое?

Клавдия Никодимовна. Ноги, плечи узкие, шея длинная. Сзади ты красавица!

Злата. Красавица!.. А долго ли, мама, парень может сзади ходить и в лицо не заглядывать?

Клавдия Никодимовна. Нет, парень долго не может. Для парня лицо важнее фигуры. Парню непременно как можно скорее в лицо заглянуть нужно. Как понравится ему фигура и ноги, он непременно обгонит и в лицо посмотрит. Я сколько раз на улице видела. Да и сама давеча иду — вижу, девушка идет, ножки точеные, таз, шея и все прочее, я и забежала вперед посмотреть, а она — как яблоко печеное, лет под шестьдесят, тьфу ты. Так тоже нехорошо.

Злата. Нехорошо, говоришь?.. Ты мне подари насовсем твое платье с горохами!

Клавдия Никодимовна. Это зачем? Оно же тебе велико. Оно же на тебе как балахон болтаться будет.

Злата. Вот и хорошо. Я теперь только в нем ходить буду. Вот и хорошо, что как балахон. А то в моей юбке серой кто-нибудь увидит мою фигуру и пойдет за ней, а потом, как ты, забежит вперед, оглянется и скажет — тьфу! — как ты! Так дай платье.

Клавдия Никодимовна. Да отлепись ты от зеркала! Фигура — тоже богатство, подарок человеку, хорошую фигуру днем с огнем не сыщешь. Волосы — золотые, а ты и вовсе себя изуродовать хочешь! С лица воды не пить. Девка ты хорошая, работящая, покладистая, чистая, пол садового участка раздобудем — я кое-что подкопила, — не бойся, привыкнет, сначала в темноте, а потом и на свету не отвернется, вон у сестры Лиды Носовой парень хромой, так она все набивается познакомить вас, мы уж и о садовом участочке поговорили…

Злата. Я не хочу! Я не хочу в темноте! Я не хочу пол садового участка! Я не хочу хромого! Я хочу высокого и красивого — и чтобы он на свету любил меня такую, какая есть!

Поворачивается. Теперь видно, что левая половина ее лица покрыта иссиня-красными рубцами.

Ты письма сегодня из ящика не вынимала?

Клавдия Никодимовна. Нет.

Злата. Странно…

Клавдия Никодимовна. Да каких писем? Что ты заладила все про письма? Тебе, что ли, кто-нибудь пишет?

Злата. Ну, пишет. Так ты не вынимала?

Клавдия Никодимовна. Нет. (Пауза.) А что, и про любовь, верно, пишет?

З л а т а  молчит.

Клавдия Никодимовна. Про любовь?

Злата. Да.

Клавдия Никодимовна. И про какую такую любовь он тебе пишет?

Злата (подходит к зеркалу). Так уж неделю целую ни про какую любовь не пишет.

Клавдия Никодимовна. А писал-то прежде сколько?

Злата. Месяц уже.

Клавдия Никодимовна. А про что писал?

Злата (застыла у зеркала). Да ну его, мама. Не пишет же. Вторую неделю.

Клавдия Никодимовна. Ну все же, про что писал? И где ты с ним познакомилась?

Злата. А я и не знакомилась. Я его не знаю. Стали вдруг приходить письма — и всё.

Клавдия Никодимовна. Как это — всё? Это что же, как международная детская игра, что ли? А адрес он откуда узнал?

Злата (рассматривая себя в зеркало). Откуда я знаю! Может быть, со спины меня увидел и на улице пошел, где живу, выследил. А потом забежал вперед и…

Клавдия Никодимовна. А чего писал хоть?

Злата. Писал, что не хочет говорить, где меня видел, но что я ему очень нравлюсь и что он бы очень хотел со мной встречаться. Он студент, учится в сельскохозяйственном институте на последнем курсе и всегда мечтал познакомиться с чистой, скромной девушкой и так далее, пустяки всякие… в кино звал, в театр, очень просил меня хоть что-нибудь ответить ему, но я не отвечала — зачем? А если не отвечу, дескать, придет в день рождения меня сам поздравить. Вместо этого и вовсе писать перестал, то каждый день писал, то целую неделю не пишет… Только я бы его все равно не пустила. Ты не думай.

Клавдия Никодимовна. Красивый он?

Злата. Не знаю.

Клавдия Никодимовна. Тоже хромой, верно.

Злата. Может быть. Ну и что, что хромой, если любит…

Клавдия Никодимовна. А зовут как?

Злата. Олег.

Клавдия Никодимовна. Ненавижу это имя. Ох, как ненавижу! А фамилия как?

Злата. Красавин!

Клавдия Никодимовна. Ну вот! И чтоб думать не смела! Посмеется он над тобой, над твоим уродством! Выследил… со спины увидел… с чистой, скромной девушкой… в кино… в театр… Вот что тебе скажу — надо бы второй замок в дверь врезать, я ведь дома облигации храню. (З л а т а  размахивается и со всей силы бьет по зеркалу. Стекло разбивается вдребезги.) Ты что? Сказилась — или как? (З л а т а  падает на диван и начинает рыдать. К л а в д и я  Н и к о д и м о в н а  подсаживается к ней.) Ну что ты, Златочка, ну что ты, дитятко мое, хорошие он тебе письма писал? Да? Так это потому, что он тебя не видел. Видел бы — не писал. А ты его письмам и веришь, увидишь его, полюбишь, а потом-то тебе каково будет? Ты лучше не верь никому, одной мне верь, будет у нас квартира кооперативная, «Запорожец», полдачки, так и найдется кто-нибудь приличный, скажем Лидии Васильевны сын, он и сам на ногу сильно хромает, он тебя не попрекнет, не обидит никогда. А там детишки пойдут нормальные, здоровенькие, розовые, вот с судьбой через них и помиритесь. Ну, будет тебе, будет… обидно, что ли, что писать перестал — так рано или поздно так произойти было должно, ты не маленькая, должна понимать, студент он, там студенток молоденьких, вертихвосток, полны помещения, а ему что до тебя — так, пошутить, может, поспорил с кем, так пусть будет раньше, чем позже, я так лично считаю. (З л а т а  рыдает.) Да не выворачивай ты мне душу, треклятая! Ну чего развылась белугой? Ты ж его и видеть не видела, значит, любить никак не можешь! Думаешь, я мало за тебя страдаю — не пойди я тогда в магазин, не примерещись мне тогда тот золотоволосый в машине, может, ничего бы с тобой и не случилось, пожар — не пожар, а я бы голыми руками из самого что ни на есть окна достала, облигации не спасла бы, а тебя бы из окна выволокла! Так что на мне вина, на мне вина! Чего ж ты мне душу растравляешь? Не пишет он тебе, не пишет, рожу я тебе его письма, что ли? (Подходит к комоду, вынимает письма.) На, милуйся с ними! Только если что дальше — на меня не пеняй! (З л а т а  перестает плакать, хватает письма, читает.) Ну, что, пойдешь?

Злата. Господи!

Клавдия Никодимовна. А что ты думала, он десять лет тебе писать будет? Дескать, обожаю вас, следую по пятам. Конечно, свидания попросит. Ясное дело. Пойдешь?

Злата. Господи, что же делать?

Клавдия Никодимовна. Вот-вот. А писем требовала. И леший меня дернул… (Уходит.)

Злата (подбирает осколок зеркала и смотрит в него). Нет! (Звонок телефона.) Мама! Это ведь он! (Пауза.) Подойди и скажи, что такая здесь не живет. (К л а в д и я  Н и к о д и м о в н а  идет к телефону.) Нет, лучше я скажу. Он мой голос не знает.

Клавдия Никодимовна. Дело твое.

Злата (идет к телефону). Нет, лучше ты.

Клавдия Никодимовна. Давай я.

Злата. Нет, я сама! Не бери трубку!

Клавдия Никодимовна. Батюшки светы! То бери, то не бери, тьфу ты! (Уходит.)

Злата. Да… Да… это я… Здравствуйте, Олег… Я не могла отвечать… я думала… я думала… я думала, вы шутите… Извините меня, но я… Нет, почему, мне приятно… с одной стороны… а с другой — неприятно… я не могу сказать почему… догадываетесь? Нет, нет, вы не можете догадываться… Может быть, не надо? Ну, хорошо… Только у меня будут особые… просьба… она вам может быть покажется странной… ничего? Так вот. Я бы хотела, чтобы мы встретились в половине первого ночи на кладбище… Нет, не шучу… Ну, вот видите… Нет, только так, это обязательно. Очень важно. Когда хотите. Сегодня? Пожалуйста. Нет, не боюсь. До встречи. (Кладет трубку.)

Клавдия Никодимовна. Совсем сдурела? С незнакомым парнем ночью на кладбище! А если он прирежет тебя? Я тебя не пущу!

Злата. В парке теперь до рассветы фонари горят. А на кладбище темно. Кому там нужны фонари? Вот умру — и я равная со всеми сделаюсь. Три дырки, как у всех. И ожога не видно.

Клавдия Никодимовна. Умру! Тебе жить надо, жить! Тебе ж восемнадцать лет еще. А ты о смерти думаешь. Вон и парень за тобой уж ухаживает.

Злата. Ухаживает, пока не видел. А как увидит — так бросит.

Клавдия Никодимовна. А может, не бросит… Если хороший парень. С лица воду не пить. Полдачки у тебя будет. Я уж и сторговалась.

Злата. Хороший… Откуда он будет, хороший-то?

Клавдия Никодимовна. А чего пишет?

Злата. А бог его знает… Может, со спины увидел.

Клавдия Никодимовна. Со спины понравилась, может, и на лицо не посмотрит. А откажется — тоже не беда. Полдачки будет — найдется кто.

Злата. Не хочу я за полдачки! Я любви хочу. Я, мама, хочу, чтобы меня такую, как есть, кто-нибудь полюбил.

Клавдия Никодимовна. Сказки хочешь. Сказок-то не бывает. Ну, иди. Там посмотрим.

Злата. Я к утру вернусь, мама. Пока солнце не взойдет.

Картина вторая

Кладбище. У памятника девушке стоит  О л е г. Входит  З л а т а.

Олег. Ты?

Злата. Я. А это ты?

Олег. Я.

Злата. Какой у тебя красивый голос.

Олег. И у тебя. Тоненько так говоришь. И сама тоненькая.

Злата. Что это?

Олег. Цветы.

Злата. Зачем?

Олег. Тебе.

Злата. Какие?

Олег. Догадайся.

Злата. Как? Темно ведь. Ни фонарика, ни свечинки.

Олег. А ты — по запаху.

Злата. Розы.

Олег. Не угадала. Пионы.

Злата. Да, пионы. Не колются. Вот глупая.

Олег. Сядем. Вот здесь скамейка, кажется.

Злата. Сядем. А интересно, кто здесь похоронен?

Олег. Девушка, молодая. Видишь, памятник. Она красивая. Ты увидишь, когда солнце взойдет. Ты зачем меня на кладбище позвала?

Злата. Я люблю кладбище. На кладбище все равны. И красавицы, и уродки. Вот эта девушка красивая была, а сейчас что с ней — страшно подумать. Три дыры вместо лица. На кладбище все равны. А в жизни — только красивых любят.

Олег. Ну почему обязательно красивых? Не по-хорошему мил, а по милу хорош.

Злата. Это так говорят. А любят красивых. Ты — высокий.

Олег. Да. И как ты не побоялась сюда со мной пойти? Ведь ты меня не знаешь.

Злата. Знаю. Ведь ты мне письма писал. Мне таких писем хороших еще никто не писал.

Олег. А почему не отвечала?

Злата. Боялась — встретиться захочешь.

Олег. Ну и что?

Злата. Ну и не понравлюсь я тебе, и все кончится. Ты ж меня не знаешь.

Олег. Почему не знаю? Знаю.

Злата. Знаешь?

Олег. Знаю. Я напротив вашего дома живу, часто в окно тебя вижу.

Злата. Ах, в окно…

Олег. И в подъезд, вижу, как ты входишь.

Злата. Ах, вхожу. А как выхожу, не видишь?

Олег. Как выходишь — не вижу. Я в институте в это время.

Злата. Вот как. Ты поцелуй меня, хочешь?

Олег. Хочу. (Целуются.) Ух ты! Даже дух перехватило.

Злата. Это потому, что я еще ни с кем не целовалась.

Олег. А со мной как же? Ведь ты меня даже не видишь?

Злата. Ну и что? Ты же меня тоже не видишь, а целуешь. Значит, веришь. (Целуются.) Знаешь что? Хочешь, зайдем за эту ограду?

Олег. Зачем?

Злата. Там скамейка есть пошире. Я все это кладбище как комнату свою знаю.

Олег. Не надо.

Злата. Почему?

Олег. Могилы кругом. Мертвецы в могилах. Как-то неприятно.

Злата. Так они ж не злые, мертвецы-то. Люди — злые, а мертвецы — добрые. Пойдем?

Олег. Давай завтра встретимся в другом месте. Ты не бойся — я теперь от тебя не отстану. Ты смелая. И… чудная какая-то. В хорошем смысле.

Злата. Нет. Мы подождем здесь восхода солнца. А там… Пусть эта ночь будет наша.

Олег (смеется). Ты как будто помирать собралась.

Злата. Наоборот, жить. Идем. (Берет его за руку, уходят в темноту. Появляется  с т а р и к. Он садится. Затем медленно идет за ограду. Выходят  З л а т а  и  О л е г.) Ой!

Олег (смеется). Ага! Все-таки испугалась? Вы, дедушка, как — мертвый или живой?

Старик. А кто меня знает? Это с какой стороны поглядеть. С одной стороны — мертвец, с другой — живой.

Злата. Ой!

Олег. Это как же?

Старик. Так для людей еще иногда живой, на улице им мешаю — кто толкнет, кто обругает: хожу, мол, медленно. Значит, живой, коли ругают. А пять лет назад, как скончалась моя Степанида, вроде бы как мертвец. Памятник ей соорудил, лавку поставил, и спать к ней хожу, сплю с ней, как пятьдесят лет проспал, только бока она уже не греет, да и я ее скоро не согрею, когда вместе с ней лежать буду, могилку себе уже вскопал, а пока лежу вот на скамейке, к новой жилплощади привыкаю. Да я обожду, если вам надо чего, ваше дело молодое, грейтесь. Степанида — та тоже в обиде не будет. (Уходит.)

Олег. Ну и жарка ты, Злата-Злата. Любовь твоя отчаянная какая-то, как перед смертью. И жутко, и прекрасно.

Злата. Это потому, что я уже давно любви жду и еще никого не любила.

Олег. Я понял. (З л а т а  обнимает его.) И не больно было? И не страшно?

Злата. И не больно было. И не страшно. Ведь это моя единственная ночь любви в жизни.

Олег. Почему единственная? Ты за меня замуж выйдешь. Я от тебя теперь нипочем не отстану.

Злата. Ты подожди, когда солнце взойдет.

Олег. Что ж, и солнце взойдет. Солнце непременно взойдет.

Сидят в обнимку.

Злата. Светлеть стало.

Олег. Ты, как Золушка, времени боишься. Может быть, на тебе хрустальные туфельки? Покажи-ка! (Целует ноги.)

Злата. Ты подожди, подожди, когда солнце взойдет.

Олег. Прохладно стало. Скоро утро. Накинь мой пиджак. У тебя шея длинная-длинная. Ты случайно колец на нее не надевала?

Злата. Каких колец?

Олег. В Африке есть племя, где женщины на шею специальные кольца надевают, и шеи у них вырастают длинные-длинные, почти как у жирафов. У кого шея оказывается длиннее, та и считается самой красивой. Зато без колец они жить не могут — шейные позвонки слабеют и голову не держат. Когда какая-нибудь изменит мужу, кольца эти снимают, голова падает вниз, а женщина задыхается. Ты изменять мне не будешь?

Злата. Ты подожди, когда солнце взойдет.

Олег. Ты хочешь меня увидеть и узнать стоит ли мне быть верной на всю жизнь?

Злата. Я тебе говорю, подожди, когда солнце взойдет. А у тебя была уже девушка? Наверняка была. Тебе ведь уже двадцать шесть лет.

Олег. Была.

Злата. Кожа у нее была красивая?

Олег. Не знаю. Я на кожу не смотрел.

Злата. А на что ты смотрел?

Олег. На характер, на душу.

Злата. Ну и какая же у нее была душа?

Олег. Ты все знать хочешь?

Злата. Не хочешь, не говори.

Олег. Хорошая. Она мне одного поступка простить не могла. В восемь лет я одну подлость совершил. Знаешь, голова плохо работала.

Злата. Так ты же маленький был.

Олег. А она говорит — раз маленький такой негодяй был, значит, и от большого ждать нечего.

Злата. А ты любил ее?

Олег. Какая ты любопытная. Ну, любил… Я после нее другую завел, чтобы клин клином, но та какая-то другая была… Она мне ее не заменила.

Злата. А у меня никого не было.

Олег. Я понял.

Начинает рассветать, первый луч солнца освещает памятник спящей девушки и  с т а р и к а  у его подножия. С т а р и к завозился, потом встал.

Старик. Ну вот, и провел ночку со своей Степанидой. Старики рано встают. А все ругал. И почему эти люди живых поедом едят, а мертвых любят? А горячая она была, ух, горячая, я с ней до шестидесяти пяти лет в мужской силе был. Пожил еще ночку. Теперь пойду в мертвецы опять. (Уходит.)

Злата. Пойдем и мы?

Олег. Но сейчас взойдет солнце. Ты же хотела…

Злата. А теперь не хочу.

Олег. Хочешь — не хочешь, а оно все равно взойдет. Вот и памятник… Смотри, макушку девушки позолотило. А у тебя еще тень на лице…

Поднимается солнце. О л е г  и  З л а т а  смотрят друг на друга.

Злата. Тень… Солнце! Красивый ты какой!

Олег. И ты красивая!

Злата (вскакивает). Зачем врешь? Зачем ты врешь? Значит, ты и там на скамейке мне все врал?!

Олег. Я не врал и не вру. Ты — красивая. У тебя — глаза очень красивые. Волосы — красивые. Шея. Фигура.

Злата. И все? Больше ты ничего не замечаешь?

Олег. И все. Ты — красивая.

Злата (бьет его по лицу). Вот тебе, врун! Жалкий, гадкий врунишка! Вот тебе, вот! (Всхлипывает и убегает.)

Олег. Постой! Постой! Почему ты бежишь от меня? Ты, наверное, говоришь про свой ожог. Но я его действительно не замечаю! У тебя такие глаза и такая шея, у тебя такое тело и нежные руки! Чихать я хотел на этот твой ожог! Если ты хочешь знать, то я давно видел его!

Злата. Видел?

Олег. Конечно. Даже из моего окна его хорошо видно, а еще я так долго ходил за тобой по улицам. Я давно тебя знаю. Я даже знал, что ты такая… жаркая… необыкновенная… Мне надоели эти разряженные куклы, которые часами красят себе ресницы, а потом каждую ресницу разделяют на две иголкой, куклы, которые целыми днями выщипывают себе по сто волосков из бровей и целую неделю стоят в очереди, чтобы сделать себе прическу. А посмотрела бы ты на них утром: мешки под глазами, черные от туши, рот размазан до носа — брр!.. А ты такая, как есть, и леший с ним, с этим проклятым ожогом на твоей тонкой коже — зато он сохранил твою душу и всю твою нежность для меня одного! (Пауза.)

Злата. Все, что ты говоришь, это правда? И тебя не испугало солнце?

Олег. Глупенькая! Кого же может испугать солнце? Солнце ничего не изменяет, оно только позволяет лучше видеть существо вещей! Да здравствует солнце! Я нарочно не хотел говорить тебе, что я тебя давно знаю. Я хотел сделать так, как хочешь ты, я хотел, чтобы ты поверила мне раз и навсегда. И не спрашивай меня больше, правду ли я говорю, — теперь я обижусь.

З л а т а  медленно подходит к нему и обнимает.

Злата. Знаешь, я всегда так думала. Ну что такое лицо? Часть тела, не больше. А любить — это значит не лицо любить, а человека, со всеми потрохами. Я бы знаешь, если бы была красивой, если бы этого ожога у меня не было и парень бы какой-нибудь мне в любви клялся, я бы ее так проверила — вырезала бы себе глаз. Любил бы одноглазую — значит, правда любовь. Нет — скатертью дорожка. Не нуждаемся. Я только настоящей любви хочу, другой не надо. А что лицо? Случайное сочетание черт — носа, глаз, губ. А любовь — это не случайность. Это закон. Я счастливая. Я знала, что если меня полюбит, то самый замечательный человек. Плохой человек с ожогом не полюбит. Хочешь, вернемся на ту скамейку при солнце?

Олег. Очень хочу, но не будем дразнить мертвых. Они ведь тоже с удовольствием выползли бы из своих могил на эту скамейку, если бы могли, и потом нам не нужны жесткие скамейки. Скоро мы с тобой устроимся поудобней. Ты выйдешь за меня замуж. Сегодня мы пойдем в ЗАГС. Ты согласна?

Злата. Да?

Олег. И нам дадут семейное общежитие. С родителями я в ссоре. А потом мне, как молодому специалисту, — комнату в совхозе. И наши окна будут выходить в чистое-чистое поле.

Злата. В чистое-чистое поле… А зачем тебе общежитие? Мы можем жить с моей мамой. Правда, пока у нас одна комната, но мы можем перегородить ее шкафом. А потом, дом наш собираются снести, и у нас будет отдельная квартира, мама мне на свадьбу купит «Запорожец», она накопила деньги. Может быть, даже останется на полдачки.

Олег. К черту практические соображения. К черту «Запорожец». И полдачки. Как-нибудь разберемся. Ты прости, Злата, я ничего сказать не хочу… Спросить только… только спросить… Как это у тебя… ну…

Злата. Ожог, что ли? Это пожар был в доме, мама ненадолго вышла, а дом снизу загорелся, сигарету кто-то не потушил, что ли… Ну и… пока спохватились… у меня и на теле ожоги были — три четверти общей поверхности.

Олег. Да… Это тебе мама рассказывала?

Злата. Мама.

Олег. Хорошая у тебя мама, добрая… Сколько горя ей выпало. Я ее жалеть буду.

Злата. Это хорошо. Она хорошая.

Олег. Готовься к свадьбе, Злата…

Злата. Не знаю…

Олег. Не знаешь?

Злата. Вообще-то — Николаевна, но это не совсем точно. Я тебе как-нибудь расскажу… у меня нет отца…

Олег. Ну и не надо. Злата Левкина, согласны вы быть женой Олега Красавина? По доброй ли воле вы идете за него? Клянитесь на этой мраморной статуе.

Злата. Злата Левкина согласна быть вашей женой, Олег Красавин, и выхожу за вас по доброй воле.

Олег. Ну и прекрасно. Позвольте вас поцеловать. (Целует ее.) А теперь пошли, а то нас еще станут разыскивать в милиции.

Картина третья

Комната  Л е в к и н ы х.  З л а т а  стоит перед зеркалом в одном белье.

Входит мать с покупками.

Клавдия Никодимовна. Посмотри-ка, что я тебе принесла, моя краса. (Достает платье.) Такого платья не было, наверное, и у самих принцесс. Нет, сперва ты надень туфли. Ай-ай, как к ноге-то пристали, ну чистая Золушка.

Злата. Знаешь, мама, беру с полки тридцать третий размер, а продавщица говорит — это же тридцать третий, девушка, вы что, для ребенка? Я говорю, нет, себе. Она говорит — не выдумывайте, поставьте туфли на место, теперь и ног-то таких не бывает! (Смеется.)

Клавдия Никодимовна. И то верно, вон у нас на работе меньше тридцать девятого никто не носит, а у одной, поверишь, сорок третий. Мужик, а не баба, прямо. Чудо у тебя ножки. Даже жаль, что длинное платье — не видно будет.

Злата. А по лестнице пойду — платье подобрать придется. Вот и видно станет.

Клавдия Никодимовна. Это куда ж по лестнице? Давай лучше подкорочу малость. Больно хороши ножки в новых туфлях.

Злата. Ну давай, если хочешь.

Клавдия Никодимовна. Это где же он тебя по лестницам хочет вести?

Злата. Так во дворце бракосочетания. Там в свадебный зал надо по лестнице подниматься. А потом в ресторан.

Клавдия Никодимовна. И в ресторан поедете?

Злата. Поедем. Он хочет.

Клавдия Никодимовна. А в ресторан зачем? Могла бы все дома сготовить. Пирог бы спекла…

Злата. Так хочет. В ресторане, говорит, торжественно. Оркестр там. Цветы на столах…

Клавдия Никодимовна. Цветы и дома можно купить… Ну хочет — так пусть… Ой, как платье-то к тебе пристало… Ну, королевна, чистая королевна… А талия-то тонюсенькая… А плечики-то покатые…

Злата. Подожди, мама, я еще волосы подберу…

Клавдия Никодимовна. А шейка-то… Нут прямо-то лебединая… Нет, нет, ты перчатки-то не надевай, пальчики-то у тебя длинные и тонюсенькие… Вот уж вправду в народе говорится, что красивые дети рождаются от настоящей любви…

З л а т а, празднично одетая, вертит в руках прозрачную фату, надевает ее, прикалывает розу к волосам и поворачивается к зеркалу.

Пауза. Она долго стоит, потом накрывает фатой лицо.

Злата. Мама, а что, если густую фату на лицо сделать? Так делают, не знаешь?

Клавдия Никодимовна. Господь с тобой! Где ж это видано, чтобы невеста с закрытым лицом под венец шла? Какое-никакое, а свое ведь лицо. Что люди-то подумают? Может, у тебя какая срамная болезнь была!

Злата. А пусть думают, что хотят, я лицо густой фатой завешу.

Клавдия Никодимовна. Ну, дело твое, как хочешь. А я бы не советовала. Берет же он тебя с таким лицом, значит, не гнушается. Других не берет, а тебя берет. Да и мы в долгу не останемся — через месяц «Запорожец» вам от меня будет в подарок. А там и полдачки, может, уж я на него молиться буду, раз он человек такой… раз тебя приголубил… в беде не оставил… (Плачет.)

З л а т а  медленно перед зеркалом срывает цветок с головы, фату, бусы, серьги, потом вдруг с силой рвет на себе белое платье и сбрасывает его, оставаясь у зеркала в рубашке.

Клавдия Никодимовна. Ты что? Злата, Златочка, ты что, ягодка моя, росинка, бусинка, ты что? В ЗАГС ведь уже ехать надо! Сейчас он на машине приедет, сейчас приедет.

Злата (одевается в будничное платье). Скажешь ему, что меня нет дома, скажешь ему, что я уехала далеко. Скажешь, вернусь или нет — я не сказала, скажешь, что люблю я его очень, что для него и поеду. Выйдет у меня — вернусь. Не выйдет — не увидит он меня больше.

Клавдия Никодимовна. Златочка, ягодка моя, не делай глупости, случай-то, случай-то какой подвернулся, теперь таких людей, как он, уже и не найдешь, всю жизнь и проживешь бобылкой, как я, ночь свою единственную вспоминать будешь. У тебя на рубашке пятнышко от той ночи осталось, у меня такое же на поддевке было, так я свою поддевку с пятнышком до сих пор храню, а твое пятнышко застирала, сколько у тебя ночей впереди пророчила! Не убивай меня, Златочка, не желаю я тебе своей жизни, нет, не желаю, у человека всего должно быть вволю!

Злата. Дай мне денег, мама. Много денег.

Клавдия Никодимовна. Да откуда же у меня много денег, Златочка! В «Запорожец» вложены, ты знаешь. А он без «Запорожца», может, не захочет.

Злата. Коли не захочет, так и бог с ним.

Клавдия Никодимовна. Как это бог с ним, как это бог с ним? Ты что это говоришь, окаянная? Красавец парень на тебе, уродке, жениться хочет, а ты — бог с ним! Да ему не только «Запорожец» за его доброту и ласку, ему и дворца мало! Возгордилась невесть чем, думаешь, в самом деле царевной красной заделалась? Ты посмотри, посмотри на свое лицо-то получше, а потом уже языком чеши — «бог с ним»!

Злата. Я и смотрю, мама. Дай мне денег побольше. Я поеду.

Клавдия Никодимовна. Да за «Запорожец» деньги-то так сразу не отдадут.

Злата. А ты возьми за страховку.

Клавдия Никодимовна. Да на полдачки они.

Злата. Не нужны они, полдачки эти, ничего этого не нужно.

Клавдия Никодимовна. Ах ты дура-раздура несчастная! Да отблагодарить ты его чем-то должна али нет? Давай сюда платье, я зашью! Такое платье, и разодрала, как кошка! Двести рублей стоит. Сейчас же он на такси подъедет, в ЗАГСе уже ваше время. Куда ты собралась?!

Злата. В Москву! Дай денег побольше, мамочка. Ты же сама сейчас сказала — уродина! И я не хочу, чтобы люди меня рядом с ним видели и шушукались, дескать, такой красавец; — и на уродине женился! Или ты думаешь, я хоть на минуту забываю об этом? Могу забыть? С детства все оглядывались на меня на улице, гладили по голове и расспрашивали, что со мной, и вздыхали и качали головами, потом оборачивалась или пялились в магазинах, дразнили в школе и во дворе, ты не знаешь, как злы дети, а когда я попросила недавно подружек взять меня с ними на танцы, они расхохотались мне в лицо — ты, говорят, нам всех парней распугаешь. Я не знаю, куда деваться на улице от этих любопытных, бестактных взглядов, я готова провалиться сквозь землю, когда шушукаются у меня за спиной, такая, мол, я, и такая уродина. Ты думаешь мне дают хоть на минуту забыть о своем уродстве? Так я не хочу, чтобы из белого платья, из кисейной фаты выступало мое иссиня-красное обожженное лицо и чтобы ему хоть на одну минуту сделалось так стыдно и больно, как стыдно и больно мне, я слишком люблю его, мама, и я избавлю его от того унижения, которому сама всю жизнь подвергалась. Дай мне побольше денег, мама!

Клавдия Никодимовна (плачет). Моя вина, моя вина, доченька, я не смею тебе перечить. Бери деньги. Если бы не примерещилось мне тогда его лицо в машине… Здесь отложено на полдачки. Если кто возьмется тебе лицо исправить, шли телеграмму, возьму из страховки. Твои-то деньги. Твои. Не скажу как, а твои. А ему скажу, ожог сустава дал себя знать, откомандировали тебя в Москву, в госпиталь, и адреса не оставили. Так, значит, тому и быть.

АКТ ВТОРОЙ

Картина первая

Комната  Л е в к и н ы х. К л а в д и я  Н и к о д и м о в н а  начищает и без того сияющий подсвечник. Входит  З л а т а. Лицо ее закутано.

Клавдия Никодимовна. Доченька! Вот уж не думала тебя и увидеть. Ни письма за год, ни весточки. За что мучаешь старую свою мать? (Плачет.)

Злата. Успокойся, мамочка! А у нас все как прежде. Вот моя кровать. Вот подсвечник. (Ложится.) Как удобно на своей кровати-то лежать. А на больничной — будто в чужой обуви. Вроде бы и простыни чистые, и подушка мягкая, а все не спится.

Клавдия Никодимовна. Не удалось, доченька? Ясное дело. В Москве тоже врачи, а не волшебники. Уж я-то, думаешь, не пробовала, не пыталась? Сколько врачей обошла, и в область ездила, и в республику. А все одно — шрамы болеть не будут, а пятно останется. Много операций требуется, а пятно для жизни не опасное, говорят. Вот и весь сказ. Им же не видать, что твое пятно у тебя на душе лежит. Ну садись, на стол соберу. Знала бы, что приедешь, так пир бы горой завернула. Ах ты, ягодка моя, вернулась, домой вернулась, а я думала, так в Москве и останешься. Чтобы этому неладному на глаза не показываться. Лишил ведь меня дочки, на год лишил, одна радость-то и была.

Злата. А он звонил?

Клавдия Никодимовна. Да что ты! Почитай, каждый день звонит. В Москву ездил, да не нашел тебя, видать. Вот ведь привязался, окаянный. Мы и без него заживем теперь. Да ведь? Ты не уедешь?

Злата. А он не женился?

Клавдия Никодимовна. Да какое женился? Все тебя ждет! Повадился ко мне вечерами ходить. Приходит, сидит и молчит. О чем говорить-то? Из-за него ведь уехала ты. Али вспоминала о нем?

Злата. Приходит, говоришь… Каждый вечер… Ну вот. Смотри, мама. (Снимает шаль.)

Клавдия Никодимовна. Батюшки-светы! А ожог-то? Где ожог?

Злата. Тридцать девять операций сделали, мама!

Клавдия Никодимовна. Тридцать девять! Верно, больно было?

Злата. Ух, как больно! Иной раз думала — умру! С того места, на котором сидят, всю кожу содрали! Так что сижу я теперь на лице, а на лице у меня, на чем сидят! (Смеется.)

Клавдия Никодимовна. Батюшки-светы! И ни следочка! Ни следочка! Как родилась заново! Да какая же ты красавица у меня стала теперь! Ягодка моя! Гвоздичка! Да что там, королевна! Чистая королевна!

Злата. А я иду в Москве по улицам, вышла из больницы, и, представляешь, никто на меня не смотрит, никто не шушукается, никто не глазеет, никто не вздыхает, никто не оборачивается, никто головой не качает. Всяк своим делом озабочен. И до моего лица никому никакого дела нет! Первый раз словно вздохнула я. Идешь — «девушка, садись лучше к нам, подвезем…»

Клавдия Никодимовна. Такие подвезут! Как же! На такую красоту всяк позарится! Ты в машины-то к ним не садись! Мы вон, может, и на свой «Запорожец» еще наскребем. Денег-то ушло много?

Злата. А у вокзала какой-то парень меня нагнал, симпатичный такой, кудрявый, и говорит: девушка, позвольте вам чемоданчик помочь поднести…

Клавдия Никодимовна. Такой поднесет. Ни чемоданчика, ни его не увидишь.

Злата. А чемоданчик пустяковый, ничего не весит. А он — дайте, пожалуйста, помогу, девушка. Не отстает, и все. До самого вагона поезда донес, все адрес спрашивал, ну я не дала, так он мне, когда поезд тронулся, рукой все махал, бежит за поездом и рукой машет. Смешной такой…

Клавдия Никодимовна. А чего же не помахать? Ты теперь красавица у меня.

Злата. А в аэропорту со мной в автобусе старик азербайджанец ехал — так все в ресторан звал. Я смеюсь, а он — напрасно смеетесь, девушка, я ведь упрямый, я хоть когда вам стукнет шестьдесят лет, а своего добьюсь. Я говорю: ну, в шестьдесят это мне, наверное, будет очень даже лестно в ресторан сходить — и телефон ему дала.

Клавдия Никодимовна. Это зря, ягодка. По телефону адрес узнать можно… надо замок сменить. Ведь я облигации дома храню.

Злата. А когда мы шли из автобуса, машина остановилась и парень мне крикнул — чего со стариком связалась? А он как раскричался — я сам еще молодой! Вы права не имеете перед девушкой меня позорить! Я новокаин колю! (Смеется.) А в самолете летчики в кабину пригласили. Хотите посмотреть как самолетом управляем? Ну, мне любопытно — пошла. А один и говорит — хотите самолет повести, девушка? Я говорю — да что вы, я ж не умею, там же пассажиры, я всех побью. А он мне, молодой такой, черненький, красивый, и в глазах смешинки, — а я научу, держите руль и на себя тяните, вот и весь сказ. И руль-то он и отпустил. Я в руль так вцепилась, что ногти под кожу ушли, смотри — до сих пор кровь, а они все трое как рассмеются. Оказывается, они включили на автопилот! Ха-ха, вот шутники.

Клавдия Никодимовна. Шутники, красавица ты моя. Господи, вот и у меня первый раз за восемнадцать лет гора с сердца упала, ведь говорила тебе, к лицу твоему привыкла, а как взгляну на тебя, так сердце как дырявый мяч всякий раз сжимается этак — у-ух! Спала, спала моя вина, спасибо тебе! Теперь и в институт не откажешься? Теперь и без «Запорожца» хорошо проживем, и полдачки не надо. Счастье-то какое!

Злата. Счастье… Я по кладбищу прошла. Цветов одной девушке отнесла… много цветов. Красивая она была. Таней звали. А в семнадцать лет умерла. Жаль мне ее стало. В первый раз стало… Красивым-то умирать труднее. Я теперь знаю. А на кладбище весело-то как, совсем весна. Синицы на ветках висят брюшками вверх, кувыркаются…

Клавдия Никодимовна. А что, встало тебе это много?

Злата. Да я сначала в ожоговый центр пошла, так мне сказали — работа большая, до двухсот операций, может, за результат не отвечаем, кроме того, это дефект не медицинский, страданий физических он вам не причиняет? Нет, говорю. Значит, дефект чисто косметический. А у нас ожоговых больных много, жизнь которых висит на волоске. Мы косметическими операциями хирургов занимать не можем. Сходите в институт красоты, может быть, они возьмутся, за ваш счет. Ну, я и пошла. Крутили меня, вертели хирурги со всех сторон, одна говорит: можно исправить, дорого только обойдется, у тебя денег не хватит — каждый сантиметр кожи вживлять надо. И болезненно очень. Я сказала, что деньги у меня есть, боль вытерплю, ну и уговорила ее. Вот и все. Терпела уж, терпела, наркоз давать нельзя — мышцы обвисают как-то. Так по живому и шили.

Клавдия Никодимовна. Господи!

Злата (подходит к зеркалу). Я это или не я? Не пойму. Красивая какая-то девица. Здравствуйте, леди, сеньора. Здравствуйте, мисс, как вас зовут? Злата-джан, Злата-сан, пани Злата, мадемуазель Злата… Счастье… Верно, будто бы переродилась… А что, мама, свадебное платье ты зашила?

Клавдия Никодимовна. Так зашила, что и шва не видно.

Злата. И туфли целы?

Клавдия Никодимовна (достает). А куда ж им деться.

Злата. И фата? И кольца?

Клавдия Никодимовна. Все, все здесь, дорогая. А только, может быть, теперь не спешить? Теперь всякий рад будет.

Злата. Спешить, спешить, спешить. Завтра заявление подадим. Ведь он каждый вечер ходил, говоришь?

Клавдия Никодимовна. Ходил. Греха на душу не возьму. Ходил.

Злата. Так в чем дело? Ведь он ходил, ходил, ходил! А в Москву ездил! А вот и мой свадебный подарок ему!

Проводит рукой по лицу.

Клавдия Никодимовна. Тебе это подарок. Тебе. За все твои страдания. Восемнадцать лет. Тебе подарок. И мне. А ему и без подарка ты хороша. Больно дорогой подарок ты для него теперь.

Злата. Мама, ты что, выходит, пока я уродиной была, он был хорош, а теперь… Так же нечестно! Ведь я люблю его! Ведь он красивый, добрый. Разве он не добрый и не красивый?

Клавдия Никодимовна. Ну раз любишь, тогда красивый и добрый.

Злата. Может быть, он другую завел, ты знаешь? Говори честно.

Клавдия Никодимовна. Никого не завел. У меня каждый вечер сидел, говорю тебе. А только жаль мне что-то стало такое сокровище ему отдавать.

Злата. Так я же все равно была уже с ним!

Клавдия Никодимовна. Ну, это по нынешним временам мало что значит. Кто полюбит, на это дело не посмотрит. А такую красавицу как не полюбить? (Звонок.) Ну, вот и он.

Злата. Не говори, мама, что я здесь. Пусть, как раньше, к тебе придет. А там… (Смеется.)

Клавдия Никодимовна. Не хочешь, не скажу. Воля твоя. (Берет трубку.) Да, Олег. Конечно, приходи, я блинов испекла. (Кладет трубку.) Сейчас придет.

Злата. Я, мама, во все свадебное оденусь. Давай платье. (Медленно одевается перед зеркалом.) Поправь сзади фату, мама. А помнишь, я хотела густой фатой лицо закрыть?

Клавдия Никодимовна. Чисто королевна. Вот соседи-то увидят — удивятся! Чудо прямо свершилось! Ты хоть фамилию врача своего скажи, я ей подарок свезу.

Злата. Мама!

Клавдия Никодимовна. Что?

Злата. Он придет, оставишь нас вдвоем?

Клавдия Никодимовна. А мне нельзя на счастье твое полюбоваться?

Злата. Хоть часика на два. Я… я с ним побыть при свете, в комнате хочу, как ты тогда при этих свечах… Тогда же все в темноте было… Он-то знал, что я уродина, а я-то, дурочка, пуще мертвецов света боялась…

Клавдия Никодимовна. Знал… Да, уйду, уйду, коли просишь… Все одно, к свадьбе дело. (Звонок.)

Злата. Я за портьеру спрячусь, а ты ничего не говори. Я сама, когда надо, выйду.

Клавдия Никодимовна. Ладно. (Уходит открывать, потом входит с  О л е г о м.)

Олег. Блины — это хорошо, Клавдия Никодимовна. У нас в общежитской столовке только гречневой кашей кормят — размазней. (Садится.) А что это за подсвечник такой? Свечей-то для него сколько надо! (Считает.)

Клавдия Никодимовна. Праздник.

Олег. Уж не приехала ли?

Клавдия Никодимовна. Да как сказать… нет, вроде…

Олег. Ох и глупая она у вас, ох и глупая, ведь всерьез же я к ней, мне ее ожог не помеха, в человеке ведь не лицо важно, а душа, а душа у нее золотая, нежная, что мне ее ожог — так, неладный случай…

Клавдия Никодимовна. Неладный…

Пауза. Из-за портьеры выходит  З л а т а, ее лицо закрыто густой вуалью.

Олег. Злата! Как ты могла! Как ты только могла! Ничего не сказать! Я ездил в Москву, я обыскал все больницы — триста сорок шесть больниц, районных и городских, — но нигде не нашел тебя. Где ты была? Ты заболела? Тогда почему тебя не было ни в одной из больниц? У тебя было обострение? Почему ты мне ничего не написала? Разве так можно? Разве можно так? Разве мы с тобой не…

Злата (открывает фату. Пауза.) Я изменилась? Да? Я сильно изменилась? Нет, ты скажи, я сильно переменилась? Тебе так больше нравится? Что ты молчишь?

Олег. Да. Ты стала красивой. Ты стала очень красивой.

Клавдия Никодимовна. Да. Она стала красивой. Сто операций на лице. Без наркоза.

Олег. Почему без наркоза?

Злата. При наркозе мышцы лица расслабляются, и пришитая кожа может обвиснуть.

Клавдия Никодимовна. Мне надо купить кое-что, я съезжу на базар? Такой случай. (Уходит. Пауза.)

Злата. А сейчас мы устроим вторую свадебную ночь. На той скамейке на кладбище было так жестко. У меня на спине были тогда синяки две недели. И мертвецов все же было стыдно. Правда? Особенно той девушки, Тани. Ведь она до этого не дожила… Я сейчас переоденусь для свадебной ночи и постелю постель. (Уходит за шкаф и выходит в длинной ночной рубахе.) Ты можешь снять это. Постой. Я сейчас зажгу все эти тридцать две свечи. Я привезла из Москвы разноцветные витые свечи. Специально для этого. Я дарю тебе свечи. Я дарю тебе кольцо. Я дарю тебе свое новое лицо. На меня молодые люди смотрят в автобусах. Ты не представляешь, как это приятно, когда на тебя смотрят не с брезгливой жалостью, а с восхищением. Теперь это лицо твое. Только твое. Ты заслужил это. И когда мы войдем в зал бракосочетания — все будут улыбаться нам. И ты будешь улыбаться и гордиться мною, потому что я буду красивая. Я красивая стала? Правда? Ты не удивляйся, что я все время спрашиваю. Я уже знаю об этом, но я еще не привыкла и потому все время хочу, чтобы ты мне говорил. (Пауза. О л е г  молчит.) Красивая?

Олег. Красивая.

Злата. Ну так я зажгу свечи и задерну шторы. Подумать только, не влезают, их надо утоньшить у основания. Я принесу нож.

Олег. Постой, Злата. (З л а т а  уходит и приносит нож, точит и вставляет свечи одну за другой.) А когда я зажгу все свечи, ты пойдешь ко мне… Как тогда… Только тогда я не была уверена, что ты останешься со мной, а теперь знаю. Ты будешь со мной, я теперь знаю. Ты будешь моим мужем. Моим красивым, добрым и великодушным мужем. Лучшие слова в мире — это великодушие и милосердие. Правда? Потерпи еще — это двадцать девятая свеча. Красиво? Вот теперь можно зажигать. Давай вместе!

Олег. Злата!

Злата. Молчи. Я знаю, что ты меня любишь. Ты тогда любил меня, а теперь можешь никогда не говорить мне ни слова о любви. Я тебе верю. Ты мне все доказал. Почему ты не зажигаешь свечи со своего края? Я уже зажгла целых пять.

Олег. Злата, я хочу тебе сказать…

Злата. Что ты не ожидал, что я буду такой красивой? Я это для тебя. И для себя немножко. Но в основном для тебя. Я не хотела, чтобы тебя обижали, говоря, что такой красивый, умный, добрый парень и женился на уродине. Я не хотела, чтобы у кого-то и в мыслях было, что ты женился на мне из жалости. Я не хотела, чтобы оскорбляли нашу с тобой чудо-любовь. Любовь, которой и на свете-то не бывает. Я бы перенесла еще тысячу операций без наркоза, лишь бы всего этого не было. Противные свечи, так плохо вставляются… а ты мне совсем не помогаешь. Ну, поцелуй меня, только потом я непременно вставлю свечи, все до единой, так и знай.

Олег. Ты стала теперь красивой. Ты стала такой красивой, что от тебя просто глаз нельзя оторвать. И я думаю, что теперь у тебя будет все в порядке.

Злата. Еще бы! Ведь со мной будешь ты!

Олег. Я не буду с тобой больше.

Злата. Не надо зажигать свечи. (Пауза.)

Олег. Пойми меня разумом, Злата. Я знаю, что это понять очень трудно. Я теперь тебе не нужен, Злата. В такой степени, как нужен был раньше: теперь ты хорошо проживешь и без меня. Раньше ты была только моей — кроме меня, ты не была нужна никому. Ну, во всяком случае, не многим. Я был для тебя всем. А теперь… Каждый молодой человек будет рад влюбиться в тебя. Теперь у тебя будет много счастья, Злата. И я не нужен тебе. Сейчас ты не можешь еще к этому, может быть, привыкнуть, но уже завтра же ты убедишься, что я прав. Ты не расстраивайся моим словам, а лучше надень красивое платье, распусти свои золотые волосы — тебе так больше всего идет — и сходи вечером в театр или на концерт. Ты увидишь, что все будет так, как я говорю. И тогда, вернувшись, ты обязательно зажги все свечи. А сейчас потуши их. Они душно пахнут. Можно? (Тушит свечи.)

Злата. Да… ты уходишь… совсем?

Олег. Да, Злата. То есть нет, конечно, я останусь, если ты хочешь, чтобы я выпил чаю. Я всегда буду приходить к тебе, когда ты меня позовешь. Мы станем настоящими друзьями… Ты даже представить себе не можешь, как я рад за тебя… А теперь меня ждет Анна… Помнишь, я говорил тебе про девушку, которая не могла простить мне одного плохого поступка в детстве? Так вот, она простила меня и вернулась. Так мне попить с вами чаю?

Злата. Нет! Иди!

Олег. Ну, до свидания. Звони. Я домой теперь перееду. Дома жить буду. Так что ты заходи. Напротив ведь!

О л е г  выходит из комнаты. З л а т а  сидит на кровати перед подсвечником. Входит  К л а в д и я  Н и к о д и м о в н а.

Клавдия Никодимовна. Вы не зажгли все свечи? (З л а т а  молчит.) Вы зажжете их все в день свадьбы? Это правильно. Стог там, кладбище, а свадебная ночь в постели удобнее всего. Рождается человек в комнате, и любить и умирать должен в комнате, бог даст. (З л а т а  молчит.) Что за свечи чудные ты привезла? Толстые да витые. Разноцветные. Я таких никогда не видела. А где Олег? Ушел в институт?

Злата. Ушел.

Клавдия Никодимовна. В такой день он мог бы и побыть с тобой… Что ты загрустила? А ну-ка посмотри на себя в зеркало! (Подносит зеркало. З л а т а  отворачивается.) Вы поссорились? (З л а т а  молчит.) Велика беда, помиритесь. Милые бранятся..

Злата. Нет. Мы не ссорились, мама.

Клавдия Никодимовна. Но ведь он ушел?

Злата. Нет… Он ушел.

Клавдия Никодимовна. Ты хочешь сказать… что он ушел? Совсем? Навсегда?

Злата. Да… Он ушел совсем.

Клавдия Никодимовна. Совсем… (Пауза.) А, да бог с ним. И забудь его, моя королевна, моя красавица. Теперь таких, как он, ты встретишь много.

Злата. Ты не знаешь его телефона в общежитии? (Бросается к телефону.)

Клавдия Никодимовна. У меня записан. Вот. А что ты хочешь ему сказать?

Злата. Все.

Клавдия Никодимовна. И правильно. Скажи все, что о нем думаешь, деточка.

Злата. Это общежитие? Мне, пожалуйста, попросите Красавина Олега из двадцать пятой комнаты. Олег? Это я, Злата! Олег, вернись, пожалуйста, я прошу тебя, мы еще поговорим, я прошу тебя! (Становится на колени.) Приходи ко мне, ты можешь встречаться с ней, с этой Анной, я не обижусь, я совсем не обижусь. Да и она не обидится… ну, хоть потихоньку…

Клавдия Никодимовна. Не надо, не унижайся перед ним, не унижайся. Ты же красавица теперь, ты должна знать себе цену, доченька, я не могу на тебя смотреть, у меня сердце сжимается, как пустой мяч…

Злата. Уезжаешь? Можно, я поеду на вокзал тебя провожу? (Начинает плакать.) Ну позволь, пожалуйста, я все буду делать, как ты хочешь, позволь, пожалуйста, позволь, я прошу тебя, прошу, прошу… (Рыдает.) Повесил трубку. (Ложится на кровать и рыдает.)

Клавдия Никодимовна. День-то у нас сегодня замечательный, чтобы реветь. Оставь, оставь свои слезы, Злата. Не хотела я тебе говорить, может быть, я сама во всем виновата. Но ведь не любил он тебя, никогда не любил.

Злата. Любил!

Клавдия Никодимовна. Ох, нет, Златочка, не любил. Восемнадцать лет назад мела я улицу, а тебе восемь месяцев было, я тебя только от груди отняла… Весна была, с крыш сосульки падать начали. Ну я и завезла тебя во дворик, чтобы не зашибло сосулькой… И вдруг машина пронеслась мимо, и в ней — мне мой золотобородый померещился. Бросила я метлу, схватила такси и, как была в переднике, догонять понеслась, ну да ясное дело — не он это был… Вернулась я во дворик, где коляску поставила — батюшки, а она вся в огне! И ты кричишь в ней тихо-тихо, верещишь так, почти неслышно. Ну, я схватила тебя, а пеленки-то уж горят, и одеяльце, дальше — «скорая помощь», больницы, пятьдесят процентов ожога. Ну, врачи хорошие попались, с сердцем, выходили тебя, только ожог на лице остался. Маленькая ты была, операции без наркоза могла и не перенести. Шесть лет мы с тобой по больницам шатались.

Злата. Да ты мне говорила все, мама, только ты забыла, ведь не в скверике пожар был, а дома.

Клавдия Никодимовна. Да я-то ничего не забыла. В пустынном дворике пожар был.

Злата. А зачем мне говорила, что дома?

Клавдия Никодимовна. А чтобы зла с малолетства ты на людей не держала. Ведь она, коляска-то, не сама загорелась — подожгли ее.

Злата. Подожгли?

Клавдия Никодимовна. Да. Подожгли. Трое мальчишек неладных. Одному, старшему, Гене Ползунову — девять лет было, Александру Волкову — шесть с половиной, а Олегу Красавину — восемь исполнилось. (Пауза.) Суд потом был. Родители у всех важные были: завуч школы, доктор наук да музыкантша. Адвокатов взяли, адвокаты говорили, что с мальчиков чего взять — несмышленые они, дескать, а я им говорю — как это в десять лет несмышленые? В десять лет человек знает, что и кошку за хвост плохо дернуть, а уж чтобы как картошку поджарить младенца — это он уж в четыре года обязан знать, значит, родители так воспитали, не вложили ничего доброго, родителей и судить надо, а детей — в колонию, раз у них в десять лет такие задатки, чтобы живое спичками жечь. Только не послушал меня суд — адвокаты у тех языкастые были. Присудили нам за такое с тобой несчастье — смешно сказать — по восемь рублей от каждого виновного родителя пожизненно на усиленное тебе питание. Хотела я им деньги их проклятущие назад швырнуть, да подумала: судья решит, что я больше клянчу, и потом, наказанием дела все равно не исправишь… Так и махнула рукой. А деньги брала, на полдачки копила, думала, в твоем положении лишнее имущество тебе не помешает, их тебе и дала — твои деньги. Теперь отдадим — пусть радуются. Теперь нам и полдачки не нужно, так припеваючи заживем. Только и с деньгами они меня замучили — до сих пор Красавин-отец по судам таскается, дескать, гуляю я на его деньги, дескать, спекулирую на твоем уродстве, всё эти восемь рублей вернуть себе хочет. Я бы вернула, так ведь суд не позволяет — тебя на экспертизу требует, а я сказала, не дозволяю больше экспертиз никаких. Намучила дочку.

Злата. Так Олег… Он ведь не требует вернуть эти восемь рублей… он ведь так… по любви, наверное…

Клавдия Никодимовна. Ох, дочка, да какая тут любовь… Гордыня одна, гордыня. Слушал он, видно, слушал скандалы в доме из-за грошей, и тошно ему стало. Сбежал он из дома. А к тому времени совесть его заела, а может, и товарищи — ведь изуродовал он тогда в свои восемь лет девочку. Вот и решил вину свою искупить — всем назло. Жениться на тебе. Дескать, вот какой я великодушный, женюсь на уродке. Сам изуродовал — сам и женюсь. А теперь женись он на тебе, чем он может похвалиться? Красавица девушка — всякий женится. Отчего теперь не жениться? Вот ему и не надо стало. Не любил он тебя, неладный. Никогда не любил.

Злата. Замолчи! Замолчи, скверная! Ты — ведьма! У тебя одна гадость в голове. Словно… змеи шипят! Любил он меня! Тогда на кладбище на скамейке любил! У мраморной девушки любил! Я знаю! Я знаю!

Клавдия Никодимовна. Успокойся, доченька, что ты. Может, и любил когда, тебе видней. К примеру, мой геолог меня любил, хоть и исчез навсегда, кто знает, что с ним случилось, а только в ту ночь он меня любил. Любил… не любил — это, верно, только сама женщина сказать может. Ну, тесто-то подошло. Пирог с черникой сделаю, винца выпьем по случаю возвращения и гулять в парк пойдем — то-то знакомые все удивятся. Только мой тебе совет: не звони ему больше, не унижайся перед ним — это бесполезно. Что держать ветер в поле? Вот пошла бы я за своим геологом на все четыре стороны — может, и нашла бы, да что было бы толку, раз сам он меня не нашел? (Уходит.)

З л а т а  берет спички, медленно зажигает все тридцать две свечи. Долго смотрит на свет. Потом убирает волосы и начинает медленно приближать лицо к огню. Свет гаснет. В темноте слышен отчаянный крик боли: «Мама, мама, лицо жжет, лицо как жжет, лицо, лицо!..»

Конец

О Марианне Яблонской

Через мою жизнь Марианна Яблонская прошла как странное и печальное видение, вглядеться в которое я не успел, не сумел. В ее родном Ленинграде мы не встречались, хотя у нас было множество общих друзей, не довелось мне увидеть ее и на сцене. И в Москве, куда она переехала, актриса и режиссер Яблонская осталась мне неизвестной. Я слышал о ее удаче в роли Негиной («Таланты и поклонники») на сцене Театра им. Маяковского, но в ту пору я испытывал резкое охлаждение к сценическому искусству. Познакомился я с Яблонской как с начинающей писательницей.

Среди скорбных ликов человечества нет ничего скучнее, жалостней и безнадежней образа начинающего в зрелом возрасте литератора. Из этого почти никогда ничего не выходит. За литературой надо ухаживать с молодых лет, тогда есть надежда, что она тебе улыбнется, или сразу выстреливать каким-нибудь ошеломляющим произведением. Но быть начинающим, когда житейский путь пройден наполовину и под глазами синева усталости и здоровье оставляет желать лучшего, дело почти безнадежное. Я изменил свою точку зрения, познакомившись с рассказами Яблонской.

Кстати, уже одна ошибка вкралась в ее формирующуюся биографию: конечно, страшнее и законченнее для судьбы, если бы она не напечатала при жизни ни одного рассказа. Но ее сказка «Дым» была опубликована в сибирском журнале, и это давало ей небольшой заряд бодрости и надежды. Хотя уже тогда Марианна выглядела сильно опечаленным человеком. «Дым» — хорошая сказка, но у нее были вещи посильнее. Не все нравилось мне одинаково, это в порядке вещей, но на всем лежала печать несомненной одаренности.

Бывает так: с одними людьми все получается, с другими не получается ничего. Я не слишком склонен к обобщению, мне всегда есть что делать с самим собой, но схожусь с людьми легко и просто. С Марианной не получилось контакта. Мы встречались несколько раз в нашем безымянном писательском дачном поселке, и жена моя, землячка Марианны и тоже блокадница, тщетно пыталась внести в эти встречи нотку душевности.

Была ли Марианна застенчива, нелюдима или просто замкнута и требовалось время, чтобы она привыкла к нам, а времени этого не оказалось — не знаю. А сейчас мне кажется, что дело в другом: Марианна знала, что стоит больше, нежели можно было предположить по ее первой прозе, уже писались пьесы, которые я так и не узнал, и более глубокие рассказы, и ей мешало, что я не знаю ее истинных масштабов. Не сговариваясь, мы свели общение к тому, что американцы называют «стрикли бизнес» — только дело. Мы говорили — мало о самих рассказах, много — о том, где их можно напечатать. Марианне хотелось печататься, она имела право выйти на суд людской и говорила об этом с достоинством прямоты. Я рано стал профессиональным литератором, мне ее прямота и целенаправленность нравились.

Но и с практической помощью не вышло толка, хотя у меня легкая рука на молодых авторов. Мне удалось многим облегчить первые шаги в литературе. Иные из моих подопечных стали большими писателями. Но здесь моих, быть может, недостаточно упорных попыток оказалось недостаточно. Опять мне с ней не повезло. Затем ее устройством занялись другие люди — и сделали это куда более успешно, нежели я, увы, после ее смерти. Марианна так и не увидела своей первой книги. Не увидела и своих пьес на сцене.

У Марианны было красивое, грустное, изможденное лицо. По-моему, ее угнетала моя неспособность увидеть в ней больше, чем лежало на поверхности. Я смутно догадывался об этом, мучился, но так и не смог совпасть с ее душой.

А как ей было трудно и больно на этом свете, я понял недавно, когда мне попалась рецензия некого В. Ивашнева на ее пьесу «Рентген», с успехом идущую ныне в ряде театров. Дальновидный и умный рецензент пишет: «Пьеса ни по идейным позициям автора, ни по художественным достоинствам не может быть принята». Вот ведь как, он не сомневается, не колеблется, он точно знает, этот Ивашнев, что пьесе не место на театре. Мы ругаем сегодняшнее время, но достаточно одной лишь душной, глупой и безвыходной рецензии Ивашнева, чтобы понять, в какое прекрасное время мы живем. Прав Достоевский: ад — это не пиршественная фантазия Данте о неимоверных мучениях, ад — это деревенская банька с пауками. Яблонская была обречена на такую вот баньку с пауками-ивашневыми, и никто не смог отпахнуть вкисшей в раму двери, восставшей между нею и свежим миром. Мы все виноваты перед ней, о себе же я могу сказать словами Анненского: «В целом мире тебя нет виновней». Тяжело писать все это, но надо, ибо нигде не сказано, что кончен бой.

Юрий Нагибин

Москва, 1991

Послесловие

Я потеряла маму, когда мне было девять лет. Тем не менее я очень хорошо ее помню. Мы вместе сочиняли стихи, сказки, рисовали. Мы многое делали вместе. «Обещай мне только, что не станешь актрисой», — однажды предупредила она («потому что всегда лучше быть врачом, чем играть врача»).

Я обещала.

Я тогда училась во втором классе. Мои одноклассники, а им было по восемь лет, хорошо запомнили, как однажды моя мама пришла к нам в школу и рассказала про Чехова, от нее они впервые услышали: «в человеке все должно быть прекрасно»…

Помню, я ее спросила, почему ее рассказы и сказки часто такие грустные. И почему она не напишет смешную комедию. Она сказала мне, что «комедии сложнее писать, чем трагедии». Но она писала и комедии. Один из моих одноклассников, Сережа Рябокобылко, даже стал пусть и не главным, но героем ее комедии «Пьеса», которая была опубликована во второй маминой книге «Лето кончилось», — второклассник, собиравший макулатуру. Много лет спустя Сергей вызвался помочь издать эту книгу.

При жизни было опубликовано только одно ее произведение — сказка «Дым» (об этом вспоминает Сергей Юрский). Я думаю, мама прожила бы дольше, если бы и другие ее произведения увидели свет вовремя.

Я думаю, в глубине души мама всегда знала, что ее рассказы и пьесы найдут своего читателя, и думаю, она надеялась, что, оставляя мне свое «творческое наследие», она передает часть своей души в «надежные руки».

Долгое время изданию ее книг все свободное время посвящал мой отец, ученый-ракетчик Аркадий Яровский. Он сам в 1980-е и 1990-е годы перепечатывал мамины произведения на пишущей машинке «Москва» (я ему помогала), рассылал ее рукописи по издательствам (и бережно сохранял негативные рецензии), носил пьесы в театры… Я выросла под стук пишущей машинки.

Это мой отец сохранил все архивы, все рецензии советских времен и все записки цензоров. Сохранил он и один из макетов книги с перечеркнутыми страницами, на которых говорится о репрессиях тридцать седьмого года и о войне не с «парадной» стороны. Например, из рассказа «Провинциалка» цензорами была полностью вычеркнута история Егорушки и его арестованного брата — отчасти, как я думаю, семейная история. История ее отца и моего деда Виктора Яблонского и его второй жены Веры также отчасти описана и в пьесе «Черный апрель» — отец Дины и его жена Олимпия Валериановна.

Я никогда не забуду внутреннюю рецензию издательства «Советский писатель» на первую, сильно сокращенную книгу «Фокусы». В результате этой рецензии в первую мамину книгу не вошел рассказ «Сдаешься?!». Рецензент говорил, что подвески не могут «гореть наглым, недрагоценным огнем», что это «не литература»… И что нельзя поэтично писать о «дешевых польских духах с названием „Быть может“». Дальше рецензент писал: «И даже предисловие Юрского напечатано в конце сборника, а не в начале — это что, тоже фокусы?» (Предисловие из книги исключили, а вместо него написали, что «вся ее проза была, очевидно, обусловлена тяжелым послевоенным детством».) В результате в «Советском писателе» в 1984 году вышла тоненькая книжка.

Отец также сохранил рецензию некоего Ивашнева, которую процитировал Юрий Нагибин: «Пьеса ни по идейным позициям автора, ни по художественным достоинствам не может быть принята».

Вот что потом написал Нагибин (я нашла его письма в семейном архиве):

«Вот ведь как, он не сомневается, не колеблется, он точно знает, этот Ивашнев, что пьесе не место в театре. Мы ругаем сегодняшнее время, но достаточно одной лишь душной, глупой и безвыходной рецензии Ивашнева, чтобы понять, в какое прекрасное время мы живем». (Юрий Нагибин, июнь 1991; письмо хранится в архиве семьи.)

Вторая книга мамы «Лето кончилось» была издана в 1992 году. Театр Гоголя поставил ее пьесу «Роль» («Плюшевая обезьяна в детской кроватке»), главную роль в ней сыграла народная артистка России Светлана Брагарник). Потом десятки театров по всей стране и за рубежом ставили ее пьесы.

Я же какое-то время «трансформировала» тот огромный творческий заряд, который она передала мне: занялась документальным кино, сняла несколько фильмов, работала по всему миру, принимала участие в производстве известных документальных картин в США, получивших премию Оскар, например работала с вице-президентом США Аль Гором на фильме «Неудобная правда».

Но настало время, когда я почувствовала, что пора представить читателю мамины неопубликованные произведения, а те из них, что все-таки вышли, опубликовать в том виде, как они были написаны, — в каком-то смысле моей миссией стало издать ее лучшие рассказы и пьесы.

Кстати, многие ее произведения рождались из реальных жизненных историй. Ее близкая подруга, актриса Марина Николаева, вспоминала, что пьеса «Ожог» была основана на газетной заметке 1970-х годов: мальчики-подростки подожгли детскую коляску с младенцем, но сумели избежать ответственности, потому что их родители были высокопоставленными чиновниками… Пьеса «Рентген» родилась из рассказов моего отца о жизни и работе в Академгородке в Новосибирске и о туберкулезной больнице там же в 1950-х годах.

Я долго думала, как назвать сборник, — мне казалось, что «Черный апрель» было бы подходящим названием (так называются мамина пьеса и короткий рассказ о любви в коммуналках пятидесятых годов). Или — «Давайте разденем елку», или — «Ожог» (пьеса была написана чуть раньше аксеновского «Ожога»)… Но потом я приняла решение назвать его «Сдаешься?» — по одному из самых сильных, знаковых рассказов. Это антифашистский рассказ, который в советское время обвинили в пропаганде фашизма. Рассказ «Сдаешься?!» тоже во многом автобиографический — мамино детство проходило сначала в детском доме, а потом в ленинградских послевоенных дворах. По этому ее рассказу в 1980-е годы был снят короткометражный фильм, было также написано несколько сценариев на русском и английском языках. Вообще, многие мамины рассказы, повести, пьесы по-настоящему кинематографичны, и мне это понятно после многих лет жизни и работы в Голливуде.

Мне жаль, что некоторые ее пьесы (всего она написала одиннадцать пьес для театра), так и не изданные («Список», «Пьеса», «Оптимальная невеста»), не будут включены и в эту книгу — невозможно в одну книгу вместить все. Пришлось выбирать, но зато впервые будут опубликованы ее пьесы «Черный апрель», «Ожог», «Мать и Девушка» («Дефицит»). В свое время Анатолий Эфрос, прочитав «Мать и Девушку», предложил и еще одно название — «Очередь». Войдут в книгу также «Рентген» и «Давайте разденем елку» (ранее издавались ВААП).

Я думаю, что мамины работы — очень точное отражение времени, эпохи, в которую она жила, и они актуальны и сегодня. Я выросла с любовью к ней и ее творчеству, я выросла с ее произведениями, и мне не просто судить, держать дистанцию. Я рада, что книга наконец увидит свет. И я надеюсь, что мамино творчество не оставит читателей равнодушными.

Марианна Вера Яровская

Лос Анжелес. Декабрь 2015 года

Краткая биография

Яблонская Марианна Викторовна (1938–1980) — известная драматическая актриса, родилась в Ленинграде. Раннее детство прошло в блокадном городе, воспитывалась в детском доме. В 1955–1959 годах училась в Ленинградском театральном институте. Еще студенткой была зачислена в Театр имени Ленсовета, где сыграла ряд главных ролей в советских и зарубежных пьесах. Затем работала в ЦДТ и в Театре имени Маяковского в Москве. Наибольшее признание получило исполнение роли Негиной в спектакле «Таланты и поклонники».

В 1971–1975 годах училась на режиссерском факультете театрального училища им. Б. В. Щукина, осуществила несколько постановок, работала режиссером в студенческом театре МГУ им. Ломоносова.

Трудно установить, когда Марианна Яблонская начала писать — писала она всю жизнь, но только незадолго до смерти попыталась систематизировать написанное. Литературное наследие — повести, рассказы, пьесы, киносценарии, инсценировки, эссе, дневники, стихи. Многие ее повести и пьесы не закончены.

При жизни Марианна Яблонская успела подготовить к изданию рассказы, часть которых вошла в книгу «Фокусы», изданную в 1984 году издательством «Советский писатель». Книга имела успех, были рецензии («Новый мир», 1985, № 6). Некоторые другие рассказы вошли в книгу «Лето кончилось» (1992). Многие произведения Яблонской подвергались цензуре — вычеркивались целые страницы, когда речь шла о репрессиях 1937 года, о запрещенных абортах, об острых социальных темах. Цензуре предшествовали негативные внутренние рецензии.

Марианна Яблонская написала одиннадцать пьес, которыми заинтересовались многие театры страны и за рубежом. Четыре пьесы («Роль», «Рентген», «Давайте разденем елку», «Ожог») шли в театрах Москвы и Санкт-Петербурга. Также их ставили в Новосибирске, Орле, Воркуте, Кишиневе, Риге, Бухаресте (Румыния), Тель-Авиве (Израиль).

В книге «Сдаешься?» публикуется шесть пьес — «Роль» («Плюшевая обезьяна в детской кроватке»), «Черный апрель» (черновое название — «Прочь от него вперед по улице»), «Ожог», «Давайте разденем елку» и «Мать и Девушка» («Дефицит»).

С произведениями Марианны Яблонской были хорошо знакомы писатели Юрий Нагибин, Виктор Конецкий, Владимир Цыбин; актер Сергей Юрский; режиссеры Юрий Завадский и Петр Фоменко; критики Всеволод Сурганов, Александр Свободин.

Благодарности

Особая благодарность Сергею Рябокобылко, без которого публикация этой книги была бы невозможна.

Благодарю также Сергея Юрского, Бориса Есенкина, Татьяну Чурсину, Анну Нестерову, Мишу Заславского, Аркадия Яровского и Петра Фоменко, Марину Николаеву, Майю Туликову, Ольгу Цареву, Федора Варпаховского, Митчелла Блока, Наталью Лопатину, Джулиана Ловенфельда, Анну Герман и многих других, кто поддержал книгу и консультировал по вопросам, связанным с ее изданием.

_________

Памяти моих талантливых родителей, Марианны Яблонской и Аркадия Яровского.

Вклейки (фотографии, фотокопии документов)

С отцом Виктором Яблонским (1897–1941); мать Евгения Ницца (?–1942)

Виктор Яблонский в фильмах Юрия Тарича студии «Белгоскино» «Высота 88,5» (1932) и «Путь корабля» (1935)

С мачехой Верой Яблонской-Гольцевой

Виктор Яблонский в роли казака-пластуна в фильме «Чапаев» (1934) и в роли Левинсона в экранизации романа Фадеева «Разгром» (1931)

На последнем курсе Ленинградского театрального института им. А. Н. Островского (1959, крайняя справа в первом ряду)

Театр им. Ленсовета

• Рикка в «Юстине» по пьесе Х. Вуойлиоки

• Галка в «Щедром вечере» по комедии В. Блажека

Гек в «Приключениях Геккельбери Финна» по мотивам Марка Твена

С Георгием Жжёновым в «Фабричной девчонке» по пьесе А. Володина

Нина Фомина в «Миллионе за улыбку» по комедии А. Софронова

Нина в «Опасной профессии» по пьесе В. Соловьева

Фрагменты из черновика письма руководству Театра им. Маяковского

Одна из внутренних рецензий на пьесы Яблонской

«Плюшевая обезьяна в детской кроватке» в постановке театра им. Гоголя. В роли Флоринской Светлана Брагарник

«Рентген» в постановке Севастопольского драмтеатра им. Луначарского

«Плюшевая обезьяна в детской кроватке» в постановке Орловского академического театра им. Тургенева. В роли Флоринской Елена Полуэктова

Кадры из дипломного фильма «Сдаёшься?» Алексея Илюхина (1986, Киностудия им. Горького), ВГИК, курс Юрия Озерова

Две из страниц гранок с многочисленными цензурными купюрами, подшивка гранок и обложка первого сборника («Советский писатель», 1984)

Единственная прижизненная публикация: сказка «Дым», напечатанная в новосибирском журнале под псевдонимом М. Марьянинова

• Журнал с первой опубликованной пьесой («Плюшевая обезьяна в детской кроватке»)

• Сборник рассказов и пьес с послесловием Сергея Юрского (М., «Советский писатель, 1992)

С мужем Аркадием Яровским и дочкой Верой (Марианной)

Письмо Юрия Нагибина Аркадию Яровскому

Дорогой Аркадий Иосифович!

После долгих раздумий я решил написать то единственное, что будет правдой о моих отношениях с М. Яблонской. Я не понял ее, не оценил, как она того заслуживала. Я видел ее одаренность, видел значительного человека, но приблизиться к ней душевно не сумел. Наверное, потому и не смог ей помочь так, как это удавалось мне со многими: от В. Астафьева, Репиной до Георгия Семенова и Юрия Казакова. И я не стал ломаться, Яблонская достойна правды, и только правды. Пусть останется в Вашем архиве как мое покаяние.

Всего Вам доброго и дай Бог удачи, с уважением,

Ю. Нагибин

Июнь 1991

Содержание

Предисловие. Сергей Юрский • 5

РАССКАЗЫ

Сдаешься?! • 13

Путешествие • 42

Следы в веках • 74

Лето кончилось • 107

Мы с Варькой (Отрывки из дневника) • 139

В канун Нового года • 162

Ашкед (Рассказ мальчика) • 184

Фокусы • 198

Тополиный смех • 216

Черный апрель • 258

Провинциалка • 277

Анечка и Шенечка • 332

ПЬЕСЫ

Плюшевая обезьяна в детской кроватке (Роль) • 357

Рентген • 413

Мать и Девушка (Дефицит) • 452

Давайте разденем елку (Судебные прения) • 495

Черный апрель (Прочь от него вперед по улице) • 547

Ожог • 635

О Марианне Яблонской. Юрий Нагибин • 662

Послесловие. Марианна Вера Яровская • 664

Краткая биография • 668

Благодарности • 670

Примечания

1

Пьеса публикуется с сокращениями.

2

Второе название пьесы — «Прочь от него вперед по улице».

Content

Марианна Яблонская
Сдаёшься?
Рассказы, пьесы

Предисловие

РАССКАЗЫ

Сдаешься?!

Путешествие

Следы в веках

Лето кончилось

Мы с Варькой

В канун Нового года

Ашкед

Фокусы

Тополиный смех

Черный апрель

Провинциалка

Анечка и Шенечка

ПЬЕСЫ

Плюшевая обезьяна в детской кроватке (Роль)

Рентген

Мать и девушка (Дефицит)

Давайте разденем елку (Судебные прения)

Черный апрель

Ожог

О Марианне Яблонской

Послесловие

Краткая биография

Благодарности

Вклейки (фотографии, фотокопии документов)

Содержание

Примечания