Валентина Гутчина

Покаяние разбившегося насмерть

Глава 1. Сюрпризы декабря

Отгадайте без подсказки, что за дивный праздник, самый домашний и уютный, приходится на самые отвратительные за весь год метеоусловия в славном городе Париже? Полагаю, правильный ответ не проблема для тех, кто хоть раз побывал здесь под Рождество: промозглая сырость, тяжелое хмурое небо над головой, и повсюду, едва ли не в каждой витрине – классические вертепы с волхвами и колыбелью Спасителя, как иллюстрации сусальных грез детства.

В тот год сырой холод накрыл и Москву: я улетал из Домодедово пятнадцатого декабря, и российские погоды вовсю чудили: день за днем шли ледяные дожди, снег никак не желал покрывать улицы и проспекты, а москвичи в магазинах и транспорте отчаянно обсуждали этот холод, ледяную сырость и полное бесснежие: что же это за зима без снега?

Если честно, тогда я не строил никаких особых планов на приближавшиеся праздники и уж точно не собирался никуда уезжать из славной столицы нашей Родины. Все потому, что моя любимая девушка Соня Дижон вдруг без предупреждений и объяснений свалила к своей тетушке в Женеву, оставив меня, одинокого и обиженного, в Москве. А ведь, между прочим, ей ровно ничего не стоило пригласить меня с собой. Хотя бы из вежливости.

В конце концов, мужественно проглотив все свои претензии и глухие обиды, я настроился мирно провести рождественские каникулы в моем уютном домике, расположенном в зеленой зоне Москвы, в компании доброго друга и садовника Василия Щекина. Я даже начал вполне живо визуализировать, как все праздники буду лениво валяться на диване перед теликом с коробкой кукурузных хлопьев на животе, но тут все планы разрушил случай.

Должен отметить для тех, кто не в курсе, что мой отец, Жюль Муар, в отличие от моей русской мамы Маргариты Петрухиной, проживающей ныне в далекой жаркой Африке, – стопроцентный француз-парижанин, владелец косметической фирмы «Сады Семирамиды», где в отделе рекламы тружусь и я, Ален Муар-Петрухин. Салоны «Садов» раскиданы по всему земному шару, но самая крупная их сеть, разумеется, находится во Франции, в Париже, куда папик и порешил вдруг вызвать меня в срочном порядке незадолго до католического Рождества.

Он позвонил мне вечером четырнадцатого декабря, по своему обыкновению, начав речь издалека.

– Мой дорогой Ален, звоню, чтобы, во-первых, заранее поздравить тебя с приближающимся праздником светлого Рождества. Как принято, от всей души желаю тебе здоровья, благополучия, любви, а также успехов во всех твоих добрых делах и начинаниях…

Имея солидный опыт общения с мсье Муаром, я понял, что речь будет долгой, а потому поудобнее устроился в кресле в ожидании того торжественного момента, когда, наконец, отец сочтет нужным сообщить, что же у нас «во-вторых» и чего конкретно он желает от меня получить.

В целом его речь уложилась в рекордные три минуты пятнадцать секунд (не раз бывали намного более продолжительные монологи). Сдержанно расписав дивные красоты декабрьского Парижа, вскользь упомянув, что все прогрессивное человечество жаждет предрождественских скидок, он совершенно неожиданным виражом вдруг призвал меня принять личное участие в распродаже продукции «Садов» по сниженным ценам.

Я едва не поперхнулся.

– То есть ты хочешь сказать…

Он не дал мне договорить.

– Хочу сказать, что уже сегодня вечером вылетаю на Мальдивы на отдых – полагаю, вполне мною заслуженный! – и очень надеюсь, что мой дражайший сын лично возглавит рождественские распродажи в Париже на время моего отсутствия. Согласись, я и без того не слишком сильно загружаю тебя работой, всегда и во всем иду тебе навстречу. Вот почему…

Я как истинный стоик мужественно выслушал весь пассаж до конца, сдержанно вздохнув лишь под интонации финала.

– То есть ты хочешь сказать, что мне следует позаботиться о билете на ближайший парижский рейс?

Отец по-царски усмехнулся.

– Я хочу сказать, что уже оформил на тебя билет на завтрашний утренний рейс. Будь любезен, с вечера подготовь все необходимые тебе вещи. Спешу заметить, что также забронировал для тебя номер в отеле «Садов», что, как ты помнишь, расположен по соседству с нашим центральным офисом; при желании ты можешь воспользоваться любым из трех автомобилей в гараже нашей фирмы – помнится, ты всегда брал себе лимонный «Ситроен» …

Впору было расплакаться от умиления – все предусмотрел, обо всем позаботился! Я сдержанно поблагодарил отца за любовь и внимание, а он, выслушав меня, с облегчением и нескрываемой радостью сообщил, что все инструкции сообщит мне его секретарша мадам Лево, хотя я и сам все прекрасно знаю.

На этом наш разговор благополучно завершился, и мне в ухо запилили телефонные гудки. Только и оставалось, что, приняв волю отца, приступить к сборам в неожиданную командировку.

Признаюсь честно и откровенно: если для большинства нормальных людей поездка в Париж стала бы чудесным подарком, для меня она обернулась сущим наказанием. Стало быть, тем декабрем я был не совсем нормальный.

Глава 2. Первый волхв: Пьеро

Первые два дня в Париже пролетели незаметно: с утра до вечера я контролировал работу всех парижских салонов, где благодаря рождественским скидкам с утра до вечера толпились покупатели, требуя, чтобы каждая, самая незначительная покупка, была оформлена по-королевски. Само собой, я также принимал участие в рождественских акциях и лотереях, в ходе которых улыбался всем, как родным, тепло пожимал десятки чужих рук и проговаривал бесконечные восторженные речи, так что к завершению второго дня ощущал себя почти что ангелом небесным.

Вернувшись в свой номер вечером семнадцатого декабря, я без сил рухнул в подушки диванчика и, цапнув телефон, решительно настроился на серьезный разговор с женевской затворницей Соней. В конце концов, мы знакомы не один год, я не раз и не два доказывал свою вечную любовь и преданность, а потому имел полное право поинтересоваться планами светской львицы на Рождество. Заранее настроившись на позитивный, по душам, разговор, я улыбнулся и нажал на номер под названием «Моя любовь». Легкий писк, короткая пауза, долгие гудки…

Она ответила практически сразу, после первых трех гудков, словно сидела в обнимку со своим телефоном в ожидании моего звонка.

– Привет, Соня. Очень приятно слышать твое дыхание… Итак, с чего обычно начинают светский разговор – какие погоды нынче в Женеве?

Она вздохнула с ноткой грусти.

– Погода, как обычно в декабре, самые промозглые. И только представь себе: совершенно некому меня согреть…

Неплохое начало! Я приободрился.

– Что ты такое говоришь! Боже мой, что же ты делаешь в этой неприветливой Женеве – небось, бездельничаешь?

– Как обычно. А ты усердно трудишься?

– В поте лица.

Скажу честно и откровенно: при самых первых аккордах волшебного голоса Сони я ощутил волшебное головокружение – благодарение всем богам, она меня ждала, стало быть, пусть не по сумасшедшему, но все-таки любила! Чего еще нужно для счастья простому смертному?

Я поудобнее устроился на диванчике, с широчайшей улыбкой уставившись в белоснежный потолок.

– Полагаю, ты в курсе: чуть более половины всего христианского мира в эти дни готовится к католическому Рождеству…

– Позволю себе заметить, и к протестантскому.

– Само собой… Между прочим, ты планируешь праздновать Рождество в компании женевских протестантов?

Она небрежно хмыкнула.

– Честно говоря, я – Фома неверующий, потому особых планов на праздник не строю и бурно отмечать его не собираюсь.

Я хмыкнул в свой черед.

– Согласись, все цивилизованное человечество справляет Рождество не как великие адепты христианства. Это скорее добрая традиция цивилизованного мира – собираться семьей вместе с елкой, красным вином и запеченным гусем.

– Да уж! Учитывая мерзкую промозглость Женевы в эти дни, от запеченного гуся я бы сейчас не отказалась.

– Между прочим, я тоже не отказался бы, моя милая Соня, потому как в славном городе Париже сейчас все аналогично – сыро, холодно, сумрачно. И по этому поводу хочу предложить тебе…

Увы, небеса не дали мне шанса пригласить подругу в Париж для организации чудесных и дивных рождественских каникул с запеченным гусем и красным «Божоле»! В самый ответственный момент моей речи вдруг оглушительно затрещал мой гостиничный телефон. Пришлось, страстно извинившись, временно прервать разговор, клятвенно пообещав Соне перезвонить через пять минут.

Увы, пять минут растянулись на гораздо более долгий срок – звонил рядовой полицейский с просьбой немедленно подъехать к центральному офису «Садов», потому как перед его входом неожиданно обнаружился самый натуральный труп. Коню понятно, что после подобного известия я, моментально позабыв обо всех самых чудесных девушках и гусях, оделся за считанные секунды, рванув туда, откуда совсем недавно прибыл – на улицу Корве, семнадцать.

К моему прибытию перед нашим офисом красовались мигающие полицейские машины, а меня встретил мужчина средних лет, строго оглядев с ног до головы и протянув руку для пожатия.

– Комиссар Анжело. А вы, полагаю…

– Ален Муар-Петрухин; возглавляю рекламный отдел косметической фирмы «Сады Семирамиды».

Кивнув, комиссар молча двинулся вперед, жестом предлагая мне следовать за ним. И вот тут, приблизившись к центральным дверям нашего офиса и внезапно оказавшись перед картинкой, оставленной убийцей – затейником, я понял, отчего по телефону безымянный полицейский сообщил мне о преступлении таким таинственным полушепотом.

Для начала, полагаю, будет не лишним описать наш центральный вход. Здесь все солидно и добротно: высокая массивная дверь под навесом, рекламная вывеска косметической фирмы «Сады Семирамиды»; слева и справа – стеклянные витрины со всевозможной продукцией «Садов». В эти предрождественские дни на первом плане за стеклом красовалась также классическая кукольная композиция: мадонна с младенцем перед яслями, три волхва с дарами… Теперь же общую картинку дополнила еще одна неожиданная фигура: спиной к витрине, вытянув ноги, замер устроившись прямо на асфальте, собственно, один из волхвов – в натуральную человеческую величину, рядом с миниатюрой за стеклом он казался настоящим великаном.

– Внимательно рассмотрите лицо! Не обращайте особого внимания на грим и костюм, тут все просто: этот человек участвовал сегодня в рождественском спектакле центра социальной реабилитации… Ну что, вы его узнаете?

Вопрос комиссара прозвучал практически как утверждение. А вот я, сказать по чести, узнал этого волхва далеко не сразу, так мастерски он был загримирован: все лицо старика было покрыто золотистой краской, поверх которой коричневыми смелыми линиями нарисованы высокие густые брови и восточные очи, что уставились куда-то мимо нас с комиссаром. Дополняли образ приклеенная борода, фиолетовый хитон с многочисленными складками и высокий колпак, украшенный серебряными звездами.

Все это невольно напомнило мне рождественские дни в священные годы детства, когда отец неторопливо рассказывал нам с сестрой историю рождения Иисуса и явления к нему на поклон трех волхвов с богатыми дарами.

«Волхвов было трое: старец Каспар, Мельхиор – мужчина в расцвете лет, и совсем юный Бальтазар. Три возраста, три культуры. Каждый волхв принес богомладенцу свои щедрые дары…»

Кстати отметить, этот мертвый «волхв», присевший, вытянув ноги, у центрального входа конторы «Садов», был без даров – его пустые руки были смиренно скрещены на коленях. Каюсь: мне потребовалась едва ли не целая минута, чтобы понять, кто находится передо мной, не будучи в том уверенным на все сто процентов.

– Пьер Солисю?.. Неужели…

Комиссар кивнул, и мы еще пару минут молча пялились на мертвое тело в рождественском «оформлении». Сказать по правде, все это на какие-то минуты практически лишило меня дара речи.

История старика Пьеро – именно так называли его все в парижском офисе «Садов» – была классической иллюстрацией того, как может погубить человека избыток слепой родительской любви. Он родился в весьма состоятельной семье в солидном районе Парижа и с самых первых дней жизни был избалован подарками и деньгами, которые словно бы сыпались на него из рога изобилия. Родители обожали своего единственного дитятю и во всем старательно ему угождали, а он, ни грамма им за это не благодарный, чудил, как мог.

Его краткая биография в общем и целом была мне известна благодаря отцу, который познакомился с Пьеро в Сорбонне, где тот пару лет не столько учился, сколько усиленно развлекался, продолжая свое беспечное наслаждение легкой жизнью за счет щедрых предков.

«Уже тогда можно было легко догадаться, чем все это завершится, – с усмешкой рассказывал мне о своем однокашнике отец. – Пришло время, когда родители умерли; легкомысленный Пьеро быстро промотал оставленные в наследство денежки. Первое время он еще пытался заработать себе на бокал мартини, но практически сразу его энтузиазм благополучно иссяк: никаких знаний и умений у парня не было, никто особо не предлагал ему высокую оплату за несложный труд… А вот трудиться Пьеро совершенно не был приучен…»

Пьер Солисю повстречался отцу, когда обоим было уже по пятьдесят «с гаком», и отец, точно как я сейчас, не узнал бывшего сокурсника – на вид это был глубокий старик, одетый во рвань. Вот где проявились лучшие христианские качества Жюля Муара: он не просто пожалел приятеля дней своей юности, но взял его в контору «Садов» сторожем, позволив жить в комнатушке проходной и презентовав целый чемодан своих старых вещей, в которых Пьеро, побрившись-почистив перышки, смотрелся очень даже импозантно.

С тех самых пор Пьеро стал вполне приличным старцем: не пил ничего крепче кофе, тихо-мирно поживал себе в нашей конторе, ежедневно приветствуя каждого сотрудника «Садов» и интересуясь его здоровьем и благополучием.

Вот, собственно, и все, что я мог сообщить комиссару о трупе у дверей офиса, мастерски загримированного под волхва Каспара.

Выслушав меня, комиссар с важностью кивнул.

– Примерно то же самое сообщила мне мадам Лево. Кстати, вы не в курсе – насколько я понял, ее связывали с Пьером Солисю очень теплые, можно сказать, дружеские, отношения?

Я был в курсе и без проблем просветил по этой части комиссара. Дело в том, что секретарша моего отца мадам Лево – добрейшая женщина пятидесяти трех лет, душой и сердцем жалеющая всех несчастных и обездоленных. К примеру, она ежедневно подкармливает бездомных кошек и собак в своем дворе, а всех встречных малышей по дороге на работу угощает различными сластями. Само собой, и беднягу Пьеро мадам Лево сразу же взяла под свою опеку, регулярно принося ему домашнюю выпечку и сочувственно охая на все его покаянные монологи.

С улыбкой выслушав меня, комиссар вновь кивнул.

– Полагаю, мы можем полностью доверять словам вашей служащей. Завтра утром я направлю к вам в офис своего инспектора, чтобы еще раз взять показания в спокойной обстановке. Сейчас мадам Лево очень взволнована, а потому ее показания немного сумбурны…Дело в том, что номер ее телефона был у вашего сторожа и буквально за несколько секунд до собственной смерти он ей позвонил…

– За несколько секунд…

Я едва не поперхнулся от удивления.

– Вот это история! И что же он ей сказал?

Комиссар потер переносицу.

– По словам мадам Лево, он задыхался, словно бежал, и проговорил всего несколько слов, нечто в духе «Мадам Лево, тут у нас такое!». Практически сразу после этого связь оборвалась…

Без проблем представив себе, что почувствовала при этом наша добрая секретарша, я улыбнулся.

– Наверняка после этого мадам Лево ужасно разволновалась и бросилась назад в контору, даже если из-за этого пришлось разругаться с собственным супругом. А, прибыв на место, она обнаружила труп бедняги Пьеро…

Комиссар кивнул.

– Все так и было, только вот с супругом ей не пришлось ругаться – по ее словам, у мсье Лево как раз сегодня ночное дежурство и дома его не было. Наткнувшись на тело Пьеро, добрая женщина едва не потеряла сознание, тут же поспешив до ближайшего полицейского участка… Извините…

У комиссара затрещал телефон, и он поспешно отошел, отрывисто давая указания. Рассеянно прислушиваясь к доносившимся репликам, я взволнованно разглядывал мертвого старика.

Что ни говори, в смерти лицо Пьеро приобрело некую мудрость и величие спокойствия, а в его навеки застывших глазах читалось легкое удивление. Может, он и убегал от какого-то неизвестного злодея, но, судя по всему, все-таки до конца не мог поверить, что в итоге его ждет смерть.

– Могу я поинтересоваться, – я взял слово, как только комиссар завершил свои переговоры, – если не секрет, от чего он погиб?

Пару секунд комиссар сурово смотрел на меня, словно решая, стоит ли сообщать любопытному подобные сведения. В конце концов, он пожал плечами.

– Осмотр патологоанатома был поверхностный, но я могу ответить на ваш вопрос, тем более, данная информация появится уже в утренних газетах. Несчастный старик был зарезан – как отметил врач, аккуратнейший сильный удар узкого ножа пришелся точно под сердце. Убитый, скорей всего, даже не успел почувствовать боль – смерть была мгновенной.

Я перевел дух. Зарезан! Вот уж с чем совершенно не ассоциировалось это спокойствие и легкое удивление. Словно прочитав мои мысли, комиссар наклонился, в свою очередь, разглядывая лик покойника.

– Согласитесь, все это выглядит так нереально – и костюм убитого, и его грим, и то, что он, несмотря на то, что, скорей всего, убегал от убийцы, в итоге словно не ощутил ни грамма страха…

Мы обменялись взглядами. Между тем время приближалось к десяти вечера; чтобы зафиксировать наши показания, я пригласил комиссара пройти в офис, где мадам Лево уже приготовила для всех порцию кофе. Я предоставил стол в распоряжение полиции, и, согревшись кофе, мы все оформили без малейших проблем. Ровно в десять-двадцать-пять нас с мадам Лево отпустили восвояси.

– Бог мой, вы видели беднягу Пьеро? – неутешно покачала головой славная женщина, промокая платком припухшие от слез глаза. – Кто бы знал, что ему суждено так ужасно умереть! Ведь для него это был особый вечер – он играл роль волхва в любительском спектакле.

Я ободряюще улыбнулся.

– Комиссар что-то говорил мне о любительском спектакле, но если честно, я не совсем в курсе…

Добрая женщина тут же поспешила меня просветить.

– Дело в том, что «Сады Семирамиды» оказывают поддержку реабилитационному центру, на базе которого не так давно открылся театральный кружок. Наш Пьеро сразу же туда записался. И вот вчера у них была премьера. Пьеро звал меня, даже приносил пригласительные билеты, но я отказалась – мой муж как раз сегодня на работе, а я, признаться, очень не люблю одна возвращаться домой в поздний час. И вот, сами видите, какая злая ирония: мне все-таки пришлось на ночь глядя ехать сюда для того, чтобы увидеть….

Мадам Лево не договорила, горестно всхлипнув.

– Господи, а ведь если бы мой Филипп сегодня был свободен, мы вместе отправились бы на спектакль на нашей машине, и тогда, возможно, бедняга Пьеро остался бы жив! Ведь он от кого-то отчаянно убегал! До сих пор у меня в ушах его задыхающийся голос: «Здесь такое творится!.. Бог мой!» …

Она подняла на меня глаза, безутешно всхлипнув.

– Знаете, мсье Муар, наш Пьеро был великим безбожником, всегда добродушно подсмеивался над христианскими обычаями да праздниками, даже над своей ролью волхва. Что же там такое произошло, что в последние минуты собственной жизни он вдруг вспомнил бога?..

Она прижала обе руки к груди. Я произнес успокаивающую речь на тему «все проходит, пройдет и это», ободряюще потрепал добрую женщину по плечу, простился с ней и поспешил в свой номер в отеле. Сразу по прибытии попытался в очередной раз созвониться с Соней, но на этот раз все попытки оказались безуспешными – любимая упорно не отвечала на мои бесконечно длинные звонки. Как говорится, кто не успел, тот опоздал.

С тоской сердечной я лег спать и до самого утра следующего дня о бедняге Пьеро не вспоминал.

Глава 3. Три волхва

Для посторонних глаз я – суперуспешный москвич, живущий не вылезающий из Парижа; между тем я – самый обычный человек, в общем и целом довольный своей жизнью и с особой ностальгией вспоминающий волшебные годы детства, связанные со счастливо-бесконечными летними каникулами в деревне.

Почти каждое лето мы с младшей сестрой Ольгой проводили в деревне у бабушки Вари и были бесконечно счастливы, ежедневно купаясь на речке, объедаясь бабулиной щедрой выпечкой и с восторгом слушая ее присказки да рассуждения за жизнь.

«Мы живем, как будто сочиняем свою чудесную сказку – сами себе выдумщики! – говорила она, энергично вымешивая на столе белоснежный ком упругого теста. – Потому и жить надо с радостью и верой в лучшее, не хмуриться да не злобиться. Во что веришь, то и получаешь! Говорю вам: мы сами притягиваем к себе все чудеса да диковины нашей жизни!»

Эти слова припомнились мне, как только я проснулся в сумраке утра следующего дня. На календаре было восемнадцатое декабря, на часах – семь «с копейками»; в спальне номера царили тишина и легкий полумрак, мебель и обстановка слабо прорисовывались от чуть посветлевшего квадрата окна. Я лежал на спине и, не торопясь открыть глаза, улыбался, вновь слыша лукавый голос бабули и обещая самому себе строго следовать ее наказам.

«Да разве мало вокруг нас разного дивного да хорошего? Какие пироги вкусные и душистые, а на лесной поляне цветы глаз радуют, а земляника какая сладкая! А как славно пить крепкий чай или по горячему песочку бродить босичком или ледяной снежок с ладони слизывать… Всего хорошего и не перечислишь! Главное – замечать все это да не забывать благодарить небеса»

Тепло и шелковистость невесомого одеяла, уютная тишина, плавно светлеющее окно, перспектива нового дня с его хлопотами и приятными перерывчиками на ароматное кофепитие – все это я заранее ощущал и предвкушал, блаженно улыбаясь с закрытыми глазами.

В итоге к тому времени, как нужно было подниматься и отправляться в офис, все во мне было настроено на позитив, а после дивного завтрака в ближайшем кафе, где, кажется, сами стены были пропитаны чудесными ароматами, я улыбался улыбкой вполне счастливого человека. Вот почему, пройдя в приемную офиса и завидев миниатюрную негритянку рядом со столом мадам Лево, я и не подумал вспомнить про вчерашние трагические события.

Между тем мадам Лево поспешила представить гостью, с широкой улыбкой протянувшую мне руку для пожатия:

– Мсье Ален, это мадмуазель Алиса Лимбо. Она ждет вас в связи со вчерашним…Ну вы же помните – в связи со всем тем ужасом.

Я еще вежливо улыбался в ответ на ослепительную белозубую улыбку девицы, в то время как смысл слов секретарши медленно, но верно доходил до меня, давая возможность сложить все вместе: полицейская форма гостьи плюс то, как она поторопилась вставить свой полицейский чин, мягко поправив мадам Лево: «Не мадмуазель – инспектор Лимбо!».

В конце концов, я благополучно припомнил все мрачные события и глубоко вздохнул, учтиво склонив голову перед гостьей.

– Очень приятно. Мсье Муар…

Скажу честно: никогда не имел слабости к представительницам жаркой Африки, влюбляясь исключительно в европеек. Главное же – не люблю барышень-полицейских. Так что, сами понимаете, я тут же вспомнил обо всех суперважных делах, запланированных на сегодня, весьма выразительно бросил взгляд на часы и, мимолетно нахмурившись, сделал пригласительный жест инспектору в направлении двери моего кабинета:

– Вы хотели побеседовать, инспектор Лимбо? Пожалуй, я могу выделить вам несколько минут. Пройдемте…

Как только за нами закрылась дверь, я принялся хлопотать, заряжая свой кофейный аппарат и вполглаза наблюдая, как, заложив руки за спину, инспекторша осматривает картины на кофейные темы, развешенные у меня по стенам, под финиш опустившись в мое любимое кресло у окна, заставив меня стоически поджать губы.

– Полагаю, вы не против чашечки кофе?

Вместо ответа она кивнула все с той же ослепительной улыбкой.

– С сахаром?

– Без. Спасибо, мсье Муар…

– К сожалению, сегодня я без выпечки к кофе.

Очередная улыбка и кивок.

– Что вы, напротив, это прекрасно! От выпечки под кофе можно запросто потерять форму.

Приняв из моих рук чашечку ароматного кофе, она осушила ее несколькими глотками, все с той же ослепительной улыбкой поставила чашку на столик и тут же деловито скрестила руки на груди.

– Итак, мсье Муар, комиссар Анжело отправил меня с поручением показать фотографии трех волхвов вам, а также всем работникам вашего офиса с просьбой ответить на вопрос: знакомы ли они кому-то из вас? Встречались ли когда-либо, где-либо? Будем очень благодарны за честное сотрудничество.

Услышав эту реплику, я невольно нахмурился.

– Извините, я не ослышался – трех? Фотографии трех волхвов? Но вчера мы видели только одного – нашего Пьеро. Не хотите же вы сказать, что…

Она с важностью кивнула.

– Я хочу сказать, что вчера, как только комиссар Анжело вернулся в отделение, нам поступило еще одно известие: в маленьком сквере неподалеку от центра социальной реабилитации, где вчера вечером проходил рождественский спектакль, священник храма святого Павла, что при клинике центра, кюре Дидье, возвращаясь домой после вечерней службы, едва не лишился чувств, внезапно оказавшись перед двумя волхвами. По его словам, оба сидели на одной скамейке, откинувшись на спинку и уставившись в небо широко распахнутыми глазами…

Инспектор Лимбо на пару секунд «погасила» свою улыбку, пристально уставившись на меня.

– Что бы вы ощутили после подобной «находки»? Кстати, полагаю, вы в курсе: и центр, и сквер располагаются в двух шагах от вашего офиса.

Я кивнул.

– Да, разумеется, мне приходилось бывать на улице Мариетт, и мимо сквера я проходил много раз.

Так оно и было: если выйти из нашего офиса и пройти по улице Корве до ближайшего поворота, тут же попадешь на улицу Мариетт, где первым бросится в глаза ярко-оранжевый квадрат одноэтажного здания, в котором, насколько я был в курсе, и располагался центр социальной реабилитации. Если же от центра пройти буквально несколько шагов в направо, то сразу окажешься перед чугунными воротами крошечного сквера, выходящего другой своей стороной на госпиталь святого Павла с небольшим древним храмом при нем – и госпиталь, и храм также относятся к оному центру. Так что моя гостья была абсолютно права: наш офис, центр и сквер расположены в двух шагах друг от друга.

Между тем инспектор Лимбо достала из своей сумочки и, пройдя к моему столу, разложила на нем несколько снимков. С жизнерадостной улыбкой вернувшись в кресло, она вновь уставилась на меня блестящими черными глазищами, явно наблюдая за реакцией. Разумеется, я, склонившись над снимками, постарался выглядеть безупречно: умный, вдумчивый мачо.

На снимках кроме уже «известного» мне трупа Пьеро в разных ракурсах были зафиксированы два других: парни все в тех же костюмах волхвов сидели рядышком на скамье в сквере, откинувшись на спинку. Обнаруживший их священник выразился очень точно: оба уставились в чернильницу неба широко распахнутыми глазами. И первый – судя по гриму и общему виду, волхв №2, представитель среднего возраста Мельхиор, и второй – юный волхв по имени Бальтазар, никогда не встречались на моем жизненном пути; их последние по жизни посиделки на скамье были освещены ночными звездами и одиноким фонарем рядом со скамейкой.

Я поднял взгляд на инспекторшу.

– Увы! Никогда не встречал обоих. Полагаю, все трое участвовали в том самом любительском спектакле, о котором рассказывала мне мадам Лево… Насколько я понимаю, поскольку данный театральный кружок действовал на базе центра социальной реабилитации, стало быть эти двое парней, как и наш Пьеро – из категории неблагополучных?

Она только усмехнулась.

– Так точно, мсье Муар. Действительно, вчера в любительском театре под названием «Луна» при реабилитационном центре состоялась премьера спектакля «Визит трех волхвов», в котором три наших трупа играли свои роли. Сегодня с самого утра комиссар Анжело успел допросить режиссера театра и сделал первое сообщение для прессы, призвав к сотрудничеству. Все три жертвы были убиты на улице, значит, кто-то вполне мог что-то видеть.

Что ни говори, а у этой инспекторши была на редкость жизнерадостная улыбка. Признаюсь честно, если бы я наблюдал за ней издалека, не слыша то, что она мне говорила, то мог бы поспорить на что угодно, что барышня просто рассказывает забавные анекдоты.

– При этом хочу отметить, что, судя по рассказу охранника реабилитационного центра, спектакль завершился около восьми вечера. Поскольку все три жертвы не сняли ни костюмов, ни грима, значит, они были убиты практически сразу после спектакля. Стало быть, можно сделать простой вывод: скорей всего убийца присутствовал на премьере. Как вам это?

Я невольно усмехнулся: славно, что эта улыбчивая инспекторша разом вывалила все известные полиции сведения передо мной, простым смертным. Как говорится, мелочь, а приятно. Пришлось в ответ задумчиво кивнуть, одарив дивчину мудрым благодарным взглядом.

– Благодарю, инспектор, за доверие! Вы сообщили мне столько любопытных сведений! – я склонил голову. – Полагаю, сегодня вы будет проводить допросы всех тех, кто был на спектакле.

Она кивнула, одновременно весело рассмеявшись, беспечно махнув своей шоколадной ручкой.

– Никакого разглашения тайны следствия, мсье Муар! Все эти факты уж сегодня появятся во всех парижских газетах. Во-первых, потому что всех замешанных в этом деле мы не сможем принудить молчать, когда их начнут потрошить журналисты, а, во-вторых, потому что подобные публикации могут дать нам дополнительную полезную информацию: возможно, кто-то знает еще нечто интересное по данному делу и поспешит поделиться ценной информацией с нами. Ведь, как вы сами только что отметили, «актеры» любительского театра «Луна» – подопечные реабилитационного центра, то бишь бывшие наркоманы, алкоголики и отбывавшие уголовное наказание личности. Кстати, спешу отметить, что данные сведения также ни для кого не секрет, в том числе и для прессы…

Я сдержанно улыбнулся. Честно говоря, девушка могла бы и промолчать на счет того, что сообщила мне только общеизвестные факты, хотя, разумеется, это меня нисколько не задело. И вообще, вся эта история с убитыми волхвами совершенно меня не заинтересовала; кроме того, на сегодня у меня намечалось слишком много дел, чтобы продолжать беседу с улыбчивой инспекторшей.

В очередной раз бросив выразительный взгляд на часы, я взял все фотографии и, извинившись, вышел, попросив мадам Лево показать снимки всем нашим сотрудникам, после чего доложить о результатах нам. А пока, вернувшись в кабинет, я в очередной раз зарядил кофеварку и предложил гостье организовать круассаны. Вежливо отказавшись, она деловито скрестила руки на груди.

– Позвольте задать вам несколько вопросов, мсье Муар, – даже задавая вопрос, она продолжала жизнерадостно улыбаться, словно речь шла не об убийстве, а о чем-то милом и забавном. – Комиссар Анжело дал мне прочитать протокол ваших вчерашних показаний, но я кое-что хотела бы уточнить. Во-первых, как я поняла, вы встречались с покойным Пьером Солисю каждый день, обмениваясь лишь приветствием и самыми общими фразами. Между тем, вы сами сказали, что ваш отец рассказывал вам о его судьбе. Неужели вы ни разу не интересовались его жизнью, не спрашивали, к примеру, чем он занимается по вечерам, с кем общается, где бывает?

Я улыбнулся в свой черед.

– Увы! Об этом наверняка знала только мадам Лево, потому как первой приходила в наш офис, и Пьеро немедленно поднимался к ней в приемную, усаживаясь на стул для посетителей. Она тут же угощала его кофе, прибавляя к нему что-то из выпечки, которую всегда приносила с собой из дома специально для Пьеро. Под кофе они беседовали по душам, но как только появлялся отец или я, Пьеро тут же уходил. Собственно, отец лишь однажды рассказал мне о нем, и больше эту тему мы с ним никогда не обсуждали – разве что мадам Лево могла к слову сказать, что Пьеро пришел в восторг от ее шоколадных хлебцов.

Инспектор Лимбо кивнула.

– Значит, в какой-то мере он вас побаивался?

Забавное предположение. Сколько живу, не помню, чтобы кто-то меня побаивался, хотя порой это было бы нелишним.

– Не думаю, инспектор. Просто у нас в офисе царит дух рабочей дисциплины: мы приходим работать, а не бесконечно точить лясы. Пьеро это уважал, точно так же как очень ценил свое место. Он всегда приветливо здоровался со мной (и с моим отцом также), интересовался, все ли у нас в порядке, а, услышав стандартный ответ, желал удачного дня, после чего спускался в свою комнату. Больше мы его практически не видели и, честно говоря, даже и не вспоминали – у нас действительно много работы, инспектор.

Инспектор Лимбо все с той же своей «фирменной» улыбкой наблюдала, как я разливаю кофе и протягиваю ей чашку.

– Благодарю, у вас чудесный кофе… Вы знаете, что любопытно? Мадам Лево немало рассказала нам о Пьеро – о его молодости, о том, что он жалел о бездумно прожитых годах, о том, что было время, когда он пил, едва не превратившись в законченного алкоголика… Между тем до визита к вам я успела обмолвиться парой слов о нем с психотерапевтом реабилитационного центра мсье Молю, который сообщил мне лишь один-единственный факт: Пьер Солисю успешно избавился от алкогольной зависимости, не пил ничего крепче кофе. Больше психотерапевт центра ничего не мог сказать о покойном. В таком случае, по всему выходит, что ваша мадам Лево была для покойного лучшим психологом, раз именно ей он рассказывал про всю свою жизнь, делился всеми переживаниями?

– Признаться, это меня не удивляет, – пожал я плечами. – Мадам Лево – добрейшей души человек, не хуже любого священника способная выслушать исповедь всех раскаявшихся. Ну, а я – я не психотерапевт и не мадам Лево, потому со мной Пьеро не стремился лишний раз побеседовать. Все, что мне известно о нем, я уже сообщил, больше, увы, ничем не могу помочь следствию…

Мы улыбнулись друг другу, допили свой кофе, и тут, как нельзя кстати, предварительно стукнув в дверь, появилась мадам Лево, чтобы вернуть инспектору фотографии и торжественно сообщить, что никто из сотрудников офиса не может сообщить ничего относительно трупов.

– Бог мой, многие не признали даже Пьеро, хотя, конечно, его далеко не все из наших работников знали, ведь он, как только начинался рабочий день, тут же уходил, и больше никто его не видел – не слышал, – всплеснула руками мадам Лево, тут же платочком промокнув мгновенно повлажневшие глаза. – Бедный Пьеро! Никак не могу поверить, что все это на самом деле, а не просто мой дурной сон…

Инспектор Лимбо энергично поднялась со своего места, успокаивающе похлопала секретаршу по плечу, тут же развернувшись ко мне.

– И еще одна просьба: я хотела бы побеседовать с вашим сотрудником по имени Франсуа Шюни. Полагаю, он на месте?

Если честно, этот человек был лично мне не знаком, хотя нечто, связанное с его именем, смутно кольнуло. Но, разумеется, я не подал и виду, с улыбкой уставившись на инспекторшу.

– Полагаю, на месте. А о чем конкретно вы хотели бы с ним побеседовать, если это не секрет?

Она лукаво склонила голову к плечу.

– Не секрет – о вчерашнем спектакле, на котором ваш мсье Шюни, судя по списку приглашенных, должен был присутствовать…

Она еще договаривала фразу, а я понял, почему имя данного сотрудника показалось мне смутно знакомым. Ну, конечно! Во время своего звонка отец вскользь отметил, что на всех мероприятиях нашего «подопечного» центра социальной реабилитации «Сады» представляет «молодой и приятный» бухгалтер Франсуа Шюни. «Ты ведь знаешь, мой дорогой Ален, – усмехнулся отец, закрывая эту тему, – я терпеть не могу всех этих реабилитирующихся преступников и алкоголиков. Так что милейший Шюни для меня – настоящая находка!».

Я кивнул, одновременно протягивая руку по направлению двери.

– Идемте, инспектор! Я проведу вас к нашему милейшему мсье Шюни. Осторожно! Это на редкость обаятельный молодой человек.

Глава 4. Слухи из «Бейрута»

Между тем мой рабочий день продолжался. Благополучно выкинув из головы все связанное с убийствами, я в очередной раз с головой окунулся в рекламные акции «Садов», сделав курирующий объезд основных салонов.

Всюду царила классическая предпраздничная лихорадка, толпы покупателей энергично раскупали продукцию нашей марки, так что продавцы салонов к вечеру трудовых будней оставались без ног, о чем и спешили первым делом сообщить мне при каждом моем визите.

Прихватив с собой финансовые отчеты и вкратце просмотрев их прежде чем передать в бухгалтерию центрального офиса, я не хуже всех остальных ощутил себя полностью выжатым лимоном, порешив, что на сегодня достаточно потрудился и могу устроить для себя роскошное угощение.

Простившись с мадам Лево, я взглянул на часы (шел шестой час пополудни) и направился в симпатичный ресторан «Бейрут», владеет которым мой давний друг – этнический ливанец Рафик, в давние советские времена получивший высшее образование в некогда могучем СССР и до сих пор с легкостью болтающий по-русски. Кроме этого славного таланта, Рафик великолепно готовит, в том числе блюда русской и украинской кухни.

Как это у нас заведено, едва я вошел в «Бейрут» и занял свое традиционное место у окна, Рафик тут же нарисовался передо мной и, подмигнув, сообщил, что сегодня, как по заказу, в меню есть чудесный украинский борщ со сметаной и галушки на второе. Сами понимаете – я едва не застонал, предвкушая дивное блаженство поглощения всех этих шедевров кулинарии.

Деликатно оставив меня одного на время трапезы, под десерт с кофе Рафик вновь появился, неторопливо устроившись в кресло напротив и проговорив с деланным безразличием:

– Не могу поверить слухам, мой дорогой. Но все мои знакомые, как один, повторяют ужасную новость: в Париже появился убийца на религиозной почве – если можно так выразиться. Говорят, он убивает всех самодеятельных артистов, изображающих рождественских героев. При том знатоки утверждают, что этот маньяк обитает в подвалах центрального офиса косметической фирмы «Сады Семирамиды». Надеюсь, ты успокоишь мою несчастную душу?

Я только хмыкнул.

– После славного обеда в «Бейруте» – с легкостью! Во-первых, спешу заверить, что лично я никого не убивал…

– Благодарю небеса! – картинно взмахнул руками Рафик.

– Во-вторых, насколько мне известно, все с точностью до наоборот: перед офисом «Садов» обнаружилась одна из жертв маньяка, отнюдь не убийца! Ну, а на два других трупа наткнулся в сквере, что расположен по соседству, бедняга кюре, для которого это оказалось настоящим шоком… Так что религиозный оттенок в этом деле явно присутствует, – тут я многозначительно приподнял бровь. – Убиты три человека в костюмах рождественских волхвов, их обнаружил в ледяном парке на ночь глядя священник, возвращаясь после вечерней службы в храме…

Рафик цокнул языком.

– Вот именно! Три трупа – три волхва. Между прочим, как говорят, зарезанные бедняги играли свои роли в любительской постановке к Рождеству, организованной театральным кружком при реабилитационном центре. Убийство произошло в короткий промежуток времени, а потому многие газеты высказывают предположение, что убийца находился среди зрителей. В таком случае, вполне возможно, убийца никакой не маньяк – просто лично ему не пришлась по душе игра именно этой троицы.

Я ощущал почти блаженную сытость, с наслаждением вдыхая аромат кофе. В такой обстановке самые ужасные преступления казались лишь печальной сказкой, а не жестокой реальностью.

– Все может быть, – делая первый глоток божественного кофе, подмигнул я. – Действительно, бездарная игра кого угодно может довести до преступления, а если спектакль – на религиозную тему, то даже смиренный христианин возьмет в руки меч. Бездарно играть великих волхвов, которые первыми преклонили колена перед Спасителем!..

С мирной улыбкой Рафик придвинул ко мне корзинку с чудесной пахлавой – традиционный десерт под чашечку кофе.

– Религия – великое таинство; вера может вдохновить на великий подвиг и…на великий грех! Я лично знаю немало мусульман, которые легко могут убить за малейшую насмешку над их верой. А здесь исполнителями ролей волхвов были бывшие наркоманы и алкоголики – чем не насмешка над верой?.. Но – в сторону шутки! Если говорить серьезно, то, как ни крути, этот убийца – ненормальный тип. Согласись, разве придет в голову нормальному человеку убивать героев вечной доброй сказки о чудесном рождении бога?!

Я с удовольствием уплетал дивную, благоухающую медом пахлаву, добродушно улыбаясь старому приятелю.

– Полагаю, каждый убийца по-своему ненормален. Вот ты, к примеру, мог бы взять да зарезать живого человека? То-то же…

Тут я многозначительно прищурился.

– Мне интересно, а что еще говорят твои соседи да знакомые? Подумать только, преступление было совершено только вчера, на ночь глядя, когда девяносто девять процентов благополучных парижан мирно сидели по своим домам перед телевизорами, укутавшись в пледы, а уже сегодня все дружно обсуждают подробности убийств! Само собой, понятно, что вездесущие журналисты успели все красочно расписать в сегодняшних газетах, потому как – и это сообщила мне сегодня симпатичная инспекторша – полиция практически ничего от них не скрыла…

Рафик рассмеялся.

– Да, дорогой мой Ален, ты абсолютно прав: все подробности преступления я узнал не от приятелей, а из парижских газет, которые вышли буквально час назад – именно они рассказали миру об ужасном убийстве трех волхвов. В нескольких изданиях имеется не только подробная информация обо всех подробностях преступлений, но и снимки трех несчастных жертв.

– Послушай, ты меня заинтересовал, – я подмигнул приятелю. – Признаюсь, у меня не было времени размышлять обо всем этом, хотя «Сады» и оказались замешаны в преступление из-за бедняги Пьеро. Если честно, у меня просто не было на это времени. Но теперь, после твоих расспросов да рассказов я, пожалуй, прикуплю пару-тройку «горяченьких» газет и почитаю перед сном, как представляют это тройное убийство парижские акулы пера.

Рафик неторопливо разлил по нашим чашечкам новую порцию кофе из витого медного кофейника.

– Уверен, тебе будет интересно. Это как хороший детектив реальной жизни. Все мои знакомые с нетерпением ждут следующий выпуск. В сегодняшней прессе было не так много информации о жертвах и о главных подозреваемых, зато завтра, я уверен, статьи будут вдвое, а то и втрое больше! Полагаю, этому тройному убийству отдадут первые полосы все главные парижские газеты. Подумай сам: убийство под Рождество героев евангельской истории!

– Что ж, в таком случае обязательно прикуплю выпуски, перед тем как отправиться домой на боковую.

Я поднялся, душевно поблагодарив Рафика за чудесный обед и дружеское общение. На прощанье мы хлопнули друг друга по плечам и распрощались, довольные собой и всем миром.

Несмотря на черное небо и ярко светящиеся огни фонарей там и тут, время было еще детское, и я решил прогуляться в район того самого центра социальной реабилитации, где вчера разворачивались главные действия зловещего убийства, чтобы просто бросить взгляд на афиши ныне знаменитого театра «Луна» и, возможно, даже зайти в здание. Чисто из любопытства.

Под промозглым холодным ветром я добежал до места в считанные минуты, в очередной раз убедившись, что все три трупа действительно находились недалеко друг от друга, как говорится, в двух шагах: «Бейрут» находится по соседству с офисом «Садов», откуда до реабилитационного центра я добежал за три с половиной минуты, а уже приближаясь к дверям входа, увидел витые чугунные ворота в сквер, в этот час ярко освещенные парочкой фонарей.

Повторюсь, я собирался лишь пройти мимо, что называется, бросить любопытный взгляд, но неласковая погода внесла свои четкие коррективы: изрядно продрогнув пусть и за кратчайшую пробежку, я поспешил заскочить в центр, чтобы хоть немного согреться после пронизывающего ветра. И вот тут выяснилось, что не зря канун рождественских праздников во всем мире почитается волшебным временем – произошло самое настоящее маленькое чудо.

Только шагнув на порог центра, я в буквальном смысле слова столкнулся лоб – в – лоб с парнем богемного вида: длинные светлые волосы, прихваченные в хвост, двухдневная щетина, черный китель и шарф, небрежно накрученный вокруг шеи. Пару секунд мы молча пялились друг на друга, пока, наконец, волосатик не воскликнул на безупречном русском:

– Кого я вижу! Вот так встреча…

Тут и до меня дошло, кто стоял передо мной – Андрей Бессонов, окончивший режиссерский факультет всероссийского института кинематографии, единственный из кинодеятелей умудрившийся заснять меня в десятиминутном ролике в мой первый год учебы на актерском факультете того же вуза. Хочу отметить, что во ВГИКе я проучился только один курс, быстро осознав, что лавры киногероя – не моя стезя, а потому тот самый мини-фильм на сегодняшний день – мое единственное явление народу в актерском амплуа.

Сами понимаете, встреча обрадовала нас обоих: мы крепко обнялись, расхохотались, после чего направились прямиком в ближайшее кафе, чтобы отметить встречу согревающим глинтвейном. Вот тут, после второго бокала классического рождественского напитка, я и услышал историю убитых волхвов глазами русского режиссера, творящего в Париже.

Глава 5. Откровения Андре Бессона

Уютно устроившись за столиком у окна и заказав глинтвейн, под первый бокал мы ностальгически вспоминали нашу юность вольную во ВГИКе, счастливые ночные бессонницы и дерзкие мечты. Отведя душу, переключились на криминал сегодняшнего дня.

– Елы-палы, вот это был подарочек, когда сегодня утром ко мне явились ажаны, чтобы сообщить ужасное известие: вчера за какие-то считанные минуты кто-то отправил на небеса троих моих практически гениальных актеров!

Андрей стукнул кулаком по столу, картинно откинув назад прядь волос, высвободившуюся из буйного хвоста на затылке. Свирепо прищурившись, он погрозил кому-то невидимому крепким кулаком.

– Знал бы, кто их убил – лично свернул бы кретину шею! Интересно, что они кому не так сделали? Клянусь: и Пьеро, и Мишель, и даже паршивец Ник, обладавший на редкость пакостным характером, были так влюблены в театр, что на репетициях и выступлениях забывали обо всем на свете! Я лично написал сценарий рождественского спектакля «Визит трех волхвов», и, честно скажу, был чертовски доволен тем, как ребята отыграли свои роли!

Он немедленно поднялся во весь свой немалый рост, распрямив широченные плечи и патетически вытянув перед собой руку.

Как влюбленных ведет мечта,

Одиноких зовет тоска,

Так нас во тьме кромешных ночей

За собою вела звезда!

Он продекламировал это приятным баритоном на французском с легким акцентом. И тут же, в считанные секунды, сменил позу: с умиленной улыбкой молитвенно сложил у груди ладони, чуть наклонившись вперед – именно так мудрый старец склоняется над младенцем:

Малыш – начало новой жизни,

Тот чистый лист, что старт дает

Любви, надеждам, думам чистым,

Тот свет, что нас ведет вперед!..

Следующая поза – Андрей развел руки в стороны, с просветленной улыбкой глядя прямо перед собой.

Любовь – тот стимул каждой веры,

Что силы смертным всем дает

Творить и жить, и верить в счастье,

В мечты волнующий полет…

Скромно откланявшись в ответ на мои аплодисменты, Андрей вновь бухнулся на свое место, отхлебнув добрый глоток глинтвейна.

– Хочу особо отметить, что гениальнее всех отыграл свою роль малыш Нико: он произнес свой – к вашему сведению, самый патетический, монолог и… И заплакал с такой, знаешь ли, практически ангельской улыбкой на лице! Ты не представляешь, какой это имело эффект! Парень стоял и плакал над младенцем в купели, по его лицу беззвучно катились крупные слезы, а вместе с ним плакал и рыдал весь зрительный зал! Это было потрясающе.

Я неторопливо потягивал согревающий напиток, от души наслаждаясь теплом, дружеской беседой, вкусом глинтвейна.

– Ты знаешь, Андрюха, до сих пор не могу поверить в то, что встретил тебя… Ну, скажем так: встретил во всей этой обстановке, – усмехнулся я, наблюдая, как взволнованный собственным рассказом приятель блаженно улыбается, откинувшись на спинку стула. – Не удивился бы, если бы столкнулся с тобой где-нибудь в волшебном Голливуде, ну или, на худой конец, на парижской студии Люка Бессона Cite du Cinema. Но встретить Андрея Бессонова в скромном театральном кружке центра социальной реабилитации! – я выразительно покачал головой. – Признавайся, каким лешим тебя сюда занесло?

Великий режиссер лишь усмехнулся.

– Во-первых, спешу напомнить, что мы с тобой находимся в Париже, столице Франции. К вашему сведению, здесь я никакой не Андрюха Бессонов, но Андре Бессон – почти что Люк Бессон! Так что я не теряю надежды на удачу и успех.

Мы торжественно чокнулись нашими бокалами, и непринужденный монолог Андре Бессонна продолжился.

– Что касается твоего удивления, что я до сих пор не тружусь в поте лица на студии братца Люка, то здесь все предельно просто, мой милый друг: практически гениальные фильмы режиссера Андрея Бессонова совершенно не известны широкой парижской общественности, включая Люка Бессона.

В его улыбке появилась нотка горечи. Чтобы поддержать приятеля, я дружески похлопал его по плечу, и его монолог продолжался.

– Вообще-то я попал в Париж по счастливой случайности: моя дражайшая супруга оказалась талантливейшим хирургом, так что ее пригласили работать в одну из парижских клиник. Светлана подписала контракт на пять лет. Я, сам понимаешь, терпеть ненавижу жить на халяву, так что первые полгода трудился санитаром, пока супруга, утомившись наблюдать мои труды тяжкие, использовала свои связи в реабилитационном центре, предложив руководству открыть театр со мной в качестве режиссера. Тут весьма кстати оказалось то, что я, к счастью, окончил французский лицей, свободно болтаю и даже сочиняю на великом и могучем французском. И вот, когда руководство центра согласилось на наше предложение…

Тут он выразительно закатил глаза, в очередной раз торжественно чокнувшись со мной своим бокалом.

– Поверь мне на слово, Ален, в тот момент я был счастлив, словно уже вознесся на небеса обетованные. После выноса экскрементов клошаров в городской клинике вдруг репетировать – положим, почти что с теми же клошарами, но зато свои собственные пьески и миниатюры, сочиненные на досуге, в мыслях замахиваясь уже на творения великого Чехова…

Я усмехнулся. Что ни говори, то был наглядный пример того, что у каждого из нас – воз и маленькая тележка собственных проблем, которые зачастую остаются «за кадром» для окружающих. К примеру, для меня Андрей Бессонов всегда был наглядным образцом удачливого парня, у которого все его самые амбициозные мечты всегда сбываются без особых проблем.

Он с блеском окончил режиссерский факультет ВГИКа, снял пару-тройку фильмов, имевших успех на кинофестивалях, а вот теперь оказался в Париже. Не открой он мне сейчас тет-а-тет все свои тайны, я был бы уверен, что работа в самодеятельном театре – его каприз, желание внести личную лепту в миссию благотворительности и гуманного перевоспитания изгоев общества. Как говорится, век учись…

– Итак, мсье Бессон, – проговорил я, почтительно склонив голову, – стало быть, ты начал работать в театре… Кстати, когда конкретно?

– Да совсем недавно. Этот спектакль – наш дебют, и, сам видишь, кровавый: после премьеры зарезаны три главных героя пьесы. Очень надеюсь, что после этого наш театр не поспешат прикрыть.

– Будем надеяться на лучшее, – я бодро кивнул. – Насколько я в курсе, сегодня утром тебя допросил с пристрастием доблестный комиссар Анжело. Колись: что интересного ты ему сообщил?

– То есть? – Андрей весело хмыкнул, выразительно вздернув брови. – Не хочешь ли ты сказать, что желаешь провести прямо сейчас свой собственный допрос в довесок к полицейскому?

Я лениво усмехнулся.

– Да как сказать. Согласись, если перед тобой вдруг возникает некая загадка, ты желаешь ее разгадать. Разве не странно: для чего кому-то захотелось прирезать трех волхвов? Давай попробуем рассмотреть, как примерно все происходило. Итак, ваш спектакль завершился вчера примерно…

– Ровно в семь-сорок-пять вечера.

Я кивнул.

– Стало быть, практически сразу после завершения спектакля, спустя считанные минуты были убиты трое актеров; причем все трое – по соседству: в сквере и у дверей офиса «Сады Семирамиды», куда наш Пьеро попросту рванул, пытаясь спастись от убийцы. Все трое – в костюмах и в гриме. По всему выходит, что они вместе вышли и куда-то направились – возможно, в тот самый сквер. Но зачем? Кто и чем их туда завлек? Ведь если, не переодевшись и не разгримировавшись, они оказались на улице, то, согласись, похоже, им предложили провести некую фотосессию.

Андрей смотрел на меня с ленивой улыбкой.

– Мой милый, ты полностью повторяешь версию моей любимой газеты «Время» – в сегодняшнем выпуске журналист Пьер Лебланк излагает примерно ту же версию… А сегодня с утра пораньше комиссар Анжело измучил меня вопросами на ту же самую тему – не слышал ли я разговора своих доморощенных артистов по поводу фотосессий и прочего, и прочего, где находился я сам каждую минуту после завершения спектакля – то бишь, есть ли у меня алиби…

Он усмехнулся.

– Сам понимаешь, после таких допросов я могу ответить на твои вопросы легко, потому что знаю ответы чуть ли не наизусть! Итак, спектакль прошел успешно, нам устроили шквал оваций стоя, мы все кланялись на сцене, а потом спустились в зал и вместе со зрителями вышли в холл центра, что перед дверями выхода. Хочу подчеркнуть, что большинство зрителей были свои люди – работники центра и медики клиники при центре. Все хлопали нас по плечам, поздравляли, шутили. Лично я отвечал на вопросы журналистки городской газеты «Паризьен» Катрин Секле, которую специально пригласил на нашу премьеру, потому особо не замечал, кто из актеров где находился и чем был занят. Могу точно сообщить только то, что все три волхва сразу же, выслушав все поздравления публики, удалились – вроде бы переодеваться, за кулисы (это подтвердят все!). А вот когда именно они вновь появились если вообще появились – понятия не имею! Я давал интервью, стало быть, никак не мог исчезнуть вместе с ними, чтобы прибить в сквере. То бишь, у меня железное алиби!

Я с улыбкой разглядывал свой опустевший бокал.

– Стало быть, давая интервью акуле пера, ты совершенно не замечал, что происходило вокруг и рядом.

– Ну, это не совсем так, – Андрей лукаво мне подмигнул. – К примеру, я совершенно точно заметил, что по правую руку находилась моя благоверная супруга Светлана – дело в том, что когда я чересчур ласково улыбался Катрин, она весьма ощутимо щипала меня за локоток.

– Позволю себе еще один вопрос: сколько всего у тебя актеров в театре, и кто из них участвовал в спектакле кроме волхвов?

Андрей весело расхохотался, погрозив мне пальцем.

– О-ля-ля, Ален, эти твои игры в детектив! Ты вновь повторяешь все вопросы комиссара Анжело. Отвечаю тебе точно так же, как ему. Всего в нашем балаганчике семь актеров и все семь были задействованы в спектакле: отсидевшая три года за соучастие в краже Селин Бошоле играла Богоматерь Марию; отсидевший срок за драку Серж Кото играл старика-супруга Марии, а два шалопая по жизни Поль Ляруз и Сид Виши были пастухами – так сказать, массовка. Главными моими героями были именно три волхва: малыш Нико гениально играл роль младшего волхва Бальтазара, старик Пьеро – старшего волхва по имени Каспар, а Мишель Дювво, великий молчун по жизни, просто-таки гениально молчал в роли волхва Мельхиора. У него, знаешь ли, было на редкость бледное худое лицо с огромнейшими, в пол-лица, неимоверно печальными глазами – этого было более чем достаточно! Мишель играл самим своим видом и обликом: просто молчал. И этого было достаточно.

Я покачал головой.

– Театр семерых актеров. Не густо.

– Но и не пусто! – Андрей воинственно вздернул подбородок. – Думаешь, клиенты реабилитационного центра рвутся играть роли в театре? Ошибаешься, главная мечта большинства из них – послать куда подальше всех психотерапевтов да прочих медиков центра, чтобы продолжать жить привычной для себя жизнью: глушить алкоголь всех видов, наркоманить и грешить, кому как больше по душе. Согласен, что вот теперь мне будет гораздо сложнее, повторюсь: три моих волхва были самыми талантливыми актерами, которым театр действительно был по душе. С оставшимися, увы, каши не сваришь! Но будем работать. В данной ситуации одно хорошо: мне было чертовски не выгодно убивать моих звезд, стало быть, это не я их убил… А теперь предлагаю закрыть тему и отвести душу, вспоминая нашу шальную юность.

Мы заказали еще по чарке глинтвейна и в течение следующего часа предавались лишь славным воспоминаниям. Когда я пришел домой в тот вечер, на часах стрелка приближалась к полуночи.

Глава 6. Прореха в алиби

Следующий день, как и все предрождественские дни той недели, был наполнен массой всевозможных дел и акций, о которых у меня уже с самого утра должна была болеть голова. И все-таки я проснулся с улыбкой и четким убеждением: все, что ни происходит, – к лучшему.

Я встретил старого доброго приятеля, оказался втянут в некую таинственную закулисную историю, итогом которой стало тройное убийство. Кроме того, последний раз я почти пятнадцать минут болтал с Соней по телефону, и эта беседа дала мне заряд надежды: моя любимая в холодной Женеве скучает ничуть не меньше меня – быть может, даже больше, поскольку уж ее точно никто не втягивает в загадочные детективные истории. Тут я весьма кстати напомнил себе, что сегодня нужно непременно перезвонить Соне и обсудить с ней планы на Рождество. Это дало мне лишний повод улыбнуться в предвкушении нового дня.

Мой первый утренний час прошел как обычно: я встал, принял душ, оделся и спустился в кафе на первом этаже, где позавтракал классическим кофе с круассанами, после чего направился в офис «Садов». И вот тут непредвиденные события наперегонки бросились мне навстречу, так что я быстренько позабыл о Рождестве, Соне и своей почти священной обязанности ей перезвонить.

Как только я вошел в приемную, ко мне тут же бросилась донельзя взволнованная и раскрасневшаяся мадам Лево.

– Мсье Ален, слава богу, вы пришли вперед полиции, потому что мне нужно срочно посоветоваться с вами по очень важному вопросу: стоит ли сообщать этому милому комиссару или славной девочке-инспектору все, что мне известно от бедняги Пьеро, потому что в прошлый раз я сообщила далеко не все, ведь, согласитесь, никогда точно не знаешь, что может быть очень полезно для нашей косметической фирмы, а что принесет только вред…

От этого стрекота у меня мгновенно затрещала голова, и я остановил секретаршу решительным жестом руки.

– Стоп-стоп-стоп, мадам Лево! Пожалуйста, не торопитесь. Давайте начнем с самого начала и, прошу вас, не с такой потрясающей скоростью. А для начала предлагаю присесть.

Мы уселись друг против друга в кресла, и я кивнул, давая старт исповеди. Мадам Лево глубоко вздохнула и произнесла:

– Дело в том, что бедняга Пьеро очень любил рассказывать мне о репетициях в театре «Луна».

Я кивнул.

– Понятно. Полагаю, вы умолчали о чем-то конкретном, что однажды рассказал вам Пьеро. Хотя, если честно, сомневаюсь, что в ходе ваших бесед он мог сообщить вам нечто криминальное.

От избытка эмоций мадам Лево сначала зажмурилась, а потом весьма энергично мотнула головой. Признаться, я был слегка озадачен.

– То есть вы хотите сказать…

Она не дала мне договорить – резко подалась вперед и, наклонившись к самому моему лицу, горячо проговорила полушепотом:

– Пьеро несколько раз говорил мне, что у режиссера театра серьезный конфликт с малышом Нико! Он много рассказывал мне о театре и обо всех актерах-любителях да их грехах. К примеру, я знала, что малыш Нико отсидел срок в тюрьме за мелкую кражу. Пьеро не раз говорил, что парень не чист на руку.

Пришлось вновь сделать останавливающий жест.

– Не так быстро, мадам Лево! Итак, Пьеро рассказывал вам о грехах всех своих коллег-актеров…

– Я всех их знаю по именам, хотя ни разу в жизни не видела! – она просто не могла дождаться, когда я дам ей слово. – Но разговор пойдет о режиссере – Андре Бессоне. Как мне рассказывал Пьеро, у этого режиссера с первых репетиций началась самая настоящая война с малышом Нико. Пьеро говорил, один раз они даже подрались, так что разнимали их все актеры и сам Пьеро. А все потому, что несносный малыш просто обожал всех передразнивать, да так зло!

Она внезапно умолкла, словно вдруг припомнив нечто особо важное и многозначительно уставившись на меня.

– Вот я и хотела у вас спросить: как, по-вашему, стоит ли рассказать полиции про все это – про драку, про конфликты с режиссером? Комиссар Анжело и в самый первый раз спрашивал, не было ли разговоров у Пьеро о том, кто с кем ругался. Но тут все не так просто. Ведь этот режиссер, акцент которого убитый постоянно так зло передразнивал, как и вы, – русский…

Я едва не расхохотался смехом Сатаны. Ну, конечно, дело ясное! Пусть мой отец и чистокровный француз, пусть я без малейшего акцента изъясняюсь по-французски, для милейшей мадам Лево я все-таки немного загадочный русский, и, стало быть, буду насмерть стоять за своего земляка. Знала бы она еще, что с этим самым Андре Бессоном мы знакомы с глубокой юности!

Я дипломатично улыбнулся, успокоительно положив руку на трепещущую длань секретарши.

– Разумеется, мадам Лево, вы просто обязаны сообщить следствию все, что считаете нужным. Полагаю, если режиссер ни в чем не виноват, это скоро выяснится… Это все, что вы хотели мне сказать?

Она кивнула в знак согласия. Я поднялся.

– В таком случае, решение – за вами. А для меня начинается мой рабочий день. Что там у нас по плану?..

Каюсь, я тут же постарался нагрузить мадам Лево множеством дел и заданий, чтобы отвлечь ее от желания немедленно рвануть в полицию для дачи своих сенсационных показаний. Конечно, я отчасти сочувствовал Андрею: как ни крути, а конфликт с убитым – не лучший факт в деле об убийстве, так что при подобных показаниях его «крутое алиби» будет сто раз перепроверяться.

С другой стороны, скорей всего подобную информацию полиция наверняка уже получила и без сообщения мадам Лево, и все это дает ей просто-таки идеального подозреваемого: постоянные конфликты с убитым парнем, драка… Да и фотосессию в сквере режиссеру было бы организовать проще, чем всем другим. И пусть причина убийства оставшихся двух артистов не очень-то понятна, при желании можно что-нибудь придумать. Например, что русский режиссер решил рассчитаться со всеми, кто был постоянным свидетелем насмешек над его акцентом.

Не успел я пройти в свой кабинет и спокойно обдумать услышанное, как в дверь постучали, и почти тут же на пороге возник следующий персонаж – уже известный мне бухгалтер «Садов» Франсуа Шюни, с которым вчера беседовала инспектор Лимбо. Не делая и минимальной паузы, не извинившись за вторжение, он с ходу объявил себя больным – простуженным, попросив разрешения отлежаться дома.

Я с невольным любопытством рассматривал парня: крепкий здоровяк под два метра ростом, мрачно уставившийся себе под ноги, он совершенно не походил на измученного насморком больного.

Я дипломатично улыбнулся и сделал пригласительный жест в сторону ближайшего кресла:

– Мсье Шюни, присядьте на минуту. Я хотел бы поинтересоваться, как прошло ваше вчерашнее общение с инспектором Лимбо.

Мрачно опустившись на самый краешек, парень так и не взглянул на меня, продолжая упорно рассматривать что-то у себя под ногами. При моем вопросе на его лице мелькнуло лишь легкое раздражение.

– Это нельзя назвать беседой. Я сразу же сказал инспектору, что присутствовал на спектакле как представитель фирмы и потому ушел сразу же после его завершения. Меня ждали дома.

Все это было произнесено сухим недовольным тоном. Я кивнул, с интересом за ним наблюдая.

– А вы действительно сразу же поспешили уйти, мсье Шюни? Как вам, кстати, спектакль – понравился?

Он явно начинал нервничать: сцепил ладони вместе, бросив на меня короткий взгляд исподлобья.

– Более-менее. По крайней мере, я досидел до конца спектакля. Знаете ли, никогда не был большим поклонником театра, мсье Муар.

– А какие вопросы вам задавала инспектор Лимбо?

Еще один короткий взгляд.

– Инспектор задавала множество вопросов, но я их толком даже не слушал. Я сразу сказал, что не могу сообщить ей ничего существенного. Понятия не имею, кто когда и куда выходил, потому что, как только актеры вышли на сцену под аплодисменты зала, я тут же поднялся и поспешил на выход, немедленно отправившись домой… Так я могу сейчас уйти?..

Я отпустил его – одного этого раздраженного тона было вполне достаточно для того, чтобы я потерял всякий интерес к общению с Франсуа Шюни.

Оставшись один в спокойствии своего кабинета, я зарядил порцию кофе в кофейный агрегат. Когда все было готово, и я уже предвкушал волшебное кофепитие, неожиданно состоялось очередное вторжение. На этот раз, после краткой дроби в дверь, от нирваны меня оторвал комиссар Анжело.

– Прошу прощения, что нарушаю ваше уединение… Черт, какой аромат! Не могли бы вы угостить меня чашечкой кофе?

Последняя фраза на время сняла мое раздражение – что ни говори, всегда приятно встретить соратника по любви к кофейным ароматам. Я тут же поспешил усадить комиссара в кресло и вручил ему дымящуюся кофейную чашу, улыбнувшись почти как приятелю.

– Полагаю, теперь, комиссар, вы можете сообщить мне о цели вашего сегодняшнего визита?

Комиссар Анжело улыбался вполне миролюбивой улыбкой. Несмотря на то, что с самой первой встречи между нами не возникло особой дружбы, я подумал, что у него на редкость приятное лицо, как у главного героя какого-нибудь детективного сериала, – располагающее к доверию, интеллигентное и спокойное. Наверняка при допросе комиссар легко может вызвать человека на откровенность и заставить разговориться даже себе в убыток.

– Особой цели у меня нет, – он слегка пожал плечами. – Сейчас мы ведем допросы всех, то хоть в какой-то мере имеет отношение к трем жертвам, потому как, сами понимаете, больших семей, родных и близких у этих убитых не было. Пожалуй, только Мишель Дювво жил с матерью, но и она ничего нам толком не смогла сообщить: женщина работала с утра до вечера и видела сына только спящим…

Я вздохнул.

– В этом плане могу вам лишь посочувствовать. Повторюсь, я Пьеро совершенно не знал, но зато от нашей мадам Лево вы можете услышать массу полезного. Полагаю, она вам уже сообщила о…

Комиссар сдержанно кивнул.

– Сообщила, а я ее поблагодарил. Кстати, говоря об интересующих нас фактах, я имел в виду не только все то, что имеет отношение к убитым. Нас также интересуют люди, с которыми убитые так или иначе поддерживали общение. Например, их режиссер Андре Бессон.

Произнеся имя Андрея, комиссар выдержал эффектную паузу, в течение которой я и сам на какое-то мгновенье едва не перестал дышать. Интересно, к чему бы это комиссару именно меня спрашивать про Андрея? У меня мелькнула мысль, что некто успел доложить полиции про наше тесное знакомство. Согласитесь, «невинная» фраза про режиссера и эффектная пауза с многозначительным взглядом стопроцентно давали понять: комиссар Анжело запросто может быть в курсе наших вчерашних посиделок в ресторанчике.

И все-таки я стоял до конца.

– Что конкретно вас интересует?

Комиссар укоризненно покачал головой.

– Не советую скрывать от нас факты, которые, кстати, вполне возможно, не содержат в себе ничего криминального! Дело в том, что вчера оставленный нами в реабилитационном центре полицейский наблюдал вашу встречу с Андре Бессонном. Он совершенно уверен в том, что вы с ним давно знакомы; он также отследил вас до ресторана, где вы довольно долго что-то бурно обсуждали.

Ох уж эта доблестная полиция! Всюду за нами следит ее всевидяще око. Сами понимаете, мне только и оставалось, что признать вполне очевидный факт: да, с Андре Бессонном мы знакомы с юности, сто лет не виделись и вот – такой сюрприз! Потому мы сразу же направились в ресторанчик отметить встречу.

– Полагаю, вы обсуждали и убийство? – гнул свое комиссар.

– Разумеется, обсуждали – небрежно кивнул я. – Ведь это тройное преступление нарушило все грандиозные планы Андрея. Он сказал мне, что убитые, особенно малыш Нико, были очень одаренными актерами, так что он планировал с ними следующую постановку сделать по Чехову. Но это тройное убийство разбило все его планы – оставшиеся актеры не слишком влюблены в театр. Как сказал Андрей, знал бы он, кто убил троицу, лично прибил бы.

– Вот как, – иронично вздернул бровь комиссар. – А у нас есть другие сведения, только что подтвержденные вашей секретаршей сведения о том, что малыш Нико постоянно доводил Андре Бессона до бешенства своими злорадными насмешками. В частности, он просто обожал передразнивать его акцент, нарочно его утрируя. Несколько свидетелей сообщили нам также, что во время премьеры у Андре Бессонна на груди висел солидный фотоаппарат, стало быть, он вполне мог предложить своим лучшим актерам ночную фотосессию в сквере. Что вы на это скажите?

Классический вопрос: что я могу на это сказать. А что тут скажешь? Всех нас периодически кто-то доводит до белого каления, но это не значит, что мы тут же бросаемся на обидчиков с кинжалом в руках.

Я философски улыбнулся.

– Комиссар, возможно, самодеятельные актеры и доставляли Андре немало хлопот, но он их все равно по-своему любил, ведь они – часть его работы, которой он предан. Что касается фотоаппарата на шее – тут ничего удивительного, ведь это был день премьеры в его театре! Полагаю, Андрей просто делал снимки во время спектакля. Кроме того, вы сами прекрасно понимаете: тройное убийство было совершено в рекордные сроки, между тем Андре Бессон весь вечер был на виду, давал интервью… Чем не прекрасное алиби! При всем желании он никак не мог тут же найти где-то подходящий нож и предложить Нико или всем троим волхвам прогуляться до сквера для непонятной фотосессии в столь поздний час…

Комиссар выслушал меня с холодной улыбкой.

– Все относительно. Журналистка Катрин Секле, которая брала у вашего приятеля интервью, сказала нам, что во время их беседы была довольно длительная пауза в течение почти двадцати минут: у Андре Бессона от волнения пошла кровь из носа, и он удалился в туалет. Согласитесь, при этом он вполне мог через туалет выйти на улицу, заранее договорившись о встрече в сквере…

Я невольно нахмурился – интересно, почему Андрей ничего не сказал мне про эту прореху в своем «железном» алиби?

– И зачем, по-вашему, он убил бы всех троих? Допустим, малыш Нико его доводил. Но при чем тут остальные?

Комиссар кивнул.

– Вот это мы и пытаемся выяснить. Малыш Нико издевался над мсье Бессоном не первый день, так что ваш приятель вполне мог подготовиться к премьере… По-своему подготовиться. Возможно, он предлагал фотосессию одному Нико, а остальные просто оказались ненужными свидетелями.

Это было нечто! Пару секунд я смотрел на собеседника так, словно увидел перед собой коня в пальто. Что ни говори, а было совершенно очевидно, что у комиссара имелась вполне четкая картина убийства с Андреем в главной роли. А это, в свою очередь, значит, что все гораздо серьезнее, чем мой приятель пытался представить мне вчера, когда говорил о своем «железном» алиби, почему-то умолчав при этом про солидную паузу во время интервью.

Я так разволновался, что поднялся на ноги, принявшись в очередной раз заряжать кофейный аппарат.

– Как хотите, но все это слишком мало похоже на правду. Режиссер Андре Бессон столько сил и нервов потратил на то, чтобы подготовить спектакль; и вот, сразу же после успешной премьеры он по вашей версии вдруг убивает своего лучшего актера, игра которого заставила плакать весь зал. Но зачем? К чему своими собственными руками убивать свои собственные планы и проекты – чтобы всего лишь отомстить за передразнивание его акцента? Но это смешно, комиссар! К тому же, спешу заметить, Андрей – не мясник, он – человек искусства. Я никак не могу представить его с окровавленным ножом в руке.

Комиссар взглянул на меня с усмешкой.

– Человек искусства, окровавленный нож… Позволю себе цитату: «Слова, слова, слова…». У кого это?

Я передернул плечами.

– Шекспир, «Гамлет». Но…

Он не дал мне договорить.

– Уважаемый мсье Муар, я специально сообщил вам все эти факты, чтобы дать повод всерьез задуматься: действительно ли вы на все сто процентов знаете вашего приятеля и уверены в его невиновности? Хорошенько вспомните весь ваш вчерашний разговор… К примеру, он сообщил вам о том, что у него пошла кровь из носа, так что пришлось удалиться в туалет?

Я немного натянуто улыбнулся. Да, ничего подобного Андрей мне не сообщил. Но, собственно, почему он должен был рассказать мне о том, что во время интервью у него от волнения пошла кровь из носа? Между прочим, Андрей Бессонов – довольно-таки самолюбивый парень.

– Комиссар, мы с приятелем не виделись несколько лет и, поверьте, нам было о чем поговорить кроме этого досадного инцидента.

– Насколько я понимаю, он ничего вам об этом не рассказал? – комиссар победно улыбнулся.

Я только вздохнул.

– Он рассказывал мне об успешной премьере, о том, как замечательно парни отыграли спектакль и, повторюсь, с чувством произнес, что лично придушил бы того, кто убил его лучших актеров.

Очередная порция кофе была готова, но я не стал предлагать чашечку комиссару – во мне все клокотало от гнева.

– И вообще, согласитесь, все это звучит совершенно неправдоподобно: убийство из-за дразнилок. На вашем месте я бы с большим успехом искал некого типа, который, позавидовав успеху театра «Луна», захотел предложить публике свою кровавую версию Рождественской истории… Хочу также сделать вам заявление: я на все сто процентов уверен, что мой старый приятель Андре Бессон не имеет к убийствам никакого отношения. Он – слишком творческая натура для подобного кровопролития. Ищите настоящего убийцу-мясника, комиссар! Мы будем вам помогать по мере возможностей. А сейчас, извините, у меня много работы…

Словно по заказу, именно в этот момент отчаянно затрещал телефон на моем столе. Мы с комиссаром вежливо улыбнулись друг другу, пожали руки и распрощались. Не знаю, куда отправился комиссар, а у меня действительно было море разных дел, после чего я решил нанести очередной визит в реабилитационный центр, чтобы еще раз побеседовать с Андреем.

Интересно, почему же он все-таки промолчал о существенной прорехе в своем «железном» алиби?..

Глава 7. Знакомство в соборе

Все в этот день было, как обычно: объезд парижских салонов, мое личное присутствие на двух распродажах в северном округе, а также на благотворительной акции в одном из парижских приютов, в ходе которой я внес в чашу дарения не слишком скромную лепту от фирмы «Сады Семирамиды». К финишу всей этой ленты событий я в очередной раз ощущал себя совершенно обессиленным, вяло отметив что, похоже, этим декабрем в Париже подобное незавидное состояние становится вполне привычным для меня. Между тем мои хлопоты на том не завершились.

В тот самый момент, когда я вышел из приюта и в буквальном смысле слова бессильно рухнул за руль автомобиля, неожиданно затрещал мой сотовый. Я взглянул на экран – звонила моя дорогая Соня, в одно мгновенье напомнив мне, грешному, что я ведь так и не нашел времени перезвонить ей, чтобы договориться вместе встретить Рождество. Покаянно вздохнув, я ответил.

– Моя дорогая Соня…

Увы, больше мне не удалось промолвить ни единого словца – Соня решительно и гневно оборвала мою лирику, за считанные секунды выплеснув на меня изрядную порцию негатива.

– Во-первых, спешу сообщить тебе, что я никакая не «твоя» Соня. Признаться, ты меня удивляешь: как позвонить лишний раз, чтобы хотя бы по телефону сказать доброе слово девушке – тут ты пас, вечно занятой и жутко деловой Ален Муар-Петрухин. Зато если нужно перечислить все твои претензии ко мне – это на ура. Да у тебя просто пальцев на руках-ногах не хватит!

Я открыл было рот, но совершено напрасно – лучшая девушка на земле высказала еще не все свои «фи».

– Собственно, все это не столь важно. Просто я хотела бы все четко обозначить. Поскольку ты так и не нашел минутку, чтобы мне перезвонить для совместного обсуждения планов на приближающееся Рождество, стало быть, я делаю вывод: у тебя есть свои собственные планы, в которые я, бедняжечка, никаким боком не влезаю. Возможно, ты будешь встречать праздники в обнимку с продукцией «Садов» – ты ведь на редкость ценный труженик и готов дни и ночи посвятить семейному делу. Что ж, трудись, благословляю! А вот я собираюсь чудесно встретить все праздники – и оба Рождества, и Новый год, и Старый Новый год…

И вновь я попытался вставить слово, в очередной раз успев лишь открыть и вновь захлопнуть рот – Соня выразительно повысила голос.

– Словом, я тут познакомилась с чудесным парнем, и мы с ним договорились встретить праздник у него дома, так сказать, в семейной обстановке. Сообщаю тебе это для того, чтобы ты и не думал мне звонить, не дай бог вклинишься в самый неподходящий момент. Ведь мы с моим Паскалем молодые и страстные… Пока, дорогой! Счастливого тебе Рождества!

И в мое ухо запилили убийственные гудки. Пришлось несколько минут посидеть, вцепившись обеими руками в руль, чтобы кого-нибудь не прибить. Что ни говори, а Соня Дижон чудесно умеет выбивать из колеи! Да, я так и не перезвонил ей. Но я действительно был занят с утра до ночи, у меня голова пухла от всех дел и забот! А вот она, между прочим, в эти дни нигде не трудилась, скажем прямо, плевала в потолок – отчего же, в таком случае, сама мне не перезвонила? Или, вернее, почему перезвонила не для того, чтобы поинтересоваться, все ли у меня в порядке, а чтобы наговорить мне разных гадостей…

«Стоп, стоп, стоп! – проговорил я, останавливая свой внутренний раздраженный монолог. – Немедленно выкидываем дражайшую Соню из головы!»

Я попытался улыбнуться, пару раз глубоко вдохнул-выдохнул, пропел про себя классические строчки «А нам все равно, а нам все равно!..» и после того как мой баланс был более-менее восстановлен послал дерзкой подруге воздушный поцелуй, направившись прямиком к офису «Садов».

Между тем неожиданности продолжались. Как только я поднялся в приемную, намереваясь первым делом позвонить Андрею, чтобы договориться о совместном ужине, ко мне кинулась мадам Лево, отчаянно заламывая руки.

– Мсье Ален! Извините меня, ради бога! Со всей этой свистопляской я совершенно забыла сообщить вам о важном событии. Мсье Муар никогда бы мне не простил, если бы узнал, что из-за меня вы могли пропустить выступление хора в соборе святого Петра! Конечно, туда должен был отправиться мсье Шюни, но поскольку сегодня вы сами его отпустили…

По всему ее лицу от волнения пошли алые пятна, а голубые глаза заблестели, словно она вот-вот расплачется.

Я устало рухнул на стул перед столом секретарши.

– Не понял – при чем тут какой-то хор, да еще в соборе святого Петра? И где это находится?

Она замахал руками с удвоенной силой.

– Собор недалеко отсюда, можно даже пешком спуститься вниз по улице, и там на углу стоит это красивейшее здание… Что касается причины приглашения, то все очень просто: «Сады Семирамиды» спонсируют любительский хор при данном соборе. По большей части он состоит из пенсионеров, но есть и молодежь – две девушки из недавних воспитанниц хора сейчас учатся в консерватории…

Она перевела дыхание и стала торопливо листать свою тетрадь записей. Обнаружив нужный лист, хлопнула по нему ладошкой.

– Вот эта запись! Все правильно: они позвонили как раз утром после того дня, когда… Когда убили беднягу Пьеро, потому я совершенно забыла вам сообщить. Так вот, сегодня, ровно через час, у них традиционный предрождественский концерт хора, на который соберется вся паства. В числе уважаемых гостей должен быть и представитель нашей фирмы. Повторюсь, мсье Шюни…

Поверьте мне на слово, счастье быть в качестве дорогого гостя на концерте самодеятельного хора в дивном соборе меня нисколько не окрылила. Гораздо с большим восторгом я бы поужинал в компании Андрея, заодно обсудив следствие по убийству, подробно остановившись на эпизоде с кровью из носа… Но, как говорится, в подобных случаях выбирать не приходится.

Я скроил некое подобие улыбки, уточнил у мадам Лево конкретный адрес собора и в очередной раз уселся за руль автомобиля, вознеся отчаянные мольбы богу, чтобы выступление хора не было чересчур нудным и бесконечным. Ко всему прочему, я был чертовски голоден.

На мое счастье песнопения в храме прошли, как говорится, на одном дыхании. Все было очень мило: при входе вновь прибывших встречал энергичный старик в сутане, представившийся мне как кюре Жюль и с особой пылкостью пожавший мне руку, после того как я сообщил, что являюсь представителем «Садов».

– Очень рад видеть вас, уважаемый! «Сады Семирамиды» и лично мсье Муар всегда выделяют нам кругленькую сумму, не дожидаясь нашей просьбы. Все деньги идут на наш хор – на плату хормейстеру, на костюмы исполнителей, на поездки коллектива по всей Франции… Вы сами ни разу не слышали выступление нашего хора? Чудесно! Уверен, вы будете приятно удивлены. Как сказал кто-то из наших гостей, такое впечатление, что в стенах собора поют ангелы!..

Ангелы – не ангелы, но выступление мне действительно пришлось по душе: прекрасное звучание органа, высокие чистые голоса, чудесная акустика древних каменных стен собора, уносившихся ввысь вместе с песнопением – все вместе имело чудесный эффект, так что под финиш я восторженно рукоплескал выступлению, на какой-то момент позабыв даже о своем волчьем голоде. Когда же обиженный желудок ненавязчиво напомнил мне о своей пустоте, меня в очередной раз оторвало от гастрономического направления мыслей неожиданное знакомство.

Едва я вышел из собора, намереваясь побыстрее сесть за руль и отправиться на долгожданный ужин, как мне на плечо легла чья-то рука.

– Мсье Ален!

Я обернулся. Передо мной стояла симпатичная и совершенно незнакомая мне девица в темно-синем пальто с капюшоном: белокурые пряди волос, карие глаза, припухлые губы. Она улыбалась мне восторженной улыбкой школьницы, берущей автограф у Джонни Деппа.

– Вы меня не узнали, мсье Ален? Между прочим, я играла богоматерь Марию в спектакле «Визит трех волхвов». А несколько минут назад я пела в соборном хоре. Боже мой, какая же я незаметная!

Она весело расхохоталась собственной шутке, по всей видимости, ожидая от меня ответного комплемента по поводу ее «незаметности». Пришлось улыбнуться с легким полупоклоном.

– Вы очаровательны, мадмуазель. Просто я не был на премьере спектакля, а в этом соборе не так-то просто рассмотреть каждого участника хора… Но, между прочим, про самого себя я точно не могу сказать, что я – Марлон Брандо. Откуда же в таком случае вы меня знаете?

Она вновь весело рассмеялась.

– Все очень просто: вы – сын владельца «Садов Семирамиды» или просто «Садов», Ален Муар. Я видела вас на распродаже в салоне на улице Тутти. И, между прочим, мой парень работает у вас…

Тут девушка интересно понизила голос и таинственно прищурила свои выразительные глазки.

– Возможно, вы его знаете – Франсуа Шюни. Признаюсь, немного странно, что он не пришел на этот концерт, ведь я его лично приглашала. Вы не могли бы передать ему, что я обиделась? Скажите: Селин обиделась на тебя, дурачок. Хватит умирать от страха, все в порядке.

Она произнесла реплику для Франсуа Шюни так, как произносят реплики актеры на сцене, после чего резко развернулась и едва ли не побежала прочь от собора, словно боялась (или надеялась?), что я побегу за ней вслед.

Признаюсь, хоть неожиданное сообщение слегка и сбивало с толку, но у меня и на мгновение не мелькнула мысль организовать погоню – я просто пожал плечами и направился к своей машине.

Усевшись за руль, я сделал отзвон Андрею, договорившись встретиться с ним в том же ресторанчике, где мы так славно пообщались прошлым вечером, после чего и сам отправился туда.

Глава 8. Кровь из носа

В этот вечер мы с Андреем оказались одинаково голодны. Я – после всей катавасии дня с церковным хором под финиш, он – из-за многочасового допроса в полиции, напористых приставаний прессы на протяжении всего дня и последней новости относительно его театра «Луна» на «десерт».

– Попытайся представить себе тот дивный фарш, в который превратились мои мозги после этого бесконечного допроса! – почти блаженно откидываясь на спинку стула после дивного ростбифа с ананасами, проговорил он своим раскатистым баритоном. – Затем все эти дурацкие вопросы журналюг… Ну, а логическим завершением маразма бытия стал звоночек от директора реабилитационного центра: уважаемый мусье Бессон, с прискорбием спешу сообщить вам, что из-за ужасных убийств мы вынуждены закрыть ваш театр. Если после того как все успокоится и разъяснится будет возможность вновь его открыть, мы непременно дадим вам знать…

Он горько усмехнулся.

– «Непременно»! Разумеется, я пылко поблагодарил, заверил, что прекрасно понимаю его позицию и все в том же духе. Но, поверь мне на слово, мой добрый друг Ален: будь моя воля – прибил бы негодника, и это был бы четвертый труп от реабилитационного центра.

Официант принес нам порцию коньяка на пару с кофейником ароматного кофе. Теперь, ощущая сытость и полное довольство собою и собственной жизнью, я начал задавать интересующие меня вопросы.

– Осторожно, Андрей! Хватит с нас и трех трупов. Кстати сказать, я таки урвал минутку, чтобы прочитать пару сегодняшних газет. Знаешь, какая последняя, очень даже популярная, версия убийства? Убийца – русский режиссер Андре Бессон, который хотел отомстить малышу Нико за его вечные издевательские насмешки и, возможно, еще за что-то, что пока остается для всех тайной. Андре позвал парня на пару минут в сквер якобы для того, чтобы сделать эффектные кадры при лунном свете, а вместо фотосессии зарезал насмешника. Но тут ему немного не повезло: за «коллегой» втихаря последовали его приятели-«волхвы»… Пришлось прирезать их также – за компанию; при том за стариком Пьеро для этой цели даже пришлось устроить погоню…

Неторопливо произнося свой монолог, я наблюдал за лицом Андрея: при первых же словах моего рассказа парень выразительно вздернул бровь. Можно было поклясться, что он также читал вечерние газеты, но ничего кроме страшного раздражения фантазии журналистов у него не вызывали.

– И?..

Вздернув подбородок, он с насмешкой смотрел на меня. Я с миролюбивой улыбкой откинулся на спинку кресла.

– Что – «и»? Я хотел бы услышать твое мнение на счет этой версии.

В его усмешке появилась нотка злости.

– Меня сегодня раз сто спрашивали, зачем я таскал фотик на груди, а я раз двести объяснял, для чего: для того, чтобы делать снимки во время премьеры моего спектакля! По-моему, это очевидно. А вот то, что я предложил фотосессию малышу Нико – полная чушь! С какой стати я стал бы фотографировать парня в день премьеры, на ночь глядя, да в промозглом сквере? У меня было занятие поинтереснее – я давал интервью очаровательной журналистке.

Я не сводил взгляда с приятеля.

– А почему ты молчишь про свое «железное» алиби?

Он выразительно закатил глаза.

– Боже мой, да потому что мое железное алиби проржавело – представь себе, я совершенно забыл, что удалялся на пять минут в сортир из-за этого дурацкого кровотечения… Надеюсь, лично ты, Ален, не считаешь меня убийцей, прирезавшим трех волхвов?

Последний вопрос, который Андрей произнес с ноткой горечи, заставил меня покаянно вздохнуть: неужели я хоть на миг усомнился в своем приятеле? В самом деле, он вполне мог позабыть про то, что удалялся в туалет.

Я рассмеялся, принявшись разливать кофе по крошечным белоснежным наперсткам, а Андрей, точно с таким же облегчением рассмеявшись вслед за мной, умиротворенно взял в руки бутыль коньяка, придвинув к себе рюмки.

– Мой милый Ален, по моему глубокому убеждению, все убийцы – великие извращенцы. Из века в век христианство пытается отучить нас от жестокой охоты друг за другом, от древней войны за выживание. По сути, что есть убийство? Кража. Не ты дал жизнь, не тебе ее и отнимать! Бог дал, бог взял. И все-таки во все века есть личности, без стеснения берущие на себя роль Всевышнего, отнимая жизнь у собратьев своих и не чувствуя при том ни грамма стыда или жалости, или, в конце концов, страха перед гневом божьим. На мой взгляд, все подобные личности – несчастные извращенцы. Так вот, лично я никогда не был извращенцем.

Разлив коньяк по рюмкам, он поднял свою, слегка прищурившись, любуясь золотистым оттенком напитка.

– Да, у меня действительно от всех восторженных эмоций того вечера пошла кровь из носа. Светлана сунула мне свой носовой платок, я промокнул нос, но кровь все капала, так что пришлось рвануть в сортир, чтобы хорошенько промыть нос холодной водой. Холодная вода – лучшее средство для остановки крови. Так как я страстно желал продолжить беседу с Катрин о том, как писал пьесу и как проходили все наши репетиции в «Луне», мне удалось достаточно быстро остановить кровотечение и привести себя в порядок, после чего я поспешил вернуться в холл, и наше интервью благополучно продолжилось.

– Комиссар сказал, что по показаниям журналистки, тебя не было как минимум двадцать минут, – не удержавшись, вставил я.

Андрей усмехнулся.

– Стало быть, ты успел пообщаться на эту тему с комиссаром. Что ж, отмечу: может, Катрин и засекала время, но лично мне показалось, что прошли считанные секунды. Я вернулся, и наш разговор продолжился, словно и не было никакой паузы… Между прочим, ты подал мне идею: сегодня непременно позвоню Катрин и поблагодарю ее за благополучно разрушенное алиби.

Он вновь усмехнулся и многозначительно поднял палец.

– Кстати, ты в курсе, что при малыше Нико не оказалось его телефона? А ведь у него был крутой ай-фон последней марки. Помнится, я еще поинтересовался, на какие шиши паршивец его приобрел. Парень только усмехнулся в ответ. Так что неизвестный извращенец-убийца, скорей всего, кроме всего прочего заимел от убийства недешевый телефон… Чин-чин!

– Существенный момент, – мы чокнулись, и я сделал согревающий глоток ароматного коньяка. – Стало быть, ты хочешь сказать, убийца не так глуп и получил от смерти Нико конкретную прибыль…

Андрей подмигнул.

– Это как минимум! Разумеется, наверняка были и другие, гораздо более важные причины для убийства.

– Интересно – какие?

– Точно! Я тоже хотел бы это знать. Кстати, могу поделиться с тобой одной страшной тайной, о которой знаю я один: примерно за неделю до премьеры мы с Нико получили угрожающие записки.

Андрей смотрел на меня с милейшей улыбкой, в то время как я уставился на него, что называется, разинув рот от изумления.

– Ты шутишь?

– Отнюдь. Только прошу тебя не орать «Почему ты не сообщил об этом полиции!». Я действительно предпочел умолчать о данном весьма существенном эпизоде, потому что на данный момент у меня нет ни единого доказательства, а на слово полиция мне вряд ли поверит.

Я перевел дух, кивнув.

– Допустим. А вот я поверю – колись, докладывай обо всем в подробностях.

Андрей задумчиво прищурился, откинувшись на спинку стула.

– Итак, как я уже сказал, где-то за неделю до премьеры я обнаружил угрожающую записку, написанную словно бы левой рукой – так все было криво и косо. Текст был простейший: «За свою насмешку над словом божьим заплатите смертью». Все! Записка была накарябана на узком длинном листке и как закладка вложена в мой рабочий блокнот, который я всегда оставлял в нашей репетиционной комнате в центре – в выдвижном ящике бюро.

– А эта репетиционная комната не запирается?

– Зачем? В ней ничего ценного – стол, стулья…

– Ясно… Полагаю, раз у тебя не осталось никаких доказательств, ту записку ты поспешил уничтожить?

Он кинул.

– Точно. Тут же, в бюро, всегда валялись спички, зажигалки, пара пепельниц – Пьеро, Серж и Селин у нас были из курящих, так что у нас имелся весь курительный антураж. Прочитав записку, я сразу, чтобы выкинуть из головы глупейшие угрозы, подпалил бумагу и сжег.

В принципе все рассказанное совпадало с характером Андрея – я без проблем на слово поверил: все так и было.

– А что там с Нико?

– Нико в тот же день примчался на репетицию раньше всех, дико перепуганный, и первым делом протянул мне точно такую же, коряво нацарапанную записку с тем же самым текстом. Сказал, что обнаружил ее утром – кто-то подсунул ее ему под дверь. Пожалуй, это был единственный раз, когда я видел парня перепуганным, так что он и думать забыл о своих извечных насмешках. «Что делать?» – он произнес это так, словно речь шла о конце света. Ну а я попросту повторил процедуру сожжения. Аккуратно высыпав пепел из пепельницы в мусорное ведро, улыбнулся Нико и сказал: «Вот и все. Точно так же выкинь из головы память о дурацкой записке». Больше мы тот эпизод не вспоминали, а мне он внезапно пришел в голову только сегодня утром, как только я проснулся. Я хотел сразу же сообщить обо всем этом в полицию, но… Сам понимаешь.

Следующие несколько минут мы молча смаковали вкус коньяка, думая каждый о своем. Любопытный факт: некто припугнул Андрея и Нико смертью, и эта вроде бы глупейшая угроза сбылась в отношении Нико точно в день премьеры. Совпадение? Как бы там ни было, а убийца скорей всего присутствовал на премьере, и скорей всего это он вызвал Нико на встречу в сквер. Интересно, если убийца и был автором записок, почему он оставил в живого Андрея?

Я вновь попытался представить себе день премьеры; при этом передо мной почему-то бесконечно прокручивался один и тот же кадр: Андрей с капающей из носа кровью убегает в туалет, словно исчезает за кулисами на неопределенное время…

– Послушай, давай все-таки вернемся к эпизоду с сортиром, – я сделал успокаивающий жест Андрею, который со стоном закатил глаза. – Дело в том, что сегодня комиссар пытался выспросить у меня, о чем у нас с тобой шла речь при первой встрече. Я так понял, он убежден, что ты исчез на двадцать минут вовсе не для того, чтобы смыть кровь. Но меня интересует другое. По его словам, из туалета есть отдельный выход из здания. Это так?

Андрей кивнул.

– Имеется. И как нарочно этот выход ведет на зады здания, откуда прямиком попадаешь к воротам сквера. Но готов повторять бесконечное количество раз: я никуда не выходил, я рвался поскорее вернуться к Катрин для продолжения интервью…

Я сделал успокаивающий жест.

– Верю и обеими руками поддерживаю. Вопрос в другом. Напрягись и попытайся вспомнить: все то время, что ты пытался остановить кровь, ты был во всем сортире один-единственный?

Андрей удивленно взглянул на меня.

– Полагаю, что один. Правда, я стоял у раковины, а там есть еще три запирающиеся кабинки; честно говоря, понятия не имею, сидел ли кто внутри – не интересовался, не заглядывал. Могу только отметить, что во всем сортире было девственно тихо, словно кроме меня никого не было.

– А не слышал ли ты звука шагов по коридору мимо туалета – никто не проходил мимо, чтобы выйти к скверу? Подумай, ведь если кто-то договорился о встрече с жертвами, то скорей всего покинул холл не через центральный выход, а через туалет, куда мог удалиться якобы по нужде…

Андрей коротко рассмеялся, бодро хлопнув меня по плечу.

– А этот комиссар Анжело едва ли не целый час расспрашивал меня о наших скандалах с Нико – по его теории, мы так друг друга не переносили, что спали и видели, как бы побыстрее друг от друга избавиться. Господи, да этому комиссару надо побеседовать с тобой, выслушать твои идеи!.. Но, увы, никаких таких звуков я не слышал. Впрочем, не могу утверждать это на все сто – говорю, я был слишком взволнован, так что вполне мог не услышать и топота слонов за спиной.

Он тяжело вздохнул.

– Но, что бы ни утверждал комиссар, я – классический пацифист, полагающий, что убийство – страшнейший из грехов. Именно потому даже наглеца Нико я никогда и в мыслях не отправлял на небеса. Да, признаю, я едва ли не ежедневно с ним ругался, а в день нашей премьеры мы с ним поцапались – перед самым началом спектакля он вдруг начал передразнивать меня в присутствии собиравшихся в холле гостей. Я отвел наглеца чуть в сторонку и предложил заткнуться, пригрозив, что немедленно сделаю объявление о том, что наша премьера откладывается на несколько дней. Нико тут же захлопнул рот и испарился – парню не терпелось потрясти зрителей своею гениальной игрой, заслужив восторженные аплодисменты.

Андрей сладко потянулся и тут же взял в руки бутыль коньяка, разливая новую порцию, продолжая неторопливый монолог.

– Готов повторять сколько угодно раз: понятия не имею, где находился Нико после спектакля, с кем и куда он направился! Мы хватились его только когда начали убирать костюмы и прочий реквизит со сцены – тогда и выяснилось, что исчезли все три волхва вместе с костюмами. Мы еще посмеялись по этому поводу: хитрюга Селин высказала предположение, что святая троица отправилась по улицам, чтобы немного подзаработать в эффектных костюмах…

Селин! Разумеется, я тут же припомнил сегодняшнюю встречу и поспешил перевести разговор в новое русло.

– Кстати, о Селин. Полагаю, это интересная блондинка, которая кроме всего прочего поет в церковном хоре?

Андрей посмотрел на меня, хитро прищурившись.

– Это просто потрясающе! Признайся мне, как на исповеди: когда ты успел познакомиться с нашей хитрюгой Селин? На премьере «Визита трех волхвов» тебя точно не было. Что касается ее участия в хоре…

Я не стал напускать таинственности и в двух словах рассказал о неожиданной встрече в соборе, умолчав лишь о таинственных словах, адресованных нашему бухгалтеру Франсуа Шюни.

Выслушав меня, Андрей кивнул.

– Ну как же, тогда все ясно. Повторяю специально для тебя: прозвище, которое дал нашей Селин покойный Нико, «хитрюга Селин». А девушка действительно не так проста, как желает казаться. Сообщаю тебе немаловажные сведения: Селин Бошоле отбывала наказание за участие в ограблении ювелирной лавки – красавица стояла на стреме. Это было последствием первой любви к герою ее двора – хулигану и потенциальному криминалу, которому за то же самое ограбление сидеть в тюрьме еще целых пять лет. Ну а наша Селин, которая получала первые уроки жизни в приюте для сирот, быстро сообразила, что нужно искать себе мужичка посолиднее. Полагаю, у нас в театре она со всеми была в приятельских отношениях, не более того. Вот почему, милый ты мой, завидев тебя, девица, очевидно, решила попытаться охмурить сына владельца парфюмерной фирмы. Но ты устоял. Поздравляю!

Андрей весело хлопнул меня по плечу, придвинув новую порцию коньяка. Я скромно потупился.

– Было нелегко, но я постарался. Итак, ты познакомил меня с малышом Нико, хитрюгой Селин. Предлагаю перейти к следующему персонажу – волхву Мельхиору, в миру – как его там?..

– Мишель Дювво; великий молчун.

Чудесный аромат кофе смешивался с терпкой ноткой выдержанного коньяка; Андрей улыбался улыбкой вполне счастливого человека. По всему выходило, что к тому моменту все события потеряли для него свою трагичность – смерть трех актеров, закрытие театральной студии при центре и серьезные подозрения, что это именно он совершил все три убийства…

– Слушай сюда, мой милый друг Ален, я расскажу тебе историю бедолаги Мельхиора!.. Конечно, ты не видел его при жизни, но могу поспорить на что угодно: встреть ты парня в добром здравии, ни за что не поверил бы, что ему всего-навсего двадцать шесть лет! Мишель Дювво, проходивший в центре курс реабилитации после употребления наркотиков, выглядел как столетний старец: худющий доходяга с печальными глазами в пол-лица. В его очах, скажу я тебе, словно отразилась вся скорбь мира. И вытянуть из Мишеля одно-единственное слово было ох как непросто, он действительно был великим молчуном. Потому и в нашем спектакле я сократил его реплики до минимума, парень у меня играл молча – одним своим скорбным взглядом, скорбным видом. Кстати, краткая характеристика всех трех жертв есть в сегодняшней «Паризьен» – Катрин отдельно попросила меня рассказать о каждом из «волхвов».

Честно говоря, «Паризьен» – не самая крупная парижская газета, а потому еще не попадалась мне на глаза, но я пообещал Андрею непременно изучить статью Катрин Секле и об убийстве, и о премьере.

– Ну а пока оставим прессу в стороне. Ответь мне на следующий мой вопрос: напрягись и постарайся припомнить во всех подробностях тот самый вечер премьеры спектакля… Знаю-знаю, тебя измучили этими воспоминаниями в полиции, но я, в отличии от парижских мегрэ, верю, что ты ни в чем не виновен, а потому буду стоять за тебя до конца! Итак, вечер премьеры, спектакль окончился. Шаг за шагом, что и за чем тогда происходило, включая твой визит в сортир…

Андрей вальяжно развалился в своем кресле, уставившись на меня с задумчивым видом мудрого аксакала.

– Милый мой, кажется, могу лишь снова тебе повторить: я – практически гениальный режиссер, потому в тот вечер жил своими собственными чувствами и эмоциями, не слишком обращая внимание на прочих персонажей. В тот вечер я играл главную роль, потому хорошо помню только свои действия… Хорошо, раз ты так хочешь, еще раз расскажу тебе…

Во-первых, в течение всего спектакля, время от времени делая снимки, я частенько смотрел в зал, с большим интересом наблюдая за реакцией зрителей в самые важные моменты пьесы. Потому, когда после финальной реплики Нико весь зал поднялся, дружно аплодируя, я находился на седьмом небе, констатировав вполне очевидный факт: премьера прошла великолепно! Под громкие аплодисменты зрителей я взлетел на сцену и, цапнув за руки Нико (слева) и Селин (справа), принялся улыбаться, кланяться и все в том же духе.

Насколько мне помнится, после этого в компании моих семерых актеров я спустился в зал, где нас немедленно окружили зрители – по большей части работники центра и госпиталя. Объятия, поздравления… Меня нежно цапнула за локоток любящая супруга, почти тут же подскочила очаровательная Катрин; сам понимаешь, после этого я уже не видел – не слышал никого и ничего вокруг. Катрин выразила свое восхищение спектаклем, я в свою очередь поблагодарил ее за добрый отзыв. Мы обговорили вкратце примерный план нашего интервью и направились в холл, где к тому времени уже стояли столы с кофейниками, пирожными и прочими сладкими угощениями. Кстати сказать, легкий а-ля фуршет мы обговаривали с директором центра заранее, и тогда же было решено, что ничего алкогольного на столах не будет – ведь среди участников спектакля были и бывшие алкоголики, в частности, Пьеро.

В холле все сгрудились вдоль столов, весело разливая кофе и подняв чашки под первый «тост»: за удачную премьеру! Мне кажется, в тот момент я уже точно не видел нигде вокруг ни Мишеля, ни Пьеро, ни малыша Нико. Я еще подумал, что, возможно, ребята отправились переодеваться. Ну, а потом был неприятный инцидент с кровью из носа – на несколько минут я покинул оживленный холл центра, где все обсуждали премьеру. Как только я вернулся, мы с Кэтрин продолжили наше интервью, так что я и думать забыл обо всем остальном…

Ближе к девяти народ начал расходиться – каждый подходил ко мне, жал руку и выражал желание увидеть нашу следующую премьеру; работницы центра принялись разбирать столы… Мы с супругой отправились за кулисы; там к нам подошла улыбающаяся Селин – на ней была ее обычная одежда – и со смехом сказала, что троих волхвов, как и их костюмов, нигде нет – должно быть, ребята отправились на променад по улицам, чтобы порадовать прохожих своим чудесным появлением. Мы немного пошутили на эту тему и разошлись по домам. Все! Клянусь, больше я ничего не знаю.

Андрей поднял обе руки и рассмеялся. Мы допили чудесный коньяк. На душе было легко и приятно; благодаря рассказу приятеля я, как наяву, увидел все события вечера премьеры со всеми персонажами, репликами и голосами, невольно ощутив священное волнение не хуже самого режиссера.

Между тем время подходило к одиннадцати вечера. Мы еще раз немного повспоминали годы юности мятежной и распрощались, договорившись держать друг друга в курсе всех событий.

Глава 9. Четвертая жертва

Говорят, что сны по большей части – это своего рода клубок из всего того, что задело нас в течение дня, не успев сформироваться в конкретные мысли и слова. Сон той ночи – наглядная иллюстрация верности сей мысли: мне снился Франсуа Шюни, о котором я сроду не думал и практически не замечал в коллективе центрального офиса «Садов» в Париже до всей этой истории с волхвами. И вот после встречи с Селин где-то не периферии моего сознания в тот день застрял солидный «гвоздь»: серый паренек из штата бухгалтерии не так прост, каким желает казаться, и каким-то боком задействован во всей кровавой драме.

В самом деле: при визите инспектора он дал краткие показания, что никаким боком не причастен к этому делу, потому как ушел сразу по окончанию спектакля; на следующий день, жалуясь на головную боль, отпросился у меня с работы. Я отпустил парня, тут же выкинув из головы его визит в мой кабинет. Между тем вечером неожиданно выяснились очень любопытные обстоятельства.

Первое: благопристойнейший Шюни был «парнем» участницы благотворительного спектакля – бывшей воровки Селин. Второе: что-то между ними было нечисто, раз оная Селин, с большим удовольствием используя меня в роли передающего звена, сообщила, что больше можно не умирать со страху, поскольку все приведено в порядок. Интересно, о чем тут шла речь и чего так боялся Шюни?

Само собой, я и не думал обо всем этом, когда отправлялся в постель в своем гостиничном номере «Садов», в моей голове были только наши с Андреем ностальгические воспоминания о пылкой юности в стенах института кинематографии, о тогдашних наших честолюбивых мечтах и надеждах. Засыпая, я вновь видел себя на учебной студии Школы (так мы называли ВГИК) в роли Горацио – пожалуй, моей лучшей роли за весь год учебы. И вот после этого «вступления» мне вдруг приснился сон, никаким боком не совпадающий с эпизодами московской юности.

Во сне я бесконечно двигался по беспросветному туннелю, выслушивая отчаянный монолог Франсуа Шюни. Сказать по правде, я, собственно, совсем не слушал, о чем конкретно парень ныл, размышляя лишь о том, как бы мне поскорее выйти из бесконечной темноты и не пропустить свидания с дражайшей Соней Дижон. Я даже попытался было рассказать Франсуа о своей прекрасной возлюбленной, только бы прервать его бесконечное монотонное нытье.

– Но почему же вы меня совершенно не слушаете! – горестно воскликнул он, и впервые я понял смысл его реплики – до того все превращалось лишь в монотонные бессмысленные стенания. – А ведь я вам все честно рассказал, хотя мог бы и промолчать для собственного спокойствия!

– Промолчать о чем?

Я задал этот простой вопрос с видом Шерлока Холмса, осмысливающего всю поступившую к нему информацию. Франсуа остановился, уставившись на меня с отчаянным видом.

– Значит, вы и правда меня совсем не слушали? Боже мой, выходит, я не зря боялся! Что же теперь делать?..

Между тем впереди мелькнул неясный блик света. Я улыбнулся, пару раз хлопнув бухгалтера по плечу.

– Свет в конце тоннеля! Не дрейфь, прорвемся!..

Тут же все потонуло в теплой бездне, а через считанные мгновенья, словно некто похлопал меня по щеке, я вдруг молниеносно вынырнул из глубокой пучины сна в сероватые сумерки яви.

Открыв глаза, я осознал, что лежу на кровати номера, все еще погруженного в сумрак раннего утра, а мой телефон просто-таки разрывается от монотонного вибрирования, потому что вечером я имел мудрость полностью отключить звук. Взглянув на «автора» звонка, я невольно нахмурился: звонил комиссар Анжело, а на часах было семь-пятнадцать утра.

Да, то утро с самого начала выбивалось из привычной мирной колеи. Неожиданный ранний звонок мгновенно разбил всю гармонию зарождавшегося дня: отменив душ и традиционный кофе с круассанами, я рванул прямиком к офису «Садов», стуча зубами от волнения, если не сказать паники. И было от чего забить тревогу: как сообщил мне по телефону комиссар Анжело, у дверей черного хода офиса «Садов Семирамиды» несколько минут назад случайным прохожим, спешившим домой с ночной смены, был обнаружен еще один труп.

– Труп еще одного волхва? – ощущая явную неуместность собственной «остроты» дурного тона, поинтересовался я и услышал в ответ сдержанно-вежливый ответ комиссара:

– Отнюдь. Труп вообще не имеет никакого отношения к театру благотворительного центра. Но убитая работает в клинике центра: Роза Брютель, медсестра. Вы случайно не были с ней знакомы?..

Сами понимаете, этот вопрос я воспринял как весьма прозрачный намек на мою сопричастность ко всем убийствам, и это не слишком подняло мне настроение. В итоге я прибыл на место невыспавшимся, взъерошенным и недовольным всем миром в целом и комиссаром Анжело в частности.

Комиссар встречал меня у полицейской машины, припаркованной в двух шагах от центрального входа в наш офис. Это дало мне дополнительный заряд занудства: я старчески поджал губы и вместо приветствия произнес нудный монолог о том, что полицейские машины не украшают ни один из известных мне офисов косметических фирм, а потому комиссару неплохо бы припарковаться где-нибудь в сторонке от приличных учреждений.

Комиссар выслушал меня с кислой улыбкой и, пропустив претензии мимо ушей, без предисловий приступил к делу.

– Предлагаю первым делом пройти на место, чтобы вы могли взглянуть на труп – вдруг все-таки окажется, что вы где-нибудь видели эту даму. Процедура займет считанные секунды, после чего мы направимся в отделение, освободив вашу драгоценную парковку. Следуйте за мной!

Мне только и оставалось, что захлопнуть рот, мрачно направившись вслед за комиссаром. В полном молчании мы обогнули офис «Садов», приблизившись к черному ходу, уже огороженному лентой. Здесь стояли полицейские, расступившиеся при нашем появлении, открыв взору печальную картину: на земле, спиной к стене здания, сидела миниатюрная женщина в черном пальто и берете, уставившись в темное небо удивленно распахнутыми голубыми глазами. Патологоанатом, только что завершивший первый поверхностный осмотр, на звук шагов развернулся к нам и мрачновато кивнул комиссару Анжело.

– Убита точно так же, как и первые три трупа: сильный и чрезвычайно аккуратный, можно сказать, хирургический удар ножом точно под сердце. Скорей всего, убийство произошло вчера поздно вечером – бедняжка успела вся заледенеть… Полагаю, мы можем ее увозить?

Комиссар взглянул на меня. Я отрицательно покачал головой.

– Никогда не видел эту женщину. Интересно, почему она оказалась на задворках нашего офиса?

– Вот именно, – усмехнулся комиссар. – Мне это тоже чрезвычайно интересно. Я имел смелость пригласить сюда пораньше вашу секретаршу, мадам Лево. По ее словам, она тоже никогда не встречала эту девушку и не видела ее в офисе «Садов Семирамиды». Поскольку вы работает с девяти часов, к этому времени к вам прибудет инспектор Лимбо, чтобы провести допрос остальных сотрудников офиса. От души надеюсь, что все будут говорить нам правду, правду и только правду.

Я сдержанно улыбнулся; мы договорились, что я подъеду в комиссариат после обеда, чтобы оформить и подписать свои показания. В течение следующих десяти минут полиция покинула офис, а я поднялся в свой кабинет. Следовало хорошенько все обдумать.

Я зарядил кофеварку и уселся в кресло. Итак, после несколько театрализованного убийства трех исполнителей роли волхвов в костюмах и гриме, вдруг убита скромная медсестра, а ее тело таинственный убийца не поленился подкинуть к нашему офису. Но почему?

И вот тут я неожиданно вспомнил свой сон про Франсуа Шюни – его монотонное нытье, сливавшееся в нечто бессмысленное.

«Но почему же вы меня совершенно не слушаете! А ведь я вам все честно рассказал, хотя мог бы и промолчать для собственного спокойствия!..»

Любопытно, почему мне вообще приснился этот самый Франсуа Шюни? Я его практически не знал, поскольку трудно назвать знакомством наши короткие беседы за последние два дня. И вдруг этот потрясающе четкий сон, отчаянное желание парня что-то мне сообщить…

Почти тут же мне на память пришла вчерашняя неожиданная встреча в соборе – знакомство с хитрюгой Селин и ее нарочито многозначительные слова все о том же Франсуа Шюни, после которых она практически убежала от меня. Итак, что там она изрекла?..

«Между прочим, мой парень работает у вас… Возможно, вы его знаете – Франсуа Шюни. Признаюсь, немного странно, что он не пришел на этот концерт, ведь я его лично приглашала. Вы не могли бы передать ему, что я обиделась? Скажите: Селин обиделась на тебя, дурачок. Хватит умирать от страха, все в порядке…»

Итак, по словам хитрюги Селин, наш скромный бухгалтер Франсуа Шюни «умирает от страха». Интересно, с какой это стати? И почему он отпросился с работы на второй день после убийства трех волхвов? Ведь мне невольно бросилось в глаза, что он выглядел абсолютно здоровым.

Я отпил пару глотков кофе. А что если убитая медсестра ждала вчера вечером, когда офис покинет Франсуа Шюни? Если тогда, в день премьеры, он вовсе не покинул центр сразу после финальных аплодисментов по окончании спектакля, как сообщил мне и инспектору Лимбо – ведь, как совершенно случайно выяснилось, там играла его девушка, то есть Селин! В таком случае, он мог по каким-то своим причинам прирезать Нико, Пьеро и Мишеля. Медсестра, как и все работники клиники, скорее всего присутствовала на спектакле; допустим, она заметила Шюни в компании будущих жертв, а когда стало известно об убийстве, сложила два и два и попыталась встретиться с ним, чтобы обсудить эту щекотливую тему…

Я вздохнул. Все вполне могло быть с точностью до наоборот: некто просто захотел бросить подозрение на кого-то из работников «Садов» – на того же Франсуа Шюни, потому и подкинул тело именно к нам на задворки. Следовало вызвать в кабинет бухгалтера для допроса с пристрастием. Пусть расскажет подробнее о своей истории с Селин и объяснит, чего, по ее словам, он так отчаянно боится.

Я допил кофе и вышел из кабинета, направившись в приемную к мадам Лево, которая вовсю хлопотала со своим кофейником. Здесь меня ждало еще одно маленькое, но весьма любопытное открытие: как сообщила мне секретарша, наш славный Франсуа Шюни был благополучно женат на девушке из хорошей семьи. Кроме того, как поспешила добавить мадам Лево, парень успел позвонить вчера вечером, чтобы сообщить, что сегодня также не появится на работе из-за своего недомогания. Что ж, как говорится, если гора не идет к Магомеду…

Я тщательно переписал адрес Шюни из тетради мадам Лево, оставил ей все необходимые ценные указания, после чего покинул офис.

Глава 10. Открытия дня

Вам приходилось когда-нибудь искать черную кошку в темной комнате? Лично мне – нет, но нечто подобное тому эффекту я ощутил, когда отправился искать Франсуа Шюни по его домашнему адресу, оставленному в офисе: девятый округ, улица Солей, шестнадцать.

Все вроде бы просто, но, прибыв на место, я обнаружил, что никакого жилого дома за номером шестнадцать по улице Солей и в помине не было. Эта была короткая улица, на которой расположились всего восемь домов: пять многоквартирных в шесть этажей каждый, две двухэтажки и крошечная мясная лавка в самом конце – именно она и была домом за номером шестнадцать.

На всякий пожарный я решил зайти в лавку, чтобы уточнить, не проживает ли кто на втором этаже. Жизнерадостный круглолицый продавец, он же – владелец всего заведения по имени Жозеф Струа просветил меня: на втором этаже располагался маленький мясной цех.

– Всю продукцию мы делаем сами. Если вы хотя бы один-единственный раз попробуете наши сардельки или, к примеру, говяжий рулет, то, уверяю вас, больше не захотите покупать ничего подобного в другом магазинчике и, тем более, боже упаси, в гипермаркете! – весело подмигнул мне розовощекий мясник. – У нас – семейное производство Струа, я и два моих сына работаем в тесной связке: сыновья выращивает свиней, овец и коров в симпатичной деревушке Полье под Парижем, я продаю мясо, а на пару с Кристофом, моим старшим сыном, на втором этаже этого здания мы производим всевозможную продукцию – колбасу, сервелат, рулеты… Всего тридцать три наименования. Все наши изделия потрясающе вкусные, и долго не залеживаются. Да вы сами только попробуйте!

Я как мог отбивался, но, в конце концов, пришлось прикупить, дабы не обидеть славного человека, пару говяжьих сарделек. И вот тут мне неожиданно повезло: поделившись своей проблемой, я рассказал, что мне никак не удается найти молодого человека по имени Франсуа Шюни, который вместо своего домашнего, оставил этот самый адрес – улица Солей, шестнадцать.

Внимательно выслушав меня, славный Жозеф немедленно помрачнел и выразительно вздохнул.

– Франсуа Шюни? – он поправил свои круглые очки. – Бог мой, вам повезло: этот бездельник мне известен. Увы! Это муженек моей дочери Иветты. Угораздило непослушную девчонку влюбиться в шалопая и настоять на браке. Вся свадьба вылилась для нас в кругленькую сумму, притом жених не внес ни цента – вроде как из небогатой семьи. Мы предложили ему работать вместе с нами, но он отказался, скроив такую презрительную мину, как будто мы какие-нибудь чернорабочие! Притом парень лопает наше мясо во всех видах с очень, скажу я вам, неплохим аппетитом! Но у него чистенькая работа – бухгалтер в какой-то там конторе. Он очень гордится своим местом и смотрит на нас свысока.

Еще пятнадцать минут, и мне удалось выспросить у разговорчивого мясника адресок, по которому проживали его дочь с бухгалтером-чистоплюем, смиренно выслушав возмущенный монолог о подобных парнях, не способных не то что свинью откормить, но даже и гуся забить. После этого мы с довольным видом пожали друг другу руки и расстались добрыми приятелями.

Итак, мои маленькие открытия продолжались. Сначала стало известно, что Франсуа Шюни, которого Селин назвала своим парнем, давно и благополучно женат; теперь к этому добавился еще один факт: он женат на девушке из вполне состоятельной семьи. Коню понятно: вряд ли расчетливый бухгалтер пожертвует милейшей Иветтой ради девицы, отсидевший срок за соучастие в ограблении. Стало быть, парень не заинтересован в том, чтобы о его мимолетном флирте стало известно родной женушке. Вывод: надо действовать крайне аккуратно.

Покатавшись по тому же микрорайону еще в течение нескольких минут, в конце концов я припарковался перед вполне солидным двухэтажным особнячком, хозяевами которого, судя по металлической табличке на почтовом ящике у дверей, были Иветта и Франсуа Шюни.

Не успел я, оправив галстук, нажать на кнопку звонка, как дверь неожиданно распахнулась, и мне навстречу кинулся, как Матросов на амбразуру, бледный и словно бы даже слегка осунувшийся Франсуа Шюни.

– Мсье Муар, прошу вас, вернитесь к вашей машине! – требовательно выкрикнул он, одновременно так сморщив лицо, словно вот-вот расплачется навзрыд. – Пожалуйста, подождите меня в кафе «У Розы», оно в самом конце этой улицы, я присоединюсь к вам через пару минут… Прошу вас, пожалуйста!..

Он пару раз отчаянно взмахнул руками и тут же кинулся назад, в дом, с треском захлопнув за собой дверь. Мне только и оставалось, что смиренно вернуться к машине и, в точности следуя инструкциям бухгалтера, проехать в самый конец улицы, припарковавшись перед крошечным кафе «У Розы».

Я вылез из машины, зашел в пустое кафе и уселся за столик у окна, заказав чашечку кофе у сонной девушки, выглянувшей на звон колокольчика из-за двери в глубине кафе и там же исчезнувшей, оставив передо мной мой заказ. Теперь мне оставалось лишь ждать, уповая на то, что бухгалтер не обманет.

Он появился ровно через пятнадцать минут – запыхавшийся, раскрасневшийся и взъерошенный, плюхнулся за столик напротив меня, глядя тревожными глазами падшего ангела.

– Ради бога, извините меня, сейчас я вам все объясню!

В его голосе вибрировали отчаянные нотки.

– Дело в том, что моя супруга должна вот-вот вернуться домой – она занимается на курсах дизайнеров. Должен вам сказать, что она меня очень любит и… И ревнует! Вчера я вернулся с работы раньше, потому что вы меня любезно отпустили, но вот моя славная Иветта не поверила, что я отвратительно себя чувствую, начала задавать разные подозрительные вопросы. Она сказала, что если мне так плохо, то нужно вызвать врача. А я не люблю иметь дело с медиками! Предпочитаю отлежаться дома. Мы с Иветтой по этому поводу даже немного повздорили. И вот представьте, что было бы, если бы она, вернувшись с работы, застала у нас дома моего начальника! Что бы вы ни сказали, она была бы уверена, что…

Он неожиданно сбился, покраснел еще сильнее и бросил на меня вконец перепуганный взгляд.

– Послушайте, а зачем вы на самом деле ко мне приехали? Ведь я… Надеюсь, ничего не случилось?

Я едва не фыркнул. Славный Франсуа едва не проболтался: «Ведь я…». Интересно, не хотел ли парень сказать, что ведь он намеренно оставил в офисе «Садов» не верный адрес? А я все-таки его нашел, и очень даже кстати: вполне очевидно, что он ни грамма не болен, это поняла даже любящая супруга. Зачем в таком случае ему вдруг потребовалось отпроситься с работы через день после тройного убийства? Плюс ко всему – неблагополучная Селин, представившаяся его подругой, а также вполне благополучная и ревнивая супруга из состоятельной семьи. Немаловажный нюанс: Селин сказала, что он чего-то боится.

Между тем Франсуа Шюни не отрывал от меня тревожного взгляда. Я улыбнулся ленивой улыбкой сытого кота.

– Даже не знаю – можно ли назвать еще одну, четвертую, смерть «случаем»? Довожу до вашего сведения, что у стен нашего офиса сегодня рано утром был обнаружен труп девушки…

Бедняга, и без того не слишком румяный, в одно мгновенье стал белее мела, а в его глазах заплясала откровенная паника.

– Труп? То есть…

Тут он совсем растерялся, уставившись на меня как на источник тревожных сведений. Я кивнул.

– Так точно: труп.

Он облизал пересохшие губы.

– И кто эта девушка?

Пора было успокоить страдальца – ведь парень наверняка уже представлял себе труп Селин у офиса «Садов», заранее содрогаясь от ужаса последующих полицейских допросов.

– Эта девушка – медсестра клиники реабилитационного центра… Но, собственно, я пришел к вам немного по другому поводу. Дело в том, что вчера я был на концерте хора в соборе святого Петра…

Как только прозвучало слово «хор», мертвенно-бледный Франсуа мгновенно побагровел, едва не задохнувшись от новой волны самых бурных эмоций. Ну а я продолжал, как ни в чем ни бывало.

– После концерта ко мне подошла симпатичная мадмуазель по имени Селин Бошоле, которая, представившись, попросила меня передать вам пару слов. Вот, собственно, почему я и решил вас навестить.

Сказать по правде, на беднягу Франсуа в те минуты невозможно было смотреть без христианского сочувствия: он шумно дышал, нервно сжимал кисти рук в кулаки и, старательно отводя от меня взгляд тревожных глаз, упорно смотрел куда-то в сторону выхода из кафе.

А я все так же мирно улыбался, словно совершенно не понимал причин для подобной паники и намеренно молчал, ожидая, когда мой собеседник сам поинтересуется, что же конкретно желала передать ему Селин. В конце концов он крепко сжал кулаки и произнес слабым голосом:

– Что она просила Вас передать?

Его голос враз осип. Я беспечно кивнул.

– Постараюсь припомнить все дословно. Итак, она сказала: «Между прочим, мой парень работает у вас… Возможно, вы его знаете – Франсуа Шюни. Признаюсь, немного странно, что он не пришел на этот концерт, ведь я его лично приглашала. Вы не могли бы передать ему, что я обиделась? Скажите: Селин обиделась на тебя, дурачок. Хватит умирать от страха, все в порядке».

Глава 11. Покаяния грешного

Очевидно, наш пострел, который везде поспел, к этому моменту прошел все стадии – страх, паника, срам и стыд – потому мой рассказ мало что изменил в его внешнем виде: багровые пятна по всему лицу, бегающие глаза и шумное дыхание. В какой-то момент я даже немного испугался, что вот еще чуть-чуть, и милый наш бухгалтер лишится чувств. В конце концов, пришлось решительно хлопнуть мученика по плечу и произнести суровым голосом.

– Франсуа, возьмите себя в руки, хватит юлить. Постарайтесь сложить все вместе: ваша благополучная жена и Селин, смерть трех волхвов сразу после спектакля и то, что вы как нарочно зачем-то отпросились с работы на следующий день после официального допроса полиции…

Мой голос понемногу вернул парня в более-менее приличное состояние. Он почти молитвенно сцепил обе руки у груди и наклонился ко мне через столик, заговорив сбивающимся слабым голосом.

– Полагаю, вы понимаете, что я никого не убивал – просто не мог убить! Я не убийца, я мирный обыватель, который просто-напросто совершил глупость – изменил жене. Любимой жене! Лишь один-единственный раз, но… Но с этой чертовкой Селин, которая, судя по всему, просто самая настоящая интриганка! Неблагоразумно было с моей стороны поверить ей.

При воспоминании о своем единственном «неблагоразумном» поступке, он вновь разволновался.

– Поверьте, я просто даже подумать не мог, что за восторженной болтовней этой красотки последует адюльтер! Поначалу она была такой милой, такой невинной, рассказывала наивные истории…И вот, в конце концов, оказалась потрясающей обманщицей.

Само собой, меня не слишком волновали высоконравственные переживания Франсуа Шюни. В данный момент гораздо больший интерес представляли конкретные факты, потому я перебил плач грешника на середине.

– Зачем вы отпросились с работы?

Парень ответил быстро, не успев сообразить, что ему бы лучше промолчать.

– Чтобы попасть в комнату Нико.

Это было что-то! Я хмыкнул, а бедняга едва не залепил себе рот обеими руками, испуганно пискнув.

– То есть…Поймите меня правильно…

Разумеется, я вновь не стал слушать этот детский лепет.

– А что тут понимать? По каким-то совершенно непонятным причинам вы хотели попасть в комнату, где проживал один из убитых, хотя любому ясно, что к тому времени она была досконально обыскана и опечатана полицией. Полагаю, вы там хотели на цветы полить. Но к этому мы еще вернемся… Итак, как только я вас отпустил, вы сразу рванули на «дело»?

Он судорожно сглотнул.

– Понимаю, что все это изначально не имело никакого смысла. С утра нас всех допросили в офисе – так я, собственно, и узнал, что после премьеры спектакля произошло убийство. Я, конечно, понимал, что комната Нико должна быть опечатанной, и все-таки решил рискнуть. Но стоило мне увидеть полицейского около подъезда, я тут же испугался и поспешил уйти.

Я с любопытством разглядывал доселе серенького неприметного бухгалтера. Ясное дело: раз он решил «рискнуть» и попытаться заглянуть в опечатанную полицией комнату, значит, в том была крайняя необходимость.

– Ну и по какой такой причине вы вдруг решили проверить комнату малыша Нико? Советую рассказать мне все без утайки, Франсуа, иначе я немедленно направлюсь к комиссару Анжело и…

Он тут же замахал руками, словно умоляя никуда не направляться, но выслушать его повинную речь.

– Разумеется, я все вам сейчас расскажу! Ведь я ни в чем не виноват. Только перед Иветтой есть моя вина, но это не относится ко всем этим ужасным убийствам. Я очень надеюсь, что Иветта…

Пришлось вновь перебить парня – уж слишком он любил плакаться и жалеть самого себя.

– Франсуа, перед супругой будете каяться дома, а сейчас предлагаю рассказать то, что интересует меня. Итак, вы собирались проникнуть в комнату Нико. Стало быть, вы были с ним знакомы?

Он кивнул.

– Да, увы… Вернее, сначала я познакомился с Селин – мсье Муар отправил меня на генеральную репетицию спектакля. На этот «прогон» пригласили только руководство реабилитационного центра и мсье Муара как главного спонсора, но он сам был занят, поэтому решил отправить меня. «Вы только начали работать в «Садах», – сказал он мне, – а потому для вас будет полезно с первых же шагов лично познакомиться с теми, кому мы оказываем благотворительную поддержку». Я пошел. Спектакль мне понравился. Честно говоря, не ожидал ничего подобного от любительского театра с актерами из числа неблагополучных…

Франсуа по-стариковски покачал головой, тут же трагически вздохнув перед следующим этапом своего рассказа.

– И вот сразу после репетиции ко мне подскочила Селин, представилась и, очаровательно болтая, проводила меня практически до офиса «Садов». Честно говоря, я был немного сбит с толку – впервые со мной кокетничала настоящая красавица. Всю дорогу она рассказывала о театре, о своих «коллегах» – актерах, о занятиях в церковном хоре, а я смотрел на нее, открыв рот. Вы ведь видели Селин – согласитесь, она очень интересная девушка…

Я кинул, невольно улыбнувшись; да уж, хитрюга Селин действительно чрезвычайно интересная девушка!

Приободренный Франсуа продолжил свой рассказ.

– Все это было за неделю до премьеры. А примерно за два дня до нее Селин подкараулила меня в обед у офиса «Садов» и пригласила пообедать вместе – у нее дома. С самой очаровательной улыбкой она сообщила, что специально для меня приготовила чудесный рататуй и испекла эклеры к кофе. И я, глупец, согласился. Но она так соблазнительно выглядела!

Новая порция румянца; слава тебе, господи, на этот раз парень постарался быстро взять себя в руки.

– Ну, мы отправились к ней, и не только пообедали, но и… Короче, вы ведь понимаете, о чем я.

– Понимаю.

Он даже попытался усмехнуться с видом бывалого, но усмешка получилась довольно унылой.

– Этот небольшой дом, где живет Селин – общежитие все того же реабилитационного центра. Этажом ниже, прямо под комнатой Селин, жил малыш Нико, который, кстати сказать, просто потряс меня на прогоне исполнением своей роли. Тогда я понятия не имел, что это за парень. И вот мы с Селин встретили его, выходя из подъезда – парень одарил меня таким взглядом! Я не понял, в чем дело и просто постарался выкинуть из головы его злобное лицо.

Перед самой кульминационной частью своего повествования Франсуа вздохнул и крепко сжал ладони.

– Но тот его взгляд и лицо припомнились мне в день премьеры. Мсье Муар перед самым своим отъездом вызвал меня в кабинет и поручил лично присутствовать на премьере, с тем, чтобы перед началом спектакля подняться на сцену, поздравить всех и сообщить, что «Сады Семирамиды» перевели на счет реабилитационного центра кругленькую сумму. Но, ей-богу, я и думать забыл обо всем этом, потому что первый, кто встретил меня в холле реабилитационного центра, был малыш Нико! Воистину этот парень был настоящим исчадием ада, хоть и играл роль волхва. Он совершенно неожиданно подскочил ко мне, сунул в руку конверт и пропел нарочито гнусаво: «Глянь, какие тут веселые картинки!». Пока я соображал, что к чему, он громко расхохотался и исчез. А я достал из кармана эти самые «картинки»…

Очередной тяжкий вздох едва не перешел в стон. Я ободряюще улыбнулся, а Франсуа покаянно потупил глазки.

– Короче, он каким-то образом умудрился сфотографировать нас с Селин во время нашей м-м-м… Во время нашего свидания. Натуральная порнография, – его лицо исказилось брезгливой гримасой. – Всего в том конверте было три снимка. На каждом с обратной стороны был «автограф» автора: «Из архива Николя Петрю» и роспись. А на одном было накарябано карандашом, что я должен предоставить автору за снимки кругленькую сумму и номер телефона, по которому следовало созвониться с ним, чтобы договориться о конкретной дате встречи.

Франсуа, гордо вскинув голову, в очередной раз попытался усмехнуться, и в очередной раз усмешка получилась кислой.

– Неплохо, как вы думаете? Почему-то я стопроцентно уверен, что это был их совместный с Селин бизнес! Потому я и не собирался приходить на концерт хора, хотя она специально пришла к «Садам», чтобы лично меня пригласить. При этом нахалка вела себя так, словно ничего такого не произошло.

Тут было, о чем подумать – во всем этом деле с убийствами был еще и шантаж. Я разглядывал румяное лицо рассказчика.

– Полагаю, вы рассказали Селин о шантаже? Что она сказала вам на счет тех снимков – каким образом малыш Нико сумел вас заснять?

Он вновь скроил брезгливую гримасу.

– Она даже не удивилась! А говорила то, что обычно говорят в подобных случаях профессиональные интриганки: честно округляла глаза, клялась, что понятия не имела, что нас кто-то снимает, что, возможно, она забыла запереть дверь, а негодник Нико этим воспользовался в своих корыстных целях и установил свою мини-камеру… И все в том же духе. Но я уверен…

Я вежливо улыбнулся.

– А вы уверены, что это не вы убили негодника Нико? Он начал шантаж, а всем известно: аппетит приходит во время еды, шантаж никогда не завершается. Согласитесь, в подобных обстоятельствах для вас наилучшим решением проблемы было попытаться избавиться от шантажиста.

Франсуа смотрел на меня ошарашенно, словно я обвинил его в ужасном убийстве без малейшего на то основания.

– Боже мой, как вы можете… Мсье Муар, клянусь, я никого не убивал! И потом, зачем бы я стал убивать остальных волхвов? Я ведь даже не знал никого из них, разве что видел на сцене.

Из розовощекого парень в одно мгновенье вновь отчаянно побледнел. Я усмехнулся и нарочито равнодушно пожал плечами: очень легко объяснить, как одно убийство перерастает в тройное.

– Вам не обязательно было их знать. Молчун Мишель запросто мог увидеть, как вы зарезали Нико в сквере; собственно, они могли работать на пару – Мишель подстраховывал приятеля, когда тот шел за выкупом… Вам пришлось срочно убить и Мишеля, устроив парней на одной скамейке… Но всему этому мог запросто стать невольным свидетелем и третий волхв – допустим, Пьеро вышел покурить в сквер и застал вас как раз за рассаживанием мертвецов на скамейке. Старик испугался, побежал. Пришлось вам побежать за ним, чтобы благополучно прикончить у входа в офис «Садов»….

Потрясенный моей стройной версией Франсуа попытался в свою очередь равнодушно усмехнуться, но вместо усмешки слезно всхлипнул.

– Вы только что говорили про четвертый труп, обнаруженный сегодня утром. Знать не знал ту самую медсестру – как ее там? И зачем, в таком случае, я убил совершенно неизвестную мне девушку?

Я пожал плечами.

– Вам также совершенно не обязательно было знать ту медсестру из клиники центра. Полагаю, она была среди зрителей на премьере спектакля в тот самый день. Все это похоже на жутковатую кровавую карусель: медсестра ведь тоже могла увидеть вас в роли убийцы и, если даже не хотела шантажировать, то просто пригрозила, что сообщит все в полицию …

Франсуа попытался, собрав все свое мужество, восстановить статус-кво: он сжал кулаки и улыбнулся почти с достоинством.

– Повторяю, мсье Муар: я никого не убивал. Да, признаю: тому, кто совершил эти убийства и, в частности, убил мерзкого Нико, я благодарен – он избавил меня от шантажиста. Я просто не представляю, где и каким образом достал бы деньги, чтобы расплатиться с ним. К тому же, как вы только что отметили, Нико точно не остановился бы на единственном денежном «подарке», так что, в конце концов, мне пришлось бы признаться дорогой Иветте в том, что я ей по глупости изменил. Уверен, в итоге это привело бы нас к разводу.

Он нервно усмехнулся и шумно перевел дыхание, почти молитвенно сложив ладони у груди.

– Но подумайте сами: снимков я так и не получил, понятия не имею где, на каких флешках и компьютерах они хранятся. Так что опасность для меня все еще существует. К чему в таком случае, мне было убивать Нико? И вообще: спросите у отца моей жены – я не переношу даже вида крови! Не могу зарезать и курицы. Все семейство Иветты презирает меня за это …

Произнеся этот взволнованный монолог, Франсуа стоически поджал губы, чтобы не разрыдаться, поднялся и, не попрощавшись, бросился вон из кафе. Сами понимаете, я не кинулся за ним вслед – от мсье Шюни я получил всю возможную на данный момент информацию.

Глава 12. Версии прессы

В этот день к обеду неожиданно распогодилось: серые тучи бесследно исчезли, как их и не было, а небо засияло яркой синевой с ослепительным подсолнухом солнца в центре. Я вышел из кафе и, прежде чем усесться за руль, пару минут постоял под солнечными лучами, наслаждаясь их мягким теплом. Настроение поднялось: елки-палки, как ни крути, а жизнь – прекрасна. Даже эти жутковатые убийства в чем-то подобны пазлу: нужно найти и точно соединить множество фактов, чтобы в конце концов все стало ясно, сложившись в общую логическую картинку.

Увы, мой старый приятель Андрей Бессонов в настоящий момент не имеет железного алиби: весь вечер он был на виду, но почти двадцать минут отсутствовал, и никто не может подтвердить, что он всего лишь пытался остановить кровотечение из носа в туалете центра. Еще хуже ситуация с нашим бухгалтером – наверняка скоро станет известно про его адюльтер с Селин и про шантаж малыша Нико, и вот тогда полиция вцепится в него мертвой хваткой. А это, как бы лично я ни относился к парню, крайне плохо для «Садов» – ведь он наш сотрудник.

Я сел за руль, первым делом направившись к ближайшему ресторану: у меня было время спокойно пообедать, заодно ознакомившись с последним выпуском прессы. Вполне возможно, ушлые журналюги откопали что-нибудь новое во всей этой истории убийств, теперь уже с четвертой, не слишком понятной, жертвой.

Не знаю для кого как, а для меня обед – серьезное мероприятие, когда я стараюсь не просто утолить голод, но получить максимум удовольствия. Именно потому я пообедал в тихом славном ресторанчике недалеко от места нашей встречи с Франсуа Шюни, на время «отключившись» от всех последних событий. Только покончив с дивным свиным стейком, под кофе с шоколадными хлебцами я взял из корзинки у соседнего столика несколько парижских газет, в которых уже на первых полосах бурно обсуждались таинственные и непонятные «Рождественские жертвоприношения» как окрестили их акулы пера.

На изучение прессы у меня ушло ровно полчаса. Взволнованные репортажи о последнем, четвертом, убийстве одинокой медсестры, с первых же строк сообщили мне два новых факта. Факт № 1 – у Андрея Бессонова появился неожиданный заступник, подтвердивший его алиби; факт № 2 – убитая Роза Брютель в день премьеры плохо себя чувствовала, а потому осталась дома; стало быть, на премьере ее не было и стать случайным свидетелем преступления она никак не могла.

«Андре Бессону пришлось бы нелегко, если бы психотерапевт центра Винсент Молю не дал показания в его пользу, – писала газета «Утро». – «Мне очень неловко, но в день премьеры у меня были проблемы с желудком, потому пришлось надолго занять кабину сортира, – сказал доктор Молю, повстречав нас на выходе из полицейского управления. – Я прекрасно слышал, как кто-то зашел и долгое время плескался с водой, после чего наконец-то вышел. Узнав, что это был Андре Бессон, в чьем алиби появилась серьезная прореха, я поспешил дать показания полиции в его пользу. Рад, что могу помочь – мсье Бессон всегда был мне очень симпатичен».

Мысленно поздравив Андрея, я продолжил чтение, в свою очередь, узнав нюанс с отсутствием Розы Брютель на премьере спектакля, что в какой-то мере делало ее убийство труднообъяснимым.

«Практически все коллеги Розы Брютель по клинике утверждают, что она еще с утра чувствовала себя неважно, а потому не пришла на премьеру, – продолжила тему газета «Утро». – Одна лишь санитарка Люси Прилье не очень уверенно сказала, что вроде бы видела Розу сразу после премьеры, когда все вывалили в холл – она как будто кого-то искала. «Вы сообщили это полиции?» – поинтересовались мы, на что санитарка кивнула: «Да. Хотя, если честно, я видела девушку, похожую на Розу только со спины, она почти тут же исчезла… И все-таки, мне кажется, это была она». Мы поинтересовались мнением по этому вопросу комиссара Анжело, на что он без особого энтузиазма отметил, что кроме Люси Прилье больше никто не видел в тот вечер Розу, а потому всерьез воспринимать ее показания не имеет смысла».

В итоге почти все журналисты вернулись к первоначальной версии: автор убийств – некий маньяк, неудавшийся режиссер, предложивший Парижу свою кровавую «постановку», причем, скорей всего, он работает в реабилитационном центре, потому ему и пришлось избавиться от Розы Брютель, которая каким-то образом узнала о его виновности в преступлении.

«На первый взгляд может показаться, что убийство медсестры никак не связано с убийством волхвов, – размышлял один из журналистов. – Она не присутствовала на премьере, стало быть, вряд ли могла оказаться свидетельницей тройного убийства. Но если убийца был ей знаком, она могла узнать о его виновности по каким-либо случайно прозвучавшим словам, фразам… Как бы там ни было, но согласно официальной версии все четыре убийства «кровно» связаны: патологоанатом полицейского управления Серж Пуассе убежден, что они совершены одним орудием – узким и острым ножом, одной рукой – сильной и хирургически точной. «Совершенно очевидно, что все четыре убийства совершены одним человеком, одним и тем же орудием», – заявил он».

Я с невольным облегчением перевел дух, убедившись, что на сегодняшний день ни один из журналистов еще не в курсе авантюр малыша Нико по части шантажа – все лишь повторяли то, что парень был, несомненно, талантлив и, стало быть, убийца мог убить его из своеобразного чувства мести за собственную бездарность.

«Представьте себе некого парня, мечтающего о лаврах великого режиссера или, к примеру, актера, но при том абсолютно не имеющего таланта, – размышлял автор газеты «Вечерний Париж». – Возможно, он принимал участие в каких-либо постановках или пытался снимать любительские фильмы – не то, ни другое не имело и минимального успеха. И тут открывается любительский театр при реабилитационном центре, и вчерашние неблагополучные граждане предлагают зрителям чудесную постановку – собственную версию истории трех волхвов. Успешная премьера, бурные аплодисменты зала – все это запросто могло привести нашего неудачника в состояние ярости. Вот он и пригласил несносного малыша Нико и его «коллег»-волхвов на фотосессию в сквер – фотосессию смерти…»

Статья так и называлась – «Фотосессия смерти», а ее автор озвучил самую популярную версию прессы, дав запал для бурных импровизаций всей пишущей братии. После пары-тройки рассказов о жутчайшем монстре, рассаживавшем трупы волхвов на скамье под звездами сквера, краткий отчет комиссара Анжело, опубликованный в одной из газет, смотрелся блекло и скучно.

«В настоящий момент мы тщательно проверяем всех причастных к этому делу, рассматриваем все версии. В первую очередь нас интересует круг общения первых трех жертв – Николаса Пертю, Мишеля Дювво и Пьера Солисю. В связи с этим призываем оказывать нам всяческое содействие: если вам известно что-то, связанное с убийствами и его жертвами, просим немедленно сообщить данную информацию в полицию. Заранее благодарю за активное сотрудничество».

Практически все газеты побывали после убийства медсестры в клинике реабилитационного центра, побеседовав с ее коллегами и составив в итоге портрет погибшей: добрейшая, милейшая и совершенно одинокая умница двадцати трех лет от роду. Все труженики клиники только потрясенно разводили руками – никому в голову не приходило, из-за чего могли убить такую девушку и почему подкинули тело к зданию офиса фирмы-благотворителя.

«Признаться, статьи про первое, тройное, убийство меня только раздражали – казалось глупо всерьез подозревать в убийстве некого таинственного монстра-маньяка, – говорил все тот же психотерапевт клиники Винсент Молю. – Но после убийства нашей Розы я готов согласиться с журналистами! Роза Брютель была чудесной девушкой, очень доброй и славной, коллеги подшучивали над ней, говорили: «Роза, ты – настоящая роза!». Все так и было, она была чудесным цветком! Убить такую мог только самый настоящий монстр, просто позавидовав ее красоте, свету ее души…»

Я заказал себе вторую порцию кофе, неспешно отложив в сторону прочитанные газеты. Как бы там ни было, то, что полиции и прессе до сих пор ничего не известно о том, что малыш Нико пытался шантажировать Франсуа Шюни, говорит о том, что по какой-то причине об этом молчит хитрюга Селин. Интересно, она знает, где конкретно малыш Нико хранил компрометирующие снимки? Потому как на настоящий момент имеется еще один любопытный факт: полиция, осмотрев комнату Нико, не обнаружила ничего подобного, иначе давно бы вцепилась мертвой хваткой в нашего Франсуа Шюни и в ту же самую Селин Бошоле. Стало быть, имеет смысл встретиться с девицей и душевно побеседовать с ней на эту тему.

Я улыбнулся, допил свой добавочный кофе и отправился «на разведку» в реабилитационный центр.

Глава 13. Тайное становится явным

На ловца и зверь бежит – эта пословица припомнилась мне, как только я вошел в тихий и практически пустой холл реабилитационного центра, где с самых первых шагов меня ожидала сенсационная новость.

Я сразу же наткнулся на мощную спину парня в форме охранника: он склонился над подоконником одного из окон и резко распрямился на гулкий звук моих шагов. При этом из-за неловкого движения его руки с подоконника на пол упали, веером рассыпавшись передо мной, цветные фотоснимки. Мне только и требовалось, что наклониться, под шумное сопение охранника поднять несколько из них, в то же мгновенье ощутив, как земля плавно уходит из-под ног. У меня в руках были фотографии, о которых еще сегодня утром говорил мне Франсуа Шюни – самая натуральная порнография с ним и Селин в главных ролях.

– Какой-то кошмар! – воскликнул, дабы замять неловкость, здоровяк-охранник, немедленно покрываясь стыдливым румянцем. – Вы согласны со мной? И кто бы мог подкинуть это сюда?

Он немного нервно огляделся, словно надеясь обнаружить кого-то кроме нас в тихом холле.

– Еще час назад ничего подобного на подоконнике не было; потом Жизель, вахтерша, договорилась со мной, что уйдет на полтора часа, чтобы встретиться с сестрой. Наверное, в эти последние полчаса кто-то успел подкинуть это – я был один в холле, вышел на несколько минут в туалет. И вот, вернулся – смотрю, что-то лежит на подоконнике. Подошел, а тут такое…

Разволновавшись, парень нервным жестом подергал свой собственный галстук, попытавшись ослабить узел, словно тот вдруг начал его душить. Почти тут же он поспешил протянуть мне руку для пожатия, заодно представившись: «Меня зовут Марко. Я тут работаю охранником…»

Пожав влажную ладонь, я наклонился и собрал в компании резво присоединившегося ко мне Марко оставшиеся снимки – всего их оказалось ровно тринадцать штук. На обратной стороне каждого, как и говорил Франсуа Шюни, немного детским подчерком с загогулинами было старательно выведено: «Из архива Николя Петрю»; следом шел его размашистый автограф.

Внимательно рассмотрев каждый снимок, я сделал простой вывод: судя по качеству и ракурсу, все они были распечатаны с любительской видеозаписи; камера была установлена где-то наверху – видимо, на шкафу, который стоял по соседству с кроватью. У меня тут же мелькнула мысль: малыш Нико нигде официально не трудился. Откуда же, в таком случае, у парня в комплекте с дорогим айфоном и ноутбуком была еще и видеокамера? И в чьих же руках в настоящее время находится этот самый «архив Николя Петрю»?..

Все эти факты пока что были неизвестны комиссару Анжело. Несколько минут – и ситуация изменится, потому как теперь, разумеется, следовало вызвать полицию и готовиться к неприятностям – как только отец узнает, что в уголовное дело с убийствами замешан сотрудник «Садов»…

– Что тут у вас происходит?..

Я еще размышлял о том, что следует предпринять, как за спиной раздались стук двери, шаги и этот вопрос. Мы с Марко, как пара заговорщиков, вздрогнув, одновременно развернулись. Перед нами стоял невысокий щуплый мужчина в просторной куртке; откинув капюшон с головы, он рукой поправил ежик светлых волос и дружелюбно улыбнулся.

– Бог мой! – приблизившись к нам, он замер, потрясенно уставившись на снимки в руках озадаченного Марко и, мгновенно покраснев не хуже охранника, осторожно взял их. – Да это настоящий скандал! Отвечайте же, Марко, откуда у вас это… Даже не знаю, как назвать.

Я молча наблюдал, как Марко, моментально встав навытяжку, как перед генералом, в очередной раз проговорил свой взволнованный монолог о неожиданной находке на подоконнике. Слушая его, мужчина взволнованно просмотрел снимки и, извинившись, попросил оставшиеся у меня. Сложив их все в стопку, он задумчиво перевел взгляд с меня на Марко.

– Понятия не имею, кто герой этих снимков, а вот героиня мне, увы, известна – эта наша Селин. Значит, кто-то подбросил скандальные снимки на подоконник… Интересно, кто? Ты все время был здесь, Марко?

Марко еще не успел ответить, как сам вопрошающий вдруг вновь бросил на меня встревоженный взгляд.

– Прошу прощения, а вы кто?

Я в свою очередь улыбнулся

– Я – представитель косметической фирмы «Сады Семирамиды», спонсора реабилитационного центра. А вы кто?

Мужчина рассмеялся с явным облегчением.

– Замечательно! Стало быть, вы в курсе, что тут у нас произошло? – он протянул мне руку для пожатия. – Меня зовут Винсент Молю, я работаю психотерапевтом реабилитационного центра.

У этого психотерапевта, чье имя было мне знакомо по сегодняшним статьям в прессе, были на редкость приятная улыбка и лицо – очень энергичное и светлое. Я с не меньшим удовольствием пожал его руку.

– Ален Муар-Петрухин, очень приятно.

Почти тут же Винсент Молю взглянул на часы на своем запястье, мимолетно нахмурившись.

– Через пятнадцать минут у меня начнутся занятия по йоге, которые я веду для пациентов нашего центра. Полагаю, вы не будете против, если я пока что припрячу эти отвратительные снимки к себе в карман – боже мой, как удачно, что никто из моих подопечных не успел их увидеть!..

Она развернулся к охраннику, строго взглянув на него.

– А тебя, Марко, я попрошу немедленно вызвать полицию. Мы передадим снимки им, пусть они разбираются, каким образом все это попало сюда, – очередная улыбка в мой адрес. – Полагаю, вы не против?..

Разумеется, я был обеими руками «за». Как бы мне ни хотелось, чтобы история адюльтера сотрудника «Садов» и попытка его шантажа со стороны убитого малыша Нико остались тайной для широкой общественности, но если уж некто подбросил снимки на подоконник центра, пытаться препятствовать тому, чтобы информация об этом дошла до полиции, совершенно бесполезно. Я бодро заверил мсье Молю, что он абсолютно прав и, пока Марко направился к столу вахтерши, чтобы звонить в полицию, завел с доктором светскую беседу.

– Между прочим, мне действительно очень приятно с вами познакомиться, – я учтиво склонил голову. – Во-первых, потому что благодаря вам восстановлено алиби моего друга Андре Бессона…

Я еще договаривал имя Андрея, а Винсент Молю немного смущенно рассмеялся, махнув рукой.

– Если честно, за это мне полагается памятник! Вы не представляете, как неловко было признаться в том, что большую часть времени я провел в туалете. Я молчал пока весь центр не заговорил о том, что режиссер театра не имеет твердого алиби. Между тем я мог легко его подтвердить, потому что слышал, как кто-то вошел, включил воду и долго не уходил, так что я почти панически боялся издать не слишком красивые звуки, вздохнув с облегчением, когда парень вышел… Пришлось набраться мужества и исполнить свой гражданский долг.

Я со смехом вторично пожал его руку, душевно поблагодарив за мужественно данные показания и вернувшись к главной теме.

– Должен отметить, журналисты пишут о вас с большой симпатией – наверное, потому что вы очень хорошо высказались по поводу всех этих убийств и, в частности, по убийству медсестры центра.

Только что жизнерадостное лицо доктора неожиданно словно потеряло все краски: улыбка исчезла, он выдохнул с еле слышным стоном и прикрыл ладонью мгновенно повлажневшие глаза.

– Пресса, газеты – да-да, я всего лишь ответил на все вопросы журналистов, а они сделали из этого целую речь, как будто я выступал на трибуне. Но я так устал в тот день, что едва мог сказать несколько слов…

Он взглянул на меня такими печальными глазами, что у меня что-то сжалось внутри. Я сочувственно кивнул.

– Понимаю. И все-таки в данном случае журналистов за их импровизацию можно только поблагодарить – в ваших словах столько искренней боли! Любое убийство достойно осуждения, но это…

Тут Винсент Молю неожиданно вновь прервал меня еще одним тоскливым выдохом-стоном.

– Наша милая Роза! – его голос слегка дрожал, он с трудом сдерживал слезы. – Да, вы правы: любое убийство достойно осуждения. Мне очень жаль убитого Пьеро, Мишеля, даже малыша Нико, не смотря на его очень непростой характер. Но, боже мой, я, наверное, никогда не смогу понять, за что можно было убить нашу Розу! Вам скажет любой из тех, кто знал эту удивительную девушку: Роза была на редкость добрым человеком – настоящий ангел, без малейшего преувеличения. Вы знаете, я до сих пор не могу поверить, что ее больше нет…

На последнем слове голос доктора сорвался. Он тут же отвернулся от меня, кивнул на прощанье и торопливо удалился, тут же свернув в ближайший коридор. Мне только и оставалось, что устроиться в кресле рядом со столиком вахтерши и терпеливо ждать прибытия полиции, от души надеясь, что еще сегодня удастся пересечься и с хитрюгой Селин. Что ни говори, от этой девицы можно было почерпнуть множество любопытной информации, особенно после того, как ее не совсем приличные фотоснимки «увидели свет».

Глава 14. Хитрюга Селин

Комиссар Анжело прибыл на место в считанные минуты. Распахнув дверь и стремительно прошагав в центр холла, он первым делом заприметил меня, весьма выразительно вздернув брови.

– Мсье Муар!.. Интересно, что вы тут делаете?

Я вежливо улыбнулся и, поднявшись, шагнул ему на встречу, первым протянув руку для пожатия.

– Зашел, надеясь поздравить мсье Бессонна с восстановленным алиби, при том совершенно вылетело из головы, что театр на время следствия закрыли! Но как только я зашел, сразу же наткнулся на охранника Марко, который совершенно неожиданно обнаружил на подоконнике нескромные снимки…

Комиссар иронически вздернул бровь.

– Разумеется, вы немедленно рассмотрели все эти нескромные снимки?

Я с полной серьезностью кивнул.

– Совершенно точно. Потому что, понимаете ли, с первого же снимка я узнал на нем…. М-м-м… Узнал одного из сотрудников фирмы «Сады Семирамиды». Сами понимаете, нам очень не хотелось бы, чтобы наш сотрудник так или иначе оказался замешан в дело об убийстве.

– «Так или иначе»! – в голосе комиссара звучал откровенный сарказм. – Хочу довести до вашего сведения, что, независимо от того, чего хотелось бы вашей фирме, полиция ведет следствие – ищет убийцу, которого ждет суровое наказание, кем бы в конечном итоге он ни оказался…

Тут комиссар деловито огляделся, переведя суровый взор на охранника Марко, который в очередной раз встал на вытяжку, потрясенно разинув рот от нашей «дружеской» и непринужденной перепалки.

– Где снимки?

Услышав адресованный ему вопрос, Марко с готовностью отрапортовал, что фотографии забрал с собой доктор Винсент Молю, у которого скоро начнутся занятия по хатха-йоге в зале номер три по коридору направо.

Комиссар обвел нас строгим взглядом.

– А-а-а, так, значит, при обнаружении снимков появился еще и третий свидетель! Мсье Молю…

– У доктора Молю скоро начнутся занятия, – по второму кругу начал было объяснять Марко и тут же умолк: комиссар, не желая тратить драгоценное время на бестолковую болтовню, резко развернулся и направился согласно инструкции Марко в коридор направо – очевидно, в тот самый зал номер три.

Как только мы остались одни, я развернулся к Марко. Грех было не воспользоваться ситуацией, чтобы вытянуть из парня все возможное. Подмигнув ему, я проговорил в полголоса:

– Настоящий скандал! Клиентка центра на таких снимках с «автографом» малыша Нико… Полагаю, вы знаете эту Селин?

Марко весело хохотнул – точно так же, как и я, в полголоса.

– Кто ж ее не знает! Такая плутовка. Как зайдет – всем улыбнется, что-нибудь этакое скажет…А мне и вовсе каждый раз этак шально подмигивает! У меня аж сердце в два раза быстрее биться начинает.

– Какая девушка! – я выразительно закатил глаза. – Значит, Селин сюда приходила на репетиции в театре?

Марко деловито покачал головой.

– Не только. Говорю, шальная девчонка, все успевает! Она не только в театр ходила, она и сейчас ходит к мсье Молю в его хатха-йогу – с минуту на минуту появится да прямо в руки комиссару!.. А еще она с утра и до обеда работает в гипермаркете – тут, недалеко, в «Шампиньоне». Вот так-то.

И тут как наглядное пособие к словам охранника в очередной раз распахнулась входная дверь и походкой от бедра к нам направилась ясно улыбающаяся Селин Бошоле в черном пальто в талию. Марко немедленно замер, разинув рот, а я поспешил кинуться навстречу, подхватив красавицу под руку и отведя в сторонку от лишних ушей – к тому самому окну, где еще несколько минут назад лежали игривые снимки при ее нескромном участии. Следовало поторопиться – в любую минуту мог появиться комиссар и прервать нашу интересную беседу еще до ее начала.

– Поздравляю, – восторженно зашептал я на маленькое изящное ушко улыбающейся девушки. – Только что, прямо здесь были обнаружены снимки, запечатлевшие вашу большую любовь с мсье Шалю. Чтобы никто ничего не перепутал и точно знал, кому платить за молчание, на каждом снимке было накарябано, как я понимаю, рукой покойного Нико: «Из архива Николя Петрю»; тут же – его личный автограф. Неплохо, правда? По этому случаю вызвали полицию и сейчас в зале номер три вас ожидает комиссар Анжело, на досуге просматривая веселые картинки. Как вам новость? Вы в восторге?

Красавица смотрела на меня синевато-серыми глазищами в пол-лица, интересно полуоткрыв алые уста. Придя в себя после осмысления всей прозвучавшей информации, улыбнулась еще более томно и многозначительно – не будь я бравым солдатом, мог бы и не выстоять под этой «стрельбой».

– С ума сойти, – она чуть теснее прижалась ко мне, губами едва не касаясь моего лица, словно бы не прочь была немедленно раздеться и, не отходя от кассы, предаться любви со мной, грешным. – О, как вы меня взволновали! Фото из архива Нико, говорите? Выходит, у парня был свой архив…

– И, выходит, теперь про этот самый архив прознают все, – прервал я ее ласковым шепотом.

Она мимолетно нахмурилась, тут же попытавшись скрыть озабоченность легкомысленным смешком.

– Ну почему же сразу все? Не хотите же вы сказать, что комиссар Анжело примется сообщать о находке направо и налево!

Я столь же легкомысленно расхохотался.

– Если бы об этом знал только комиссар! Но, во-первых, картинки обнаружил славный охранник Марко, который теперь будет делиться своими потрясающими душу впечатлениями со всеми желающими, а, во-вторых, к нам тут же присоединился психотерапевт реабилитационного центра Винсент Молю, который тоже, полагаю, не будет держать информацию под замком…

За эти считанные секунды нашего краткого общения все менялось с потрясающей скоростью: сосредоточенный взгляд Селин, тут же – ее неожиданная томность, нотка кокетства, а в итоге, спустя считанные секунды, красавица смотрела на меня без малейшего следа улыбки, даже ее глаза, казалось, потеряли свою беспечную голубизну, приобретя суровый темно-серый оттенок.

– Что касается доктора Молю, то вы не правы – он как раз умеет держать язык под замком, – проговорила она, разворачиваясь в сторону охранника, который пялился на нас, усевшись на место вахтерши. – А вот наш славный Марко и вправду не отличается излишней деликатностью…

Тут ей в голову пришла некая мысль, и она резко развернулась ко мне, многозначительно вздернув бровь.

– Между прочим, а вы полностью уверены, что наш славный Марко абсолютно не при чем и действительно просто нашел снимки на подоконнике? – слово «нашел» прозвучало в подаче Селин с особым ударением, она даже слегка прищурилась. – А вдруг это он сам их туда и подкинул?..

В этот момент раздались шаги, и из коридора в холл торопливо вышел комиссар Анжело. Нахмурившись на наш теплый тандем с Селин, он на секунду замер и тут же погрозил мне пальцем.

– О чем это вы тут разболтались? Мадам Бошоле, прошу вас пройти со мной… А вы, мсье Муар, сегодня в течение дня не сочтите за труд подъехать в комиссариат, чтобы составить и подписать протокол о том, как стали свидетелем обнаружения фотографий. А пока я с вами прощаюсь.

Несколько секунд, и Селин удалилась в компании с комиссаром. Что касается меня, признаюсь: меня всерьез «зацепила» реплика Селин на счет «нашего славного Марко». Так как мы в очередной раз остались одни, я решил воспользоваться ситуацией для продолжения нашей беседы.

Известное дело: если хитроумная девица весьма прозрачно намекнула на то, что Марко вполне мог подкинуть снимки, это еще не значит, что так оно и есть, и все-таки побеседовать еще малость с ним не было лишним. Как знать, а вдруг окажется, что простецкий с виду охранник каким-то боком все-таки замешан в подпольных аферах Нико Петрю?..

Глава 15. Информация от Марко

Пару секунд в холле стояла потрясающая тишина, когда, казалось, можно было свободно услышать стук наших сердец. В конце концов, я глубоко вздохнул и дружески улыбнулся мрачно застывшему охраннику.

– Жизнь полна импровизаций, – проговорил я нарочито печально. – Кто бы мог подумать, что премьера первого спектакля театра «Луна» завершится этими ужасными убийствами! Вот признайтесь, Марко, лично вам могло прийти в голову, что малыш Нико, такой юный, будет убит?

После этого моего вопроса стало совершенно ясно, что славный Марко не слишком часто думает, тем более, на подобные глобальные темы жизни и смерти – бедолага посмотрел на меня так, словно я задал вопрос на японском языке. Пришлось объяснить все на пальцах. В конце концов до парня дошло.

– А что тут думать? – он сосредоточенно почесал затылок. – Малыш Нико, конечно, был молодой, но сам виноват. Его тут никто не любил, слишком парень был злой, всех только дразнил: и мсье Бессонна за его акцент, и нашу вахтершу Жизель, и даже директора центра, мсье Галуаз…

– И вас дразнил?

Он снова почесал затылок, усмехнувшись.

– И меня… У парня вроде как талант был всех передразнивать, очень смешно он это делал, так что все вокруг хохотали до слез, и только тот, кого дразнили, зубами от злости скрежетал.

– И вы скрежетали?

Он снова усмехнулся.

– Да по-разному бывало. Однажды чуть не прибил сопляка, никогда еще так не злился, как в тот раз. Так что, когда позавчера Жизель прибежала поутру и сообщила мне, что кто-то прирезал малыша Нико и всю его компанию, я только перекрестился: слава тебе, Господи! Спасибо тому, кто взял на себя этот грех.

Я покачал головой. Славный Марк откровенно радовался! Как ни крути, а смерть малыша Нико никого сильно не опечалила.

– А эти снимки! Понятно, что парень зарабатывал деньги шантажом. Но чтобы вот так, прямо на снимке, надписать: «Из архива Николя Петрю»! Интересно, кто-нибудь знал об этом самом архиве?

Очередное почесывание затылка – еще немного, и на этом месте Марко запросто мог протереть себе дыру.

– Да знали, конечно! Во всяком случае, я – знал. Говорю: всегда считал парня за великого негодника.

Это уже было, что называется, теплее. Я постарался, чтобы мой голос звучал совершенно равнодушно.

– Вот как! И откуда же вы про это узнали?

Тут охранник неожиданно расплылся в улыбке.

– Да очень просто. Однажды негодник пришел намного раньше начала их репетиции и уселся вот здесь, рядом со мной, как будто я его лучший приятель. Болтал о чем-то – уже не помню, о чем, а потом вдруг достал целый конверт, полный фотографий. Говорит: «Глянь, Марко, что у меня есть!» Я глянул и чуть за сердце не схватился: сплошная порнография! Ужас! А Нико только расхохотался на мой испуг. Говорит: «Мой личный архив, все как надо». И показал мне – на каждом снимке были точно такие же надписи с его автографом, как на сегодняшних картинках. Потому, признаюсь, когда сегодня я подошел к подоконнику и увидел снимки с автографом Нико, мне чуть плохо не стало: ведь парень умер, а его снимки появились здесь, у нас! Я подумал: а не призрак ли Нико их подкинул?..

Произнося последнюю фразу, Марко понизил голос, дрогнувший от священного ужаса. Но я не клюнул на мистику – гораздо больше меня интересовали вполне земные мелочи. К примеру, кто конкретно был изображен на тех самых снимках, которыми так напугал его малыш Нико.

Марко, выслушав мой вопрос, нахмурился.

– А я разве не сказал, кто? Да это же просто: на тех снимках была Селин. Как говорится, во всех видах.

– Селин? Вы хотите сказать, что она была совсем одна?

Он подмигнул.

– Совсем одна. И совсем без одежды.

Тут парень расхохотался, довольный собственной остротой. Я за компанию тоже улыбнулся.

– Понятно. И что было дальше – малыш Нико не предложил вам совместный бизнес: торговлю этими снимками или что-то в том же роде?

Тут Марко взглянул на меня, что называется, в праведном гневе, взмахнув в негодовании руками.

– Да вы с ума сошли! Стал бы я торговать порнографией! Уж на что малыш Нико был грязным мальчишкой, но даже он понимал, что Марко – честный трудяга и никогда не купится ни на какую грязь.

Под самый конец своей возмущенной реплики он вдруг неожиданно вспыхнул почти юношеским румянцем – без очков было видно, что на что-то честный трудяга все-таки «купился».

Я понимающе подмигнул.

– Могу поспорить на что угодно: хотя бы один снимочек из того конверта все-таки у вас остался, не так ли? – я говорил в бодром темпе, без пауз, не давая парню малейшей возможности слова вставить. – Никогда не поверю, что такая красивая картинка совершенно случайно не застряла где-нибудь у вас в кармане. Лично я бы на вашем месте взял снимок хотя бы для того, чтобы устроить веселую жизнь красотке Селин. Не ради денег, разумеется!

Марко смущенно засопел, в конце концов кивком подтвердив правоту моих слов.

– Вообще-то вы угадали. Я и правда эту чертовку Селин немного… Немного подразнил! Чисто для смеха: она заходит в центр, а я ей, тайком ото всех, показываю ее снимочек… Покажу, подмигну и спрячу…

Я невольно усмехнулся. Прости меня, Господи, и за все сразу, но почему-то я мог бы поспорить на что угодно: Селин Бошоле совершенно не краснела от подобных «дразнилок». Скорее, для нее это было лишним поводом посмеяться над «честным трудягой» Марко. Ну, а ее таинственные слова мне на ушко по поводу совместного бизнеса Марко с малышом Нико, теперь уже совершенно очевидно, были шуткой – чисто в ее стиле.

Между тем на сегодня у меня было запланировано немало важных дел: необходимо было посетить парочку салонов на Елисейских полях, обсудить с главным бухгалтером размеры рождественских премий персоналу «Садов» после чего по любезному приглашению комиссара Анжело заскочить в полицию для оформления протокола. Я поблагодарил Марко за общение и поспешил на выход.

Говорят, время – неизменно, он течет, как некая мифическая река, без остановок и ускорений, мерно отстукивая секунды, минуты, часы, вечность. И все-таки зачастую дни отличаются друг от друга именно своей временной протяженностью: один день незаметно проходит, словно в считанные секунды сваливаясь в пропасть ночи, зато другой непомерно растягивается, становясь практически бесконечным. Этот декабрьский солнечный день выдался именно таким – в него умудрилось поместиться множество событий, приятных и не очень.

Во второй половине дня, как раз когда я выходил из последнего на сегодня салона, мне неожиданно позвонил комиссар Анжело.

– Извиняюсь, мсье Муар, за свой звонок, и все-таки считаю нужным сообщить вам не очень хорошую для вас новость: после допроса Селин Бошоле, который завершился несколько минут назад, было принято решение арестовать сотрудника вашей фирмы Франсуа Шюни как подозреваемого в убийстве. Полагаю, вам не нужно объяснять, что мы имеем на это веские основания?

Сами понимаете, уж мне-то совершенно не нужно было ничего объяснять; в ответ я лишь промычал нечто нечленораздельное. Очевидно, комиссару этого было вполне достаточно. Он продолжил.

– Любопытный фактик: по адресу, предоставленному нам вашей секретаршей, мы отправили для ареста Шюни инспектора Лимбо с полицейскими, и тут неожиданно обнаружилось, что данный адрес – фиктивный: в доме шестнадцать по улице Солей никто не живет, лишь торгуют мясом, да и магазин был закрыт. Пришлось мне еще раз связаться с вашим секретарем, и мадам Лево любезно сообщила, что вы сегодня также брали у нее тот же самый адрес мсье Шюни после чего отправились на встречу с ним. Потому я, собственно, вам и звоню. Мне интересно: по какому вопросу вы с ним встречались?

Я глубоко вздохнул, прощаясь с мирной жизнью.

– По самому простому: наш бухгалтер Франсуа Шюни второй день не является на работу, отпросившись по болезни. Я решил лично убедиться, что парень болеет, а не симулирует.

Комиссар усмехнулся.

– То есть вы хотите сказать, что лично навещаете на дому всех болеющих сотрудников фирмы… Впрочем, это меня совершенно не касается. Я хотел бы узнать – вы встретились с мсье Шюни?

– Да.

Комиссар усмехнулся на краткость моего ответа.

– Отлично. В таком случае в качестве добровольного содействия следствию по убийству четырех человек прошу вас продиктовать мне настоящий адрес мсье Шюни. Итак, я вас слушаю…

У меня тоскливо сжалось сердце. Елки-палки, мне предстояло добровольно сообщить адрес нашего сотрудника, то бишь, способствовать его скорейшему аресту! Но, как ни крути, я не мог не ответить комиссару, ведь это означало бы противодействие следствию; кроме того, коню понятно, что полиция найдет нашего бухгалтера в любом случае. Пришлось вяло продиктовать координаты бухгалтера, мысленно попросив у парня прощения.

Одновременно мне пришло в голову, что сенсационная новость об аресте просто идеального обвиняемого появится уже в вечерних газетах, и это, возможно, сразу же станет известно моему отцу, который, даже находясь в отпуске, как правило, держит руку на пульсе всех событий через Интернет. В свою очередь это значит, что вскоре мне предстоит еще один не слишком приятный разговор…

Я постарался выкинуть из головы все неприятные мысли и решительно направился к своему автомобилю.

Глава 16. Жизнь груба

Между тем время приближалось к трем-тридцати пополудни. Мои труды на благо фирмы в тот день сыграли добрую роль: я без особого труда отключился от всех своих чернушных размышлений, просто окунувшись в работу с ее финансовыми и прочими хлопотами.

Как только я зашел в офис, намереваясь сразу же направиться в кабинет главного бухгалтера «Садов», в приемной ко мне кинулась мадам Лево, отчаянно заламывая руки – я автоматически отметил про себя, что данный жест в последние дни стал для нее «родным».

– Мсье Ален, хочу сообщить вам, что пока вас не было, звонил комиссар Анжело. Он хотел…

Я сделал успокаивающий жест.

– Знаю-знаю, мадам Лево, он спросил у вас адрес мсье Шюни, а после того как выяснилось, что этот адрес – фальшивый, перезвонил вам, и вы были вынуждены сообщить, что сегодня я навещал бухгалтера по этому адресу. Не беспокойтесь, ради бога, мадам Лево, вы все сделали правильно – полиции необходимо оказывать всяческое содействие. Больше вы ничего не хотите мне сообщить?..

Мадам Лево энергично кивнула.

– Ну, разумеется, ведь это еще не все! Уже после этих звонков комиссара Анжело, примерно час спустя, сюда приходила, надеясь встретиться и переговорить с вами одна очень миленькая дама – мадам Шюни…

Итак, во время моего объезда наших салонов в офис явилась супруга Франсуа. Это было, что называется, неожиданным сюрпризом. Я уставился на приятно порозовевшую секретаршу.

– Мадам Шюни? То есть, вы хотите сказать, что здесь была супруга Франсуа Шюни? Полагаю…

Мадам Лево, не утерпев, прервала меня.

– Именно – жена нашего Франсуа! Она оказалась очень миленькой дамой – кудрявая, приятно полноватая… Зашла в приемную, представилась и тут же поинтересовалась, кто приходил сегодня навесить ее больного мужа – при этом слово «больной» она произнесла с насмешливой интонацией.

Мадам Лево на пару секунд умолкла, переводя дух, и тут же вновь затараторила в своей манере.

– Я сказала, что на встречу с мсье Шюни ездили вы – сын президента фирмы мсье Ален Муар, и она тут же заявила, что хотела бы переговорить с вами. Это было буквально несколько минут назад, я ожидала, что вы должны вот-вот вернуться, а потому предложила даме присаживаться в кресло и совсем немного подождать, а сама стала заправлять кофейник, чтобы угостить ее кофе. Но буквально тут же ей кто-то позвонил, она чрезвычайно занервничала и, извинившись, сказала, что зайдет для встречи в другой раз, а сейчас ей нужно срочно уйти.

Я задумался. Итак, как ни старался Шюни скрыть от жены мой визит, ей все-таки стало о нем известно. Ну, а «визиту» полиции она, скорей всего, была свидетельницей, потому как к тому времени должна была находиться дома. Интересно, о чем же она хотела переговорить со мной?..

Покончив с делами «Садов», я направился в комиссариат, где в течение считанных минут подписал все необходимые протоколы, после чего благополучно завершил трудовые будни замечательным ужином в «Бейруте» в компании Рафика, который был настолько деликатен, что тему преступлений на этот раз не поднимал, всецело посвятив наше совместное кофепитие воспоминаниям о московской юности.

– Помнишь моего сокурсника – Андрея Ерастова из Тулы? – подмигнул он, когда кофе был допит, и я уже одевался, собираясь на выход. – У него была любимая присказка: «Жизнь груба». Но произносил он это всегда с такой симпатичной улыбкой, точно делился отличной новостью…

Рафик вздохнул с легкой полуулыбкой, одновременно автоматически поправляя мне шарф на шее.

– Ты знаешь, я всегда вспоминаю это его изречение, когда вдруг наваливается куча неприятностей или просто-напросто на улице ужасная погода, так что не хочется вылезать из-под одеяла… Жизнь груба! Великолепно груба, потому что эта «грубость» лишь подчеркивает мелкий, но ослепительный бисер радости, непременно сопровождающий нас каждую минуту жизни: доносящийся откуда-то беспечный детский смех, шелест травы, мигающие в темном небе звезды, птичьи трели по утрам и удивительный аромат кофе, всегда дарящий новые силы и веру в добро. Да, жизнь груба, но мы всегда держим нос по ветру!

Я отлично понял, к чему Рафик произнес этот оптимистический монолог мне на дорожку, лишь когда вернулся в свой номер в отеле и прочитал пару газет, которые прихватил на входе.

«Сенсация! Благотворительная акция «Садов Семирамиды»: представитель роскошной косметической фирмы роскошно прикончил опекаемых актеров в день их успешной премьеры…»

Попытайтесь представить, что я ощутил, прочитав статьи под подобными заголовками, набранными гигантскими буквами на всю первую полосу! Само собой, комиссар Анжело неплохо поработал в течение нескольких часов после нашего телефонного разговора по поводу адреса Франсуа Шюни: судя по мини-интервью, которое он успел дать журналистам прямо в коридоре полицейского управления, полиция была стопроцентно уверена, что убийца арестован, и волноваться больше не о чем, остается лишь основательно допросить Шюни, и тот выложит все начистоту.

Между тем, как следовало из прессы, после первого, достаточно формального допроса сразу после ареста новоявленный убийца упорно не признавал свою вину, лишь заламывая руки и рыдая.

«Комиссар Анжело воздержался сообщить нам имя арестованного, отметив лишь, что у него имеются все основания для немедленного задержания и проведения тщательных допросов данного подозреваемого.

Но плох тот журналист, который не прознает все из своих собственных источников! Нам стало совершенно точно известно: арестован Франсуа Шюни, бухгалтер косметической фирмы «Сады Семирамиды», спонсора реабилитационного центра и самодеятельного театра «Луна».

Как обычно, комиссар Анжело был в своем репертуаре, сообщив прессе лишь самый минимум: первый, чисто официальный короткий допрос сразу после ареста практически ничего не дал полиции – обвиняемый отвергает свою вину. По словам арестованного, он не переносит даже вида крови, а потому никого не убивал.

Полагаем, чистосердечное признание – лишь дело времени, всем известно, что ни один убийца с первых же допросов не признавался в содеянном. Между тем нам также удалось узнать, что конкретно против Франсуа Шюни серьезные подозрения в убийстве полиции дал внезапно открывшийся скандальный факт: убитый Николас Пертю пытался его шантажировать.

Как сообщил нам наш источник, Франсуа Шюни, женатый человек, изменял своей супруге, а факт измены Нико Петрю умудрился заснять на видео; вполне возможно, что Нико и подстроил данный адюльтер вместе со своей «помощницей». Как вы думаете, неужели благополучно женатый сотрудник благополучной фирмы просто подготовит кругленькую сумму для шантажиста и на том успокоится? Полагаем, он предпочел сразу же, не входя в лишние расходы, устранить источник своих бед. Вот только парень не рассчитал, что у этого шантажиста неожиданно оказались помощники – своего рода охрана! Пришлось убить и их, обставив все как убийство некого маньяка. Правда, пока не совсем понятно, зачем было убивать Розу Брютель? Возможно, полиция сможет заставить убийцу заговорить откровенно…

Между тем, скорей всего, у убитого Нико был еще один, на сей момент пока никому не известный помощник, – тот самый, что выдал Франсуа Шюни, подкинув его скандальные снимки…»

Сами понимаете, после чтения подобных статей мне стало немного не по себе, так что я и сам едва не начал рыдать да заламывать руки не хуже нашего бухгалтера. В довершение ко всему, когда я, приняв успокаивающий душ, уже благополучно нырнул в постель, позвонил отец.

Воздержусь от дословных цитат из его гневной речи, что ядовитым ручьем стекала в мое припухшее ухо в течение семнадцати минут. Отмечу лишь, что, судя по словам отца, он был совершенно разочарован в своем легкомысленном сыне, который не пожелал обеспечить ему приличный отдых на Мальдивах, безответственно разрешив бухгалтеру «Садов» прирезать четверых людей и никоим образом даже не попытавшись предотвратить его позорный арест.

От души высказав все наболевшее, мсье Жюль Муар немедленно дал отбой, совершенно не имея ни времени, ни желания выслушивать мои покаянные стоны. Вот тогда-то мне и припомнились вдруг мирные слова славного Рафика под кофейный аромат его уютного «Бейрута».

«Жизнь груба! Великолепно груба, потому что эта «грубость» лишь подчеркивает мелкий, но ослепительный бисер радости, непременно сопровождающий нас каждую минуту жизни: доносящийся откуда-то беспечный детский смех, шелест травы, мигающие в темном небе звезды, птичьи трели по утрам и удивительный аромат кофе, всегда дарящий новые силы и веру в добро. Да, жизнь груба, но мы всегда держим нос по ветру!»

Наверняка, совсем немного поднапрягшись, я бы смог припомнить немало чудесного бисера этого дня – хотя бы тот же чудесный ужин в «Бейруте», но решил попросту не зацикливаться на «разборе полетов» – у меня просто не было для этого ни сил, ни особого желания. Я ограничился лишь тем, что улыбнулся и, ухнув на бочок, постарался побыстрее уснуть, завершив этот поистине бесконечный день.

Глава 17. Прогулка по набережной Орфевр

Следующий день начался для меня, как и все предыдущие, привычно рано. Поскольку с самого утра в центральном офисе «Садов» должны были непременно появиться акулы пера, чтобы попытаться вытянуть из меня и сотрудников дополнительные любопытные факты про всю нашу фирму в целом и про Франсуа Шюни в частности, я решил приехать на часок пораньше, чтобы не подраться с кем-нибудь из представителей СМИ на входе. Как говорится, береженого бог бережет.

В итоге я прибыл в офис затемно и составил подробный план работы на день для мадам Лево и отдельных сотрудников, приколов этот листок к щитку на столе секретаря. После этого я позвонил Андрею Бессонову, от души надеясь, что мой добрый приятель уже не спит. Слава богу, он был на ногах.

– А ты как думал! – усмехнулся Андрей в ответ на мое приятное удивление. – Печальный факт: я в настоящее время остался безработным бездельником; зато моя жена – великая труженица, чей рабочий день не имеет точных временных рамок. И пусть я пока что не могу внести свою лепту в наш скромный семейный бюджет, зато могу чудным образом принести кофе в постель своей ненаглядной. Что и было мною сделано конкретно сегодня ровно в семь-ноль-ноль.

Я улыбнулся; честно говоря, жизнерадостный голос приятеля вселил в меня здоровый оптимизм. Не мудрствуя лукаво, я немедленно пригласил Андрея на променад для беседы по душам, особо подчеркнув, что мне как никогда нужны его дружеский совет и поддержка.

На все наши переговоры ушли считанные минуты. Поскольку Бессоновы проживали недалеко от набережной Орфевр, мы договорились встретиться у полицейского управления – того самого, где благодаря нетленным трудам Жоржа Сименона, вечно жил и живет, беспрерывно расследуя запутаннейшие уголовные дела, великий и славный комиссар Мегрэ.

Мы встретились с Андреем как раз в тот час, когда практически весь работающий люд уже разбежался по своим конторам да офисам, а потому можно было спокойно прогуляться по свободной набережной. Второй день погода была как по заказу: высокое синее небо, ясное солнце, согревавшее своими лучами весь мир, – с трудом верилось, что совсем недавно Париж был погружен в темную бездну промозглой сырости, а небо походило на невыжатую серую мочалку.

– Сочувствую тебе, брат! – произнес Андрей, выслушав мой скорбный отчет о последних «успехах» полицейского следствия, включая арест Франсуа Шюни. – Я, само собой, в курсе потому как прочитал вчерашнюю сенсацию об аресте. Но скажи честно, положа руку на сердце: а ты действительно на все сто уверен, что ваш милейший бухгалтер невинен, как овечка?

Я с уверенностью кивнул.

– Разумеется! Я не один час размышлял да обдумывал все известные мне на данный момент факты. Во-первых, я сам лично беседовал со свекром Шюни, который недолюбливает парня в первую очередь из-за того, что он – чистюля и белоручка. Как выразился свекор, «не может и курицы зарубить», вообще не переносит вида крови. А тут по версии полиции, он не просто убил – скажем, застрелил из пистолета – но ножом аккуратненько зарезал троих парней! Согласись, для убийства ножом нужны особые «способности», а наш бухгалтер, скажем прямо, нервный слабак. Так что, если перед самой премьерой малыш Нико действительно порадовал его своими «веселыми картинками» и бедняга настолько испугался, что даже забыл свою святую обязанность – перед началом вашего спектакля сообщить о переводе на счет театра кругленькой суммы от «Садов Семирамиды»…

Я сделал паузу, дождавшись, чтобы Андрей кивнул, подтверждая отсутствие сообщений о денежной поддержке.

– Стало быть, в подобных обстоятельствах перепуганный парень скорей всего действительно после окончания спектакля рванул что есть сил под спасительный кров своего дома… Ну, а что касается убийства медсестры, – я выразительно усмехнулся. – Честно говоря, не могу себе представить, за что же он хладнокровно зарезал и девушку? Ведь свидетели утверждают, что ее на премьере не было. В любом случае, готов поспорить, что бухгалтер «Садов» уж точно не стал бы усаживать свою четвертую жертву у дверей нашего офиса. Согласись, это все равно что намек на самого себя: ребята, смотрите – убийца работает здесь!

Я перевел дух.

– И вообще, основание верить в то, что убийца – некто до сих пор никому неизвестный, мне дает простой факт: кто-то ведь подбросил опасные снимки с автографом малыша Нико на подоконник центра! В этом – достаточно четкое желание открыть для полиции тот факт, что покойный Нико занимался шантажом и одновременно преподнести на блюдечке с голубой каемочкой готового подозреваемого – того, кого Нико конкретно шантажировал и которому было, что терять…

Андрей кивнул.

– Возможно, ты и прав. Но чем я могу тебе помочь?

На мгновенье остановившись, я глубоко вдохнул запах Сены, блестящей под лучами солнца, терпкий аромат подмороженной влаги земли.

– Ты, Андрюха, можешь мне помочь подробнейшим рассказом обо всех участниках своей труппы и в первую очередь, – о малыше Нико… Знаю-знаю, что ты мне уже сто раз рассказал «все, что знаешь», но это тебе так только кажется. Порой какая-нибудь незначительная деталь, произнесенная кем-то когда-то фраза, могут дать неожиданный ответ на вопрос. Вот, к примеру, общеизвестный факт: Нико жил в общежитии центра. Ты там никогда не бывал? И кто еще из твоих самодеятельных актеров (кроме Селин) там проживает? Что тебе известно о семьях, приятелях-знакомых Нико и всей твоей самодеятельной труппы – Селин, молчуна Мишеля – всей семерки? Кто с кем дружил, общался, был близок?

Андрей, глубоко засунув руки в карманы своего пальто, неторопливо шагал со мной в ногу, с улыбкой щурясь на солнечный луч.

– Что ж, попытаемся выжать из памяти все возможное и невозможное… Что касается семей, полагаю, ты и сам все прекрасно знаешь, благодаря прессе. Кажется, я тебе уже говорил, что малыш Нико и Селин Бошоле – сироты, воспитанники детских домов. Кстати, они познакомились при мне, на первом собрании нашего театрального кружка. Селин только что освободилась из тюрьмы, и Нико начал усиленно советовать ей поселиться в общежитии центра, нахваливая свое жилище и обещая, что ей наверняка дадут апартаменты ничуть не хуже.

Мы обменялись взглядом.

– И она поселилась в общаге…

– Так точно, мой дорогой Ален! Поселилась сразу же. Каюсь, я все время был уверен, что красавица держалась подальше от Нико, но, прочитав вчера в одной из газет рассказ охранника Марко о фотографиях обнаженной Селин, которые однажды ему продемонстрировал Нико, я тут же припомнил кое-какие эпизоды наших репетиций, отдельные фразы этой парочки… Полагаю, все-таки между ними существовали некие, возможно, чисто деловые отношения, но они это тщательно скрывали ото всех. Во всяком случае, на репетиции оба приходили все время порознь, держались в стороне друг от друга, Нико постоянно надсмехался над Селин, ее привычками и походкой, она отвечала не менее ехидными шуточками в его адрес… И все-таки, повторюсь, складывая теперь все факты и фактики, могу сделать вывод: Нико и Селин, два великих авантюриста и сообщника, скорей всего неплохо общались на досуге.

– Кто еще из твоих актеров проживает в общежитии?

Неопределенное пожатие плеч.

– Бог их знает! Я ведь, каюсь, не волонтер, всем сердцем радеющий за реабилитацию трудных подростков, я всего-навсего практически гениальный режиссер, который мечтает заняться постановкой серьезных пьес. Так что на моих репетициях бесед о повседневном быте у нас практически не возникало и, во всяком случае, я это никогда особо не приветствовал. И все-таки…

Андрей на пару секунд умолк, с лирической улыбкой глядя на искрящуюся разноцветными бликами Сены с мирно плывущими по ней корабликами, казавшимися белоснежными игрушками.

– И все-таки кое-что, пусть совсем немного, но я знаю. К примеру, про молчуна Мишеля могу сообщить, что всю свою недолгую жизнь он жил с матерью и стопроцентно за ее счет. Она у него, кажется, трудится официанткой в ресторане. Все это мне известно благодаря тому, что относительно Мишеля то была любимейшая тема для подколов Нико – он просто обожал называть его матушкиным любимчиком, которого она до сих пор кормит грудью… Сам понимаешь, при этом вместо слова «грудь» он употреблял более грубое словцо.

Передо мною тут же нарисовалось унылое лицо Мишеля с фотографий в газетах сразу после убийства.

– И какова была реакция на подколы со стороны молчуна?

– Он только молча улыбался страдальческой улыбкой. Сам понимаешь, никакого интереса дразнить такого. В итоге Нико хлопал его по плечу, восклицал нечто в духе «Вечный ты наш страдалец!» и срочно менял объект для своих нападок. И все-таки каждую нашу репетицию малыш Нико традиционно начинал с насмешек над Мишелем и его любвеобильной мамочкой.

– Понятно. Позволь мне снова вернуться ко всей вашей труппе. Помнится, во время нашей первой встречи ты в целом дал мне общую картину: семь актеров, все задействованы в спектакле. Опустим тех, кого мы знаем или кого уже сто раз обсуждали – Нико, Мишель, Пьеро и Селин. Расскажи об оставшейся троице – как их там зовут, напомни…

Андрей рассмеялся, погрозив мне пальцем.

– Это называется, шило-мочало – начинай сначала. Что ж, не могу отказать доморощенному комиссару Мегрэ. В спектакле были также заняты Серж Кото, Поль Ляруз и Сид Виши. Все трое – практически массовка, толком у них не было реплик. Но парни старались изо всех сил!

– Замечательно! – несмотря на солнце, от Сены дул прохладный ветерок, и я поглубже засунул руки в карманы. – Что интересно, судя по прессе, ни у одного из этих троих нет твердого алиби: они тусовались в холле, но поскольку на них особо никто не обращал внимания, то никто не может твердо заявить: да, я видел, что весь вечер парень был в холле, никуда не отлучаясь!

– Так оно и есть, – с важным видом кивнул Андрей. – Скажу без ложной скромности: в центре всеобщего внимания в тот вечер был я и журналистка Катрин. Катрин брала у меня интервью, все с интересом слушали ее вопрос и мои ответы, порой вставляя и свои реплики – с самой высокой оценкой моей работы. Даже Нико никто не хватился – ему горячо пожали руку, как только мы спустились со сцены и тут же забыли о нем. А что уж говорить о Серже, Поле и Сиде!

– Допустим, все так и было. В таком случае, кто, по-твоему, из этой троицы самый воинственный?

Андрей рассмеялся.

– То есть ты хочешь сказать, кому из них проще было бы прирезать собратьев по «Луне»? – он неопределенно пожал плечами. – Ну, возможно для Сержа, потому как он отсидел срок за драку; Поль и Сид, помнится, имели нелады с законом чисто за мелкие кражи, кроме того, Поль страдает малокровием, так что его априори можно списать со счетов… Между прочим, Серж и чисто внешне отличался от остальных – этакий плечистый бугай. Тоже из молчунов, но из тех, кому проще в ответ на подколы врезать кулаком, чем ответить. Именно потому малыш Нико ни разу не попытался поддеть бугая Сержа… Так что предлагаю тебе новую кандидатуру на роль убийцы – Серж! Правда, не совсем понятно, за что именно он мог прибить шантажиста, ведь у Сержа сроду не было никаких претензий к Нико.

Я подмигнул приятелю.

– Чужая душа – потемки, при желании можно придумать миллион причин. К примеру, парень мог мстить за всех оскорбленных и униженных, в том числе и за тебя… Кстати, комиссар не интересовался твоими отношениями с этим самым Сержем? Ведь парень мог пришить Нико и всю компанию на всякий пожарный чисто из уважения к тебе и по твоей просьбе, абсолютно бесплатно!

Ничто не могло испортить Андрею настроение – на этот раз он расхохотался так весело, что даже остановился на месте, хлопая себя по коленям.

– Не вздумай сообщить эту версию комиссару Анжело! Он немедленно уцепится за нее, – отсмеявшись, Андрей смиренно сложил ладони у груди. – Знал бы ты, как полиция скрежетала зубами, когда милейший доктор Молю подтвердил мое алиби! Им только дай повод, они вновь заарканят меня – особенно, если у вашего Франсуа вдруг отыщется какое-нибудь алиби…

Мы вновь неторопливо шли по набережной. Андрей после минуты веселья чуть нахмурился, продолжив свой монолог.

– А вообще, если серьезно, то я, пожалуй, больше обратил бы внимание на Сида. Мелкая вошь, но парень с хитринкой. Великий дипломат, он со всеми умел ладить, даже с Нико. Когда тот начинал поддразнивать его забавные привычки, жестикуляцию, сутулость, Сид лишь весело смеялся и каждый раз повторял что-нибудь типа «Ну ты даешь! У тебя талант. Настоящий артист!». Чтобы завоевать мое расположение, Сид и меня вводил в курс последних подколов Нико. Частенько наши репетиции начинались с того, что он, приветственно пожимая мне руку, говорил: «Слыхали про последний шедевр нашего Нико? Сегодня в холле он так смешно изобразил охранника Марко – как тот сопел, важно выпячивая живот, закладывая руки за спину. Бедняга Марко, увидев эту импровизацию, от удивления разинул рот и тут же стал красным, как рак. При этом надо было видеть его лицо – вы бы умерли от смеха!» И, между прочим, рассказывая, Сид не менее забавно изображал, как именно Нико пародировал…

Андрей усмехнулся.

– Так вот, мой дорогой, из всего этого можно сделать вывод, что этот самый Сид вполне мог быть тайным приятелем Нико. Тем более, он тоже, если я ничего не путаю, проживает в общежитии.

Что ж, это была хоть слабоватая, но зацепка. Я подумал, что, на всякий пожарный, мне стоило встретиться со всей троицей – Сидом, Сержем и даже малокровным Полем, попросив Андрея созвониться со своими подопечными и попытаться договориться о встрече, после чего перезвонить мне.

На этом наш дружеский обмен фактами и версиями завершился – ничего нового и сенсационного Андрей не мог сообщить, хоть и искренне желал; кроме того, в ближайший час ему нужно было попасть на биржу труда, чтобы отметиться.

В конце концов, мы пожали друг другу руки, я попросил для дела скинуть мне номер телефона хитрюги Селин, и на том мы расстались.

Глава 18. Обед с Селин

Время шло к обеду; вяло поразмышляв о том, стоит ли сразу позвонить Селин и договориться с ней о встрече или для начала лучше где-нибудь перекусить, в конце концов я все-таки позвонил девушке, неожиданно открыв для себя совершенно новую Селин – раздраженную и чертовски злую.

– Если бы вы знали, как мне прямо сейчас хочется послать вас к черту вместе со всеми остальными любителями бесед, – непривычно колючим голосом ответила на мое приглашение побеседовать по душам до того вполне мирная девушка. – Поверьте мне на слово: за последние сутки я набеседовалась на полную катушку. Вчера комиссар Анжело душевнейшим образом беседовал со мной в течение трех с лишним часов, так что под финиш я впервые в жизни ощущала себя начисто выпотрошенной изнутри – как рыба, которую почистили, перед тем как зажарить. Но это было еще не все! Я так мечтала поскорее прибыть домой, закрыться и лечь спать, начисто отключиться от всего мира! Не тут-то было: на выходе из полицейского участка меня ждала целая команда журналистов. Парни тут же закидали меня вопросами – да по сравнению с ними наш циник и грубиян Нико был сущим ангелом! Но мне пришлось мило и весело смеяться, любезно отвечать на все их дурацкие вопросы, чтобы в утреннем выпуске было не совсем стыдно читать о себе на первых страницах газет…

Бедняжка перевела дух, а я поспешил выразить ей свое понимание и сочувствие, что вызвало в ответ лишь ее мрачную усмешку.

– Плевать мне на ваше сочувствие! Между прочим, журналисты ждали меня и сегодня на моем рабочем месте, еле от них отбилась – видите ли, я работаю в магазине, зарабатываю себе на более-менее приличную одежду и парфюмы, а потому пропускать рабочий день не могу себе позволить. Так вот, спешу довести до вашего сведения: настроение у меня сегодня напрочь испорчено с самого утра, я проклинаю паршивца Нико со всеми его дурацкими фокусами и картинками. Он как будто продолжает смеяться над нами и с того света!

Еще один вздох и, судя по изменившемуся тембру голоса, Селин попыталась мило улыбнуться.

– Короче, дорогой и уважаемый мсье Муар, если и вы в свой черед желаете побеседовать со мной, то я позволю себе выбрать место и обстоятельства для нашей беседы: ресторан «Три короны», центр. Сначала – роскошный обед, все, чего я только пожелаю слопать, а уж потом клятвенно обещаю ответить на любые ваши самые каверзные вопросы. Как вы на это смотрите?

По наивности я безропотно согласился со всеми условиями, лишь уточнив местонахождение ресторана «Три короны». Между тем, когда мы с Селин устроились за столиком этого самого заведения и я взял в руки меню, стало ясно: данная точка парижского общепита до неприличия роскошная. Но, как говорила моя бабуля Варя, назвался груздем – ползай в кузов; я только лучезарно улыбался, сглатывал слюну, кивая вслед каждому блюду, заказанному Селин угодливо склонившемуся перед ней официанту. Ну, а я сам, дабы не обанкротиться под конец года, заказал себе лишь скромную чашечку капуччино, беспечно соврав Селин, что уже успел отобедать.

За сорок с лишним минут нашего обеда, сопровождаемого чисто светской беседой о погоде, я выдул пять чашек кофе, моля всех богов, чтобы Селин побыстрее насытилась. Когда эта хитрюга и, позволю себе добавить, грабительница наконец-то наелась по полной программе, она также заказала себе скромную чашечку кофе – по-видимому, просто больше не могла ничего в себя впихнуть.

Блаженно откинувшись на спинку кресла, Селин посмотрела на меня почти благожелательно.

– Ну, так о чем там вы хотели со мной поболтать?

Я постарался беззвучно проглотить все свое раздражение – не слишком приятно оказаться в роли козла отпущении для разозленной комиссаром и средствами массовой информации девушки.

– Не о чем, а о ком, – я сдержанно улыбнулся. – Конечно, о вашем паршивце Нико, о котором я столько всего слышу последние дни, что даже немного жалею, что не был знаком с парнем при жизни. Не буду мучить вас глупостями в духе «Как часто вы проводили с ним порно-сессии?» и кого конкретно вы успели «подоить» -пошантажировать. Ограничусь лишь самым важным для меня вопросом: кто конкретно из приятелей и знакомых малыша Нико знал о его опасном фотоархиве и о том, где он его хранил?

Выслушав мой злобный вопрос, объевшаяся Селин улыбнулась все так же умиротворенно.

– Понятия не имею! Хотите верьте, хотите – нет, но мы с Нико никогда не были особо близки, и на эротическую фотосессию он соблазнил меня лишь один-единственный раз, обещая за это горы золотые, но в итоге не заплатив ни цента… И вообще, я уверена, что у малыша Нико сроду не было никаких приятелей, и он никому ничего не доверял. Это мое личное мнение! Так что об архиве Нико никто, включая меня, ничего толком не знал. Ну, разве что те, из кого, по вашему предположению, он пытался вытянуть денежки за свои фотоснимки – хочу, кстати, довести до вашего сведения, что лично мне ничего об этом не известно.

Я посмотрел на девушку с интересом.

– А что на счет фотоснимков с вашим участием – каким образом Нико удалось запечатлеть ваше с Франсуа Шюни свидание?

Тут Селин в первый раз слегка нахмурилась.

– Только, пожалуйста, не надо вслед за вашим Франсуа тыкать в меня пальцем, уверяя, что у нас с Нико все было заранее подстроено! Я знать не знала, что нас снимают, иначе принимала бы более соблазнительные позы, – она презрительно фыркнула. – Думаю, Нико просто пристроил у меня в комнате крошечную кинокамеру. Судя по ракурсу наших с Франсуа снимков – где-нибудь в районе платяного шкафа, который стоит у меня рядом с кроватью.

– Значит, у него был ключ от вашей комнаты?

Она в очередной раз презрительно фыркнула.

– Знаете ли, Нико был прирожденный воришка, а потому скорей всего у него были дубликаты ключей практически от всех комнат общежития. Он появлялся и исчезал без предупреждения, а однажды до смерти напугал меня, внезапно шагнув из шкафа, когда я уже ложилась спать.

Представив себе эту картинку, я не сдержал смешок.

– Полагаю, он хотел предложить вам свою любовь?

Мирного миролюбия Селин как ни бывало; девушка мгновенно вся подобралась, зло прищурив глазки.

– Понятия не имею, чего он там хотел, но я выставила его пинком под зад. Пусть о мертвых не принято говорить плохо, но этот Нико был на редкость мерзким мальчишкой. Познакомившись с человеком, первым делом он просто обожал его очаровать, крепко с ним подружиться, чем-то помочь, услужить, чтобы потом так подставить, что у бедняги челюсть отвисала.

Любопытное сведение. Я многозначительно вздернул бровь.

– Вы это сами пережили?

Вновь – выразительно фырканье.

– А вот это – мое личное дело, о котором я никому не собираюсь докладывать. У вас есть еще вопросы?

– Есть, – я кивнул, миролюбиво улыбнувшись. – На счет видеокамеры, о которой вы говорили. Насколько я знаю, подобные камеры наблюдения – дорогие штучки. Откуда у парня из общежития центра социальной реабилитации деньги на ее приобретение? Если он даже где-то работал, то вряд ли зарабатывал достаточно для подобного хобби…Или он начал неплохо зарабатывать своим шантажом?

К тому моменту Селин окончательно разозлилась, по всей видимости, благополучно позабыв свое собственное обещание после обеда по своему вкусу ответить на любые мои вопросы.

– Понятия не имею! Повторяю специально для вас: я никогда не была приятельницей Нико и совершенно не интересовалась его жизнью. Знать не знаю, где он трудился и сколько зарабатывал. Главное, что парень умер, и всем нам словно бы стало легче дышать, потому что все, кто хоть немного с ним общался, жутко от этого злыдня уставали. Уверена, вы слышали это практически ото всех: малыш Нико был на редкость отвратительным созданием. Еще вопросы?

Последние слова она практически выкрикнула, вся подавшись вперед. Я неопределенно пожал плечами.

– Не то чтобы вопрос, мне просто любопытно. Зачем вы намекнули мне, что охранник Марко участвовал в шантаже Нико? Этот парень – на редкость простой тип, который вряд ли сумеет сосчитать до трех без запинки

Тут Селин глубоко вздохнула и решительно поднялась, цапнув мою руку и пожав ее на прощанье с дружеским оскалом.

– Да просто прикололась, чтобы вы немного помучили своими нудными вопросами этого жирного увальня. Полагаю, вы попытались научить его считать до трех?.. Благодарю за обед, он был превосходный!

Она грациозно присела в насмешливом книксене, и ее стройные ножки зацокали каблучками на выход.

Глава 19. Кофе с Сидом Виши

Я не законченный жмот, но терпеть ненавижу тратить большие деньги на чью-то блажь; исполнять капризы нахальной девицы – не слишком приятное мероприятие, а потому после всех финансовых потрясений в ресторане «Три короны» мне требовалось немного успокоить нервы.

Когда я, мрачновато нахмурившись, вышел из ресторана, на улице было светло и тепло, как если бы декабрь на время поменялся с апрелем, который без проблем оживил славный город Париж, «включив» поярче солнце, заставив сиять отраженным светом витрины и окна весело жужжавшего транспорта, а каждого встречного – улыбаться и симпатично щуриться.

Первым делом я вернулся в наш микрорайон и, поставив машину на стоянку, зашел в первое попавшееся кафе где скромно пообедал, постаравшись выкинуть из головы цифры счета обеда Селин Бошоле. Утолив голод и более-менее успокоившись, я вышел на улицу и почти тут же затрещал мой телефон: звонил Андрей.

– Спешу исполнить обещанное и внести свой скромный вклад в твое следствие, – жизнерадостно заговорил он. – По твоей просьбе я созвонился с Сидом Виши, Полем Лярузом и Сержем Кото, чтобы договориться о встрече с тобой. Как я тебе и говорил, на Поля надежды нет: в настоящее время парень лежит в клинике, у него резко упал гемоглобин… Встреча с Сержем, извиняюсь, также совершенно невозможна: наш здоровяк до конца каникул отправился к дядьке под Парижем – будет помогать ему перекрывать крышу дома. А вот Сид Виши не против встречи. Записывай или запоминай: кафе при заправочной по соседству с центром, улица Деляру, тринадцать. Как выяснилось, парень трудится на этой самой заправке, так что, если что, может заодно и заправить свой автомобиль.

Еще одна встреча в точке общепита! Я улыбнулся – слава Богу, дипломат Сид назначил мне встречу не в люкс – ресторане, а всего лишь в закусочной при заправке. Мне только и оставалось неторопливо пройтись к месту новой встречи.

Сид Виши оказался вполне приятным молодым человеком из той «породы», что не бросается в глаза: среднего роста, среднего телосложения, средней, ничем не примечательной внешности. Встретишь такого и через десять минут после общения благополучно забудешь, как он выглядит.

– Мсье Муар? Андре сказал мне, что вы хотели бы побеседовать со мной о малыше Нико и всем этом деле. Само собой, я не против, но, если честно, вряд ли смогу сообщить вам что-то интересное. Знаете ли, я не смог порадовать своими показаниями ни полицию, ни прессу…

Он сидел со мной за столиком кафе, маленькими глотками отпивал горячий кофе, то и дело бросая на меня любопытные взгляды. Я отметил про себя, что у парня была приветливая улыбка, а взгляд – с хитринкой: вроде бы простодушный, но одновременно серьезный и изучающий.

Я улыбнулся в ответ.

– Я беседую со всеми, кто так или иначе знал Нико, мне интересна любая мелочь, касающаяся парня. К примеру, все говорят о его страсти передразнивать каждого, с кем он был знаком, вкладывая в это изрядную долю злости. При том, по словам Андре, только вы весело смеялись в ответ на его передразнивание. Выходит, вас совсем не задевала эта своеобразная «критика»?

Он сдержанно усмехнулся.

– Я бы не сказал, что совсем не задевала, ведь Нико действительно не просто имитировал кого-то, он всегда зло надсмехался над чем-либо – над акцентом Андре, кокетством и сексуальностью Селин, добродушием Пьеро или, к примеру, над философией доктора Винсента Молю. А у меня он сразу отметил то, что я со всеми приветлив и учтив, всегда стараюсь избегать конфликтных ситуаций. На мой взгляд, это – основа благополучной жизни, потому я этого нисколько не стыжусь… Но в подаче малыша Нико я выходил едва ли не умственно отсталым, который всем улыбается и усиленно поддакивает. Поверьте, это не слишком приятно.

На этот раз Сид усмехнулся с ноткой горечи, тут же поспешив «натянуть» на лицо улыбку победителя.

– К счастью, я всегда старался следовать философии, которой учит нас священник храма при центре, кюре Дидье – никому не делай и не желай зла, как ты к людям, так и они к тебе. Поверьте, в случае с малышом Нико это очень даже неплохо срабатывало: как бы мне ни было обидно, я всегда старался весело улыбаться в ответ на все его злые выпады, даже хвалил талант имитировать, так что злыдень немедленно терял всякий интерес к моей персоне.

Кюре Дидье – это имя почему-то заставило екнуть мое сердце.

– Постойте, – я чуть нахмурился, припоминая первые статьи в газетах по данному делу. – Кюре Дидье – это же тот самый, что обнаружил трупы Нико и Мишеля в сквере рядом с церковью?

Сид кивнул.

– Да, это он – священник храма святого Павла при центре. На следующий день после той ужасной ночи я случайно зашел в храм, и кюре Дидье рассказал мне о своей ужасной находке. Он был сильно потрясен и предложил мне вместе помолиться о грешных душах Нико и Мишеля. Он сказал, что малыш Нико частенько заставлял его грешить, едва ли не проклинать нахала, и вот ему вдруг выпало увидеть его кончину. «Это был хороший урок для меня!» – сказал он мне. Помнится, Нико никогда не заходил в церковь, а когда кюре Дидье приходил к нам для бесед, тут же демонстративно уходил, заявляя, что ему не интересно слушать сказки о законах божьих – гораздо полезнее были бы занятия по уголовному кодексу Франции.

Любопытный факт – малыш Нико выводил из себя даже служителя божья. Действительно, на редкость неприятный был тип.

– Значит, Нико не ладил и со священником церкви. А как относился к его «критике» кюре Дидье?

Сид пожал плечами.

– Как истинный христианин: пытался доказать, что никто не осуждает Нико, что Бог всех прощает… Но Нико, как правило, не слушал все это – просто сразу шел на выход, нарочито громко хлопал дверью. Кюре Дидье только вздыхал и осенял крестом уходившего. Вот и все!

Это была интересная информация, которую следовало обдумать на досуге. А пока я повернул разговор в другую сторону.

– Спасибо за интересную информацию – вот уж действительно этот Нико был на редкость неприятный тип… А скажите, вам никогда не приходилось бывать в его комнате в общежитии? Ведь, насколько мне известно, вы живете там же.

Тут Сид мимолетно нахмурился, в очередной раз поспешив жизнерадостно улыбнуться, скрыв свои истинные эмоции.

– Честно скажу вам: никогда у него не бывал и ничуть о том не жалею. Видите ли, Нико был не просто злым парнем, он никого никогда не любил и ни в ком не нуждался, а потому к себе никого не пускал – кстати, даже кюре Дидье не пускал, хотя однажды тот пытался в буквальном смысле слова достучаться до него…

Парень выразительно посмотрел на меня.

– Он не верил ни в Бога, ни в черта, и если любил когда-нибудь, то только деньги. Деньги! Это был его бог. Один раз он занял у меня небольшую сумму и… И не вернул! – тут Сид болезненно сморщился. – Причем, насколько я чуть позже его изучил, он и не собирался мне ничего возвращать. И не только мне.

Сид многозначительно усмехнулся, откинувшись на спинку стула.

– Я совершенно точно знаю, что он занимал такие же небольшие суммы у Пьеро, когда тот получал свое жалованье, у Поля…

Я наблюдал за перманентно улыбчивым лицом парня. Интересно, Нико просто так не возвращал «занятую» сумму Сиду или ему было известно нечто, чем он в своем амплуа шантажировал и его?

– А вы никак не пытались вернуть свои деньги? – поинтересовался я, одновременно внимательно наблюдая за малейшими эмоциями на лице собеседника. – Неужели нельзя было прибегнуть к помощи центра, того же психотерапевта?

Парень лишь выразительно усмехнулся.

– Поверьте мне на слово, я перепробовал все! Ведь я не миллионер и не собирался просто так подарить Нико пятьдесят евро! Но все оказалось совершенно бесполезно: хитрющий Нико и психотерапевту, и директору центра мсье Обро заявил, что я все нагло вру и никогда ничего не давал ему взаймы. В итоге мне только и оставалось сделать простой вывод: больше ни под каким соусом не давать малышу Нико ни цента! Это был хороший урок для меня.

Итак, вслед за кюре Дидье малыш Нико преподал хороший урок и Сиду Виши. И все-таки я постарался вернуть разговор в русло жизни в общежитии.

– Итак, вы ни разу не были в комнате Нико?

Сид помотал головой.

– Говорю вам – ни разу!

– И ни разу не видели у него в руках фотоаппарат или видеокамеру?

Он вновь покачал головой.

– Поверьте мне, история о шантаже и неком фотоархиве Нико стала для меня настоящим открытием! Малыш Нико любил всех дразнить и имитировать, но вот чтобы он всерьез собирал архив позорных фотофактов… И первый вопрос, который я сам себе задал, был вопрос, где Нико взял деньги на приличную видеокамеру, ведь в отличии от большинства из нас, он нигде не работал.

Лицо парня выражало самое искреннее удивление и одновременно возмущение – глядя на него, вполне можно было поверить, что он никаким боком не причастен ко всем аферам Нико.

– А ключ от комнаты – где он его хранил? Полагаю, у вас он хранится где-нибудь в сумке…

Сид перебил меня с вежливой улыбкой.

– Между прочим, у меня ключ хранится просто в кармане, – он тут же сунул руку в карман джинсов и извлек, продемонстрировав мне, маленький алюминиевый ключ. – А наш Нико носил свой ключ довольно забавно – на цепочке на шее, как некий амулет. Кстати, я сообщил об этом еще при первом допросе в полиции – их тоже интересовало, где ключ Нико, которого, как я понимаю, при трупе не обнаружилось…

Сид еще договаривал последнюю фразу, как затрещал его сотовый.

– Извиняюсь…

Пару секунд и, выслушав чью-то реплику, мой собеседник поднялся с места, на прощанье крепко пожав мне руку.

– Увы, мне пора бежать – шеф интересуется, почему меня до сих пор нет на рабочем месте, ведь я отпрашивался на пятнадцать минут, не больше. Кстати, вам не нужно заправить автомобиль?..

Расплатившись за наши посиделки, я вышел из кафе и какое-то время шел, куда глаза глядят – неторопливо, засунув руки глубоко в карманы куртки, поглядывая направо и налево, проговаривая про себя монологи на злобу дня.

Итак, еще вчера пресса смаковала тройное убийство как некую кровавую постановку маньяка, а теперь все и думать о том позабыли, наперебой обсуждая новую сенсацию: причина смерти троих волхвов и медсестры реабилитационного центра – неудачная попытка шантажа малышом Нико! Вполне возможно, что история с фотографиями адюльтера Франсуа Шюни – только начало и, раз таинственный архив попал в чьи-то руки, вскоре всплывут какие-нибудь новые снимки. Интересно, кто будет на них главным «героем»?..

Что бы еще ни произошло, на сегодняшний день можно констатировать факт: малыш Нико был из той породы грязных с рождения тварей божьих, которых даже мать Тереза была бы не в силах перевоспитать в более-менее человека. Мозги у него активно работали в единственно криминальном направлении. Убедившись однажды, что каждый человек в чем-то грешен, но всячески желает это скрыть от родных и близких, Нико решил на том зарабатывать.

Скорей всего, Селин права и у него действительно была портативная видеокамера, которую он пристраивал в разных неожиданных местах. На какие шиши он эту камеру приобрел? Возможно, успел получить за какой-нибудь свой шантаж, ведь пока неизвестно, как давно и насколько успешно он занялся этим прибыльным «бизнесом». Только вот скорей всего на этот раз кроме мягкотелого и трусоватого Франсуа Шюни малыш Нико попытался растрясти на денежки кого-то еще, кто вместо откупа отправил его на небеса.

Скорей всего, все было примерно так: заранее обговоренная встреча в сквере, где шантажист вместо денег получил нож под сердце. Но то ли Нико договорился о группе поддержки в лице Мишеля Дювво, то ли молчун просто скользнул вслед за ним чисто из любопытства, но в итоге, неожиданно оказавшись перед убийцей, только покончившим с Нико, Мишель тут же был отправлен на тот свет вслед за приятелем. Старик Пьер, тоже мог стать случайным свидетелем этого двойного убийства – к примеру, он, взволнованный удачной премьерой, решил прогуляться в сквер, чтобы выкурить сигарету, а в итоге увидел сцену убийства. Бедняга испуганно рванул изо всех сил прочь, чисто на автомате побежав не к центру, а к нашей конторе «Садов», которая ассоциировалась у него с крышей дома…

Тут же передо мной вдруг появился портрет медсестры Розы Брютель, опубликованный после ее смерти во всех газетах: печальные, огромные глаза, детская, немного наивная улыбка…

Как сообщили все газеты, в тот день она неважно себя чувствовала и на премьеру не пришла. Тем не менее, скромная санитарка клиники не слишком уверенно, но заикнулась, что, кажется, видела Розу в холле. Если она действительно не ошиблась, то Роза, заглянув в центр на минутку, чтобы с кем-то встретиться, также могла нос к носу столкнуться с убийцей – допустим, столкнуться с ним в дверях, когда тот возвращался после тройного убийства. Скорей всего она знала этого человека и поначалу ничего плохого не заподозрила. Но на следующий день, когда весь Париж забурлил, обсуждая не совсем понятное убийство трех волхвов… Пришлось убийце взять грех на душу, избавившись и от этого, столь милого свидетеля.

Скорей всего, этот убийца заранее все обдумал и действовал четко по плану. Сразу после убийства первым делом он изъял у Нико его телефон и ключ от комнаты в общежитии, который, по словам Сида Виши, убитый всегда носил на цепочке на груди. Этот ключ дал ему возможность в ту же ночь, до появления полиции, обследовать приют шантажиста, забрав с собой все представляющее опасность: ноутбук, фотоаппарат, все флешки и, возможно, действительно имевшуюся у него крошечную видеокамеру. При том я мог бы поспорить на что угодно: ничего из этого полиция до сих пор не обнаружила, потому как все это в настоящий момент явно находится у убийцы, который сделал первый ход, указав следствию на отличного подозреваемого, которого Нико шантажировал – бухгалтера «Садов» Франсуа Шюни.

Увы, у нашего бухгалтера нет четкого алиби на вечер убийства, его никто толком не заметил, на него никто не обратил внимания, так что он запросто мог исчезнуть, чтобы прикончить целую армию волхвов. Сейчас полиция проверяет наличие алиби у Франсуа на время убийства Розы Брютель, и остается лишь надеяться, что оскорбленная изменой мужа супруга все-таки даст показания в его пользу.

Тут я между прочим подумал, что для меня не будет лишним встретиться с этой дамой, которая, к несчастью, вчера не застала меня в «Садах». Как хотите, но я готов был биться об заклад, что, как и каждый второй парижский обыватель, в поздний вечер убийства медсестры Франсуа Шюни благополучно находился дома в компании своей благоверной…

В этот момент своих размышлений я вдруг замер на месте, оглядевшись. Елки-палки, ноги сами собой привели меня все в тот же район, где несколько дней назад началась вся криминальная история: я стоял перед храмом святого Павла – местом священной службы кюре Дидье, который обнаружил три дня тому назад два трупа на скамейке в сквере и о котором рассказал мне сегодня Сид Виши.

Я невольно вздрогнул, коснувшись рукой ледяной ручки тяжеленной двери и услышав протяжный выдох-стон мрачноватого каменного здания. Прости меня, Господи, и за все сразу – я собирался допросить священнослужителя.

Глава 20. Раскаянье служителя божьего

Все это напоминало некий полнометражный художественный фильм, в который я легко шагнул из реальности, всего лишь открыв высоченную и тяжеленную дверь храма. С первых шагов на меня дохнуло влажным стылым воздухом и одновременно почти оглушили отчаянные рулады органа: звуки музыки, доносившиеся с хорового балкона по правую руку от входа, стремительно уносились под каменные темные своды храма, плакали и рыдали, словно хоронили кого-то дорогого и близкого.

Я, стараясь двигаться бесшумно, шел по центральному проходу мимо пустых скамей, но гулкий звук моих шагов отдавался в воздухе, сплетаясь с оглушительным органом. В конце концов мои шаги услышал и тот, кто выплескивал через импровизацию свои чувства: музыка внезапно прервалась, и пару секунд в ледяном пространстве храма стояла звенящая тишина.

– Кто там? – наконец раздался со стороны балкона тонкий, чуть дрожащий старческий голос.

Я повернулся в сторону, откуда донесся вопрос, и увидел крошечную фигуру в сутане священника. Кюре Дидье – несомненно, это был он – оставив инструмент, принялся торопливыми шажками спускаться вниз, тут же двинувшись мне навстречу, сложив ладони у груди.

– Кто вы? – вновь повторил он свой вопрос, останавливаясь передо мной, пытливо разглядывая и, само собой, не узнавая. – Я – кюре Дидье, зовите меня так… А вас я вижу первый раз.

Я кивнул, с любопытством разглядывая новое лицо. Кюре Дидье был едва ли не карлик – не больше полутора метра высотой, тщедушный и бледный, но с пронзительным, я бы даже сказал, огненным взглядом черных глаз. Казалось, во всем его блеклом облике единственно живыми были только эти глаза: большие, блестящие, живые, яростные, отчаянные, искренние, страстные… Их выражение менялось едва ли не каждое мгновение, так что захватывало дух: боже мой, неужели это глаза служителя божьего? Откуда столько страсти и мук?

– Меня зовут Ален. Мне только что рассказал о вас Сид Виши – вы должны его знать, он приходит сюда…

Кюре поднял руку, останавливая меня.

– Не объясняйте, я прекрасно знаю Сида – серьезный мальчик. Полагаю, вы зашли сюда с определенной целью?

Я кивнул.

– Да. Я хотел бы поговорить с вами о малыше Нико…

Мне вновь не удалось договорить фразу до конца: кюре Дидье на мгновение крепко зажмурился – точно на пару секунд вдруг погасли яркие огни – и тут же взглянул на меня так, точно я нанес ему жестокий удар.

– Малыш Нико! Мое великое искушение. Пока мальчишка был жив, я несколько раз ловил себя на мысли, что жажду его смерти – порою мне так хотелось моими собственными руками придушить его, как душат ядовитую змею. Но убийство – великий грех, мне ли этого не знать! И все равно я грешил, мечтал убить, совершить страшный грех. За что и был сурово наказан.

Мы стояли друг против друга в самом центре храма, под высоким куполом, и взволнованные слова священника отдавались гулким эхом где-то там, в каменных серых сводах.

– Не вы один желали смерти малышу Нику, – попытался я успокоить взволнованного кюре. – Этот парень за всю свою недолгую жизнь не сделал ни одного доброго дела, никому не сказал доброго слова…

Кюре Дидье мимолетно нахмурился и резко вздернул подбородок, чтобы взглянуть на меня более внимательно.

– Вы не правы, – в его голосе, как до того в органных пассажах, вибрировали отчаяние, раскаяние, боль. – Не забывайте, парню было только двадцать три года – совсем юнец! Откуда же в нем было столько злости, как не от нас же – от тех, кто жил, дышал, молился вокруг него? С нас и спрос!

– Но…

Он вновь не дал мне договорить.

– Вы сами общались с малышом Нико?

Я отрицательно покачал головой, и старец тут же склонил голову с тяжелым вздохом, одновременно разворачиваясь и жестом предлагая мне следовать за ним. Мы двинулись по проходу от алтаря к центральному входу.

– В том-то и дело – вы лишь повторяете слова других, которые, как правило, помнят только собственные обиды. Но не может человек, создание божье, быть законченным злодеем! И Нико не был, поверьте мне, просто ему не попался на пути добрый проводник… К примеру, вы только что сказали, что он никому не сделал ничего доброго. Откуда вы это знаете?

Признаться, я был немного сбит с толку.

– Все об этом говорят, – я пожал плечами. – Никто не вспомнил не одного его доброго поступка.

Кюре мрачновато кивнул, словно с горечью констатируя некий не слишком радостный факт.

– Понятно. Но, по-моему, это в первую очередь плохо характеризует тех, кто не говорит ни одного доброго слова о ком-либо! – он вздернул брови. – Не можешь сказать хорошо о своем ближнем – лучше промолчи. Согласитесь, никто особо не наблюдал за Нико, не искал в нем доброго. А вот мне случайно повезло: однажды я стал свидетелем доброго поступка малыша Нико – он кормил бездомную кошку. Отдал несчастному созданию сосиску, а себе оставил булку.

Признаться, мне самому с раннего детства всегда было жалко бездомных кошек и собак, а потому после слов кюре я невольно улыбнулся, представив себе кормящего кошку Нико. Выходит, был и в нем свой минимум добра: людей парень никогда не жалел, а вот несчастную кошку накормил.

– Вы улыбаетесь?

Кюре тоже неожиданно улыбнулся, и одновременно смягчился его взгляд, словно вдруг растаяли все мрачные страсти-мысли, дав возможность свободно вздохнуть. Заложив руки за спину, он шагал по гулкому проходу, размышляя вслух.

– Вот так и мы всю свою жизнь гораздо больше помним и муссируем плохое, чем отмечаем доброе. Когда я увидел ту сценку, она меня потрясла гораздо больше всех великих подвигов святых угодников. Все мое раздражение против Нико враз исчезло, я словно вдруг увидел его другим – полагаю, то был истинный Нико, тот, который снял маску злого насмешника. Но время шло, а мне так и не удалось установить контакт с тем, способным на добрые поступки Нико. Каждый день в ответ на все мои попытки общения я встречал со стороны парня лишь злобную враждебность, и во мне вновь начинал распускаться ядовитый цветок ярости…

«Ядовитый цветок ярости»! Я взглянул на бледный профиль идущего рядом, отметив про себя, что этот кюре Дидье прочно сливается с духом и стенами католического собора, с его цветными витражами и высоченными каменными сводами, каждому посетителю внушающими невольный трепет. Роскошный и грозный, уносящийся ввысь, вечный. Проговорив со мною несколько минут, маленький неброский человечек стал кем-то внушающим невольный трепет.

Кюре Дидье негромко продолжал свою речь.

– Все повторялось изо дня в день, словно шло через копирку. С утра я, исполненный веры, строил планы, как встретиться с Нико, как разговорить его, вызвать на доверие; но при наших встречах, которые каждый раз длились считанные секунды, он лишь смеялся над верой, над богом, надо мной и исчезал, успев зарядить меня раздражением и злостью. Мне удавалось сохранить спокойствие лишь прилюдно, но, оставшись один, я кипятился и проклинал мальчишку как исчадие ада… К вечеру я, как правило, успокаивался и вновь настраивал себя на лучшее: завтра я непременно встречу малыша Нико, и на этот раз он сердцем ощутит во мне любовь и сострадание! Мы спокойно побеседуем по душам, и парень исповедуется в своих грехах… Но наступало новое утро, и все вновь и вновь повторялось…

Кюре вдруг неожиданно замер перед центральных входом, задумчиво уставившись на потрясающий витраж над нашими головами: гигантская роза ветров, извечное колесо жизни.

– Признаюсь вам, как на исповеди: когда я узнал, что в театре при центре ставят пьесу по библейскому сюжету, где у Нико роль волхва, я был смертельно потрясен. Мне это казалось святотатством, жестокой насмешкой над верой. Впрочем, я попытался переубедить самого себя: как знать, может, добрая роль дарует мальчишке хоть немного тепла, любви, веры?

Он еще договаривал свою реплику, а в моей памяти мгновенно зазвучал другой голос – голос Андрея Бессонова.

«Кстати, могу поделиться с тобой одной страшной тайной, о которой знаю я один: примерно за неделю до премьеры мы с Нико получили угрожающие записки…»

Я смотрел на умолкнувшего пастора, все так же неподвижно уставившегося на величественный витраж. Елки-палки, я мог бы поспорить на что угодно: вот и нашелся автор угрожающих записок!

«За свою насмешку над словом божьим заплатите смертью»

Следующая мысль, молнией мелькнувшая в моем сознании, была донельзя проста: а что если этот тщедушный старец исполнил свою угрозу? Каким-то образом выманил Нико, принеся его труп на алтарь веры, после чего, возможно, хотел обратить карающий меч против Андрея, но тут в дело вмешался случай: рядом с Нико объявился сначала один свидетель, затем второй… После тройного убийства пастор потерял силы…

Словно подслушав мои мысли, после довольно продолжительной паузы кюре Дидье неожиданно громко рассмеялся. Этот визгливый пронзительный смех словно бы полностью подтверждал правоту моей теории его виновности в убийстве; я похолодел, невольно отступив на шаг назад. Зловещий смех тут же прекратился, а священнослужитель перевел взгляд на меня.

– Понимаю: смех тут совсем не уместен, – он горестно вздохнул. – Мне просто стыдно вспоминать собственную ярость после того, как я посетил одну-единственную репетицию пьесы в центре. Стоило мне только войти в зал, как Нико, который как раз находился на сцене, тут же упал на колени и выкрикнул: «Аллилуйя! Нас благословил сам Папа! Падайте на колени и целуйте землю, по которой он сейчас пройдет…» Разумеется, я тут же развернулся и в ярости выскочил вон, а, вернувшись в храм божий, проклинал Нико, посылая на его голову всяческие проклятия…

«Тогда-то вы и могли написать записку: «За свою насмешку над словом божьим заплатите смертью», – подумал я.

А монолог продолжался.

– И вот мои проклятия были услышаны: на следующий день, возвращаясь домой после вечерней службы, проходя через тихий сквер святого Николая, я неожиданно очутился перед скамьей, на которой сидели Нико и Мишель – оба в костюмах волхвов, оба мертвые. В тот самый момент я почувствовал, что эта ужасная смерть – кара Господня за мои черные мысли и проклятия.

– И вы едва не потеряли сознание, – завершил я, решительно прерывая собственный поток мыслей с небольшой корректировкой действий пастора в тот вечер. – Вам стало плохо.

Кюре развернулся ко мне, кивнув.

– Да, плохо. Очень плохо. В тот самый момент я понял, что истинный убийца – это я, кюре Дидье. Я убил малыша Нико. Мои мысли. С тех пор я пытаюсь вымолить себе прощение у Господа – молитвой, постом…

«За свою насмешку над словом божьим заплатите смертью»

В этот момент с гулким стоном открылась и закрылась входная дверь. Кюре вздрогнул от неожиданности и тут же вновь кивнул.

– Слышите? Это идут люди – моя паства. Значит, приближается время службы. Вы тоже можете остаться, если хотите.

Как знать, конечно, я вполне мог ошибаться, и милейший кюре Дидье если и убивал кого-то, то только в собственных мыслях, но все-таки неожиданно сделанное открытие, что это он скорей всего однажды подсунул угрожающие записки Андрею и Нико, в какой-то мере выбило меня из колеи. Как бы там ни было, оставаться на службу мне совершенно не хотелось.

Я поблагодарил кюре за беседу и поспешил покинуть священные своды.

Глава 21. Зал номер три

Пару минут я едва ли не бежал, точно за мной гнался полк драгун; осознав нелепость бега по тихой мирной улице, перешел на прогулочный шаг, но мои мысли при том продолжали не слишком связно скакать.

Личность священнослужителя, прямо скажем, меня взволновала. Еще когда он только начал свой рассказ о непростых взаимоотношениях с Нико, во мне что-то просигналило: а не он ли и есть тайный убийца, заранее предупредивший своих потенциальных жертв о готовившейся каре небесной? Что как не истовая вера дает человеку в руки меч – на его взгляд, карающий, справедливый? Вспомним крестовые войны или лихие годы Средневековья, когда святая церковь спалила на кострах море народа! А тут – Нико, чистый антихрист, который словно глумясь, играет роль волхва – первого, кто поклонился Иисусу Христу.

И тут же во мне прозвучал голос в защиту: но ведь именно кюре Дидье – единственный, кто увидел Нико в добром статусе!

«…Не можешь сказать хорошо – лучше промолчи. А вот я однажды случайно увидел, как малыш Нико кормил бездомную кошку – он дал ей сосиску, а себе оставил булку…»

И вновь, как в насмешку, внушительно зазвучал голос Андрея.

«…Примерно за неделю до премьеры мы с Нико получили угрожающие записки…»

«За свою насмешку над словом божьим заплатите смертью»

Это уже походило на некую дьявольскую какофонию: вслед за репликами Андрея я вновь услышал визгливый хохот кюре, перебиваемый его же собственными словами о «ядовитом цветке ярости» …

Я перевел дух. Что ж, все слова кюре Дидье стоит обдумать вечером, в спокойной обстановке. А пока…

И тут я в очередной раз за этот день неожиданно очутился перед дверями, которые, казалось, приглашали меня открыть их – на этот раз я стоял перед центральным входом реабилитационного центра.

Я взглянул на часы; что ж, время позволяло мне потратить еще час-полтора на то, чтобы успокоить свою мятущуюся после посещения храма душу. Я решительно потянул на себя ручку двери; что ж, самое время было побеседовать об убийствах с тем, кто лучше других должен понимать причины всех грехов по самому роду своей профессии – с милейшим психотерапевтом Винсентом Молю.

На этот раз за столом консьержки сидела дама средних лет с копной буйно взбитых кудряшек и пышными объемами – по всей видимости, та самая Жизель, которую вчера подменил охранник Марко, обнаружив в итоге опасные снимки на подоконнике. На мой вопрос, могу ли я увидеть доктора Молю, она с широкой улыбкой махнула рукой в сторону коридора.

– Зал номер три по коридору! Смелее стучите да заходите. Доктор как раз в это время у нас йожит, так что, если что, не пугайтесь – он порою завязывает свои ручки-ножки в такие узелки!..

На счет этого Жизель могла совершенно не волноваться: было время, когда я сам немного увлекался йогой, так что имел о том общее представление и пугаться при виде самой вычурной из всех асан не собирался – напротив, был не прочь припомнить свое славное увлечение.

Подойдя к залу номер три и пару раз стукнув, я вошел. И тут же передо мной открылась симпатичная картинка: на светлом коврике доктор Молю в белоснежных одеждах сидел в асане лотоса с ногами, легко вывернутыми восьмеркой. Его глаза были закрыты, на лице застыла отрешенная улыбка, а все пространство просторного зала наполняла гармония индийских мантр.

– Проходите, садитесь на скамейку или прямо на пол – как вам удобно. Прошу вас совсем немного подождать…

Я еще не успел решить, что делать дальше, а доктор, не открывая глаз, произнес это негромким приятным голосом. Мне только и оставалось, что послушно опуститься на пол, по-турецки скрестив ноги и спиной упираясь в стенку.

Так я просидел пару минут – просто слушал мантру, ощущая, как тяжкий осадок после общения с кюре исчезает, испаряется, словно никаких пылких монологов и признаний не было; где-то на периферии моего сознания мелькнула мысль, что мне следовало давно прийти к доктору Молю и что он, скорей всего, просто замечательный психотерапевт, раз одним своим видом сумел привести меня в состояние мира.

Замерев в неподвижности, мы словно бы плавали в неком чудесном измерении, совершенно позабыв о времени; доктор Молю, замерший напротив меня, казался неким светлым мудрецом, от которого я заранее желал услышать что-нибудь потрясающее и вечное. Между тем после чудесной невесомости с отрешенными улыбками на лицах, после дивного парения в бездонном пространстве, вдруг и неожиданно мы вернулись в реальность – доктор просто раскрыл глаза, взглянув на меня с доброжелательной улыбкой.

– Приветствую вас, славный незнакомец!.. Или нет – кажется, я вас знаю – бог мой, вы ведь были здесь вчера! Помнится, вы из фирмы «Сады Семирамиды», которая давно является добрым спонсором центра реабилитации, не так ли?

Он проговорил все это негромким приятным голосом, с легкой улыбкой, невольно заражая и меня своей добрым мировосприятием. Я окончательно закрыл для себя все мрачноватые темы, улыбнувшись так, как улыбается счастливейший из смертных, автоматически складывая ладони перед грудью в жесте приветствия.

– Все правильно! Очень приятно, доктор Молю, что вы меня узнали, не смотря на то, что видели один-единственный раз.

Он легко раскрутил «восьмерку» своих ног, усевшись, как и я, обхватив колени обеими руками.

– Благодарение богу, у меня хорошая память, это просто необходимо в моей работе. Ведь главный герой профессии психотерапевта – человек с его душевными проблемами, с болью, с массой всевозможных комплексов. Моя задача – помочь каждому найти самого себя, чтобы полюбить всем сердцем и жить с радостью, без мук и слез. А искусство йоги в этом – мой лучший помощник.

Я с важным видом кивнул.

– Когда-то, доктор, было время, я тоже увлекался йогой. Каюсь – мне пришлось бросить все это из-за нехватки времени, но все равно кое-что помню до сих пор. К примеру, моя любимая Сурья Намаскар или Приветствие Солнцу включает: пранамасана, хаста уттанасана, падахастасана…

Доктор весело расхохотался – его смех был настолько легким и безудержно веселым, что и я, не думая, засмеялся в ответ.

– Хочу вас поздравить: у вас тоже прекрасная память, раз вы до сих пор помните столь сложные названия, хотя йогой уже не занимаетесь! Признаюсь вам, на моих занятиях в центре я намеренно опускаю эти слова на санскрите и даже не пытаюсь, чтобы мои пациенты их запоминали, – боюсь, многих это может оттолкнуть, а отдельных индивидуумов чересчур рассмешит…

Отсмеявшись, он смотрел на меня все с той же мягкой улыбкой.

– Между тем йога – чертовски полезная штука; с ее помощью в душе человека рождается мир, устанавливается великое равновесие… А отсутствие времени – самая любимая отговорка всех.

Он вновь тихонько рассмеялся, погрозив мне пальцем. И тут же на его лице появилась немного печальная улыбка.

– Бог мой, наша главная беда в том, что мы зачастую предпочитаем оставаться рабами так называемой обычной жизни, рутины бытия: мы – как все, ничем не отличаемся и даже не желаем отличаться от серой массы; с самого утра, как все, включаем телевизор, на ходу завтракаем, как все, бегом спешим на работу; на работе, как все, каждую свободную минуту либо дымим сигареты, либо перемываем кости отсутствующим коллегам (либо делаем и то, и другое одновременно) … Мы – как все! И даже гордимся собственной обезличенностью.

Доктор вздохнул, сложив ладони вместе.

– Каждый раз мы бессознательно откладываем возможность почитать мудрые и вечные книги, заняться полезным видом спорта, правильно питаться, осмысленно жить – завтра, завтра, завтра! Сегодня на это совершенно нет времени, сегодня еще немного побудем, как все!..

Слегка прищурив светлые глаза, он смотрел на меня печально и одновременно с легкой иронией.

– Но время идет, и очень скоро из-за этого бездушного образа жизни в нашем теле зарождаются болячки и болезни, благодаря которым в нас зарождается и стремительно растет страх – страх потерять здоровье, стать больным и немощным. И мы безропотно подчиняемся этому страху, покорно выпивая тонны лекарств, которые по большей мере не столько лечат, сколько дают передышку, на время избавляя нас от боли, но не от самой болезни. Между тем время бежит, и мы стареем, наша жизнь подходит к печальному финалу…Бог мой, но ведь всем нам нужно совсем немного – раньше или позже, но стать самим собой и жить по собственному духу, слушать и слышать свое тело, свою душу… Я вас не слишком утомил?

Я отметил про себя, что абсолютно согласен с каждым прозвучавшим словом; быть может, я никогда особо не задумывался о жизни, ее смысле или бессмысленности, о рутине бытия, но, слушая негромкий голос доктора, невольно кивал, соглашаясь со всей цепочкой его размышлений. Вот почему последний вопрос заставил меня отрицательно помотать головой.

– Что вы, доктор, все с точностью до наоборот: вы вселяете в меня великий оптимизм, – я продолжал беспрерывно улыбаться, ощущая душевный подъем. – Я обеими руками за то, что вы только что сказали. И йога…

Он мягко не то чтобы прервал меня – скорее, просто продолжил говорить вместо меня, озвучивая мои мысли, наполняя новой радостью и верой.

– Йогой сегодня многие занимаются, ей дается множество определений, каждый толкует ее по-своему… Лично для меня йога – это великое искусство равновесия: равновесия физического, ментального, духовного. Равновесие – это точка великого созидательного счастья где-то внутри нас, найти эту точку – значит, не просто стать умиротворенным, наполненным созидательной энергией, но и заряжать этой доброй энергией других людей. Вот посмотрите…

Доктор молниеносно и бесшумно поднялся и, согнув правую ногу, прижал ступню к внутренней стороне колена, одновременно подняв обе руки над головой. Спешу похвастать: я сразу же вспомнил название этой асаны, а мой собеседник вновь озвучил мою не успевшую прозвучать реплику.

– Врикшасана – поза дерева; пожалуй, самая известная из всех асан, своего рода визитная карточка йоги… Видите, как я стою? Свободно, не теряя равновесие, и могу простоять так сколько угодно.

Доктор действительно стоял, не шелохнувшись, все с той же не исчезающей мягкой улыбкой на лице.

– А вот когда я только начинал заниматься йогой, мне пришлось ой как попотеть, прежде чем равновесие пришло ко мне! Хочу особенно подчеркнуть: я научился не просто держать физическое равновесие – где-то внутри меня наступило великое равновесие всех эмоций и страстей, добра и зла, я перестал нервничать и злиться по пустякам… Попробуйте встать так же!

Я покорно поднялся на ноги, попытавшись принять ту же позу. Само собой, мне не удалось, как следует, поднять согнутую ногу, прижать ступню в нужном виде, я уж не говорю о том, что мне не удавалось сохранить равновесие. В конце концов после пары попыток я не слишком весело рассмеялся, покачав головой и вновь усевшись по-турецки на коврике.

– Сдаюсь! Мне стоит вновь всерьез заняться йогой. Но только не сейчас! Если вы разрешите, сегодня я хотел бы задать вам пару вопросов по не слишком хорошему поводу – обо всех этих убийствах…

В одно мгновенье чудесная гармония исчезла – словно вдруг погас свет. Доктор молча кивнул, тут же наклонился к магнитофону, что стоял рядом на полу, и выключил еле слышную мелодию мантры. В наступившей тишине мы пару минут смотрели друг на друга. В конце концов, доктор вздохнул.

– Да, конечно. Я читал в сегодняшних газетах, что обвиняемый на сегодня – работник вашей фирмы. Честно говоря, никак не могу его вспомнить – парень, очевидно, очень скромный, раз лично я не заметил его в день премьеры. Итак, что конкретно вас интересует?

Я скрестил руки на груди.

– Дело не в обвиняемом. Лично меня интересует малыш Нико. В последние дни я успел побеседовать об этом парне с Селин Бошоле, а также с режиссером театра «Луна» Андре Бессонном. Оба заверили меня, что у Нико не было ни единого друга-приятеля, он никому не доверял и каждого стремился лишь обмануть в свою пользу. Между тем Селин отметила, что единственный человек, которому удалось наладить неплохой контакт с эгоистом и испорченным мальчишкой Нико – это вы, доктор. Я хотел бы, чтобы вы рассказали мне о нем, как вам удавалось с этим парнем ладить. Он занимался в вашей секции йоги?

При первом упоминании имени Нико доктор мимолетно нахмурился, тут же улыбнувшись с ноткой легкой грусти.

– Бог мой, очень приятно слышать такую оценку моей деятельности от милейшей Селин! Но, сказать по правде, красавица немного преувеличила. Да, когда-то, несколько месяцев тому назад, когда Нико только поступил в наш реабилитационный центр, и я только начал проводить с ним беседы, мы неплохо ладили. Согласно программе, мы встречались трижды в неделю, и с самого начала парень радовал меня великим интересом к жизни и к людям. Ему все было интересно, он любил спорить со мной на различные темы, и если мне удавалось в чем-то его переубедить, он не боялся сказать: да, доктор, признаю, я был не прав! Первое время я всерьез думал, что мы с ним – неплохие, искренние приятели, что Нико не просто слушает меня, но слышит. Вы понимаете, в чем разница: слушать и слышать? Ведь когда мы слышим, то слышим сердцем…

Он тихо рассмеялся, покачав головой.

– Но довольно быстро все встало на свои места. Если честно, эпизод был рядовой: однажды на общем занятии для пяти-шести ребят, во время теста Нико вдруг громко расхохотался. Все в удивлении на него уставились, а он, отсмеявшись, с кривой ухмылкой высказал свое личное мнение: дескать, вы, доктор, считаете себя великим специалистом по людям, способным любого, самого отъявленного негодяя сделать образцом для подражания. Но вот он, простой славный Нико, не желает поддаваться моему воспитанию. Нико тут же вскочил и принялся ходить по комнате, вовсю пародируя меня в движениях, в манере вести разговор, в интонациях. Все ребята начали смеяться, бросая на меня осторожные взгляды…

На несколько секунд доктор замолчал, словно пытаясь успокоить самого себя, пару раз неторопливо вдохнув и выдохнув. Вновь улыбнувшись мирно, без малейшей боли, он продолжил свой монолог.

– В конце концов, стало понятно, что мне никого не успокоить. Я просто улыбнулся и, простившись, вышел из комнаты. На следующий день Нико заглянул ко мне перед занятием и подмигнул: «Если вы не против, я пропущу вашу сегодняшнюю душещипательную встречу – и без того наизусть знаю все, что вы сбираетесь изрекать как великое откровение».

Доктор вновь невесело рассмеялся.

– Вот тем и завершились наши отношения – больше малыш Нико меня не жаловал, мои беседы, даже обязательные, не посещал. А я, скажу честно, никогда не настаивал на его присутствии. Знаете ли, просто сделал банальный вывод: этот парень из тех, для кого жизнь – далеко не школа. Взрослея, он не рос духовно, не делался лучше и добрее, все с точностью до наоборот: жизненный опыт, знания лишь помогали ему мстить целому миру за все свои обиды.

Что ж, и в подаче доктора все совпадало с общим мнением всех, с кем я беседовал о Нико – неисправимый эгоист и злодей. Один только священнослужитель отчаянно пытался увидеть в нем человека.

– Значит, он и вас пародировал?

Доктор Молю рассмеялся абсолютно беззлобно.

– Разумеется! К этому у малыша Нико был самый настоящий талант. Он просто обожал пародировать всех и каждого, и это, в принципе, само по себе неплохо. Беда была лишь в том, что парень в каждую пародию вкладывал отменную порцию злобы. Но, повторюсь, я видел в этой злобе лишь его месть за собственное одиночество, за то, что с самого рождения его жизнь проходила в сиротском приюте. Потому лично я никогда всерьез не обижался на бедолагу, напротив – старался жалеть его, хотя порой это было не так-то просто.

Я улыбнулся. Что ни говори, а психотерапевт Винсент Молю неплохо изучил малыша Нико, в этом все мои собеседники нисколько не ошибались. Пора было задать ему мой главный вопрос.

– Полагаю, доктор, вы читаете прессу по поводу всех этих убийств, включая статьи в последних выпусках? Вы также в курсе, что главный обвиняемый на сегодня – работник нашей фирмы Франсуа Шюни, которого малыш Нико шантажировал, отсняв его любовную сцену с Селин Бошоле. Селин, с которой я успел побеседовать, уверяла меня, что понятия не имела о том, что их кто-то снимает. Она сказала, что, судя по ракурсу, Нико тайком от нее установил видеокамеру на шкафу – крошечную, чтобы не бросалась в глаза. Но подобная камера недешево стоит. Как, по-вашему, каким образом Нико мог ее заполучить, ведь он, по словам многих, нигде не работал?..

Несколько секунд Винсент Молю задумчиво смотрел на солнечный луч, наклонной линией пересекавший зал; вздохнув, перевел взгляд светло-голубых глаз на меня, по своему обыкновению улыбнувшись.

– Разумеется, я читаю прессу, где эта тема усиленно муссируется – откуда у нищего парня, толком нигде не работавшего, могли быть видеокамера, ноутбук, которые, как только сейчас выяснилось, бесследно пропали после его смерти? Вы знаете, а ведь я, пожалуй, знаю откуда он все это взял!

Доктор печально вздохнул, поднявшись и чисто механически сделав несколько наклонов, одновременно продолжая свой монолог.

– Дело в том, что Нико был по своей сути великим воришкой. Еще когда мы с ним вроде бы были добрыми приятелями, однажды он зашел в мой рабочий кабинет в клинике во время моего приема. У меня была моя постоянная клиентка – милая, одинокая, довольно состоятельная дама. Она и сейчас приходит ко мне каждую неделю просто чтобы побеседовать, как говорится, излить душу… Так вот, Нико вошел, поздоровался, немного повертелся вокруг нас и исчез. Когда мы наговорились, дама, уже собираясь уходить, вдруг обнаружила, что из ее сумки, которую она оставила на подоконнике, пропал кошелек, где как раз находилась приличная сумма – в тот день она собиралась внести пожертвование в детский приют.

Доктор перевел дух и покачал головой, вновь переживая недавние, не слишком приятные события.

– Вы знаете, я сразу понял, что данная кража – дело рук Нико, и заверил даму, что сейчас же найду несносного мальчишку и вытрясу из него украденное. Но дама лишь потрепала меня по руке: милый мой, вы ведь говорили, что этот парень – сирота? Значит, деньги попали по адресу. Выбросьте все из головы!

Винсент Молю остановился посреди зала – несмотря на то, что нас разделяла значительное расстояние, я прекрасно слышал его негромкий голос.

– Полагаю, именно на те деньги Нико и купил все необходимое для шантажа. Я в тот же день поймал его, но ничего не добился: он едва ли не с плачем пытался уверить меня в своей полной невиновности. Разумеется, я не поверил, пытался объяснить парню, что добра украденное ему не принесет – все было бесполезно. А через пару дней Нико начал свою войну против меня.

Потянувшись и хрустнув косточками, доктор вновь вернулся на свое место, усевшись напротив меня в асану лотоса.

– Признаюсь вам честно: узнав о смерти Нико, я невольно перевел дух. И тут же понял, что этот парень изрядно мешал мне найти мое собственное счастливое равновесие. И вот он погиб, а я почти нашел ту самую счастливую точку балансировки по жизни! Но когда убийца столь неожиданно убил и нашу милую Розу…

Он на мгновенье зажмурился, словно вдруг ощутив сильную боль, и тут же взглянул на меня печальными светлыми глазами.

– Вы знаете, наша Роза была на редкость милым человеком, из тех, кого все любят и уважают. Бог мой, ее смерть – серьезная потеря равновесия! Такие люди – настоящее чудо нашей жизни.

Я невольно вспомнил убитого Пьеро – о нем доктор и не вспомнил.

– Хочу заметить, что семнадцатого декабря был убит не один негодник Нико, но еще два человека – Пьеро и Мишель…

Доктор кивнул со вздохом.

– Бог мой, разумеется, я это помню, но, если честно, из всей троицы мне жаль одного только Пьеро, который был неплохим человеком. Мишель Дювво был не на много лучше Нико… Извиняюсь за свой житейский цинизм, но я почти двадцать лет работаю с клиентами реабилитационного центра и, имея солидный опыт общения с этой социальной группой, могу констатировать не слишком приятный факт: увы, большая часть «неблагополучных» парней и девушек не меняется, ничуть не исправляется, большая часть из них, как правило, не становится честными трудягами. Так что, положа руку на сердце, я готов признать: смерть таких – не слишком большая потеря для общества…

В этот момент прозвучал звонок-напоминание моего телефона. Я взглянул на экран и поспешил подняться на ноги: мне пора было отправляться на рождественскую лотерею в салон в центральной части Парижа. Как бы ни хотелось продолжить беседу с Винсентом Молю, но пришлось поблагодарить его за приятное общение и оставить одного, немного печального, в зале номер три.

Глава 22. «Десерт» дня

Работа – великое спасение; в тот день я как никогда четко убедился в данном, почти священном, постулате моего отца. Ежедневная рутина бытия позволяет нам хотя бы на время отодвинуть в сторону неприятные мысли и проблемы, давая необходимую и спасительную передышку.

Направившись после беседы с Винсентом Молю в салон на Елисейских полях, я быстро отключился от всех криминальных проблем: в течение едва ли не часа принимал участие в рождественском розыгрыше лотереи среди наших постоянных покупателей, произнес вдохновенную речь, вызвавшую дружные аплодисменты присутствующих, а под финиш щедрой рукой раздал рождественские подарки.

Заключительной точкой этого дня – во всяком случае, в тот момент я полагал, что именно заключительной – стал пятиминутный слет-собрание с сотрудниками Елисейского салона, когда я торжественно объявил народу о традиционной рождественской премии, в очередной раз услышав в ответ дружные аплодисменты и смех, со спокойной душой намереваясь немедленно отправиться восвояси. И вот тут «точка» неожиданно превратилась в многоточие: я решительно направился на выход, когда меня притормозил «сюрприз» номер один.

– Извиняюсь, мсье Муар? – передо мной вдруг нарисовалась миловидная невысокая девушка в светлой шубке, прижимая к груди крошечную сумочку-клатч. – Вы не могли бы уделить мне пару минут? Я – мадам Шюни, супруга вашего сотрудника. Оговорюсь: супруга лишь номинально, потому как намерена в самом ближайшем будущем начать бракоразводный процесс…

Сами понимаете, как бы мне ни хотелось тихо – мирно поужинать и отправиться на боковую, а пришлось приветливо улыбнуться мадам, которая наконец-то «поймала» меня, и сделать жест в сторону выхода из салона:

– Очень приятно, мадам Шюни. Разумеется, я также рад вас видеть и очень хотел бы с вами побеседовать. Предлагаю сделать это прямо сейчас в ближайшем кафе за чашечкой кофе.

– За чашечкой какао, если не возражаете, – натянуто улыбнулась девушка. – Никогда не любила кофе.

Я только кивнул, вежливо рассмеявшись, мы вышли, уже через пять минут сидели при своих кофе-какао друг против друга, и я выслушивал монолог Иветты Шюни, словно был коллегой Винсента Молю – психотерапевтом, призванным помочь каждому страждущему поймать свое великое равновесие.

– Полагаю, вам не надо объяснять, почему я решила вас найти, – девушка говорила, не делая минимальных пауз, не давая мне и малейшей возможности вставить слово. – Мой муж, вроде бы вполне благополучный, честный и любящий супруг, вдруг не просто оказался подозреваемым в совершении преступления – всему миру стало известно, что он безбожно изменял мне, своей законной супруге!

Она выразительно уставилась на меня круглыми глазами, в которых не читалось никаких эмоций – эмоции бушевали лишь в ее голосе. Не спуская с меня взгляда, Иветта сделала пару глотков и продолжила свою речь.

– Не знаю, как кто, а я воспитана в крепкой и благополучной семье на принципах верности и любви. Два года назад, когда мы только познакомились с Франсуа и он сделал мне предложение руки, я ответила ему взаимностью и даже пошла наперекор своей семье – мой отец и братья с первой встречи невзлюбили Франсуа, прозвав чистюлей. И вот сегодня я понимаю, что они были правы. Мне следовало отказать ему и искать мою вторую половинку – настоящего мужчину, великого труженика и верного семьянина. Да, я совершила ошибку. Но, если хотите, и мои родные тоже поторопились с выводом – как неожиданно выяснилось, не таким уж Франсуа оказался чистюлей!

Она усмехнулась не без горечи, словно припомнив отдельные «нечистые» фотоснимки неверного супруга, которые осмелились опубликовать на своих страницах отдельные газеты Парижа.

– Возможно, вы в настоящий момент размышляете: для чего я вчера искала встречи с вами? – тут девушка попыталась скроить суровое выражение лица, даже слегка нахмурившись. – Спешу вас успокоить: вчера я хотела лишь посоветоваться с вами относительно того, стоит ли мне давать показания в пользу Франсуа, обеспечив ему алиби. Потому как весь день девятнадцатого декабря и всю ночь на двадцатое он был дома – сначала его бил озноб, а к ночи неожиданно резко поднялась температура, так что я толком не спала, готовая в любой момент вызвать врача…

Вот так – ты переживаешь за сотрудника, мечешься, пытаясь спасти его от тюрьмы, в то время как его собственная супруга, до глубины души оскорбленная изменой любимого, размышляет, стоит ли обеспечить ему алиби или все-таки отправить на Голгофу, не испытывая при том и минимальных укоров совести!

Я уже открыл было рот, чтобы прямо высказать мадам Шюни все свои гневные соображения по данному вопросу, как она в очередной раз не дала мне шанса произнести и слова.

– Спешу успокоить вас: в конце концов и без вашей подсказки я приняла, полагаю, верное решение: сегодня утром отправилась в полицию и дала показания… Показания в пользу Франсуа. При том я попросила лично комиссара Анжело передать Франсуа, что я намерена начать бракоразводный процесс.

Она умолкла на пару минут, гневно надув губки. Ну, а мне можно было перевести дух – слава тебе, Господи, сотрудник «Садов» будет оправдан и, скорей всего, еще сегодня выпущен на свободу! По крайней мере, мой отец мог вздохнуть спокойно и больше не портить мне нервы.

– Благодарю вас за правильное решение, мадам Шюни, – наконец-то и я мог выразить свое мнение. – Но, полагаю, раз вы все-таки нашли меня сегодня вечером, стало быть, хотели сообщить что-то еще не менее важное? В таком случае, я внимательно вас слушаю.

В течение следующих нескольких минут она рассматривала меня с откровенной насмешкой и почти детским торжеством. Отведя душу, решительно допила свой какао и, со стуком поставив пустую чашку на столик, произнесла голосом прокурора, объявляющего приговор осужденному.

– Прошу вас, не тешьте себя наивными иллюзиями: не собираюсь сообщать ничего полезного для вашей фирмы! Я отыскала вас и пригласила пообщаться с единственной целью – чтобы через вас высказать Франсуа все, что я думаю о нем. Прошу передать ему все слово-в-слово, без вольностей и искажений. Мой дорогой бывший супруг, ты – полное ничтожество, я тебя презираю и полагаю, что тебе не следовало делать предложение девушке из приличной семьи. Твой удел – легкомысленные девицы, освободившиеся из тюрьмы, как та пассия, с которой ты фотографировался в самых бесстыдных позах – эти снимки сегодня разглядывают все, кому не лень.

Произнеся эту тираду что называется с чувством, с толком, расстановкой, девушка поднялась, небрежно кивнула мне и удалилась.

«Поздравляю тебя, дорогой Ален: ты становишься любимым передатчиком для парижских девушек», – сказал я сам себе, расплатился за наши посиделки и поспешил на выход.

Поскольку шел седьмой час вечера, я собирался поужинать в городе после чего отправиться в отель, но в очередной раз мои планы изменил очередной сюрприз – телефонный звонок. Взволнованная мадам Лево сообщила, что в конторе появился и отчаянно ждет меня Франсуа Шюни – «лохматый и потрясающе небритый», как сообщила она мне, понизив голос едва ли не до шепота.

– Мсье Шюни, слава богу, отпустили из полиции! – пояснила мадам Лево с бравурной интонацией, невольно подтверждая то, что пару минут назад сообщила мне супруга бухгалтера. – Эту отличную новость прошу вас срочно сообщить мсье Муару! Дело в том, что теперь у нашего Франсуа Шюни есть прекрасное алиби на время убийства той милой девушки…

На мгновенье мадам Лево умолкла, словно выслушивая чью-то речь, после чего вновь заговорила бодрым тоном.

– Извиняюсь, но мсье Шюни хочет сам все вам рассказать, а потому очень ждет в офисе… Я понимаю, что вы очень устали, мсье Муар, но, пожалуйста, приезжайте, это очень важно! Пожалейте парня, ведь, по сути, он еще совсем мальчик…

«Мальчик»! Я невольно хмыкнул, представив себе эту двухметровую махину; нужно быть добрейшей мадам Лево, чтобы назвать здорового и самолюбивого бухгалтера мальчиком. Поспешив оборвать в самом начале свою пятиэтажную характеристику Шюни, я глубоко вздохнул и представил себя в позе, которую демонстрировал сегодня доктор Молю – асана дерева, совершенное равновесие. Улыбаемся и радуемся жизни со всеми ее шуточками и сюрпризами в духе исповеди бухгалтера, которую мне предстояло выслушать на голодный желудок сразу же после пылкого монолога его благоверной. Усмехнувшись, я тут же решил, что по крайне мере сегодня воздержусь от передачи слово-в-слово ее личного «послания» мужу.

Глава 23. Последнее откровение дня

Прибыв в офис, я стремительно взлетел на второй этаж, энергично промаршировал в приемную, где и наткнулся на небритого Франсуа Шюни, мгновенно подскочившего со стула, на котором сидел, изливая душу перед вздыхающей мадам Лево. Ни слова не говоря, я окинул «мальчика» грозным взглядом и молча кивнул, приглашая в мой кабинет. Как школьник, понуро опустив голову, он встал и последовал за мной.

Чтобы снять собственное раздражение по причине постоянно откладываемого ужина, ощущая ропот своего несчастного желудка, я первым делом принялся заправлять кофейный агрегат, предложив бухгалтеру опуститься в кресло и сжато изложить свое сообщение.

– Меня отпустили! – взволнованно всхлипнул Франсуа, дрожащей рукой проводя по щетине на щеке.

– Вижу.

Раскаиваюсь в собственной черствости, но я был как никогда зол. Попробуйте меня понять: благодаря «подвигам» этого самого Франсуа Шюни сегодня я с раннего утра был на ногах, успел повстречаться с кучей народа, выслушать множество монологов, которые в итоге слились в одну бесконечную ленту, как бинт, обмотавшуюся вокруг моей припухшей за день головы.

– Меня отпустили, – с мальчишеским запалом повторил Франсуа, – но я, если честно, не знаю, радоваться ли этому. Потому что мне негде ночевать. Если вы не желаете меня выслушать, то позвольте хотя бы переночевать в офисе! Буквально несколько минут назад моя жена позвонила мне и сказала, что в ее дом я смогу приехать только завтра днем – для того, чтобы забрать свои личные вещи… Иветта выгоняет меня и начинает бракоразводный процесс.

Признаюсь: несмотря на то, что благодаря встрече с Иветтой Шюно я знал все перипетии дела еще раньше самого Франсуа, все-таки его трагический вид неожиданно меня тронул. Вот в такие моменты всегда невольно радуешься собственной свободе – не связан никакими брачными узами и слава богу! Конечно, женись я на моей любимой и единственной Соне, уж непременно хранил бы ей великую верность; и все-таки мне почему-то кажется, у моей красавицы вполне хватило бы творческой фантазии для проведения регулярных ссор и скандалов с торжественным выдворением меня за порог нашего дома.

Без особого напряжения представив себе подобную сценку, я вздохнул и наконец-то посмотрел на своего небритого собеседника с долей сочувствия.

– Франсуа, насколько я в курсе, в «Садах» у вас неплохая заработная плата. Неужели в настоящий момент у вас на счету нет ни цента?

Он взглянул на меня удивленно.

– Почему же? Деньги у меня есть, я лишь хотел сказать…

Я прервал его движением руки.

– Есть? Вот и прекрасно, Франсуа! Тогда вам совершенно ни к чему ночевать в офисе – у нас тут и дивана нормального размера нет, я уж не говорю о душевой кабине и постельном белье… Минутку! Я попрошу мадам Лево договориться о комнате для вас в этом микрорайоне.

Я вышел и дал задание мадам Лево, которая с воодушевлением взялась обзванивать все фирмы, занимающиеся сдачей в аренду жилья. Вернувшись в кабинет, я разлил подоспевший кофе по чашкам и уселся в свое кресло, улыбнувшись Франсуа вполне дружелюбно.

– Пейте ваш кофе и рассказывайте, как там все было. Полагаю, на время первого тройного убийства у вас твердого алиби не было?

У бедняги за то время что он находился в неволе от переживаний реально осунулось лицо; он с жадностью выпил всю чашку залпом, после чего заговорил практически без остановок.

– Увы, нет! После угрозы Нико я был в самой настоящей панике, а потому, как только спектакль завершился, просто-напросто сбежал из центра, сразу направившись домой. Но Иветта в тот день неважно себя чувствовала, рано легла и к моему прибытию спала, так что не могла сказать, в котором часу я был дома… Потому комиссар все время тыкал мне показания этой чертовки Селин, которая в сущности подтверждала мои слова – то, что я почти сразу после спектакля вышел из здания центра. Только ее слова о том, что я был очень мрачный и старался, чтобы меня никто не заметил, полиция приняла как лишнее доказательство моей виновности. Я пытался доказать комиссару, что был мрачным из-за шантажа Нико, но он только усмехнулся: «Совершенно очевидно, что вы сразу же отправились в сквер и там ожидали прихода Нико, чтобы его убить и таким образом сразу же решить данную проблему…»

Он почти истерично рассмеялся.

– Я возразил комиссару: позвольте, в тот день Нико не назначал мне никаких встреч, ведь я никак не мог иметь при себе столь крупную сумму денег! Но он словно меня не слышал! Только снова усмехнулся и сказал, что Нико мог начать шантажировать меня гораздо раньше.

Я кивнул, хорошо представив себе усмешку комиссара.

– С этим все ясно и вам действительно было бы трудно оправдаться, если бы не убийство медсестры. Кстати, полагаю, вам не стоит держать зла на супругу: хорошо, что даже оскорбленная вашей изменой, она все-таки предоставила вам алиби. А ведь вполне могла и промолчать, как молчала до этого…

С трудом дослушав меня, Франсуа поспешил высказаться с самым трагическим выражением лица.

– В том-то и дело! Для нее вся эта грязная история с Селин стала настоящим шоком. Не забывайте, что полиция арестовала меня среди бела дня, заявившись к нам домой, тут же устроив тщательный обыск. Для Иветты все это было большим потрясением. Конечно, я пытался ей объяснить, что этот арест – какой-то абсурд, что я ни в чем не виноват, что во всем этом какая-то ужасная ошибка. Но утром следующего дня Иветта прочла едва ли не все парижские газеты и узнала про мою измену. Один полицейский – понятия не имею, как его зовут – почти с радостью рассказал мне, как она пришла в управление и прилюдно заявила комиссару, что поначалу просто хотела выкинуть из дома все мои вещи и начать оформлять развод, оставив меня отбывать наказание за убийства, которые, возможно, я никогда и не совершал. Но поскольку она воспитана в приличной семье, то в конце концов приняла решение: ее долг – сообщить полиции тот факт, что весь вечер и ночь, когда произошло четвертое убийство, я находился дома, в ее компании. Она также сообщила, что я абсолютно не переношу даже вида крови. И еще добавила, что все это сообщает полиции лишь для того, чтобы на свободе не остался настоящий преступник – на меня ей совершенно наплевать. Понимаете? Я ей больше не нужен.

На парня было больно смотреть: бледное осунувшееся лицо, щетина, лихорадочно блестевшие глаза. Я налил вторую порцию кофе и поставил перед ним чашку. Тут очень кстати, пару раз стукнув в дверь, в кабинет заглянула мадам Лево, первым делом взглянув на Франсуа и ободряюще ему улыбнувшись.

– Все чудесно, мсье Шюни: я нашла для вас милейшую квартиру в двух шагах отсюда, по вполне приемлемой цене. Предлагаю вам немедленно позабыть все неприятности и обиды, поблагодарить бога за то, что вы на свободе и отправляться на боковую. Я могу вас проводить.

Франсуа залпом выпил вторую чашку кофе и вопросительно взглянул на меня. Я лишь кивнул.

– Предлагаю вам последовать этому совету и немедленно отправиться в вашу новую квартиру в компании мадам Лево. Все обустроится, вот увидите! И не забудьте поблагодарить нашу славную секретаршу…

Глава 24. «Прости» от Селин Бошоле

После двух ясных солнечных дней Париж вновь вернулся в серые сумерки зимы. С полуночи двадцать второго декабря начался дождь – мелкий, неслышный, он словно из гигантского невидимого кувшина наполнил весь город ледяною влагой, сделав неясными и расплывчатыми контуры домов и улиц, деревьев и автомобилей.

Не слыша стука дождя по подоконнику, я вышел мрачным утром из отеля без зонта и с первых же шагов точно нырнул в ледяную изморозь – дождь почти беззвучно шелестел вокруг, погружая все и всех в сонную тягучую атмосферу меланхоличной акварели домов и улиц.

Это был последний рабочий день в салонах и офисе «Садов» перед традиционными Рождественскими каникулами. Отрешенно глядя на залитое дождем стекло кафе, я плотно позавтракал, после чего отправился на свое рабочее место, где до обеда изучал бухгалтерские отчеты за прошедший год, то и дело отчаянно зевая, вновь и вновь заряжая кофейный агрегат новыми порциями бодрящего напитка.

Столкнувшись ближе к обеду в коридоре офиса с Франсуа Шюни, я отметил, что парень побрился, привел себя в полный порядок и, судя по всему, что называется, вполне пришел в себя.

– Прекрасно выглядите! Все в порядке, квартира удобная?

– Да, все хорошо, спасибо.

На том мы и расстались. Я отправился обедать в «Бейрут», и на этот раз Рафик порадовал меня знатными расстегаями. Словно поймав общее сонное настроение с немного печальным оттенком, он не стал заводить разговора по публикациям прессы о неком стопоре в ходе следствия по делу о трех волхвах, отметив лишь, что полиция в унынии, а вопрос «Кто убил волхвов и Розу Брютель?» до сих пор остается открытым. Конечно, я мог тет-а-тет поделиться с приятелем всеми своими подозрениями и версиями, но к чему перемывать чужие кости? Наш сотрудник освобожден из-под ареста, все вернулось в норму, а искать преступника – задача полиции. Я лишь молча улыбнулся славному Рафику, и на том тема была закрыта.

Возвращаясь после обеда в офис, я неожиданно столкнулся с Селин – или, вернее будет сказать, что изрядно продрогшая девушка поджидала меня, нарезая круги у центрального входа в наш офис.

– Добрый день, мсье Муар! – ее голос звучал непривычно смиренно, а ясные глазки она упорно опускала, разглядывая носки своих сапожек. – Я специально пришла, чтобы попросить у вас прощения.

Я весело расхохотался – во всяком случае, постарался, чтобы мой хохот звучал уверенно и непринужденно, несмотря на то, что с самого утра постоянно мерз, ощущая ледяное дыхание неласкового Парижа.

– Селин, я так понимаю, это – христианский обычай: просить прощения перед большими праздниками, в данном случае, перед Рождеством. Разумеется, я вам все прощаю и прошу прощения у вас, если что не так… Но, если честно, никогда бы не подумал, что вы – рьяная католичка.

Она все так же смиренно опускала глазки.

– Вполне понимаю ваш сарказм. И все-таки, попробуйте поверить мне на слово: я искренне прошу у вас прощения. Простите меня за все – за то, что пыталась вас охмурить, за то, что набалтывала вам при встречах разные глупости и особенно за наш последний обед – от всей души надеюсь, что я вас не разорила… Да, пожалуй, вы правы, и я действительно не рьяная католичка, но все-таки и не совсем пропащая личность. К тому же, если помните, я посещаю занятия в центре реабилитации, где с нами регулярно проводит беседы и службы кюре Дидье.

Ощутив легкий озноб при этом имени, я вдохнул. Стало быть, этот визит – итог работы неугомонного кюре. Интересно, что он там внушил девушке? Селин, словно прочитав мои мысли, вздохнула и наконец-то подняла на меня свои непривычно задумчивые серо-голубые глаза.

– Сегодня с утра у нас была исповедь, и я честно рассказала кюре обо всем, что произошло за последнюю неделю. Он меня внимательно выслушал и предложил просто побеседовать по душам. Мы уселись на скамье в совершенно пустом храме – наши голоса так гулко звучали, что меня то и дело пробирала дрожь. Кюре Дидье сказал, что смерть Нико – лишний пример того, как не следует жить: молодой парень умер, и никто его не пожалел, никто не поплакал о нем, наоборот – все только невольно перевели дух. А ведь он был человеком! Кюре Дидье сказал, что следует ценить все хорошее в жизни. «Вы, Селин, были соучастницей в преступлении, но вам дали шанс вернуться в достойную жизнь, – сказал он мне. – Вам предоставили недорогое жилье, помогли с работой, для вас открыли реабилитационный центр, чтобы следить за вашим здоровьем, помогать с пользой проводить досуг. Это ведь замечательно, что о вас не забывают, всячески поддерживают! Цените это. Цените каждую, самую маленькую, услугу окружающих вас людей, каждый, самый простой добрый поступок, каждый лучик света. И, прошу вас, старайтесь поменьше грешить…»

У бедняжки от холода лицо под конец речи приняло синеватый оттенок, а бледные губы мелко задрожали.

– Так вот, вы не пожалели на меня денег в дорогущем ресторане, а конкретно сейчас – выслушали без ухмылки. Поэтому я еще раз прошу у вас прощения и желаю вам счастливого Рождества.

Проговорив свою речь, Селин резко развернулась, почти бегом кинувшись в сторону ближайшей станции метро, а я в очередной раз не бросился ее догонять – напротив, поспешил толкнуть дверь в офис. Поднявшись в свой кабинет, не снимая пальто я рухнул в кресло, уставившись на размытую акварель окна.

Итак, еще один день, еще один урок жизни: неблагополучная девчонка попросила у меня прощения, дав славный пример для подражания.

«Вы не пожалели на меня денег в дорогущем ресторане…»

Елки-палки, мне немедленно припомнилась моя собственная злость после нашего обеда в «Трех коронах» – в кои-то веки накормив бедную золушку, я злобно скрежетал зубами из-за потраченных денег. В таком случае, сегодня впору было мне самому попросить у Селин прощения. За излишнюю жадность и снобизм.

Я прижал руки к груди и вполголоса произнес покаянную речь, после чего резко поднялся и направился в приемную, чтобы по примеру Селин от всей души попросить прощения у мадам Лево. Но все мои заранее заготовленные слова и тирады мгновенно вылетели из головы, когда за столом я увидел на удивление печальную и словно бы только что плакавшую секретаршу.

– Что случилось, мадам Лево? Отчего вы такая грустная?

Ее губы тут же задрожали, а я, отчаянно не желая, чтобы мадам расплакалась, улыбнулся славной женщине и душевно поблагодарил за доброту и сердечность, за ее поистине золотое сердце. От моих речей она не выдержала и расплакалась в голос, так что мне, дабы прекратить рыдания, пришлось строго нахмуриться и попросить созвать в кабинет отца весь штат офиса для мини-собрания перед началом каникул. Мне и в самом деле следовало поздравить работников с Рождеством, объявить о премии и с миром распустить по домам.

Собрание прошло за считанные минуты в сердечной атмосфере: люди улыбались, аплодировали моим словам о премии, а когда я по примеру Селин вдруг попросил у присутствовавших прощения за вольные и невольные обиды, все тут же принялись прощать и сами просить прощения.

Несколько минут, и народ разбежался по домам-магазинам, а офис «Садов» погрузился в полную тишину. Оставшись один, я пару минут постоял перед окном, стараясь по совету кюре Дидье сердцем оценить все благое и доброе в моей молодой жизни, после чего в сотый раз заправил кофейный агрегат – в последний раз в нынешнем году, потому как назавтра с утра пораньше намеревался лететь в Москву.

Вот тут ко мне в дверь еле слышно поскреблась мадам Лево.

– Извините, ради бога, мсье Муар! Надеюсь, я вам не помешала? Не могли бы вы уделить мне несколько минут…

Признаюсь честно, ее появление и сам внешний вид меня поразили. Во-первых, я был стопроцентно уверен, что, как и все сотрудники офиса, она давно ушла по своим делам. Во-вторых, славная мадам Лево снова плакала – просто заливалась слезами не хуже дождя за окном.

– Разумеется, заходите, усаживайтесь в кресло, мадам Лево! Что случилось, почему вы снова плачете?

Она рухнула в кресло, закрыв лицо дрожащими ладонями. Ее голос, как голос обиженного ребенка, звучал тихим колокольчиком – словно маленькая девочка жаловалась мне на свои беды.

– Извините меня, мсье Муар, но сегодня у меня такое печальное настроение, что я даже рада тому, что мой дорогой супруг уже отправился на работу в ночную смену, иначе он, бедняжка, в очередной раз принялся бы сам над собой подсмеиваться: и угораздило же тебя, Гийом, жениться на второй матери Терезе – всех жалеет, обо всех плачет, только о самой себе почему-то забывает!

Я присел на корточки перед креслом мадам Лево, подбадривающее улыбнулся, тепло сжал ее натруженные ладони.

– У вас замечательный муж, мадам Лево! У него прекрасное чувство юмора. И он вас очень любит! – я с улыбкой кивал каждому своему слову, не отводя взгляда от заплаканных покрасневших глаз секретарши. – Не плачьте, дорогая мадам Лево! Лучше расскажите, что случилось.

Она попыталась улыбнуться.

– Собственно, ничего такого не приключилось. Сегодня все было как обычно… Или, скорее, даже наоборот – сегодня все с утра были в приподнятом настроении, ведь это последний рабочий день перед каникулами! Только бедняжка Франсуа Шюни был немного печальный.

Я покачал головой. Неужели этот парень умудрился с утра пораньше загрузить своими страданиями мадам Лево?

– Так это из-за него ваши слезы? Бросьте, мадам Лево, мсье Шюни – молодой здоровый парень, он еще найдет себе пару!

Она в свою очередь замотала головой.

– Нет-нет, бедный мальчик здесь абсолютно ни при чем! Сегодня с самого утра все было очень даже неплохо, все шутили, и я с улыбкой смотрела на мир, подумывала, чем порадовать на Рождество моего Гийома, что приготовить. И вот сразу после обеда пришли из полиции…

Так-так-так! Полиция. Я невольно нахмурился, а в мою душу тут же закрались самые черные подозрения.

– Из полиции? Комиссар Анжело?

Она помотала головой.

– Нет, пришла та милейшая девочка Алиса, которой так нравится, когда ее называют инспектором Лимбо. Она поздравила меня с приближающим Рождеством и вздохнула, что убийца волхвов до сих пор так и остается неизвестным. Мы немного поболтали, и она стала со мной прощаться. А на прощанье вручила мне картонную коробку, которую держала в руках. «Вот, спешу отдать вам все личные вещи покойного Пьера Солисю, волхва Каспара, – сказала она с широкой улыбкой. – Почитайте его дневник – там немало хорошего про вас. Никак бедняга был в вас влюблен!»

И мадам Лево вновь залилась слезами, достав из кармана смятый носовой платок, уже впитавший в себя реки слез, прикладывая его к глазам.

Я вздохнул: дождь за окном, дождь в душе. Всюду дождь…

Глава 25. Наследство влюбленного Пьеро

Вот так: думаешь, что день прошел, еще пара часов, и ты будешь сладко спать под теплым одеялом, но тут внезапно происходит нечто, напрочь разбивающее твою модель дня, и ночь отступает все дальше и дальше – в тень, а ты с головой уходишь в новые переживания и размышления.

Чтобы не смущать мадам Лево и дать ей выплакаться, я принялся хлопотать, заряжая новой порцией свой кофейный агрегат. После небольшой паузы ее голос зазвучал немного бодрее.

– Боже мой, я открыла коробку и следующую пару часов добрый старый Пьеро словно бы вновь зашел в приемную и уселся на самый краешек стула перед моим столом. В той коробке аккуратно перевязанными стопочками лежали его старые записочки и письма подружкам – память тех времен, когда он был молодой и красивый! В двух объемных конвертах были собраны старые фотографии и снимки последних лет … А еще там было три тетради – дневники бедняги Пьеро.

Она всхлипнула, промокнув глаза платком.

– Он действительно был влюблен в меня, мсье Муар! – на ее щеках появился легкий румянец. – Запись каждого дня начиналась с обращения ко мне – Пьеро интересовался, как я спала, какие сны видела, ароматный ли кофе пила, встречая утро… А вечером он желал мне доброй ночи – каждый раз немного по-новому, но всегда сердечно, с такой теплотой! И он все время обращался ко мне по имени! Знаете, вообще-то Пьеро всегда называл меня только мадам Лево. А тут каждая новая запись начиналась: «Добрый день, моя милая Гертруда!..», «Мирной ночи и детских тебе снов, красавица Гертруда!», «Милая Гертруда!», «Добрая моя Гертруда!»…

Она смотрела на меня печальными бледно-голубыми глазами, беспрерывно складывая и распрямляя чуть дрожащими пальцами влажный носовой платок.

Гертруда! Подумать только, а ведь я никогда знать не знал имени мадам Лево, даже не интересовался… Покончив с кофейными хлопотами, я устроился в кресло напротив собеседницы.

– Мадам Лево, но это же прекрасно! Наш Пьеро прожил довольно долгую жизнь, наломал немало дров, за что сам и ответил. Хорошо, что отец, однажды повстречав старого приятеля, пожалел его и разрешил жить и работать в «Садах»! Но самой главной удачей Пьеро была встреча с вами – именно вы вернули ему веру в лучшее и стали своего рода ангелом-хранителем. Он общался с вами, даже когда вас рядом не было. И я почему-то уверен: обращаясь к вам в своих записях, он всегда светло улыбался. Ему было хорошо, когда он просто произносил ваше имя! Потому что вы – очень хороший человек, мадам Лево. Спасибо вам за это.

Ее румянец заалел чуть ярче. Чтобы отвлечь даму от смущения, я бодро хлопнул в ладоши.

– А сейчас, если вы не против, предлагаю выпить по славной чашечке кофе! И, опять-таки если вы не против, мадам Лево, я бы тоже хотел взглянуть на наследие Пьеро. Вы покажите мне его фотографии? Клянусь, дневниковые записи я читать не буду – это всецело ваша собственность.

Мадам Лево мгновенно ожила, почти с веселой улыбкой приняла от меня чашечку кофе, искренне поблагодарив.

– Ах, разумеется, мсье Муар, я все вам покажу… Или, пожалуй, просто оставлю всю коробку вам, а потом вы мне ее вернете. Всецело доверяю вам, вы можете прочитать все дневники – в них нет ничего интимного, уверена, вы только станете немного больше уважать покойного Пьеро, ведь он был удивительно тонким, деликатным и талантливым человеком.

В самой сердечной атмосфере мы выпили кофе, после чего мадам Лево, дружески взяв меня за руку, повела в приемную, где осторожно, как святыню, достала из шкафчика и поставила на свой стол картонную коробку.

– Вот наследие нашего Пьеро, – почти со священным трепетом произнесла она, отступив от стола на шаг. – Возьмите и все спокойно рассмотрите. В этих письмах, дневниках, черно-белых фотографиях – целая жизнь! Когда все посмотрите, прошу поставить коробку назад, в шкаф. А я, с вашего разрешения, поеду домой – восьмой час! Признаться, для меня это уже поздний час…

Несколько минут, и я остался во всем помещении офиса совершенно один – в гулкой тишине своего кабинета, со свидетельством жизни покойного Пьеро Солисю в картонной коробке. Признаюсь, меня неожиданно увлекло разглядывание старых записей и фотографий – отпечатков счастливых мгновений чужой жизни. На память неожиданно пришли стихи времен моего детства: их сочинила, однажды негромко продекламировав нам с сестрой Ольгой, наша мама.

Новый день к концу подходит,

Грусть с меня темь глаз не сводит;

И, спугнув на стенке день,

Я ищу вчерашний день.

Среди фотографий прежних,

Старых писем детско-нежных

Молча роюсь и грущу –

День вчерашний я ищу.

Где он мог клубком свернуться?

Мне бы с ним назад вернуться!

Ему прятаться не лень;

Я ищу вчерашний день…

Две половинки жизни – два объемных конверта с фотографиями. Первым делом я просмотрел самые многочисленные черно-белые снимки из конверта под надписью «Моя молодость». Буквально в каждом «кадре» той жизни совершенно неузнаваемый, молодой и благополучный Пьер Солисю – непременно в светлом костюме и шляпе, с роскошной сигарой в зубах! – беспечно улыбался в компании веселых красавиц и друзей. И не подумаешь, что этот великолепный донжуан под занавес жизни превратится в смиренного привратника!

Совершенно позабыв о времени, от фотографий первого конверта я перешел к чтению легкомысленных и непринужденных строчек, адресованных приятельницам и приятелям – в каждой записке Пьеро назначал свидания и встречи в самых роскошных кафе и ресторанах Парижа, непременно завершая летящие вирши своим, «фирменным» автографом: «С улыбкой – ваш верный Пьеро».

Каюсь, нарушив свое собственное обещание мадам Лево не читать дневников привратника, я все-таки не утерпел и открыл один из них, весь обклеенный карточками с розами.

«Моя голубоглазая Гертруда, скорей просыпайся и постарайся припомнить, что тебе только что снилось! Надеюсь, твои сны были восхитительны и приятны: ароматнейшие букеты роз в твоих руках, заливисто щебечущие в изумруде крон деревьев птахи или смиренно опустившийся перед тобою на одно колено влюбленный и восторженный Пьеро…»

«Как ты, малыш, проводишь выходные дни? Надеюсь, вы с мужем отправились куда-нибудь за город – к реке, к природе? Даже я, одинокий старик, отправился на большой променад – по улице Крузет прошлепал до парка Кремон, где чудесно отдохнул, наблюдая за белками на дубах и кормя их с рук орешками…»

«Милая Гертруда, сегодня был нелегкий день – на репетиции театра «Луна» негодник Нико вновь, ради собственного извращенного удовольствия, едва всех нас не перессорил. С его подачи мы вдруг принялись цепляться к словам друг друга, ругаясь и злясь, ненавидя весь мир. В конце концов, наш мудрый Андре гневно хлопнул в ладоши, выкрикнув: «А ну-ка все замолчали! Хватит бездарно ругаться. Послушайте лучше бессмертные строки Андре Моруа…». И он начал декламировать нам действительно чудесный отрывок из дневника писателя, но тут, в самый волнующий пассаж, мерзкий Нико вдруг зло передразнил произношение Андре: «Муси-пуси…» Здоровяк Серж молча поднялся и отвесил Нико такую оплеуху, что тот беззвучно рухнул на пол. «В следующий раз – прибью, щенок!». Эта реплика прозвучала в устах Сержа так эффектно, что мы все разом зааплодировали…»

Последний отрывок в одно мгновенье разбил весь мой стыд за чтение «личного» дневника – елки-палки, да тут вполне можно было отыскать подозреваемых в убийстве трех волхвов и Розы Брютель! Очень жаль, что этот грозный Серж укатил к дяде в деревню и мне не удалось с ним встретиться. Судя по прессе и словам Андрея, его сто раз допрашивали в полиции. А что, если допросить здоровяка в сто первый раз?..

Я стал читать дневник дальше, перелистывая страницу за страницей, но больше ничего подобного не попадалось – в остальных записях четко выдерживался прежний, нежно-розовый стиль. В конце концов, я даже ощутил легкий стыд за то, что никогда не обращал внимания на старика и относился к нему с долей высокомерия, в то время как за его скромной и неброской внешностью скрывалось горячо бившееся сердце. Да что уж тут говорить – лично я никогда ничего подобного не писал и не говорил своей зазнобе по имени Соня Дижон!

«Моя милая, моя добрая голубоглазая красавица! Вчера ты поделилась со мной своей бедой: у вас с мужем, с которым вы живете в любви и мире вот уже тридцать семь лет, никогда не было детей. Моя голубка, не печалься! Мои родители тоже плакали, что у них нет детей, а когда я родился, они, бедняги, плакали уже из-за меня – я, бессердечный, совершенно не думал о них, причиняя им боль, и понимаю это только сейчас, когда их давно нет…

Все к лучшему, моя славная Труди; быть может, твой великий и щедрый Бог не дает тебе деток, чтобы всю свою безграничную любовь ты дарила каждый день целому миру? И мне в том числе…»

Между тем час был поздний, и мои глаза немного устали за этот долгий рабочий день. Я от души зевнул и потянулся, напоследок вытряхнув фотографии из большого конверта с печально-иронической надписью рукою того же Пьеро «Я – старик…».

Небольшая стопка цветных снимков была отражением последних дней его жизни: на всех фотографиях были занятия в реабилитационном центре, по большей части – репетиции театра «Луна», групповые фотопортреты, а также несколько снимков с занятий йогой под руководством доктора Молю.

Ясное дело, каждый снимок я рассматривал с большим вниманием и интересом, быстро отметив, что главный герой большей их части – мой добрый друг Андрей Бессонов. Он весьма эффектно позировал, для каждого снимка принимая позы то мудрого, то беспечно веселого, то печального, но всегда неординарного режиссера. От души посмеявшись над всеми этими забавными снимками, я принялся разглядывать те, на которых были запечатлены репетиции пьесы «Визит трех волхвов» – впервые я мог изучить лица и гримасы участников драмы, живых и ныне покойных.

Три волхва практически на всех снимках всегда находились в центре – в своих темно-фиолетовых хитонах и колпаках, они сразу же притягивали к себе взгляд. Пьеро на всех снимках скромно стоял с краю с самой мирной улыбкой, с руками, сложенными у груди – как молящийся верующий в соборе. Оставшиеся два «волхва» вполне соответствовали тому, что я о них слышал и читал в прессе.

Молчун Мишель Дювво действительно был великим молчуном, что без труда «читалось» и на фотоснимках: он стоял всегда с плотно закрытым ртом и печальным взором огромных тоскливых глаз. Точно такие глаза были у соседки моей бабули Вари в деревне под Тамбовом – тети Томы, снабжавшей нас козьим молоком. «Коровьи глаза! – со смехом говорила баба Варя. – Когда она так на меня смотрит, мне кажется – вот-вот замычит!..»

Малыш Нико также вполне соответствовал своему амплуа: чудесный актер. На нескольких снимках он, по-видимому, произносил свои душераздирающие монологи, от которых рыдал весь зрительский зал – в больших светлых глазах светились великая любовь и вера, хотелось крепко обнять этого славного паренька в благодарность за все добрые чувства, что он дарил своим искусством… Вот уж точно, если бы кто-нибудь показал мне эти снимки и следом сказал, что этот светловолосый паренек шантажировал народ «грязными» снимками, что он радовался чужим слезам и отводил душу, «организуя» склоки и скандалы, я бы ни за что не поверил! Как вы можете говорить такое про этого ангела во плоти!

Красавица Селин также присутствовала на многих снимках, безупречно позируя и принимая самые эффектные позы. Не знаю, как давалась ей сама роль девы Марии чисто по драматургии, но смотрелась она просто чудесно: светлые волосы были убраны под мягкий капюшон накидки, стройный силуэт, изящный изгиб бровей, таинственная улыбка…

Дополнительная любопытная деталь: каждый снимок был подписан рукою Пьеро: «Наш театр «Луна»!», «Мы учим наши роли», «Малыш Нико – редкий наглец, но талантливый актер», «Как вам Пьеро, декламирующий свою реплику?» – эта последняя надпись была сделана на единственном снимке, где Пьеро стоял в самом центре, скромно произнося свою реплику волхва.

Разглядывая снимки, я в очередной раз увлекся, совершенно позабыв о времени. Между тем старинные напольные часы в моем кабинете вдруг неожиданно издали двойной «бум» – я поднял глаза и увидел, что пробила полночь. Наступил новый день, когда мне следовало встать пораньше, чтобы позаботиться о билетах на Москву, а я до сих пор еще не добрался до постели.

Я встал, принявшись поспешно загружать фотографии в конверт, собираясь все аккуратно сложить в коробку, чтобы вернуть в шкаф мадам Лево. Как назло, словно чтобы задержать меня в офисе на лишние минуты, снимки из одного конверта вдруг дружно рассыпались на пол. Пришлось, чертыхаясь, опуститься на корточки, собирая их и тут же торопливо засовывая в конверт. Так в моих руках оказался забавный снимок, сделанный, по-видимому, на занятии по хатха-йоге: доктор Винсент Молю застыл в той самой асане дерева, которую я сегодня позорно провалил. Естественно, доктор стоял ровненько, с закрытыми глазами и забавно восторженным выражением лица, словно парил в бездонных небесах.

Я усмехнулся – снимок пришелся столь же «в тему», сколь все мои сегодняшние беседы, включая неожиданное извинение Селин и открытие мадам Лево великой влюбленности в нее Пьеро. Главное – овладеть искусством сохранения идеального равновесия жизни. Как это сказал доктор?

«Лично для меня йога – это великое искусство равновесия: равновесия физического, ментального, духовного. Равновесие – это точка великого созидательного счастья где-то внутри нас, найти ее – значит, не просто стать умиротворенным, наполненным созидательной энергией, но и дарить, заряжать этой доброй энергией других людей…»

Светлая улыбка доктора была наилучшей иллюстрацией к его собственному высказыванию; с обратной стороны фотоснимок был надписан Пьеро зеленым фломастером: «Мой бог Винсент Молю». Как говорится, простенько, но со вкусом. Выходит, наш атеист Пьеро высоко ценил и уважал уроки йоги Винсента Молю, называя психотерапевта своим богом.

Как ни крути, а мне давно пора было отправляться баиньки. В два счета загрузив весь архив Пьеро назад в коробку, а коробку поставив на ее место в шкафу мадам Лево, я поспешил рвануть домой, чтобы побыстрее выбросить все из головы, отключиться и, как когда-то процитировал мне Шекспира комиссар Анджело, «уснуть и видеть сны…»

Глава 26. Ночные ребусы

Поистине, эти сутки, не смотря на часовой звон полуночи, ни в какую не желали завершаться – они легко перетекли в новое число декабря, продолжив свои бесконечные диалоги, монологи и внутренние рассуждения, словно время вдруг потеряло свои четкие рамки, став чем-то аморфным и безразмерным.

Всю дорогу в отель где-то на периферии моего сознания звучал то голос мадам Лево, ее плач и всхлипывания, неожиданно переключаясь на смиренную просьбу Селин простить ее и все ее грехи, тут же становясь еле слышным, словно звучавшим издалека, голосом Пьеро, влюбленно взывавшего к голубоглазой Гертруде.

Шагнув в свой номер в отеле, я в считанные минуты принял теплый душ и поспешил нырнуть в постель, от души надеясь немедленно уснуть, отдохнуть душой и телом, начисто отключившись от всех переживаний дня. И тут, как только моя голова опустилась в белоснежную нирвану подушки, я неожиданно обнаружил, что, не смотря на дикую усталость, никак не могу уснуть.

Едва ли не в течение целого часа я ворочался с боку набок, в конце концов, порешив лечь на спину, закрыть глаза и просто-напросто приступить к классическому счету овец. Я делал размеренные вдохи и выдохи, одновременно пытаясь представить себя высоко в горах на изумрудной лужайке под ласковым солнцем в окружении отары белоснежных овечек; я ласково прикасался к шелковистым кудряшкам каждой блеющей особи, размеренно их считая: раз, два, три…

И почти тут же передо мной вдруг нарисовалась совсем другая картинка: ясно и четко, как наяву, я увидел бегущего по темной промозглой улице задыхавшегося Пьеро в костюме волхва. В панике оглядываясь назад и едва не теряя от этого равновесие, трясущимися старческими руками он с трудом вытягивал откуда-то из недр костюма свой сотовый телефон.

«Здесь у нас такое творится! Мой бог!..»

И вновь изображение неожиданно сменилось: на этот раз передо мной стояла заплаканная мадам Лево.

«Меня зовут Гертруда. Вы не знали? А вот славный Пьеро знал и каждый вечер обращался ко мне именно по имени. Разве это не трогательно? Почему же вы не плачете?..»

Очередная смена кадров и мы вновь шли по набережной Сены в компании с Андреем Бессоновым. Андрей говорил, а я слушал, блаженно жмурясь под ласковыми лучами солнца, любуясь мерцающими бликами Сены.

«У этого малыша Нико был просто великий талант всех передразнивать! Хлебом не корми, дай поглумиться над народом. А между тем, у него самого было море недостатков: и ноги кривые, и память ужасная – известно ли тебе, что он вечно путал имена…»

На этот раз «кадр» поменялся более-менее плавным переходом: словно прослушав монолог Андрея в некой записи, в действие вмешался Винсент Молю. В белых свободных шароварах он сидел с плотно закрытыми глазами в позе лотоса на светлом коврике зала номер три и, широко и безмятежно улыбаясь, поднимал руку, как отличник, желающий дать ответ на вопрос учителя.

«Позвольте с вами не согласиться, мсье Бессон! Напротив, у малыша Нико была превосходная память. К примеру, он легко запоминал достаточно сложную терминологию в йоге – название асан и упражнений, которые, как я уже говорил мсье Муару, я вообще-то избегаю называть в ходе своих занятий в реабилитационном центре…»

Все так же, не открывая глаз, доктор размеренно произносил свой монолог, блаженно улыбаясь, лишь назидательно чуть приподняв палец. Следуя его жесту, я прислушался: еле слышно, где-то вдалеке вдруг зазвучала мантра. Нежная мелодия, чудесный голос Девы Премал… Я слушал, улыбаясь почти столь же блаженно, как Винсент Молю, кивая в такт мелодии и пытаясь принять асану дерева, удерживая при этом божественное равновесие.

Вдруг доктор резко открыл глаза и многозначительно произнес нечто непонятное – наверное, те самые труднопроизносимые термины и названия асан, что так легко запоминал малыш Нико. Пара секунд стояла почти звенящая тишина. Доктор смотрел на меня, все так же дружелюбно улыбаясь.

«А еще у малыша Нико был самый настоящий талант придумывать прозвища. Каждый раз он что называется, попадал в точку – все хохотали… За исключением того, кому Нико придумывал прозвище. Потому что прозвища были по большей части очень обидными»

«Прозвища… Прозвища…Прозвища…»

Я все пытался разгадать, кому принадлежал этот гулкий густой бас, в конце концов, махнув рукой. Что-то зацепило меня в этих словах, что-то важное и в то же время простое, как пять копеек. Но вот что?

«Здесь такое творится! Мой бог!..»

«А ведь он был великий безбожник, всегда подсмеивался над христианскими праздниками, даже над своей ролью волхва… Что же там произошло, что бедняга вдруг вспомнил бога?..»

Вздрогнув, я очнулся, открыв глаза и в одно мгновение осознав, что какие-то минуты, но все же спал, импровизируя и размышляя во сне над словами и репликами последних дней. При этом мое сердце громыхало так, точно я не спал, но участвовал в некой погоне. Погоне за открытием.

«Мой бог»!

Я даже прищелкнул пальцами: а ведь точно! Если сложить вместе отдельные реплики, то они составят вполне ясный рисунок: в ту ночь за задыхавшимся Пьеро гнался доктор Винсент Молю. Он его догнал и зарезал.

Я перевел дух. Фотография Молю в альбоме Пьеро с надписью «Мой бог – Винсент Молю». Рассматривая ее, я еще подумал, что Пьеро обожествлял своего психотерапевта. А он, очевидно, просто-напросто надписал прозвище доктора – прозвище, которое, скорей всего, придумал малыш Нико, потому как «Мой бог!» – любимое выраженьице психотерапевта. Вчера во время нашей беседы он несколько раз его повторял. А в итоге все это значит…

Словно кто-то неожиданно включил запись, в моей голове вновь гулко зазвучали слова и фразы вчерашнего дня.

«Признаюсь вам честно: узнав о смерти Нико, я невольно перевел дух. И тут же понял, что этот парень изрядно мешал мне найти мое собственное счастливое равновесие. И вот он погиб, а я почти нашел ту самую счастливую точку балансировки по жизни!..»

В какой-то мере эти слова доктора вполне можно назвать признанием в убийстве: малыш Нико мешал ему найти блаженное равновесие, которое он всю жизнь стремится обрести… И, тем не менее, вряд ли он убил его из-за насмешек – наверняка была какая-то другая, гораздо более серьезная причина.

«Я видел в его злобе лишь месть за собственное одиночество и сиротство и не обижался на парня, напротив – старался жалеть его, хотя порой это было не так-то просто…»

Можно не сомневаться: Нико и его шантажировал не хуже, чем Франсуа Шюни. Но чем? Доктор выглядит на редкость милейшим человеком. Если я прав, то даже его прозвище – «Мой бог» – говорит о многом. Как ни крути, а оно уж точно ничуть не обидное – скорее, это добродушная улыбка над его присказкой.

«Главный герой моей профессии – человек с его душевными проблемами, с болью, массой всевозможных комплексов. Моя задача – помочь каждому найти самого себя, чтобы полюбить всем сердцем и жить с радостью, без мук и слез»

Я лежал в тихой темной комнате, молча пялясь в смутно светлеющий потолок, по которому, как таинственные сигналы, периодически пробегали светлые полосы от окна. Все совпадало, даже то, что Винсент Молю столь неожиданно вдруг подтвердил алиби Андрея Бессонова, придумав историю с собственным расстройством желудка. Это давало алиби и ему самому: он был в туалете. Потому как на самом деле весь вечер его никто не мог видеть в холле среди взволнованной публики – он был в сквере, ожидая малыша Нико…

Я перевернулся на правый бок. Но если это доктор убил малыша Нико, а также тех, кто оказался вольным или невольным свидетелем убийства, то, значит, он убил также и славную медсестру по имени Роза Брютель?

И вновь в моей голове без разрешения забегали цветные беззаботные строчки чужих голосов и мыслей.

«А Роза упала на лапу Азора…»

«Роза была на редкость добрым человеком – настоящий ангел, без малейшего преувеличения. Вы знаете, я до сих пор не могу поверить, что ее больше нет…»

«Совершенно очевидно, что все четыре убийства совершены одним человеком, одним и тем же орудием…»

Я постарался остановить бессмысленный хорал: стоп! Тут что-то не вяжется. Зачем гуманист и поклонник йоги стал бы убивать добрую девушку, никому не причинявшую зла?

«А Роза упала…»

Мои веки вдруг налились свинцовой тяжестью. Уютно перевернувшись на другой бок, я еще успел припомнить, что все-таки одна-единственная дама из клиники центра не слишком уверенно, но говорила на допросе в полиции, что, хотя Роза Брютель в тот день плохо себя чувствовала и на премьеру не пришла, она вроде бы видела ее в холле сразу после премьеры.

«Если честно, я видела Розу только со спины, она почти тут же исчезла… И все-таки, мне кажется, это была она …»

«Равновесие – это точка великого созидательного счастья где-то внутри нас, найти эту точку – значит, не просто стать умиротворенным, наполненным созидательной энергией, но и заряжать этой доброй энергией других людей…»

«А Роза упала на лапу Азора…»

Знакомый с блаженных лет детства забавный палиндром Александра Фета, весело продекламированный голосом дорогой бабули Вари, благополучно завершил мои ночные размышления – в третьем часу ночи я наконец-то по-настоящему уснул.

Глава 27. «Билетов нет…»

Я проснулся, когда воздух в комнате начинал неуловимо светлеть. Пару минут полежав с закрытыми глазами на спине, попытался вспомнить, что мне снилось. Впрочем, это априори было бесполезно – сон после моих размышлений о докторе Винсенте Молю в роли убийцы походил на тяжело захлопнувшуюся черную дверь, за которой царили тьма и безмолвие.

Все так же, не открывая глаз, я вновь попытался представить себе фотографию Винсента Молю с надписью рукой Пьеро «Мой бог», одновременно ощутив неожиданную боль в груди и тут же попытавшись успокоить самого себя: «Спокойствие, Ален, только спокойствие! Возможно, все это лишь твои глупые домыслы, и симпатичный психотерапевт сроду никого не убивал…»

Я еще мысленно произносил успокаивающую фразу, а мое сердце тоскливо заныло: нет, это не домыслы, не глупость, совпадает даже то, что все жертвы погибли от «хирургически точного» ножевого ранения! Все так и есть: Винсент Молю – убийца, нарушивший собственное равновесие.

Между тем, наступал новый день двадцать третьего декабря – канун Сочельника. Следовало встать, принять душ, позавтракать в кафе и позвонить Андрею для того, чтобы поинтересоваться, не знает ли он случайно прозвища доктора, а если знает и если это прозвище…

Шел девятый час утра. Все привычные утренние дела-хлопоты заняли минимум времени – уже через двадцать минут я сидел в кафе, заказав на завтрак чудесный омлет с шампиньонами и хрустящий багет, прислушиваясь к бубнящему радио и стараясь не думать ни о чем. Когда официант принес мне кофе с круассанами, я, взглянув на часы, сделал отзвон Андрею.

Удивительно, но факт: несмотря на то, что по времени было далеко не раннее утро, и улицы Парижа давно наполнились людьми, спешащими в магазины за подарками к Рождеству, мой приятель так долго не брал трубку, что я не знал, что и думать. Ведь он сам доложил мне, что каждое утро его жена спешит на работу, а он берет на себя организацию романтического кофе с круассанами в постель! И вот – позднее утро, все давно на ногах, а мсье Бессон не берет трубку.

Он ответил, когда я уже был готов дать отбой; ворчливый с хрипотцой голос не оставлял сомнений: мой звонок его безбожно разбудил – парень безмятежно и сладко дрых.

– Черт возьми, и чего тебе не спится, милый мой? Ни с того ни с сего будишь меня ни свет ни заря…

Я бодро запротестовал.

– Ничего себе – ни свет, ни заря! Довожу до вашего сведения, что время неумолимо приближается к обеду. И вообще, ты же сам живописал мне, как приносишь кофе супруге в постель…

Андрей сладко зевнул.

– Ну да. Но это в обычные дни, а сегодня у Светланы выходной, так что мы решили выдрыхнуться по полной программе. Кроме того, вчера мы поздно легли – пили вино, отмечая великое событие… Так и быть, раз уж ты столь безбожно меня разбудил, введу тебя в курс дела: со вчерашнего вечера принимаю поздравления – меня пригласили работать в театр.

Это действительно была хорошая новость. Я невольно улыбнулся, порадовавшись за приятеля.

– Что ты говоришь! Поздравляю. А что за театр?

Он вновь сладко зевнул.

– Самый настоящий – драматический театр профессиональных актеров под шекспировским названием «Глобус». Меня пригласили на место ассистента режиссера; а теперь угадай, с каким конкретно режиссером я буду трудиться?

– Ну?..

Он пропел голосом фанфар.

– С Мишелем Круазье! Тем самым, что десять лет работал в Лозаннском драмтеатре, пятнадцать лет – в парижском «Одеоне», а вот теперь открыл свой собственный театр, где ставит всю мировую классику, начиная от Аристофана и Еврипида до Жана Кокто и Дюрренмата.

Я от души был рад за приятеля, на какое-то мгновенье начисто позабыв о причине своего звонка.

– Поздравляю и жму руку, Андрюха! А теперь давай, колись-хвались: как это тебя угораздило?

Андрей хохотнул.

– Повезло! Кстати, спасибо малышу Нико! Наверное, единственный раз за всю его непутевую жизнь парень сделал доброе дело – трудоустроил Андре Бессонна. Моя удача всецело связана со всем этим убийством: Мишель Круазье регулярно читает всю прессу, и в деле об убийстве трех волхвов его очень заинтересовала история русского режиссера, работавшего с «трудными» ребятами. Он обратился в реабилитационный центр, узнал у них мой номер телефона и позвонил вчера, на ночь глядя. Мы со Светиком тут же рванули за божоле. Вечер получился превосходным…

Что ни говори, а жизнь с ее неожиданными поворотами и вычурными зигзагами – чудесная штука. Второй раз по своей смерти юный грешник Николас Пертю заслужил похвалу – первым добрые слова о нем сказал кюре Дидье за однажды накормленную бездомную кошку, и вот Андрей адресовал ему благодарность за чудесную работу.

Что ни говори, а за Андрея я был искренне рад. Уж он и вправду был достоин лучшей доли! Я вновь повторил слова искреннего поздравления, после чего глубоко вздохнул, мысленно перекрестился и перешел к делу.

– Послушай, Андрей, прошу ответить мне на простой вопрос: ты, случайно, не знаешь, придумывал ли малыш Нико прозвище для психотерапевта Винсента Молю, и если да, то какое?

Словно вдруг почувствовав нечто недоброе, Андрей смолк, ответив после довольно продолжительной паузы.

– Черт! Вообще-то знаю, хотя с Винсентом мы общались крайне редко, так что я его практически не знаю… Помнится, однажды мы решили сделать перерыв во время репетиции и отправили Сида за круассанами в ближайшую кондитерскую. В тот день малыша Нико не было, а потому все было на редкость мило и мирно… Так вот, когда Сид вернулся, то, выгружая выпечку и смеясь, сказал нечто в духе: «По дороге встретил доктора Молю и едва не сказал ему с поклоном: здравствуйте, Мой Бог!»…

Как только прозвучали последние два слова, у меня сжалось сердце. Бог мой, доктор Молю мне никто, я не хуже Андрея толком его не знаю – тогда почему словно бы целый мир в миг потерял свои краски?..

Между тем окончательно проснувшийся Андрей продолжал свой рассказ, но я слушал его уж в вполуха.

–…Все весело рассмеялись, я спросил, в чем тут дело, и Сид рассказал, как с легкой руки Нико к доктору крепко прилипло прозвище Мой Бог. Вроде бы это его любимое выражение, которое он частенько вставляет, когда делится с ребятами своими философскими рассуждениями, мантрами да асанами… Сид еще отметил, что в данной ситуации Нико сам на себя не похож – дал доктору такое «не обидное» прозвище!.. Но что-то мне слегка не по себе, друг мой Ален, – почему это тебя вдруг столь заинтересовало?

Я глубоко вздохнул.

– Да просто так, не бери в голову. Еще раз поздравляю тебя и желаю…

Итак, я оказался прав на счет прозвища. Был ли я так же прав, «обвиняя» доктора Молю в убийстве четырех человек? А вот этого, пожалуй, узнать в настоящий момент невозможно. А, быть может, и не нужно? Сотрудник «Садов» Франсуа Шюни отпущен на свободу, мой друг Андре Бессон и вовсе получил работу по душе…

«Не суди и не судим будешь»

Я решил выкинуть досужие мысли из головы и, игнорируя услуги интернета, ножками отправиться в аэропорт имени Шарля де Голля, чтобы на месте купить билет на московский рейс. Собственно говоря, в Париже мне больше совершенно нечего было делать.

К счастью, в этот день ледяной дождь в очередной раз взял себе выходной. Поскольку для многих парижан начались рождественские каникулы, улицы были полны людей и улыбок – кто-то делал последние закупки, кто-то просто гулял в предвкушении светлого праздника. Намеренно растягивая время, не давая себе и минуты, чтобы вновь вернуться мыслями к убийству волхвов, какое-то время я также бродил в толпе, беспечно разглядывая праздничные витрины магазинов и кафе.

От души нагулявшись, я отправился в путешествие за билетом: усевшись в автобус, доехал до Северного вокзала, где занял место в поезде до аэропорта, по прибытии в который для начала вновь немного побродил в оживленной толпе туристов, пытаясь представить себе, как встречу Рождество дома, в Москве, в компании моего верного друга и садовника Васька Щекина.

И вот, когда я наконец-то подошел к кассе, меня ожидал не слишком приятный «сюрприз»: свободных мест на этот день ни на один рейс до Москвы не было. Это мгновенно сбило меня с толку, и я уставился на лучезарно улыбавшуюся мне девушку взглядом не слишком мудрого и доброго человека.

– То есть как это – нет?

Она вежливо улыбнулась

– Просто нет! К великому сожалению, на сегодня все билеты распроданы. Если хотите, я попытаюсь забронировать для вас место на завтра.

– Но завтра уже сочельник! И потом, в Москве – мой дом… Что, по-вашему, мне теперь делать?

– Во-первых, вы можете подойти ко времени рейса – перед самым отправлением, как правило, всегда остаются свободные места…

– Но…

– Или, повторяю, вы можете улететь завтра – на первый утренний рейс я могу предложить вам место…

Я молча отошел от кассы, вновь принявшись неторопливо бродить в толпе. Ничего не бывает просто так – если нет ни одного-единственного билета на Москву, значит, мне не нужно туда лететь. Как только я пришел к данному логическому заключению, мои мысли сделали счастливый поворот: а ведь я могу полететь в Женеву, к Соне Дижон, чтобы прогнать прочь ее мифического хахаля и преподнести огромный букет роз вместе с признанием в любви!

С этой мыслью, заставившей счастливо забиться мое сердце, я оказался перед газетным ларьком, где продавец бойко расставлял по полкам свежий выпуск утренних газет. Встретившись со мной взглядом, он весело подмигнул:

– Следите за делом о рождественских жертвоприношениях? Сенсация! Убийца покаялся… Какую газету возьмете?

Он еще договаривал фразу, а я уже читал заголовок «Парижских вестей» на всю первую полосу: «Винсент Молю признался в совершении убийств!..» В одно мгновение из моей головы исчезли мысли о Рождестве и Соне Дижон, о рейсах на Москву и на Женеву – загадка четырех смертей была раскрыта без моей подсказки, а я прямо сейчас мог узнать все, что до сих пор оставалось для меня тайной.

Купив выпуск «Парижских вестей», я поспешил устроиться за столиком в ближайшем кафе; здесь, под горьковатый наперсток кофе и прочел историю Винсента Молю – исповедь разбившегося насмерть.

Глава 28. Исповедь убийцы

«Сегодня утром в почтовом ящике нашей газеты, прикрепленном на дверях входа, мы обнаружили письмо под заглавием «Мантра великого одиночества», – говорилось в кратком предисловии к объемнейшей статье. – Винсент Молю, врач-психотерапевт центра социальной реабилитации, в котором недавно произошли непонятные убийства, признавался в том, что это он их совершил, моля опубликовать его исповедь, чтобы люди попытались его понять и простить.

«Копии данной исповеди я отправил во все ведущие парижские газеты, а также в полицию на имя комиссара Анжело, который ведет данное дело. Я устал хранить свою страшную тайну, но прежде чем решиться на последнее преступление, я должен искренне покаяться: не хочу, чтобы пострадал кто-то еще – вина четырех убийств всецело лежит на мне».

Мантра великого одиночества

Разрешите представиться: Винсент Молю, психотерапевт реабилитационного центра; кроме бесед и различных процедур с пациентами центра, для всех желающих я также веду занятия по хатха-йоге. Тиражи парижских газет – многотысячные; признаюсь, к столь огромной аудитории я обращаюсь впервые, а потому немного волнуюсь. Прошу прочитать мою исповедь и попытаться исполнить христианскую заповедь: не суди и не судим будешь.

Мне всю жизнь везло на добрых учителей. Мои дорогие родители были первыми из них, самыми мудрыми и любящими. Именно от них я научился любить, а не судить, понимать и жалеть, а не стремиться наказать виновного. Наверное, я никогда не смог бы работать судьей. Зато я с радостью учился в университете на медицинском факультете, изучая науку психологию – сложнейший мир человеческого космоса.

Полагаю, стоит отметить, что моя жизнь с самого начала была мирной и спокойной. Не могу сказать, что я жил безбедно – проблемы есть у каждого, главное – учиться на них, извлекая добрый опыт. Почти десять лет я проработал в реабилитационном центре; за это время передо мной прошло множество судеб, и каждая прежде всего учила меня понимать, никого не осуждая.

Большинство людей несчастными делает зло: зло одиночества, зло измены, зло болезней. Многие пытаются бороться со злом – и совершенно напрасно! Ведь зло – неизбежное составляющее жизни; если бы не было зла, мы бы так не ценили добро – никто так не радовался бы свету дня, не познав мрака ночи. Чтобы быть счастливым, необходимо найти свою гармонию жизни, поймать и закрепить великое равновесие между черным и белым, грустным и веселым, добрым и злым. Великое равновесие – это великое искусство счастья.

Итак, я прожил до тридцати шести лет в мире, чудесно сохраняя гармонию жизни и пытаясь учить находить гармонию других – тех, кто никогда не знал радости равновесия, гармонии или попросту однажды свое равновесие потерял. Вы когда-нибудь видели, как идет по канату человек с длинным шестом, помогающим ему сохранять равновесие? В какой-то мере для пациентов центра и я был таким шестом – пытался помочь людям жить в гармонии с миром и с самим собой, радуясь их пониманию, улыбкам, открытиям и каждому новому шагу по неустойчивому канату жизни…

Все изменилось несколько месяцев назад, когда среди моих клиентов появился парень с чистыми голубыми глазами и черной душой по имени малыш Нико – Николас Пертю. Воспитанник сиротского приюта, отсидевший два года за кражу, он поначалу, казалось, тянулся ко мне. В беседах по душам, в спорах и монологах-рассуждениях мы, бывало, просиживали часами. И все-таки парень не нашел собственного равновесия, качнувшись в сторону злобы и жестокости.

Не буду повторять вслед за многими из моих коллег по работе в центре рассказ обо всех грехах малыша Нико, скажу лишь, что однажды он принес мне три фотографии – просто с многозначительной усмешкой сунул их мне в руки. На фотографиях скрытой камерой был запечатлен акт любви между мною и Розой Брютель – медсестрой реабилитационного центра и моей возлюбленной.

Здесь я должен сделать отступление. Если вы когда-нибудь любили, вы меня поймете. Возможно, наша история любви многим покажется банальной и бесхитростной, а для меня она была восхитительна. Я влюбился в Розу в первый же день, когда она пришла работать в клинику. У нее была чудесная улыбка и добрейшее сердце, она была из тех ангелов земных, что не способны убить даже муху, жужжащую над ухом. Я был влюблен в нее, в течение многих месяцев не решаясь подойти и заговорить. Наверное, все дело было в том, что я – одиночка по жизни. Мне проще было представлять общение с возлюбленной во время моих медитаций.

Во время этих медитаций мы с Розой частенько беседовали и о Нико. Она была полностью со мной согласна: парень злой из-за своего детства, проведенного в стенах приюта; он будет мстить за это всему миру, пока не встретит свою любовь. Любовь – лучший из гуру, мудрейший учитель, только любовь способна сделать добрее самого отпетого преступника – в этом мы с Розой также были убеждены, часами «беседуя» друг с другом. Мы любили друг друга душой и телом, ощущая себя счастливейшими из смертных.

Так моя не совсем реальная любовь длилась до нынешнего декабря. И вот однажды нам с Розой выпало вместе дежурить в клинике в ночную смену. Впервые в жизни мы были вдвоем в абсолютно пустом и тихом помещении с ночью за окном.

Чтобы скрыть свое смущение, я, отвернувшись к кофейному автомату и заряжая его, произнес: «Вы знаете, мадмуазель, что вы – очень красивая девушка?». Роза весело рассмеялась: «Правда?..» При этом она подошла ко мне, остановившись напротив. Пара минут – и мы разговорились, словно знали друг друга сто лет. В те минуты и часы я ощущал немыслимый восторг: наконец-то мы познакомились и беседовали наяву, а не в моих мечтах!

Мы позабыли обо всем на свете; к счастью, в то дежурство нас никто не беспокоил, так что мы могли бесконечно пить кофе и болтать. Ближе к утру, когда окна были еще черны, мы вдруг заглянули друг другу в глаза… И тут же бросились в объятия… Признаться, я толком не помню, как все произошло, но мы любили друг друга и были абсолютно счастливы.

Я сохранил состояние счастливого головокружения и на следующий день, заранее представляя, как подойду к Розе и что ей скажу…Мне не терпелось поговорить с ней на самые волнующие для меня темы, задать самые важные для меня вопросы. Но как только я пришел в центр, ко мне навстречу с кривой усмешкой шагнул малыш Нико. Произошла та самая сценка, о которой я уже рассказал.

«Мой бог, доктор, вы меня просто потрясли! – его голос звучал глумливо, он явно наслаждался моим смущением. – В комнате отдыха клиники на всякий случай время от времени «дежурит» моя камера наблюдения, которая сегодня утром «сообщила» мне самую настоящую сенсацию: психотерапевт центра имел половой акт с медсестрой! Браво! Конечно, хвастать вам пока особо нечем, но, как говорится, лиха беда начало. Ознакомьтесь…»

От потрясения я застыл на месте; между тем Нико исчез. Я взглянул на снимки, что он сунул мне – в этих чуть смазанных непристойных кадрах не было и намека на наше светлое чувство. В тот день я впервые ощутил ужас потери равновесия и поспешил отпроситься домой, сославшись на головную боль.

Дома я ходил из угла в угол, пытаясь сообразить, что делать дальше. Впервые мой мир гармонии покачнулся. Было совершенно очевидно, что Нико потребует деньги в обмен на молчание. Но молчание за деньги – весьма условная единица; заплатив один раз, можно приготовиться к тому, чтобы ежемесячно выдавать шантажисту все увеличивающиеся суммы…

Конечно, я был влюблен в Розу, мы оба были свободны, и я вполне мог сделать ей предложение – стало быть, мы могли лишь посмеяться над угрозами Нико. Но, как хотите, а я не мог представить, как мои коллеги разглядывают меня нагишом во время акта с любимой. В дополнение ко всему вечером мне позвонила Роза и, едва не плача, сказала, что Нико показал ей наши, по ее словам, «позорные» снимки и что она готова уволиться, лишь бы не стать посмешищем для работников всего центра. В тот самый момент, с болью слушая тонкий дрожащий голос любимой, я и принял решение избавить мир от нечисти по имени малыш Нико.

Я позаимствовал скальпель у хирургов клиники – специально взял один из самых старых, чтобы его никто особо не хватился. Остаток вечера и половину ночи я медитировал – настраивал себя на исполнение тяжкой миссии. С первых мгновений по принятию решения я был уверен: это убийство принесет лишь благо, потому как Николас Пертю никак не способствовал сохранению гармонии и равновесия Вселенной.

На следующий день я вышел на работу, ощущая великое спокойствие. Я нарочито избегал встреч с Розой (словно боялся, что она попытается меня остановить!), дожидаясь, когда Нико появится, чтобы сообщить мне свои требования. И он не заставил себя долго ждать – подошел, когда я был совершенно один, и сказал все с той же кривой усмешкой, что надеется получить от меня хорошую материальную помощь в день премьеры рождественского спектакля «Визит трех волхвов». Как бы между прочим он проговорил, что на его ноутбуке и на флешках имеется богатый запас наших с Розой снимков, так что я могу быть уверен: в случае чего они затопят все сайты Интернета. Отдельно отмечу, что сумма, названная им, была, мягко говоря, очень даже не скромная. В конце концов, я работал в городской больнице, а не в частном салоне косметических операций за баснословные гонорары!

Премьера спектакля была на следующий день, а я был полностью готов к своей миссии: убить негодяя, попасть в его комнату и уничтожить весь архив. Тут мне помогли дни нашей с Нико «дружбы»: наблюдая за парнем во время бесед и импровизированных диспутов, я заметил, что он всегда носил ключ от комнаты в общежитии на серебряной цепочке на шее. «Разве плохой кулон?» – усмехнулся он на мой вопрос.

Однажды я также был у Нико в гостях так что вполне представлял себе его скромные апартаменты – к примеру, знал, что в комнате имелись диван, стол и старое кресло; стало быть, ноутбук при желании Нико мог спрятать в диване, а флешки и фотографии скорей всего хранил в столе… Накануне премьеры я до полуночи медитировал и к утру семнадцатого декабря был полностью готов стать убийцей – единственный раз, ради общего блага.

Каюсь: в эти дни я совершенно забыл о Розе, так меня занимала моя новая миссия. И все шло просто превосходно; как по заказу, Роза, сказавшись больной, на премьеру не пришла, а мой воинственный настрой не сбила даже гениальная актерская игра Нико, которая заставила весь зал едва ли не рыдать. Пожалуй, в тот вечер во всем зрительном зале один лишь я улыбался – уж мне-то было хорошо известно истинное лицо этого монстра!

Сразу после по завершения спектакля Нико, как всегда неожиданно и бесшумно, оказался рядом со мной. «Прямо сейчас отправляйтесь в сквер святого Николя – никак, сквер назвали в мою честь, ха-ха! – через пять минут я к вам присоединюсь… Мой Бог!». Он нарочно назвал меня придуманным им самим прозвищем, после чего, похотливо хохотнув, исчез. А я, воспользовавшись тем, что все внимание было обращено на режиссера и празднично сервированные столы в холле, незаметно последовал на место нашей встречи – в сквер.

Скажу сразу: я легко лишил жизни малыша Нико, словно сами боги благословили меня. Усадив труп на скамье и тщательно обыскав, забрал его телефон и ключ с шеи, а когда, намереваясь незаметно вернуться в центр, развернулся, передо мной стоял, тупо скалясь, волхв номер два – молчун Мишель Дювво.

Я едва не закричал от неожиданности! В считанные секунды сообразив, что, должно быть, парень сопровождал Нико для большей безопасности, я без лишних эмоций повторил акт убийства, после чего усадил второй труп на ту же скамейку, невольно засмотревшись на жутковатую картинку – два волхва, чуть откинувшись на спинку скамьи, неподвижно уставились в черную бездну неба…

Быстрым шагом я направился на выход из сквера; и тут вдруг обнаружил, что впереди, прямо передо мной, движется кто-то еще – причем, как и я, торопливо, то и дело спотыкаясь… Я невольно прибавил шаг, побежал… Значительно сократив разделявшее нас расстояние, понял, что от меня вовсю улепетывает волхв номер три – мирный старик Пьеро. Я едва не лишился чувств, рухнув на мостовую! Бог мой, вместо одного-единственного убийства монстра я уже убил двух человек, и вот теперь от меня убегал еще один – быть может, и неплохой, но опасный, ведь оставшись в живых, он наверняка сообщит полиции, что это я убил Нико и Мишеля…

Собрав всю свою волю в кулак, я побежал быстрее. В глазах у меня потемнело, я плохо соображал, куда бежит Пьеро, твердо зная лишь одно: для меня жизненно необходимо успеть убить его до того, как он окажется среди людей. И я его убил, кое-как пристроив тело у стены какого-то здания.

После третьего убийства меня едва не покинули силы; с огромным трудом собрав в кулак всю свою волю, я вернулся к центру и сел за руль своего автомобиля, направившись к общежитию, где жил Нико. Мне удалось без проблем отыскать в его комнате все, что могло представлять опасность: ноутбук, крошечную видеокамеру, три флешки, блокнот и объемный конверт с фотоснимками. Сразу же уничтожить все я попросту не смог: едва вернувшись домой, моментально рухнул на кровать и уснул, словно силы разом покинули меня.

На следующий день вся клиника, весь центр бурно обсуждали убийства. Кто-то жалел Пьеро, но вот что касается Нико и даже молчуна Мишеля – тут сочувствующих не было, все только вздыхали с невольным облегчением. Что касается меня, я почти весь день слушал мантры и медитировал, пытаясь вернуть себе состояние гармонии с миром. Признаюсь, это было очень не просто. Я вновь и вновь, как наяву слышал тяжкое дыхание бегущего Пьеро, словно наша ужасная погоня до сих пор продолжалась…

Вечером дома я упаковал ноутбук, флешки и видеокамеру в плотный пакет, тщательно раскрошив все молотком и выкинув в мусорный бак. После этого изучил снимки в конверте. Судя по ним, парень только начинал свою карьеру шантажиста – кроме кадров с видеозаписи нашей с Розой любви, имелись лишь снимки другой любовной пары: наша красавица Селин с незнакомым мне парнем. На каждом снимке парень не поленился сделать надпись «Из архива Николаса Пертю» со своим личным «автографом».

Немного поразмышляв, я решил подкинуть несколько штук в центр – на всякий случай, для собственной безопасности. Для собственной безопасности я также очень кстати дал показания в пользу режиссера центра мсье Бессонна: сообщил, что тоже находился в туалете и слышал, как парень пускал воду из крана. Подтвердив его алиби, я обеспечил алиби и для себя – да, весь вечер меня не было в холле, потому как я не вылезал из туалета…

В тот же самый вечер, когда я уже собирался ложиться спать, вдруг раздался неожиданный звонок домофона – ко мне пришла моя Роза! Как она узнала мой адрес, как решилась сама прийти в мой дом, на ночь глядя? Признаться, в тот момент все это мало меня интересовало, я был почти счастлив: в трудную минуту моя любимая пришла поддержать меня!

Увы, как только непривычно бледная и чуть дрожавшая Роза опустилась в кресло напротив меня, все мои надежды оказались раздавлены. Не дав мне возможности обнять ее, не сказав ни единого доброго слова, нервно, едва ли не истерично, любимая обвинила меня в тройном убийстве. Обвинила так, словно была судьей! Нахмурившись, она говорила о том, что все-таки пришла в день премьеры в центр, но нигде меня не нашла в радостной толпе, а потому на следующий день, услышав про страшное убийство, сразу поняла, кто его совершил, и это осознание в одно мгновенье почти убило ее, сделав невольным соучастником преступления

– Винсент, – сказала она под конец, почти молитвенно сложив руки у груди, взглянув мне в глаза. – В преступлении подозреваются абсолютно невиновные люди. Ты должен сейчас же, немедленно отправиться в полицию и признаться в убийстве. Понимаешь? Ты должен! Это твой долг…

До сих пор не могу понять, что тогда со мной произошло. Мой мир в одно мгновенье рухнул. Я молча встал и прошел на кухню, где был припрятан вымытый скальпель, который я намеревался незаметно вернуть в клинику. Я взял его, молча вернулся в комнату, опустился на колени перед Розой и, крепко ее обняв, аккуратно ввел лезвие прямо под сердце. Ее смерть была мгновенной, она не успела почувствовать ни испуга, ни боли… А я, не давая себе времени на глупые эмоции, поспешил застегнуть ее пальто, надеть берет, после чего на руках вынес любимую из дома, усадив в мою машину. Пару минут я сидел за рулем, размышляя, куда лучше отвезти тело; в конце концов я направился к офису нашего спонсора – косметической фирмы «Сады Семирамиды». Просто потому, что черный вход в это здание выходит на пустынный парк, где я не рисковал кого-нибудь встретить.

Признаюсь: вернувшись домой, я рыдал, как дитя малое, едва ли не всю ночь. Проспав пару часов, встал затемно – зажег свечи, включил мантры и принялся медитировать. Я страстно желал восстановить свой божественный баланс, и поначалу мне это вроде бы удалось – во всяком случае, на работу в тот день я вышел практически в нормальном состоянии. Очевидно, сыграл инстинкт самосохранения, ведь мне так не хотелось терять самое ценное в жизни после великого равновесия – свободу. Я отчаянно защищался. Я пытался сохранить свое равновесие. Я убеждал себя, что сделал как минимум одно доброе дело – избавил мир от Нико.

Но в том-то и дело, что, единожды став убийцей, я навеки потерял светлую гармонию своей жизни: первое убийство потянуло за собой второе, второе – третье, а следом я убил и свою собственную любовь… Такое ощущение, что после убийства негодяя Нико я вдруг попал в некий вакуум – мне постоянно словно бы не хватало воздуха, я постоянно задыхался и еле сдерживал себя, чтобы не разодрать рубаху на груди… И вот вдруг я понял, что мой лимит исчерпан – следуя наказу Розы, я должен сделать признание. А поскольку я не желаю терять свободу, сделав признание, я распрощаюсь и с моей жизнью. Отправив это письмо в газеты и в полицию, я вернусь домой, негромко включу мантру любви, сяду в любимое кресло и выпью сверхдозу снотворного.

Итак, часы показывают 23.15. Сейчас я распечатаю копии этого письма и в последний раз прокачусь в моем автомобиле по Парижу, лично доставив свое признание по всем адресам.

Еще раз прошу не судить меня. Поверьте, я сам сто раз раскаялся во всех своих грехах. Я словно тот самый канатоходец, что, внезапно потеряв равновесие, разбился насмерть. Прошу меня понять и простить.

Винсент Молю, Париж»

Вместо послесловия

Я осторожно сложил газету и положил на стол. Да, история Винсента Молю – потрясение для каждого, кто ее прочитает. Мне было отчаянно жаль этого человека, хотелось вновь увидеть его, схватить за руку и попытаться убедить не повторять еще раз грех убийства, убивая самого себя. Увы, все это априори было бесполезно – разбившийся насмерть был мертв.

Как сообщала газета в комментариях сразу после исповеди, полиция, в чьи руки письмо попало еще до полуночи, немедленно приняла меры и к часу ночи, взломав дверь в апартаменты Винсента Молю, обнаружила его уже мертвым – как он и обещал, в кресле, под бесконечно повторяющуюся мантру любви…

Газета лежала передо мной на столике кафе, вокруг шумел и гудел аэропорт. Шел третий час по полудню, и, несмотря на то, что после легкого завтрака я ничего не ел, после исповеди Винсента Молю аппетит у меня и вовсе пропал. Я подумал, что эта история – всем наука: никогда не стоит брать на себя божью миссию забирать чужие жизни и лишать себя своей собственной. Как сказал Андрей Бессонов, это сродни воровству: не ты дал, не тебе и забирать.

Тут все пространство аэропорта вдруг заполнила славная мелодия классической рождественской песни «Jingle bells», в очередной раз направив мои мысли на праздник и связанные с ним светлые надежды. И вот в тот самый момент, когда я в очередной раз принялся размышлять, где и с кем мне следует отмечать католическое Рождество, вдруг громко и жизнерадостно затрещал в кармане куртки мой телефон. Я взглянул на экран, восторженно отметив почти невероятный факт: мне звонила лучшая девушка на свете – моя Соня Дижон.

Непринужденно опустив привычное приветствие, она с первых слов решительно сообщила о цели своего звонка.

– Мой дорогой Ален, сейчас я тебя неслыханно удивлю. Ты не поверишь своим ушам, но я звоню для того, чтобы извиниться перед тобой. Полагаю, ты сам можешь догадаться за что?

Я неуверенно замычал.

Коню понятно, что в ночь убийства волхвов любой на моем месте мог позабыть перезвонить подруге; я также при всем желании не мог все бросить и примчаться к ней в Женеву, оставив Париж и все предпраздничные мероприятия в салонах «Садов», так что она была абсолютно не права, позвонив мне несколько дней назад и без лишних предисловий высказав дерзкое заявление, что я якобы никогда ее не любил и палец о палец не удосужился ударить, чтобы сделать что-нибудь приятное.

Но с другой стороны, стоит ли лишний раз вспоминать всю эту глупость несусветную, ведь между нами бывали ссоры и покруче. Гораздо важнее узнать, что же сподвигнуло Соню признать свой грех?

Между тем мое мычание подруга приняла за одобрение.

– Каюсь, каюсь – виновата! Историю про некого возлюбленного, с которым встречаю Рождество, я просто-напросто придумала, прости и помилуй!.. А теперь прошу отблагодарить меня за это! Мой дорогой Ален, ты не мог бы прилететь в Женеву сейчас и немедленно, чтобы вместе со мной встретить Рождество и все остальные зимние праздники? Мне тебя так не хватает…

Полагаю, никому не нужно подробно описывать все мои эмоции в момент звучания последней фразы Сони Дижон, а также мои последующие действия? Скажу лишь в двух словах: к вечеру я уже был в Женеве, и это Рождество было лучшим за всю мою молодую жизнь.

Content

Валентина Гутчина
Покаяние разбившегося насмерть