Майя Лунде

Синева

Йесперу, Йенсу и Линусу

Maja Lunde

Blå

Roman

H. Aschehoug & Co (W. Nygaard), Oslo

Перевод с норвежского Анастасии Наумовой

This translation has been published with the financial support of NORLA, Norwegian Literature Abroad

Original title: Blå

Text © Maja Lunde

Впервые опубликовано H. Aschehoug & Co. (W. Nygaard) AS, 2017

Опубликовано по договоренности с Oslo Literary Agency

Публикация на русском языке осуществлена при содействии Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency

Фотография автора предоставлена Sturlason

© Анастасия Наумова, перевод на русский язык, 2021

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2022

Сигне

Рингфьорден, губерния Согн-ог-Фьюране, Норвегия, 2017 год

Воду ничто не останавливало – за ее течением можно было проследить от самой горы и до фьорда, наблюдая, как из облаков падает снег, как он ложится на горные вершины, как с моря поднимается пар и как он снова превращается в облака.

Каждую зиму ледник увеличивался, вбирал в себя снег, растапливал его, превращал в воду, оборачивался каплями, а те собирались в ручейки, которые, повинуясь силе тяжести, бежали вниз, объединялись в водопады и реки.

У наших двух деревень была общая гора и общий ледник, и мы делили эту гору и этот ледник долго, испокон веку. С одного склона горы, отвесного, падали несколько потоков – водопад Две Сестры, он падал с высоты семисот одиннадцати метров прямо в озеро Эйде, бирюзово-зеленое, давшее свое название деревне Эйдесдален и питающее животных и людей в ней.

Эйдесдален, родная деревня Магнуса.

В Эйдесдалене фьорда не видели, не знали, каково это, когда на губах оседает морская соль, ветер не доносил сюда соль и морем здесь не пахло. Тут он и вырос. Но вода у них была, вода без вкуса, вода, заставлявшая все вокруг расти, и Магнус никогда не тосковал по морю – так он сам позже сказал.

Другой склон был пологий, и здесь собиралась вода из реки Брейо, где водились лососи, где играли на скрипках водяные, где обитали пресноводные моллюски. Река пробивалась вперед, разрывая пейзаж, каждую секунду устремлялась она вперед миллионами капель, падая, вытягиваясь, расстилаясь по земле спокойной гладкой водой. Солнце превращало реку в сияющую ленту.

Брейо текла вниз, к Ринг-фьорду, а там, в деревне на берегу, впадала в соленую воду. Там ледниковая вода объединялась с морской.

Рингфьорден, моя деревня.

Вот так они сливались воедино, ледниковая вода и вода морская, а потом солнце вытягивало из моря капли, обращая их в пар, поднимая к облакам, где сила притяжения над ними не властна.

Я вернулась. Меня позвала Блофонна, ледник, который когда-то был нашим. Когда я прибыла в Рингфьорден, ветер стих, и, проходя последний отрезок, я завела двигатель, шум его заглушал все остальные звуки. «Синева» скользила по воде, оставляя на поверхности лишь небольшую рябь.

Этот пейзаж мне никогда не забыть. «Он создал тебя, Сигне», – сказал когда-то Магнус. Он полагал, что пейзаж отпечатался во мне, в моей походке, в том, что я хожу, напружинив ноги, словно иду в гору или под гору. Для ровной дороги я не создана, мое начало – здесь, и тем не менее увиденное поразило меня – горы, высота, то, как вертикаль упирается в горизонтальное.

Чтобы полюбоваться местной природой, люди приезжают издалека. Они считают, что здесь «красиво, потрясающе, изумительно». Стоя на палубах, огромных, с футбольное поле, пока гигантские дизельные двигатели выплевывают отраву, они показывают пальцами и смотрят на прозрачную воду, на ярко-зеленые склоны, к которым там, где уклон составляет меньше сорока пяти градусов, лепятся домики, на вздымающиеся на тысячу метров вверх горы, на острые, оборванные их края, впивающиеся в небо, присыпанные белым, – туристы это обожают. «Wow, it’s snow[1]» – да, он лежит на северном склоне и зимой и летом.

Но водопада Две Сестры туристы не видят, как не видят они горных пастбищ Сёнстебё на горе – их давно уже нет, и реки Брейо они тоже не видят – она исчезла первой, задолго до того, как сюда пришли лайнеры, задолго до японцев и американцев с их телефонами, и фотоаппаратами, и телеобъективами. Трубы – то, что когда-то было рекой, – зарыты под землю, а растительность постепенно скрыла урон, нанесенный природе при раскопках.

Сжимая в руке штурвал, я медленно приближалась к берегу, вот и гидроэлектростанция проплыла мимо – большое кирпичное здание у воды, массивное, темное, памятник мертвой реке и водопаду. Отсюда во всех направлениях тянутся провода, даже на другой берег фьорда. Даже это им разрешили.

Гул двигателя заглушал все вокруг, но в памяти всплыло тихое жужжание в проводах, особенно в сырую погоду, от того, как вода соприкасается с током, тихое потрескивание, от которого тело у меня всегда покрывалось мурашками, особенно в темноте, когда видны искры.

Все четыре гостевых места у причала оказались не заняты, для туристов еще слишком рано, это летом здесь битком, а сейчас я могла выбрать любое, и я выбрала крайнее, пришвартовалась и с кормы, и с носа, на всякий случай со шпрингом – вестланнский ветер налетает стремительно, – вывернула рукоятку газа в сторону кормы и прислушалась, как двигатель неохотно запыхтел и стих. Я закрыла ведущий в салон люк и положила ключи в нагрудный карман куртки. Связка ключей внушительная, да еще и круглый брелок из пробки, поэтому ключи сползли вниз и на животе у меня образовалась выпуклость.

Автобусная остановка находилась там же, где и всегда, возле магазинчика, я села на скамейку и стала ждать – автобус ходит раз в час, так уж оно тут принято, все происходит редко, все надо заранее планировать, просто я об этом за столько лет успела забыть.

Наконец он подъехал. Кроме меня, там сидела компания подростков из старшей школы, выстроенной в начале восьмидесятых, новой, красивой, очередного излишества, которое деревня может себе позволить.

Они без умолку болтали про экзамены и тренировки. С гладкими лбами, мягкими щеками, такие возмутительно юные, лишенные отпечатков прожитых жизней.

Меня они и взглядом не удостоили, и я их прекрасно понимаю. Для них я – обычная стареющая женщина, довольно неухоженная, в поношенной куртке, с торчащими из-под вязаной шапки седыми прядями.

На них самих – новые, почти одинаковые шапки с одним и тем же логотипом спереди. Поспешно стянув с себя шапку, я положила ее на колени и принялась обрывать с нее катышки, так что вскоре катышков набралась целая пригоршня, но что толку – обдирать пришлось бы слишком много, к тому же теперь непонятно, куда их девать. В конце концов я разжала кулак и бросила катышки на пол. Невесомые, они заскользили к проходу, но подростки их не заметили, да и с чего бы – комок серого пуха.

Иногда я забываю, как выгляжу; когда живешь на яхте, постепенно это перестает тебя волновать, однако на суше, бросая на себя взгляд в зеркало, я вздрагиваю. Кто это вообще? – думаю я. Кто эта древняя тощая старуха?

Удивительно, странно, нет, это сюрреализм, да, вот оно, верное слово – сюрреализм, что я стала одной из них, одной из старух, хотя я все еще прежняя, та же я, какой всегда была, и в пятнадцать, и в тридцать пять, и в пятьдесят, постоянная, неизменная величина, такая, какой я вижу себя во сне, словно камень, словно тысячелетний лед. Я лишена возраста. Лишь когда я двигаюсь, он дает о себе знать, отзывается всей накопленной болью, колени ломит, шею сводит, бедро ноет.

Впрочем, подростки не думают, что я старая, они меня вообще не видят, так уж оно заведено: старух никто не видит, много лет прошло с тех пор, когда меня тоже замечали. Подростки смеются – молодо и задорно, обсуждают контрольную по истории, холодную войну, Берлинскую стену, но не сами темы, а полученные оценки, что лучше – пять с минусом или четыре. И никто из них ни словом не обмолвился про лед, про ледник, хотя здесь, дома, о нем каждому следовало бы говорить.

Здесь, дома… Неужто я и впрямь называю это место домом? В голове не укладывается, я же уехала отсюда сорок – нет, почти пятьдесят лет назад. Приезжала только на похороны, отбывала пять неизбежных дней после погребения – сперва маминого, потом папиного. За все эти годы я провела здесь десять дней. У меня тут двое братьев, единоутробных братьев, но с ними я почти не общаюсь. Они жили с мамой.

Я склонилась к окну и начала подмечать изменения. Домов стало больше, на склоне появился новый жилой комплекс из белых домиков с небольшими окошками, потом автобус проехал мимо бассейна. Крышу на здании поменяли, а на входе повесили большую синюю вывеску «Ringfjord Water Fun». На английском все смотрится лучше.

Автобус двинулся вверх, в гору, пара подростков вышли возле ближайших домов, но остальные остались, автобус полз по дороге, а дорога изменилась, сузилась, на ней появились выбоины, они начались практически сразу же после того, как мы въехали в соседний муниципалитет. Здесь вышли почти все школьники. Похоже, тут, в Эйдесдалене, новой школы так и не построили, да и бассейна тоже, и сама деревня – словно младший брат-неудачник.

Я вышла вместе с оставшимися школьниками и медленно прошла через центр. Деревня еще меньше, чем мне запомнилось, а магазин вообще закрылся. Если Рингфьорден вырос, то от Эйде осталось всего ничего… Но я приехала сюда не ради Эйде, оплакивать Эйдесдален я больше не могу, хватит, эта битва проиграна давно, много лет назад, сейчас я приехала ради ледника, ради Блофонны, и я зашагала по тропинке в горы.

Об этом писали даже столичные газеты, я снова и снова перечитывала статьи, не веря собственным глазам. Они вырубают ледниковый лед, чистый, белый норвежский лед, и продают его как эксклюзивный лед для выпивки, мини-айсберги в наполненных золотистой жидкостью бокалах, но заказчики не норвежцы, а те, кто согласен заплатить по-настоящему много. Лед будут экспортировать в страны Персидского залива, к нефтяным шейхам, а там продавать по цене золота, белого золота, богатейшим из богатых.

Пока я карабкалась в гору, начался снег – последняя судорога зимы, апрельский каприз. На дороге блестели лужицы замерзшей воды с хрусталиками льда по краям, я наступила на такую лужицу и услышала, как треснул лед, но былого чувства радости это не принесло.

Склон оказался крутой и длинный, длиннее, чем мне запомнилось, но, поднявшись, я наконец увидела ледник, любимую, дорогую мою Блофонну.

Все ледники тают, я знаю, но когда видишь это воочию, ощущение иное. Тяжело дыша, я остановилась. Лед по-прежнему лежал, но не там, где прежде. Когда я была маленькой, лед почти достигал обрыва, с которого вниз срывался водопад, а теперь отступил к долине, и между обрывом и синим языком ледника сейчас метров сто, а может, двести. Ледник двигался, словно пытаясь сбежать, спастись от людей.

Я поднималась наверх, продиралась через кусты, хотела дотронуться до него, пройтись по нему, снова почувствовать его.

Наконец я наступила на лед, каждый шаг откликается потрескиванием. Я двинулась дальше и увидела то место, где вырубали лед, раны в серо-белом леднике, увечья в его голубых внутренностях, там, откуда вырезали глыбы льда. Рядом стояли четыре больших белых мешка, готовых к погрузке. Я читала, что для вырубки используют пилы, причем несмазанные, чтобы не запачкать лед машинным маслом.

Мне пора бы перестать удивляться всему тому, что творят люди. Но увиденное ранит меня. И ведь Магнус одобрил это – сидел на совете директоров и, улыбаясь, одобрил, а может, даже и поаплодировал вдобавок.

Я подошла ближе, пришлось карабкаться, ледник вскрыли на самом склоне. Сняв варежку, я положила руку на ледник, чувствуя в нем жизнь. Ледник мой, большое, мирное животное, оно спит, но оно ранено и не в силах рычать, и каждую минуту, каждую секунду оно слабеет и приближается к смерти.

Я чересчур стара, чтобы плакать, чересчур стара, чтобы лить слезы, однако щеки у меня мокрые.

Наш ледник, Магнус. Наш ледник.

Неужели ты забыл, а может, даже не заметил, что в момент нашего с тобой знакомства в руках у нас был тающий лед с Блофонны?

Мне было семь, тебе восемь, помнишь? Был мой день рожденья, и мне подарили воду, замерзшую воду.

Вся жизнь – это вода, жизнь была водой, куда бы я ни повернулась, повсюду была вода, она падала с небес дождем или снегом, наполняла маленькие горные озера, льдом откладывалась на леднике, тысячей мелких ручейков устремлялась с гор, утекая в реку Брейо, блестела во фьорде, который к западу превращался в море. Весь мой мир был водой. Земля, горы, пастбища оставались крошечными островками в этом мире, а мир этот я называла Землей, но считала, что ее настоящее имя – Вода.

То лето было жарким, что этим местам несвойственно, и английские туристы, остановившиеся у нас в отеле, потели. Они сидели в большом саду, под фруктовыми деревьями, обмахивались старыми газетами и удивлялись, как на севере может быть так жарко.

Когда я проснулась, в кровати никого не было, мама с папой уже встали, я в тот день спала между ними, прокралась ночью к ним в спальню и улеглась между ними. Они спросили, не приснился ли мне кошмар, но я пришла к ним не поэтому.

– Я не хочу одна лежать, – сказала я, – хочу к вам.

Чего ж тут непонятного, сами-то они каждую ночь друг с дружкой спят, а меня то и дело спрашивают, почему я к ним пришла. Однако они упорно не понимали меня – когда я перебиралась к ним, непременно напоминали, что спать мне полагается в моей собственной кровати, причем всю ночь напролет, а не полночи, и я обещала, что так и сделаю, ведь они именно такого ответа и ожидали, вот только на следующую ночь я опять просыпалась и, чувствуя пустоту кровати, пустоту комнаты, прокрадывалась, хотя нет, маленькие дети красться не умеют, по крайней мере, я так точно не умела, просто шла, не боясь наделать шума, не боясь их разбудить, шла по холодному полу, заходила к ним в комнату и подходила к изножью кровати – так я могла забраться сразу в середку, не перелезая через их большие тела. Одеяло мне не требовалось – с обеих сторон меня грели родители.

Но как раз тем утром я лежала в одиночестве, родители уже встали, а у меня был день рожденья, поэтому вместе с ними вставать было нельзя. Я знала, что в такой день полагается лежать в кровати, это я запомнила с прошлого года, в день рожденья полагается тихо лежать и ждать, когда они придут, и нетерпение – я до сих пор помню, как нетерпение разливалось по рукам и ногам, такое сильное, почти невыносимое, что казалось, будто ну его вообще, этот день рожденья.

– Вы скоро? – робко спросила я.

Ответа не последовало.

– Эй?!

Я вдруг испугалась, что они вообще не вернутся, что они перепутали дни.

– МАМА! ПАПА!

Или забыли, что у меня день рожденья.

– МАМА! ПАПА! ВЫ ГДЕ?!

Но потом они вернулись с тортом и песней, встали по обе стороны кровати и запели – один низким голосом, а другая высоким, запели хором, и, переполненная впечатлениями, я натянула на голову одеяло. Мне захотелось подольше не вылезать из кровати, хотя в то же время тянуло выбраться из нее.

Допев, они подарили мне подарки, от мамы мне достались блестящий мячик и кукла с неестественно широкой улыбкой.

– Она страшная! – заявила я.

– Да нет, – возразил папа.

– А вот и да, – уперлась я.

– Я ее увидела в магазине и подумала, что она очень милая, и к тому же это самая большая кукла, какая у них была, – сказала мама.

– Зачем ей такую улыбку сделали? – спросила я.

– Ты бы лучше спасибо сказала, – сказал папа, – скажи маме спасибо.

– Спасибо, – повторила я, – за куклу. Страшную.

Я всегда говорила то, что думаю, все, что у меня на уме, и, даже если родители сердились, вела себя по-прежнему. Возможно, меня вообще было так просто не изменить.

Я помню ту куклу и остальные подарки, почти уверена, что все это подарили мне именно в тот день: две книги о цветах от папы, гербарий тоже от него, а от них обоих – глобус с подсветкой. Я поблагодарила их за подарки. Целую кучу. Не сомневалась, что никому из моих знакомых столько подарков не дарили, однако ни у кого из моих знакомых мама не владела целым отелем чуть ли не на сто номеров – ну ладно, на восемьдесят четыре, но мы всегда говорили «почти сто», да к тому же у нас имелось в нем собственное крыло, мы называли его просто крылом, и там было три гостиных, четыре спальни, кухня, да в придачу еще и комната для прислуги.

Мама получила все это в наследство от своего отца, который умер до моего рождения. Его портреты висели повсюду, и все, в том числе и я, называли его старым Хаугером. Его фамилию мама тоже унаследовала – Хаугер, совершенно неинтересную фамилию, и я не понимала, зачем они так ее берегут, а они берегли папину фамилию; ту, что он привез с собой из Осло, они не взяли, потому что, по словам мамы, «от такой фамилии, как Хаугер не избавишься, иначе и отель придется переименовывать». Отель назывался «Хаугер», и переименовать его было никак нельзя, потому что стены тут помнили историю, помнили все до года постройки, вырезанного на деревянной доске над входом: «1882».

Меня угощали тортом и утром, и позже, я так объелась, что сладость подступила к горлу, это ощущение тоже запомнилось: мне семь лет и торт давит изнутри. Но я продолжаю есть. В гости пришли родственники, они уселись в саду за длинный стол, вся мамина семья: бабушка, тетки, двое женатых дядьев, двоюродная сестра Биргит и трое двоюродных братьев.

Гости разговаривали и шумели, но я шумела больше других, тихо я не сидела, я уже тогда не умела сидеть тихо, ни тогда, ни после, а голос у меня был такой громкий, что, по словам папы, его на самом Галлхёпиггене слышат. Он говорил это с улыбкой – «слышат на самом Галлхёпиггене», самой высокой вершине в Норвегии, – и радовался оттого, что я так громко кричу. Говорил, что гордится мной, однако мама с ним не соглашалась, утверждая, будто голос мой до печенок пробирает.

Я так шумела, что не услышала, как к дому подъехал грузовик, и лишь когда мама позвала меня во двор, поняла: что-то затевается. Взяв меня за руку, она повела меня за собой, мы завернули за угол, а мама помахала гостям и пригласила их следовать за нами. Она смеялась мне, смеялась им, и было в ее смехе что-то необычное, она смеялась прямо как я, возбужденно и чересчур громко, и я тоже засмеялась просто потому, что так надо было.

Я обернулась, высматривая среди гостей папу, и увидела его позади всех остальных, одного, мне захотелось, чтобы это он вел меня, но мама тянула вперед.

А оказавшись за углом, я вздрогнула, не понимая, что передо мной. Двор был белым, он блестел и потрескивал, и я прищурилась.

– Это снег, – сказала мама, – снег. Смотри, Сигне, зима наступила!

– Снег? – не поняла я.

Она стояла рядом, и я поняла, что для мамы это почему-то важно, важен этот снег, который на самом деле лед, но почему именно, я не понимала, а сейчас и папа к ней подошел, вот только он не улыбался.

– Это что? – спросил он у мамы.

– Помнишь, – сказала мама мне, – ты хотела, чтобы день рожденья у тебя был зимой?

– Нет, – ответила я.

– Помнишь, у Биргит на день рожденья пошел снег, а ты заплакала? – продолжала мама. – И попросила себе на день рожденья снеговика, помнишь?

– Ты что, это все с горы привезла? – спросил папа маму, и голос его прозвучал как-то напряженно.

– Сёнстебё привез, он все равно лед повез в рыбоприемник, – ответила мама.

Я обернулась и увидела Сёнстебё, фермера из Эйдесдалена. Он стоял возле грузовичка, улыбался и словно бы ждал чего-то от меня, а позади стоял его сын, Магнус.

Это был ты, Магнус. Я и раньше знала, кто ты такой, потому что твой отец иногда привозил к нам в отель лед и тебя с собой брал, и тем не менее именно ту нашу встречу я считаю первой. Босой, с загорелыми грязными ногами, ты стоял и, как и все остальные, ждал чего-то, ждал меня. Ты смахивал на белку с круглыми коричневыми глазами, от которых ничто не ускользало. Тебе всего-то восемь лет было, но ты, похоже, понял, что происходит что-то важное, о чем не говорили, понял, что рядом есть тот, кому ты нужен или будешь нужен.

Вот какой ты был. Вот какой был он.

– То есть Сёнстебё два раза пришлось кататься? – тихо спросил папа. – И он дважды в горы поднимался?

Я надеялась, он обнимет маму, как иногда обнимал – обхватит ее рукой и прижмет к себе, – но папа не шелохнулся.

– У Сигне день рожденья, и она хотела себе такой подарок, – сказала мама.

– А Сёнстебё за работу что получит?

– Да ему только в радость. Он в восторг пришел, когда я ему рассказала.

– От твоих идей все в восторге.

Мама обернулась ко мне.

– Ну вот, Сигне, теперь и снеговика слепить можно. Ты что, не хочешь? А давайте все вместе слепим!

Снеговика мне лепить не хотелось, но я согласилась. На белых кочках, которые мама называла снегом, мои маленькие туфельки скользили, я поскальзывалась и едва не падала, но мама крепко держала меня.

Влага холодила подошвы, жесткие крупинки льда засыпались в обувь и таяли, тонкие гольфы промокли. Я нагнулась и, зачерпнув снега, попыталась слепить снежок, но снег рассыпался, словно сахарная пудра. Я подняла голову. Все смотрели на меня. Все гости смотрели. Магнус как будто окаменел, живыми остались лишь глаза, он переводил взгляд с меня на снег, Магнусу ни разу не дарили на день рожденья снег, такие подарки делают только дочерям владелиц отелей, и я жалела, что он это видит.

А вот мама улыбалась, улыбалась так же широко, как та кукла, самая большая во всем магазине, и я снова попыталась слепить снежный ком, мне надо было во что бы то ни стало слепить здоровенного снеговика, хотя у меня совершенно вылетело из головы, что я, оказывается, мечтала о дне рожденья зимой, что я говорила это маме и что плакала на дне рожденья Биргит. Но я, как выясняется, плакала, и теперь папа рассердился на маму, а мама дарит мне только подарки, о которых я и не подозревала, что они мне нужны. Возможно, я когда-то у нее и куклу попросила, просто забыла. Это я виновата, во всем виновата я: в том, что стою посреди двора, в том, что ноги заледенели, а с пальцев капает ледяная вода, в том, что все смотрят на меня как-то странно, что двор покрывается жидкой грязью, становится мокрым и отвратительным, что папа смотрит на маму взглядом, которого я не понимаю, и что он сунул руки в задние карманы брюк, отчего ссутулился еще сильнее, и что Магнус тоже тут. Всем своим колотящимся семилетним сердцем я жаждала, чтобы он не смотрел на меня так.

И поэтому я соврала, соврала впервые в жизни, некоторые дети умеют лгать, они даже не задумываются, им ничего не стоит заявить, что никакого печенья они не ели или что где-то потеряли дневник, но я была другая. Природа не одарила меня богатым воображением, выдумщицей я не была – возможно, потому и лгать не умела. Прежде я еще не попадала в ситуацию, когда мне надо было бы соврать, что подобное вообще возможно, мне вообще в голову не приходило, я не догадывалась, что ложью можно что-то исправить, намного проще было сказать, как оно есть.

Однако сейчас я соврала, ложь сама собой появилась, ведь это я во всем виновата, во всем, так я думала, стоя посреди двора, с ледяными ногами в мокрых гольфах и сладостью, подкатывающей к горлу. Надо, чтобы папа перестал так смотреть на маму, и поэтому я соврала, надо, чтобы он вытащил руки из карманов и обнял маму.

Я придумала эту ложь, она придумалась за миг, и я озвучила ее – тихо, в надежде, что голос мой звучит естественно:

– Да, мама. Помню. Я хотела день рожденья зимой. Я вспомнила.

И чтобы вранье получилось правдоподобным, я набрала пригоршни смахивающего на грязную сахарную пудру снега и протянула его маме и папе.

– Спасибо. Спасибо за лед.

Ну вот, думала я, теперь все будет хорошо. Но ничего не произошло, кто-то из гостей тихо кашлянул, двоюродная сестра потянула тетю за юбку и посмотрела снизу вверх, но взрослые смотрели на меня, будто бы ожидая еще чего-то.

Вот тут он и подбежал ко мне, Магнус, отошел от грузовичка и побежал ко мне, быстро переступая ногами по земле.

– Давай помогу, – сказал он.

Он наклонился – его мальчишеский затылок был загорелым и коротко стриженым – и, зачерпнув льда, слепил ком, намного лучше, чем у меня.

Магнус стоял на холодном льду босой, но ему, похоже, было все равно, потому что мы с ним принялись лепить из умирающего, тающего снега снеговика и я больше не обращала внимания на всех тех, кто стоял и смотрел на меня.

– Нам нос нужен, – сказал он.

– Морковка, – поправила я.

– Ну да, нос.

– Но это же морковка, – сказала я.

И он засмеялся.

Давид

Тембо, Бордо, Франция, 2041 год

Воздух на дороге перед нами дрожал от жары. Жара колыхалась, похожая на воду, но когда мы въезжали в волну зноя, воздух дрожать переставал.

Лагеря было по-прежнему не видно.

Над нами синело небо. Ни единого облачка. Синее, вечно синее. Я уже ненавидел этот цвет.

Лу спала, примостившись у меня на руке, покачиваясь, когда грузовик подскакивал на выбоинах в асфальте. За дорогами давно никто не следил. Дома, мимо которых мы проезжали, были заброшены, а поля – сухие и выжженные солнцем.

Я повернулся к Лу и понюхал ее макушку. От мягких детских волос пахло гарью. Кисловатый запах пожара въелся и в нашу одежду, хотя из Аржелеса мы уехали много дней назад. Когда наша семья сократилась вполовину.

Двадцать два дня – нет, двадцать четыре. Прошло уже двадцать четыре дня.

Я сбился со счета. Может, хотел сбиться. Двадцать четыре дня назад мы бежали из Аржелеса. Я и Лу у меня на руках. Она плакала, а я бежал, пока звуки пожара не стихли. Пока от дыма не осталась далекая дымка. Лишь тогда мы остановились, повернулись к городу и…

Хватит, Давид. Стоп. Мы скоро их найдем. Они здесь. Анна и Огюст здесь, в лагере. Потому что Анна как раз сюда и собиралась ехать. Она давно про этот лагерь говорила. Здесь хорошие условия. Есть еда и солнечные панели, а значит, и электричество есть. И, главное, вода. Чистая, холодная вода из крана.

И из этого лагеря можно отправиться дальше, на север.

Водитель затормозил. Съехал на обочину и затормозил.

Лу проснулась.

– Вон он. – Водитель показал вперед.

Прямо перед нами зеленела брезентовая ограда.

Анна. Огюст.

Водитель дождался, когда мы выйдем, пробормотал: «Удачи», – и машина скрылась в клубах пыли.

Воздух накрыл нас горячей простыней. Лу заморгала и схватила меня за руку.

Огненный шар в небе высасывал из меня последние капли воды. Асфальт горел, такой горячий, что, похоже, вот-вот расплавится.

Телефон у меня разбился. Наручные часы я сменял на что-то. Сколько времени, не знал. Впрочем, брезентовая ограда отбрасывала совсем короткую тень, поэтому сейчас было часа три, не больше.

Я быстро зашагал к лагерю. Совсем скоро мы их найдем. Они наверняка нас опередили.

Мы подошли к входу, где за столом сидели двое охранников в камуфляже.

Невидящим взглядом они посмотрели на нас.

– Документы, – сказал один.

– Я ищу кое-кого, – сказал я.

– Сначала документы, – перебил меня охранник.

– Но…

– Так вы проходите или как?

Я положил перед ним наши паспорта, а паспорта Анны и Огюста оставил в сумке. Охраннику вовсе не обязательно знать, что у нас еще и их паспорта. Иначе вопросов не оберешься.

Он быстро пролистал страницы и остановился на развороте с фотографией. Сам я вздрагивал каждый раз, увидев ее. Тип на снимке – разве это я? Такие пухлые щеки, почти толстые. Может, фотоаппарат был так настроен?

Нет, это я прежде был такой. Пухлый – не толстый, а просто холеный.

Или, может, обычный. Возможно, прежде мы все так выглядели.

Он взял паспорт Лу. Ее паспорт был новее, но Лу так быстро растет. Ребенок на фотографии мог быть кем угодно. Снимок сделали, когда Лу было три года. И она улыбалась. А сейчас посерьезнела.

Сегодня утром я заплел ей косички. Заплетаю я хорошо. Расчесал волосы, разделил их на две равные части и сделал ровный пробор посредине. Потом заплел две тугие косички. Возможно, благодаря ее косичкам водитель над нами и сжалился. Сейчас я надеялся, что они не обратят внимания на то, какая она чумазая и худая. И на то, какая она серьезная и как редко улыбается, девочка моя. Прежде она все время прыгала и бегала, попрыгунья моя. Но сейчас косички безжизненно висели на спине.

Охранник по-прежнему смотрел на меня. Наверное, сравнивал с фотографией в паспорте.

– Это пятилетней давности снимок, – сказал я, – мне всего-то двадцать было.

– У вас еще что-то есть? Какие-нибудь другие документы, по которым вы – это вы?

Я покачал головой:

– Только паспорт взял.

Он еще раз взглянул на фотографию, словно надеялся получить ответ, после чего взял степлер и две светло-зеленые бумажки. Привычным движением прикрепил бумажки к свободным страничкам паспорта:

– Заполните вот это, – он протянул мне их.

– Где?

– Вот тут. Данные впишите.

– Я в том смысле, что… Где заполнить? У вас стол есть?

– Нет.

Я взял паспорта. Охранник оставил мой открытым на странице с зеленой бумажкой.

– А ручка есть у вас?

Я попытался изобразить улыбку, но охранник лишь огорченно покачал головой, не глядя мне в глаза.

– Моя куда-то подевалась, – добавил я.

Я солгал. Никуда она не девалась, просто стержень исписался. По пути сюда Лу на второй день принялась плакать и проплакала весь вечер. Закрыла лицо руками и всхлипывала. И я разрешил ей порисовать. Лу проводила тоненькие синие черточки на оборотной стороне старого конверта, который мы нашли по дороге. Она рисовала девочек в платьях, наполняла их юбочки цветом. И с такой силой налегала на стержень, что бумага рвалась.

Охранник порылся в стоявшей на земле коробке и вытащил потрескавшуюся синюю ручку.

– Потом вернете.

Бланки мне пришлось заполнять стоя. Положить паспорт было не на что. От этого буквы расползались и выглядели странновато. Я торопился. Рука дрожала. Профессия. Последнее место работы. Откуда мы следуем. Куда. Так куда же мы следуем?

«Страны, где есть вода, Давид, – твердила мне Анна, – вот куда нам надо». Чем суше становилась наша собственная страна, тем чаще Анна вспоминала о странах на севере, где дождь выпадал не только изредка в холодное время года, но также весной и летом. Где продолжительных засух не существовало. Где дела скорее обстоят наоборот, а дождь досаждает, потому что идет рука об руку с бурей. Где реки выходят из берегов, плотины рушатся, внезапно и бесповоротно.

«Почему они вообще плачут? – недоумевала Анна. – Вся вода в мире – их!»

У нас же только соленое море, уровень которого повышается. И еще у нас засуха. Это у нас вместо наводнения. Непрекращающаяся засуха. Сперва ее называли двухлетней, потом трехлетней, потом четырехлетней. Сейчас шел пятый год. Лето стало бесконечным.

Люди начали покидать Аржелес в прошлом году, осенью, но сами мы держались. У меня была работа, и бросить ее я не мог. Покинуть старую серую опреснительную станцию, превращающую морскую воду в пресную, я не мог.

Но электричество все чаще давало сбои, из магазинов исчезли продукты, город пустел и затихал. И делался жарче. Потому что чем сильнее иссушалась земля, тем жарче становился воздух. Раньше солнце тратило силы на то, чтобы выпаривать воду. Сейчас, когда влаги в земле больше не осталось, солнце принялось за нас.

Каждый день Анна говорила, что надо уехать. Сперва просто на север, пока подобное еще было возможно, пока границы еще не закрыли.

Затем она заговорила о лагерях. Памье. Жимон. Кастр. Этот, возле Тембо, был последним.

Анна говорила, а температура воздуха повышалась. Через наш город проходили беженцы с юга, задерживались на несколько дней, потом шли дальше. Но мы оставались.

Я замер с ручкой в руке. Куда же мы следуем?

В одиночку я на этот вопрос ответить не мог. Сперва надо найти Анну и Огюста.

Мужчина позади нас в очереди задел меня, но, похоже, и сам этого не заметил. Он был тщедушным и щуплым, собственная кожа словно сделалась ему велика. Одна рука была перемотана грязным бинтом.

Охранник быстро прикрепил зеленый бланк к его паспорту, и мужчина, ничего больше не говоря, отошел заполнять его. Ручку он уже приготовил.

Опять подошла моя очередь. Я протянул охраннику наши паспорта и бланки. С десятью пунктами, где говорилось все обо мне и Лу.

Охранник показал на нижнюю строчку.

– А вот здесь?

– Мы еще не определились. Мне сперва с женой поговорить надо.

– И где она?

– Мы должны были с ней тут встретиться.

– Должны были?

– Должны. Мы договорились, что встретимся тут.

– Нас просят, чтобы прибывающие все пункты заполняли.

– Мне надо сначала с женой поговорить. Я ее разыскиваю. Я же сказал.

– Тогда я напишу «Англия».

Англия, между югом и севером, по-прежнему пригодная для жизни.

– Но мы, возможно, не в Англию поедем…

Анне Англия не нравится. Ни еда, ни язык.

– Вам хоть что-то надо указать, – сказал охранник.

– То есть это ни к чему не обязывает?

Он хохотнул.

– Если вам и впрямь повезет и вы получите разрешение на переезд, то поедете туда, куда отправят.

Охранник склонился над бланком и быстро написал: «Великобритания».

Он вернул мне паспорт.

– С вами все. Ночью выходить не полагается, а днем можете свободно перемещаться и по территории лагеря, и за ее пределами.

– Хорошо, – кивнул я.

Я снова попробовал улыбнуться. Мне хотелось, чтобы он тоже мне улыбнулся. Мне не помешало бы увидеть улыбку.

– Ваше место будет в ангаре номер четыре, – сказал он.

– А где мне про жену узнать? И про сына? Он совсем кроха. Его Огюст зовут.

Охранник поднял голову. Он наконец-то посмотрел на меня.

– В Красном Кресте, – ответил он, – как войдете, сразу увидите.

Я хотел обнять его, но вместо этого пробормотал:

– Спасибо.

– Следующий, пожалуйста, – сказал он.

Мы быстро прошли через ворота. Я тянул за собой Лу. Едва мы оказались внутри, как я услышал знакомый звук. Цикады. Они сидели на дереве над нами и потирали крылышки. Воды не было, а они все равно не сдавались, гребаные неутомимые труженики. Возможно, так оно и правильно. Я старался дышать спокойно.

Лагерь представлял собой огромные старые складские секции, установленные на ровном клочке земли. Тень здесь отбрасывали большие деревья. На них по-прежнему были листья – похоже, корни уходили глубоко в землю. Судя по табличке на стене, здесь когда-то располагалась фабрика по производству навесов.

«Защита от солнца в любых условиях» – гласила табличка. Наверняка прибыльное дельце было.

Мы прошли дальше в лагерь. Между зданиями были разбиты военные палатки и поставлены бараки. Они выстроились ровными рядами, и у каждого на крыше имелась солнечная панель. Нигде ни соринки. Там и сям сидели люди. На солнышке грелись. Все выглядели опрятно, никого в рваной одежде.

Анна права. Место хорошее.

– Вон, – я показал на флаг, развевающийся над бараком чуть поодаль.

– А чьей это страны? – спросила Лу.

– Не страны. Это Красный Крест, – ответил я, – они знают, где мама с Огюстом.

– Честно? – спросила Лу.

– Да.

Своей вялой липкой ручонкой Лу сжала мне руку. Анна вечно нудит, что Лу надо почаще руки мыть. Только за стол сесть соберемся – опять двадцать пять. Мой руки, на них бактерии. Жаль, она сейчас Лу не видит.

Мы завернули за угол, и Лу резко остановилась.

– Очередь, – тихо проговорила она.

Дьявол.

– Ну, нам не привыкать, – утешил я ее делано радостным тоном.

В последние годы все было по карточкам. Мы стояли в очереди, чтобы купить литр молока. Кусок мяса. Пакет яблок, да и любых других фруктов тоже. Самые длинные очереди выстраивались за фруктами и овощами. Пчел и других насекомых стало так мало. Они исчезали постепенно, но с наступлением засухи исчезновение ускорилось. Ни насекомых, ни фруктов. Мне так недоставало помидоров. Дынь. Груш и слив. Вонзить зубы в сочную сливу. Холодную, из холодильника…

Лу не помнит жизни без очередей. И она придумала сидеть в очереди, а не стоять. В первый раз она села просто от усталости. Ныла. Готова была расплакаться. Но когда я сел возле нее и сказал, что у нас пикник, Лу рассмеялась.

Теперь мы привыкли сидеть в очереди. Очередь – наша детская площадка. Место для прогулок. Наша школа. Наша столовая. Последнее – особенно.

Лу обожает представлять, будто мы едим.

Я отдал Лу печенье, последнее у меня в рюкзаке. Она откусила и улыбнулась.

– Тут внутри как бы желтый крем. – Она показала мне черствое печенье.

Мы сыграли в закуску, главное блюдо, десерт и сыр. На несколько секунд я забылся и думал лишь про игру.

Но по большей части я высматривал Анну. Ждал. Она может объявиться в любой момент. А на руках у нее будет Огюст. И он улыбнется во весь свой четырехзубый рот. Анна протянет мне малыша, я возьму его, она обнимет меня, Лу тоже обхватит нас всех руками. И мы вчетвером замрем в объятии.

Тут дверь в барак открылась, и пришла наша очередь.

Чистый пол – вот что мне сразу бросилось в глаза. Твердый деревянный пол, и ни пылинки. Протянутые по полу провода. Здесь было прохладнее, чем снаружи. На стене громко жужжал вентилятор.

Женщина, наполовину скрытая монитором, улыбнулась и предложила нам присесть.

– Будьте добры, присаживайтесь. – Она показала на два стула перед столом.

Я объяснил, зачем мы пришли, что мы разыскиваем родных, которых потеряли, когда отправились в путь, но с которыми договорились встретиться здесь.

Женщина принялась печатать. Спросила, как зовут Анну с Огюстом и сколько им лет, а еще – как они выглядят.

– Как они выглядят? У них есть особые приметы?

– Хм… Нет… У Анны каштановые волосы. И она довольно невысокая. – Я осекся. Вдруг женщина решит, будто я считаю, что Анна некрасивая? – В том смысле, что… невысокая, но не очень. Где-то метр шестьдесят. И красивая, – быстро добавил я.

Женщина улыбнулась.

– Волосы у нее каштановые, а летом светлеют. И глаза карие.

– А ребенок?

– Он… обычный младенец. У него четыре зуба, волос мало. Хотя сейчас, может, уже больше. Он последние несколько дней капризничал. Наверное, зубы резались.

Что еще сказать? Что у него мягкий животик, в который мне нравится утыкаться? Что смех у него громкий и веселый? Что когда он проголодается, то вопит как иерихонская труба?

– Когда вы в последний раз их видели? – спросила женщина.

– Когда мы уехали оттуда, – ответил я, – в тот день, когда мы уехали из Аржелеса, пятнадцатого июля.

– Время суток?

– В середине дня. Примерно в обед.

Лу больше не смотрела на меня. Она поджала ноги и положила голову на колени.

– Что же произошло? – спросила женщина.

– Что произошло? – повторил я.

– Да.

Мне вдруг не понравилось, что она спросила об этом.

– То же, что и с остальными, – сказал я, – нам пришлось бежать оттуда. Мы покинули город одними из последних. И потеряли друг дружку.

– И это все?

– Да.

– И с тех пор вы про вашу жену ничего не слышали?

– Да откуда же? Связи нет. Телефон не работает. Но я пытаюсь ее разыскать. Иначе не сидел бы тут!

Я выдохнул. Нет, надо успокоиться, срываться нельзя. Надо сохранять спокойствие. Показать, что я человек достойный.

Вдобавок женщина показалась мне приятной. Лет пятидесяти, с узким лицом. Она выглядела уставшей – весь день трудится во благо других, вот такая у нее была усталость.

– Мы договорились, – я старался говорить отчетливо и спокойно, – мы договорились поехать сюда. Мы так решили.

Она снова повернулась к монитору. Набрала на клавиатуре еще что-то.

– К сожалению, в моей базе я их не нахожу, – медленно проговорила она, – здесь их нет. И не было.

Я посмотрел на Лу. Все ли она поняла? Наверное, нет. Она сидела, уткнувшись головой в коленки, так что лица ее я не видел.

– А вы могли бы еще раз проверить? – попросил я женщину.

– В этом никакого смысла нет, – ровным голосом сказала она.

– Есть, – настаивал я.

– Давид, послушайте…

– Как вас зовут? – спросил я.

– Жанетта…

– Так вот, Жанетта. У вас тоже наверняка есть семья. Представьте, если бы дело ваших касалось.

– Моих?

– Ваших родных. Самых близких родственников.

– Я тоже потеряла родных, – сказала она.

Она тоже потеряла родных.

Ну разумеется. Она тоже кого-то разыскивает, того, кого, возможно, больше не увидит. Мы все в одинаковом положении.

– Простите, – извинился я, – просто у вас есть доступ к базам. – Я показал на компьютер. – Вы ведь этим и занимаетесь, верно? Ищете людей?

Ищете людей. Звучит по-детски. Я для нее и есть ребенок. Ребенок, который сам притащил сюда ребенка. Я выпрямился. Погладил Лу по голове вымученным отеческим жестом.

– Нам надо найти Анну. Это ее мать, – сказал я и торопливо добавил: – И ее брата. – Пусть не думает, что я забыл про Огюста.

– Сожалею, но вы расстались двадцать четыре дня назад, – ответила она, – за это время что угодно произойти могло.

– Двадцать четыре дня – это не так долго, – возразил я.

– Возможно, они попали в другой лагерь. – В ее голосе сквозила жалость.

– Да, – быстро согласился я, – наверняка так оно и есть.

– Я могу объявить их в розыск, – сказала Жанетта и снова улыбнулась.

Она и впрямь старалась обойтись с нами по-доброму. Я тоже ответил ей вежливо – мол, спасибо, вы очень добры. Мне хотелось показать, что я тоже так умею. Сидел я, плотно прижимая руки к туловищу, пряча от нее круги пота в подмышках. Я снова посмотрел на Лу.

И снова не увидел ее лица. Она сидела так же неподвижно, как и я, уткнувшись в коленки.

После такого сидения на лбу у нее остаются отметины от ткани – клетчатые вмятины на гладкой коже.

Когда мы ушли оттуда, я не стал брать ее за руку. Мне хотелось бежать. Кричать. Но я заставил себя идти спокойно.

Цикады. Они не сдаются. Они всё выносят.

Я цикада.

Сигне

Мне надо было кое-что наладить. На лодке вечно есть чем заняться – смазать, уложить тросы, подклеить, почистить, прикрепить; когда у тебя есть лодка, дела найдутся всегда. К тому же мне надо зайти в отель – навестить братьев. С тех пор как они взяли отель в свои руки, я их почти не видела, а надо бы. Но вместо этого я сижу в салоне и пью чай, не в силах пальцем пошевелить. Я уже целые сутки провела в Рингфьордене, дома, и теперь просто сижу и прислушиваюсь.

Тарахтенье вертолета не стихало с самого утра. То удаляясь, то приближаясь, он кружил над горой, от ледника к заброшенному рыбоприемнику и обратно. Рыбоприемник переживал второе рождение: здесь рубят лед. Рубят и упаковывают, чтобы потом отправить на экспорт.

Тарахтенье затихает и становится громче, оно теперь не звук, а нечто осязаемое, нечто, въевшееся в меня, дрожанье пропеллера нагоняет рябь на воду во фьорде, палуба дрожит так, что в позвоночник отдает.

Возможно, деревенские жители жалуются, возможно, пишут в местную газету, изливают свое нытье в читательских письмах. Ведь хоть какое-то мнение у них есть, что-то они должны говорить?

Я еще ни с кем тут не разговаривала и ни о чем не спрашивала, но теперь встала и решила дойти до магазина.

Я кивнула кассирше. Она, похоже, меня не узнала, да и мне ее лицо показалось незнакомым. Я – одна из тех немногих, кто уехал, кто выбрал другую жизнь. Сигне Хаугер, журналистка, писательница, активистка – местные, может, и не читали ничего из написанного мною, но обо мне они, несомненно, слышали и уж точно обсуждали, как я приковывала себя цепью и как меня сажали за решетку.

Но нет, кассирша меня не узнала, потому что лишь равнодушно кивнула в ответ. Мне бы поинтересоваться, не знает ли она чего, да и вообще, что она думает про Блофонну и про вертолеты, большинству нравится делиться собственным мнением. Стоило бы, наверное, перекинуться с ней парой слов – забавное выражение, перекинуться, словно побыстрее хочешь закончить такую беседу, может, именно поэтому мне и не нравится эта форма общения, и неважно, знакома я с собеседником или нет. Но сегодня я должна выяснить нечто конкретное, а это дело другое. И тем не менее я никак не могла заставить себя подойти к ней. Это будет выглядеть странно, неестественно, нет, лучше подождать, когда подойдет моя очередь расплачиваться.

Я стала складывать в корзинку продукты – хлеб, сок, консервы, чай, моющее средство. В эту секунду над дверью звякнул колокольчик и в магазин вошли две пожилые женщины. Вот они-то только и ждали, чтобы словечком перекинуться. И не одним. Болтали так, словно им за это приплачивают, но не про вертолеты и не про лед. Про Блофонну ни одна даже не заикнулась.

Я не сразу их узнала, да и вообще узнала только по голосам. Мы вместе ходили в школу, и удивительно, но голоса у них остались теми же, что и в юности, тон то высокий, то низкий, и смех.

Нет, надо поздороваться – иначе выйдет глупо. Я сделала шаг в их сторону. Возможно, они знают что-то о леднике, возможно, им и не наплевать вовсе. Но одно произнесенное ими слово, одно имя заставило меня остановиться.

Магнус.

Они заговорили о нем. Оказалось, одна из женщин – его сноха, и у нее были новости. Он переехал во Францию – это она сказала с неприкрытой завистью, – а домой приезжает только на собрания совета директоров. Похоже, от должности руководителя «Ринг-гидро» он отказываться пока не надумал, ну конечно, свою работу он обожает, хотя и живет пенсионерской жизнью на юге, играет в гольф и дегустирует вино, это просто чудесно – она именно так и сказала: «чудесно». Я решила еще постоять за стеллажом.

Чудесно, значит. Ну да, могу себе представить, несколько лет назад я как-то раз увидела его на улице в Бергене. Он, судя по всему, спешил на какое-нибудь заседание – в костюме и дождевике, а в руках дипломат. Вечная униформа норвежских бизнесменов. Он меня не заметил, зато я хорошо его разглядела. Чудесная жизнь наложила на него заметный отпечаток: самой внушительной частью тела стал живот, как и у многих других представителей моего поколения. Сытое тело, растолстевшее от сытой жизни в нашем чудесном новом мире.

Я решила дождаться, когда они договорят, – хотела послушать, не скажут ли они еще чего о Магнусе, но они переключились на собственных внуков, стараясь словно ненароком перещеголять друг дружку и похваляясь, какие эти малыши смышленые, как привязаны к своей бабушке, как часто навещают ее, а еще что их повзрослевшим детям без помощи бабушек ну никак не обойтись.

Беседа получилась долгой, про внуков говорить можно до бесконечности. Оставив корзинку на полу, я двинулась к двери, осторожно, чтобы не зазвенел колокольчик, открыла ее и выскользнула на улицу.

«Я знаю, что люблю тебя», – обычно говорила ему я.

«Я люблю тебя», – обычно отвечал Магнус.

– У слова «любить» есть степени? – спросила я однажды.

Мы, обнявшись, лежали в постели, чувствуя, как пульс постепенно успокаивается. Кажется, мы были тогда дома у Магнуса – там мы бывали чаще всего.

– В смысле? – спросил он.

– Можно ли сочетать его с другими словами для обозначения разной степени интенсивности или оно само по себе достаточно сильное и обозначает чувство на сто процентов?

– Только ты умеешь подвести сухую теорию под самое эмоциональное слово в языке. – Он улыбнулся и погладил меня по руке.

– Но если у него все-таки есть степени, – сказала я, – то если сказать «знаю, что люблю», смысл слова усилится, разве нет? Значит, если я говорю: «Знаю, что люблю», мои слова сильнее твоих?

– По-твоему, ты любишь меня больше, чем я тебя?

– Да, по-моему, так и есть. – Я теснее прижалась к нему.

– А по-моему, нет.

– «Знаю» прибавляет уверенности, усиливает смысловую составляющую слова.

– И ты хочешь, чтоб я серьезно к этому относился?

– Я хочу, чтобы ты серьезно относился ко всему, что я говорю.

– Ладно. Тогда вот что я тебе скажу: твои слова заставляют сомневаться. Когда говорят: «Я знаю», невольно напрашивается мысль, что спустя некоторое время, момент, мгновение ты утратишь это знание.

– Не понимаю.

– Ты завуалированно заставляешь думать об обратном… О том, что существует «я не знаю». И еще «я предполагаю». А вот мой вариант, наоборот…

– Та-ак, ну давай, расскажи поподробнее о твоем варианте, любимый мой Магнус.

– Три простых слова, Сигне. Три слова – самая избитая в мире избитая фраза. Но и самая правдивая, потому что я не описываю ни будущего, ни прошлого, вообще ничего, кроме нас самих.

– Кроме тебя.

– В смысле?

– Ничего, кроме тебя. Ты описываешь лишь свое собственное чувство, – сказала я.

– Ну ладно, – согласился он.

– То есть ты говоришь, что я трусливая? Я намеренно умаляю значение слов?

– Я говорю, что люблю тебя.

– Эта фраза антонимична «я думаю»? Ты думаешь, что любишь меня.

– Прямо сейчас я думаю, что ты цепляешься за слова.

– Слова. Это. Важно.

– Слова. Это. Важно. Для. Тебя.

– Я будущая журналистка. – Я улыбнулась. – Придется тебе потерпеть.

– Когда я тебя выбрал, ты про журналистику не говорила.

– Это и так очевидно было.

– Может, и так.

– Кстати, это разве ты меня выбрал? Разве именно мужчина выбирает женщину? Положительный полюс выбирает отрицательный? А я-то всегда считала, что это я тебя выбрала.

– Дорогая моя Симона Бовуар. Сдаюсь. Это ты меня выбрала.

– Да. Я тебя выбрала.

– Давай уже спать?

– Давай. Спокойной ночи, – сказала я.

– Я тебя люблю, – сказал он.

Когда я вернулась из магазина, тарахтенье вертолета стихло, но на смену ему пришел другой звук – гуденье погрузчика.

Одетый в комбинезон рабочий на погрузчике курсировал между рыбоприемником и небольшим грузовым суденышком в порту. На палетах высились упаковки льда. Упаковки рабочий перегружал на судно – погрузчик двигался с бесстыдной отлаженностью, а когда лед исчезал в недрах трюма, оттуда доносился стук.

Потом все стихло. Погрузчик замер возле рыбоприемника, порт опустел. Завтра придет капитан, запустит двигатель и увезет лед – мой лед, наш лед – на юг, в страны, к людям, которые ни разу в жизни не видели ледника, не трогали снег, и в их бокалах, в их выпивке лед растает, умрет.

Магнусу лед не нужен, у него есть бассейн и жена Трине – она была пухленькой, еще когда они оба учились на инженеров, я помню. Может, он уже тогда глаз на нее положил, даже до того, как мы с ним расстались. И внуки его наверняка навещают, и на дегустации он ходит, зачем ему там лед, если он все равно пьет только красное – бордо, бургундское, божоле, алеющие капли с привкусом сливы, – и, несмотря ни на что, он допустил все это.

Судно покачивается на воде, а внутри там лед, и завтра его увезут, завтра он исчезнет.

На судне никого нет, вот так, а все это – дело рук Магнуса, ему самому это не нужно, но он все равно делает, это дело рук Магнуса, и всем наплевать.

А мне не наплевать – только и всего.

Судно покачивается на воде, и никто его не охраняет.

Это дело рук Магнуса, и всем наплевать, кроме меня, лишь мне не наплевать, и лишь я способна подпортить им малину.

Меня больше никто не берет в расчет, на меня всем наплевать, я не считаюсь, я – седая старушка в шапке в катышках, я старая, старая, как камни, как ледник Блофонна.

Я не могу положить конец всему, но остановить могу.

Я не могу кричать обо всем, но об этом кричать могу.

Я могу утопить лед в море и исчезнуть.

Давид

Когда мы шли из Красного Креста в ангар номер четыре, Лу крепко вцепилась в мою руку и не выпускала ее. Вообще ощущение было такое, словно она всю дорогу от самого дома меня за руку держала. Ни разу не возразила, делала все, что я скажу, и не отцеплялась от меня. Когда остаешься наедине с ребенком, ты будто полтора человека. Совсем не то что остаться наедине с женой или любимой девушкой. Жена такая же большая, как и ты сам. Ну, или почти. С голодом она умеет справляться сама. И питье себе сама добудет. И нижнее белье сменит. Она способна выручать тебя, удерживая на плаву. Она понесет половину ноши. А когда с тобой ребенок, то, кроме тебя, выручальщиков нету.

Ангар номер четыре располагался за помывочными. Огромный ветхий фабричный цех, разделенный на длинные коридоры и небольшие отсеки. Перегородками тут служила старая ткань для занавесок – ткань эта, веселеньких расцветок, полосатая, желтая, синяя, красная, была закреплена на потолке. Во всех отсеках стояли кровати, большинство из которых пустовало. Пол был чистым, двери стояли открытыми, отчего по помещению полз прохладный сквозняк.

– Смотри, – сказал я, – номер тридцать два. Это наш.

Наш собственный закуток с двумя защитного цвета койками, металлическим шкафчиком и пластиковым сейфом. На койках лежали простыни и два флакона антисептика. Похоже, воды для мытья рук здесь не хватало.

– Тут стены из ткани. – Лу пощупала полосатую ткань.

– Отлично же? Как в театре, – сказал я.

– Нет, не в театре. Как будто мы пошли в поход и живем в палатке.

Она наконец выпустила мою руку.

– А это будет наш походный столик. – Лу выдвинула сейф и поставила его между кроватями. – А это – скатерть. – Она вытащила из кармана грязный носовой платок и накрыла им сейф.

Я забросил сумку в шкаф, но она заняла лишь половину свободного места. Все наше имущество уместилось в полшкафа. Прежде у меня была квартира, телевизор с плоским экраном, мобильник, штук пятнадцать футболок, не меньше семи пар брюк, восемь пар обуви, куча носков, к которым замучаешься пару подбирать, стол, четыре стула, диван, шторы, столовые приборы, два хороших ножа, разделочная доска, одна кровать, две детские кроватки, целый стеллаж книг, бумажник телячьей кожи, два комнатных растения, за которыми ухаживала Анна, три цветочные вазы, постельное белье на четверых, внушительная стопка полотенец, правда, в большинстве полинявших от стирки, две теплые куртки, три шарфа, четыре шапки, пять бейсболок, два наполовину использованных тюбика солнцезащитного крема, шампунь, средство для мытья пола, веник, держатель для туалетной бумаги, ведро, швабра, семь тряпочек, пеленальный столик, подгузники, влажные салфетки, два коврика, плакат с видом Манхэттена, каким тот был до последних наводнений, жена, двое детей…

Я захлопнул шкафчик.

В отсеке напротив я разглядел пожилого мужчину, которого уже видел в очереди. Повернувшись лицом к стене, он лежал на кровати.

Я принялся застилать кровати. Тонкие матрасы, обтянутые липкой клеенкой и пахнущие дезинфицирующим раствором. Одна простыня снизу, другая сверху. Никаких подушек. Лу по-прежнему сможет подкладывать под голову свитер. Все эти дни, пока мы сюда добирались, она так и делала. Ей нравится, когда под головой что-нибудь лежит.

В этот момент старик напротив застонал. Я услышал, как он завозился, а койка издала металлический скрип. Старик жалобно запричитал. Тихо, охая, как плачут от боли.

Я вышел в коридор между отсеками. Старик меня не заметил. Он снова завозился. Сдвинул забинтованную руку.

Я с опаской подошел к нему. Когда я приблизился, он не обратил на меня внимания. Повязка у него на руке потемнела от грязи, с одной стороны на ней проступили желтые пятна. Так просачивалась наружу его боль.

От старика пахло. Терпко, чуть гнилостно. От всего тела, а может, только от руки.

Он снова застонал и, открыв глаза, посмотрел на меня.

– Простите, – сказал я, – не хотел вас тревожить.

Старик сел. Двигался он как-то скованно, а на глаза от боли навернулись слезы.

– У вас не найдется… – проговорил он по-французски, чуть приподняв руку, – да хоть что-нибудь? Чтобы уснуть?

Я покачал головой и показал на повязку:

– Вы ее в последний раз когда меняли?

Ответил он не сразу, сперва посмотрел на заляпанный бинт.

– Это мне дочка перевязала.

– И?

– Она медсестра.

– Но ведь это давно было?

– Не помню.

– Вам надо поменять повязку.

К счастью, старик не стал возражать и послушно поднялся. Взяв за руку Лу, другой рукой я подхватил под локоть старика и осторожно повел рядом.

Я спросил, откуда он. И как его зовут.

– Франсис, – пробормотал он. А приехал он сюда из Перпиньяна. Услышав это, я почти обрадовался.

– Мы, можно сказать, соседи, – сказал я, – мы с дочкой из Аржелеса.

Он не ответил – наверное, решил, что для соседства это далековато, и, собственно говоря, был прав.

Мы подошли к санитарному пункту.

Очереди тут не было, мы вошли, и нас сразу же приняла медсестра в белоснежной униформе. От медсестры пахло мылом.

Здесь царила прохлада. И воздух был сухой. На стене тихо гудел кондиционер.

Франсис опустился на пододвинутый медсестрой стул, положил руку на колени. Мы остановились у него за спиной.

Медсестра бережно размотала бинт, и старик всхлипнул. По щекам потекли слезы, лицо сморщилось от боли.

По мере того как медсестра разматывала бинт, запах усиливался. Нет, не запах – зловоние.

– Сядь вон туда, – велел я Лу.

Сам я не мог отвести глаз от его руки.

Рана была большая и воспаленная. Скорее не красная, а желтая. Длинный порез. Плоть вокруг приобрела нездоровый сероватый оттенок.

– Подождите минутку, – попросила медсестра и вышла.

Шло время. Я старался занимать Франсиса разговорами – рассказывал про нас с Лу и про то, что мы должны встретиться здесь с моей женой.

Он кивал, но о себе не говорил. Наконец медсестра вернулась, да не одна, а с врачом. Похоже, они уже всё обсудили, потому что врач тотчас же присела рядом с Франсисом и внимательно осмотрела рану.

– Как вы поранились? – тихо спросила она.

Старик отвел глаза.

– Я… пилой руку задел.

– Пилой?

– Дрова пилил. А топора не было.

– Таких ран от пилы не бывает, – сказала врач, – мне будет проще вам помочь, если вы расскажете правду.

Старик поднял голову и упрямо посмотрел на врача, но почти сразу пошел на попятную.

– Это ножом. Три недели назад, – громко сказал он, – три недели и один день.

– Вам повезло, – кивнула врач, – еще несколько сантиметров – и артерию перебило бы.

– Повезло? – переспросил Франсис. Я услышал, как он сглотнул. – Даже не знаю.

– Я дам вам антибиотики, – решила врач, немного помолчав, – а потом вам надо будет приходить через день промывать рану.

– Какой смысл?

– Антибиотики уничтожат инфекцию.

– А зачем?

– Что – зачем?

– Зачем уничтожать инфекцию?

– Вы хотите руку потерять?

Он промолчал.

Врач уступила место медсестре, и та, умело промыв рану, смазала ее мазью.

Франсис больше не старался скрыть боль и смачно выругался.

– Тс-с! Тут ребенок! – одернул его я.

– Простите, – опомнился он.

– Ничего страшного, – подала из угла голос Лу, – папа тоже такое говорит.

Франсис рассмеялся.

Но потом медсестра принесла новые бинты и принялась накладывать повязку.

– Очень туго, – пожаловался Франсис.

– А вот так? – спросила медсестра.

– Все равно туго.

– Я уже ослабила.

– Вы так перетянули, что теперь и кровь в руку поступать не будет. Гангрена начнется.

– Но иначе повязка съедет.

– И мазь проклятущая – жжется, зараза.

– Когда промывают рану, она всегда болит, – успокоила его Лу.

Старик поднял голову, и в его облике мелькнуло вдруг что-то мальчишеское.

– Ты права, – согласился он, – а я и забыл.

Он уставился на руку. По сравнению с его покрытой темными пятнами кожей бинт казался особенно белым.

– Сейчас вам как? – спросила медсестра.

– Хорошо, – ответил он, – хорошо.

И тут он заметил старый бинт. Тот валялся в металлическом контейнере на столе рядом с медсестрой.

– Куда вы его денете?

Медсестра недоуменно посмотрела на него.

– Бинт.

– Вы про ваши старые бинты?

– Вы их выбросите?

– Ну да, разумеется.

Франсис промолчал.

– Вот, держите. – Врач протянула ему прозрачный пакет, в котором лежало что-то синее. – Когда будете мыться, накрывайте повязку вот этим.

Франсис не шелохнулся, поэтому я протянул руку и взял пакет.

– Вы родственники? – спросила врач.

– Нет, нас просто разместили рядом.

– Родственники у него есть, не знаете?

Я покачал головой.

– Присмотрите за ним, если не трудно.

Выходил Франсис неохотно, еле переставляя ноги, потом вообще остановился.

– Мне надо… – Он развернулся и быстро направился обратно в медпункт.

– Куда это он? – удивилась Лу.

– Подожди тут, – сказал я.

Она выпустила мою руку и встала возле здания.

Я подошел к двери, приоткрыл ее.

Сперва до меня донеслось какое-то шуршание. В медпункте никого не было, медсестра ушла, а Франсис стоял в самом углу – склонившись над мусорным ведром, копался в мусоре. Меня он не замечал. Наконец он нашел то, что искал. Старые бинты. Воровато оглянувшись, торопливо спрятал их в карман. Я отскочил от двери и поспешил к Лу.

– Что он там делает? – шепнула она.

Из медпункта вышел Франсис. Теперь он шагал бодрее.

– Мне уже лучше, – заявил он.

Старик повернулся к Лу и внезапно улыбнулся.

– Славная она у вас, – сказал он мне.

Я обнял Лу и кивнул.

– Да, она славная.

За двадцать четыре дня это была первая ночь в постели. Закрыв глаза, я на миг увидел лица Анны и Огюста, но тут же заснул, не успев ни о чем подумать.

А потом навалились сны. Хуже, чем прежде, – наверное, потому что спал я крепко.

Я падал – нет, опускался в воду, уходил на дно, безвольно, не сопротивляясь.

Воздух стремительно покидал легкие, грудь сдавило, но я ничего не делал, чтобы выплыть.

Вдохнуть я не мог. Главное – не вдыхать, не заполнить легкие водой, не утонуть.

Там, наверху, синело небо, а за мной тянулся след из пузырьков.

Мне надо туда. Надо выбираться.

Но получалось лишь тонуть.

Я вздрогнул и проснулся.

Вздохнул. Легкие наполнились воздухом.

Вокруг было светло. Наступило утро.

Я повернулся. Лежал и, постепенно успокаиваясь, смотрел на Лу.

Она спала на спине, раскинув руки и ноги, прямо как морская звездочка. Лу все время двигалась. Требовала пространства. Отвоевывала его. И во сне Лу забывала, что она маленькая.

Когда она родилась, мы были совсем молоды, мы вообще зря завели ребенка так рано. Мне было всего девятнадцать, а Анне едва исполнилось двадцать. Мы во всем винили водный коллапс и дефицит товаров. Потому что всего не хватало. И презервативов тоже. Анна валила на кризис, а я и рад был, что не на меня, – вообще-то это я вовремя не остановился.

Анна спросила, не избавиться ли нам от ребенка. И точно ли я все решил. Она думала, что вполне на такое способна, если я этого ребенка не хочу.

А я его не хотел. Но и избавляться от него тоже не хотел. Избавиться – надо же, словно он вещь какая. Услышав от нее это словечко, я разозлился. Мы ссорились. А живот у нее тем временем рос. Мы снова ссорились. А потом стало уже поздно.

И вот появилась она, кроха, сморщенная, как изюминка, и розовая, и моя предыдущая жизнь выглядела теперь чужой.

Помещение наполнилось утренними звуками. Тихими голосами, шарканьем, гулом бойлера, скрипом коек.

Лу я решил не будить: она слишком поздно легла.

А ведь прежде у нас все было по расписанию – тогда, когда требовалось, чтобы мы приходили вовремя на работу и в школу.

Но школу закрыли, и Лу стала ложиться позже. И запрещать ей я не видел смысла.

Ничего, я с этим разберусь. К возвращению Анны налажу распорядок дня. Прием пищи и отбой будут строго по расписанию. Возможно, мы с Лу и читать опять будем. Может, тут и книги где-нибудь есть. А то Лу уже много месяцев не занимается.

Лу завозилась и перевернулась на спину. Даже ее крошечное личико казалось беспокойным. Рот открылся, дышала она быстро и испуганно, глазные яблоки под веками двигались. Какие сны видят маленькие девочки, не знающие, куда повернет жизнь?

Лу громко всхлипнула:

– Нет…

Она опять завозилась и заплакала громче. Сколько же боли было в ее плаче, сколько страданий. Из-под сомкнутых век потекли слезы.

– Нет… Не надо…

Я наклонился над ней и погладил ее по голове.

– Лу? Лу!

Она отвернулась, но так и не проснулась.

– Лу, просыпайся.

Подхватив теплое от сна детское тельце, я взял Лу на руки. Она попыталась высвободиться, словно не желая покидать сон.

– Лу, ну пожалуйста.

Я погладил ее по голове и утер слезы. Наконец она заморгала. Посмотрела на меня. Еще секунду она находилась где-то далеко, а потом выпрямилась, готовая броситься прочь.

– Папа, пожар, все горит, папа!

– Лу, нет, – я обнял ее, – нет, доченька, тебе приснилось.

– Но пахнет дымом. Я чувствую. Бежим отсюда!

Она потянулась за одеждой, схватила шорты и принялась их натягивать.

Я встал, повернулся и сел на корточки, чтобы смотреть ей в лицо. И осторожно взял ее за плечи.

– Солнышко, это не дым. Не пожар.

– Но я же чувствую!

Я опять сел на койку, а Лу усадил к себе на колени. Мышцы ее были напряжены до предела.

Я прижал ее к себе и тихо заговорил:

– Принюхайся. Чем пахнет?

Она быстро втянула носом воздух.

– Дымом.

– Попробуй-ка еще раз.

Замерев, она снова шмыгнула носом.

– Дымом.

– А еще?

Она перестала шмыгать и теперь дышала спокойнее.

– Ничем, – сказала она наконец.

– Ничем, – повторил я.

Тело ее обмякло.

Я уткнулся ей в волосы. И потянул носом.

Да, и правда дымом пахнет. Но только от ее волос и одежды. От меня самого смердит совершенно так же.

– Ты знаешь, что сегодня разрешается сделать? – спросил я.

– Нет. Что?

– Сегодня разрешается принять душ!

– Принять душ?

– Да. Нам разрешено мыться каждый вторник.

– А сегодня что, вторник?

– Да. Поэтому сегодня – душ.

– Ой, давно пора.

– Да, давно пора.

Лу обеими руками взяла выданное ей полотенце и торжественно, словно подарок, развернула его. Жесткие линии сгиба не расправились.

Лу поднесла полотенце к лицу.

– Мылом пахнет.

Я пощупал мое собственное полотенце. Жесткое, плотное. Пахнущее чистотой.

– Тебе туда. – Я показал на табличку на двери женского душа.

– А тебе?

– А я в мужской душ пойду.

Лу кивнула. Я видел, что ей не хочется оставаться одной, но упрямиться она не стала.

– Не забудь голову помыть, – напомнил я, – первый раз откроешь душ и быстро намочишь, потом потри, чтобы побольше пены появилось. Три обеими руками.

Я показал на собственных волосах.

– Остальные два раза душ включишь, чтобы смыть пену. Да смотри, чтобы пены не осталось.

– Ладно.

– Не забывай – душ можно пускать три раза. Сначала один. Потом еще два.

– И чтобы не осталось пены.

Терморегулятора на душе не было, но, когда я пустил воду в первый раз, она все равно пошла тепловатая. В такую жару вода до конца не охлаждалась.

Струи ударили меня по затылку, застучали по голове. Я старался прочувствовать каждую каплю, попадающую мне на кожу. Наслаждался каждой из них.

Потом вода резко закончилась. Я запрокинул голову и посмотрел на душ. Капнуло еще несколько капель, а потом и их не стало.

Последняя ленивая капля оторвалась от блестящей головки душа и упала на пол. И все.

На стене висел тюбик с жидким мылом. Такая забота меня почти растрогала – надо же, кто-то вспомнил, что нам и мыло нужно.

Я надавил на него. На ладонь вытекло немного мыла. Взбивая пену, я потер ладони друг о дружку.

Потом я долго и тщательно намыливал себя. Голову, шею, руки, ступни, внутреннюю поверхность бедер, ягодицы.

Скользкая пена легко расщепляла жир. Удаляла пепел. Таким грязным я еще не бывал. Еще никогда от меня так не воняло потом. И дымом.

Несколько секунд я ни о чем больше не думал, ни об Анне, ни об Огюсте, лишь о мыле, и о воде, и о том, каково это – вновь обрести собственное тело и лишиться целого слоя кожи.

Я и сам сделал так, как велел Лу, – две последние порции воды потратил на то, чтобы ополоснуться, и теперь пена мягкими холмиками лежала у моих ног.

Я быстро вытерся. Полотенце жестко терло кожу, ощущение было приятное, а когда я потер руки, избавляясь от омертвевших клеток, ткань потемнела.

Потом я вытащил из сумки одежду. По-прежнему грязную и зловонную. Надо будет узнать, можно ли где-то здесь ее постирать.

Под одеждой лежали паспорта Анны и Огюста. Я взял паспорт Анны и, как много раз за последние недели, провел пальцами по гладкой обложке. Открыл паспорт.

На фотографии Анна не улыбалась, да и сам снимок был черно-белым, так что Анна была на себя не похожа. Там было не видно, что волосы у нее золотистые. И что в глазах – зеленые прожилки. И что походка у нее быстрая, словно Анна вечно куда-то радостно спешит, даже когда на самом деле все наоборот.

Но других ее фотографий у меня не осталось.

Я поднес паспорт к носу и принюхался. От него все еще пало гарью.

Зато сам я сейчас чистый. Пожар я с себя смыл.

А смыв с себя запах дыма, я стер и воспоминания о ней.

Я вцепился в футболку. От нее по-прежнему пахло дымом. Анна все еще была здесь. Она и Огюст. Они здесь.

Сигне

Душ я приняла в закутке между салоном и форпиком, прислушиваясь, как работает насос, и стараясь не слишком брызгать на стены, чтобы вода попадала в емкость подо мной, потому что стока в закутке нет. Я намыливала тело, и оно наливалось силой и упругостью, словно мне снова было двадцать. Потом я налила полный бак воды из крана на причале: воды надо много, мне придется держаться подальше от берега, пока они не бросят поиски. На всякий случай я наполнила еще две двадцатилитровые канистры и втиснула их в ахтерпик. Этого достаточно, чтобы пробыть в море много недель, пока они будут искать, если, конечно, вообще затеют поиски, если поймут, что это моих рук дело, а они, возможно, поймут: деревенские меня видели, они узнали «Синеву» и знают мою историю, уж два и два сложить у них мозгов хватит.

Последний час, дожидаясь, когда солнце сядет и причал опустеет, я просто ждала. Села с чашкой кофе на палубе, заставила себя спокойно поесть – сжевала пару бутербродов со скумбрией. Давно еда не казалась мне такой вкусной. Медленно пережевывая, я смотрела на старый папин дом. Когда-то папа жил тут, возле порта, но теперь дом опустел. После папиной смерти я по дешевке продала его кому-то под дачу. Они, похоже, нечасто сюда наведываются: окна смотрели на меня черными пустыми квадратами.

Дом такой же безмолвный, как и сам порт, потому что все разошлись и я осталась одна.

Я спрыгнула на причал и направилась к грузовому судну, тяжелому железному лесовозу с потеками ржавчины вдоль сварных швов. На палубу я перепрыгнула легко, а приземлилась почти бесшумно.

Рубка была заперта, но остальные двери открыты, никому и в голову не пришло запереть их, видно, не предполагали, что нечто подобное может произойти тут, в рукаве фьорда, в кишечнике фьорда, в его темном нутре, где всем плевать, где все, что когда-то имело для нас значение, медленно застраивалось, истощалось, где исчезли река, водопады, пастбища, и всем плевать, даже если ледник Блофонна уничтожат, никто не услышит и не увидит, они – как он, все они, все его поколение, мое поколение, им надо вино подороже, дачу попросторнее и интернет побыстрее.

Я спустилась в трюм. Здесь холодно, холодильная установка тихо гудела. Я отыскала выключатель и заморгала, глядя на яркую лампочку, на вырывающийся у меня изо рта пар, на контейнеры со льдом, пока еще стоящие на слани. Я подошла к ближайшему и погладила твердый пластик. Дорогостоящая упаковка – темно-синий пластик, блестящий, бесшовный. Такой и за четыреста пятьдесят лет не разложится, и за пятьсот тоже. Может, и дольше продержится, дольше, чем пластиковая бутылка, дольше, чем одноразовый подгузник, солнечные очки, кукла Барби, флисовая толстовка. Намного дольше, чем человек.

Я открыла верхний пакет, за клапан пришлось тянуть, он уже успел примерзнуть. И увидела лед, в дополнительной вакуумной упаковке, тоже из пластика, защищенный толстым слоем белого изоляционного материала. Я на миг положила руку на лед, ощутила под пальцами его холод и закрыла клапан.

Первая партия далась мне на удивление легко: я отнесла контейнер наверх и швырнула на железную палубу, откликнувшуюся дрожью в ногах. Впрочем, шуметь я не боялась. Откинув клапан, я вытащила из пластика куски льда. Пальцы тотчас заледенели, я надела перчатки, которые не забыла захватить, и выбросила лед за борт, во фьорд.

Со вторым контейнером я тоже легко справилась, и с третьим, и с четвертым, но потом сделалось тяжело, сил не хватало, льда чересчур много.

Я осмотрела подъемный кран на причале, надеясь, что смогу им воспользоваться, но ключа не нашла и, вернувшись в трюм, встала возле ящиков и уставилась на них. Нет, все мне не вытащить. Я подошла еще ближе и тут заметила по левому борту какую-то дверцу, люк. Еще чуть дальше я разглядела кнопку. Когда я нажала на нее, люк тотчас же с громким скрежетом отъехал вверх.

Теперь можно выбрасывать лед напрямую в море. Пятый, шестой, седьмой ящики. Вскоре я сбилась со счета. Сами контейнеры я бросала на слань – их я кидать в воду не стану, хотя, возможно, когда-нибудь они все равно окажутся в воде, присоединятся к мусорным островам и архипелагам в океане и медленно разрушатся, превратятся в микропластик, исчезнут в пищеварительной системе какой-нибудь рыбы, попадут на тарелку, а оттуда – в желудок человека, питающегося собственным мусором, как и все мы, ведь каждый день мы едим свои же отходы.

Пластик жесткий и плотный, я открываю очередной клапан, поднимаю контейнер, тащу его к люку, переворачиваю и высыпаю большие белые куски вниз, где они с тихим плеском плюхаются в воду. Куски льда подрагивают на поверхности воды, белые, гладкие льдины на угольно-черной воде, на которой свет от фонарей вырисовывает желтые, размытые отражения. По спине у меня течет пот, но руки в перчатках заледенели, да так, что я утратила осязание. Это больно, но приятно. Кубы льда маленькими айсбергами лежат на воде, видно лишь самый верх, с айсбергами всегда так, под водой больше, чем над ней, но эти айсберги неопасны, они никому не навредят и ничего не испортят – наоборот, это я их испорчу, потому что вода теплая и лед в ней скоро растает. Когда спустя несколько часов капитан придет и запустит двигатель, куски уже существенно уменьшатся, к тому же в них проникнет соленая вода. Они не осядут ледяной крошкой на столе у шейхов, в хрустальных бокалах с выпивкой, в Саудовской Аравии или Катаре.

Лед тает, лед тает в соленой воде, и я приложила к этому руку, приложила руку к тому, что происходит все время, я тоже стала причиной изменений. Я смеюсь, вздрагивая от звуков собственного смеха, от этого незнакомого кваканья, лягушачьего, инстинктивного, я лягушка, амфибия. Они умирают, лягушки, вымирают тихо, никому в мире нет до них никакого дела, треть биологических видов находится под угрозой, а о ней, о лягушке, никто не думает, и она бежит по болотам всего мира, вечно в связке с водой, скользкая, пугливая, недостаточно мерзкая, чтобы считаться безобразной, недостаточно странная, чтобы выглядеть забавной, – просто занятная в своей попытке, квакая, убежать от людей.

Наконец я осилила большую часть, спину ломило, двадцать килограммов в каждом контейнере, тяжело, слишком тяжело. Я быстро пересчитала – осталось всего двенадцать, всего двести сорок килограммов – и потянулась было к следующему контейнеру, руки дрожали, пальцы не слушались. И тут я остановилась. Я устала, как же я устала, чересчур старая для такой тяжести, мышцы и кости молили о пощаде, я слишком стара.

Я села на контейнеры. Ох, Магнус, на последние упаковки сил у меня не хватит, а ведь, пока ты не явился, наш лед никто не трогал. Но это не значит, что лед преспокойно и молча лежал там, лед никогда не молчит, у него есть собственные звуки, он потрескивает. Потрескивание льда – один из древнейших в мире звуков, и он пугает меня, всегда пугал, это звук разрушения. А стук падающего на лед камня, камня, который бросают на скованную льдом воду, – этот звук не похож ни на какой больше, стук камня, который не в силах пробиться сквозь лед, зато заставляет воду подо льдом откликнуться коротким всхлипом, напомнить о своем пленении там, внизу, откуда не выбраться.

Вот только я давно уже не кидала камней на заледеневшую воду. Лед больше не ложится на озера, не намерзает зимой на дорогах, а пыльца появляется на деревьях уже в январе. Лед исчезает, мир покрывается водой. I wish I had a river so long[2], а ведь я помню, как каталась на коньках по фьорду, я была быстрее всех, а Магнус стоял на берегу и смотрел на меня, нам было десять или одиннадцать, мы по-прежнему друг дружку не знали, но, помню, мне нравилось, что он на меня смотрит и видит, как я всех обгоняю. У меня были раздвижные коньки с острым лезвием, таких больше не делают, сейчас каждую осень покупают новые коньки, каждый год ребенку покупают новые коньки, черные для хоккея или белые для фигурного катания, считается, что без коньков не обойтись, но на самом деле их никто не надевает, потому что вода больше не замерзает, I wish I had a river I could skate away on[3], и что бы я ни делала – ничто не помогает, хотя я и впрямь пыталась, всю жизнь боролась, но я почти одна, нас было слишком мало, нас слишком мало, поэтому и толку от нас нет, все, о чем мы предупреждали, случилось, пришла жара, а нас никто не слушал.

Твои внуки, Магнус, не будут кататься на коньках по льду, и тем не менее все это делается с твоего разрешения. Наш ледник, наш лед, ты так далеко отстранился от всего, что когда-то принадлежало нам, а может, ты всегда был таким, просто допустил это, только и всего. Я слышу тебя, слышу твои мысли, слышу мысли тебе подобных: «Мы лишь следуем за общей тенденцией, я не препятствую тому, что уже происходит повсюду». Вот она, банальность зла, ты уподобился Эйхману. Но я сделаю так, что ты предстанешь перед судом. Иерусалим никогда не будет твоим.

У меня осталось двенадцать контейнеров, двенадцать контейнеров с тысячелетним льдом, и выбрасывать их я не стану – я хочу, чтобы ты, Магнус, их увидел. Нельзя, чтобы ты сидел там у себя и попустительствовал всему этому, нет, ты увидишь этот лед, притронешься к нему, ты сам будешь стоять рядом и смотреть, как он тает, ты будешь ходить по нему, наступать на него, и он начнет таять у тебя под ногами, как когда-то таял под нашими с тобой ногами.

Я встала и снова принялась таскать контейнеры, один за другим я перетащила двенадцать упаковок с лесовоза на мою яхту, на «Синеву».

Давид

Я снова намылил руки. Пена скользила между пальцами и впитывалась в одежду.

Рубашка в воде надулась, как воздушный шарик, но потом вода все же победила.

По мере того как грязь растворялась, вода и пена меняли цвет, теряли прозрачность и приобретали неопределенный серо-коричневый оттенок.

Воздух в бараке висел неподвижной пеленой. Здесь сильно пахло моющими средствами. Знакомый запах. Анна – дома, склонившаяся над стиральной машинкой. Маленькие вещички Огюста, чистые, мокрые. Их запах наполнял комнату, перебивал аромат еды и слабый запах, ползущий из помойного ведра.

Анна и стирка. Крошечные детские вещички.

Я сглотнул. Попытался сосредоточиться на том, чем занимался. Несколько пятен, превратившись в собственную тень, никак не желали отстирываться. Высохшая кровь от царапины на колене, давно уже побуревшая. Лиловые пятнышки от незрелой вишни, которую мы собирали как-то ночью в чьем-то саду. Ягоды ненадолго притупили голод, но взамен сосанию под ложечкой пришла кислота.

Сегодня наш четвертый день в лагере. Но дни уже сделались похожи друг на дружку. Утром – встреча с Жанеттой. Никаких новостей. Каждый день я спрашивал, чем еще могу помочь, хоть чем-то. Но она качала головой. Потом я ел. Потел. Слушал, как Лу что-то говорит. И не слышал. Собирался с силами. Спрашивал, сколько времени. Еще так рано. Пытался прислушаться к Лу. Пытался играть. Пытался не думать. Об Анне, об Огюсте, о пожаре. Потом опять ел. Ждал вечера, когда жара слегка отступит. Спал. Ждал следующего утра, когда можно будет опять пойти в Красный Крест.

Но сегодня нам разрешили постирать одежду. На стойке выстроились тазики – выбирай любой. На стирку нам выделили семь литров воды. Целое водное состояние.

Лу тоже взялась стирать. Уселась прямо в трусах перед тазиком и стала полоскать шорты.

Дверь позади нас открылась. Я обернулся. В прачечную вошла женщина – в одной руке она несла грязное белье, а в другой держала небольшую канистру с водой.

Я кивнул и поздоровался.

Она пробормотала в ответ приветствие, взяла с полки тазик, насыпала стиральный порошок и налила воды – все это быстро и привычно.

Женщина села напротив Лу. Я было улыбнулся, но она занималась стиркой и не заметила.

Она положила в воду цветастое платье. С виду дорогое. Потом блузку из тонкой, похожей на шелк ткани.

– Красивая, – сказал я.

– Что?

– Блузка.

– Спасибо.

Женщина на секунду-другую задержала на мне взгляд, а потом вернулась к стирке.

Ей было хорошо за тридцать, может, даже под сорок. И под кожей выступали кости. Острые ключицы торчали, но это не оттого, что женщина голодала, – просто так уж она была сложена от природы.

А может, она из тех, кто следит за питанием и занимается спортом. Прежде, в моем детстве, таких было много. Помню, женщины все обсуждали, как бы похудеть. И еще она красивая – это я понял, не миленькая, но красивая. Классической красотой. Такие рождаются в семьях, где богатые мужчины женятся на привлекательных женщинах. С каждым поколением дети делаются все красивее и красивее, и в конце концов все забывают, как выглядят обычные люди.

Таких, как она, в Аржелесе было мало. В наш городок приезжали туристы совсем другого типа. Они довольствовались аттракционами на набережной и пешеходной улицей, где в магазинах продавались реплики известных брендов. Таких, как эта женщина, я видел лишь несколько раз, когда ездил по побережью на север, в Канны и Прованс.

Но сейчас она все равно здесь, среди нас. Прежних классовых различий больше не существует.

Двигалась она быстро. Неприязненно? Может, ей не нравится, что я на нее смотрю?

– Вы тут давно уже? – спросил я, чтобы оправдать, что пялюсь на нее.

– Порядочно.

– И как, нравится?

– Что, простите?

Я рассмеялся.

– Простите. Тупой вопрос. Не подумал.

Не улыбнувшись, она по-прежнему молча терла платье.

– Ладно, ладно. – Я поднял руки: мол, сдаюсь и больше дергать ее не стану.

Женщина быстро положила в тазик еще одежду. Насколько я видел, только женскую.

– Вы тут одна? – спросил я.

– Я думала, вы решили помолчать, – сказала она.

– Мы тоже одни. – Я показал на Лу.

Окунув пальцы в пену, женщина поводила руками в тазике. Посмотрела на одежду, вздохнула и проговорила:

– Вы не одни. Вас двое.

Лица ее я не видел, но по голосу все понял. Она нас не обвиняла. И не сердилась, как вначале. Просто назвала вещи своими именами.

Меня захлестнул стыд: а ведь она права, зачем я говорю, что один, когда со мной Лу? У меня все еще есть Лу. И сейчас она играет с водой в тазике, тихо бормоча что-то себе под нос. Что-то про море. Про море у нас дома?

Остатками воды из канистры незнакомка прополоскала одежду и быстро отжала ее. С ее тонких изящных рук капала вода.

Мне вдруг захотелось, чтобы она и нашу одежду так же отжала. Сам я до полоскания еще не дошел.

– Не хотите с нами поужинать? – предложил я, когда женщина выпрямилась и собралась уходить.

– А вы упорный, – сказала она.

Что мне было ответить? Что мне ее жаль? И что я только поэтому и предложил? Или что мне понравились ее руки? Такого говорить нельзя. Кроме того, я уже и сам жалел. Зря я спросил. Чего это я приглашаю на ужин всяких незнакомых женщин, когда у меня есть Анна?

– Надо сначала одежду высушить, – сказала она, не дожидаясь моего ответа.

Это значит «да»?

– Так, может, поужинаем, пока она сохнет? – спросил я.

Ведь если мы вместе поужинаем, ничего страшного не произойдет? Я же не на свидание ее приглашаю.

– Вы тут новенький, – догадалась она. – Пока одежда сушится, надо за ней приглядывать.

– Как это?

– А то потом не найдем.

– А-а…

Я покраснел. И как я сам не догадался?

Мы втроем сидели в тени барака, возле бельевой веревки, и смотрели на мокрую одежду.

Ветра не было, одежда безжизненно болталась на веревке, но жара свое дело делала. А мы сидели и ждали.

Женщина не предложила устроить дежурство и стеречь одежду по очереди. Возможно, она мне не доверяла. Да и с чего бы ей мне доверять?

Впрочем, возможно, ей просто нравилось так сидеть. Может, это еще один способ убить время. Тут, наверное, так все живут.

Кстати, я тоже не предложил дежурить по очереди. На самом деле мы неплохо устроились здесь, в тени барака, которая постепенно становилась все короче и короче.

Лу опять принялась играть, причем разыгралась сильнее, чем обычно, и теперь бегала и пряталась за сохнущей одеждой.

Женщина молчала. И я тоже молчал.

До меня внезапно дошло, что я забыл спросить, как ее зовут, но сейчас спросить не решался. Почему-то это казалось мне тайной, как и многое другое, связанное с моей новой знакомой.

Позже я все-таки узнал ее имя. Мы сидели в столовой. Только что съели ужин. Что-то вроде рагу в помятых алюминиевых мисках. Чуть теплое. Лу заглотила все с такой жадностью, будто боялась, что если не поспешить, то еда исчезнет. Дело было к вечеру, а она за весь день съела лишь черствые печенья на завтрак. Засмотревшись на сохнущую одежду, я совершенно забыл, что ребенок голодный. Дурак. Но теперь Лу, наевшись и успокоившись, сказала – просто и напрямик, как только она умеет:

– Меня зовут Лу. А вас как?

– Лу – красивое имя. – Женщина резко встала.

– А вас-то как зовут? – повторила Лу.

Женщина сделала шаг в сторону.

– Маргерита.

Маргерита. Прямо как цветок.

– А папу зовут Давид.

Женщина сделала еще один шаг.

– Замечательно. Ну, мне пора. Спасибо.

– Вы куда? – спросил я. – Хотите, можем потом опять вместе поужинать.

– Да, – подхватила Лу, – давайте!

– Возможно, – уклончиво ответила Маргерита.

Но, судя по ней, это было маловероятно.

– Ладно, – сдался я.

Мне все равно – так и тянуло меня сказать. Но я ничего не сказал. А она, Маргерита, уже отвернулась. Еще секунда – и она уйдет.

Я думал, мы ей нужны. Но теперь понимал, что ошибся. Такие, как она, не нуждаются в таких, как мы.

Я – просто мальчишка, ребенок. Да еще и с ребенком в довесок. Мы с Лу словно вчера из песочницы вылезли. Грязные, пускай даже и вымытые. И тем не менее мне не хотелось, чтобы она уходила, не хотелось смотреть ей вслед, на ее спину с выпирающими костями, прямую и тонкую.

– Я просто хотел, как лучше, – проговорил я ей вслед.

– Я тоже, – бросила она, не оборачиваясь.

И скрылась из вида.

В глазах почему-то защипало. Но хныканьем ничего не изменишь, это я знал.

К тому же стояла жара, дикая жара. В оборудованном под столовую шатре было невыносимо. Солнце пекло крышу, с боков ткань была подвернута, но все без толку – здесь не ощущалось даже легкого ветерка. Лишь сухой, палящий зной.

Вокруг нас сидели и потели люди. С раскрасневшимися лицами. Блестящей от пота кожей. Похожие друг на друга. Никого из них я не знал.

Я допил воду. Теплую, резиновую на вкус.

Ждать. Ждать.

Я вскочил.

– Пошли, – скомандовал я Лу.

– Я же не доела.

– Тогда доедай.

Она сунула в рот последнюю ложку.

– Пошли, – повторил я, – давай быстрей.

– Мы куда? – удивилась Лу.

– Гулять.

– Как это?

– Они же сказали, что гулять можно где хочешь. Днем можно выходить куда хочешь.

Я взял ее за руку и вывел из столовой.

Мы шли по лагерю. Повсюду я видел потные лица. Незнакомые, других не было.

Прежде у меня было столько близких.

Жена. Двое детей. Родители, тесть и теща. Сестра.

Господи, как же в детстве мы со старшей сестрой ругались. Из-за всего на свете. Алиса мне спуску не давала. А ведь я порой надеялся получить от нее поблажку. Возможность у нее имелась. Она была старше, поэтому и власть была в ее руках. Власть всегда у старшего. Но и ответственность тоже на нем.

Но дать мне поблажку означало нарушить устоявшиеся правила игры. А нам полагалось ссориться, мне даже кажется, что мне этого и хотелось, ведь между братьями и сестрами заведено ругаться. Это же легко, намного легче, чем быть друг с дружкой добрыми.

Она всегда была старше меня. Намного старше. Но когда у меня появились дети, наш с сестрой возраст словно сравнялся. Так странно – она по-прежнему жила в свое удовольствие, а я менял подгузники и грел бутылочки. Однако прошли месяцы, и я снова думаю о ней как о большой. Не о старшей, а именно о большой.

Алиса, моя старшая сестра… Где она сейчас, я тоже не знаю. Моя умная сестра, которую слушаются слова, слушаются цифры, слушаются руки. Она все время что-то строила. Нет, конструировала, хотя инженером, как собиралась, так и не стала. Кризис ее опередил. Она столько всего успела построить: ветряную мельницу в саду, кукольный домик на солнечной энергии… Даже выиграла школьный конкурс изобретений. Где она сейчас?

Моя семья. Алиса, мама, тетки. Бабушка с дедушкой. Эдуар, единственный мой приятель, с которым мы вместе плакали. Где он? Где они?

И папа… мой старенький отец. С дряхлым телом, с робкой походкой. Где он?

Я и не думал, что он окажется таким сильным, обычно такие, как он, не переживали лето. За последние годы жара унесла жизни сотен тысяч стариков. Особенно тяжко давались им ночи. Организм, измученный жарой, не находил покоя. Но папа жил. Жара не действовала на него, не касалась его.

Я столько лет на него злился. Злился за то, что он чересчур поздно завел детей. Настолько поздно, что роль отца так и не осилил. Не осилил то, что полагается отцу, что делали все остальные отцы. Подбрасывать меня в воздух, в шутку драться со мной, повышать на меня голос, когда я творил что-нибудь не то.

Ему достаточно было Алисы, осторожной девочки, опрятной, аккуратной. А меня было слишком много. Рядом с папой я чувствовал себя резким и неуклюжим. Жестким и жилистым. Чересчур шумным, чересчур развязным. Он никогда этого не говорил, но я довольно рано начал замечать, как он молча выходил из комнаты, стоило мне туда войти. Как он вздыхал. Как прятал лицо за какой-нибудь книгой – вечно эти книги, – словно за щитом.

Он даже с уроками был не в силах мне помочь, не понимал моего нетерпения, растерянности, в которую приводили меня буквы. Сам он таким никогда не был. Я привык считать его старым. И именно за это я дико на него злился.

И тем не менее. Я больше не представлял себе мира, где нет этого старого, медлительного человека, мира без его вздохов и отстраненного взгляда. Мой маленький старый отец. Я слишком рано махнул на него рукой. Я мог бы попытаться сблизиться с ним. Мне следовало хотя бы попробовать. Пока еще было время.

Мне следовало бы подумать, что он не зря выжил и что мне повезло.

Но внезапно они с мамой собрали вещи и уехали. В прошлом году в октябре они накрыли мебель простынями, заперли за собой дверь и на поезде уехали в Париж, где жила мамина двоюродная сестра. Алиса уехала с ними. Они надеялись, что оттуда доберутся еще куда-нибудь. Последнюю весточку от них мы получили в мае: их заявку о переселении отклонили, но они решили самостоятельно отправиться в Данию. Ну а после… Ничего.

Я быстро шагал по лагерю. Позади оставались жилые помещения и помывочные. Я втягивал в легкие воздух. Папа… Хватит про него вспоминать, прекрати о нем думать. О папе. О маме. Об Алисе. Их слишком много. Их было слишком много. На спасение всех надеяться нельзя. Пускай останутся Анна и Огюст. Их лица, запах Огюста, его лепет, ямка на шее у Анны – вот бы уткнуться в нее, утонуть в ней. Они двое. И достаточно. Если я найду их, этого будет достаточно.

– Мы куда, папа?

Еле поспевая за мной, рядом бежала Лу.

– Папа?

– Не знаю. Куда-нибудь. – Я перевел дыхание и попытался улыбнуться. – Просто прогуляемся.

Судя по ней, гулять ей не хотелось. Но она не возражала, а лишь молча ухватилась за мою руку. Готовая пойти за мной куда угодно.

Я снова двинулся вперед, шагая широко, по-взрослому.

Мне нужен воздух. Надо выкинуть из головы все мысли. Выкинуть тоску по всем. Просто ждать.

Анна. Огюст.

Ждать.

– Ты так быстро идешь, – пожаловалась Лу.

– Прости, – спохватился я.

И потянул ее за собой к выходу.

Сигне

Сейчас несложно разузнать, где ты живешь. Кое-что теперь намного проще, а Магнус, по всей видимости, и не старается скрываться: его адрес указан сразу на нескольких страницах в интернете.

Я сверилась с морскими картами, у меня все они есть, я немало морей избороздила. Отшвартовавшись, я завела двигатель и по черной неподвижной воде двинулась прочь, удаляясь от Рингфьордена.

Кажется, лед дает о себе знать. «Синева» словно отяжелела, центр тяжести сместился, и я это ощущаю. Как будто мой собственный центр тяжести тоже изменился. Такое чувство, будто яхта дала осадку, но ведь такого быть не может, сотня-другая килограммов – ничто по сравнению с весом яхты, ведь сама-то она весит три с половиной тонны, так что вряд ли что-то изменилось.

Пальцы ломило, боль вгрызалась в кости – это возвращалось тепло, я надела перчатки, толстые вязаные перчатки, их еще мама связала, она несколько месяцев с этими перчатками мучилась, на моей памяти мама вообще больше не вязала. Перчатки эти и воду переборют, и ветер, к тому же шерсть согревает, даже если ее намочить.

Я поставила ногу на педаль газа и медленно надавила. Двигатель набирал обороты. Ничего, он выдержит, парус я ставить не стану, обойдусь железным парусом – мотором. Ночь выдалась тихой, море мирно поблескивало, а мне все равно надо смыться отсюда, да побыстрее, пока не обнаружили, что я тут наделала.

По мере того как я приближалась к морю, горы становились ниже, мне запомнилось, что фьорд этот длинный, прежде путь до моря казался нескончаемым, таким, что за день не преодолеешь, помню, так я раньше и думала, хотя только и мечтала добраться до моря и улизнуть отсюда.

Для некоторых горы – словно одеяло, им накрываешься, натягиваешь на себя и успокаиваешься. Вот и Магнус был такой, говорил, что горы приносят ему спокойствие, а я не понимала, как это, они тянулись ко мне, еще ребенком чувствовала я их тяжесть, их вес.

Лишь наверху это ощущение отпускало меня, папа водил меня в горы с самого моего раннего детства, только мы с ним вдвоем, мы поднимались к леднику, к водопаду Две Сестры, и там, на высоте, я, да и папа тоже – мы оба могли дышать.

Если бы это зависело от меня, мы бы каждый день гулять ходили, только мы вдвоем, я и папа, он останавливался и показывал мне растения, насекомых и животных, выискивал на земле крошечных существ, показывал мне птиц – крошечные точки на небе, которых без него мне бы нипочем не разглядеть.

Мы поднимались в горы, следуя за рекой.

Папа обожал нашу реку, Брейо, это она привела его сюда. Он приехал в Рингфьорден юным студентом, приехал писать диссертацию, посвященную обыкновенной жемчужнице, Margaritafera margaritafera, скромному пресноводному моллюску, обитающему на речном дне, среди камней и гальки. Личинка паразитирует в жабрах и плавниках лосося и форели, а взрослые особи существуют за счет микроорганизмов: они фильтруют воду и таким образом очищают реку для всех остальных, кто живет в ней. Так рассказывал мне папа.

– Это крошечное существо может несколько сотен лет прожить, – говорил папа, и глаза у него горели, – ты только представь, Сигне. Однажды родившись, оно живет дольше человека. Незаменимое.

Впервые приехав в нашу деревню, папа поселился в отеле и уже на второй день за завтраком обратил внимание на Ирис, дочку владельца отеля, а она обратила внимание на него. Вскоре они уже стали парочкой, их звали Бьёрн и Ирис, и я помню, какими прекрасными казались мне их имена: Бьёрн, медведь, большой, сильный зверь, уверенно шагающий по свету, и Ирис – нежный, хрупкий цветок, цепляющийся корнями за то место, где вырос. Хотя правильней наоборот: ему следовало бы носить ее имя, а ей – его.

Сначала чувства их были красивыми, в первое время, первые годы, но потом подурнели, и нет в мире ничего уродливее того, что когда-то было красивым.

Ненависть, пробудившаяся в папе, осталась с ним на всю жизнь. Он никогда не простил маму за то, что она отняла у него реку.

Кажется, я знаю, когда это началось, по крайней мере, знаю, когда это началось для меня, но, возможно, они обсуждали планы по строительству и раньше, долго, поздними ночами, сердито перешептываясь, чтобы не разбудить меня, наверняка так оно и было, но я помню лишь тот день, когда она пришла домой и объявила, что план строительства утвержден.

Помню, папа тогда работал над статьей и старался дописать ее в срок, потому он сидел на веранде, склонившись к пишущей машинке, ему нравилось работать там, на свежем воздухе. Я завидовала, что у него есть такая машинка, завидовала всему, что он печатает на ней, словам и предложениям, ложащимся на бумагу, темпу, в каком пальцы бегали по клавишам, буквам, отпечатавшимся на листе. И теперь я забралась к нему на колени и сказала, что тоже хочу попечатать. Он разрешил мне, как обычно разрешал, но, когда печатала я, темп получался другой, звук не наполнял комнаты, буквы не складывались в предложения, и все это занимало столько времени, я тогда едва научилась составлять слова из букв и целую вечность водила указательным пальцем над клавиатурой, выискивая нужную клавишу.

К тому же коленки у папы были жесткие, а ноги неудобные. Он вытянул их вперед, так что получилась горка, и я с нее скатывалась. И все же, стараясь удержаться, я набивала пальцем буквы.

– Ну хватит, – сказал он наконец, – попечатала и будет. Мне работать надо.

– Нет, – запротестовала я, – я хочу рассказ написать.

– Нет уж, хватит, – сказал папа.

– Нет! – уперлась я.

Однако он приподнял меня и, поставив на пол, быстро обнял, будто извиняясь, а я вцепилась в него и, хотя щетина у него на щеках кололась, не хотела отпускать.

– Пусти, Сигне.

– Хочу рассказ написать, – сказала я.

– Послушай… – начал было он.

– ХОЧУ ПЕЧАТАТЬ ВМЕСТЕ С ТОБОЙ! – выкрикнула я прямо ему в ухо.

– Ай! Сигне!

Он решительно отстранился от меня.

– Прямо в ухо кричать нельзя.

– ЭТО ЕЩЕ ПОЧЕМУ?

– Человек может оглохнуть. Ухо – орган нежный, и его надо беречь. Достаточно одного-единственного громкого звука, чтобы разрушить ухо. Твой слух сейчас очень хороший, лучше он не станет. Береги слух. И собственный, и чужой.

– А-а…

Папа повернулся к столу и взял лист бумаги и карандаш.

– Вот, держи. Напиши мне тут что-нибудь, – сказал он, – а потом вместе посмотрим.

– Что написать?

– Опиши то, что видишь.

Я не двинулась с места.

– Там на кормушке синицы, – сказал он, – напиши про них. Какие они, чем питаются, как им живется сейчас, весной.

– Зачем?

– А я тебе потом их латинские названия скажу.

Я засела за работу. В тот день я составила несколько списков: перечисляла мелких животных, обитающих в шхерах, морских птиц, сорняки в саду, насекомых у ручья, но списки составлялись медленно, и я все сильнее завидовала папе – у него-то есть пишущая машинка. Вот бы и мне такую, думала я, я бы тогда столько же успела написать, сколько он, и печатала бы так же быстро и напористо, всю природу собрала бы на одной страничке, совсем как папа, и, возможно, однажды написанное мною даже издадут, ведь папины-то тексты печатают, они возвращаются к нам в толстых журналах, где их читают все кому не лень.

Латинские названия он мне так и не сказал, потому что пришло время ужинать, домой вернулась мама, и вернулась она с новостями.

Она сообщила об этом за десертом, преподнесла новость так, словно это ее нам надо было съесть с кремом.

– Сегодня все наконец решилось, – сказала она, – Брейо пустят по трубам.

Смысла фразы я тогда не поняла, но видела, что мама улыбается, а значит, думает, что идея хорошая, хотя, сказав это, она умолкла, и я догадалась, что она сомневается: а вдруг папа не разделит ее радости?

– Что? – переспросил он, как будто не расслышав, и положил ложку на тарелку, хотя на ложке еще оставалось полно крема и яблочного варенья.

– План утвердили, – сказала мама.

– Но администрация муниципалитета хотела обсудить его только на следующем собрании.

– Мы уже сегодня все решили.

– Ты что-то путаешь.

– Бьёрн, все лишь об этом и мечтают.

Папа вскочил. Тарелки на столе звякнули. Папа закричал что-то, он выкрикивал бранные слова, те, что мне произносить запрещалось.

А мама говорила спокойно, тем же голосом, каким порой разговаривала со мной.

– Местные жители с двадцатых годов этого добивались.

– Они что, не соображают, чем обладают? – воскликнул он. – Что такое река?

– Еще как соображают. Река – это потрясающий шанс. Новая жизнь для Рингфьордена.

– Новая жизнь?! – он выплюнул эти слова так, будто его от них тошнило.

Мама говорила еще что-то, по-прежнему спокойно.

Отвечая, папа старался взять себя в руки, но не получалось. И тогда мамин голос тоже зазвенел. Они бросались друг в друга словами, все быстрее, все громче.

Крем в десерте вышел в тот вечер какой-то странный, чересчур плотный, похожий на масло. Наверное, Эльсе, домработница, забылась и взбивала его слишком долго, он не проглатывался, а обволакивал вязкой пленкой рот, и я встала, не поблагодарив за ужин, потому что мама с папой все равно бы не услышали, они упивались ссорой.

Они не заметили, что я ушла, что я даже десерт не доела.

Я прошла через столовую в гостиную, но крики все преследовали меня, я открыла дверь на веранду в надежде, что услышу пение птиц или шум волн на фьорде, но ветра не было, а птицы молчали, поэтому голоса родителей доносились и сюда.

Взгляд мой упал на пишущую машинку, папа оставил ее здесь. Светило солнце, и я провела пальцем по теплому металлу.

Здесь меня было не видно и не слышно, и я уселась за стол. На стуле папа оставил плед, защиту от весеннего ветра, я завернулась в него и склонилась к машинке.

Занеся над клавишами руки, я выставила указательные пальцы. «Ф» стояла рядом с «ы», «к» и «е» располагались в ряд, «я» была внизу слева, словно именно там алфавит и заканчивался.

Напишу рассказ, решила я, рассказ про эльфов и принцесс, красочный, красивый, покажу его в школе, и все восхитятся, или никому не покажу, а буду втайне дописывать и в юном возрасте прославлюсь, эта история принесет мне успех и известность.

Я решила написать рассказ, но писать умела лишь о том, что вижу собственными глазами. Это и сейчас так. Я умею писать лишь о том, что слышу собственными ушами, а крики тогда становились все громче, они били мне в лицо, подобно ветру, бризу, буре, они пробивались сквозь дверь веранды, и ничего больше в голову не приходило.

Гидростанция, написала я.

Постояльцы, написала я.

Будущее, написала я.

– Пресноводная жемчужница вымрет! – закричал папа.

Вымирать, быстро напечатала я. Вымирает, вымрет, вымерла.

– И оляпка тоже! Они откладывают яйца на берегу!

Оляпка, оляпки, оляпке, оляпку, оляпкой, об оляпке.

– Это всего лишь вода! – кричала мама. – Но она может давать электричество, может давать рабочие места. Может оживить нашу деревню.

– Ты только про отель думаешь! – выкрикнул папа.

– Этот отель нас кормит, забыл? Отель, а не твои статьи, за которые ничего не платят.

– Но это же Брейо!

– Это просто вода.

Вода, написала я, воды, воде, воды.

Нет. Воду.

Никто не слышал, как я пишу, как стремительно стучу по клавишам, как быстро я вдруг научилась находить буквы.

Давид

Мы вышли за ограду. Я вывел Лу на шоссе. Здесь ощущался едва заметный ветерок. Меня тянуло прочь, тянуло шагать широкими шагами. Но Лу изо всех сил вцепилась в мою руку. Другая рука у нее была свободна. Ей бы и той рукой ухватиться за кого-нибудь. Кроме шарканья детских ног, тишину ничто не нарушало.

– Можешь побыстрей идти? – спросил я.

– Конечно.

Но шагала она так же медленно. Еле ноги волочила. И ни слова не говорила.

Раньше она бы заупрямилась. Кричала бы. И вопила.

– Ты хоть скажи что-нибудь, – попросил я.

– Что?

– Ты же не любишь ходить, верно?

– Почему, люблю.

– Нет, ты терпеть не можешь ходить.

– Неправда.

Она прибавила ходу и теперь почти бежала.

– Да ты особо не беги, – сказал я, чувствуя себя последним мерзавцем, – мы ведь просто прогуляться вышли, так? Просто чтобы хоть чем-нибудь себя занять. Ненадолго.

– На сколько?

– Всего на минутку.

Определять время Лу не умела и не знала, что минута – это когда медленно досчитаешь до шестидесяти, минута – это всего ничего. Иногда я и сам удивлялся ее легковерию.

От этого мне сделалось еще паршивее. Не оттого, что я ее обманул, а оттого, насколько это легко.

Но возвращаться в тесный, пропахший потом лагерь не было сил. Здесь, на дороге, мы, по крайней мере, двигались. И могли делать вид, будто у нас есть цель. Однако на самом деле вокруг даже взгляду не за что было зацепиться. Разве что за невысокий лесистый холмик. Больше похожий на кряж. Словно большая кочка посреди равнины.

Странный пригорок.

– А минута уже прошла? – чуть погодя спросила Лу.

– Скоро пройдет.

– У меня губы соленые. – Лу провела языком по верхней губе.

– Соль – это полезно, – сказал я.

Я скучал по соли. Тосковал по горам и морю.

Здесь воздух был сухим. Землистым, почти как в пустыне. Оседал в носу. Несвежий. А дома воздух был соленый.

Соль очищает. Продлевает жизнь. В соли еда может храниться целую вечность. Если промыть соленой водой рану, то хоть и больно будет, но рана очистится, мало на земле веществ чище соли.

Из-за соли даже войны случались.

Для меня соль была работой. И работу мою я любил. Я нашел ее, когда родилась Лу. С учебой пришлось завязать, надо было зарабатывать. Какая уж там учеба.

Я никогда не думал, что останусь в Аржелесе. Был уверен, что уеду. С самого детства я завидовал приезжающим и уезжающим каждое лето туристам. Мы, местные, терялись среди них. Они гигантскими порциями поедали муль-фрит и дочерна загорали на пляже, а потом уезжали восвояси вместе со своими надувными матрасами, шляпами и запахом крема для загара.

Однако в последние годы туристов не было. Словно какой-то кран закрутили. Они исчезли. И мне тоже хотелось исчезнуть. Подальше от брошенных ресторанов, опустевшей торговой улочки, аттракционов, ржавеющих от брызг воды в подступающем все ближе море, сдутого батутного городка и заросшего поля для мини-гольфа.

Они исчезли. А я остался. С Анной, с Лу, а потом и с Огюстом. В тесной квартирке, где в подвал все чаще просачивалась вода. Но работа не уставала меня радовать. Опреснительные сооружения находились в самом конце променада. Прежде тут были только поросшие травой дюны да прокат шезлонгов, особой популярностью не пользующийся, потому что место это было самое ветреное. Но и самое красивое, хотя замечали это лишь те, кому не лень было, не обращая внимания на ветер, поднять голову.

Мне с работой повезло. Тома, мой начальник, был папиным приятелем, и мы с ним отлично ладили. И сама работа была хорошая. Шумноватая, но хорошая. От гула турбин нас защищали наушники. Я каждый день погружался в соль, и запах ее мне нравился. Но нашей задачей было избавиться от соли.

Мы контролировали устройство, загоняющее морскую воду в турбины, где соль методом обратного осмоса отделялась от воды, так что с другой стороны вытекала чудесная чистая вода.

«Опреснение – это будущее», – говорил Томá.

Он рассказывал о других странах, о Флориде и об Испании, где таких опреснительных установок много. Именно они очищают воду для орошения неумолимо растущей пустыни.

Но шли дни, и Тома все сильнее тревожился: опреснитель все чаще ломался, а новых запчастей нам не присылали. И воды, которую мы производили, недоставало. Опреснитель был маленький, и обходилась наша вода недешево. А когда в Испании начались беспорядки из-за реки Эбро, опреснительные сооружения там разрушили; страна раскололась на два лагеря, и Тома почти утратил сон. Он целыми днями рассказывал о Европейском союзе. О временах, когда все в Европе были заодно. О том, как все развалилось. Каждый день он рассказывал о новых конфликтах. Сам я давно махнул на все это рукой. Я давно бросил смотреть новости: если им верить, выходило, что все уже передрались со всеми: север с югом, водные страны – с засушливыми. И внутри стран тоже. Как в Испании, например.

«Те, кому есть, что защищать, забывают обо всем остальном, – говорил Тома, – тут уж каждая страна за себя. И все пекутся только о своих».

Но его разговоры не помогали, и то, что я его слушал, тоже. Мы работали, выбиваясь из сил, но и это не спасало. Как и то, что Франция одобрила строительство трех новых опреснителей.

Иногда все происходит стремительно. Сегодня ты просыпаешься от будильника, завтракаешь, идешь на работу, ссоришься, смеешься, занимаешься любовью, моешь посуду, переживаешь, как бы деньги не кончились до конца месяца… Не думаешь о том, что все вокруг может взять и исчезнуть. Даже если знаешь, что в мире все меняется. Даже если видишь это, когда смотришь на градусник. Ты не думаешь об этом до того самого утра, когда будит тебя не будильник, а крики. Пламя добралось до твоего города, до твоего дома, до твоей кровати, до тех, кого ты любишь. Вокруг бушует пожар, твое постельное белье пылает, от подушки валит дым, и тебе остается лишь бежать.

«Соль – это смерть, – говорил Тома, – соль убивает».

В самом конце, незадолго до того, как мы бросили все и бежали, я часто брал у него старую пластиковую моторку и выходил один в море. Анне я говорил, что иду на рыбалку, хотя сейчас редко ловилось что-то путное. Вернувшись к причалу, я выходил из лодки и стоял на берегу, у моря, уровень которого медленно и неумолимо поднимается, и вспоминал слова Тома. Соль – это смерть. Это море – смерть. Оно наступает, оно несет соль дальше. Я закрывал глаза и молил Бога, в которого не верил, о том, чтобы, когда я снова их открою и опущу руку в воду, море изменилось бы. Чтобы когда я суну пальцы в рот, они оказались безвкусными, как пресная вода. Вкуса не было бы – никакого, совсем.

Иногда я стоял так долго. Очень долго. Но облизнуть палец так и не решился. Ограничивался надеждой. Что наступающее на нас море однажды станет пресным.

Я сильнее стиснул ручонку Лу – удостоверился, что Лу рядом. Мы уже прошли порядочно. Я обернулся. Ограда лагеря виднелась далеко позади.

– Смотри, – сказал я Лу, – тут неплохо. – Я показал налево, где начиналась проселочная дорога, по обочинам которой росли высокие деревья. Мы свернули на нее и зашагали под деревьями. Здесь было на пару градусов прохладнее.

Лу, похоже, это почувствовала и приободрилась, потому что даже зашагала быстрее. Дорога сделала еще один поворот, я обернулся – шоссе отсюда было уже не видать. А впереди показался очередной поворот. Хорошо, что тут, кроме нас, никого нет. Что тут ничто не напоминает о лагере беженцев. Что можно вообразить, будто мы, обычные отец и дочь, просто гуляем по обычной дороге в обычном мире. Как прежде.

Мы шли минут пять, миновали несколько каменных домиков, небольшую ферму. Дважды по пути нам попадались и люди. Пожилая женщина грузила в машину большую шкатулку для швейных принадлежностей. Какой-то старик снимал с дерева качели. Они явно собирались уезжать, наверное, решили перебраться на север, как все остальные.

Другие дома пустовали.

Отсюда тоже все разъехались, оставив лишь свидетельства собственного существования. Когда-то кем-то выбранные шторы, садовую мебель, на которой кто-то когда-то сидел, грабли, оставлявшие на гравии причудливые полоски, трубы, откуда прежде шел дым, площадку для петанка, где когда-то перекатывались по песку шары.

Здесь я вполне мог бы жить, думал я, хотя отсюда далеко до моря.

Здесь, возле этой дороги, я мог бы жить, здесь мог бы обосноваться.

Перед нами возник еще один дом, последний, сразу за ним начиналась роща. Не особо большой и роскошный, по сравнению с нашей квартирой, дом этот, однако же, смахивал на дворец.

Дом, похоже, давно стоял нежилым, а может, жильцам недосуг было привести его в порядок. Во дворе желтела сухая трава, краска на двери облупилась. На окнах ставни.

Возле дома я заметил крышку старомодного бака для дождевой воды. На крышке ржавел висячий замок. Бак, похоже, был таким же старым, как и сам дом. Интересно, сохранилась ли в нем вода?

Лу вошла в увядающий сад. Когда-то здесь было настоящее буйство растений. Сейчас яблони высохли, а листья на ветках пожелтели.

Дверь одного из сараев стояла настежь – наверное, ее ветром распахнуло. Лу подошла к сараю и прикрыла дверь, а после повернулась и показала куда-то в сторону.

– Это что?

Сбоку, в глубине сада, под темными деревьями, стояло нечто высокое и большое, накрытое зеленым брезентом. Сооружение было длинное, вытянутое, и с обеих сторон что-то торчало. Внизу, на земле, я разглядел нечто вроде подставки.

Лу потянула меня за руку.

– Пошли посмотрим.

Брезент, грязный и потертый, держался тем не менее прочно, а кое-где был привязан полинявшими от солнца веревками – зелеными, синими и серо-белыми, крест-накрест. Некоторые их них – похоже, хлопчатобумажные или пеньковые – почти сгнили. А вот синтетические почти все выдюжили.

Кое-где под веревки набились листья. В листьях, словно в крошечных кармашках, приютилась земля, куда упали семена. Из них выросли хилые растеньица. И растеньица эти в свою очередь высохли и погибли от зноя.

Мы подошли ближе. Я провел рукой по брезенту, стараясь на ощупь определить, что под ним спрятано.

Брезент оказался мягким, словно под ним ничего не было, но затем пальцы наткнулись на что-то твердое. Это что, балка? Я вытянул руку наверх. Балка под брезентом уперлась в другую балку, а на них лежало нечто массивное и тяжелое. И тут меня осенило.

– Это же лодка, – сказал я.

Лодка на стойке. В саду, за много миль от моря.

Похоже, большая.

Я отошел назад и шагами измерил ее длину.

Метров десять, не меньше.

И высокая. От киля до крыши каюты навскидку три метра.

– Давай откроем ее? – предложила Лу.

Один за другим я развязывал жесткие узлы, словно затянутые ветром и погодой.

Лу мне помогала, но большинство узлов оказались ей не под силу. Разрезать веревки было нечем, да к тому же мне не хотелось ничего портить. Мы только посмотрим на лодку и опять ее накроем. Посмотрим – и все. Никто и не заметит.

Развязав веревки, я тщательно скручивал их в большие мотки и складывал на сухую траву.

Лу принялась сортировать их по цвету. Отдельно голубые, отдельно зеленые. В конце концов она сказала, что веревок всего семь.

Кожа на пальцах потрескалась, ладони онемели, но узлы я все же победил. Теперь куски брезента – четыре штуки – ничто не держало. Я дернул за края. Брезент, шурша, сполз вниз и упал на землю.

Это оказалась яхта. Мачта лежала на крыше каюты. Корпус был темно-синим, как вечернее море, по каждому борту четыре иллюминатора.

Яхта стояла на стойке из некрашеных балок, выглядела конструкция кустарной, но крепкой.

На двух поставленных вертикально обрубках бревен с полметра высотой лежала приставная лесенка.

Я вытащил ее. Краска с алюминия сошла, но сама лесенка осталась целой и неповрежденной. Я воткнул ее в землю, прислонив к яхте.

– Ты что, внутрь полезешь? – удивилась Лу.

– А почему бы и нет? – спросил я.

– А можно?

Я улыбнулся.

– А тут есть кого спросить?

Лу огляделась.

– Нет.

– Что скажешь – слазить мне внутрь?

– Не знаю. Ты же решаешь.

– Ты тоже решаешь, – сказал я.

– А-а.

– Так лезть?

– Да. Если хочешь.

Я чуть сдвинул лестницу, увеличив угол. И поставил ногу на первую ступеньку.

Потом на вторую.

И на третью.

Стойка, на которой располагалась яхта, возмутилась. И вся конструкция едва заметно качнулась. Я замер.

– Папа?

Может, она только с виду прочная? А может, равновесие нарушилось? Я сделал еще шаг.

– Папа, может, все-таки не надо?

– Да все в порядке, – успокоил я.

Но я зря так сказал: я чувствовал, как стойка жалобно окликается на каждый мой шаг, словно готовясь вот-вот обрушиться.

– Папа!

– Ладно. Ладно.

Я спустился вниз. Взял лестницу и переставил ее к корме. Там была приделана лестница для купания, и моя приставная лестница стала ее продолжением – я словно поднимался на борт с самого дна морского. Я снова попробовал забраться наверх, и на этот раз дело пошло лучше, стойка больше не шаталась. Чтобы окончательно в этом удостовериться, я поднялся еще на пару ступенек.

Нет, ничего не качалось, все было прочным и надежным.

Я спрыгнул на землю и протянул руки Лу.

– Давай, лезь первой, а я сзади, подстрахую тебя.

Она не ответила, но робко посмотрела на лестницу.

– Пойдем, – я кивнул на яхту, – это как лестница на горку… дома. Только чуть подлиннее, к тому же я полезу сзади.

Лу вздохнула, посмотрела на яхту, перевела взгляд на лестницу и встала на нижнюю ступеньку.

– Вот молодец, Лу.

Лу поднималась передо мной, а я страховал ее, ухватившись руками за лестницу. Я смотрел ей в затылок, маленький, загорелый и по-прежнему грязноватый. Я и не заметил, что она, принимая душ, так и не смыла до конца грязь. Жаль, помочь ей было некому.

Иногда я жалел, что она не мальчик. Так все было бы проще.

Лу полезла быстрее. Чтобы не отставать, мне пришлось поднапрячься. Лу решительно карабкалась наверх, как и полагается ребенку, будь то мальчик или девочка. Сперва поднимала правую ногу, потом ставила на ту же перекладину левую, чтобы перед следующим шагом обе ноги надежно стояли рядом.

Наконец она добралась до верха. Через перила перебраться ей было сложно, но я подсадил ее под попу.

Стоя на палубе, она улыбнулась.

– Я первая!

– Да, ты первая.

Я перелез через перила следом за ней и огляделся.

С каждой стороны – скамейка, посредине – румпель.

Закрытый дверью вход, в двери – замочная скважина.

Еще одна замочная скважина – наверняка зажигание, а на полу – измерительные приборы и рычаги газа и переключения передач.

И прохладный бриз. Здесь, на высоте, еще дул ветер.

Пол и скамьи в рубке были деревянными, на вид совсем сухими, серыми и растрескавшимися. По ним бы лаком пройтись или морилкой.

А вот деревянный золотистый румпель выдержал и по-прежнему весело поблескивал.

Я встал перед румпелем, ухватился за него одной рукой. По-моряцки расставив ноги, прикрыл ладонью глаза и будто бы всмотрелся в море.

– Эй там, на корабле!

Лу, чей смех я теперь так редко слышал, рассмеялась.

– Земля прямо по курсу! Видишь? – спросил я голосом бывалого морского волка.

– Нет, – сказала она, – никакая там не земля.

– Точно. Нет там никакой земли. Только море. Насколько хватает глаз. И волны. Здоровенные волны!

– Это шторм! – воскликнула Лу.

– Спокойствие! – сказал я. – Капитан умело проведет вас через бури и опасности!

– Капитан – это ты?

– Разумеется… О, ты только погляди! Пиратский корабль!

Мы плыли по морю. Вступали в схватки. Встретили дельфинов и русалку. Лу вопила, махала руками, хваталась за румпель. Громко смеялась.

Вскоре ей тоже захотелось быть капитаном. А я стал послушным, но туповатым матросом. Ей приходилось мне все объяснять, и это ее веселило еще сильнее. Потому что матрос все путал, не различал право и лево, штирборт и бакборт и всего боялся, особенно пиратов.

И тем не менее мы победили: волшебным образом спаслись, оседлав двух дельфинов. А еще благодаря Лу.

– Это все благодаря вашей смекалке, капитан, и героизму, – торжественно объявил я.

– Смекалке?

– То есть находчивости, – пояснил я, – ты – находчивый капитан.

Мы играли с час, а может, и два. Там, на продуваемой ветром палубе, в тени деревьев, мне и дышалось легко.

Но Лу все чаще поглядывала на запертую дверь.

– А можно ее открыть?

– Нет. – Я покачал головой.

Однако она не сдавалась.

– Надо ее открыть, – сказала она чуть погодя и постучала по дверце. – Давай ты ее сломаешь?

– Чужие вещи нельзя ломать, – сказал я.

– Ох. Ну ладно. – Она скорчила расстроенную рожицу и задумалась. – Но ведь тут никого нет?

Лу так редко о чем-то просила. И редко не поддавалась на уговоры.

– Ладно, – согласился я, – давай поищем ключ.

– Где?

Я махнул рукой:

– В доме.

– Но ведь дом тоже заперт?

– Что-то нам, наверное, все же придется сломать, – сказал я, – иначе не получится.

– Мы никому не скажем, – тихо проговорила она.

Я рассмеялся.

Мы разбили окно с другой стороны дома. И влезли в комнату, оказавшуюся гостиной.

Сперва я крался, но потом одумался и зашагал обычными шагами. Здесь можно топать сколько хочешь, нас все равно никто не слышит.

Обставлены комнаты были просто, без изысков. Украшений мало, разве что набитый книгами шкаф в гостиной да фотография заснеженной горы на берегу фьорда.

Те, кто тут жил, похоже, уехали, почти ничего не забрав. Наверное, взяли лишь одежду и самое необходимое.

Я вдруг почувствовал себя так, будто вторгся в чью-то жизнь. Быстро прошел через весь дом и вышел в коридор.

На стене висел шкафчик для ключей. Только и всего. Все, как полагается. Шкафчик был похож на маленькую пляжную кабинку для переодевания – в желто-белую полоску, такие старомодные кабинки до сих пор на берегу попадаются.

У нас с Анной ключи то и дело куда-то девались. Мы все твердили, что надо бы хранить их в каком-нибудь постоянном месте, но в каком, так и не решили. Я купил пару крючков, однако так их и не прибил. Мы не сошлись во мнении, где их повесить и надо ли вбить крючки прямо в стенку или сперва вогнать туда дюбеля.

Такие мелочи нам давались плохо. Вообще-то я довольно рукастый, но дело не в этом. Все время делать выбор, да еще и вместе – вот что было сложно. Даже когда дело касалось обычных крючков для ключей.

А вот в этом доме ключи висели аккуратными рядами. И какой из ключей мне нужен, я догадался сразу же. Маленький ключик на синей ленточке, привязанной к большой пробке. Ну разумеется. Ключ со спасательным кругом.

Пока я возился с дверью, Лу стояла рядом, пожалуй, даже чересчур близко, и дышала мне в ухо. Я ковырялся в замке. Налегал что было сил.

– Посиди на скамейке, – сказал я.

– Но оттуда не видно.

– Потом посмотришь.

Я снова подналег и надавил, одновременно резко и мягко. И ключ наконец повернулся.

Присмотревшись, я понял, что крыша над входом раздвижная и, чтобы открыть створки двери, ее надо сдвинуть назад.

Одну из створок заклинило намертво. Словно где-то в деревянных досках образовался вакуум. Лу встала и, подойдя вплотную, заглянула внутрь.

– Там внутри тоже сиденья, – сказала она.

– Угу.

– И стол.

Я с силой двинул ногой по створке. Она поддалась, и я наконец оттянул ее наверх.

Лу заглянула внутрь и захлопала в ладоши.

– Так уютненько! – И она принялась кружиться. – Как же уютненько!

Девочки.

Впрочем, она была права. Там и впрямь оказалось уютно. Все миниатюрное, все тщательно продумано и все на своем месте. Каждый предмет можно выдвинуть, разложить, снова убрать и закрепить.

Мы принялись изучать яхту изнутри. Лу ликовала: ей словно подарили кукольный домик.

Из одного шкафчика она вытащила чашки и тарелки, голубые с синей надписью.

– Что тут написано?

– Navigare vivere est[4], – прочитал я.

– А что это значит?

– Это на латыни… Что-то про плавать, про море. Что это и есть жизнь. Море – это жизнь. Вот, наверное, как… Да, по-моему, так. Море – это жизнь.

Ух ты, какой я молодец!

– Море – это жизнь! – радостно рассмеялась Лу.

С этим смехом ничто не сравнится, я ради него на что угодно готов.

Увидев, что стол можно опустить, так что он будет вровень с сиденьями вокруг, Лу пришла в неописуемый восторг.

– Смотри, получилось ровно!

А еще она нашла матрас – его клали на стол, так что стол и сиденья превращались в кровать.

– Я тут буду спать.

– Нельзя же спать на столе?

– Можно. А ты спи вон там, – она показала на форпик, – или в туалете.

Между салоном и форпиком располагался маленький туалет.

– Мне что, и правда спать в туалете?

– Ага!

От жары Лу вспотела и раскраснелась. Выбившиеся из косичек прядки лезли ей в глаза, но она, не обращая внимания, лишь время от времени отводила их в сторону.

– Да там же места нет.

– Будешь всю ночь сидеть на унитазе.

– Как капитан прикажет, – кивнул я.

Позже, когда солнце уже начало опускаться, мы уселись друг напротив друга в рубке. Ноги у Лу не доставали до пола, и она принялась болтать ими.

Лу провела рукой по деревянной скамье. И задумалась.

– Смотри, я глажу лодочку.

– Ей небось нравится.

Лу погладила снова, словно лаская скамейку. Но потом вдруг вздрогнула.

– Ой!

Она протянула мне правую ручку, маленькую и бледную. В большом пальце виднелась здоровенная заноза.

– Больно!

Я присмотрелся. Заноза засела глубоко.

– Вытащи! – завопила Лу.

– Мне тут нечем. Нужен пинцет.

– Вытащи!

– Давай возвращаться. Зайдем в медпункт. Там у них есть все, что нужно.

– Не хочу! Вытащи сейчас!

– Лу, спускаемся. Тебе придется с лестницы спуститься.

– Нет!

Я уговаривал.

Улещал и хитрил.

В конце концов она начала карабкаться вниз по лестнице, но правой рукой старалась ничего не касаться и все время причитала.

– Ну брось, совсем крошечная заноза, – успокаивал я.

– Огромная! Огромная!

Не накрыв лодку брезентом, мы вышли на дорогу. Лу начала браниться. Дурацкая лодка. Она сюда ни за что на свете больше не вернется. И вообще ненавидит эту лодку.

– Поганая лодка.

– Лодка же не виновата, – сказал я, – за ней просто никто не ухаживал. Мы с тобой поищем и, может, найдем масло и покроем им скамейки. Или лаком. Возможно, в сарайчике что-нибудь такое хранится. Тогда и заноз не будет, а скамейка станет гладкой-гладкой.

Идея мне понравилась, я и сам это заметил. Мне захотелось опять сюда прийти и заняться лодкой. А вот Лу не хотелось.

Она без умолку хныкала. Еле ноги переставляла. То и дело останавливалась и просила подождать, но, когда я замедлял шаг и как можно ласковее звал ее, не двигалась с места. Стояла и смотрела на меня.

Я вынужден был возвращаться и тянуть ее за собой. Брал я ее за левую руку, потому что правую она с несчастным видом отводила в сторону. И непрестанно повторяла, как ей больно, причем все громче и громче.

– На ручки! Понеси меня!

Тут уж я разозлился. Ну хватит, довольно. Я поглубже вздохнул, словно надеясь, что воздух, попав в легкие, успокоит меня. Зря надеялся. Кровь бросилась мне в лицо, сердце заколотилось, а Лу все никак не замолкала.

– Лу, пожалуйста. Ты же большая девочка. Должна сама идти.

Сказал я это тихо, но как бы напирая на слова. Не подействовало.

Пришлось прибегнуть ко всем известным мне уловкам. Впрочем, их у меня не особо много.

Сперва я взмолился:

– Дружочек, прошу тебя. Успокойся и пойдем.

Затем я перешел к приказам:

– Лу. Ну хватит, прекращай. Я тебя не потащу. Ногами, живо.

Потом настал черед угроз:

– Если ты сейчас же не сдвинешься с места, ужина не жди. Я его сам съем. И свое съем, и твое.

Я пригрозил, что спать она ляжет голодной, да-да, ужасно голодной. Если она сейчас же не прекратит капризничать и не будет себя вести, как большая девочка. А то канючит, как малыш-несмышленыш.

Дальше я опять вернулся к уговорам:

– Если сейчас пойдешь, я тебе свой ужин тоже отдам. Весь. И за себя съешь, и за меня.

Но все без толку. В конце концов я взвалил ее на спину. Она добилась своего. Ногами Лу обхватила мне живот – такая она стала высокая.

– Я тащу тебя, – сказал я, – только потому, что у тебя в пальце маленькая заноза.

– Не в пальце, – захныкала она, – а в руке.

И я потащил ее дальше. Как рюкзак на спине. Тяжелый и бесформенный. Ужасно потный, горячий и грязный. И она все ныла и ныла.

От ее нытья хотелось руки на себя наложить. И лучше не на себя, а еще на кого-нибудь.

Так то-оненько, гнусаво: ууууууу-хууууу-хуууу…

Лу уже давно так себя не вела. Несколько месяцев. С того самого дня, как мы бежали из Аржелеса, с того дня, когда наш город и наш дом перестали существовать, она так себя не вела.

Как ребенок.

Сигне

Я наконец-то вижу, как море встречается с небом, а небо посветлело, значит, совсем скоро за моей спиной, из-за гор на востоке, встанет солнце. Я двигаюсь вперед, держу курс в открытое море, жду ветра, поглядываю на приборы. Бак полон, топлива надолго хватит, а через несколько часов я наверняка дождусь ветра, и он мне поможет.

Я сжимаю штурвал, ощущаю его гладкое, отполированное дерево, мне приходится самой управлять яхтой, ветра почти нет, поэтому под парусом не пойдешь. По корме у меня шхеры, и я беру курс на юго-запад. Возможно, сейчас уже все вскрылось, они обнаружили, что случилось в порту, увидели плавающий во фьорде лед, возможно, они его заметили, как и мое исчезновение. Они все поймут – компания, полиция, Магнус, вот только будет уже поздно, я к тому моменту уйду далеко в море.

Чувство движения – лучшее, что дает яхта. Знание, что до цели ты доберешься, но когда именно, неясно, понимание, что цель у тебя есть, но ты ее еще не достиг.

В сумраке я разглядела двенадцать упаковок со льдом. Я занесла их в салон, положила на обитые красной шерстяной тканью сиденья. Тут стало тесновато, но к плите и приборам пробраться можно, а спать буду на форпике, однако попозже, не сейчас, не в море.

Наступило утро, и ветер разгулялся, легкий, предвещающий лето юго-восточный ветер. Я подняла парус, и ветер ухватился за него. Вот так оно и должно быть, и никак иначе, я подняла сервокомпенсатор – как же хорошо, что у меня вместо автопилота сервокомпенсатор, автопилоты ржавеют в два счета, это вообще автомобильные примочки, а производители рекламируют их так, словно те вечные, словно не требуют ухода, вот только на море нет ничего, что не требовалось бы приводить в порядок. Рано или поздно соль и вода все доконают, подобно тому, как природа рано или поздно побеждает все рукотворное. Я принесла из рубки подушки, положила их на сиденье и, усевшись, подставила лицо солнцу. Горячее, оно покалывало кожу. Я не спала полтора суток и теперь закрыла глаза и на несколько минут отключилась, а проснувшись, быстро огляделась. Других кораблей поблизости не наблюдалось, лишь полоска на востоке, на горизонте, здесь только я одна, можно еще чуть-чуть отдохнуть, а после займусь лодкой, я вполне справляюсь с ней в одиночку, как множество шкиперов до меня, как Джошуа Слокам, первым совершивший одиночную кругосветку. Как ему это удалось – семьдесят четыре тысячи километров без сервокомпенсатора, без навигатора и эхолота? Он вышел в 1895-м, в возрасте пятидесяти одного года, и находился в пути четыре года. Кругосветку он завершил, однако позже все равно погиб в море, потерпел крушение, и яхту его так и не нашли. Может, его «Спрей» до сих пор бороздит мировой океан, может, я повстречаю его, может, разница между нами ограничивается биологическим полом и эпохой, потому что морское одиночество сглаживает большинство различий.

Шкиперский сон – вот что еще нас объединяет, мы спим, вытянувшись на скамейке в рубке, с подветренной стороны, накрывшись пледом, проваливаемся на пять минут в черный омут, потом к нам приходят сновидения, а затем вдруг пробуждение. Я вскакиваю и, стоя на коленях, озираюсь. По-прежнему никаких иных лодок, ни шхер, ни других препятствий, секунды бодрствования призрачны, я снова валюсь на скамейку и возвращаюсь в сон.

Шум моря и ветра притворяется журчанием реки, подо мной – Брейо, я стою на грубо сколоченном из выбеленных солнцем досок мосту, я одновременно ребенок и взрослая, я – это я, какой всегда была, и в пятнадцать, и в тридцать пять, и в пятьдесят, я тороплюсь куда-то, на самолет, мне надо успеть на самолет в Индию, я несколько месяцев проведу на Нармаде, буду бороться против строительства плотины. Из-за этой плотины целые деревни уйдут под воду, тысячи людей потеряют кров, а я стану бороться против бесправия неприкасаемых, это туда я спешу, но перед отъездом нужно проверить чемодан, убедиться, что я все взяла. Чемодан стоит у меня в ногах, я пытаюсь открыть его, но крышку заклинило, чемодан заперт на два замочка, я дергаю крышку, тяну за жесткие кожаные ремни, но они не расстегиваются, я знаю, что самолет вот-вот улетит, это единственный самолет, и тут я вижу, что я босая, а босой до аэропорта мне не дойти, возможно, в чемодане лежит обувь, вот только чемодан не открывается, я поднимаю его и тащу, медленно иду по мосту, потом по дороге к стройке, дорога усыпана острыми камнями, большими и жесткими, они впиваются в ступни, я чуть наклоняюсь вперед, стараюсь не наступать на камни, как же медленно, я двигаюсь чересчур медленно.

Я просыпаюсь, озираюсь по сторонам. Все чисто. Но я больше не закрываю глаза и не засыпаю. Я сижу, я здесь, и тем не менее я по-прежнему там, возле реки.

Помню – мне тогда было лет девять или десять – однажды ранним воскресным утром папа взял меня с собой на прогулку по берегу Брейо. Сперва я радовалась, потому что мы давно уже никуда с ним вдвоем не ходили, ему было некогда или неохота. Они с мамой все время ссорились, и папа на нее орал. Меня он просил не кричать, чтобы слух не испортить, а сам орал, как заведенный.

Но тем утром он взял меня с собой. Я проснулась рано, а он уже собрался выходить, сказав, что пойдет один, однако я уперлась, он пошел на попятную, и я все-таки увязалась с ним. Кроме нас, на тропинке никого не было, по-моему, я много болтала, спрашивала обо всем, что попадалось нам на пути, – о животных и растениях, но отвечал папа односложно, и я лишь намного позже поняла почему: на самом деле он не хотел брать меня с собой.

Мы дошли до развилки. Раньше никакой развилки тут не существовало, а дорога была одна, но сейчас она раздваивалась, и старая дорога по-прежнему шла по берегу фьорда, а другая вела вдоль Брейо в горы. Сплошь в колдобинах, усыпанная камнями, с колеей от строительной техники – строительная дорога, я ее прежде не видела, но зато слышала, как они про нее говорили. Особенно папа. Строительная дорога – он выплевывал эти слова будто что-то невкусное. Дорога и впрямь оказалась уродливой, я теперь собственными глазами видела: уродливая каменистая дорога, портившая своим видом весь пейзаж, по которому проходила. Грязная и разбитая, с кучами камней на обочинах, она словно разрывала пейзаж пополам.

Однако папе захотелось пойти именно по этой дороге, он свернул на нее, не раздумывая, и зашагал вверх, широкими шагами, впечатывая в землю тяжелые ботинки, постепенно покрывающиеся грязью и пылью.

На склоне папа вдруг обернулся ко мне и наконец заговорил. Но говорил он словно бы и не со мной.

– Алюминий, – сказал он.

Слово показалось мне сложным, и я задумалась: интересно, оно начинается с «али», «алю» или «алм», как «алмазы». Раздумывая, я вслушивалась в папину речь, но он произносил это слово настолько быстро, что отдельных звуков я не различала.

– На самом деле гидроэнергия нужна алюминию, а значит, она нужна для войны. Алюминиевым заводам надо, чтобы выработка электроэнергии росла, а если оружие прекратят производить, то восемь из десяти алюминиевых заводов обанкротятся. Люди полагают, будто все дело в электричестве, что его проведут в школы, в детские сады, в больницы, в дома, однако на самом деле речь о войне и оружии, вся Норвегия строится вокруг алюминия и оружия.

Какого ответа он от меня ждет, я не знала.

Мы стояли и смотрели на реку. Над высоким порогом сияла радуга.

– Фазан, – сказала я.

– Ты о чем?

– Цвета радуги. Каждый охотник желает знать, где сидит фазан.

– Она невероятная, – сказал папа, и сперва я подумала, что он про радугу, но папа показал на реку. – Это все снег с горы. В этом году много выпало. В последний раз – в следующем году такого не будет.

– А радуга как же? – спросила я.

– И ее тоже не будет, разве ты не понимаешь?

Вопрос я задала глупый, поэтому мне тут же сделалось стыдно. Я же знала, что радуга появляется оттого, что в каплях воды преломляется свет, папа мне давным-давно объяснил, а я не из тех, кто забывает, я стараюсь все сохранить, особенно то, что рассказывает он.

– Но на небе-то радуга останется, – сказала я в надежде его утешить, – после слепого дождика ее будет видно, она тогда встанет над фьордом дугой, как мост. – Вот эту последнюю фразу я от папы и слышала. Мне казалось, это очень красиво.

Папа не ответил, и поэтому я, уже громче, добавила:

– Ты говорил, помнишь, папа? Говорил, что Бог нарисовал на небе радугу, так как обещал Ною, что никогда больше не устроит в мире потоп.

Папе нравилось, когда я рассказываю о чем-то, что запомнила, нравилось, как я умничаю, но на сей раз он не ответил.

– Помнишь? Ты еще спросил, как мне эта история. А я сказала, что это сказка. Потому что будь это по правде, радуга все время была бы на небе. Помнишь, как я сказала? Что это сказка?

Он едва заметно кивнул.

– Никакого Ноя не существовало, – продолжала я, – и Всемирного потопа не было.

Папа по-прежнему молчал.

– ВСЕМИРНОГО ПОТОПА НЕ БЫЛО!

– Молодец, Сигне, – наконец сказал папа, но так, словно и не слушал меня.

Даже крики не спасали. Раньше-то крик мне всегда помогал, а сейчас почему-то на папу не действовал, а почему – я не понимала.

Перед нами разматывалась лента реки, словно широкий рулон блестящей ткани, – так мне думалось. Невидимая ткань, из которой хорошо бы сшить плащ-невидимку, ледяной плащ; наверное, как раз в тот момент я, сама того не зная, надела его на себя.

Внезапно папа снова зашагал вперед, да так быстро, что я едва поспевала за ним. Вприпрыжку бежала следом по этой ужасной дороге, мне хотелось домой, но попросить не хватало смелости, да и остановиться тоже.

Еще чуть выше через реку был перекинут недавно построенный мост, от которого пахло свежей древесиной. На мосту папа наконец остановился и посмотрел на меня.

– Чувствуешь, Сигне? Чувствуешь, как течет вода? – спросил он.

– Да, – кивнула я.

– Чувствуешь?

– ДА!

Вода раскачивала мостик, и ноги у меня тряслись, да и вообще все тело тоже.

– Посмотри вокруг, – сказал он, – здесь все станет иначе. Здесь пророют туннель и уведут отсюда воду. Вон там построят электростанцию, – он показал куда-то в сторону, – а отсюда проложат трубы. А река – река исчезнет. Там, где сейчас река, останутся только камни.

– А жемчужницы как же?

– Они вымрут.

– Все до одной?

– Да.

– Кто же тогда будет воду очищать?

– Нет воды – нечего и очищать.

Мы пошли дальше, и больше спрашивать его я не осмеливалась. Мы шли еще час, может, два, поднимались в гору, и по спине у меня текли капли пота, мне хотелось попросить папу сбавить шаг, но я не стала. Он шагал впереди, я видела лишь его спину, узкие плечи за рюкзаком, и думала лишь о том, как бы не отстать, шла вверх, вверх, все время вверх.

Наконец мы добрались до горы, я так запыхалась, что в горле жгло, но сейчас подъем закончился. Здесь к горе лепилось старое высокогорное пастбище, принадлежащее Сёнстебё и обнесенное ветхой изгородью. Овец только что выпустили на выпас, и ягнята, ковыляя следом за родителями, тихо и несмело блеяли. На горизонте я видела Блофонну – серо-белый язык ледника облизывал островки вереска, мха и травы.

Дорога внезапно закончилась, и папа на миг тоже остановился.

– Вон тут будет плотина, – сказал он, – все, что ты сейчас видишь, затопят, все уйдет под воду.

– Прямо все? – удивилась я.

– Да, все.

Папа сделал еще несколько шагов, продираясь через кустики вереска, но, похоже, сил у него не осталось, потому что он опустился прямо на землю, даже рюкзак не снял. Рюкзак уперся в кочку, так что у папы на спине точно горб вырос.

Папа спросил, не хочу ли я тоже сесть, но говорил так, как будто был один. Впрочем, я все равно села, и тут-то он меня и заметил, снял рюкзак, открыл и достал оттуда сверток с бутербродами.

– Смотри-ка, что у нас есть. Ты ведь наверняка проголодалась.

Я взяла верхний бутерброд, в животе заурчало, мне хотелось есть и пить, но жевалось все равно с трудом.

Я протянула сверток папе.

– А ты сам не будешь?

– Попозже. – Он взглянул на часы.

– Тебе надо поесть. А то организм ослабнет! – сказала я.

Но он, не слыша меня, огляделся, будто ждал кого-то.

Я жевала, жалея, что бутерброд такой толстый, что масла на нем маловато и что я не знаю, что сказать и сделать.

– Я пи́сать хочу, – наконец сказала я.

– Сбегай вон туда. – Папа показал на хилые кустики. Ничего выше их тут, наверху, не росло.

Поспешив туда, я присела на корточки за кустиками, но мне все казалось, что меня видно. Папа – это папа, я его не стеснялась и не боялась, что он меня разглядит, однако самой мне его видеть не хотелось. Просидела я долго. Из-под меня текла теплая струйка, и несколько капель попали на ногу. Когда я натянула брюки, ткань намокла, и ногам стало холодно. Потом от капель на ногах останутся полоски, как от соленой воды, и я буду ощущать их, пока не помоюсь.

Я уже собиралась вернуться к папе, когда заметила, что гуляем мы здесь не одни. В конце дороги остановился грузовичок, из которого вышел какой-то человек. А я его и не слышала, тишина гор поглотила звук его шагов, однако я все равно узнала и человека, и грузовичок. Это был Сёнстебё. Папа направился к нему, и я тотчас же поняла, что папа нарочно пришел сюда, они договорились встретиться, и папа дожидался именно его.

Двое мужчин разговаривали, а горы съедали их слова. Впрочем, возможно, эти двое и впрямь старались говорить потише; может, им не хотелось, чтобы их кто-нибудь услышал, даже если этот кто-нибудь – я. Потому что разговаривали они, склонившись друг к другу, совсем как мама с папой раньше. Навострив уши, я заторопилась к ним и действительно разобрала несколько слов.

– Мост, – сказал Сёнстебё, – лучше мост.

Папа поднял голову.

– А вот и ты, Сигне, – громко проговорил он.

И Сёнстебё улыбнулся мне – даже слишком широко. Я вспомнила про ту свою куклу.

– Привет, Сигне, – поздоровался он.

– Привет, – ответила я.

– Здорово, что вы с папой погулять выбрались, – сказал он.

– Ага, – кивнула я.

– Мы уже домой собираемся, – сказал папа.

– А Магнус сегодня дома остался. – Сёнстебё посмотрел на меня.

– А-а, – протянула я.

Мне вдруг захотелось, чтобы Магнус сейчас оказался рядом, чтобы он стоял возле меня.

– Он готовится к контрольной по математике, – сказал Сёнстебё.

– Сигне тоже надо домой, сочинение писать, – сказал папа.

Про сочинение я напрочь забыла, хотя вообще-то литература мне нравилась.

– Давайте подвезу вас вниз, – предложил Сёнстебё.

– Да! – обрадовалась я.

– Ты уверен? – спросил папа.

Сёнстебё удивленно посмотрел на него.

– Уверен? Ну да…

– Думаешь… Может, оно того не стоит?

– Я устала, – заявила я, – не хочу пешком идти.

Помню, их полунамеков я не понимала, но задать вопрос не смогла. Что именно того не стоит? Не стоит ехать до дома? Но я же устала, теперь я это почувствовала как следует, тело ломило, подъем дался мне непросто, совсем непросто, так почему бы нам не поехать вместе с Сёнстебё, зачем спускаться пешком, когда есть машина?

– Да… – Сёнстебё посмотрел на папу. – Ты, наверное, прав. Не стоит. Еще встретим кого-нибудь…

– Но я ужасно устала! – возмутилась я.

– Сигне, мы пойдем пешком, – сказал папа, – отлично прогуляемся.

– Нет! – уперлась я. – Ничего не отлично!

Сёнстебё рассмеялся.

– Вот так девчонка у тебя!

И папа покраснел, хотя ему нравилось, когда я говорю все начистоту.

– Не пойду пешком, – продолжала я, – почему мы не поедем? Почему нет?

– Да ведь ничего страшного не случится? – спросил Сёнстебё. – Хотя бы немножко подвезу.

– Нет, – отрезал папа.

И было в нем нечто такое, отчего я уяснила, что слушать меня он не станет, что весь долгий путь домой мне придется преодолеть пешком. Папа кивнул Сёнстебё, тот вернулся в машину, завел двигатель и уехал. Я устала и замерзла. Заморосил дождик, капли мочи липко стягивали кожу на ногах, и кричать смысла не было, мне просто хотелось домой.

Может, оно того не стоит – эти слова засели у меня в голове, словно наполнив ее тяжестью. Не стоит показываться вместе на людях – вот о чем, похоже, говорили эти двое. Слова вертелись у меня в голове, пока мы спускались и когда нас встретила мама, а папа вел себя, как ни в чем не бывало.

Я до костей промерзла и ужасно вымоталась, однако папа решил этого не замечать. А вот мама отвела меня в ванную, налила воды и торопливо стянула с меня одежду, которая так и осталась валяться на полу, грязная и мокрая. Мама налила в воду мыла, и вода тотчас покрылась пеной, белой и мягкой, точно одеяло, под которое можно занырнуть и спрятаться.

Вода была чересчур горячей, кожу обжигало, и я ахнула, чувствуя, как кровь бросилась в лицо, как кожа покраснела, а лицо будто надулось изнутри.

Мама вышла из ванной. Я думала, она пошла принести, например, халат для меня, или чистое полотенце, или питье, а может, перекусить чего-нибудь, однако мама все не возвращалась, ведь папа был дома, я чуть не забыла, а когда он оказывался рядом, когда эти двое оказывались рядом, они порождали нечто огромное и уродливое, и остановить это у меня не хватало сил, а эти двое все кричали и бранились. Ссора мне не принадлежала, поэтому сказать я ничего не могла и ничего не помогало. Я хотела, чтобы все прекратилось, но если уж прекращать они не желают, тогда пускай ссора мне не принадлежит.

Вода в ванне постепенно стала теплой, потом похолодела, кожа у меня сморщилась, пальцы на ногах покраснели, между ними натянулись перепонки, я превратилась в земноводное, прямо здесь, в ванне, а они все кричали и кричали друг на друга, я – маленькое земноводное, которое прячется в ледяном комке вязкой прозрачной жидкости, покрытой крошками пластика. Порой они хватали меня, трясли, смотрели на меня, но затем сажали обратно и возвращались друг к другу, к тому, что было у них общим, к огромному, злому и уродливому, принадлежавшему лишь им двоим.

Спустя несколько дней мы узнали о взрыве – папа о нем рассказал, а мама только что вернулась, она куда-то уезжала, наверное в Берген, она туда часто ездила, заказывала всякую всячину для отеля. Мама открыла дверь, вошла в квартиру, и папа тут же огорошил ее новостями.

– Утром Свейн Бредесен заходил, – сказал он, – главный инженер.

– Привет, мама, – поздоровалась я.

– Я знаю, кто такой Бредесен, – сказала мама и быстро, не глядя, погладила меня по голове.

– Он с тобой поговорить хотел, – продолжал папа.

– Сейчас позвоню ему, – сказала она.

– Но тебя не было, поэтому я сказал, что передам все, что он скажет.

– И?

– Кто-то разрушил мост над строительной дорогой. Сегодня ночью. Его взорвали.

– Что-о?

– От него ничего не осталось. На восстановление несколько недель уйдет, а может, и месяцев.

Мама точно окаменела. Сперва она ничего не говорила, и я полезла к ней обниматься, но она попросила меня подождать. Потом она сказала, что не понимает, как подобное вообще возможно и как кому-то в голову пришло такое сотворить.

– Там все равно построят и мост, и дорогу, – заявила она, – построят гидростанцию и трубы проложат. Это все равно произойдет.

Папа промолчал.

Мама долго смотрела на него.

– Тебе что-то известно?

Разумеется, он отпирался, я помню, как он стоял в коридоре, сунув руки в карманы, и повторял: нет-нет, конечно, нет.

– Но ты пойми, кто-то очень разозлился, – добавил он, – люди сердятся. Пойми, кашу ты заварила жуткую, неудивительно, что люди сердятся. Сердятся так, что готовы мосты взрывать.

– Ты что, оправдываешь их? – тихо спросила она.

– Я вчера видел гнездо, – сказал он, – гнездо оляпки. Когда река исчезнет, то и оляпки больше не будет.

– Да их тысячи, тысячи…

– Нет, Ирис. Их совсем мало.

– В Норвегии тысячи рек.

– Маленьких много, да. Но таких, как Брейо, очень мало.

– А известно, кто это сделал? Что Свейн сказал?

– Свейн? Ты его по имени называешь?

– Я хотела сказать – Бредесен. Что он сказал? Они что-нибудь узнали?

– Река исчезнет, а оляпка по-прежнему будет откладывать яйца в старом русле, хотя русло высохнет! – Папа говорил почти как проповедник. – Птенцы будут кричать от голода, но шум реки заглушать их крики уже не будет. Птенцы станут добычей хищников. Они погибнут.

– Бьёрн, если тебе что-то известно, скажи.

– Папа ничего не знает, – влезла я.

Возможно, оно того не стоит.

– Что ты сказала? – Она резко повернулась ко мне, будто только что меня заметив.

– Папа ничего не знает.

– Сигне, ты в этом вообще ничего не понимаешь.

– Но папа ничего не знает.

– Разумеется, не знаю, – подтвердил папа, – а что я вообще могу знать?

Мама помолчала, посмотрела на папу, а потом, обернувшись ко мне, криво улыбнулась.

– Есть хочешь? Ты поужинала? Вы вообще ели?

– Я только десерт буду, – сказала я.

– Ладно, – согласилась она.

– Я говорю – не буду ужинать. Только десерт хочу.

– Да, – сказала мама.

Давид

Лу успокоилась лишь возле лагеря. Носом она все еще шмыгала, но хоть не плакала больше.

Я снова попытался отвлечь ее от занозы.

– А знаешь, дельфины очень умные, – сказал я.

Лу не ответила, но, судя по ее взгляду, заинтересовалась.

– Многие считают, что они такие же умные, как люди, – сказал я.

– Умнее, чем матрос, это уж точно, – заметила Лу и шмыгнула напоследок носом.

– Матрос?

– Ну ты же матрос, папа!

– Да, умнее, чем матрос.

Она еще немного помолчала. Я видел, что она обдумывает какой-то вопрос.

– А как появляются дельфины? – наконец спросила она. – Они яйца откладывают, как птицы? Такие огромные и синие, да?

– Нет. Они рожают живых дельфинчиков, – ответил я.

– Как люди?

– Да.

– Ясно.

Она замедлила шаг и, похоже, расстроилась.

– А вообще жаль, что дельфины не несут яйца, такие большие и синие, – поспешно сказал я.

Она кивнула.

– Да. Так было бы лучше.

Солнце скрылось за деревьями. Надвигалась темнота.

Я зашагал быстрее.

– А дельфинята долго не вырастают? – спросила Лу.

– Нет, недолго.

– А как они плавают?

– Ну, они как бы скользят по воде.

– Да, но как? Двигаются как? Машут крыльями, как птицы?

– Нет, просто скользят.

– Но как же от этого можно двигаться?

– Они хвостом виляют, как остальные рыбы.

– То есть попой крутят?

– Да.

Я изворачивался, как мог. Но получалось не очень.

Ей бы учителя. Ей бы в школу ходить. Но в лагере никакой школы не было. И спросить, кроме меня, некого. А я и сам ничего не знаю.

И все же мы решили, что непременно выясним, каким образом дельфины двигаются. Как им удается плыть.

Дельфины. Помню, в детстве они мне тоже нравились. Что-то в них такое есть. Не любить их сложно. Может, потому, что они улыбаются.

– Когда-нибудь я обязательно поплаваю с дельфинами, – сказала Лу.

– Угу, – промычал я.

Тут я вспомнил, как где-то прочел, что с дельфинами лучше не плавать. Что, прыгая к дельфинам в воду, люди на самом деле тревожат их, мешают искать еду для себя и детенышей. Но Лу я этого не сказал.

Когда мы добрались до лагеря, почти стемнело. Я взял в медпункте пинцет и вытащил у Лу из пальца занозу. Лу больше не плакала. А потом мы пошли ужинать. Возле столовой сидел Франсис. В здоровой руке он держал миску. Пустую.

– Ты давай быстрей, – сказал он, – если не хочешь малышку голодной оставить. Сегодня не жируем.

Когда мы вошли в столовую, я вдохнул запах еды, и в животе заурчало. От голода у меня даже голова закружилась. Я взял миску рагу и несколько ломтиков хлеба. И стакан молока. Нам каждый раз давали по стакану. Но этого не хватало, вечно не хватало. Придется сразу после ужина лечь спать, единственная возможность заглушить голод – придавить его сном.

Я перелил часть молока в пустой стакан и поставил стаканы рядом.

– Ровно получилось? – спросил я Лу.

Она наклонилась к стаканам.

– Кажется, в этом побольше. – Она показала на левый.

Я перелил несколько капель из правого стакана в левый.

– А так одинаково?

Она кивнула.

– Тогда выбирай, – сказал я.

– Да в них же поровну.

– Один делит, другой выбирает. Такое правило.

– Ну ладно.

Она взяла левый стакан. Мне достался другой.

– Ты знаешь, почему тебе дают молоко? – послышалось сзади.

Мы обернулись.

– Привет! – сказала Лу.

– Привет, – кивнула ей Маргерита.

Она тоже только что получила свою порцию и теперь держала в руках полную на четверть миску.

– Садитесь с нами! – предложила Лу.

Я чуть подвинулся, освобождая место на скамейке. Но Маргерита не садилась.

– Ты в курсе, что молоко для детей? – спросила она.

Я посмотрел на стакан в руке.

– Нет. Не в курсе. Наверное.

– Поэтому вам и дали только один стакан. Остальным вообще ничего не дают.

– Ясно.

Я поставил стакан на стол и быстро пододвинул его Лу.

– Что, оба мне? – спросила она.

Я кивнул, чувствуя, как прилила к лицу кровь.

– Молоко для детей, – тихо повторил я.

– Давай поделимся! – сказала Лу.

– Спасибо, – ответил я, – но это тебе дали. – Говоря это, я смотрел на Маргериту.

Чуть склонив голову набок, она разглядывала меня, словно маленького глупого болванчика. Меня так и подмывало спросить: довольна? Но лучше промолчать.

– Мне два не надо. – Лу пододвинула стакан ко мне.

И ведь молока мне хотелось, это правда. Оно так приятно холодит горло и желудок. Больше ничего холодного нам не давали. Поэтому я взял стакан. Схватил его.

– Ты добрая девочка, Лу, – сказал я.

С губ Маргериты сорвался какой-то звук. Но я плевать хотел. Моя дочь умеет делиться, научилась не жадничать. А это уже немало.

Я отпил молока. Ждал, что оно будет холодным, однако молоко уже успело согреться.

Холод мы потратили, подумал я. Это Маргерита виновата. Ничего о нас не знает, а лезет.

Огюсту был всего год. Лу так и не осознала, каково это, когда у тебя есть братья и сестры. Младенец не считается. Младенец не отнимает у тебя конфеты, младенец не требует самый большой кусок торта. И тем не менее или, возможно, именно поэтому Лу не жадничала.

– Садитесь! – сказала Лу Маргерите.

– Она хочет одна поесть, – сказал я Лу.

– Это еще почему? – спросила Лу у Маргериты.

И та села.

Или скорее расположилась на скамейке. Вроде как рядом с Лу, но в то же время достаточно далеко, чтобы было понятно: она не с нами.

Сидели мы молча. Заговаривать первым мне не хотелось.

Но тишина была гнетущая.

Наверное, мне следовало что-то сказать.

Ведь она-то молчала.

Вот только обычные вопросы – как дела, как вам погода, как провели день – не годились.

О чем вообще принято говорить в лагере для беженцев? Как вести светские беседы, когда жизнь катится в тартарары?

Светская беседа… Таких, как Маргерита, на подобное не купишь. Она надо мной лишь посмеется.

Хотя нет, не посмеется, а улыбнется – так, слегка криво.

Поэтому лучше не лезть.

Вся надежда на Лу – может, она обстановку разрядит. Но Лу решила лишний раз показать, какая она голодная. Опустошив миску, она ее даже вылизала напоследок.

Молчание нарушила Маргерита.

– Поставок не было. Поэтому еды так мало.

– А ты откуда знаешь? – спросил я.

– Я в таком месте, как это, уже бывала. В горах. С этого все началось – поставки прекратились.

– Началось? То есть и продолжение было?

– Нам всем пришлось оттуда уехать.

– Все обойдется, – глухо проговорил я.

В присутствии Лу мне об этом говорить не хотелось.

– В лагерь ни единой машины с продуктами не приезжало. Ни вчера, ни сегодня, – сказала Маргерита.

– Ты весь день у дороги караулила? – Я натужно засмеялся. – Жарко, небось, было? Прямо на обочине сидела?

Она молча отправила в рот ложку еды, а меня и взглядом не удостоила.

– Ты, как я посмотрю, оптимистка, – сказал я и, тотчас же пожалев, добавил: – Нам же тут неплохо. Ты ведь видишь, что тут-то лагерь хороший?

Будто кто-то из нас точно знает, хороший это лагерь или как.

Ей тоже не все на свете известно, она же не ясновидящая – откуда ей знать, какая судьба ждет все лагеря беженцев в Южной Европе?

Мы еще немного помолчали, а потом Лу сказала:

– Мы лодку нашли.

– Лодку? – переспросила Маргерита.

– Да нет, – сказал я, – это не лодка. Просто игра.

– Но лодка же настоящая! – возразила Лу. – Настоящая! Большая и синяя. Или черная. Папа, она синяя или черная?

– Темно-синяя, – ответил я, – и все равно это просто игра.

– Расскажешь? – Маргерита посмотрела на Лу. – Пускай даже это просто игра.

И Лу пустилась рассказывать. О яхте, о пиратах, дельфинах и смекалистом капитане.

Маргерита придвинулась поближе к Лу, слушала и расспрашивала, а Лу отвечала. Они болтали, словно старые знакомые.

А когда Лу рассказывала о глупом матросе, Маргерита смеялась – она и впрямь смеялась.

Они сидели передо мной и смеялись. Смеялись надо мной.

Не знаю, нравилось ли мне это.

Но потом, когда мы уже расходились, Маргерита протянула руку к Лу, к ее голове, как будто хотела погладить. Рука на секунду зависла над головой моей дочки, но тут Маргерита ее отдернула и вместо этого погладила Лу по плечу.

Надо же, подумал я, и ведь она еще и смеялась.

Сигне

Проснулась я внезапно, холод вырвал меня из сна, зубы стучали, а солнце скрылось. Набежали облака, ветер переменился, усилился, и яхта дала порядочный крен. Я села. Похоже, погода изменилась стремительно. Или, возможно, я проспала дольше положенного, хотя на море я обходилась без будильника, полагаясь на свои внутренние часы.

Вокруг простиралось море, единственное, за что цеплялся взгляд, была нефтяная платформа, светящаяся платформа на фоне темнеющего неба. Каждый день они выкачивают два миллиона баррелей нефти, два миллиона баррелей. Один баррель – это сто пятьдесят девять литров, уму непостижимо, сколько всего литров они выкачивают ежедневно. Они – это те, кто поднимает Норвегию и уничтожает мир. Что, если бы они отказались, все вместе отказались работать, объявили забастовку? Одна-единственная неделя – это уже неплохо, даже один день – и в природу будет выброшено на два миллиона нефтяных баррелей меньше.

Огни на платформе становились все ярче… Нет, это мир вокруг темнел, должно быть, уже поздно, ночь удивительно темная, даже несмотря на светлый апрель. Я иду навстречу ночи, сильный восточный ветер отгоняет меня от берега. Я достала анемометр и подняла его повыше. Четырнадцать метров в секунду.

Четырнадцать, так много и так быстро.

Дуло все сильнее. Надо парус зарифить, давно пора, но мне приспичило по-маленькому, ну ничего, прямо в дверях рубки и присяду, все равно сразу же смоет. Я отрегулировала сервокомпенсатор и медленно выпустила из рук стаксель-шкот. Парус с бешеной силой затрепетал, я ухватилась за фал и потянула его, тянула и дергала, но стаксель чересчур тяжелый, слишком тяжелый, а силы у меня уже не те.

Я намотала фал вокруг лебедки, пальцы заледенели, любое движение причиняло боль, однако мало-помалу парус утратил мощь, и мне удалось лечь в дрейф. Пришла очередь грота: я сняла риф-кренгельс с гика, и грот тотчас же рванулся из моих рук, значит, придется зарифить возле мачты.

Ветер превратился в стену, я поползла к носу, зря я, наверное, веревкой не обвязалась, ну да ладно, до бака я все равно добралась, потянула фал к лебедке, и в эту секунду яхту ударило волной, в меня словно поезд врезался, я обеими руками обхватила мачту, но фал вырвался и взмыл вверх, я выпрямилась, однако поймать его шансов не было, ветер швырял его из стороны в сторону, и в конце концов фал обмотался за ванту под краспицей, вот дьявол. Я отцепила от палубы багор и потянулась багром к краспице. Нет, тщетно, разумеется, ничего не вышло. Забраться наверх? Нет, не сейчас, пускай висит. Грот почти сполз на гик, негнущимися от холода пальцами я открепила парус от шкота и свернула его. Я вернулась в рубку и наконец выдохнула.

Теперь переодеться – свитер, непромокаемые брюки, дождевик поверх ветровки и брюк, я уже насквозь вымокла, с меня течет, но что тут поделаешь, переодеваться некогда.

Надо закрепить упаковки со льдом, тяжелые, они по-прежнему лежат в салоне, но достаточно мощной волны – и они вывалятся на палубу и будут мешать.

Я нашла трос и несколько старых эластичных веревок и огляделась, выискивая, к чему бы их привязать. В конце концов я закрепила веревку между стойкой, к которой крепился стол, и крюками в стене.

На пол с грохотом полетел кофейник – я забыла его на плите. Из носика выплеснулась вода. Я подхватила кофейник, вылила воду и, сунув его в шкаф, закрыла крышку раковины и завинтила кран газового баллона.

Если уж на то пошло, может, задраить иллюминаторы, запереться внутри, наедине со льдом, и переждать непогоду?

Нет, так не пойдет, я прекрасно справлюсь и так, надо только обвязаться тросом, я уже бывала в таких передрягах, когда ветер до двадцати трех метров в секунду, можно даже сказать, небольшой шторм. «Синева» без меня не выдюжит, в дрейф ее класть сейчас нельзя.

Стоило мне выпрямиться, как яхту накрыло гигантской волной, вода хлынула в салон и окатила синие упаковки со льдом. Я поспешно закрыла дверь, включила картплоттер и зажгла лампочку над панелью инструментов. От яркого света я вздрогнула. Теперь к темноте опять придется привыкать, но иначе не получится, надо пристать к берегу, найти порт, найти укрытие за какими-нибудь островами, так больше нельзя.

На какой же я широте? Я сверилась с навигатором. «Синева» поравнялась со Ставангером, но ветер с востока дует прямо на меня, а против ветра идти невозможно. Но я могу идти переменным курсом, да, так и поступлю, даже если всю ночь придется лавировать. Так что вперед, главное, обвязаться не забыть. Я закрутила стаксель еще на пару оборотов, радуясь, что не пожадничала и вложилась в эту систему – иначе пришлось бы менять сейчас парус, доставать из-под койки в рубке штормовой стаксель, ставить парус, а для этого надо добраться до носа. Вместо этого мне достаточно потянуть за трос – и пожалуйста, вот вам ровно тот парус, что требуется.

Я беру курс на север, медленно, спидометр показывает от двух до трех узлов. Я иду наперерез волнам, нос яхты упрямо бьется о волны, снова и снова, иногда яхта останавливается, но мне надо выдержать курс хотя бы несколько морских миль, чтобы после сделать рывок на юг и некоторое время его придерживаться, а потом снова повернуть к северу.

Хорошо, что я сегодня поспала, – сейчас уже не до отдыха. Вцепившись в штурвал, я смотрела на компас и прислушивалась к ветру, волнам, их шуму, их ударам и всхлипам, как они трясут яхту, раскачивают ее и меня, колотят по ее корпусу из оптоволокна, которое сейчас кажется таким хрупким.

Прошли минуты, а возможно, часы, за временем я не слежу, но ветер чувствую, он усиливается, хватает за стаксель, толкает меня вперед. Я трижды меняла курс, но удержать его не удается: длинный неширокий киль мешает, я ушла слишком далеко на юг и теперь меня несет вдоль побережья дальше к югу, хотя к берегу пристать не могу.

Грот бьется о мачту, обмотался вокруг нее, настырный стук стальных тросов об алюминий ни с чем не сравнить.

Я могла бы сидеть где-нибудь в тепле, у камина, греясь в его желтых отсветах, слушая лишь, как потрескивает в огне дерево. Вечерняя тишина комнаты, книга, плед, в чашке – что-нибудь горячее. А еще можно бы так: горячая, полная пены ванна, запах мыла, запотевшее зеркало. И тем не менее я здесь – ветер бьет в лицо, с меня стекают потоки воды, природа набрасывается на меня и дубасит.

Я схватила анемометр – узнать, насколько все скверно; скорее всего, я зря себя накручиваю. Я вытянула руку с зажатым в ней анемометром, но индикатор мигает: шестнадцать метров в секунду, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать. Штормовой ветер, и он все сильнее.

Дьявол.

Надо зарифлять, надо полностью убрать стаксель, ветер усилится, так дальше нельзя.

Я дергаю за трос, но его заклинило в катушке, я дергаю и тяну, но он не поддается, а ветер все полощет стаксель – нет, надо добраться до носа. На палубе кажется, будто ветер еще сильнее, чем на самом деле, одного порыва достаточно, чтобы меня смело за борт. Я стараюсь ни метра не ползти без страховки, даже думать не желаю, каково это – оказаться там, в волнах, надолго ли тебя хватит, долго ли сможешь держать голову над водой, долго ли останется жить?

Весь мир перевернулся с ног на голову, все до единого предметы находятся в движении, неподвижности не существует, и я тоже вынуждена двигаться, сопротивляться нельзя, и я ползу, вжимая колени в палубу, вот только колени у меня чересчур старые, они – словно отдельная часть меня, старше остального тела, мои скрипучие коленки. Колени – это первое, что в человеке ломается, чтобы их хватило на всю жизнь – такого почти не бывает, и ничем тут не поможешь, а мои уже и так чересчур много перенесли, слишком много прошагали, вынесли все тяжести, которыми я их нагружала, и теперь протестуют, а я пытаюсь изменить положение тела, но бесполезно, да и не время сейчас об этом думать, надо двигаться вперед, метр за метром.

Стаксель злобно вырывается, огромная белая птица, рвущаяся на волю, я хватаюсь за трос, давай же, отцепляйся, давай, помогай, проклятый трос, в конце концов он поддается, и я зарифляю стаксель.

На обратном пути меня накрывает гигантской волной. Вода повсюду, воздух создан из дождя, с меня стекает соленая вода, я ощущаю ее вкус на языке.

Все паруса спущены, яхту бросает вперед, потом назад, я сворачиваюсь калачиком на полу в рубке, мочу давно уже смыло, смотрю на штурвал – он тоже дергается, вперед-назад, вперед-назад, я сворачиваюсь калачиком, но лежать так не могу, брось, сдайся, нет, сдаваться я не умею.

Плавучий якорь, плавучий якорь – он уменьшит скорость и стабилизирует яхту. Я вскакиваю, распахиваю подсобку – она в рубке по правому борту – и принимаюсь искать, роюсь в старых тросах и кранцах, опрокидываю банки со старым противообрастающим покрытием, сколько же хлама, почему я не приведу все в порядок, убеждаю себя, что с лодкой все тип-топ, а на поверку выходит, что все наоборот. Впрочем, вот наконец и он, я вытаскиваю плавучий якорь и хватаю длинный толстый трос, заскорузлый от соли. Привязав трос к плавучему якорю, я ползу на корму, привязываю трос к релингу и бросаю якорь за борт. Он беззвучно падает в море, плавучий якорь сделан из ткани, это просто большой матерчатый мешок, и водой он наполнился не сразу, однако вскоре я замечаю, как трос натягивается и яхта выравнивается. «Синева» моя, мой дом, мамин подарок на восемнадцатилетие. Думаю, она подарила ее мне, чтобы уравновесить что-то, положила яхту на мои внутренние весы. Наверное, мама считала, что получится красиво, эдакая попытка пойти мне навстречу, а на самом деле вышло отвратительно, словно она старалась расплатиться за все те свои предательства, от которых я страдала в детстве.

«”Ариетта-31”. Новенькая, – так, если мне не изменяет память, она сказала, с гордостью вручая мне ключи. – Собрана в Швеции. По чертежам Олле Эндерлейна. Он сейчас лучший».

Лучший – значит, как раз для меня.

Яхта моя, «Синева», мамин подарок, мамины распростертые объятия, подарок, от которого я не смогла отказаться, единственный из ее подарков, который мне и впрямь оказался нужен. В отличие от нее самой этот ее подарок никогда меня не предавал.

Вернувшись в салон, я задраила люк и уселась перед картплоттером. Да ведь я дрожу, неужели я все это время дрожала или это только что началось? Не знаю, но зубы стучат, и я трясусь, словно это меня полощет ветер, однако дрожу я не от холода, это не озноб, наработалась я так, что по спине текут капли пота. Дрожу я от страха, я напугана. Впервые, подумала я, впервые меня застали врасплох. Я не подготовилась, не узнала заранее прогноз погоды, вот дура, я ведь и правда его не узнала, а в море не выходят, не узнав прогноза. Озаботься я этим заранее – и была бы сейчас в другом месте, стояла пришвартованная в порту, ходила по земле, грелась, отмокала в ванне.

И все же я справилась, паруса зарифлены, яхта и плавучий якорь сработались, я сижу тут, у меня получилось, никакая спасительная гавань мне не нужна, я сама себе спасительная гавань, да еще яхта – вот мое спасение. Мама подарила мне ее, когда мне исполнилось восемнадцать, мама тогда раскинула руки и шагнула ко мне, и я не отстранилась, не смогла отказаться, а мама ждала ответного подарка, я это понимала, она многого ждала, ждала, что я всю жизнь ей отдам, но не дождалась.

Подобные ей, подобные Магнусу полагают, будто все просто: купи пластырь побольше – и рана затянется, вот только если ее перед этим не промыть, если в ране остались грязь, пыль и щебенка, пластырь не спасет.

Шторм раскачивает яхту, море ревет, такелаж дрожит. Я устала, я кладу руки на картплоттер и утыкаюсь в них головой, отдохну секундочку, хотя нет, нельзя, потому что я слышу, как вода напирает, подступает со всех сторон, вода не только под лодкой – она заливает палубу, льется с неба, со всех сторон наваливается шум воды.

Я встала и прислушалась. На форпике капает, и я иду проверить. Дверь как следует не задраена, вода просачивается внутрь, я пытаюсь плотнее прикрыть дверцу, но и это без толку, воду не остановишь, крохотные капли пробираются внутрь, прокладывая себе путь через мельчайшие трещинки.

Из окон здесь тоже капает, я заклеила их силиконом, но этого недостаточно, надо было вообще поменять их и герметиком заделать, а сейчас капает прямо на койку, матрас с одеялом залиты холодной водой.

Впрочем, пускай, спать я все равно не стану, каждые пятнадцать минут нужно проверять, нет ли поблизости других лодок или буровых вышек, не пробиваются ли сквозь темноту одинокие огоньки.

Я снова сажусь перед картплоттером, время притихло, время бушует, нет, это бушует шторм, море, ветер, этот рев ни на что больше не похож, трос бьется о мачту, ритм утрачен, стук громкий и частый, скорее вибрация. Попросить помощи – mayday, mayday, – заряда батареи хватит, чтобы включить УКВ-рацию. Может, меня услышат на буровой и помогут?

Нет, не нужна мне помощь, я и так из него выберусь, из шторма, они мне не нужны, какая, на хрен, помощь от зажравшихся буровиков, полжизни дома – полжизни на платформе, зарплаты под миллион, не нуждаюсь я в их помощи, да вообще в ней не нуждаюсь.

Я снова поднялась, отодвинула дверцу и выглянула наружу. Меня тотчас же окатило волной, дьявол, капюшон-то я сняла, ледяная вода течет по спине, вокруг ничего не видно, только море.

Я захлопываю дверцу.

Сажусь.

Трясусь.

Двигаюсь вперед.

Давид

– Я на ту лодку хочу, – сказала Лу, проснувшись.

Она лежала на койке и улыбалась.

– Тс-с, – прошипел я, – остальных перебудишь.

Похоже, еще совсем рано. В ангаре тишина. Лишь звуки спящих людей. Дыхание. Храп. А вот кто-то завозился во сне. В окна просачивались лучи утреннего солнца.

– Хочу на лодку, – повторила Лу уже тише.

– Ты же сказала, лодка дерьмовая, – шепотом напомнил я.

– Нельзя говорить «дерьмовый», – не растерялась Лу.

– Верно.

– Все равно хочу на лодку.

Она спустила ноги на пол, натянула висевшие на спинке койки шорты.

– Давай, может, попозже, – сказал я.

– Это теперь наша лодка. – Лу подошла ко мне. – Вставай быстрей.

– Нет, не наша.

– Но ведь это же мы ее нашли.

Она склонилась надо мной, почти уткнувшись мне в лицо.

Глаза ее напоминали две сияющие щелочки. Господи, вылитая Анна. Та по утрам была совершенно такая же. Те же глаза. В них в любую погоду сияло солнце.

Анна.

– Может, после завтрака и пойдем. – Горло перехватило, но я старался не подавать виду.

Лу запрыгала от радости.

– Правда?!

– Мы же не накрыли ее брезентом.

– Ну да, точно.

– Но сперва в Красный Крест зайдем.

– А, в Красный Крест… – Прыгать Лу перестала.

– Может, они уже добрались сюда, – пояснил я.

– Угу.

Я встал. Начал одеваться, но с футболкой замешкался: спрятал в ней лицо, дожидаясь, пока слезы не отступят.

Взяв пузырек с антисептиком, я помахал им перед Лу. Она привычно потянулась к нему руками. Мы с ней обработали руки и по тихому, спящему ангару вышли в такое же беззвучное утро.

– Папа?

– Что?

Когда мы подошли к зданию, где размещался Красный Крест, Лу взяла меня за руку.

– Мне обязательно туда с тобой?

– А почему ты не хочешь?

– Я лучше снаружи подожду.

– Мне приятно будет, если ты зайдешь со мной.

– Я на улице подожду.

– Да почему?

– Поиграть хочу.

– Это во что же?

– Просто поиграть.

Она уселась на траву у входа, под палящим солнцем, на сухие остатки того, что когда-то было травой. И замерла, ничего больше не говоря.

Я вошел внутрь, Жанетта кивнула мне, и не успел я рта открыть, как она сказала:

– Для вас, Давид, у меня никаких новостей.

– Ой, – я силился улыбнуться, – быстро вы.

– Очень сожалею. Но вы зря сюда каждый день ходите. Такие процедуры – дело нескорое.

– Это я понял, – сказал я, – но дай, думаю, все равно загляну. Вдруг что-нибудь изменилось. Решил на всякий случай узнать.

– Я не вам одному так говорю, а всем. Ходить сюда каждый день нет смысла.

– А вдруг сегодня ночью они бы где-нибудь объявились – может, даже и здесь? И что, если они больны? – Я повысил голос. – Они больны, а рядом никого. И я даже не узнаю, что они тут! – Я взял себя в руки и заговорил тише: – Или вдруг вы узнаете, что они где-то еще. Например, в каком-нибудь лагере неподалеку. Мы бы тогда сразу же к ним и поехали.

– Вы торопите события, – сказала Жанетта, – зря вы так.

– Да ведь уже месяц прошел!

Я вздохнул поглубже и уже собирался сказать еще что-нибудь, но тут губы у Жанетты как-то странно дернулись, и я осекся. Нет, это было не раздражение – просто уголки рта у нее поползли в стороны. Так бывает, когда улыбаешься, вот только радости в ее улыбке не было. Вот и получилось что-то вроде невеселой ухмылки.

Она могла бы и вздохнуть, так было бы даже и лучше. Ее порог целый день обивают такие, как я, причем каждый полагает, что он один такой.

– Простите, – сказал я.

– Ничего, все хорошо, – ответила она.

Вот только вряд ли она и правда так считала. Потому что на самом деле хорошего ничего тут нет. Ни для кого из нас. Ни для нее самой. Ни для нас с Лу. И мне следовало бы просто развернуться и уйти оттуда, не надоедать ей, не дергать, не ныть.

– Но я не могу, – вырвалось у меня.

– Что?

– Не могу не дергать вас. Простите.

– Приходите завтра, – сказала Жанетта.

– Все к нам хотят, – сказала Лу.

Мы решили прогуляться к яхте и были единственными, кто шел в том направлении, кто вообще вышел из лагеря. Перед воротами топталось человек двадцать, не меньше – все они ждали, когда их зарегистрируют. Все стремились попасть внутрь. Столько народа я тут прежде не видал. Так много, таких грязных и таких усталых. И у некоторых были ожоги. Возможно, они бежали от пожара, как и мы.

Где же их всех разместят?

Меня тянуло схватить Лу и побыстрее сбежать из лагеря. Но я засмотрелся на троих молодых парней, стоявших самыми первыми в очереди. Было в них что-то грубое, какая-то настороженность.

Они слишком долго бродяжничали, привыкли спать чутко, присматривать за своими пожитками, присматривать за самими собой, прислушиваться к чужим шагам, оглядываться. Говорили они быстро, а смеялись излишне громко – так смеются, когда хотят показать, как им весело. Словно на входе в ночной клуб. Как когда-то давным-давно мы с Эдуаром.

Внезапно один из парней резко обернулся к стоящему за ними мужчине и громко сказал ему что-то по-испански. Мужчине, широкоплечему, опаленному солнцем здоровяку с бычьей шеей, было лет за сорок. Он грозно шагнул к парню. И что-то ответил, тоже на испанском, но еще громче.

Двое других парней тоже надвинулись на здоровяка. Один из них показал на рюкзак своего приятеля и замахал руками. Похоже, обвинял Бычью шею в том, что тот вознамерился что-то украсть.

Завязалась перепалка. Голоса звучали все яростнее. Почти срывались на крик. Задиры все напирали друг на дружку. С одной стороны – трое молодых парней. С другой – взрослый мужчина и еще кто-то, поспешивший ему на подмогу.

Отдельные слова я понимал. Идиот. Подонок.

Бычья шея постучал себя по лбу.

И сделал еще шаг навстречу обидчику.

Очередь затихла. Все наблюдали за ссорящимися. Женщина-регистратор за столиком молчала. Лу прижалась ко мне.

– Чего это они, а? – прошептала она.

Парень перевел взгляд с Бычьей шеи на ворота лагеря. Кто-то из приятелей, приобняв его за плечи, сказал:

– Давай уймись.

Наконец парень выдохнул и быстро закивал.

– Ладно, ладно.

Он повернулся к женщине за столиком и, натянуто улыбнувшись, на ломаном английском спросил:

– Теперь пустите нас?

Женщина не ответила. Возможно, она и могла бы что-то сказать. Например, что таким скандалистам в лагере не место. Но что толку? Те, кто хочет побуянить, повод найдут, и неважно, пустят их в лагерь или нет. Порой с ними лучше по-доброму.

Заторопившись, я потянул Лу к дороге.

Такое я и раньше видал – стычки в очередях за продуктами и в барах по вечерам.

Я знал, как они завязываются и что заканчиваются не сразу. Такие мужчины – а это всегда мужчины – подолгу накручивают себя. Пока кулаки не сожмутся. Пока с глухим стуком не врежутся в мягкое. В мышцы, кости, плоть и внутренности. Удивленные стоны спустя миг после удара, когда тело осознает случившееся, когда сработает нервная система.

От жары отчаянье обострялось. А жара не отступала даже ночью. Когда просыпаешься от жары, тебя захлестывает такая злоба, с какой ничто не сравнится. Жара напитывала воздух каким-то веществом, а мы вдыхали его и не замечали. Будто газ. Или грибные споры. По дыхательным путям они проникали к нам внутрь. Пускали в нас корни. Вырастали грибы – большие, серые. С гладкой шляпкой и толстыми пластинами под ней. Ядовитые. Они захватывали нас. Подчиняли себе наш мозг и нашу нервную систему.

Впрочем, я к этой ссоре отношения не имею. Испания – не моя страна.

У меня есть Лу. Единственное, что нам остается, – идти. Вот только ноги будто ватные. Ведь Бычья шея запустил руку в рюкзак этого молодого парня? Я же видел, да? Значит, мне бы надо поддержать их? Проявить участие?

Надо бы, да. И мне этого хотелось. Быть рядом с ними. Участие – это когда принимаешь чью-то сторону.

– Ты еле идешь. – Лу тянула меня за руку.

Я прибавил шагу и пошел быстрее, но при этом понурился. Я не сомневался: они смотрят нам вслед, вся очередь смотрит, и все считают нас ничтожными отщепенцами.

Тот, кто не принимает ничью сторону, охрененно одинок.

Лу верно запомнила дорогу – третий поворот налево, людей в палисадниках не было, ставни закрыты, дома выглядели покинутыми.

Чем дольше мы шли, тем легче становились шаги Лу. Она сияла предвкушением. Вскоре она принялась болтать. Столько она давно не говорила – трещала о лодке, о дельфинах. Я слушал вполуха. Однако потом она и вопросы стала задавать.

– Папа, а где больше всего воды?

Ответил я не сразу. Разговаривать не было сил.

– Папа? Где больше всего воды? В мире или в океанах?

– Океаны – тоже часть мира, – ответил я.

– Но ты же сам говорил, что они соленые. Значит, в них не вода.

– Это все равно вода.

– Да ведь в ней соль?

– Помнишь, мы в горы ходили? – спросил я.

– В горы?

– Помнишь, ты там в озере купалась?

– Я еще такой желтый купальник надевала, да?

– Да. Наверное, так оно и было.

– Желтый купальник уже сделался маловат, но я все равно его надела.

– Ага, в тот раз.

– На самом деле, это не купальник стал маленький, а я выросла.

– Ну да… Вода, в которой ты купалась, была несоленая.

– Ага.

– Ее можно было пить, помнишь?

– Разве мы ее пили?

– Нет, но могли бы и пить.

– Тогда почему не пили?

– Не знаю. Наверное, у нас с собой бутылки с водой были.

– А зачем?

– Ну…

– Папа, а поехали туда! К тому озеру.

– Теперь уже не получится.

– Это еще почему?

– Сама знаешь.

– Засуха, да?

– Да.

– А тут нету таких озер? Где вода пресная, без соли?

– Нет. Может, когда-то и были. Но высохли.

– Глупо как.

– Да.

– А сколько всего есть пресноводных озер?

– Много.

– Больше десяти?

– Больше десяти.

– Больше ста?

– Больше миллиона. Озера даже под землей существуют.

– Под землей? По которой мы сейчас идем?

– Да.

– Ну нет. По воде ходить невозможно.

– Возможно. Такая вода называется грунтовая.

– И мы по ней ходим?

– Кое-где такой воды много. В Южной Америке, например, – это на другом берегу Атлантического океана – под землей находится водоносный горизонт Гуарани.

– Мы по ней ходим! Как Иисус.

– Мы ходим по земле, а под ней уже вода. Нас от воды отделяет прослойка из земли и камней. То есть мы не совсем как Иисус.

– Но почти.

– Грунтовые воды есть повсюду. И прямо сейчас под нами – тоже.

– Сейчас.

– Ага.

– Здесь?

– Да.

– Тогда почему мы не прокопаем колодец?

– Вода очень глубоко. И смешана с землей и камнями.

– Но можно же попытаться?

– Уже давно пытались, и без толку.

– А в Америке?

– В Южной Америке. Там до воды действительно можно докопаться. И территория эта огромная. Она тянется под Бразилией, Аргентиной, Парагваем и Уругваем.

– Парагваем и Уругваем?

– Это намного больше, чем вся Франция… А воды там хватит на весь мир.

– Ой.

– На целых двести лет.

– Ой!

– Вот именно.

– А чья она?

– Не знаю… Наверное, тех, кому принадлежит земля.

– Но разве бывает так, что вода кому-то принадлежит?

– В смысле?

– Вода же течет – как она может принадлежать?

Мы пришли. Лу выпустила мою руку и забежала под деревья. Ур-ра! – словно говорили ее плечи, на которых подпрыгивали косички.

Мы прошли по саду. Мимо бака с водой. Надо бы попробовать его открыть – может, в доме и ключ найдется. Но Лу уже направилась к лодке, и я пошел за ней.

– Мы пришли накрыть ее брезентом, – сказал я, – и завязать веревки. Помни. Лодка не наша.

Однако Лу не ответила. И когда мы снова сидели в рубке, я понял, что за брезент мы еще не скоро возьмемся.

Здесь, в тени деревьев, было прохладно. И ветерок ощущался. А Лу почти сразу же вспомнила начатую в прошлый раз игру. Она кричала, вопила и бранилась, стреляла и фехтовала, смеялась и плакала. Она поднимала парус, дралась с пиратами и приручила дельфиненка. Он повсюду следовал за лодкой, а звали его Нелли. Откуда, интересно, она это имя выкопала.

Я был статистом. Глупым матросом. Выполнял ее приказы, стал частью ее «как будто бы». «А ты как будто бы сказал вот так и потом как будто бы сделал эдак… И ты тогда как будто бы отпрыгнул в сторону. А теперь как будто бы ночь наступила и ты как будто бы испугался».

Настоящей угрозы в ее игре не было. Хотя нас повсюду подстерегали опасности, ничего особо страшного Лу не придумывала. И все время повсюду в нашей игре была вода.

Я исполнял приказы. Дышалось мне легко.

Но в конце концов Лу надоело.

– Я пить хочу.

Мы принесли с собой пол-литровую бутылку воды, которую налили утром, когда в столовой распределяли еду, но эта вода давно уже кончилась. На языке осела поднимающаяся с сухой земли пыль.

– Давай возвращаться, – предложил я.

– Нет! – заупрямилась Лу.

Она вся перепачкалась. Кожу покрывал толстый слой пыли. На лице виднелись потеки пота. С одной косички слетела резинка, и волосы расплелись. Мы явно нуждались в воде не только для того, чтобы напиться.

– На тебя посмотрят и опять заставят нас в очереди стоять и анкету заполнять, – пошутил я.

– Опять очередь? Нас что, так не пустят?

– Да я же шучу, Лу.

– Нас правда в лагерь не пустят?

– Пустят, уймись.

Однако она вдруг насторожилась. Маленькое тельце напряглось. А я пожалел о своей выходке.

– Ладно. – Я пошел на попятную. – Останемся на подольше, если найдем воду.

– Где?

Я кивнул на садовый бак.

– Вон там.

Один за другим я перепробовал все найденные в доме ключи.

– Ни один не подходит.

– Почему? – спросила Лу.

– Придется возвращаться.

– А по-другому можно его открыть?

Я медленно кивнул. Жажда не отступала. Я подумал о воде там, внизу. Прозрачной, черной, холодной.

Я колотил по висячему замку – сперва камнем, потом ржавой лопатой, которую нашел в сарае. Но замок оказался прочным. Такие прочные штуки только в стародавние времена делали.

Колотя по замку, я пытался улыбаться Лу. Все будет хорошо, говорила моя улыбка, видишь, я все улажу. Вот только уладить не получалось, хоть я и потел все сильнее.

В конце концов я отставил лопату и уселся на крышку бака.

Недовольно посмотрев на меня, Лу сунула руку в волосы и протянула мне ее. Шпильку.

– Так все воры делают.

Ты глянь чего.

– А ты откуда знаешь?

Она пожала плечами.

– Сама не знаю.

– В кино видела?

– Может, и в кино. Не помню.

Я принялся ковырять в замке шпилькой, и наконец он поддался. Я поднял крышку, мы склонились над баком и уставились в темноту.

– Хо-хо! – крикнула Лу.

Со дна откликнулось эхо.

С внутренней стороны бака висело старое железное ведро, и я бросил его вниз. Ведро гулко стукнуло о стену.

И сразу же снизу послышался плеск.

– Вода! – воскликнула Лу.

Там и впрямь была вода.

Судя по всему, ведро зачерпнуло воду и стало потихоньку наполняться.

Я потянул его на себя. Лу подалась вперед. Наконец я вытащил ведро, и мы оба заглянули внутрь.

Оно было полным всего на четверть, да и жидкость водой назовешь разве что с большой натяжкой. Светло-коричневая, вперемешку с хлопьями ржавчины, и пахнет кислятиной.

Лу скривилась.

– Ее можно пить?

Я покачал головой, чувствуя, как меня накрывает разочарование.

– Но я пить хочу, – сказала Лу.

– Понимаю.

– Очень хочу.

– Это пить нельзя.

Она опустила голову, так что плечи еще больше заострились, и пробормотала:

– А у мамы всегда с собой вода была.

– Что ты сказала?

Лу посмотрела на меня.

– У мамы всегда была вода.

– Неправда.

– Правда!

– Но она же просто из-под крана ее наливала.

Я хотел еще что-нибудь добавить, но промолчал. У Анны всегда была вода. Анна непременно брала с собой бутылку воды. Для детей. Для нас. Но теперь ни Анны, ни воды – только мы с Лу.

Люди, животные, насекомые, растения – все они покидают этот мир. Вскоре умрут даже самые большие деревья, хотя корни у них глубокие. Никто не выживет.

Мы с Лу остались одни, и все, что у нас было, – ведро, на четверть наполненное непригодной для питья жижей.

– Папа?

Я отвернулся – не хотел, чтобы она видела, что глаза у меня подозрительно блестят. Я встал и пару раз глубоко вздохнул. Хватит, Давид, возьми себя в руки.

– Пить это нельзя, – сказал я, – но давай, по крайней мере, устроим тебе помывку.

В сарайчике я нашел старую тряпку, намочил в ржавой воде и отжал. Вода приятно холодила кожу. Хотя бы на ощупь как вода. Хоть что-то.

– Закрой-ка глаза, – попросил я Лу.

Я протер ей щеки и лоб. Она стояла неподвижно, запрокинув голову и наслаждаясь прохладой, передающейся коже от влажного полотенца.

– Вытяни руки, – скомандовал я.

Она протянула мне руки. Сверху, снизу. От пыли тряпка потемнела. Лу по-прежнему стояла, зажмурившись. Улыбалась.

– Щекотно.

Она высунула язык и попыталась лизнуть тряпку.

– Нет, Лу.

– Ну хоть капельку.

– Нет.

– Ну ладно.

Но закрывая бак, я заметил вдруг, что Лу схватила тряпку и высасывает из нее воду.

– Лу!

Она тотчас же отбросила тряпку.

– Ты что-то хлебнула?

– Нет.

– Точно?

– Да.

– Уверена?

– Конечно.

Сигне

Вверх-вниз по волнам, проваливаясь в сон и стряхивая его с себя, я сижу за картплоттером, подперев руками голову. Сплю, бодрствую, дрейфую, а шторм кидается на «Синеву». Я и здесь, и там.

В ту ночь, когда папа взорвал мост, они встретились с Сёнстебё – там, наверху, в темноте. Сёнстебё приехал на грузовичке, папа – на нашей машине, а может, пешком пришел, поднялся по склону наверх. Возможно, было так темно, что ему пришлось включить карманный фонарик, и возможно, первым делом ему бросился в глаза свет фар, две полоски света, прорезающие темноту… Думал ли папа обо мне? Думал ли о маме? А Сёнстебё – вспоминал ли он Магнуса?

Время растягивается, время и воспоминания, которые его связывают, – две стороны медали. Мы с Магнусом, мама с папой, ледник и река, водопад Две Сестры и еще столько всего, чего я не помню.

Я здесь, сейчас ночь. Но прямо сейчас за окном у меня другая ночь, последняя, когда мама с папой спали вместе, были вместе, не помню, сколько времени прошло с той нашей прогулки – кажется, несколько недель, не больше. Я проснулась, в горле першило, я тихо покашляла в подушку, но без толку.

Я заворочалась. Мне стало жарко, спала я в одной майке, но мне все равно сделалось жарко. Я перевернула подушку, перевернула одеяло и улеглась на живот, вжавшись одним ухом в цветастую ткань, от которой пахло чистотой. Другое ухо было свободно, и я услышала какие-то звуки.

Тихое поскуливание, нечто неопознаваемое, звериное, неужели в сад пробрались какие-то животные?

Сначала я лежала, вслушиваясь одним ухом в этот звук, а другим, вдавленным в мягкую подушку, ничего не слыша. Но вой не стихал, я села, и поскуливание стало еще отчетливее.

Оно доносилось не из сада, а из дома, оно было внутри, в моем доме, дикое животное, ночное животное, возможно раненое, потому что скулило оно, точно раненое, и никто, кроме меня, его не слышал.

Я встала с кровати. Майка едва закрывала ягодицы, и мне вдруг стало холодно, по коже побежали мурашки, и я решила бежать к маме с папой, хотя давно уже не спала с ними.

Я открыла дверь, и звук усилился. Я вышла в коридор, здесь он был еще громче, он становился громче, потому что я приближалась, но не только: то или тот, кто издавал его, вкладывал в этот звук все больше сил.

Я испугалась. Что же это такое? Я боялась и в то же время не боялась, с чего мне бояться, думала я, может, надо поостеречься, захватить из комнаты что-нибудь, какое-нибудь оружие, например кочергу? Но я не стала – по той или иной причине я знала, что бояться не надо, да и нечего. Никакой опасности за этим звуком не таится. Это не та опасность.

Источник звука находился в родительской спальне, теперь я это поняла, и звук был не один, а несколько, потому что теперь они поскуливали вдвоем, только второй голос был ниже, и голоса эти принадлежали не животным, а людям, людям, превратившимся в животных, поскуливание все не стихало, словно кому-то было очень больно.

Не размышляя больше, желая лишь увидеть, я бросилась к двери, мне хотелось увидеть. Я положила ладонь на ручку двери и неслышно надавила.

Они меня не заметили – двое в комнате не увидели, как приоткрылась дверь, не заметили, что я стою там в майке и трусах и вижу все.

Они заполнили всю кровать, всю комнату.

Мама сидела, откинувшись назад, на локти, согнув колени и раскинув ноги так, что шире, кажется, и нельзя, ее груди расползлись в стороны, по одной с каждой стороны, будто готовые перевернуться, а между ними блестела от пота та часть тела, которую у мужчин называют грудной клеткой, а у женщин никакого особого названия для нее нет – эта мысль мелькнула у меня в голове, но тут же исчезла, потому что я посмотрела на него, на папу, он стоял на полу, на коленях, опустив голову маме между ног, почти исчезнув там, съедая ее, а мамины звуки, поскуливанье, обволакивали его, умоляя, чтобы он полностью поглотил ее.

Что именно я вижу, я не поняла, однако я все равно это знала: как-то раз в школе я слышала разговор двух взрослых девочек, и я знала, что по ночам в кровати мужчины и женщины что-то такое делают, вроде как оно с детьми связано, но я и не подозревала, что оно выглядит вот так, ведь речь-то шла о мужчине, взрослые девочки шептались, что он должен лечь на женщину и выплеснуть что-то в нее. А все, что я видела, – это мама, все вокруг, комната, дом – все это была мама, и звуки, которые она издавала, становились все громче, пока не стихли.

Во мне не дернулось ни единой мышцы, я даже не моргнула, только рот наполнился водой, и воды было столько, что проглотить ее не удавалось.

Потому что мама лежала там, с ним, все замкнулось на ней, на них, и я ненавидела кровать, в которой она лежала, ненавидела эту комнату, ненавидела дом, я ненавижу тебя – так я думала, а рот наполняли черные волны.

Возможно, они слышали, как хлопнула дверь в туалет, а может, слышали, как меня выворачивает, потому что, когда я вытерла последние ниточки слизи и во второй раз спустила воду, в доме повисла настороженная тишина.

Тем не менее к двери туалета никто не подошел, никто не спросил, что со мной, возможно, их мучил стыд, им должно быть стыдно, думала я, разве можно такое творить, разве можно быть такими, допускать подобное.

Я сидела на полу в ванной, за запертой дверью, и дрожала, обливалась холодным потом, жалкая, какой бываешь после того, как тебя стошнит, и я была одна, мама с папой не спешили с ведром и холодным компрессом на лоб. Я за собой и сама вытру, думала я, сама справлюсь, потому что это отвратительное, это огромное отдирает их друг от друга, и еще вот это другое – то, что я видела сегодня ночью, – я никак не могла взять в толк, почему он готов был поглотить ее, если в то же время совершенно очевидно ненавидит все то, что она защищает.

Наутро за завтраком они не ссорились, а ели, как обычно, и кофе пили. Папа, по обыкновению, втягивал напиток с шумом, сидел и прихлебывал кофе как ни в чем не бывало. Уму непостижимо.

– Птенцы оляпки погибнут, – выпалила вдруг я. Смотрела я при этом на маму и обращалась тоже к ней.

– Что? – не поняла она.

– И жемчужница тоже. А ведь некоторым из них сто лет.

– Сигне?..

– И Сёнстебё. Ты вообще представляешь, каково ему? Его пастбища зальют водой, где тогда овцам пастись? Его семья сто пятьдесят лет на этом месте живет, они уже сто пятьдесят лет пасут там овец. И куда им теперь деваться?

Никто не ответил, и я закричала:

– КУДА ИМ ТЕПЕРЬ ДЕВАТЬСЯ?

Разинув рты, они молча смотрели на меня. И мама, и папа. Наконец мама заговорила. Все те же оправдания. Школу отремонтируют, отстроят новый дом престарелых и сделают бассейн.

– Бассейн, – повторила я, – я уж лучше в Эйде плавать буду.

Мама зашла с другой стороны: заговорила про отель, отель «Хаугер», дела у нас идут еле-еле, а теперь все изменится, и для отеля, и для нас. Но тут уж я ее перебила и больше не останавливалась, выплевывала обвинения, словно рвоту. Река, говорила я, это на нее сюда приезжают посмотреть, на реку, на радугу, ведь радуга-то всегда тут, сюда приезжают ловить лосося, любоваться, как тает весной снег. А речная рыба – куда ей деваться? И вода – во фьорд же начнут спускать ледяную воду, ты хоть это понимаешь? И оляпка, что будет с оляпкой, когда исчезнет водопад, где ей теперь гнездо строить? И вы столько камней раскопали, скоро ничего, кроме камней, не останется! Раньше здесь все было зеленое, а сейчас все перекопано, все животные и растения тут зависят от реки, от Брейо, а вы решили, что сделаете, как вам захочется! Это река, это природа, птицы, насекомые, растения, а теперь вместо них будут только канавы, трубы и туннели, камни и железо, камни и железо.

– Все исчезнет, – сказала я, – все, что мы любим, исчезнет. Это ты во всем виновата. – Говорить больше не было сил, и я склонилась вперед, не желая смотреть на маму. – Ты вечно все портишь.

Я была папой, я говорила, как он, и слова его слетали с языка так легко и в то же время так неловко, потому что сам-то он ничего не говорил и лишь смотрел на меня, а на тарелке перед ним лежали свежесваренные яйца и копченая семга. Ну что же он ничего не говорит, думала я, не бросит же он все то, что начал?

Однако папа молчал, а я – я была маленьким водяным человечком в стеклянном шарике, я стучала о стенки, кричала и силилась выбраться, а поэтому сказала то последнее, о чем я знала и о чем не знала мама, последнее, имеющее значение, способное разбить стекло.

– Папа разговаривал с Сёнстебё.

– Сёнстебё?

– Они с Сёнстебё встретились в горах, на дороге, на новой дороге, – мы тогда гулять ходили и встретили Сёнстебё. И они не хотели, чтобы нас кто-то увидел.

Мама не сводила с меня глаз.

– Они не хотели, чтобы нас видели, – продолжала я, – оно того не стоит – так они сказали.

– Бьёрн? – проговорила мама.

– Оно того не стоит, – повторила я, – им не хотелось, чтобы их увидели.

Это папа взорвал мост ночью. Они с Сёнстебё встретились в темноте – так, наверное, все было. И, возможно, сперва он заметил свет фар, а потом из грузовичка вышел Сёнстебё, чей черный силуэт надвое разрéзал пятно света. Прежде Сёнстебё был взрывником, наверняка он и придумал всю эту затею, хотя, может статься, это папина идея и это папа, разозлившись, пошел к Сёнстебё.

Но маме его выдала я, и с того утра папа оставался один. Он переехал в домик у пристани, забив домик своими вещами – книгами, схемами, статьями и литографиями с природными мотивами. Их запах поселился в маленьких комнатках, наполнив их чем-то знакомым, хотя стены оставались чужими.

Стекла здесь были тонкие, они пропускали гул кораблей, стук такелажа о мачты, гуденье двигателей, грохот сгружаемых на палубу ящиков с рыбой, крики шкиперов – его пишущая машинка всего этого шума не заглушала.

Побегу к маме, говорила я, прощаясь с папой. Пойду к папе, говорила я маме. Моим домом стала деревенская дорога, ведущая от маленького домика у пристани к отелю на сто номеров и обратно. В моей памяти я – бесконечно маленькая девочка, которую мучат угрызения совести, одинокая и восприимчивая. Наверное, я, сама того не зная, просто ждала Магнуса.

Давид

– Ну, теперь спать, – сказал я, когда мы подходили к ангару номер четыре.

Вместо ответа Лу громко зевнула.

Сегодня мы опять припозднились. Вернулись намного позже, чем я думал. Мне все не удавалось отладить режим и ложиться вовремя.

Возле входа в ангар сидели те трое парней из очереди. Сидели они вокруг большого термоса, словно вокруг костра. Все они держали по чашке.

– Чайку? – предложил один из них по-английски, когда мы поравнялись с ними.

Двое других заухмылялись.

В термосе, поди, не чай, а чего покрепче. Было темно, глаз их я не видел, и пьяны ли они, не знал.

– Вы тут живете? – спросил я.

– Ага, нас тут разместили, – ответил первый.

– А вот он на полу спать будет. – Другой показал на третьего.

За последние два дня в ангаре сделалось тесно.

– Будем меняться. По очереди на полу спать, – сказал он.

– А что, неплохо, – подхватил первый.

Парни рассмеялись – от души, с ленцой. Такой смех стихает не сразу.

Они были моими ровесниками и тем не менее моложе. У них не было никого, кроме них самих.

Неужели у них в термосе спиртное? В животе от него делается тепло, а мысли размываются, наполняются тяжестью и легкостью одновременно. Вкус алкоголя на языке, во всем теле. Как же давно это было.

Однако рядом стояла Лу, от усталости глаза у нее слипались, она молчала, но забыть о ее присутствии я не мог.

Я собирался потянуть ее за собой внутрь, но первый парень ухватил меня за ногу.

– Ты давай садись, – сказал он.

– Выпей чайку, – добавил второй.

– С мятой, – закивал третий, – мы ее в каком-то саду по дороге насобирали. Повесили пучок на рюкзак и высушили.

Чай с мятой? Неужто и правда всего лишь чай с мятой?

– Я только сперва дочку уложу, – сказал я.

Их звали Кристиан, Калеб и Мартин. Со мной они говорили на ломаном английском, плохоньком, как и у меня самого. Кристиан с Калебом познакомились в лагере в горах, далеко на юге, но из того лагеря все ушли. По дороге к ним прибился Мартин.

Все трое были родом из Южной Испании, из пустыни. О былых временах никто не рассказывал, зато историй про лагерь, где они раньше жили, у них хватало. Рассказывая, они смеялись, словно не о мытарствах говорили, а о длинном путешествии с друзьями. Только вспомнив о том мужике из очереди, они изменились и выпустили колючки. Они назвали его мразью с севера, водяным ушлепком.

– У них там Эбро есть, поэтому они думают, что Бога за бороду схватили, – сказал Калеб.

– Клочок Испании вздумал отделиться от всего остального, – откликнулся Мартин.

– Водные страны они ругают, но сами-то ничем не лучше, – бросил Кристиан.

– А мы, на юге, никак объединиться не можем, – сказал Калеб, – поделить то, что у нас осталось. Как… как мы…

Он умолк.

– Да класть я хотел, – встрял Мартин, – класть я хотел на Испанию. Это больше не моя страна. Я там жить не хочу. Да и тут тоже. Чем дальше – тем хуже. Скоро, кроме пустыни, вообще ничего не останется. А я хочу собственную задницу спасти. Добраться туда, где идут дожди.

Все серьезно закивали – явно думали о том же.

Но потом Мартин рассмеялся и фыркнул, и остальные снова принялись болтать, из уважения ко мне разбавляя испанские слова английскими.

А в термосе и правда оказался чай с мятой. Когда я признался, что думал иначе, они посмеялись. Сказали, что были бы не против. Калеб пробормотал, что слыхал, будто один чувак в третьем ангаре чем-то таким приторговывает, но я ответил, что пьянеть мне нельзя – ради Лу.

– У меня же дочка, – сказал я.

И тут же понял, что забыл проверить, заснула ли она. Лу ведь привыкла, что я рядом и что спать мы ложимся одновременно. Впрочем, ко мне она не возвращалась – значит, все хорошо. Наверняка крепко спит.

Я отхлебнул еще чаю, но покой не приходил. Зато никак не исчезало предчувствие чего-то плохого.

– Извиняюсь.

Я встал.

В ангаре было темно. Многие уже спали. А вот Лу так и не заснула. Ее маленькое личико было совсем бледным, и лежала она, широко открыв глаза.

– Ну ты как? – Я присел рядом с ней.

Лу смотрела прямо перед собой.

– Что с тобой?

– Болит… – прошептала она.

И тут я заметил, как она напряжена. И что колени она поджала к животу. А все тело словно напружинилось.

– Где болит? – спросил я, хотя и так знал ответ.

– В животе.

– Тебя тошнит?

– Просто болит.

Меня подмывало сказать что-нибудь. О воде. И о тряпке. Что я тебе говорил? – вот как мне надо спросить. Какого черта она вообще сунула в рот эту отвратительную тряпку? Я же ей запретил! Это опасно. Отравление водой – в последние годы от него пачками мрут.

Но Лу, скрючившись еще сильнее, тихо застонала, и на то, чтобы ругаться, меня не хватило.

– Скоро пройдет. – Я погладил ее по щеке. Кожа у нее была холодная и липкая от пота. Лу безучастно смотрела перед собой.

– Хочешь водички? – Я протянул ей бутылку. Лу сделала небольшой глоток. Но проглотила с трудом.

– Лу? – Я погладил ее по голове. Лу никак не откликнулась.

– Ты давай поспи, – сказал я, – это полезно.

Усевшись на свою койку, я посмотрел на Лу. Она не шевелилась. Я лег – на бок, лицом к Лу. Глаз с нее не сводил. Мне почему-то казалось важным не спускать с нее глаз. Дышала Лу спокойно. Заснула?

В ангаре все стихло. До меня доносились лишь приглушенные голоса испанцев. Кто-то из них снова рассмеялся. Лучше бы совсем замолчали. Из-за их смеха я не слышал дыхания Лу. Я смотрел на нее, пока глаза у меня не закрылись.

– Папа!

– А? Что?

Я проснулся. Темнота. И тишина.

– Тошнит.

И не успел я сообразить, как услышал вполне определенные звуки. Их ни с чем не спутаешь. Такие звуки издает ребенок, которого тошнит. Сдавленное кваканье, под которым прячется плач.

Ее вырвало прямо в кровать. И теперь рвотой было перепачкано все. Постельное белье. Волосы. Одежда.

– Вставай, – скомандовал я, – быстрей.

Тихо всхлипывая, Лу спустила на пол ноги. Она стояла между кроватями и дрожала. Сказать она ничего не смогла – ее снова стошнило. Но несильно. Этот звук смахивал, скорее, на всхлип. Больше ничего. Однако тошнота еще наверняка вскоре вернется.

Ведро. Черт, где бы раздобыть ведро. Я огляделся. Бутыль с водой. Шкафчик, где лежит мой рюкзак. Пустая чашка. Ничего, что сейчас пригодилось бы.

– На улицу, быстро! – И я потянул ее за собой.

Слишком поздно. Она подняла руки, поднесла их к лицу. Успела. Вторая волна рвоты залила ей пальцы. Руки.

– Наклонись вперед, – сказал я, – пускай тебя на пол тошнит. Потом приберемся.

Лу послушно наклонила голову, почти уткнувшись в бетонный пол. Надвигался новый приступ. Я видел, как он терзает ее, вырастает из едва заметных спазмов.

Изо рта снова хлынуло, на этот раз еще сильнее. Прежде все это было едой. В желтоватых вкраплениях я узнал сухие галеты, которые Лу сгрызла вечером.

Запахло кислятиной.

А Лу все тошнило.

Наконец ничего не осталось. Только длинные вожжи слизи.

Я взял рулон туалетной бумаги и вытер Лу рот.

Потом велел высморкаться. В носу тоже были остатки рвоты.

Лу расплакалась. Плакала отчаянно, жалобно. А все ее щуплое тельце тряслось.

– Это все тряпка, – всхлипывала она, – я ее жевала.

– Да нет, – сказал я, – тряпка ни при чем.

Но она все плакала. Громко всхлипывала.

– Чш-ш-ш-ш, все хорошо, Лу. Все будет хорошо.

Я гладил ее по голове, по щекам. Старался не слишком испачкаться. От всего пахло кислятиной.

Я стянул с нее смердящую футболку, вывернул и изнанкой вытер ей волосы. Чуть привел их в порядок. Уложил Лу к себе в кровать, на чистое белье, а белье с ее кровати снял. Сунул себе под мышку белье и ее футболку.

– Ты куда? – испугалась Лу.

– Пойду ведро принесу, – успокоил я ее, – скоро вернусь.

– Папа, ты очень добрый.

Она положила голову на подушку и прикрыла глаза.

Я думал, что она заснет. Что все закончилось. Но на всякий случай принес ведро – нашел его в подсобке. Пользовались подсобкой редко. Когда воды нет, то и швабра без надобности.

Когда я вернулся, Лу не спала. Она снова скрючилась. И напружинилась.

– Животик сильнее болит.

– Пройдет.

– Как же больно!

– Ты перевернись на спину, – сказал я.

Она будто не слышала. Я осторожно дотронулся до нее.

– Попробуй выпрямиться.

Я переложил ее на спину и стал бережно гладить ей живот.

Но Лу лишь расплакалась.

Сигне

Наверное, началось все с того снеговика, да, думаю, началось со снеговика, а больше ничего и не было, потому что хоть я тебя и видела иногда, поглядывала, когда ты спускался вместе с отцом к фьорду – вы покупали рыбу на набережной или приезжали в магазинчик, – но никакого особого места в моем мире ты не занимал.

До того самого праздника, маминого праздника, не помню, один он был или несколько, возможно, их было много, но запомнился именно этот один.

Теперь она управляла отелем в одиночку, как оно изначально и было задумано, потому что старый Хаугер завещал его дочери, папе же, его зятю, ничего не досталось. Без малого сто номеров, огромная кухня, сад, который тянется до самого фьорда, и просторное семейное крыло принадлежали теперь только ей.

Тем вечером по маминому желанию крыло это заполнили люди, и я помню, что ждала праздника с радостью. Мама все время старалась окружить себя людьми, и вот все они пожаловали к нам. Благоухающие духами, они принесли с собой нарядную обувь, они громко переговаривались, директор школы пришел с женой и отпрысками, начальник рыбоприемника – с женой и младенцем, редактор газеты – с беременной супругой, а еще пришли незамужняя журналистка, и всякие инженеры, и руководство стройки – они приехали на строительство электростанции, их жены и дети жили в других регионах страны, и потому сами они радовались возможности прийти в гости туда, где их угостят домашней едой. Они сами так говорили, снимая пальто, переобуваясь и закуривая сигареты и трубки.

А потом они перешли в гостиные, наполнив их теплом, смехом и табачным дымом, звуки проникали мне внутрь, слова повисали в воздухе, из проигрывателя струился джаз, в гостиной, откуда убрали мебель, стучали каблуки. Дети носились по комнатам, играли, пока самые маленькие не заснули в креслах и шезлонгах, похожие на тряпичных кукол.

Мне тогда было лет двенадцать-тринадцать, я была старше остальных детей и переросла их, однако до женщин еще не доросла, и того, чем обладали они, у меня не имелось. Худая, почти тощая, плоская там, где у женщин была грудь, с длинными руками и непослушными ногами, я тем не менее держалась поближе к взрослым, полагая, будто мое место среди них. Я пыталась влезать в их беседу, но мой громкий голос никто не слушал, и, возможно, я уселась далековато, в кресле возле стены, поодаль от взрослых, расположившихся вокруг столика, а может, говорила тише, чем обычно.

Заговорил какой-то мужчина; кажется, я его не знала, лишь сейчас обратила на него внимание, а раньше разве что имя слышала. Его звали Свейн Бредесен, старший инженер. Говорил он громко и долго, про строительство электростанции, воодушевленно рассказывал о плотине, которую вот-вот достроят. Там будет не просто озеро, как ошибочно полагали я и кое-кто еще из гостей, все это представляет собой сложную конструкцию, благодаря которой талая снеговая вода будет пущена по проложенным в горе трубам, а оттуда попадет на электростанцию и турбину под названием «турбина Пелтона». О турбине он говорил так, словно она его старая подруга.

Мне он понравился, это я помню. Понравился.

А потом – я так и не поняла, с чего вдруг, но, может, у взрослых имелись какие-то особые секретные сигналы, мне незнакомые, как у карточных шулеров, которые, сообщая партнеру о выпавших им картах, дотрагиваются до носа или уха, – все вдруг встали, словно по команде, мама подошла к проигрывателю, поставила другую пластинку, и они начали танцевать. Свейн протянул маме руку. Я слышала, как он говорил, что женат, на пальце у него поблескивало золотое кольцо, тем не менее он явно хотел потанцевать с мамой, и она взяла его за руку. У мамы был такой вид, будто она того и гляди рассмеется, не над ним, а для него, прыснет и зальется журчащим смехом. Я ждала ее смеха, ждала с неохотой, не желала его слышать, и она, к счастью, молчала и просто танцевала с Бредесеном.

Все пустились танцевать, я единственная не встала с места, не знала, куда девать длинные руки и ноги и поэтому скрестила их, перекрутилась, словно узлом завязалась, но никто не заметил, да и какая разница, ведь я была невидимкой, маминой полной противоположностью.

Я вдруг вспомнила звуки, которые она издавала, поскуливание. Положив руки маме на бедра, Свейн Бредесен крутил ее, а в ушах у меня отдавалось то ее поскуливание.

Впечатывая в пол каблуки, взрослые танцевали, а глаза у них блестели. Широкие юбки взметались, и я ощущала едва заметные колебания воздуха. Я чувствовала запах разгоряченных человеческих тел, всего того, что пряталось у них под одеждой, под мышками, на спине, между ног.

Я могла бы отхлебнуть из чьего-нибудь бокала, никто и внимания не обратил бы, я могла бы попробовать спиртное, но не нуждалась в этом, потому что и так уже захмелела, и, совсем как мама, я улыбалась, не зная почему, а значит, еще немного – и тоже захихикаю, сама того не желая.

Так могло бы долго продолжаться, я не один час просидела бы, наблюдая за гостями, возможно в конце концов тоже бы выпила. Я раздумывала, какой бокал взять. Лучше тот, из которого долго не пили. Так оно все и было бы, и вечер закончился бы для меня совсем иначе, вот только я вдруг увидела на веранде две фигуры. Они бродили вдоль окна, заглядывали внутрь, и, кроме меня, их никто не замечал. Сердце заколотилось, мне захотелось показать на них, рассказать всем остальным, но тут дверь веранды распахнулась, и они ввалились внутрь, принеся с собой вечерний холод.

Гости обернулись, последней оглянулась мама, а пластинка на проигрывателе все крутилась. Свейн покрутил маму еще разок, но потом и он остановился.

Это были папа и Сёнстебё. Сёнстебё слегка пошатывался, папа крепко стоял на ногах, глядя на Свейна, на маму.

Я встала. Посмотрите на меня, думала я, не на него, а на меня. Надо заговорить, заговорить в полный голос, который так любит папа, наполнить голосом комнату, сказать что-то, и погромче, рассмешить их, и папу тоже, или – даже лучше – сказать что-то для него приятное. Однако я не издала ни звука.

Папа медленно двинулся через комнату – к Свейну, к маме. Свейн по-прежнему сжимал ее руку, но тут мама резко отняла ее.

Возможно, они что-то сказали друг другу, не помню. Возможно, мама говорила тихо и гневно, а папа – четко и холодно, а может, они просто стояли друг напротив друга, но потом папа протянул руку, совсем как Свейн недавно, и схватил маму за руку. Мама стояла, опустив руки, и явно не ожидала, что ее кто-то схватит. По крайней мере, явно не папа. Он схватил ее за руку, дернул, потянул к себе, прижал и начал танцевать.

Сёнстебё тоже танцевал, но двигал главным образом ногами, а еще корчил рожи и издавал всякие звуки. Что именно он изображает, я сразу поняла, – мамино поскуливание.

Произошло все это так стремительно, и Свейн что-то сказал папе, попытался помочь маме освободиться из папиных объятий, но мама не желала, чтобы ей помогали, она что-то тихо сказала Свейну, а все остальные молчали, и только музыка играла.

Свейн стоял, мама танцевала с папой, сперва он крепко стиснул ее, смотрелось ужасно, и я чуть не расплакалась, но и плакать не получилось. Папа все кружил маму, но тут опять подоспел Свейн, он вцепился в папу и что-то закричал, хотя мама ни звука не проронила. Отпускать ее папа не собирался, и тут откуда-то сбоку появился Сёнстебё. Он сжал кулак и впечатал его в Свейна, Свейн отшатнулся, однако на ногах удержался, не упал, он был крупный и сильный, я только теперь заметила. Кто-то закричал, но не я и не мама, папа все не отпускал ее, хотя они больше не танцевали, он остановился и прижал ее к себе, а она не сопротивлялась. Сёнстебё снова подошел к Свейну, тот не двигался с места, уходи, думала я, беги, но он все стоял, будто бы оскорбленный, словно не ожидал удара, по крайней мере точно не думал, что за первым ударом последует и второй. Но так оно и случилось, еще один удар, а папа прижимал маму к себе, точно в танце, и мама не противилась.

И опять, еще раз Сёнстебё кинулся на Свейна, но тут в гостиную кто-то вошел, еще один непрошеный гость, успела я подумать. Сначала я его не узнала, потому что он теперь учился в средней школе и я его довольно давно не видела, однако сейчас он стоял посреди комнаты, такой же высокий, как его отец. Но глаза его – беличьи глаза – были прежними.

Он назвал отца по имени – не папой или отцом, а по имени, и тогда Сёнстебё прекратил наконец драку, а папа, словно обжегшись, выпустил из рук маму.

– Поехали домой, – сказал Магнус отцу, – нам домой пора.

Ему было всего-то тринадцать, но держался он как взрослый, притягивал к себе взгляд, так что все на него смотрели, все взрослые повернулись к нему и ждали, будто ничего иного им не оставалось.

Магнус повернулся к двери, даже не удостоверившись, идет ли Сёнстебё следом, не поглядев, что делает папа. А они его все равно послушались, оба, и Сёнстебё, и папа, словно это Магнус был взрослым, а они – детьми.

И однако же, не дойдя до двери в коридор, Магнус обернулся. Не к ним, а ко мне.

– Привет, Сигне.

За весь вечер меня впервые назвали по имени.

Давид

Ни Лу, ни я – мы не спали. Там, в маленькой каморке с холщовыми стенами, мы были с ней вдвоем.

Дверь я занавесил простыней – хоть какое-то уединение получилось. Впрочем, нас все равно слышали.

Сухой тряпкой, найденной в подсобке, я вытер с пола рвоту. Хорошо бы, завтра мне дали воды, чтобы привести тут все в порядок. От пальцев у меня пахло. Да и от всего остального тоже. Но я привык. Принюхался.

И тут к запахам добавился еще один. Значит, с другого конца сейчас тоже польет.

– Я в туалет хочу! – закричала вдруг Лу. – Быстрей!

Она рванулась было к выходу, но я ее остановил.

– Давай в ведро, – скомандовал я.

– Не пойду на ведро.

– Мы до туалета не добежим.

Она растерянно замерла. Не знала, как поступить. А потом сморщилась и схватилась за живот. Похоже, терпеть сил больше не было. Сняв трусы, она согнула в коленях ноги. Голая, беспомощная, она нависла над ведром.

Я поддержал ее над ведром.

И все тотчас же началось. Хлынуло на дно ведра с громким хлюпаньем.

Судя по звукам, вокруг проснулись. Остальные все слышали. И считали это неприятным.

Мне стало стыдно, но я одернул себя. Какого хрена? Разве я в чем-то виноват? А уж кто точно не виноват, так это Лу.

Она села прямо на ведро. Ягодицы у нее были такие маленькие, что она едва не провалилась. Из нее вышло еще что-то.

Когда она наконец встала, от ведра сверху на бедрах остались отметины.

Я машинально подтер ее, хотя не делал этого уже два года как. Она сама захотела научиться. Но сейчас так ужасно дрожала.

Туалетная бумага почти закончилась. Надо еще принести. Вот только когда я заходил в последний раз в туалет, туалетной бумаги там не было.

Я натянул на Лу трусы, и они свободно повисли у нее на бедрах. Я поднял ее. У меня в руках она почти утонула. Я уложил ее. Накрыл простыней. Лу заняла лишь крохотную часть койки.

Ведро на полу источало зловоние.

– Папа?

– Что?

– А вдруг мне еще захочется?

– Я пойду ведро вылью.

– А вдруг я не успею? Вдруг прямо в кровать наделаю?

– Все будет хорошо.

– Но вдруг?

Я достал мой единственный свитер и обвязал его Лу вокруг пояса и между ногами, как подгузник.

Позже ночью я рискнул и сбегал в медпункт. Знал, что там круглые сутки есть дежурный.

Но медпункт оказался заперт. И в окнах темно. Снаружи валялись два набитых мусором мешка. Один был разорван и перевернут, а по траве рядом рассыпались колпачки от шприцев и использованные бинты.

Лу стонала.

Ее снова и снова выворачивало, хотя выходила теперь лишь желтая слизь.

– Попей. – Я протянул ей чашку.

Но ей даже воды не хотелось.

– Не хочу, – всхлипывала она между спазмами.

– Так лучше будет, – уговаривал я, – лучше, когда водой тошнит, чем впустую надрываться.

То, что не выходило с одной стороны, выливалось с другой.

Запахи перемешались, и вскоре я перестал их различать.

Она засыпала, просыпалась, опять засыпала.

Каждый раз, когда она засыпала, я думал, что теперь-то уже эта напасть отступит.

Но она возвращалась. Как будто кто-то терзал ее желудок. Растягивал его, выкручивал. Словно в нее все глубже всаживали какой-то пыточный инструмент.

У нее и прежде бывали нелады с желудком. Но так сильно ее никогда не прихватывало. Я старался вспомнить, что в таких случаях делала Анна. Какие лекарства держала в аптечке. Активированный уголь. Лоперамид. Но у меня ничего этого не было. А пить Лу отказывалась.

У меня ничего нет. А у нее есть только я.

Анна. Ну где же ты? Какого же хрена ты бросила меня сейчас?

Шли часы. Я совсем измотался. В голове туман. Я боялся. И был начеку. Но следить за временем не получалось.

Я так и не понял, сколько времени прошло, пока не заметил, что свет сделался сероватым.

Снаружи донесся какой-то звук. Тихие шаги, стихшие прямо перед нашим отсеком.

Анна, подумал я. Пришла. Она здесь. Она слышала, как Лу плачет. Ее ребенок болен. Она не останется в стороне, когда болеет ее ребенок. Это Анна.

– Простите, – услышал я, – помощь нужна?

Голос был мужской.

Сперва меня кольнуло разочарование. А потом пришло облегчение. Просто потому, что кто-то пришел. Хоть кто-то.

Я отбросил простыню.

Пришел Франсис.

Он посмотрел на Лу. В глазах у него блеснули слезы.

– Я всю ночь ее слушал, – сказал он.

– Все остальные тоже, – ответил я.

– Да и плевать, – сказал он.

– Она от воды отказывается.

– Ты в медпункт ходил?

– Там заперто.

– А спал?

– Нет.

– Иди приляг на мою кровать. А я тут посижу.

– Нет.

– Давай иди.

– Я от нее не уйду.

– Ты же и так все услышишь.

Койка у него была аккуратно заправлена, словно он на ней и не спал.

Я осторожно лег поверх простыни. Старался не помять ее. И неподвижно лежал, пока не провалился в сон.

Из-за всхлипов Лу сны мне снились странные.

Я снова под водой. Я тону. Тьма надо мной все сгущается. Но я ничего не делаю, чтобы выбраться на поверхность.

Всхлипы доносились снизу, и я думал, что мне надо туда. Что утонуть – это правильно.

Что я хочу утонуть.

На свет меня вытащил голос Франсиса. Он пел для Лу.

Снаружи совсем рассвело. Обитатели ангара пробудились к жизни, но Лу я не слышал.

Я бросился к ним и остановился в дверях. Она спокойно спала.

– Поспи еще, – предложил Франсис.

– Хватит. – Я уселся рядом с ним.

Он взглянул на меня.

– Тебе бы поспать.

– Да обойдусь.

Я повернулся к Лу. Она лежала на спине, закинув руки наверх. Волосы разметались по подушке. Дышала она спокойно.

– Чудесный ребенок, – сказал Франсис.

– Да. Так и есть, – кивнул я.

– Повезло тебе.

– Да.

Я вспомнил, как он вытащил из мусорного ведра в медпункте бинт. Решил на память оставить? Единственное, что осталось?

– У вас тоже дочь есть? – спросил я. – Взрослая уже, да?

Франсис отвел взгляд.

– Дочь… Нет. Была дочь.

– Ох… Ох. Простите. Мои соболезнования.

Последнее слово далось мне с трудом. Не припомню, чтобы я прежде его произносил. Старомодное, ему в музее место. Но ничего не поделаешь, так принято.

– Грязная вода, – добавил он, – отравление. Так быстро все случилось.

Отравление. Так быстро. Быстро. И дочь умирает. Дочери умирают.

– Наверное, здесь то же самое, – выдавил я.

Франсис снова посмотрел на меня.

– Что ты сказал?

Я вздохнул и попытался говорить обычным голосом:

– Лу вчера воды глотнула. Из бака для дождевой воды. В одном саду нашли.

Ответил он не сразу. А потом медленно заговорил:

– Обычно все хорошо бывает. Моей дочке просто не повезло.

– Не повезло?

– Она совсем слабенькая была.

– Но Лу… Она такая худая.

Я положил руку ей на лоб.

– Она не очень горячая, как по-вашему? – спросил я.

– Я же ее не трогал, – сказал он, – просто рядом сидел.

– А проверьте. Пожалуйста.

Он провел здоровой рукой по лицу Лу.

– У нее жар.

– Правда?

– Но бывает и хуже.

– Честно?

– По-моему, у нее даже до тридцати девяти не дошло.

– Правда?

– Тридцать восемь и пять, не больше.

– Но она ничего не пьет.

– Ничего?

– Почти ничего.

– Все обойдется. – Он улыбнулся мне, как улыбаются мальчишке.

И я словно сделался маленьким. Я и есть мальчишка. А Франсис ровесник моего отца. Он мог бы быть моим отцом. Я почти пожалел, что он мне не отец.

– Вы вроде говорили, что из Перпиньяна родом? – спросил я.

– Да…

– А куда направляетесь? – спросил я.

– Я сюда хотел приехать.

– Вот и мы тоже. Нам тоже сюда надо было.

– А потом? – спросил он.

– Не знаю. Нам надо кое-кого дождаться. Мою жену. С сыном. Он еще совсем кроха. Его Огюст зовут. И ему всего год.

– Повезло тебе, – сказал он, – тебе есть кого ждать.

Прошел день. Франсис все время был где-то поблизости. Возле Лу мы с ним дежурили по очереди. Лучше ей не стало. Несколько раз мне удалось заставить ее попить. Но вода тут же выходила обратно.

Говорила она мало. С каждым часом она все сильнее отдалялась.

Я несколько раз бегал к медпункту, однако он так и не открылся.

Я спросил у охранника. Тот ничего не знал. Врачей он уже несколько дней не видел.

И туалетная бумага все еще не появилась.

Ближе к вечеру Франсис куда-то надолго подевался, и я решил было, что он нас бросил. И даже успел рассердиться на него. Но когда Франсис вновь объявился и я увидел, что он умудрился раздобыть, злость тут же испарилась.

Газировка. Банка сладкой газировки. Я и забыл, когда Лу в последний раз такое перепадало.

– Где вы это достали? – спросил я.

– Ей нужен сахар и жидкость, – сказал он, – и соль. – Он протянул мне пакетик кухонной соли. – Высыпь в газировку, а потом дашь выпить.

Франсис отдал мне соль и газировку. Я сидел и поглаживал гладкую металлическую банку.

Судя по описанию, в газировке были сплошные ароматизаторы. Химия. Ни фруктов, ни ягод и близко не лежало.

Впрочем, главное – сахар. И соль.

Она поспала еще несколько часов. Но уже спокойнее. Просыпалась все реже и реже.

А потом, около полуночи, кое-что наконец произошло.

Я тогда и сам заснул. Улегся напротив Лу, но как только услышал ее голос, сразу проснулся.

– Пить, – проговорила она. – Папа?

Я резко сел.

– Да.

Я торопливо открыл банку. Едва я вдавил алюминиевое колечко внутрь, как газировка зашипела – давно я не слышал звука прекраснее.

– Газировка? – не поверила Лу. – Газировка!

– Погоди, – сказал я.

Я насыпал внутрь немного соли. Газировка зашипела еще громче.

Одной рукой придерживая Лу голову, другой я поднес ей к губам банку.

Лу сделала глоток.

И принялась пить. Жадно глотая.

Она наконец-то пила. Моя дочка пила.

Сигне

Во мне поселился рев бури, я вдруг проснулась, а в ушах по-прежнему шумело, но потом все стихло, это бушует вокруг тишина. Я лежу на полу, правда, не помню, как тут очутилась, наверное, упала от усталости. Свернулась калачиком, ноги торчат из-под столика в салоне, а вокруг валяются упаковки со льдом. Я с трудом села, и затекшее тело откликнулось болью.

Тогда на празднике ты, Магнус, стоял и смотрел на меня, уверенно и спокойно, и после этого у нас с тобой начался роман.

Развивался он не бурно и страстно, а не спеша, несколько лет мы ограничивались лишь тем, что смотрели друг на дружку, и только потом начали толком разговаривать, только потом, держась за руки, стали гулять по деревенской дороге, только потом, сидя на самом конце пирса, втайне от всех остальных, впервые робко поцеловались, только потом я отпустила твои руки и засунула свои тебе под шерстяной свитер и майку, пахнущую мальчишкой, к гладкой коже на спине, только потом мы прильнули друг к дружке со всем тем желанием, с которым не знали, что делать, только потом мы, когда все кончилось, побрели по дороге и говорили, говорили, говорили – обо всем и особенно о том, что вот так говорить нам больше не с кем.

Мы уходили прочь от фьорда, от озера и долины, мы поднимались в горы, чтобы там остаться вдвоем. Гора и ледник – в те годы они стали нашим местом обитания.

А после мы уехали из деревни. Помню, как стояли на палубе рейсового катера и смотрели на Рингфьорден – смотрели, как деревня, которой заканчивалась белая пенная полоса за кормой, все уменьшается, и мне делалось все легче.

Мы выбрали Берген, это Магнусу туда захотелось.

– Оттуда до дома недалеко, – сказал он.

– Ты называешь это домом, – упрекнула я его.

– Тут всегда будет мой дом.

– А мой – нет.

– Давай поговорим об этом через несколько лет.

– Если ты так уверен, что твой дом всегда будет тут, давай подальше переедем.

– В Бергене хорошо.

– В Бергене сыро.

– Сырость – это хорошо.

– Дом там, где сердце.

– В смысле?

– Так говорят. Дом там, где твое сердце. Но это клише, и к тому же с лингвистической точки зрения неверное. Сердце нигде не живет отдельно от человека.

– Ладно. Больше не буду называть Эйдесдален и Рингфьорден домом.

– По мне, так называй их как хочешь.

– А по мне, дом – это ты.

– Как мило.

– А то!

– Правда, с точки зрения языка тоже кривовато.

– Так я и знал, что ты это скажешь.

И все же мы поселились в Бергене, я смирилась, в те времена я много с чем мирилась. Мы поступили в один университет, Магнус – на инженерный факультет, я – на журналистику, но свободное время мы делили на двоих, да и учились лишь постольку-поскольку, ведь вокруг много чего происходило. Словно город, да и вся Норвегия вдруг проснулись, мы повернулись к миру, влились в большую волну, боролись вместе с жителями других стран против войны во Вьетнаме, ядерного оружия, испытаний в Тихом океане, но вели и собственную борьбу – против вступления в ЕС, за аборты, против бездумного уничтожения норвежской природы.

Помню, как на первомайской демонстрации смотрела ему в затылок: Магнус всегда ходил чуть быстрее меня, не нарочно, порой, опомнившись, останавливался, виновато улыбался и брал меня за руку. Несколько метров мы шагали рядом, но затем он отвлекался на что-нибудь и снова убегал вперед, а я шла, смотрела ему в затылок и думала, что Магнус мне не принадлежит, хотя знала, что на самом деле он мой. Помню, я думала, что вперед его толкает нетерпение, увлеченность, и лишь позже поняла, что, вероятнее всего, ему просто хотелось, чтобы все побыстрее закончилось.

Мы оба снимали комнаты, однако ночевали вместе, чаще всего у него, кровать там была шире моей, а сама комната – больше. Там даже ниша для кровати имелась, почти что отдельная спальня, и такая планировка казалась мне взрослой, домашней, к тому же Магнус и впрямь старался сделать свое жилище домом. В своей же комнате я разве что ночевала, когда Магнус куда-нибудь уезжал.

В кровати мы не только спали – мы жили в ней после того, как, отзанимавшись любовью, голые, болтали, сонно поглаживая друг дружку по груди, голове, рукам, торчащим позвонкам, и до того, как заняться любовью, когда мы ложились в нее, полные ожидания, порой с неохотой, неуверенные, что у нас хватит сил, иногда мы просто болтали, этого тоже бывало достаточно, но чаще всего мы все же занимались любовью. В кровати мы ели, пили красное вино, забывали почистить зубы, просыпались наутро с синеватым налетом на зубах и смеялись, но даже утренний запах изо рта нас не отпугивал, мы вдыхали его, втягивали в легкие, желая до краев наполниться друг другом.

И мы разговаривали – его кровать стала свидетельницей всех наших разговоров, слушала обо всех его планах. Потому что Магнус непрестанно строил планы, то и дело, все чаще, он выспрашивал меня о будущем, о надеждах и желаниях, и во всех моих ответах выискивал, будто бы случайно, совпадения со своими собственными надеждами и желаниями.

– Как ты все себе представляешь? Какой у нас дом будет? – спросил он.

– Не знаю… Может, с садом?

– Я тоже об этом думал. Большой дом, старый, деревянный, и сад. С яблонями. Чтобы много яблонь. Тебе тоже такой хочется, да?

– Ну да, конечно. Но яблоки собирать сам будешь. А на склоне, может почти на горе, поставим скамейку. Будем на ней в старости сидеть и любоваться окрестностями.

– Скамейку?

– Ага, я ее сам сколочу.

Он представляет себе, как мы с ним, старики, сидим рядом на скамейке, подумала я, какая банальность. Но мне это понравилось.

– Поселимся у фьорда, – сказал он, – чтобы твоя «Синева» рядом стояла. Ты будешь выходить в море, а я в саду копаться. И яблоки собирать.

– Точно, смотри про яблоки не забудь.

Он рассмеялся и снова пустился в разговоры про нас, сказал, что он прогрессивно относится к разделению обязанностей, поэтому будет дома в фартуке варить яблочное варенье, дожидаясь меня, а я – рыбачить. И если я буду зарабатывать больше его, сердиться он не станет; говоря это, он явно гордился собственным великодушием: я, мол, позволю тебе зарабатывать больше.

Магнус говорил и говорил, старался выложить все, что у него накопилось. Я столько всего не понимаю, сказал он, и о том, чего я в детстве не понимал, я начал думать, только когда мы с тобой встречаться начали.

– Это о чем же? – спросила я.

– Да много о чем, о самом очевидном, что меня столько раз ремнем пороли. У многих наших знакомых так принято, да, но это не оправдание. И ведь он, папа, охаживал меня и плакал, господи, они столько слез пролить умудрялись, потому что мама-то тоже ревела – закрывалась в соседней комнате и рыдала, громко, через стенку слыхать было, как будто хотела, чтобы мы это слышали. Вроде как она сама мучается, хотя это ее же затея и была, это она папу настропалила – он делал то, что должен, что полагается отцу. Так всегда было: важные решения принимала мама, за него, за меня, за всех нас, она управляла нами, управляла теми же руками, которые вытирала о фартук, она укоризненно смотрела и участливо улыбалась… А может, она не виновата, может, им казалось будто этого общество требует, хотя на самом деле они сами все выдумали. Они и сейчас такие, хотят, чтобы я стал инженером, взял бы от жизни больше, чем они от своей, потому что считают, будто это единственно правильный выбор. Мои мать с отцом такие ретрограды, что зла не хватает, руки опускаются, но, с другой стороны, по-моему, как раз благодаря этому они и существуют, они усвоили правила и умеют по ним играть. Знают, что можно и чего нельзя, и упаси Господь, если они вдруг решат эти правила нарушить.

– Мне ужасно жаль их, – сказал он однажды, – и в то же время они дико меня бесят.

– Зря ты так.

– А если я стану их высмеивать, разве лучше будет?

– Не знаю.

– Умей я их высмеивать, было бы лучше. Наверное, надо уметь смеяться, как по-твоему? Научиться их высмеивать – и таким, как они, уж точно не станешь, да? Тогда уж наверняка будешь другим?

– Ты и так другой.

– Точно?

– Когда я тебя впервые увидела, ты уже был другим.

– А может, это ты сделала меня другим?

– По-моему, нам надо научиться смеяться.

Смех Магнуса – его я не могу из себя изжить. От него не избавишься, он укачивает меня, словно волны.

Яхта по-прежнему движется, но теперь иначе, буря ушла, оставив едва заметную качку и усталые волны, которые вот-вот улягутся.

Яхта моя, «Синева» моя, я заснула и бросила тебя, даже чуткий шкиперский сон мне больше не под силу, тело предает меня на каждом шагу, может, это он все еще отдается во мне болью, потому что он предатель.

Потому что, по сути дела, это он не разглядел того, что мне нужно, не научился понимать, что нужно другим. По сути дела, он оказался сыном своего поколения, и его тянуло туда, откуда он пришел. Магнусу захотелось вернуться домой в Рингфьорден, Берген ему надоел, он и сам в этом признавался, ему надоело, что на каждом углу приходится излагать свою точку зрения, надоело иметь мнение по любому поводу, причем обязательно «верное». Ему хотелось вернуться домой, хотелось заиметь сад и кухню, вот только хозяйничать там, на кухне, должна была я, потому что Магнус все время старался отыскать во мне то, что когда-то и свело нас вместе, то, что ему полагалось спасти.

А остальные его слова – да он просто болтал, и все.

Смелости у него было меньше, чем у наших родителей, на риск он не шел, на самом деле он был таким же, как и все молодые мужчины в то время: обросшие бородой, с доброй улыбкой, они, мягко переступая, шагали по миру и разглагольствовали о том, что все должно измениться, однако в действительности думали иначе.

Работа, которую мы выполняли, демонстрации, в которых участвовали, листовки, которые мы с ним писали в четыре руки, – все это было для него лишь игрой. Быстрей бы посмотреть ему в глаза, когда я брошу лед у него во дворе. Посмотреть на его одутловатое, видавшее виды лицо стареющего мужчины со следами красного вина на губах, оставшимися от вечера накануне, на его милую миниатюрную жену с чересчур гладким лбом и слегка натянутой улыбкой, на приехавших погостить внуков. Может, надо их попросить попрыгать на этом льду, втоптать его в грязь, ведь это их будущее он крадет, их будущее крадет его поколение… мое – мое поколение его украло.

Нам достался успех, а сопротивления мы не видели.

Да, пускай дети так и поступят, потому что это их жизнь он разрушает.

Вот только они наверняка не захотят – им, скорее всего, тоже плевать, старшие поколения носят их на руках, так что они тоже не видят сопротивления, им плевать, главное – чтобы на семилетие получить седьмой айфон, а на двадцатилетие – машину с жидкокристаллическим телевизором в салоне и собственную квартиру. Им плевать, они на лед не взглянут, даже если он будет лежать на земле и таять у них на глазах. А уж наступать на него и подавно не станут – если они на что-то и готовы посмотреть, так это на экран, когда слышат синтетическое треньканье. К тому же, если наступить на лед, ноги замерзнут и промокнут.

Голова закружилась.

Мне надо поесть. И выпить воды.

Я наконец встала и отыскала чашку. В шкафу жуткий беспорядок, небьющийся сервиз свален в кучу, внутри сыро, наверное вода и сюда проникла, шкаф стоит там, где палуба и борт образуют угол, и закрывается неплотно.

Я надавила на ножной насос для пресной воды, и в чашку закапали грязноватые капли. От воды едва заметно пахло дизелем, как и почти от всего остального на борту, но я к этому запаху привыкла и быстро осушила чашку.

Я открыла дверь кладовки с бакалеей. Здесь все тоже вверх дном, банка с мукой открылась, все белое и мокрое: пакеты с супами, консервные банки, упаковки макарон облеплены мукой. Я выкопала упаковку спагетти, надорвала ее. Кипятить воду у меня терпения не хватило бы, да еще и кастрюлю искать, поэтому я жевала жесткие макаронины так, вприкуску с размокшим хлебцем.

Съев полпачки, я отыскала шоколадку. Пальмовое масло – знаю, в состав входит и пальмовое масло, – однако шоколад все равно купила, не могу на море без шоколада. К тому же меня никто не видит, подумала я, но тут же одернула себя. Ну хватит, Сигне, пора и меру знать.

Не зная, чего ожидать – разгром, рангоут сломан, шлюпку выбросило за борт, – я открыла дверцу. Однако ничего страшного не увидела. Такелаж и тросы там, где полагается, никуда не делись, яхта выдержала, выстояла, причем без моей помощи, да ведь я знаю, что такие яхты с длинным килем способны многое вынести, и, даже когда их заваливает набок, они поднимаются, не то что современные яхты с коротким килем – у этих, бывает, и киль отваливается, а саму яхту тогда переворачивает кверху днищем. «Синева» же сконструирована, чтобы подняться.

Я вошла в рубку. Слабый ветерок гладил меня по щекам, море успокаивалось, сквозь тучи проглядывало солнце, вода на палубе высыхала, волны исчезали.

В штиль, когда в воде, как сейчас, отражается небо, все моря одинаковы. Ни за что не скажешь, что сейчас я в Северном море – поверхность повсюду одинакова, что тут, что в Тихом океане, море – оно и есть море, но как только погружаешься в него, видишь его обитателей, дно, впадины и возвышенности, благодаря которым каждое море обретает собственный характер, подобно тому как горные образования и фауна земной поверхности формируют особенности и отличительные черты разных регионов суши. Поверхность моря – это небеса для подводного мира, небеса над высокими горами и просторными долинами, над тысячами живых существ, которых мы никогда не видели.

Я стряхнула оцепенение, вышла на палубу, подошла к мачте и по ступенькам вскарабкалась наверх, на две трети высоты мачты. Без труда отцепив фал от краспицы, я посмотрела вниз. Палуба внизу казалась маленькой, повсюду вода, горизонт, небо, а у меня, кроме этой яхты, ничего нет.

«Синева», «Синева» моя, подумала я, ты спасла меня, когда я была не в силах сама себя спасти, ты подхватила меня, когда я обессилела. Но потом я отбросила эти мысли и презрительно фыркнула: надо же, расчувствовалась, это всего лишь яхта – алюминий, пластмасса и стекловолокно, дерево и канаты, а я шкипер – это, между прочим, профессия, я бы ни за что не справилась, если бы не накопленный за целую жизнь опыт.

Я вернулась в салон. Беспорядок ужасный, шкафчики и ящики, которые я, как мне думалось, заперла, пооткрывались, ножи с вилками валялись на полу. Хорошо бы прибраться, вот только сперва надо местоположение определить. Электричества нет, похоже, щиток закоротило, следовало бы поискать неисправность, но неохота – терпеть не могу, когда меня током дергает, впрочем, не исключено, что щиток сам собой высохнет, будем надеяться, что так и случится, прежде такое бывало, надо лишь подождать, а там солнце и воздух возьмут свое и снова одержат победу над водой.

Карта, ручка, бумага и секстант – я отнесла все это в рубку и взглянула на часы. Ровно 13:06. Я сверилась с таблицами, посмотрела на солнце, определила долготу. Это я тоже умею, я молодец, подумала я, молодец. Ведь хвалить себя не возбраняется.

Однако дело это небыстрое, Господи, ну какая же кропотливая работа и как давно я уже не прибегала к этим древним методам, но в конце концов я определила широту и местоположение.

Я разглядывала крестик на морской карте. Вот тут яхта. И я.

Сейчас я поняла, куда ветер меня принес. Во время шторма он изменился, превратился в северный, помог мне, подтолкнул меня к югу, я уже на одной широте с Флеккефьордом. Спасибо, ветер, спасибо, море, спасибо, погода. Теперь можно вновь поднять парус, можно идти дальше, взять курс на Ла-Манш.

Давид

Лу жевала и проглатывала. Ничего прекраснее я в жизни не видал. Жевала она быстро, а глотала еще быстрее. Все никак не наедалась. Мы сидели в столовой. Она достаточно окрепла, чтобы я впервые за несколько дней привел ее сюда. Проснулась Лу ни свет ни заря от голода, и мы успели в столовую раньше всех остальных. Столы и скамейки вокруг стояли пустые, воздух еще не накалился.

– А еще есть? – спросила она, когда тарелка опустела.

Мой хлеб она тоже почти целиком съела.

– Пойду спрошу, – сказал я.

Хотя я и так знал, что больше мы ничего не получим. Рядом тут же оказался Франсис. Он, похоже, слышал наш разговор, потому что протянул Лу ломтик хлеба и уселся с нами.

– Спасибо, – поблагодарил я, потому что Лу набросилась на хлеб.

– Вставай и пошли, – сказал я, когда она наконец доела.

– Куда?

– В Красный Крест.

Она вытянула вперед ноги и, не глядя на меня, уставилась на них.

– Не хочу.

– Надо. Мы там уже четыре дня не были.

– Только в очереди зря стоять.

– Пускай со мной побудет, – предложил Франсис.

– Да, – обрадовалась Лу, – давай я с Франсисом побуду!

– Нет, – не согласился я, – пойдем со мной. Вдруг они уже здесь.

– Здесь их нет, – заупрямилась Лу, – ты же слышал, что тетя сказала. Когда мама приедет, нам скажут.

– Пошли, – повторил я.

– Нет. – Она выпрямилась и посмотрела на меня. Глаза у нее сверкали.

Она и правда выздоровела. На ее «нет» возразить мне было нечем.

Я пошел к выходу. Одновременно сердитый и радостный.

Я уже и забыл, каково это – быть одному. Просто идти куда-то в одиночку, не держа за руку Лу. Я сжал и разжал кулак.

Можно снова вздохнуть. Лу выздоровела. Я справился. Выходил ее, отогнал от нее эту напасть. Без Анны.

Без Анны. Сердце у меня застучало быстрее.

Сегодня, сегодня они наверняка узнали что-нибудь новое. Сегодня их нашли. Сегодня у Жанетты для меня радостная новость.

Но за столом в кабинете вместо Жанетты сидел мужчина, которого я прежде не видел.

На меня он даже не взглянул.

– Ничего нового, – буркнул он, уставившись в монитор.

– Вы ведь даже не знаете, кого я разыскиваю.

– У нас со вчерашнего дня никаких новостей. И новоприбывших тоже не поступало. Подождите пару дней.

– Но я уже много дней к вам не заходил. Где Жанетта, ваша коллега, которая тут прежде работала? Она мое дело знает.

– Она уехала, – ответил он, – ее заменили.

– Почему?

Не ответив, он достал из стоявшей под столом коробки галету.

– Простите, – он захрустел галетой, – иначе не выдержу. Нам тоже порции вдвое сократили.

Я вышел на улицу. У входа стояла переполненная урна. Из-за жары она источала зловоние. Я обернулся. Веревка на углу полотняной крыши развязалась, и полотнище перекосилось. Чуть поодаль на одном из бараков чернела сделанная кем-то надпись. Португальский? Испанский? Слов я не понимал, но буквы говорили сами за себя, острые, четкие, сердитые.

Туалетная бумага кончилась. Медпункт закрыт. Жанетта исчезла. Звоночки давно были, однако услышал я их лишь сейчас. Я бродил между бараками. Мне надо было обратно к Лу, но смелости не хватало. Я видел, что все идет не так, как должно бы. Обитатели лагеря стали грязнее и похудели, повсюду виднелись горы мусора.

Я бродил по лагерю, а сердце колотилось все сильнее.

Лу выздоровела, с этим я справился. Вот только мы с ней – это по-прежнему лишь половина семьи. Я все еще один. А лагерь вот-вот развалится.

Что бы я ни делал – без разницы, вдруг подумал я. Все без толку.

Я могу бороться за жизнь. Могу бороться за Лу.

Но зачем, если жить нам больше негде.

Внезапно до меня донеслись громкие, разгневанные голоса.

Я повернулся и пошел туда. Они словно притягивали меня.

У второго ангара я завернул за угол.

Там, прямо под палящим солнцем, стоял мужик, которого я видел тогда в очереди. Бычья шея. А перед ним, лицом к лицу, еще один. Мартин. Оба они бранились и орали, а лица у них покраснели, как в мультиках показывают. Как будто они того и гляди взорвутся. Но смеяться от этого зрелища не тянуло.

В эту секунду рядом появились Калеб и Кристиан. Заметив Бычью шею, они замерли, а потом бросились на него.

Дальше все происходило стремительно. По лагерю точно волна прокатилась: все, кто лениво просиживал тут целыми днями, стараясь поменьше двигаться, утомленные жарой, сейчас яростно кидались друг на друга.

Я стоял и смотрел, как Калеб с Кристианом колотят Бычью шею. Как отовсюду сбегаются мужчины. Как они, приняв чью-то сторону, вступают в драку. Будто по сигналу. Будто они этого ждали.

Я и сам этого ждал. Уж чересчур долго я ходил вялый и осторожничал. И вечно таскал за собой Лу.

А теперь бояться не за кого. И на все плевать.

Я шагнул вперед.

Сердце подпрыгнуло. И заколотилось. Громко. С силой.

Еще шаг.

Выбирай. Со всеми или один?

Но выбирать не пришлось. Сзади на меня кто-то налетел. Они потащили меня за собой и втянули в толпу дерущихся, а я и не сопротивлялся. Я помчался к Калебу, Мартину и Кристиану и стал частью их.

Во мне пробудился темп. Я снова и снова взрывался. Нечто, спрятанное где-то совсем глубоко во мне, выплыло на поверхность. Это нечто все время жило там.

Руки, ноги – все мелькало. И голоса, такие же стремительные. Мой собственный, чужие, невероятно громкие.

Топот. Все больше народа присоединялось к дерущимся, у каждого своя цель, и все силы брошены ради ее достижения.

Так просто – поднять руку.

Ударить.

Переместиться.

Снова ударить.

Нас было больше. Однако они были крупнее, сильнее, безумнее. Повадками смахивали на наших школьных отморозков, самых диких. От таких никогда не знаешь, чего ждать.

А меня подводила неуклюжесть. С каждым ударом темп во мне сбивался.

Я промазывал.

Зато по мне попадали.

Боль выгнала из головы все мысли. Распространилась она быстро. Такую боль я вытерплю, мелькнуло в голове, она терпимая, потому что быстрая, сейчас пройдет.

Но боль никуда не девалась. Теплом растеклась по всему телу. Покалывала. Никуда не девалась. Усиливалась.

Уничтожила все остальную боль.

Трудно дышать. Дышать стало трудно. Грудь словно сплющилась.

А вокруг меня дрались. Драка превратилась в один-единственный звук. Звук, поглотивший все на свете.

Я сидел на земле. И дрожал. Подтянув колени к груди, растопырил пальцы. Сочащаяся из головы кровь окрасила их в красный.

Кристиан, скрючившись, лежал неподалеку. Калеб сидел возле Мартина и бессвязно что-то бормотал.

Ох, какая жара. Жара, слившаяся с болью. По спине и лбу тек пот. Лицо было соленым. Боль. Проклятущая боль внутри. Боль повсюду.

А потом кто-то опустился на корточки рядом со мной. Я ее почти забыл. Но это была она, с острыми ключицами и тонкими пальцами.

– Пошли, – сказала она.

Она жила в ангаре поменьше нашего. Судя по табличке на входе, тут размещались только женщины. Она отвела меня в отсек наподобие того, где жили мы с Лу.

– Садись. – Маргерита показала на койку.

Я послушался. Ни слова больше не проронив, она вышла.

Я остался сидеть. Чувствовал под собой ее койку. Здесь она спит. Каждую ночь эта койка принимает ее тело. В какой позе она спит? На животе, в середине койки? Или калачиком сворачивается, как младенец? А может, на животе, отвернувшись от всех?

Готов поклясться, что на животе.

Вернулась она быстро. Принесла аптечку. Поставив чемоданчик рядом со мной, Маргерита открыла его.

– Вот, будь любезен.

– Что?

– Тут все, что тебе нужно.

– А ты не могла бы?..

– Ты сам себе это устроил. Сам и разгребай.

Я моргнул. Со лба стекала струйка крови.

– Но мне ничего не видно.

– Твоя проблема.

– А ты не можешь…

– Хочешь в таком виде к Лу вернуться?

– Нет.

– Тогда за дело.

Лу. Она с Франсисом. Он не пустил ее туда, где драка. Наверняка не пустил.

Но она наверняка волнуется за меня. Может, жалеет, что отказалась идти со мной в Красный Крест. Сидит сейчас с Франсисом и переживает. Корит себя, возможно, считает, что и драка из-за нее случилась, что это она виновата, хотя она-то вообще ни в чем не виновата.

Я быстро надорвал пропитанную пирисептом салфетку.

Надо быстрее.

Я провел салфеткой по скуле, там, где, как мне казалось, у меня рана.

Лу наверняка у Франсиса, и все у них прекрасно, криков они не слышали и не заметили, сколько времени прошло. И такие маленькие дети еще не умеют себя обвинять.

Взяв еще одну салфетку, я протер костяшки на правой руке. Они уже полиловели.

– Есть у тебя зеркало?

– Нет, – бросила Маргерита.

Она сидела напротив меня. Значит, могла бы хоть намекнуть, стер я кровь или нет, но и бровью не повела.

– Ты не могла бы?.. – Я протянул ей салфетку.

– У тебя почти ничего не осталось. – К салфетке она не притронулась.

– Спасибо.

Я вытащил из коробочки пластырь, отрезал кусочек. Сантиметров пять. Должно хватить.

Я оторвал пленку и наклеил пластырь на щеку.

Маргерита едва заметно кивнула – похоже, я не промахнулся.

Задрав футболку, я прижал руку к ребрам с левой стороны. Вдавил пальцы в кости. Сперва осторожно. Потом чуть сильнее.

И старался не застонать.

Я встал. Правая нога почти не двигалась. Бедро ныло так, что казалось, будто мышцы разорваны.

Я осторожно шагнул.

От боли охренеть можно.

Я вытянул руки – сперва вперед, потом вверх.

Наклонился.

Дьявол, как же больно!

Впрочем, все вроде двигается. Ничего не сломано. Такого везения я явно не заслужил.

Я склонился над аптечкой. Положил все на место и закрыл чемоданчик.

– Куда его убрать?

– Я сама уберу.

Я поставил чемоданчик на пол возле ее кровати.

– Спасибо, – снова сказал я и собрался уходить, но тут она тоже поднялась.

– Давид?

– Что?

Она стояла передо мной.

– Я вас искала, – сказала она.

– В смысле?

– Вы с Лу куда-то подевались.

– Лу болела. Мы из ангара почти не выходили.

– Болела?

Она испугалась, это я видел. Ей было не плевать.

– Она уже поправилась, – поспешно добавил я.

– Как я рада!

– И я тоже… – вырвалось у меня, – ну, то есть, ясное дело, я тоже рад…

Давид, заткнись. Еще сильнее все испортишь.

Она не ответила, но глаз с меня не сводила. И внезапно на губах у нее заиграла едва заметная улыбка.

– Ну и видок у тебя.

И я вдруг понял, что дрожу, понял, насколько потрясен. Оглушен. Что меня избили, что я измочален и выжат. Что разваливаюсь на куски. Будто во мне что-то развинтилось.

Я влез в драку. Не подумав.

Хотя у меня ребенок и заботиться о нем больше некому.

Придурок. Слабак. Тряпка. У золотой рыбки и то силы воли больше.

Я сглотнул. И еще раз. Только бы не разреветься. Не сейчас, да и потом тоже не надо.

Сопляк – вот я кто. И сейчас, и вообще. Удивительно, что я вообще на ногах держусь, сил-то нет.

Маргерита заметила, что я дрожу.

Улыбка исчезла, Маргерита шагнула ко мне и дотронулась до меня. Ее правая рука у меня на левом плече.

Ладонь у нее была прохладной, однако кожу мне словно обожгло.

Я опять охнул.

Все причиняло боль, любое движение, даже ветерок, даже сквозняк.

Рука ее, неподвижно лежащая у меня на плече, казалась почти неживой.

– Не убирай, – попросил я.

И она послушалась.

Сигне

Парус надулся ветром, я иду вперед, вот уже третий день подряд – пять узлов, сейчас почти шесть, скорость высокая, северный ветер сменился норд-остом, но незначительно, поэтому я держу курс на юг. И течение снова со мной, и на борту все работает как положено.

Я нахожусь в непрерывном движении, в теле зуд, я зеваю, неожиданно, с неохотой, так что в челюсти что-то щелкает, легкие наполняются воздухом, как же я устала, по-настоящему устала, уже столько ночей сплю урывками, что со счета сбилась, а ведь дальше только хуже будет, я приближаюсь к Ла-Маншу, фарватер там оживленный, нельзя просто лечь спать и надеяться, что достаточно будет каждые полчаса просыпаться и проверять обстановку, – теперь мне надо поселиться в рубке.

Я приняла душ. Воды в баке еще много. В морском воздухе запах шампуня от волос особенно сильный. Тело и кожа у меня сухие и гладкие, а не липкие от пота, на улице двадцать три градуса, и весь мой наряд – это шорты и футболка, вот только волосы, с которых смыли жир и соленую воду, не слушаются и, выбившись из хвоста, колют и щекочут лицо. Мне следовало бы постричься, у большинства моих ровесниц волосы короткие, мне бы взять ножницы и недолго думая, избавиться от волос… Хотя нет – так он, возможно, меня не узнает. Так Магнус меня не узнает.

Не узнает? Как тебе, Сигне, такое вообще в голову пришло? Как будто это имеет значение. Главное – чтобы он лед узнал, тот самый лед, который я швырну ему в лицо. Его собственные предательство и мягкотелость – пускай увидит их.

Мне бы с самого начала понять, насколько мы разные. Моя жизнь была в Бергене, а Магнус все время тянул меня в Рингфьорден и Эйдесдален. Он говорил о наших деревнях, о друзьях, которые вернулись домой и нарожали детей, долго и горячо рассуждал о том, что дома все готовы выручить друг друга, там все предсказуемо, а уж какая потрясающая природа – он прямо этими словами и говорил, словно турист.

Иногда он и маму мою там встречал – это он сам говорил, – случайно или нет, я не знала, а расспрашивать не желала и лишь позже подумала, что мне следовало бы поинтересоваться их отношениями и зачем ему все это было нужно, однако я все время убеждала себя, что она для меня не важна, что мне до лампочки, чем она занимается, а значит, и Магнусу до нее не должно быть никакого дела.

Зато с папой я много общалась: звонила ему не реже, чем раз в неделю. Телефон стоял в общем коридоре, и я всегда звонила сама.

Но однажды хозяин квартиры постучался ко мне в комнату и сказал, что меня к телефону. На этот раз папа сам позвонил.

– Сигне? Алло?

– Да, папа, привет.

Он сразу перешел к делу:

– «Ринг-гидро» до Двух Сестер добралась. До водопада.

– Что-о? – Я опустилась на жесткую табуретку возле телефона.

Лучи летнего солнца высвечивали кружащиеся в воздухе пылинки.

– «Ринг-гидро» приобрела за бесценок право пользования водопадами, еще когда Брейо по трубам пустили. А сейчас решила этим правом воспользоваться.

Ответить сразу не получалось. Мне казалось, будто я не сижу, а готовлюсь к прыжку.

– Сигне?

– Да, я тут.

– Ты понимаешь, чем это грозит?

Во рту пересохло, на языке осела пыль.

– Две Сестры исчезнут, – проговорила я.

– Да. Две Сестры исчезнут. Семьсот одиннадцать метров свободного падения воды – этого больше не будет, словно никогда и не было. В Норвегии других таких водопадов нет. А их по трубам пускают.

Я перевела дыхание.

– А воду куда? – спросила я.

– В горах построят еще одну плотину, в нескольких километрах от старой. И отсюда вода будет поступать вниз по туннелю.

– Но… Куда? Куда поступать?

– К гидростанции, разумеется. – Он сухо хохотнул. – К Рингфьордену.

– То есть Эйде останется без воды?

– Сигне, Эйдесдален вконец осушат. А прибыль в основном достанется Рингфьордену.

У меня не укладывалось в голове, вопросы я задавала сбивчиво, отчего папа говорил все громче и быстрее.

– Это все твоя мать, – сказал он, – и Свейн. Это им на руку, потому что у них в «Ринг-гидро» акции. Благодаря Двум Сестрам они сказочно разбогатеют.

Мама. Свейн.

– Сигне?

– Я тут.

– Ты понимаешь, о чем я?

– А Сёнстебё? – спросила я. – Родители Магнуса?

– В прошлый раз Сёнстебё пастбищ лишился. А теперь все хозяйство потеряет.

В ближайшие выходные мы выехали домой. За руль села я – Магнус настоял, иначе мы выглядели бы как традиционная парочка, а ему этого не хотелось. Я села за руль, хотя тело меня не слушалось, я злилась и места себе не находила. Зато Магнус, похоже, не переживал, говорил про погоду, про вид за окном, болтал о пустяках. Как он умудряется сохранять спокойствие, я не понимала.

На подъезде к Рингфьордену из-за туч выглянуло солнце. Дорога, узкая и извилистая, лепилась к горам, мокрая от дождя, она блестящим ужом вилась почти на одном уровне с морем. Я старалась думать о дороге, но когда мы доехали до перекрестка с дорогой на Эйдесдален, я, подчинившись внезапному порыву, свернула в горы.

– Мы разве не в Рингфьорден? – удивился Магнус. – Нас же твой отец ждет!

– Я хочу на Двух Сестер посмотреть, – сказала я, – мне надо их увидеть.

Мы проехали через долину, где раскинулось озеро, синее и неподвижное под летним солнцем, где зеленели поля, а фруктовые деревья стояли в завязи, мимо фермы Сёнстебё, родителей Магнуса, где нас никто не узнал, и доехали до водопадов, двумя параллельными серебряными струнами натянутых вдоль отвесной скалы.

Я вышла из машины, в ту же секунду почувствовав, какой плотный здесь воздух, ощутив на лице жемчужные брызги, меня накрыло шумом – тысячи литров воды, каждую секунду, с напором, с криком. Водопады нагоняли на меня страх. Каждый раз, когда я смотрела на них отсюда, в голову лезли картинки: вода обрушивается на людей, дети, споткнувшись, падают на гладкие камни и лежат под потоками воды. Вода обладала силой, мощью, которую я считала непобедимой. Но сила эта исчезла, спасовала перед человеческими руками, экскаваторами, стальными трубами, туннелями, перед доходами от концессионной деятельности, индустриализацией и государством всеобщего благосостояния.

Стоявший сзади Магнус обнял меня за талию.

– Грандиозные, – сказал он.

– Это у тебя единственный эпитет?

– В смысле?

– Они, безусловно, грандиозные. А еще красивые. Чудесные. Живописные. Великолепные.

– Ты к чему ведешь?

– Видел последнюю брошюру? Про водопад, который назвали Фатой Невесты? А этот можно сравнить… например, с невестами-близняшками. Отлично придумано, да?

– Сигне…

– И еще можно назвать их полезными. Об этом ты, похоже, забыл?

– Этот эпитет мне в голову не пришел, но водопады, конечно, полезны.

– Сами водопады – не особо. Скорее их вода.

– Вода приносит пользу, да.

– Эти водопады уникальны.

– Тоже верно.

Я вернулась в машину, он шел следом.

– Поехали на плотину, – сказала я, не спрашивая, хочется ли ему, – окунусь.

Магнус молчал всю дорогу до горы. Там мы оставили машину и пошли пешком: дорога до плотины была скверной.

Мы прошли вдоль русла реки, высохшим оврагом тянувшегося в гору, и остановились на вершине. Меня охватило давно знакомое ощущение подъема, теперь, чтобы увидеть небо, не обязательно было запрокидывать голову, и оттого мне будто стало легче дышать.

Магнус смотрел на линии электропередачи, разрезающие горный пейзаж.

– Можно я кое-что скажу про это? – Он показал на массивные вышки.

Я улыбнулась.

– Давай.

– Я приготовил для них эпитет…

– Не терпится услышать.

– Безобразные.

– Метко.

– Еще бы. Но… – он умолк и быстро взглянул на меня, – разве нельзя их назвать и красивыми?

– Красивыми? С чего бы?

– В определенном смысле они красивы. Символ человеческого величия. Мы приручаем этот мир. Возможно, во мне говорит инженер, но именно благодаря этому мы выбрались из нищеты. Шагнули вперед.

Ответила я не сразу. К чему он вообще клонит?

– Человеческое величие, – наконец проговорила я, – взаимоисключающие понятия.

– Как это?

– Они противоречат друг другу. Слова «человеческий» и «величие» не сочетаются.

– Но ведь необязательно ограничиваться чем-то одним.

– А ты с собственным отцом когда-нибудь этими соображениями делился? Ты давай ему расскажи, мол, вот эти вышки… грандиозные.

– Папа с мамой… Они и без того пастбища неплохо живут. Зря они боялись: им компенсацию выплатили, все уладилось, даже отец это признал.

Магнус посмотрел на силовые кабели, обвел их рукой:

– Это результат человеческой способности планировать… Способности представить себе будущее, заботиться о себе и детях, обеспечить себе старость. И думать о тех, кто придет следом за нами.

– Мы, значит, умеем планировать и поэтому выше всех остальных биологических видов?

– Как и представители других биологических видов, мы заботимся о себе. Таков заложенный в нас инстинкт, – ответил он.

– Так что же нами управляет? Инстинкты или интеллект?

С ответом он не спешил.

– И то и другое.

– Но электростанции – это плоды интеллекта?

– Да.

– А по-моему, это инстинкт дает о себе знать.

Я снова зашагала. Мне даже смотреть на него больше не хотелось.

– Такие гигантские электростанции не возводят, руководствуясь лишь инстинктом. – Он быстро двинулся за мной.

– Но если мы считаем, что инстинкт побуждает человека заботиться о себе и своих… своих детях… – начала я.

– Тогда что?

– Тогда такие сооружения – плоды инстинкта… В итоге движет инстинкт.

Я смотрела на дорогу передо мной, по-прежнему уродливую.

– В итоге? – переспросил он.

– По твоим словам, нам свойственно заботиться о потомках, – сказала я, – но на самом деле мы заботимся только о себе. О себе и своих детях. В крайнем случае, внуках. О тех, кто придет за ними, мы забываем. Тем не менее изменения, начатые нами, влияют на жизнь сотен поколений, разрушают то, что принадлежит всем. Следовательно, защитные инстинкты тут не сработали.

– А ты в курсе, что ты пессимистка?

Я прибавила ходу, хотела побыстрее уйти оттуда, но не удержалась и ответила ему:

– Нет. Я детерминистка. Не существует никаких предпосылок, что все будет хорошо. С людьми. С миром.

– Никаких? – переспросил он. – А война…

– Ну, вот и до войны дошли. – Я натужно рассмеялась, но получился какой-то лай.

– Вспомни послевоенные годы, представь, сколько мы всего достигли, – продолжал он, – Европа всего за несколько лет из руин поднялась. И люди выхаживали друг дружку.

– Как чудесно.

– Если ты детерминистка, то зачем ходишь каждые выходные на демонстрации, а все свободное время листовки раздаешь?

– Я сказала, что я детерминистка. Но про логику я ничего не говорила.

– А я говорю, что ограничиваться одним мнением вовсе необязательно.

Он остановился, обнял меня и притянул к себе, но я не прильнула к нему, потому что меня вдруг охватила ярость.

– Сигне?

Магнус крепко держал меня.

– Они осушают Эйде, – сказала я, – а мы тут с тобой восхищаемся вышками. У меня просто в голове не укладывается.

– Да… Знаю… Знаю. Прости.

– Детерминизм или нет – без разницы. Природа нам не принадлежит, – я вывернулась из его объятий, – и мы природе тоже. Мы не хозяева воды, у нее вообще нет хозяев. Но нам на это плевать. Наверное, в долгосрочной перспективе это бессмысленно, но пока у меня есть ноги и руки, я все равно буду ходить на демонстрации и раздавать листовки.

Мы стояли посреди дороги, и я вдруг пожалела, что он выше меня, потому что он словно удивлялся моему гневу. Как будто я превратилась в странного и непривлекательного зверька.

– Но ведь можно и так, – спокойно сказал он, – мы вольны поступать так, как захотим, Сигне. Это и делает нас людьми, именно этим мы отличаемся от животных. Можно же считать это жестоким, но и прекрасным. Благодаря этим сооружениям тысячам людей живется лучше, так оно сейчас, и так оно будет еще много десятилетий. Мы строим цивилизацию.

Ответить у меня не хватило сил, грудь сдавило.

– Ты слишком давно отсюда уехал, – проговорила я наконец, пытаясь улыбнуться, – по-моему, пора нам обратно перебираться, а то ты совсем горожанином стал.

– Возможно, я говорю, как горожанин… А может, это ты стала горожанкой? – сказал он. – Мне всегда казалось, что горожане склонны романтизировать природу, а мы, местные, видим ее практическую пользу.

– Ты и впрямь так думаешь?

Я развернулась и зашагала прочь. Магнус не двинулся с места.

– Сигне?

Он не пошел за мной, остался на месте и заговорил – громко и уверенно, словно обращаясь к ребенку.

– Сигне, послушай. Нельзя же во всем друг с дружкой соглашаться – смирись с этим.

Соглашаться не во всем – с этим я, безусловно, готова была смириться, но с несогласием в этом вопросе мириться не собиралась. Поэтому я, не останавливаясь, удалялась от него. К счастью, в конце концов он все же решил догнать меня. Похоже, вид моей спины его напугал, потому что сейчас он попытался разрядить обстановку и отпустил несколько неловких шуток, пытаясь показать, что наша беседа его не задела, и я, взяв себя в руки, отвечала ему, хотела продемонстрировать то же самое, однако его слова засели во мне, меня тянуло завопить, вбить доводы ему в голову, потому что с его стороны предательство – говорить вот так, говорить, как все остальные, и при этом стараться обезвредить собственные слова, выставив меня склочной и незрелой, из тех, кто не терпит чужого мнения, бескомпромиссной упрямицей, которая не желает признавать, что у медали две стороны.

Мы подошли к возведенной здесь плотине, к удивительному, заключенному в бетон искусственному озеру прямо на горе. Я взмокла от пота и, не глядя на Магнуса, стянула одежду.

– Ты что, правда купаться будешь? – не поверил он.

Не ответив, я сделала шаг вперед, встала на камень и замерла. Вода доставала мне до голени, ледяная талая вода, в это время, в июне, она поднималась выше всего.

Запруда была глубокая, неподвижная вода – прозрачная, и мне показалось, будто там, внизу, просматривается старое пастбище.

Я наклонилась вперед, оттолкнулась и прыгнула.

Потрясение, когда тело окунулось в воду, яростный холод, впивающийся в кожу… Заработав ногами, я поплыла прочь от берега, не оглядываясь на Магнуса, я плыла, пока не достигла того места, где, по моим прикидкам, находилось старое пастбище.

А там я опустила голову вод воду – покачиваясь на воде, я открыла глаза и смотрела, и хотя из-за воды все было размытым и нечетким, я не сомневалась, что вижу его.

Вынырнув, я уже напрочь забыла про гнев.

– Оно тут!

– Что? – крикнул он.

– Пастбище. Вода прозрачная, все видно.

Теперь и Магнус разделся и бросился в воду. От холода он ахнул, но все равно поплыл ко мне.

– Вот тут. – Я тронула ногой воду над пастбищем.

Он опустил лицо в воду, полежал так несколько секунд, а потом вынырнул.

– Я его тоже вижу, – сказал он.

Магнус улыбался. Он уже обо всем забыл.

– Будешь нырять?

Я молча ушла под воду.

Размеренно и неторопливо я направлялась ко дну.

Моему взгляду открывалось все больше мелочей. Пастбище заросло водорослями, и казалось, будто на крыше хлева по-прежнему растет трава, перед хлевом виднелась изгородь. Ворота были закрыты, и я поплыла к ним.

Сил у меня хватало, плыла я резво, но чувствовала, как меня утягивает в гидротехнический туннель. Вход был закрыт решеткой, защищающей туннель от водорослей и грязи, и теперь я заметила, как течением меня тащит туда. Сколько же воды, думала я, сколько воды уходит в этот туннель каждую секунду, исчезает в трубах, убегает вниз, вниз, где давление метр за метром растет, а потом вода, наконец, достигает гидростанции в Рингфьордене? И вся вода вокруг меня – она попадет туда же, превратится в давление, в энергию, исчезнет в турбине, заставит ее работать, станет частью процесса, когда энергия каждой капли падающей воды преобразуется в кинетическую энергию, а после пройдет через генератор и снова исчезнет – на этот раз в электрических импульсах, и меня сейчас тоже тянет туда.

Но я не поддалась, у меня хватило сил противостоять, и я поплыла к пастбищу, выдохнула – несколько пузырьков полетели наверх, – чувствуя, как грудь сдавливает все сильнее, как недостает кислорода, но я уже приблизилась к воротам, а значит, воздуха хватит.

Я протянула руку и ухватилась за ворота, древесина была липкой, словно я ухватилась не за штакетину, а за змею, я уцепилась покрепче и потянула на себя, изо рта вырвались самовольные пузырьки, тяжелая штакетина норовила выскользнуть из рук, однако я ее победила.

Ну вот, ворота открыты, добро пожаловать, овцы… нет, рыбы.

Я разжала пальцы и быстро поплыла прочь, пытаясь удержать остатки воздуха, чем больше внутри у меня кислорода, тем быстрее я всплыву, вот только грудь сдавливало все сильнее, в ушах бухало.

Там, наверху, я разглядела Магнуса, который высматривал меня в воде.

Наверх, наверх, я справлюсь.

Наконец-то.

Я хватала ртом воздух, дыхание сбивалось, вода обжигала легкие, в носу горело, в ушах звенело, а холод пробирался в каждую клеточку.

– Видел?! – наконец выдавила я.

– О господи, – он испуганно засмеялся, – я уже начал вспоминать, как правильно спасать утопающих.

Доплыв до берега, мы вылезли из воды. Холод пробирал до костей, и мы оба дрожали.

Я отдышалась и повернулась к плотине.

– Признай – она уродливая, – потребовала я.

– Уродливая? Сейчас я бы сказал, что она опасная, – ответил Магнус.

Я подняла руку и положила ее ему на спину, чувствуя, как пальцы согреваются его теплом.

Он не шелохнулся, не обратил внимания, и тогда я прижалась к нему:

– Признай же. Она уродливая.

Он наконец-то обнял меня.

– Ладно, ладно. Отвратительная плотина.

– Все это сооружение?

– Все сооружение.

– Значит, ты все-таки в моей команде.

– А у тебя и команда есть?

– Сам знаешь, что есть.

– Тогда я в твоей команде.

Я поверила ему, невзирая на все сказанное им ранее, невзирая на то, что он явно отдалялся от меня и продемонстрировал это. Возможно, я была наивна. Но мне, наверное, хотелось верить ему, да он и не оставил выбора: он крепко обнимал меня, и я согрелась, от солнца, от его кожи, там, наверху, не было никого, кроме нас, неба, горы и тысяч литров воды. Возможно, из-за нашей ссоры день принял неожиданный оборот, однако Магнуса я все равно любила и решила, будто его слова ничего не значат, и даже попыталась выкинуть их из головы. Подумаешь, поссорились, зачем таить злобу? Помню, так я подумала. Причин опасаться нет.

А позже, когда мы лежали, прижавшись друг к дружке, запыхавшиеся и голые, на одежде, разложенной, будто лоскутное одеяло, на колючей траве, меня, помню, переполняла радость.

Когда мы зачали нашего ребенка, меня переполняла радость.

Давид

– Ты чего это так рано улеглась?

Увидев Лу в кровати, я удивился. В последние дни сил у нее прибавилось, и она отказывалась рано ложиться. А сейчас она лежала на боку в кровати, укрывшись простыней, и смотрела в сторону коридора.

Народа в ангаре почти не было. Другие его обитатели по-прежнему нежились на улице, под вечерним небом. Естественное желание, когда весь день прячешься от солнца. До меня доносились лишь тихие голоса пожилых супругов и сопенье – кто-то уже улегся спать.

Я присел на койку к Лу, но она почему-то вздрогнула и съежилась, превратившись в комок под простыней.

– Что-то случилось? – спросил я шепотом, чтобы не потревожить беседующих стариков.

– Ничего, – ответила она. Чересчур поспешно.

Я прокрутил в голове сегодняшний день. Я ходил в Красный Крест. Лу со мной идти не пожелала. Захотела остаться с Франсисом.

В Красном Кресте я ничего нового не узнал. Все по-старому. И ответ все тот же. С каждым разом поход туда давался мне все тяжелее. И тем не менее я туда ходил. А что еще мне остается?

Когда я, вернувшись, зашел за Лу, она чему-то радовалась. Они с Франсисом весело смеялись. Над чем именно, я не спросил. Не удосужился.

Затем мы отправились к лодке. Мы теперь туда каждый день ходили. Только там у меня получалось отогнать мрачные мысли. Только там я становился свободным. К тому же выбраться из лагеря приятно. За последние дни народа в ангарах прибавилось. Койки стояли повсюду. Многих новоприбывших подселяли к чужим для них людям. К счастью, нас с Лу пока оставили в покое.

Порции в столовой сократились. Я почти привык к голоду. К тому, что в желудке урчит. И все тело ныло. В голову постоянно лезли мысли про шоколад, ветчину, сало, какао со взбитыми сливками, картошку фри, масло для фритюра, утиную грудку, лазанью, паштет, свежеиспеченный хлеб, обычный свежеиспеченный хлеб с маслом.

Поговаривали, будто продукты не привозят уже неделю. Будто запасы на складах тают.

Да и атмосфера – повсюду зловонные кучи мусора, стены исписаны.

Я все чаще замечал, что люди сбиваются в группки и что-то тихо обсуждают, но только со своими.

Даже звуки в лагере изменились. Появился какой-то новый тон, неизменный, гнетущий. Грозивший в любую секунду перерасти в крик.

Но хуже всего – вода. Ее количество сократилось еще сильнее. Ни принимать душ, ни стирать больше не разрешалось. Нам давали ровно столько, чтобы хватило напиться.

Просыпаясь, я думал о воде. Выливал в рот несколько теплых капель. Берег для Лу. Я думал о воде, засыпая. Чувствуя, как пересыхает язык. Дышать я старался носом, чтобы слюна не высыхала.

Маргериту я видел нечасто. Наверное, держался от нее подальше. Или это она держалась подальше.

После той драки, после того, как Маргерита положила свою руку на мою, я поймал себя на том, что хожу по лагерю и выискиваю ее. Я, кажется, все чаще видел перед собой в очереди ее спину, слышал за углом ее голос.

Мне хотелось увидеть ее снова. И не хотелось.

Я представлял себе, что могло бы случиться. Что случилось бы, не остановись она. Если бы она провела рукой по моей. Погладила затылок, шею. Прижалась ко мне…

Но я и сегодня с ней не виделся. Мы до ужина пробыли на яхте.

Вечером Лу с Франсисом опять куда-то подевались. Она сказала, что у них какая-то особенная игра, они договорились поиграть. Лу радовалась и горела нетерпением, приятно было смотреть.

Дожидаясь ее, я сидел возле ангара вместе с Калебом и Мартином. У меня даже получилось не думать о том, какой я голодный. Мы болтали обо всем и ни о чем, дурачились.

Я и не заметил, как Лу вернулась, но она вдруг, откуда ни возьмись, возникла рядом. И улыбалась. Хитро? Да, улыбалась она хитро. И сразу же направилась сюда. А потом сказала, что ложится спать. И вот лежит и явно что-то прячет.

Я попробовал придвинуться поближе, но Лу не пускала.

– Лу?

Она не ответила.

– Лу, ты чего это придумала?

– Ничего.

Она старательно отводила взгляд.

– Ну-ка сядь.

– Нет.

Старики заговорили тише – поняли, что здесь что-то происходит.

– Лу.

– Нет! – Она яростно затрясла головой.

– Немедленно садись.

Она свернулась в клубок, словно ежик.

Я перешел к угрозам, но и это не помогло. Старики умолкли.

– Лу!

– Нет!

В конце концов я просто подхватил девчонку на руки.

Она вырывалась. Отбивалась. Но молча, беззвучно. Лишь тихо, напряженно сопя.

– Да что на тебя нашло-то? – прошептал я.

Я с силой усадил ее на мою койку, повернулся к ее кровати и сдернул простыню.

Но под ней ничего не было.

Лу, похоже, решила больше не сопротивляться и, нахохлившись, смотрела на меня с таким виноватым видом, что я едва не рассмеялся.

Лишь сейчас я разглядел, что она прятала. На матрасе я разглядел холмик. Она спрятала что-то под матрасом.

Я приподнял его.

Там лежала банка консервов. С этикетки поблескивали желтые кукурузные зернышки. Банка оказалась тяжелой.

В ту же секунду по коридору мимо нашего отсека прошагали пожилые супруги.

Я поспешно спрятал банку за спину.

– Ничего нет, – громко сказал я, – ну ладно.

Я опустил матрас, взял Лу за руку и вывел ее наружу.

Я отвел ее подальше от нашего ангара, между рядами палаток и бараков, мимо сбившихся в кучки людей. Наконец, за помывочными я нашел укромный уголок. Мы уселись, и я поставил банку между нами.

– Откуда это?

Лу уставилась в землю.

Она поджала губы, почти выпятила их, но ничего не сказала.

– Тебе кто-то ее дал?

По-прежнему нет ответа.

– Лу? Тебе Франсис это дал?

Она покачала головой.

– Еще кто-то? Какой-то добрый дядя, да?

Голос у меня дрожал. Здесь столько одиноких мужчин, особенно среди поступивших недавно. Мужчин, которых жизнь поломала. Я вдруг вспомнил Бычью шею. Такие, как он. И моя малышка Лу. Никого не стесняется. Трусы снимает, даже не думая, что на нее кто-то смотрит.

– Кто тебе это дал?

– Не помню.

– И давно? Когда у тебя появилась эта банка?

– Папа, я не помню.

– Я же говорил, чтобы ты не брала ничего у незнакомых. Ты не знаешь, чего им от тебя надо, я же говорил. И верить никому нельзя.

Меня тянуло много чего еще сказать. Отругать ее как следует. За то, что она такая наивная и верит кому ни попадя. Мне хотелось трясти ее, пока она не признается, кто дал ей еду. Кто подкатывал к ней и чего добивался. Потому что даром никто ничего не дает. По крайней мере, здесь. И сейчас. Но тут Лу заговорила.

– Никто мне ее не давал.

И до меня, наконец, дошло.

– Ты… ты сама ее взяла?

– Да нет же. Нет.

– Ты взяла ее у кого-то.

Сказать «украла» не получалось.

– Папа…

И ее признание мне больше не требовалось, потому что вид ее говорил сам за себя.

Щеки у Лу пылали. Из опущенных глаз показались слезы и потекли по щекам – крупные слезы виноватого ребенка, которым сложно противиться.

Я старался не поддаваться.

– У кого ты ее взяла? Из-за тебя кто-то сегодня не поужинает – кто?

– Да там полно… – запинаясь, проговорила она, – огромная комната. Там полно этих банок. Папа, ты бы только видел. Много-много. А я только одну и взяла.

Склад. Она пробралась на склад. Теперь, когда поставки продуктов прекратились, все, что осталось, хранилось на складе. А Лу украла оттуда консервы. За такое нас запросто выгонят.

Я похолодел.

– А охраны там не было?

Ответила она быстро, больше не пытаясь ничего скрывать:

– Я сзади спряталась. За сеткой. Для меня там как раз места хватило.

Ну да, она же щуплая. Пролезет куда хочешь.

– Тебя кто-нибудь видел?

Лу покачала головой.

– Никто. Это точно.

Моя дочка своровала еду. Как она этому научилась? И с чего?

Сколько всего я должен был сказать. Мне следовало бы сказать. Сказать что-то, чтобы этого не было, не случилось снова. Но я был слишком голоден.

– Больше так не делай, – только и сказал я.

Затем я вытащил из рюкзака консервный нож.

Металл заскрипел.

Действуя пальцами – указательным и средним – как пинцетом, мы доставали из банки зернышки. Одно за другим. По очереди.

Желтые, освежающие, сладкие. Каждое зернышко лопалось, я подталкивал их языком к передним зубам, старался разгрызть надвое, а после возвращал дальше и уже хорошенько разжевывал.

Банку мы прикончили медленно, в тишине.

Заснул я быстрее, чем обычно. В желудке переваривалась кукуруза. Звуки, издаваемые остальными обитателями ангара – приглушенные разговоры, дыханье, поскрипывание коек, шорох рюкзаков и стук чемоданов, – стихли. Я провалился в сон. Ушел под воду. Судя по ощущениям, надолго.

Что-то вытянуло меня из сна. Почти сразу же. Звук вытащил меня на поверхность. Я противился. Хотел остаться там, внизу. Но звуки стали громче. Переросли в крики.

Я сел. Лу по-прежнему мирно сопела. Детский сон все победит.

Укрыв ее простыней, я встал и вышел на улицу. Там я наткнулся на Калеба. Сна у того не было ни в одном глазу. Руки он скрестил на груди.

– Опять он, – сказал Калеб, – этот мудак с севера. Кристиан с Мартином не выдержали.

Последовал громкий хлопок, и кто-то завопил. Еще кто-то зарычал. Калеб бросился туда.

– Погоди! – окликнул его я.

Но он бежал к своим.

Я стоял возле входа в ангар. Готов был кинуться следом.

Вот только Лу – она останется одна. Нельзя ее опять бросать. И снова придется объяснять, откуда у меня синяки, кровь и пластырь.

Вдруг она проснется? Вдруг тоже выйдет из ангара?

Шум усилился, крики стали громче. Участников стало больше. Я старался не прислушиваться.

Пытался не слышать ругани. Угроз. Звука рушащихся палаток, рвущейся ткани, хруста ломающихся предметов.

Это на моих друзей там нападали.

На Калеба, Мартина и Кристиана.

Мышцы напряглись. Сердце заколотилось.

Надо защитить их. Быть рядом. Я обязан им.

Мы уже дрались на одной стороне, быть с ними – моя обязанность.

И я рванул к ним.

Но тут из-за угла появилась Маргерита. Шагала она быстро, запыхавшись. И остановилась рядом со мной.

Она положила свою руку на мою. Снова дотронулась до меня.

Сперва я решил, будто она собирается удержать меня. Однако потом понял, что она боится.

– Они в моем ангаре, – сказала она, – я не могу… Находиться там нельзя.

Я взял ее за руку и потянул за собой.

Уже давно я не держал за руку никого, кроме Лу. Какая большая у Маргериты ладонь. Хотя сама она худощавая, ладонь ее заняла вдруг всю мою руку.

Мы остановились возле входа в ангар. Дыхание у нее выровнялось, но она меня не отпускала.

Не думая ни о чем, я повел ее дальше. В наш отсек. Где крепко спала Лу.

Мы сели на мою койку.

Маргерита легла навзничь.

Я лег с ней.

Она казалась исхудавшей, и теперь, прижимаясь к ней, я опять это отметил.

Я прижался к ней.

Что-то не так, думал я.

Если я это делаю, значит, со мной что-то не так.

Я ощупываю ее и ищу, чем она отличается от Анны.

Все, что делает их непохожими. Все, что делает их похожими. Со мной что-то не так.

Остановись.

Я не остановился.

Это все равно что драться.

Не думать.

Думать обо всем.

Мои пальцы прикасаются к коже. Чужое тело прижимается к моему.

Только бы это не заканчивалось.

Только бы это закончилось.

Только бы кто-нибудь прекратил это.

Звуков мы не издавали. Лу спала. Драка не стихала, но была далеко, крики становились громче и стихали.

Звуки они взяли на себя. Их звуки стали нашими.

Маргерита была худощавая и подтянутая, и лишь живот выделялся. Между пупком и лобковыми костями виднелись отметины. Растяжки.

Там, у нее внутри, кто-то жил – кто-то, кого с ней больше не было.

Я провел пальцами по растяжкам. Спросить бы, но я не стал.

Надеялся, она скажет что-нибудь.

Я погладил растяжки. И она отодвинула мою руку – в первый и единственный раз.

Сигне

Помнишь, Магнус, как ты узнал, что я беременна?

Мы вернулись в Берген, зажили обычной жизнью, и так прошло несколько недель. Было лето, мы работали, вставали рано, с девяти до четырех убивали время на работе и говорили о том, что быстрей бы осень и учеба. Дома, в Рингфьордене, события тоже развивались: я почти каждый день разговаривала с папой, и он сказал, что все уже вот-вот начнется, в дело вмешались две природоохранные организации национального уровня, и на этот раз мы поднимаемся. Туда приедут из Бергена, из Осло, о Рингфьордене говорят защитники природы со всей страны.

Тем летом я подрабатывала в столовой и как-то вечером, когда возвращалась домой, впервые заметила это, поднимаясь по лестнице: грудь как-то необычно налилась, и с каждым шагом я ощущала тяжесть, чувствительность, как перед месячными, но сильнее. Кстати, когда они в последний раз у меня были – четыре недели назад, нет, пять, на прошлой неделе должны были начаться.

Я отперла дверь, в квартире тихо и темно. Не включая свет и не разуваясь, я направилась прямо в ванную.

И лишь в ванной я зажгла светильник.

Я встала перед зеркалом, задрала свитер и майку. Такой неприятной тяжести у меня прежде не бывало, грудь словно требовала поддержки, неужели теперь придется лифчик носить, ну уж нет, лифчик – это для старух и домашних клуш.

Я выглядела, как прежде, все было таким, как раньше, и тем не менее что-то изменилось. И зажав под мышками свитер, рассматривая свое залитое холодным светом отражение, я почувствовала и другие симптомы. Те, что появились несколько дней назад, – усталость, чрезмерное слюноотделение, зарождающаяся тошнота.

Я стояла перед зеркалом, зажав под мышками край свитера, светло-зеленого свитера, мои согнутые руки в зеркале походили на крылья, и я вдруг осознала, что жду ребенка, и мне сделалось так легко, мои руки – крылья, я могу взлететь, однако я сомневалась, что у меня хватит смелости.

В тот вечер мы встретились у меня, я попросила его прийти, мне хотелось остаться здесь, в моей безликой съемной комнатушке, а не в его квартире.

Магнус заметил, что я притихла, и я почти сразу же обо всем ему рассказала.

– Похоже, я беременна.

Он так обрадовался, что сперва дар речи потерял. А потом спросил, уверена ли я.

– Уверена? – переспросила я. – А уверена – это, по-твоему, как?

Магнус рассмеялся, вскочил и подпрыгнул, потом стащил меня с кровати и так крепко обнял, что даже приподнял меня и протащил несколько шагов, но тут же опомнился.

– Прости, я и забыл, что у тебя там кто-то сидит.

– Если там вообще кто-то есть.

– Если? Так это уже точно?

– Думаю, да. У меня организм никогда таких сбоев не давал.

Он положил руку мне на живот.

– Это просто оплодотворенная клетка, – сказала я.

– Нет. Это ребенок. Наш ребенок. Как думаешь, это мальчик или девочка?

– Так далеко я не загадывала.

– Сигне!

Он снова рассмеялся – громко, непривычным и очень счастливым смехом. Потом он наклонился, поцеловал меня и потянул на кровать.

После мы лежали бок о бок, и Магнус гладил мне лоб и щеки.

– Сигне. Мне кажется, тебе надо ей позвонить.

Я повернулась к нему.

– Кому?

– Сама знаешь.

– Прямо сейчас?

– Дочерям нужны матери. Особенно когда дочь сама готовится стать матерью.

– Я пока не думаю о том, что стану матерью.

– И тем не менее ты ею станешь.

– Пока рано об этом говорить.

– Позвони ей.

– Если мне что и нужно, так это освободиться от собственного детства. – Я уткнулась носом ему в плечо.

– Делать вид, будто его не было, – начал Магнус, – не значит освободиться от него.

Он осторожно высвободил руку и попытался поймать мой взгляд.

– Я не стану ей звонить, – сказала я.

– Ты росла семье, где царила вражда, но это вовсе не означает, что тебе тоже надо враждовать, – сказал он.

– Ты чего, психолог?

– Я твой жених.

– Но ты считаешь, будто мне пора к психологу.

– Не знаю… Возможно. А сама-то ты как думаешь?

– У меня нет времени на психоанализ.

– Сигне, я же не отправляю тебя к психологу – просто позвони домой…

– Два раза в неделю по три часа лежать на кушетке… У меня нет времени. И денег. К тому же я больше доверяю бихевиористам. Я как крыса. Я усвоила, что от общения с мамой одно расстройство. Вывод: надо держаться от нее подальше.

– Ты не крыса.

– Она – решетка под током. Когда я касаюсь ее, меня бьет током. И хватит из себя Скиннера строить.

– Никого я из себя не строю.

– Зато так и норовишь вернуть меня в лабораторию.

Я вывернулась, легла на спину и уставилась в потолок – облупившийся, пожелтевший от сигаретного дыма и ветхости.

– Надо бы покрасить, – сказала я.

– Что?

– Потолок.

– Зачем?

– А зачем обычно потолок красят?

– Не уводи разговор.

– Вопрос закрыт. Причем для себя я его закрыла много лет назад.

– Ты что, потратишься на то, чтобы красить эту убогую каморку?

– Хозяин наверняка возместит.

– Но мы же не станем тут жить?

– Почему? Это дешево.

Магнус рассмеялся.

– Со временем здесь станет тесновато.

– Пока еще у меня внутри всего лишь оплодотворенная яйцеклетка.

Я снова повернулась к нему, но замерла… Хватит, Сигне, ты же знаешь, чего он хочет, и он тебя любит, зачем ты дергаешь его, чего прицепилась?

Я тихо засмеялась, показывая, что это шутка, и обняла его.

Но он меня обнимать не спешил.

– Пожалуйста, называй его как-нибудь иначе, – сказал он.

– Ладно.

– Ладно.

– Прости.

– И хорошо бы тебе позвонить Ирис.

Ирис. А не твоей матери.

– Лучше я буду на кушетке у психотерапевта по шесть часов в неделю лежать.

– Позвонить домой дешевле.

– Я пока не хочу никому говорить. Ни ей, ни папе, ни твоим родителям.

– А я бы рассказал.

– Давай не сейчас. Пожалуйста. Мы ведь даже не знаем, как оно все дальше будет.

– Хорошо. Подождем. Но ты все равно позвони ей.

– Подумаю.

– Вот и подумай. Я просто хочу, чтобы, когда ребенок родится, все было хорошо.

– Ладно, подумаю.

Однако позвонить я не успела – вскоре папа вызвал нас обратно в Рингфьорден, потому что все началось.

Комнаты в его крохотном домике у пристани, прежде казавшиеся такими тесными, сейчас словно выросли: повсюду были люди, дом наполнили громкие голоса, какая-то женщина готовила в двух гигантских котлах овощное рагу, а на полу освободили место для плакатов и баннеров.

Спасите природу.

Прекратите строительство.

Убьете Сестер – убьете Эйдесдален.

Папа отрастил бороду и от этого выглядел моложе, походил на многих съехавшихся сюда мужчин. Он представил меня всем, но дольше всего говорил о Ларсе – папином ровеснике, но с бородой длиннее. Он, по всей видимости, руководил этой акцией протеста. И все они говорили и говорили, особенно Ларс, особенно папа, быстро, как умеют только уроженцы Осло, папа сгорал от нетерпения, борьба только началась, и у нас мощнейшее оружие, папа говорил о Ганди, о мирных методах, об их силе – индийская модель, пассивное противостояние, гражданский протест, завязанный на религиозном принципе ахимсы.

– Не причинять вреда. Ненасилие… Только так можно продвинуться вперед, – говорил папа, – и совсем скоро взгляды Европы будут прикованы к Норвегии. К водопаду Две Сестры, к Эйдесдалену.

Он сдвинул очки дальше к переносице. Его круглые очки напоминали те, что носил Ганди, да и у Ларса были похожие, и я чувствовала исходящее от него тепло, мне не терпелось окунуться в работу, я схватила кисть и, опустившись на колени, принялась уверенно закрашивать выведенные карандашом буквы в слове «Эйдесдален» красной масляной краской, тяжелый запах которой пополз по комнате. Возможно, для ребенка это плохо, но времени на раздумья у меня не было.

Вечером к нам зашел Сёнстебё – они с Магнусом неловко обнялись, как обнимались обычно, словно шапочные знакомые, по крайней мере, уж точно не как отец с сыном, а затем папа разлепил их, обрушив на них свой поток слов. Из Осло еще люди едут, рассказывал он, и из Бергена, завтра лагерь разобьют.

– Эту битву мы выиграем! За Двух Сестер, за Эйдесдален!

– Да, – кивнул Сёнстебё, – хорошо.

– И за жителей Эйдесдалена, – добавил папа. – Вы как, готовы?

– Ну да, – кивнул Сёнстебё, – да.

– Замечательно, – кивнул папа, – от вас сколько выйдет?

– Кто-то выйдет, – ответил Сёнстебё, – я точно не знаю… У всех ведь еще хозяйство.

Больше он особо ничего не сказал, а когда ушел, я не видела, потому что разговорилась со студенткой из Осло. Моя ровесница, она отказалась от летней подработки ради того, чтобы приехать сюда, и это меня растрогало.

Мы ночевали на полу в папином домике, мы с Магнусом, а рядом все остальные, спать было неудобно, но вселяло уверенность.

На следующее утро мы уложили в машину вещи и взяли старую папину палатку – себе он купил новую, – а примус и спальные мешки я привезла из Бергена. И взяли курс на гору.

Давид

Я проснулся от какой-то похмельной легкости. Ночью Маргерита ушла. Почему ушла, она не сказала. Наверное, из-за Лу. Так оно и лучше.

И тем не менее Маргерита будто по-прежнему была рядом. Я ощущал ее тепло. А в матрасе от ее тела осталась ямка.

Я повернулся к Лу – она, похоже, просыпалась. Я улыбнулся ей. Надо бы придумать что-нибудь. Пойти погулять, поиграть, устроить пикник. Сыграть в саду в прятки. Устроить поиски сокровищ – да, будем с ней искать сокровища.

– Я сегодня с тобой пойду, – сказала Лу.

– В смысле?

– Могу к Франсису не ходить, а пойду с тобой про маму узнавать. К тем людям, которые ищут потерявшихся.

Анна.

Огюст.

Четыре крошечных молочных зуба. Ручонки, которыми он неловко размахивал, колотя по полу игрушкой. Радостный визг, когда малыш вслушивался в ритм ударов.

Анна – как она улыбалась, лежа в постели, ее блестящие, заспанные глаза. И румяные щеки. Она всегда просыпалась с румяными щеками. Словно после прогулки.

Все, хватит, что я такое творю?

– Отлично, – я рывком сел, – отлично. Пошли вместе, лучше и не придумаешь.

Мы вышли из ангара. Лу вела себя как обычно. Без умолку болтала. Но о консервной банке ни слова. Может, уже забыла про нее или забыла про свой стыд. Или, возможно, поняла, что мой стыд намного сильнее.

Лу была такая же, как вчера, бодро шагала по сухой траве, по земле. Лу была рядом. А вот я, я болтался где-то не здесь. Где-то в невесомости. Одновременно всплывал и тонул.

Сегодня очереди я не увидел. Какая-то женщина из уже примелькавшихся, тех, кто тоже часто сюда захаживал, приоткрыла дверь барака и заглянула внутрь. Не глядя на нас с Лу, она захлопнула дверь и зашагала прочь.

Я ухватился за ручку и надавил на нее. На полу, обычно чистом и подметенном, лежала пыль.

Там, где прежде стоял письменный стол, теперь виднелся светлый прямоугольник. Чистое пятно на сером фоне. Как от картины, долго провисевшей на стене. Удлинитель, к которому раньше подключали компьютер, валялся посредине, пустой и ненужный.

– Они уехали, – сказала Лу, – те, кто людей ищет, уехали.

– Да нет, что ты, – возразил я, – просто переехали в другое помещение здесь же, в лагере.

Мы принялись обходить бараки, палатки и ангары, Лу отмалчивалась, зато у меня рот не закрывался.

– Они наверняка вон туда переехали, за угол. Хотя нет. Ну ладно – вот его, его спросим, он наверняка что-нибудь да знает. Давай-ка до ворот дойдем, может, там подскажут. В администрацию зайдем, они уж точно знают. Надо же, тут никто не в курсе, но мы и сами справимся, сами все выясним, да? Справимся. Мы обязательно отыщем маму с Огюстом.

Болтал я, не только чтобы самому не пасть духом и не только чтобы Лу утешить, – на самом деле мне хотелось отвлечься от того, что я видел.

Все стало еще хуже. Мусорные баки полны. Под сушилкой для белья валяется сорванная с веревки недавно постиранная одежда. Перепачканная землей и пылью. В канаве – грязные кастрюли. Чьи-то вещи – дорожная сумка, две чашки, бюстгальтер, книга – разбросаны по земле между двумя бараками.

Перед продуктовым складом стояли двое охранников. Оба в униформе. На обоих каски и пуленепробиваемые жилеты, в руках автоматы. Я продолжал болтать, словно не замечая их, а Лу, крепко стиснув мне руку, отвернулась, стараясь не смотреть ни на меня, ни на охранников.

Впрочем, думаю, самого страшного она не заметила. Потому что, увидев баки для воды, едва только их увидев, я тотчас же увел ее прочь оттуда.

Баки стояли на самых задворках лагеря. И наполняли их каждый день. На моей памяти они всегда были заполнены не меньше чем на три четверти.

А сейчас воды в них не было и наполовину.

Мы потратили воду, а вода больше не подавалась.

Я потянул Лу за собой.

– Подожди! – запротестовала она.

– Хорошо, – сказал я, но продолжал тянуть.

Надо уходить отсюда, идти дальше, убираться прочь.

Вот только куда нам идти, я не знал – на юге война, а на севере граница закрыта.

На запад, это единственное возможное направление, однако там нас ждет море, ничего, кроме моря.

Можно бы попытаться. Попроситься на какой-нибудь корабль. Вот только до моря много миль. А у нас нет воды. Без воды отправляться в путь нельзя. И самое главное – Анна с Огюстом… Они же сюда придут. Мы договорились. Рано или поздно они объявятся.

Надо лишь подождать.

Ждать. По-прежнему ждать.

Я вывел Лу из лагеря. Решил пойти к яхте, единственному месту, где нас ждет свобода от всего.

Я и не заметил, что за нами идет Маргерита. Заболтался. Чесал языком почем зря, чтобы о своих страхах не рассказывать.

Мы вышли на шоссе и прошли уже порядочно, когда Маргерита нас догнала. Она запыхалась, словно ей пришлось бежать за нами.

– Привет. – Она улыбнулась. Неужели смущенно?

Сердце у меня пару раз подпрыгнуло, а губы сами сложились в придурочную, словно у подростка, улыбку.

– Привет!

Чего это я ей так улыбаюсь, совсем сдурел?

– Привет, – сказала Лу, переводя взгляд с меня на Маргериту.

– Я вас все звала, – сказала та.

– А-а, – протянул я.

– Те, кто ищет людей, ушли, – сказала Лу.

– Это она про Красный Крест, – пояснил я.

– Они людей ищут, – повторила Лу.

– Да они просто куда-то в другое помещение переехали, – сказал я Лу, – или в отпуск ушли.

– Наверняка так оно и есть, – согласилась Маргерита, но без уверенности.

Мы остановились, и теперь она стояла перед нами. Лу не сводила с Маргериты глаз. Интересно, о чем малышка думает? Неужто догадывается о чем-то?

– Вы гуляете? – спросила Маргерита.

Тс-с, хотел я предупредить Лу, не рассказывай ничего. Но не успел.

– Мы к лодке идем, – выложила она, – пойдем с нами?

Лу привычно взобралась по лестнице и перелезла через борт.

Маргериту я пропустил после Лу. Думал, что она не захочет, скажет, что высоко, спросит, прочная ли лестница.

Но она ничего не сказала.

На ней был лишь короткий топ, и когда она поднималась, на спине и шее у нее выступили мышцы.

Я лез вверх и слышал, как они негромко смеются над чем-то.

– Мы тебя ждали, – сказала Лу, когда я поравнялся с ними, – мы с Маргеритой тебя ждем.

Она отодвинула дверцу и юркнула в салон.

– После вас, – сказал я Маргерите и тут же пожалел.

Но она улыбнулась. Второй раз за сегодняшний день.

– Спасибо.

Как же здесь тесно. Прежде, забираясь сюда вдвоем с Лу, я этого не замечал. Но двоим взрослым здесь оказалось тесновато.

Куда бы я ни повернулся – повсюду натыкался на Маргериту. Я старался не дотрагиваться до нее, но то и дело задевал ее голую руку, а когда она протискивалась мимо меня, вдыхал запах ее волос.

Касаться ее мне не хотелось. Ни за что. Но ни о чем другом думать не получалось. Только о том, как бы дотронуться до нее. Я даже представил себе, что Лу рядом нет.

Анна. Анна. Господи. Да что я за муж, что за семьянин, что я вообще творю?

Наконец я уселся за картплоттер. Тут рядом со мной не сядешь – места нет.

Лу показала Маргерите туалет.

– Папа говорит, что он наверняка действующий, – сказала Лу, – он проверил насос.

– Отлично, – похвалила Маргерита.

– Но пользоваться им все равно нельзя, – сказала Лу, – потому что тогда все окажется прямо в саду.

– Фу! – ответила Маргерита.

– Ага, фу! – рассмеялась Лу.

В таком духе они и болтали.

Смеялись. Радовались.

Слишком уж веселились.

Я повернулся к картплоттеру. На стене передо мной виднелись закрытые старыми пакетами приборы.

Один за другим я снял пакеты. Приборы на стене заставили меня вспомнить диспетчерский пост у меня на работе. Я быстро пробежался глазами по названиям. Эхолот, VHS, GPS.

А потом я обнаружил, что столешница приподнимается. Я поднял ее. Морские карты. Большие прозрачные папки с картами.

Я вытащил их и разложил перед собой.

Море – белое, возле берегов голубое, а в самых глубоких местах серое. Светло-коричневая, почти золотистая суша. Неплохо придумано. Сухая суша. Там, где море, – цифры, повсюду цифры, и я не сразу понял, что они означают мели и впадины.

Возле берега числа гуще всего, во многих местах глубина всего два метра, зато в открытом море, на белом фоне, цифры располагались далеко друг от друга. И глубина была больше. Двести пятьдесят метров, триста, четыреста.

Сколько в море воды? Сколько литров? Если глубина моря – триста метров, а площадь – тысяча квадратных километров? Сколько в нем воды?

От таких вычислений у меня голова закружилась. Бесконечно много воды. Совершенно непригодной для питья.

Мертвая вода – так называл ее Тома, мой начальник, – ни для чего непригодная. Растения ею не польешь. И сам не помоешься. Соль мертва.

Тома гордился своей работой. И его гордость передавалась и нам.

«За соленой водой будущее, Давид. Претворять воду в вино – хорошее дело, но то, что делаем мы, еще лучше. Мы – чудотворцы будущего».

Тем не менее чудеса мы творили чересчур медленно. И нас было мало. А наш опреснитель был старый, изношенный, чересчур маленький.

А затем… Я вспомнил, как пламя подобралось к зданию. Как же горел дом, почти весело. Внутри столько воды, и все равно отлично горит…

– Откуда она пришла? – склонившись надо мной, Маргерита показывала на карту.

– Я… эх-м… В смысле?

– На картах же отмечено, откуда двигается судно?

– А-а. Ты об этом.

Я посмотрел на разложенную передо мной карту.

– Это Франция.

– Атлантическое побережье, – она показала пальцем, – вот Бордо.

Я открыл папку и вытащил еще несколько карт. На всех одно и то же побережье, где-то участок чуть больше, от Бордо до Бреста, посредине – Ларошель. И основная часть на картах – белая. Океан. Бискайский залив.

– А еще есть? – спросила Маргерита.

Я достал остальные папки с картами. Открыл первую, вытащил еще четыре листа, попытался разложить на столике, но столик оказался чересчур маленьким.

– Давай их вниз возьмем, – предложила Маргерита.

Лу помогла разложить карты в саду, на сухой траве. Маргерита соединила карты и показала Лу, как правильно их совместить.

Слабый ветерок шевелил карты, поэтому Лу с Маргеритой придавили углы камнями. Я стоял и смотрел на них. На их затылки. На Маргериту, которая спокойно что-то объясняла, на Лу, которая громко говорила и радовалась. А на земле перед нами постепенно вырисовывалось все побережье Южной Европы.

– С севера, – решила, наконец, Маргерита, – она пришла с севера. Долго шла.

– Она?

– Про корабли так говорят. Она – то есть женщина.

– Но это же всего лишь лодка, – удивилась Лу.

Маргерита рассмеялась. Мне резануло слух: смех ее звучал так, будто она давно отвыкла смеяться.

– С севера? – переспросил я.

Из водных стран.

Взгляд мой пополз вверх по карте. Ла-Манш, Гавр, Кале, Остенде, Флиссинген, Ден-Хелдер, Куксхафен, Зильт, Эсберг, Хиртсхальс, Эгерсунн, Ставангер, Хаугесунн…

Я подошел к картам Норвегии и остановился возле самого севера.

Надо же, береговая линия совсем непохожа на ту, что во Франции. Здесь берег – как вытянутая вдоль воды линия, а норвежское побережье – изрезанное, неровное, разбитое на тысячи островов. И рассеченное длинными фьордами, на мили вдающимися в сушу.

– Мы вот здесь. – Маргерита показала на точку в траве, за пределами карты.

– А где море? – Лу огляделась.

– Очень далеко отсюда, – ответила Маргерита.

– И как тогда эта яхта тут оказалась? – удивился я. – Так далеко от берега?

– Пойдемте.

Маргерита отошла чуть дальше в сад и на секунду остановилась. На лице ее плясали солнце и тени. Наконец она, похоже, увидела что-то за деревьями позади дома.

– Вот он. – Она кивнула нам, подзывая к себе.

Мы двинулись за ней в заросли, и там она показала на почти заросшую колею проселочной дороги.

Она тянулась вдоль высохшего ручья. Внизу, там, где когда-то было дно, лежали обточенные водой камни.

Земля здесь шла под уклон, и теперь мы спускались вниз.

Возле ручья мы наткнулись на давно рухнувшее сооружение.

Маргерита остановилась. Доски, которые не пощадила погода, сгнившие деревянные рейки.

– Что тут было? – спросила она.

– Ты что, в детстве никогда запруду не строила? – удивился я.

– Нет, – она покачала головой, – я никогда ничего не строила.

Ну да… Такие, как она, ничего не строили – зачем строить, когда тебе и так все дадут?

Мы пошли дальше по тропинке, вскоре заросли расступились, и там, между деревьями, мы разглядели ее – почти пересохшую канаву.

– Река?

– Канал, – поправила меня Маргерита, – Гароннский канал. Дальше он впадает в Южный канал. Когда-то они делили Францию надвое.

– Надвое? – не поняла Лу.

– Каналы делили Францию, но связывали Атлантический океан со Средиземным морем.

– А куда подевалась вода?

– Канал пересох. Но если пойдет дождь, он опять наполнится.

– Когда пойдет дождь, – сказал я.

– В смысле?

– Канал опять наполнится, когда пойдет дождь.

Маргерита посмотрела на меня: она явно хотела что-то сказать.

Я нахмурился и отвел взгляд. Уж это-то несложно понять. При Лу такого говорить нельзя.

Маргерита смирилась.

– Когда пойдет дождь, – повторила она, обращаясь к Лу, – канал наполнится водой. Нужен лишь небольшой дождик.

Домой мы шли вместе. Лу шагала между нами. Я вдруг подумал, что сейчас она протянет руки – одну мне, другую Маргерите. Попросит нас приподнять ее над землей. Запрыгает. Как делала прежде, когда за руки ее держали мы с Анной.

Но Лу никого из нас за руку не взяла. Оно и к лучшему. Потому что нечего ей ходить с Маргеритой за руку.

Мы прошли мимо стоящего на обочине трактора. Никому не нужного.

Кто-то решил отыграться на нем – порезал ножом обивку на сиденье, выпустив наружу поролон.

Маргерита посмотрела на меня поверх Лу. А безопасно ли, наверное, думала она, ходить по этим дорогам в одиночку?

Мы прибавили шагу. И быстро добрались до лагеря.

– Спасибо, – сказала Маргерита, когда мы дошли, – что показали мне лодку.

– Да… – пробормотал я.

– Пожалуйста! – ответила Лу.

– Спокойной ночи, – сказала Маргерита, – увидимся.

– Если хочешь, пойдем с нами и завтра тоже, – предложила Лу.

– Она наверняка не захочет, – оборвал ее я.

– Ты что, не хочешь? – спросила Лу.

– Очень хочу, – ответила Маргерита.

Следующего утра она дожидаться не стала.

Вернулась ко мне той же ночью.

Ее тело было рядом. Бугристое и плотное под моими пальцами. Шероховатое и мягкое.

Ты здесь, думал я.

Ты здесь, подо мной, надо мной.

И остановиться я не могу. Причин останавливаться нет. Нет сил думать, почему мне следовало бы остановиться.

Анна – дыра у меня в голове. Огюст и Анна – черная дыра, где исчезает все остальное.

А Маргерита снова наполняла меня. Потихоньку, медленно.

Мы не разговаривали. Хотя мне и хотелось – хотелось узнать о ней все.

Услышать обо всем.

Но говорить было нельзя. Потому что Лу спала чутко.

Оставалось лишь лежать. Один над другим, один под другим.

И мне хотелось стонать. Выть. Кричать. Однако я изо всех сил старался молчать.

Надеясь, что черная дыра затянется.

Надеясь, что она никогда не затянется.

Сигне

Штиль, поэтому я приглушила двигатель и иду на малых оборотах – так я лучше слышу. Я стою и смотрю по сторонам, но вижу мало.

Ширина тут в самом узком месте, между Дувром и Кале, всего 33,1 километра. По правому борту Франция, по левому – Англия, я держусь вплотную к английскому берегу, подальше от паромов, ко мне с обеих сторон будто бы подступает суша, ветер стихает, подбирается туман – разумеется, из Англии, с родины туманов.

Англия, Англия, вот мы с тобой и увиделись снова, с того раза я здесь не бывала, избегала ее. Картошка фри, сигаретный дым, привкус кирпичей, взгляд гостиничного администратора – нет, туда я не вернусь, ни за что, даже если срочно понадобится безопасная гавань, нет, лучше уж потерпеть крушение.

Под каналом проходит туннель, и это уму непостижимо: каждый час подо мной проезжают поезда с сотнями пассажиров, а над головой у них – миллионы литров воды. Как у них только смелости хватает сесть вот так в поезд и добровольно отправиться в путешествие по морскому дну. Более ограниченного и тесного пространства в мире, наверное, не найти.

Туман все густеет, папа называл его тучами, влюбившимися в землю, папа любил туман, вот только здесь туман такой, что… Я вскочила. Видимость нулевая, море передо мной и позади меня превратилось в пар, неба я больше не вижу.

Вокруг темнота, особенная, серая темнота, я зажигаю огни, бесполезные, я зажигаю их просто для галочки, включаю туманный горн, его приглушенная сирена тонет в насыщенном водой воздухе – один длинный сигнал и два коротких, один длинный, два коротких.

Впрочем, местоположение мне известно, у меня есть компас, главное, не сбиться с курса, не выключать туманный горн – и тогда мне ничего не грозит.

Я вцепилась в штурвал так, что костяшки пальцев побелели, и глаз не свожу со стрелки компаса, звуки исчезают, точно в вакууме, в открытом космосе, влажный воздух гасит звуковые волны, я опять включаю туманный горн, но звук такой слабый, его, считай, что нет.

Я иду вперед, следую прежним курсом, иду малым ходом, всего три узла, с такой скоростью на Па-де-Кале у меня несколько часов уйдет, однако иначе нельзя.

И тут я услышала его – гул двигателя другого судна… нет, не просто судна… бухающий рокот гигантского двигателя большого корабля.

Я обернулась.

С какой стороны он доносится?

Куда ни посмотри – повсюду серая стена тумана.

Корабль приближался, рев становился все громче, но откуда он? Я заглушила двигатель и замерла, вслушиваясь в шуршанье собственной куртки и гул корабля, корабля, который пока существует лишь как тяжелый ритмичный грохот, неумолимо нарастающий.

Я снова оглянулась. Грохотало по правому борту. Я повернула голову. Нет, все-таки по левому борту. Проклятые мои уши, правое слышит хуже левого; наверное, слишком близко к громкоговорителю стояла когда-то, а может, это пила-болгарка виновата – тогда, в Алте. Алта, еще одна неудача, они за день нас распилили, мы-то думали, что победим, а они нас всего за день распилили. Но вот мне уже и слух не нужен, потому что я вижу корабль, он встает передо мной, гигантская серая тень, огромной горой надвигается на меня.

Прямо на меня, по левому борту.

Туманный горн у меня надрывается – один длинный, два коротких, снова и снова, но гул огромного двигателя заглушает его, с корабля меня не видно, корабль движется на меня, и хотя он по левому борту, поэтому должен мне уступить, я резко поворачиваю штурвал, врубаю полный ход и…

От корабля меня отделяют всего несколько метров, я вижу ржавые потеки на его обшивке, сварные швы на стальных пластинах.

Похоже, он не заметил меня, капитан там, наверху, на мостике, – он не знает и никогда не узнает, что сегодня почти потопил шестидесятилетнюю шкипершу-одиночку из Норвегии.

Но тут корабль исчез, скрылся за моей спиной, и, кажется, туман стал рассеиваться, хотя, может, это белые точки пляшут у меня перед глазами, потому что лишь сейчас я заметила, что не дышу.

И я рассмеялась, громко рассмеялась от облегчения.

Мой смех слышно, даже несмотря на туман, его слышно, и в тумане он не тонет.

Меня не остановить, думаю я.

Ни сейчас, ни прежде – я непоколебима.

Непоколебима.

Особенно в борьбе за Эйдесдален, движимая гневом, ребенком, росшим во мне, – помню, как гнев нарастал одновременно с плодом у меня внутри, он грел и горел, с каждым днем набирая силу.

Меня не остановить, но радости это не приносит. Есть люди, которые всю жизнь живут с блеском в глазах, а движения их преисполнены спокойствия. Люди эти уверенно шагают по миру, умея наслаждаться вкусным ужином, вечером, проведенным в хорошей компании, прогулкой с друзьями по лесу, – они собирают все эти впечатления, берегут их и возвращаются к ним в минуты жизненных невзгод, когда такие воспоминания согревают и поддерживают. По-моему, эта способность врожденная, генетически обусловленная, как талант к математике или словотворчеству.

Но там, на горе, я была счастлива – помню, что была счастлива. Лагерь мы разбили в самом конце строительной дороги, на высоте тысячи ста метров над уровнем моря, в том месте, где планировалось построить новую плотину. Нет, думали мы, не бывать тут ни плотине, ни туннелю, и трубы к гидростанции тоже проложить не посмеют, потому что ежедневно к нам присоединялись все новые активисты, вскоре нас уже стало пять сотен, большинство – молодые, некоторые даже с детьми, потому что было лето, время отпусков, и дети носились по окрестностям, словно их привезли в летний лагерь.

Каменистое плато было усыпано палатками – невысокими горными палатками, специально сшитыми для таких условий. Погода тут, высоко в горах, нас не щадила: дождь шел то и дело, потому что здесь идущие с моря тучи наталкивались на горы. Но нам все было нипочем. Дни стояли долгие, светлые, и мы делились друг с дружкой всем – рассказами, едой, кофе, сигаретами и воодушевлением. Усаживаясь по вечерам вокруг большого костра, мы заполняли тишину песнями и чтением вслух – читали письма и статьи из газет. Мы зачитывали все, что нам присылали, все, где писали о нас. Каждый день мы получали доказательства, что нас поддерживают: в письмах, газетах, еде, которую сбрасывали нам с небольших самолетиков, – все это служило доказательством, что нас заметили, что мы стали участниками исторического события, никогда прежде природозащитные акции в Норвегии не принимали подобных масштабов. И что самое чудесное – наши протесты нашли отклик за пределами Норвегии, потому что вскоре про нас писали уже и датские, шведские и даже немецкие газеты.

Я нигде не чувствовала себя настолько дома, как тогда в горах, и надеялась, что так будет продолжаться вечно. Однако этим воспоминаниям не суждено было меня согревать, потому что вскоре все закончилось, и моя жизнь заодно – по крайней мере, так мне казалось.

Начало конца… Наверное, его ознаменовал ленсман из Рингфьордена, явившийся к нам однажды утром. Он проработал тогда на своей должности всего несколько лет, ни Магнус, ни я его не знали, это был молодой парень, говорящий на ставангерском диалекте. Ленсман пришел с тремя помощниками и с громкоговорителем, в который и проговорил свою заранее подготовленную речь. Он просил нас разойтись, убедительно, искренне, без злости, ссылался на уголовный кодекс, который мы, по его словам, нарушили, и утверждал, что это грозит нам штрафами или даже тюрьмой.

– Вам предписано немедленно освободить это место и не препятствовать дальнейшей работе.

Я сжала руку Магнуса.

– Забудь, – тихо проговорила я ему и самой себе.

Мы останемся – ну разумеется, останемся, а если они хотят от нас избавиться, то пускай на руках отсюда уносят.

Но ленсман продолжал:

– Вы сообщили о том, о чем желали сообщить, вы добились поставленной цели.

– Ай да речь, – сказала я.

– Я думал, тебе нравится, когда говорят правильно, – заметил Магнус.

Папа вышел вперед и улыбнулся ленсману.

– Мы понимаем, что вы пришли, потому что выбора у вас нет, – начал он, – но вы – представитель только Рингфьордена… Ленсмана Эйдесдалена я с вами не вижу…

– Жителей Эйдесдалена среди вас тоже мало, – не растерялся ленсман.

– У них фермы, а фермы не бросишь, – сказал папа, – и мы тут не только ради них. Мы защищаем природу – оляпку, речную жемчужницу.

Ленсман растерянно молчал, позади него маячили трое полицейских, судя по всему, никто из них не знал, куда руки девать. Нас было пять сотен, а их – четверо.

– Думаю, все, что нужно, я сказал. – Ленсман отступил назад.

– Мы вас выслушали, но повиноваться вашему приказу не станем, – ответил папа.

– Мне остается лишь надеяться, что все закончится миром, – сказал ленсман.

– Мы сторонники ненасилия, – успокоил его папа.

– Если это и впрямь так, то прислушайтесь к моему предупреждению и освободите территорию.

Сейчас, когда он не зачитывал написанную речь, в нем сквозила беспомощность.

– Бедняга, – пробормотал Магнус.

– Его ведь никто не заставляет, – сказала я.

– Но это его работа, – возразил Магнус.

– Ну что ж, – громко проговорил ленсман, – наверное, еще увидимся.

– Вы знаете, где нас искать, – ответил папа.

Ленсман кивнул троим полицейским, и все они побрели к машине.

Когда машина завелась и скрылась из вида, нас охватило ликованье.

– Один – ноль в нашу пользу, – сказал папа.

Ничего не ответив, Магнус пошел к палатке, а я поспешила следом.

Заморосил дождик.

– Ты есть хочешь? – спросила я.

Он пожал плечами.

Взяв горелку и котелок, я вынесла их наружу и внезапно почувствовала, как я замерзла. Когда я наливала в горелку спирт, руки дрожали. Спирта в бутылке осталось меньше половины, значит, придется завтра еще где-то раздобыть.

Я достала банку с мясным рагу и принялась разогревать ее на горелке. Вообще-то еду из банок я не любила – все консервы обладают особым привкусом, свойственным консервам, и теперь пар, поднимающийся от кашицеобразной массы, проникал в нос. От такого питания тошнота усилилась, да и для ребенка оно едва ли полезно.

Магнус сидел у входа в палатку. Палатка за ним слегка перекосилась, брезент с одной стороны провисал. А Магнус сидел, обмякнув, словно мешок, и не обращая внимания на то, что алюминиевые миски, из которых мы собирались есть, валялись грязные.

– Ты не помоешь? – Я бросила ему миски.

– Кричать совсем необязательно.

– Так помоешь или как?

– Сигне, ты же понимаешь, что рано или поздно нам придется отсюда уйти.

Я молча помешивала в кастрюле, рагу уже начало приставать к дну, тонкая алюминиевая кастрюля никуда не годилась.

– Давай просто уедем? – предложил он. – Сейчас.

– Еда готова. Помой миски, – сказала я.

– Сигне?

– Быстрей, а то пригорит.

– Хотя бы съезди и поговори с Ирис, – не унимался Магнус.

– Что-о?

Снова по имени. Ирис.

– Она очень переживает, Сигне.

– Ты что, разговаривал с ней?

– Прошу тебя… Можно ведь просто побеседовать?

Просто побеседовать?

– Нет, – отрезала я.

– Я был там вчера, – сказал он.

– И когда же?

– Вечером.

А ведь я и не заметила его отсутствия.

– Она очень переживает, что ты… вы… принимаете это так близко к сердцу.

– А как иначе это принимать?

– Она по-прежнему твоя мать.

– А ты не близко к сердцу это принимаешь? Речь о твоей семье. Твоей долине.

– Человек и дело – вещи разные.

Я не удержалась от смеха, короткого, похожего на кашель.

– С чего ты взял, что я соглашусь, – не понимаю. Если не принимать близко к сердцу, то как вообще?

– Те, кто приехал из Осло, из Бергена, – он кивнул в сторону нашего общего костра, – они, возможно, понимают. Они воспринимают все иначе.

– Нет, – сказала я, – как раз ты ничего не понял. Они воспринимают все так же, это их водопад, их озеро, их долина, хотя они и неместные.

Он немного помолчал, будто понурившись, а потом протянул ко мне руки и слабо улыбнулся.

– Я иногда не понимаю, как у тебя сил хватает, Сигне.

– Сил хватает? А у меня есть выбор?

Настал вечер, и я, как обычно, забралась в спальный мешок, однако сон не приходил, я промокла и озябла, и, как бы я ни затягивала спальник, согреться не получалось, а забираться в палатку, стоявшую совсем рядом, я себе запретила. Во рту еще оставался горелый вкус консервированного рагу и спирта, вкус спирта, его запах мне ужасно досаждали, а еще непрекращающийся дождь и сырость, которая проникала всюду, вот только с Магнусом – а он спал, отвернувшись в другую сторону, – поделиться было нельзя, потому что это означало признать его правоту.

Давид

– Мы подкармливаем дерево, – сказала Лу.

В сарае мы нашли наждачную бумагу, масло и кисти. И теперь покрывали потрескавшиеся скамейки маслом, а дерево с жадностью его впитывало. Как сухая земля впитывает воду. От масла древесина менялась. Делалась мягче. Цвет ее становился теплее.

Нас было трое. И яхта. Я так и не выяснил, куда подевался Красный Крест. И теперь мне хотелось просто остановить время.

Мы порылись в шкафчиках – нашли книги, несколько банок с едой и постельное белье.

Маргерита притащила в рубку стопку подушек. Пахло от них сыростью.

– На солнце просушатся, – сказала она и оставила подушки на улице.

Пока мы работали, я думал о Маргерите. О том, как ее губы касаются моих.

Меня все время тянуло коснуться ее. Обнять за талию, зарыться лицом ей в волосы.

Но рядом была Лу. Звонкоголосая, с быстрыми глазами, которые подмечали все вокруг. А может, ничего не подмечали. Точно я не знал.

И я не хотел, чтобы Лу уходила. Мне нравилось видеть их с Маргеритой рядом. Нравилось слушать их болтовню. Их смех.

Прошло три дня.

Мы с Маргеритой не разговаривали ни о вчерашнем дне, ни о грядущем, ни о засухе, ни о том, давно ли последний раз шел дождь. Ни о времени.

Темой наших разговоров были съеденная еда, выпитая вода, солнце на небе, деревья вдоль дороги. И яхта.

Каждый раз, когда разговор заходил еще о чем-то, я старательно менял тему. Маргерита поступала так же. И тут нам своей болтовней и смехом даже Лу помогала.

Она много говорила о Франсисе. По ее словам, они придумали игру и постоянно в нее играют. Но в чем суть этой игры, я не спрашивал.

Прошло три дня, наступил день четвертый.

Лу вдруг отказалась идти на яхту. Заявила, что весь день будет играть с Франсисом. Якобы они договорились.

Я согласился. С несвойственной мне легкостью. Так как знал, что это означает. Мы останемся наедине. Мы с Маргеритой.

Мы пошли к яхте. По пути никто из нас ничего не говорил. Смотрел я не на Маргериту, а на дорогу передо мной, на столбики пыли в горячем воздухе. Шли мы, не прикасаясь друг к другу, и тем не менее я все время ощущал рядом ее тело.

Наконец мы забрались на яхту.

Маргерита разделась. Я впервые увидел ее обнаженной при дневном свете.

На этот раз, когда я гладил растяжки у нее на животе, руки мои она не отталкивала.

Мне хотелось, чтобы она рассказала, но она молчала. Ничего не говорила, но и меня не останавливала. Подпустила меня к себе.

Душ мы не принимали уже давно. Кожа была липкая, соленая. На нее налипала сухая пыль, налипала надолго, оставалась с нами, становилась частью нас, частью того, что было между нами.

После мы лежали в тишине.

Я не мог отвести глаз от растяжек на животе. Гладил их снова и снова.

Там, внутри, когда-то кто-то жил. Но рассказывать об этом она была не настроена.

Как и я – я тоже про Анну молчал.

Анна. Смотреть на Маргериту сделалось вдруг невыносимо.

Любимая моя… После беременностей живот у нее стал выпирать. Но растяжек не появилось. А грудь… Анна утверждала, будто грудь у нее изменилась. Но на самом деле она осталась прежней. Маленькие и округлые, ее груди как раз умещались у меня в руке. Ее кожа под моими пальцами…

Стеснительной Анна не была. Порой начинала ругаться на меня, не одевшись. Мы кричали друг на дружку и бранились. Ссорились мы часто. Уж точно чаще, чем большинство парочек. И ее грудь здорово меня отвлекала. Анна стояла передо мной, а груди у нее торчали торчком – молодые, легкие. А потом, посреди ссоры, Анну вдруг разбирал смех, и все потому, что она замечала, как глаза у меня бегают, перескакивая с ее искривленного в крике рта на манящую грудь, похожую на два глаза.

Маргерита села, взяла платье и через голову натянула его, скрыв светлую, в веснушках, кожу. А Анна легко загорала. Ее кожа делалась золотистой. И никакими кремами от загара Анна не пользовалась.

К горлу подступили слезы. Я собрался с силами, отвернулся. Нельзя, чтобы она это слушала.

– Я встаю, – сказала Маргерита.

– Хорошо, – ответил я.

– Ты идешь?

– Угу.

Но пошевелиться не хватало сил, я закрыл глаза и увидел Анну.

Анну, которая бежала рядом. Анну с Огюстом на руках.

Я потерял ее. И Огюста потерял. Уехал из Аржелеса без них. Что я после этого за муж? Что за отец?

А теперь я еще и трахался с посторонней женщиной. Кстати, намного старше меня. Женщиной, которая просто оказалась под рукой. Оказалась доступной. Я трахнул ее по одной-единственной причине: мне нужна была женщина.

Вот так я устроен.

Я вскочил, быстро оделся и вышел в рубку. Хотел убежать от себя. Хотел что-то предпринять.

Маргерита сидела на проветренных подушках и смотрела на деревья. Платье она застегнула не доверху, и мне было видно ложбинку меж грудей. Когда я вошел, Маргерита обернулась.

Я сделал несколько шагов и, кажется, услышал, как подставка под лодкой потрескивает. Вытащенная на берег лодка на подставке. Чужая тут. Непригодная и чужая, совсем как я.

И внезапно до меня дошло, что надо сделать.

– Надо перенести ее, – сказал я.

– Что? – Маргерита поглядела на меня.

– Надо перенести ее обратно к каналу.

– И?

– Когда пойдет дождь, у нас будет все готово.

Она озадаченно смотрела на меня.

– Дождь обязательно пойдет, – сказал я.

Из меня вдруг хлынули слова.

– Дожди вернутся. Рано или поздно они опять пойдут. Не такой хилый дождик, какой последние зимы шел, а настоящий осенний ливень, надолго. Который неделями не прекращается. Весь тот дождь, которого у нас не было, – вот он прольется. Рано или поздно.

Она по-прежнему смотрела на меня с удивлением.

– Я ждать себя не заставлю, – продолжал я, – и яхта тоже. Когда придет вода, она должна стоять наготове.

Маргерита ничего не сказала. Она встала и доверху застегнула платье.

– Поможешь мне? – спросил я.

– Разумеется, помогу, – ответила она.

На это нам понадобилось два дня.

Я посвятил в свои планы Калеба, Мартина и Кристиана. Не задавая лишних вопросов, они согласились помочь. Сказали, что рады потратить время не впустую. Рады выбраться из лагеря, где обстановка становилась все напряженнее.

Мы забрались в несколько сараев, где отыскали все необходимое: материалы, инструменты, старую тачку. Калеб прибил к стене дома чурбан и притащил несколько талей. Просверлил в стене глубокие отверстия. И соорудил подъемный механизм.

Мы нашли применение всем старым тросам, которыми был завязан укрывавший яхту брезент. Только совсем истлевшие выбросили. Тросы мы обвязали вокруг лодки, несколько раз.

На них придется основной вес, они обязаны выдержать.

На вторую ночь мы влезли в трансформаторную будку в лагере и, протянув силовой кабель до дороги, зарядили трактор. Взяли ровно столько электричества, сколько требовалось. Чтобы хватило доехать до дома, а оттуда – по зарослям до канала.

Ключ торчал в зажигании, трактор завелся сразу и до дома с яхтой во дворе доехал, ни разу не заглохнув. Из старой тачки Калеб смастерил прицеп, а внутрь тачки прибил корыто. Прицеп мы прикрепили к трактору.

Казалось, даже воздух замер, когда мы подняли яхту вверх.

И медленно опустили в корыто, устланное подушками, которые нашли в заброшенном доме.

Яхта была большая и тяжелая. Я испугался, что под ее тяжестью трактор опрокинется.

Но когда я повернул ключ и завел двигатель, трактор как ни в чем не бывало тронулся с места. А вместе с ним и прицеп с яхтой.

Через сад и дальше – вниз по тропинке, к каналу.

Лу бежала рядом.

– Давай, папа, вперед!

Я включил задний ход, трактор медленно пополз к каналу, я то и дело оборачивался и смотрел на яхту. Ладони вспотели, на спине выступили капли пота.

Вдруг не получится? Вдруг корыто перевернется или прицеп не выдержит?

Уж слишком крутой здесь склон, чересчур крутой.

Я закрыл глаза и продолжил спуск. Чувствовал, как яхту тянет вниз. Прицеп набирал скорость.

Мы двигались вниз, к каналу.

Газ мне больше не требовался – прицеп ехал сам собой. Сила тяжести взяла свое.

– Стоп! – закричал Мартин.

– Тормози! – вторил ему Кристиан.

Я послушался, но масса лодки оказалась сильнее меня.

Перевернется – сейчас она перевернется!

Но она не перевернулась.

Прицеп съехал в канал. Как мы и надеялись.

Тачка затормозила на илистом дне.

– Подожди! – крикнул Калеб.

Словно я собирался что-то делать.

Задние колеса трактора стояли на берегу канала, на самом краю. Грозя вот-вот сорваться.

Калеб с Кристианом бросились ко мне и отсоединили прицеп. Я надавил на газ и двинулся обратно во двор.

– Ура! – Лу запрыгала от радости.

Все захлопали в ладоши.

А яхта – она стояла посредине канала. Прочно закрепленная в корыте, прибитом к прицепу, колеса которого увязли в иле.

Там она и будет стоять. Пришвартованная к дну.

Прочно, как на сваях, пока не начнется дождь.

За работу Калеб, Мартин и Кристиан ничего не взяли. Впрочем, заплатить мне им все равно было нечем.

– А трактор, – сказал Кристиан, – вам он, наверное, не нужен.

– Забирайте, – сказал я.

Кристиан уселся за руль.

– Иди сюда, – на ломаном французском сказал он Лу, – залезай.

Подбежав к трактору, Лу уселась рядом с Кристианом.

– И вы тоже! – Он обернулся к нам.

Мы набились в ржавую кабину и покатили обратно в лагерь.

Ритмичный гул трактора отдавался во всем теле.

Ехать вот так, не прилагая усилий… Так просто, и тем не менее прежде я никогда об этом не думал. Раньше я все время перемещался на чем-то – машинах, автобусах, поездах, самолетах. На перемещение я не тратил ни сил, ни энергии.

Это было проще простого.

Как славно сидеть вот так, когда тебя везет ревущий двигатель. Но трактора хватило ненадолго. На пару сотен метров. Потом электричество кончилось.

Мы оставили трактор на дороге, почти там же, где он стоял прежде, и дошли до лагеря пешком. Но шагали мы легко.

Сигне

Туман рассеялся, ветер крепчал, я взялась за шкот, чтобы поднять фок, но какое-то движение в воде меня остановило – поверхность моря гладкая, и все же там, глубоко подо мной, что-то есть.

Я услышала какой-то звук, громкий и щемящий, повернулась к бакборту – и увидела: метрах в пятидесяти от яхты из воды била высокая струя. Киты умеют петь, у них свой собственный язык, но песню здесь, наверху, не слышно, до нас доносится только этот удивительный, почти механический звук воды, выплескивающейся из дыхала.

Черно-синяя спина все ближе, она приближается к яхте, какой же он длинный, господи, наверное метров двадцать, вдвое длиннее «Синевы», это финвал, скорее всего, финвал, второй по величине после синего кита и встречается много где, китов я и прежде видела, но таких огромных – никогда, и никогда так близко.

Его тело дугой выходит на поверхность, а после сразу же опускается обратно под воду, сливаясь с темнотой.

Где же ты, куда подевался? Уходи, плыви себе потихоньку отсюда.

Но он опять появился, всего в нескольких метрах от меня – вот он, плывет рядом с яхтой. Кажется, самка, они крупнее всего, тонн пятьдесят, может, и шестьдесят, а моя яхта – всего-то жалкие три с половиной. Одно движение этого гигантского тела – и «Синева» пострадает, а я ничего поделать не могу, кит огромный и тяжелый, пожелай он – и я пострадаю, яхта пострадает, задень он боком «Синеву» – и она перевернется, а с ней и я.

Долго ли я выдержу в воде? Холодная ли она? Наверное, градусов восемь, может, десять. При десяти градусах я пробуду в сознании час, а смерть от переохлаждения ждет меня через три часа, это если я не поддамся панике, не начну глотать воду и меня не будет тошнить. Большинство утонувших способны плыть, им мешает паника, а не холодная вода. А может, кит накроет меня и утянет вниз задолго до того, как я замерзну, примется бросать меня из стороны в сторону, играть со мной в бессердечную игру, придуманную непостижимыми животными импульсами, и никто здесь не сможет меня спасти.

Из дыхала снова взметнулся фонтан, сопровождаемый сильным громким звуком. Струя воды такая мощная, что капли падают на меня, может, надо сделать что-то, может, его какой-нибудь звук напугает? Или наоборот, раззадорит?

Лучше ничего не предпринимать.

Кит уходит вниз, но лишь на миг, а потом снова возвращается, он теперь всего в десяти метрах от яхты, плывет ко мне, перевернет яхту, я упаду за борт, кит утопит меня, утянет вглубь…

Он появляется – и в ту же секунду снова исчезает, от него до борта всего сантиметр, кит словно нарочно так, будто играет с яхтой, и действительно, вот он снова выныривает со стороны носа, и я вздрагиваю от его громкого дыхания.

Кит удаляется, но потом, развернувшись, возвращается ко мне, скользит вдоль борта, точно желая приласкать яхту, хотя и не касается ее, и мой страх постепенно гаснет.

Обычно они передвигаются парами или группами, этой зимой четыреста китов выбросились на берег в Новой Зеландии, выбросились на берег и не вернулись в море, потому что ждали друг друга, самые маленькие киты вполне могли уплыть, могли уплыть в море во время прилива, однако они остались, не бросили родителей, не бросили стаю, умерли вместе с остальными.

И этот кит тоже вряд ли один, у него поблизости наверняка партнер или детеныш, а под ним – весь океан со всей его жизнью, с бесчисленным множеством видов, и лишь я здесь, на поверхности, одна, здесь только я, бескрайняя гладь моря и бесконечная пустота. Я крестик на карте, точка на поверхности, незначительная, почти невидимая, как и мы все, потому что на расстоянии, сверху, каждый из нас исчезает, то, что видно из космоса, – вода, моря, облака, капли, которые дают Земле жизнь, голубая планета, так непохожая на остальные знакомые нам планеты, такая же одинокая во вселенной, как и каждый из нас здесь, внизу.

Кит мой милый, оставайся, оставайся со мной, останься.

Но в этот миг он скрылся из вида, бесследно исчез, не оставив ни ряби на воде, ни пузырьков, и передо мной вновь водная гладь, огромный, неподвластный никому водный фундамент с его непостижимой системой волн и течений, несложной и тем не менее непонятной.

Кит не вернулся.

Не в силах шелохнуться, я стояла, ощущая палубу под ногами, заледеневшие руки, повисшую в воздухе влажность и легкий ветерок.

Здесь только я – я и морская гладь.

В жизни бывали такие моменты, когда мне казалось, будто у меня есть стая – в Эйдесдалене, Алте, на Нармаде, – но на самом деле я всегда была одна, сейчас и всегда.

По-моему, я осталась одна в ту ночь, когда папа взорвал мост. По-моему, это произошло уже той ночью.

Они встретились там, он и Сёнстебё, посреди ночи, в темноте. Интересно, о чем папа думал, цепляя динамитные шашки к только что сколоченным бревнам, думал ли он о нас с мамой или думал о детонаторах в руках, взрывчатке, об Альфреде Нобеле, который изобрел в XIX веке динамит, с папы сталось бы – размышлять в такую минуту о Нобеле… И когда они отогнали грузовичок и затаились, чтобы привести в действие детонатор, – думал ли он тогда о нас, обо мне? А Сёнстебё – думал ли он о своем сыне, о Магнусе?

Или эти двое мужчин воображали, будто участвуют в войне, а на войне все дозволено, – неужели той ночью на горе они отправились на войну?

Я выдала папу, рассказала маме про них с Сёнстебё, и это стало началом конца, я взвалила на себя бремя вины, я виновата в собственном одиночестве, я сама его выбрала, я обречена на свободу, я не могу снять с себя ответственность. Но динамитные шашки к мосту прицепил он, они вдвоем, и это случилось раньше. Я была полной девочкой с чересчур громким голосом, я застряла в стеклянном шарике, и у меня не хватало сил выбраться оттуда.

Ты ничего не знал, Магнус, о мосте и о той ночи, которая свела нас с тобой. Я была одна, а ты стал перерывом в моем одиночестве, однако все, возможно, повернулось бы иначе, если бы наши отцы не взорвали мост. Возможно, перерыв был бы дольше.

Или, возможно, мы вообще не сошлись бы. И я жила бы без перерыва, без тех лет, что были у нас с тобой.

Была бы я без них?

Была бы я без Магнуса?

Хватит.

Хватит, Сигне.

Я нагнала в рот слюны.

Надо поднять парус, я опять хватаюсь за шкот, наклоняюсь и тяну, но случайно задеваю коленом о скамью в рубке, лучи боли устремляются от колена к ступням, к бедрам, по всему телу, я всхлипываю, боль усиливается, и мне приходится думать лишь о боли. Какое-то время мне надо думать только о ней.

Давид

Запах гари мы учуяли задолго до того, как подошли к воротам лагеря.

Сильный. И знакомый. Едкий запах пожара. Он все время там был.

Запах дыма накрыл меня и проник внутрь. В горле першило, глаза слезились, грудь сдавило.

Маргерита бросилась бежать. Я схватил Лу за руку и тоже побежал.

По лагерю метались его обитатели – спасали пожитки или бежали в сторону пожара в надежде помочь.

Калеб показал на пламя.

– Помывочные горят, – сказал он, – кто-то их поджег. Наверняка это мрази с севера, их рук дело, уверен.

– Это женские душевые? – спросила Лу. – Папа, женские душевые горят?

Мы подбежали ближе. Первыми бежали Кристиан, Калеб и Мартин, за ними – мы с Лу, позади – Маргерита. Мы остановились, лишь когда жар обжег кожу.

Горели по-прежнему лишь бараки, и смотрелось все не особо страшно. Такой пожар победить несложно.

– О нет, деревья, – сказал Кристиан.

Деревья, тенистые деревья, помогающие сберечь прохладу, были в опасности. Ветки нависали над бараками. Если пламя перекинется на деревья, пиши пропало. Нам не останется иного выхода, кроме как уйти отсюда. Бежать, как мы бежали из Аржелеса.

Люди таскали наполовину наполненные водой ведра. Некоторые подтянули к баракам шланги. Тоненькие струйки воды падали в огонь и испарялись.

– Вода, – тихо проговорила Маргерита, – они всю воду потратят.

Она была права. Пожар выпьет последнюю оставшуюся в лагере воду.

Пламя переползло на древесину, поползло по ней и исчезло в толстом хвосте черного дыма.

Мартин, Кристиан и Калеб уже бросились на помощь и теперь тащили пластмассовую канистру, где плескалось несколько литров воды.

– Это для шлангов! – крикнул Калеб.

Мимо нас пробежало еще несколько человек, кто-то задел меня плечом, и я чуть не потерял равновесие.

Лу потянула меня за футболку.

– Папа? Надо помочь! Надо потушить пожар!

Но тут она что-то заметила.

– Франсис.

Она подошла поближе.

– Он уже тушит!

Огонь светил ему прямо в лицо.

Выпрямившись, Франсис сжимал в руках шланг. Перед нами был не старик, а мужчина.

Он подходил все ближе, набрасывался на пламя, шел в первом ряду. Он отдавал приказы, а остальные их выполняли. Он тоже горел.

Франсис кричал, чтобы пространство вокруг бараков освободили, чтобы пищи для огня не осталось.

Калеб с Кристианом принялись убирать палатку, а Мартин тоже взялся за шланг.

Я прошел вперед, оставив Маргериту с Лу. Маргерита стояла, положив руку на плечо Лу. Присматривала за ней.

Я должен помочь, думал я, тоже должен что-то сделать. Но никакого подходящего занятия не придумал. Всю работу уже распределили. Делать мне было нечего.

Головокружение. Запах дыма. Жар огня. Усыпавший землю пепел. Звуки пожара – треск, хруст и грохот.

У меня только хватало сил не шелохнуться.

И тут кто-то закричал, и крик этот заглушил все остальные звуки:

– Ребенок! Нет!

Сперва я не понял, почему они кричат. Но потом увидел Лу – ее футболка маячила возле охваченного пламенем барака. А следом за Лу тянулся шланг, Лу тащила в горящий барак зеленый шланг.

Она скрылась внутри.

Я слышал лишь собственное дыхание, хрип, чувствовал, как дым заполняет легкие, как сдавливает грудь.

Лу в огне. Анна в огне. Лицо Огюста в горячих языках пламени.

Не болезни суждено отнять у меня Лу. Не жажде. А пожару. Пожар отнимет у меня и ее.

Весь мой мир сгорит.

И сделать я ничего не могу.

– Давид! – Маргерита с силой хлопнула меня по руке, но я словно окаменел.

– Давид!

Она сама бросилась в огонь. Я опомнился. И побежал за ней.

Но Франсис нас опередил. Он оказался быстрее. С легкостью перепрыгнув через упавший на землю кусок стены, побежал вдоль шланга и исчез там, где маячила футболка Лу.

Время остановилось. Время рвануло вперед.

Я просто стоял на месте.

И наконец из барака показался Франсис.

Я и не подозревал, что он способен так быстро двигаться. Лу сидела у него на спине. Лица ее я не увидел – она его прятала. Спина Франсиса стала для Лу щитом.

Он бежал к пламени, отделявшему их от нас. Бежал прямо в огонь. Защищал ее своим телом. Спасал мою дочку.

В ту же секунду пламя охватило барак у них за спиной. Вскоре от него ничего не останется.

Но на пламя я больше не смотрел – только на обмякшую у меня на руках Лу.

Я отнес ее к запертому медпункту. Кто-то взломал замок: у тех, кто тушил пожар, руки в ожогах, и первая помощь требовалась многим. Но ни врачей, ни медсестер в медпункте не было.

Зато люди помогали друг другу. Приносили пластырь, бинты, обезболивающие.

Лу была здесь единственным ребенком, поэтому нас с ней пропустили вперед. Детей по-прежнему пропускали вперед. Хоть что-то действовало так, как надо.

Мартин заклеил и забинтовал оставленные пожаром отметины, все до единой. Работал он ловко – похоже, такое было ему не впервой.

Про Франсиса Лу не спрашивала. Наверное, уже поняла, что происходит. Франсис лежит в соседнем помещении, с ним Маргерита и Калеб, и они делают все, что в их силах.

Нет, она спросила не про него.

– Папа, а женские душевые – они сгорели, да? Все сгорело?

У Лу не хватало терпения усидеть на больничной кушетке, куда усадил ее Мартин. Она то и дело порывалась броситься к дверям.

– Погоди, – сказал ей Мартин, – бараки сгорели, но все остальное цело. Мы потушили пожар, и лагерь он не уничтожил.

Но Лу будто не слышала.

– Папа, быстрее, пойдем обратно. Мне надо кое-что проверить!

Мартин смазал ей рану мазью и перевязал. Повязка получилась слишком большая для такой маленькой ранки.

– Остальные помещения уцелели, – спокойно повторил он, – не бойся. Ваш четвертый ангар никуда не девался. И кровать твоя тоже на месте.

Однако Лу тянула меня за руку.

– Надо посмотреть. Пойдем, ну быстрее!

Наконец Мартин отпустил ее и виновато улыбнулся мне:

– Все, что мог, я сделал.

Ответить я не успел – мне пришлось бежать за Лу.

Сгущались сумерки, над лагерем по-прежнему висел дым. Будто сухой едучий туман.

На месте помывочных тлели угли. Рядом сидели Кристиан и другие обитатели лагеря, мои ровесники. Все – черные от сажи, исцарапанные и выдохшиеся. Многие держали в руках полупустые ведра с водой. Люди сторожили огонь. Если уголек отлетал в сторону, они старались тотчас же его потушить.

Вода, вода, еще больше воды в расход.

Подбежав к догорающим остаткам помывочных, она остановилась и уставилась на черную землю. А потом закрыла руками лицо. Послышался тихий всхлип.

– Все пропало!

Пропало? Это что же?

– Лу? – Я положил руку ей на плечо.

– Они все сгорели, – сказала она, не глядя на меня.

Лу подняла полусгоревшую дощечку и двинулась вперед. Она переступала через тлеющие угли, ковыряя доской землю.

– Где был женский душ? – спросила она.

– В смысле?

– Ну, где он находился?

Она зашагала дальше. От ее обуви запахло жженой резиной. Дощечкой она отбрасывала в сторону обгоревшую древесину.

– Лу, что ты творишь?

Она сделала еще несколько шагов, ступая между горящими досками. Лицо у нее раскраснелось от жары.

– Лу? Хватит!

Лу остановилась, но не потому, что послушалась меня.

Дощечкой она отбросила в сторону половицу из чего-то вроде пластмассы.

Из-под нее повалил дым, и мне даже думать не хотелось, насколько он вредный. В два прыжка я оказался возле Лу.

– Хватит, прекрати!

И тут я понял, что именно она разглядывает.

– Они взорвались. Все. Сгорели! – сказала она.

У ее ног, под половицей, под тем, что прежде было полом в женской душевой, лежали взорвавшиеся банки с консервами. Содержимое вытекло наружу. От пепла желтая кукуруза посерела.

Пахло жареной ветчиной, вареными бобами. Томатным соусом.

Лу опустилась на корточки.

– Хоть что-нибудь да осталось!

Она принялась отодвигать дощечкой испорченные банки.

– Вот эта… Нет. Может, тогда эта?

Но целых не осталось.

Я пнул банки ногой, и остатки еды прилипли к ботинкам.

Наконец в самом низу мы отыскали четыре неповрежденные банки. Этикетки сгорели, но сами банки уцелели. Я забрал у Лу дощечку, подкатил банки к себе. Потом снял футболку и, как прихваткой, вытащил их.

Мы взяли банки и, уйдя подальше от пожарища, уселись на землю. Я открыл одну. В ней оказались бобы. От них валил пар.

Бобы мы разделили. Снова разделили краденое пополам. И сегодня я опять не смог воспротивиться. Уж слишком проголодался. Заглатывал еду, словно собака.

Мы и есть собаки, все мы.

Лу жевала, шмыгала носом и торопливо вытирала слезы.

– Это для нас было, папа. Для нас, для яхты. Мы отнесли бы их туда и поселились там. Франсис мне помогал. Мы копили банки и прятали под полом в женском душе.

Отвечать у меня не было сил. Я боялся, что и сам зареву. И к тому же… Что тут скажешь? Лу знала, что воровать плохо. Это всем детям известно. Мы с Анной и ее этому научили. Но она все равно стала воровать, просто потому, что голод победил мысли. Заглушил все на свете.

А я – мне все равно нечего было сказать. Мразь трусливая.

Лу встала. Отряхнула с колен пепел.

– Пойду спать.

В ангаре номер четыре все было по-прежнему. Кровати на своих местах. Рюкзак в шкафчике. Наш дом в порядке – вот на какой мысли я себя поймал.

Только это не дом никакой. Обычный старый склад, заставленный армейскими койками.

А сами мы – беженцы. У беженцев не бывает дома. Дом – то, что мы потеряли.

Лу сразу же заснула. Я сидел рядом, когда пришла Маргерита. Просто сидел, по-прежнему неподвижно, обмякнув.

Я как мешок, думал я. Ни костей во мне. Ни скелета. Только мясо – жирная мягкая масса.

Маргерита остановилась рядом со мной. Но ничего не говорила. Я с трудом, не сразу, повернулся к ней. Она плакала.

– Франсис… Он…

И тут ее словно прорвало – она уйму слов потратила, чтобы сказать такую простую вещь. Я на нее не смотрел, лишь слушал, как она говорит и говорит. С самого начала знал, что она скажет. Еще тогда, увидев, как он выходит из огня, понял, что добром это не кончится.

– Прости, – тихо проговорила она, – я просила ее отойти, хотела увести оттуда, но она вырвалась и убежала. Прямо туда.

– Я тебя и не просил за ней присматривать, – ответил я.

В голосе у меня зазвучал неизвестно откуда взявшийся холод.

– Нам следовало догадаться, – продолжала Маргерита, – она же так и сказала: надо помочь. Могли бы догадаться, что она собирается помогать.

– Ничего мы не могли, – выпалил я.

Чересчур быстро и резко, но так уж получилось. Никаких «мы» нет. Есть Лу. И я. Лу и я. А Маргерита к нам не относится.

Однако Маргерита не уходила. Она села рядом и снова заговорила:

– Нам пора уезжать, Давид.

Я не ответил.

– Нам надо уезжать отсюда.

Нам. Опять нам.

– Давид?

Я вскочил.

– Никуда я не поеду.

Я зашагал к выходу, оставив Маргериту сидеть на койке. Оставив лежащую там Лу. На пожарище по-прежнему тлели угли. Над лагерем висел запах мокрой горелой древесины.

Прямо на черной от сажи земле сидели Кристиан, Калеб и Мартин. Они передавали из рук в руки склянку с таблетками.

– В медпункте сперли, – объяснил Калеб, когда я уселся рядом, – теперь все общее.

– Одна убивает боль, три убивают страх, – пробормотал Мартин. Язык у него заплетался.

Я взял четыре.

Все шло как надо. Некоторое время все шло как надо.

Мозг заработал быстрее, а тело приобрело неторопливость, но вместе с тем и стремительность.

Из меня лились слова – меткие, мудрые, ясные.

Главное – быть. Здесь. Сейчас.

Я танцевал – на двух конечностях, на четырех.

Валялся по земле вместе с Калебом и Мартином, собирая на себя грязь. Вдыхал запахи – сажи и человека.

Потом появились девушки, несколько. Я схватил одну из них, и мы с ней тоже покатились по земле. Я торопливо всунул ей. Услышал стоны – это она стонала, а может, я, толком я не понял.

Лица ее я не видел – было темно. А может, это гарь меня ослепила.

Все было правильно. Все забыто.

Сигне

Море возле Бордо было ровным и гладким, на первый взгляд, невинным и гостеприимным, однако в порт мне удалось войти лишь через полдня – отливная волна тянет тебя вперед и отбрасывает назад, море мелеет, прежде я видела на этой коричневатой воде, морской вперемешку с пресной, виндсерферов, но сегодня тут никого нет.

Нами управляет луна – каждые шесть часов и двенадцать минут она то притягивает море к себе, то отталкивает его. Здесь, в море, все зависит от графика, мы живем по графику приливов и отливов, у меня он загружен в телефон и постоянно обновляется, на нем точкой отмечено, где я нахожусь и далеко ли от меня до приливов и отливов. Сейчас луна поднимается, большая и желтая, я осторожно двигаюсь по заливу, позволяю ему нести меня, увлекать к берегу, а за моей спиной в море опускается словно покинутое мною солнце.

Пейзаж вокруг будто бы живет двойной жизнью: дважды в сутки вода уходит, обнажая коричневое побережье, широкую полосу песка и ил, устриц и прибрежных крабов. Маленькие лодочки сиротливо разбросаны по морскому дну, пришвартованные к буям, больше не плавучим и утратившим всякий смысл.

А спустя полдня здесь царство воды, лодки оживают и покачиваются на волнах, и горе тому, кто оказался не тогда и не там, где надо, – прилив его не пощадит.

Вот он, причал в Бордо и впервые за долгое время твердь под ногами. Это ощущение неизменно удивляет меня: тело привыкло к качке, давным-давно приспособилось к ней, думает, будто мир – это вечное движение, и тут я тоже жду этого движения, а поверхность у меня под ногами, бетонный причал, точно упирается в меня снизу, враждебно и резко давит на ступни, отталкивает мое тело, поддерживает мою тревогу своей незыблемостью.

Я ставлю яхту на дополнительный шпринг, использую все мои кранцы, но мне все равно кажется недостаточно. На пристани лежат кучи старых автомобильных шин – их, пройдя канал, бросают тут владельцы других яхт. Я отнесла несколько шин к «Синеве» и засунула между корпусом яхты и причалом, а несколько штук бросила на палубу – может, пригодятся еще.

Я соблазнилась заглянуть в бистро на пристани, но вегетарианских блюд в меню не было, а ни на рыбу, ни на мидии, да и вообще ни на что морское я смотреть не могла, поэтому заказала мясо по-бургундски. Я уже и позабыла, когда в последний раз ела красное мясо, однако я совсем отощала, кожа да кости, и проголодалась, вот и заглатывала, почти не жуя, кусочки мяса, морковь, шампиньоны с луком в винном соусе – горячую пищу, богатую пищу.

Я заказала бокал пива, и оно ударило прямо в голову, я даже почти пожалела, что взяла его, теперь мир раскачивало еще сильнее, да и не подходит тут пиво, официант тоже дал это понять – ставя бокал на стол, наморщил нос. Надо было красное вино заказать, Магнус наверняка так бы и заявил, мощное бордо к основательному мясному блюду. Однако вино не для меня, и когда я крайне редко решаюсь выпить, то беру пиво.

Ко мне направился какой-то мужчина. Мой ровесник, может, чуть моложе, дочерна загорелый, в джемпере в сине-белую полоску, в моряцких ботинках. Довольно убого – одеваться как моряк, чтобы продемонстрировать всем свою принадлежность к морю.

– Можно сесть? – спросил он по-английски, но с французским акцентом.

– Нет.

– Please? – попросил он.

– А зачем? – спросила я вместо ответа.

– Вы издалека?

Давно со мной такого не случалось, вот уже много лет, но меня всегда бесило, что женщине, второму полу, невозможно в одиночку поужинать в кафе, чтобы какой-нибудь мужчина не нарушил ее одиночество, не влез в него со странным и сомнительным желанием защитить женщину от ее же общества или, возможно, от общества других мужчин, в надежде, что этот геройский поступок вознаградят в другом, более уединенном, месте, а чуть позже – и в постели.

– Я не нуждаюсь в компании, – сказала я.

– Но я не хотел…

– Неправда.

– Это ваша «Ариетта»?

Да что же он прицепился-то?

Я уставилась на него и внезапно подумала, что смотрю так, словно желаю сглазить. От этой мысли я заухмылялась, и недоброго взгляда в сочетании с необъяснимой ухмылкой, к счастью, оказалось достаточно, потому что он двинулся прочь.

– Если передумаете, скажите. Я вон там сижу. – Он показал на стул возле барной стойки.

Я уткнулась в бокал с пивом, собираясь спокойно его допить, но не могла выкинуть из головы этого мужчину, который теперь сидел за барной стойкой и делал все, чтобы не смотреть в мою сторону. Он красив, насколько бывают красивы мои ровесники-мужчины, возможно, провел в море немало времени, порастряс в качках жирок. Худой, живот почти незаметен, а руки сильные, плотные от мышц и покрытые небольшими царапинами и ранками, которые появляются, когда неделями не причаливаешь к берегу, соленая вода, попадая на такие раны, мешает им затягиваться.

Я могла бы отправиться с ним на его яхту, мне ничто не мешает. Возможно, яхта у него такая же нарядная и выдержанная в морском стиле, как и сам он, темно-синяя, в полоску, с блестящей латунной отделкой, потрепанная штормами лишь в тех местах, где полагается; возможно, большая, сорокапятифутовый «Халлберг-Расси», стильное клише, кипенно-белая со снобской синей каймой, с кроватью вдвое шире моей, хорошими матрасами, чистым постельным бельем. Чужое тело прижимается к моему, чужое тепло…

Ну уж нет. Что еще за глупости? Нагота, смущение, неловкость, конфуз, может, у него волосы растут, где не следует, – по крайней мере, у меня-то точно растут, может, запах у него чужой, незнакомый, может, в конце концов он сочтет меня чересчур потасканной, видавшей виды, со всеми моими царапинами, болячками и синяками.

Но у него-то тоже царапины есть? Впрочем, о них он, скорее всего, вообще не думает, он же мужчина, вот так, нейтрально-положительно. Французское les hommes и английское men означает и мужчин, и людей. А вот я – обратное: любое определение женщины предполагает ограничение.

Я осушила бокал, встала, расплатилась у стойки и на секунду замерла. Надо ли сказать ему что-нибудь, может, обругать? Нет, на это у меня нет сил, для злости я чересчур стара, уж слишком часто меня пытались спасти.

Магнус тоже все меня спасал – тогда, со снеговиком, и потом, на празднике. Возможно, мы и сошлись только благодаря тому впечатлению, ведь в тринадцать лет он повел себя, как взрослый. Он, наверное, снова пытался воссоздать тот свой образ и, наверное, старался нащупать во мне прежнюю беспомощность.

Или же именно я – я построила на этом наши отношения, искала его прежнего? Воспоминания – штука ненадежная, знаю, они меняются так же часто, как выдумки. Но какими бы они ни были, строить на них жизнь не стоило. Магнус был всего лишь перерывом, перерывом в том, что на самом деле представляю собой я. Сомневаться в этом нельзя – чему вообще тогда верить, если ставишь под сомнение историю собственной жизни?

Я отперла яхту и вошла в салон, забитый упаковками со льдом. Хотела было присесть, но места не нашла, снова вернулась в рубку, здесь влажно, на сиденьях капли воды, вечер прохладный, и мне захотелось назад, в салон.

Я снова спустилась вниз и ухватила упаковку льда. Можно уложить их на палубе, мачту завтра все равно снимать на время прохождения канала, значит, пускай лежат себе на палубе, волн нет и штормов, грозящих смыть лед за борт, – тоже.

Я чувствую под ладонями гладкий пластик, но открыть не решаюсь, вдруг все уже растаяло, вдруг никакого льда больше нету… И неужели я и впрямь сдавать начала, вдруг я не осилю, не хватит сил, неужто я чересчур старая и неповоротливая, неужто подрастеряла весь свой гнев, который мне сейчас требуется?

Нет-нет, ничего я не подрастеряла, и даже если лед растает, пускай – я тогда вылью его Магнусу во двор, льду все равно суждено растаять, рано или поздно, как все однажды растает, так я и скажу, так и крикну ему.

Весь лед растает.

Давид

Я проснулся с первыми лучами солнца. Оно высасывало из меня влагу, хотя было лишь раннее утро. Вкус пыли во рту, пересохшем так, что даже язык онемел. И еще вкус пожара. От меня воняло, как от куска копченого мяса.

Я лежал, прижавшись щекой к земле. К растрескавшейся почве. Я видел на ней царапины, делавшие ее похожей на старческую кожу. Высохшие кустики травы по-прежнему не давали земле развалиться, но вскоре и они превратятся в пыль. И то, что когда-то было плодородной почвой, сдует ветром.

Я встал. Рядом валялось брошенное кем-то ведро, а в нем на дне я увидел каплю грязной воды. Грязная вода, пить грязную воду нельзя.

Но я не удержался. Вылил ее себе в рот. Во рту появилась слюна. И вкус – может, мой собственный, а может, от воды. Мерзкий, словно отравленный.

Я вернулся в ангар и собрал вещи: одежду, немного еды, которую я берег. И быстро сложил все в рюкзак. Старался не шуметь. Маргерита спала на моей койке, крепко и беззвучно.

Каждый раз, когда я склонялся над рюкзаком, в голове у меня бухало, а к горлу подкатывала тошнота. Но положить этому конец я не пытался. Это были желанные тошнота и головная боль. Я их заслужил.

Я закинул за плечи рюкзак и поднял Лу.

Наконец-то я сам понесу собственную дочь.

Сегодня свою дочь я понесу сам. Вчера мне тоже надо было ее нести.

И сына, Огюста, на руки следовало взять мне. Именно я должен был его нести. Для Анны он оказался чересчур тяжелым. Она, наверное, споткнулась… Он был чересчур тяжелым.

Нет.

Хватит, сейчас – Лу. Ребенок у меня на руках. Она живая. Она здесь. И я готов ее на край света нести.

Возле входа никого не было. Место, когда-то бывшее лагерем, больше никто не охранял.

Я не оглядывался. Не смотрел на сожженную землю, на спящих, тех, кого по пробуждении ждет жажда. Жажда и пламя, от которых они бежали, но которые догнали их.

Шел я медленно – за плечами болтался рюкзак, на руках спала Лу. Мне было одновременно и тяжело, и легко.

Время от времени я останавливался. Впрочем, ни разу не присел. Стоял, отдувался, а передохнув, чувствуя, что сил прибавилось, шагал дальше.

Я заглядывал в каждый дом, мимо которого шел, клал Лу где-нибудь в тени и принимался искать. Кое-где я нашел еду, а вот воду – только в одном месте, в баке, на самом дне. Перелил воду в старые пластиковые бутылки и спрятал их в рюкзак.

Рюкзак потяжелел, но терпимо.

Иногда Лу просыпалась. Ничего не говоря, она сонно моргала, однако на меня не смотрела.

Яхта ждала нас посредине канала, корыто надежно держало ее. Возле борта, словно приветствуя нас, стояла лестница. Мы можем остаться здесь, думал я. Прокипятим воду, которая осталась в баке. Если прокипятить и процедить, она наверняка станет питьевой.

Останемся тут, Лу и я, будем играть. Заиграемся – и все остальное забудем.

Я это умею. Наверное, это единственное мое умение.

Уложив Лу на землю возле яхты, я осторожно погладил ее по голове.

– Лу? Лу… Просыпайся, наверх я тебя не затащу.

Наконец она проснулась. Поднялась на ноги и покачнулась. Я обнял ее, мне хотелось выжать из нее воспоминания прошлой ночи, пламя, Франсиса, подхватившего ее на руки.

Только Лу в ответ обнимать меня не спешила, стояла неподвижно. В конце концов я разжал руки. Она по-прежнему не двигалась. И смотрела на меня.

– Давай в лагерь вернемся, – проговорила она.

Я не ответил. Лу, похоже, решила, что туда, возможно, придут Огюст с Анной.

– Давай прямо сейчас вернемся, – повторила она.

– Пить хочешь? У меня вода есть. Вот.

– Не хочу.

– Маму с Огюстом мы обязательно найдем, – сказал я, – но нам надо отдохнуть немного. Поживем тут чуть-чуть.

– Нет.

– Ты поспи еще. Прямо на яхте и поспи.

– Надо проверить, как там все остальные.

– Остальные?

– Маргерита. И Франсис. И еще другие, – в ее тихом голосе звучало упрямство, – пошли, папа. Давай, пошли.

Она развернулась и сделала несколько шагов. С трудом, но решительно подняв голову, она шагала вверх, к берегу канала.

– Лу?

– Папа, надо вернуться.

Выбравшись на тропинку между деревьями, она ускорила шаг.

– Лу, нет.

Я бросился за ней.

– Я пойду обратно, – упорствовала она.

– Обратно нам нельзя.

– Можно!

Я потянул ее к себе, хотел удержать, но она вырвалась.

Надо же, какая сильная, я и не подозревал, что в ней столько сил, столько упрямства.

Я снова схватил ее, однако Лу принялась отбиваться, она царапалась, кричала, кусалась. Сперва молча. Лишь сопела, взвизгивала и стонала, когда особенно пыжилась.

А потом и слова посыпались. Все, каких она успела набраться. Многие я и прежде слыхал, но были и новые. Придурок! Уродец! Ушлепок!

Держал я крепко, сил не жалел, проявлял отцовскую стойкость, от которой мне и самому сделалось мерзко. Прежде я ее так не удерживал. Обращаться так с собственным ребенком – это же считается издевательством? Или как?

Я стиснул ее. Сильнее. Сильнее. Лу кричала – все отчаяннее. И наконец:

– Ненавижу тебя! Чтоб ты умер! Как Огюст! Как мама!

И тогда я отпустил ее.

Разжал руки так резко, что она упала. Ее тельце со стуком шлепнулось на землю.

Тяжело дыша, Лу сидела на земле. Глаза были закрыты волосами, поэтому лица ее я не видел. Решил было, что она плачет, но Лу не всхлипывала. Только громко дышала, все медленнее и медленнее.

Я мог бы заорать. Завопить. Возразить. Огрызнуться. Поставить ее на место. Заявить, что она напридумывала. Или утешить ее. Сказать, что так думать нельзя. Дать ей надежду.

Но я ничего не сказал. Говорить больше было нечего. Лу уже все сказала.

Наконец она поднялась. Отвернулась. И пошла.

Впрочем, ушла она недалеко – знала, что я за ней не иду.

Сделала всего несколько шагов, зашла в лес, в тень.

Там она уселась и поджала ноги.

– Лу?

– Вали отсюда. На свою лодку дебильную.

И я развернулся. И сделал, как она сказала. Потому что Лу не бросит меня, что бы я ни сделал. Она ребенок, она не сможет меня бросить. Спрятаться ненадолго за деревьями – разве что на это у нее смелости хватит. Я точно знал, что она меня не бросит, – вот что хуже всего. Несправедливо так, что хуже не бывает.

Я забрался на лодку. Залез на форпик.

Открыл в крыше люк, впустив внутрь воздух. Слабое дуновение.

Лег на койку. Шерстяной матрас покалывал кожу.

И заплакал.

Заплакал.

Оплакивал то, что у меня когда-то было.

Тесную квартирку возле причала. Душные, жаркие комнаты. Узенькую кухню со шкафчиками, где вечно все валялось вперемешку.

Раскладной диван, на котором мы ссорились и занимались любовью.

Маму, папу, Алису.

Анну, ее глаза и губы, смеющиеся, сердито поджатые. Я оплакивал ее тело, ямочку между ключицами, бедра, грудь, все, во что мне хотелось зарыться.

Оплакивал Огюста, Господи, как же я его оплакивал.

Малыш наш, его воркующий лепет, совершенно неповторимый. Кашу, которую он выплевывал, и то, как он в такие моменты смеялся. Животик, маленький пупок, поглядывающий на мир. Даже его подгузники – я и их оплакивал, хотя раньше терпеть не мог их менять.

И еще я оплакивал себя. Собственную неприкаянность. Голос, порой срывавшийся на крик. То, что я вечно возвращался домой поздно. Я плакал, потому что однажды забыл забрать Лу у няни. Потому что так и не прибил в прихожей крючок для ключей. Потому что меня, бывало, заносило на поворотах. Я оплакивал то, что когда-то было жизнью, и то, как ее у меня отобрали.

И плача, я не в силах был больше подавлять воспоминания о том дне. Дне, когда Анна с Огюстом исчезли.

Анна хотела, чтобы мы уехали. Каждый день об этом твердила. В Аржелесе не осталось почти никого из наших знакомых. Ей хотелось поехать на север, и она показывала мне фотографии лагеря в Тембо. Там мы будем в безопасности, говорила она, и оттуда сможем поехать дальше.

Улицы пустели. Магазины закрывались. Едой мы запаслись, но наши запасы грозили вот-вот закончиться.

Тем не менее уезжать мне было нельзя. На нас – тех, кто работал на опреснительной станции, – лежала ответственность. Мы говорили так друг другу, и то же самое я сказал ей.

И у нас была вода, сколько понадобится, а пока есть вода, ничто не страшно.

Однако многие уезжали, в том числе и те, кто работал вместе со мной. В конце концов на станции остались лишь мы с Тома, начальником.

Электричество появлялось и отключалось, причем с каждым разом его не было все дольше. А без электричества ничего не произведешь.

Тома смеялся – мол, какую кашу мы, люди, заварили. Изначально именно угольные электростанции стали одним из факторов, которые привели к глобальному потеплению и нехватке воды, а теперь нам нужно больше электричества, чтобы производить воду.

Тома над такими штуками смеялся. Его вообще многое смешило. Даже когда из-за перегрузки системы срабатывали предохранители – он и тогда смеялся. Они такие же древние, как я, усмехался он.

А вот Анна смеяться перестала. Она плакала, когда я приходил с работы. Она вздрагивала от малейшего шума. И целыми днями сидела на крошечном балкончике. Вечно настороже. Будто предчувствовала что-то.

Хотя мы, наверное, оба знали: что-то произойдет.

Я как раз только пообедал. Перекусил на работе клеклым круассаном, который вытащил из морозилки на кухне. Больше в морозилке ничего не осталось, и я ее выключил. Однако из розетки провод вытаскивать не стал. На вкус круассан отдавал плесенью. Намазать его мне было нечем. Во рту поселился вкус плесени.

Я пошел выносить мусор – в тот день была моя очередь. Мы чередовались. Уборщик, алжирский беженец, поселившийся в Аржелесе задолго до последней пятилетней засухи, много недель как уволился. Он не понимал, как у нас хватило смелости остаться. Много лет назад он уже вынужден был спасаться от засухи.

Мешок с мусором был полон лишь наполовину. Еды на выброс почти не было – мы съедали все до крошки. Мусорные баки стояли на порядочном расстоянии от опреснительной станции, аж на шоссе. На жаре они воняли – мусор уже несколько месяцев не вывозили.

Мусорный мешок я сжимал левой рукой, сжимал белый, завязанный в узел пластик. Я нес его. И тут почуял запах.

Я обернулся. Сперва увидел легкий дымок, который тянулся к небу. Скорее дымку.

Но он очень скоро сгустился.

А потом появился огонь. Небольшие языки пламени облизывали опреснительную станцию.

Лишь тогда я сдвинулся с места. Тома, мелькнуло у меня в голове, он со мной не обедает. Жует на ходу, не отвлекаясь от работы.

В последний раз я видел его перед панелью управления. Он сказал, что-то сломалось, что-то вышло из строя, похоже, перегрузка, какой-то механизм барахлит. Но он собирался все выяснить и уладить, как оно обычно и бывало.

Я бросился назад, к станции. Оттуда валил дым – в небо и мне в лицо. Все больше дыма. Ядовитого. А там, внутри, Тома.

Лишь сейчас я выпустил из рук мешок с мусором.

Я бежал, но пожар расползался быстрее. Пламя охватило главный вход.

Я метнулся к задней двери, но она оказалась заперта.

Вернулся к главному входу. И остановился. Время шло.

Пламя наступало. На землю, словно снег, уже падал пепел. И на меня тоже.

Вода. Вода. Нужна вода. Шланг.

В эту секунду сзади послышался крик:

– Давид!

Я обернулся. Это была Анна. На руках она держала Огюста, а за ее спиной маячила Лу. Они, наверное, выбежали из дома, едва почуяв запах гари.

Из глаз у нее текли слезы.

– Давид! Подожди! – закричала она.

– Мне надо внутрь! – крикнул я в ответ. – Надо найти Тома!

– Нет! – возразила она. – Нет!

Один прыжок – и она очутилась возле меня.

– Ты туда не пойдешь!

– Я должен! Там Тома!

И тогда она сунула мне в руки Огюста. Подняла малыша и заставила меня взять его.

Сама же Анна подняла Лу, и та уткнулась ей в плечо. Я услышал, что она плачет.

– Бежим, – сказала Анна, – ты что, не понимаешь? Уезжаем отсюда!

Я держал на руках Огюста. Ничего не понимая, он улыбался мне. Улыбался четырьмя белыми зубами. Я тоже ничего не понимаю, подумал я, я тоже.

– Давид! – окликнула меня Анна.

– Он все сильнее, – проговорила Лу.

Я обернулся к зданию.

Пожар превратился в яростную, всепожирающую пасть.

Искры разлетались во все стороны, поджигая растущую на дюнах сухую траву.

И высохшие деревья за станцией.

Пламя прогрызало себе дорогу, словно животное, которое чем больше пожирает, тем крупнее, сильнее, быстрее делается.

Тут я, наконец, побежал. Огюст колотил ножками мне по бедру. Он смеялся, решил, будто я с ним играю.

– Мы успеем до квартиры добежать? – спросил я.

– Да, – ответила Анна, – должны успеть. Там паспорта. И все остальное.

Мы бежали к городу. Дыхание обжигало горло, глаза резало.

Позади остался пляж, где стояли старые летние домики, заколоченные и засыпанные песком.

Пожар мы опередили.

– Должны успеть, – сказал я, – все будет хорошо. Мы должны успеть. Все будет хорошо.

Я снова и снова повторял эти слова, словно заклинание.

По пустынным улицам, мимо закрытых магазинов. Вверх по лестнице, в квартиру. Как же хорошо пахнет, подумал я, пахнет домом. Я обожал этот запах.

А потом я взглянул на себя в зеркало. Седой от пепла незнакомец.

– Вот. – Анна намочила водой из бака полотенце, кинула его мне.

Я слегка привел себя в порядок. Анна тем временем сунула в дорожную сумку какую-то одежду и немного еды.

– И паспорта, – напомнил я.

– Да-да, – кивнула она, – я их уже положила.

– Ты у меня умница, – похвалил я.

Мне хотелось еще кое-что сказать. Попросить прощения. Мне следовало извиниться.

За то, что мы остались. За то, что я не слушал ее. Что мы до сих пор не уехали. И за то, что вынуждены покидать дом вот так, совсем налегке.

Однако сказать я ничего не успел, потому что с улицы послышался шум. Шипение – нет, тихое рычание, которое становилось все громче.

– Он приближается, – сказала Анна.

– Но он же сюда не придет? – спросила Лу.

Мы не ответили. Я подхватил сумку. Поднял Огюста. Анна взяла за руку Лу. Мы выбежали на улицу.

– Мама, ты не заперла, – сказала Лу.

Но и на это ответа не дождалась.

Мы побежали в центр, дальше от пляжа, от опреснительной станции.

Я оглянулся. Пламени было не видно, лишь дым. Дул слабый ветерок, и вместе с ним на город надвигалась черная стена.

Сердце в горле, дыхание сбивалось. Огюст на руках. Он больше не смеялся.

Анна тянула за собой Лу, но та не поспевала. Тогда Анна подняла ее.

Посадила на бедро. Однако дело пошло еще медленнее. Лу была чересчур тяжелая.

– Давай-ка держи его, – я протянул Анне Огюста, – понесешь его.

Мы поменялись. Вот тогда это и произошло. Анна и Огюст. Лу и я.

И мы снова побежали.

Вот и центр города. Велопрокат. Мимо улыбающихся пластмассовых фигур в маленьком парке аттракционов на углу. Мимо аптеки. И всех кафе-мороженых. Мимо бургерной, когда-то самой популярной в Аржелесе.

Я бежал, забыв оглянуться.

Лу уткнулась мне в плечо. Я слышал, что она плачет. Но было не до утешений. Я бежал.

И забыл оглянуться.

– Мама? – внезапно спросила Лу.

И только тогда до меня дошло, что Анны рядом нет.

Я звал ее. Кричал. Орал.

Голосок Лу – она кричала громче меня, – ее тоненький голосок накладывался на мой.

– Мама!

– Анна!

– Мама!

Но Анна все не появлялась.

Тогда я развернулся и бросился назад, к пожару, к его рычанию.

Они наверняка где-нибудь там.

Анна, скорее всего, споткнулась, однако я ее найду.

– Анна! Анна!

Но меня ждали лишь пустые улицы.

– Огюст! Анна! Огюст!!!

Я ничего не слышал – ни ее голоса, ни его плача.

Вскоре остался лишь треск пламени. Я и не подозревал, что огонь способен надвигаться с такой скоростью.

Высохший город, пять лет не видевший дождя, исчезал в огне.

Сгореть может все. Вот все и сгорело. Весь мой мир сгорел.

Сигне

Некоторые расставания проходят медленно, конкретного дня не назовешь, переход неторопливый и спокойный… Но бывают и другие… Я точно знаю, в какой день потеряла Магнуса.

Нет. В какой день он меня потерял.

Я помню минуту, секунду, когда поняла, что все кончено.

Прилив заканчивается. Сейчас река подо мной, под «Синевой», ненадолго успокоилась, хотя скоро вода снова потянет нас за собой. Сейчас ход у меня, словно по свежеположенному асфальту, гул двигателя отдается в ушах, не дает покоя, выключи я двигатель – и останется лишь природа, птицы, легкий ветер, который колышет деревья на берегу, плеск воды. Но кроме двигателя идти мне не на чем.

Вдоль борта я закрепила автомобильные шины, мачту сняла и уложила на палубу, и теперь вид у «Синевы» унылый: с отрубленными конечностями, перевязанная, она ползет по коричневой реке.

Сама по себе вода бесцветна, это мир вокруг расцвечивает ее красками: отражение неба и все, что рядом. Вода никогда не остается просто водой.

Вода забирает и кружит все, с чем соприкасается.

Вода – это гумус, песок, глина, планктон.

Воду окрашивает дно под ней.

Вода отражает мир.

А сейчас вода отражает синее небо надо мной и растущие на берегу деревья, а еще коричневое илистое дно, которого я не вижу.

Возле Касте-ан-Дорт передо мной вырос первый шлюз – ровная стена высотой несколько метров, а берега у реки превратились в грязноватое месиво.

Подойдя ближе, я прислушалась к ровному шуму изнутри, шуму воды в непрерывном рукотворном движении.

На краю показался смотритель шлюза. Он взглянул вниз, на меня.

– Вы в одиночку внутрь собрались? – Он смерил меня недоверчивым взглядом, словно хотел добавить «старушенция». Мол, ты, старушенция, в одиночку внутрь полезешь?

Меня подмывало бросить ему в ответ что-нибудь хлесткое, рассказать о шторме, из которого недавно выбралась, о тумане, обо всех моих морских рейсах, об акциях протеста, о ночах, проведенных в камере. Шлюз – тоже мне…

– Запрещено, – продолжал смотритель, – когда шлюз наполняется, поток очень сильный. В одиночку вы лодку не удержите, you won’t stand a chance[5].

– А у вас в запасе никого не найдется? – спросила я.

– В смысле?

– Ну, вы никого не знаете, кого я могла бы взять на борт?

– Нет.

– Вот и я не знаю.

– Но это запрещено, – повторил он, но чуть спокойнее.

– Мне надо через шлюз, – уперлась я.

– Идиотка, – пробормотал он.

Я хотела было ответить, но вдруг засомневалась – а может, он ничего и не сказал, вода здесь так шумит, да и сам смотритель уже почти отвернулся, махнул на меня рукой. Разрешил войти внутрь.

Вода из шлюза медленно ушла. Здесь все управляется электричеством, однако мне известно, что выше по каналу работники шлюзов открывают ворота вручную.

Вода с невероятной силой устремилась в реку. Дожидаясь, я положила яхту в дрейф, потом ворота поползли вверх, и я вошла в шлюз, а затем ворота с лязгом опустились. Здесь пахло мокрыми стенами, запах был спертый и неподвижный, этот отсек шлюза называется камерой, и я прекрасно понимаю почему – прямо сейчас мне отсюда не выбраться.

Тут только я и вода, и я вполне справлюсь в одиночку. Я бросила два троса смотрителю – оба можно было бы намотать на шкотовую лебедку и управлять ими прямо из рубки, однако вместо этого я укрепила тросы на шкивах на носу и корме, чтобы выбирать их по мере того, как яхта поднимается.

Но одобрительного кивка от смотрителя я не дождалась и поэтому заколебалась: а вдруг я где-то ошиблась? Но тут в шлюз хлынула вода.

Вода медленно поднималась, а вместе с ней и «Синева», я принялась вытягивать швартовы, стараясь держать яхту ближе к стене шлюза. Но тяга, сила наполняющей камеру воды, отталкивала нас с «Синевой». Я на чем свет кляла длинный киль, из-за которого «Синева» такая неманевренная, вода подхватила нас и попыталась отбросить яхту назад, к воротам, туда, откуда мы пришли, трос соскочил, я бросилась к нему и успела ухватить.

Смотритель шлюза покачал головой, выругался и картинно, по-французски всплеснул руками. Я отвернулась: он мне поднадоел, лучше буду за тросами следить. Я принялась выбирать трос через лебедку.

Нет, больше ошибок я не допущу. Я сосредоточенно выбирала тросы, следила за бортом и стенкой шлюза. Теперь «Синева» стояла ровно, и к тому моменту, как шлюз прекратил наполняться, мы поднялись метров на пять, не меньше, а может, и на десять.

Ворота передо мной открылись, скрипели они еще сильнее, так, словно вот-вот развалятся. За ними меня ждала следующая камера, и все повторилось.

Двигатель работал на холостых оборотах, но войдя наконец в канал, я привела яхту в движение. Вода здесь зеленее, возможно потому, что в ней отражаются листья деревьев, которые густо растут по берегам, а может, это из-за водорослей. Некоторые из них плавают на поверхности. С ними надо повнимательней, а то они, как волосы в раковине, забьют отверстие для стока фановых вод.

Дна не видно, и тем не менее оно будто бы тянется ко мне. «Ариетта» уходит в глубину на метр и тридцать пять сантиметров, сейчас уровень воды в канале не меньше двух метров, однако он зависит от того, сколько воды понадобится местным фермерам. Когда приходит необходимость поливать овощи, уровень воды снижается, и потому я, удаляясь все дальше от моря, глаз с воды не свожу.

Временами я встречаю другие яхты, но в основном делать мне нечего, внимания моего ничто не требует, и я спокойно движусь по покорной воде. Я скучаю по морю, по волнам, по вниманию, которого требуют они, а здесь забыться невозможно.

Я знаю точно, Магнус, когда я потеряла тебя, а ты – меня, и тогда это оглушило меня, поразило, словно мне следовало бы понять это намного раньше. Ну да, мне бы раньше догадаться. Потому что для нашей акции протеста ты делал меньше других, все чаще оставлял нас и, сев в машину, ехал вниз, в долину, на ферму к родителям. Может, тебе с нами было неспокойно и ты боялся? Или тебе просто надоело все это – споры, песни, тепло?

Однажды вечером вместе с тобой приехал и твой отец.

Папа дружелюбно поздоровался с вами, как здоровался со всеми. На нем была мешковатая темно-зеленая куртка, а под ней – толстый свитер. От этого папа казался крупнее, и впервые его вид не противоречил имени. Бьёрн, медведь.

Пожав Сёнстебё руку, он поздоровался и сказал, что давно не видел его, но не упрекал, хотя мы все недоумевали, куда же подевались сами жители Эйдесдалена. Да, они заняты по хозяйству – это мы знали, – им за скотом ходить надо, и тем не менее… Присоединись они к нам – и наш протест выглядел бы внушительнее. Однако папа ни словом об этом не упомянул, все и так ясно было.

– А вот и ты, – сказал папа.

– Да, – ответил Сёнстебё.

– Присаживайся, кофе выпьешь, – предложил папа.

– Спасибо за приглашение, – поблагодарил Сёнстебё.

Я подошла к Магнусу.

– Это ты его пригласил?

– Он сам напросился.

– Отлично. Давно пора.

– Он поговорить хочет.

Я только теперь заметила, что вид у Магнуса какой-то загнанный, движения дерганые, а глаза бегают.

Мы уселись возле костра, а потом к нам и еще немало народа присоединилось – с Сёнстебё обращались как с почетным гостем.

– Ну что ж… – наконец проговорил Сёнстебё, – тут такое дело… Мы… те, кто живет в Эйдесдалене… мы считаем, что надо вам сворачиваться.

– Как это? – не поверил папа. – Нет.

Сёнстебё всплеснул руками.

– Вы тут знатную кашу заварили… – Он обвел рукой лагерь. – И мы… мы очень рады, что вы все это ради нас затеяли… Но мы решили, что, наверное, хватит. Да, пожалуй, хватит. Что пора бы вам потихоньку по домам разъезжаться.

Сперва папа ничего не говорил, многие забормотали что-то, а он молчал.

– Нет, мы на самом деле рады, ты не подумай, – продолжал Сёнстебё, – и хорошо, что про это дело в газетах пишут и что там, в Осло, тоже обо всем знают, но все так обернулось, что, по-моему, лучше вам сворачиваться. Пока шум не поднялся.

– Шум? Зря вы этого боитесь, – сказал папа.

– Нам с этим много лет потом жить, – продолжал Сёнстебё.

– Как раз поэтому дело наше такое важное.

– И мы хотим получать доход. Доход от использования водопада? – Он повернулся к Магнусу.

– Доход от использования водопада, – кивнул Магнус.

– Да вы же все остальное потеряете, – сказал папа.

– Просто мы… Решили, что хватит. Шум нам не нужен, – сказал Сёнстебё.

– Вы что, испугались? – спросил папа.

– Нет-нет, не испугались.

– Человек, взорвавший мост, испугался, – прошипел вдруг папа.

Сёнстебё вздрогнул, заозирался и внезапно рассмеялся.

– Я когда-то работал взрывником, это верно. Память у тебя хорошая. Но никаких мостов я не взрывал.

Он врет, думала я, папа, скажи что-нибудь, ведь он врет. Но папа молчал. Он чуть отпрянул и прищурился.

– Вы, кажется, все неправильно поняли, – наконец сказал он, – мы не ради вас все это затеяли.

– Вот как?

– Мы делаем это ради нас всех.

– Ну да. Разумеется. Да…

– Ради наших детей. Ради внуков. Водопады останутся навсегда. Иначе разрушению тоже конца не будет.

Сёнстебё заерзал.

– Значит, вы не уедете?

– Нет. Не уедем.

Тогда Магнус сделал шаг вперед. И заговорил – громко и слегка поспешно:

– Люди в Рингфьордене волнуются, Бьёрн.

Папа обернулся к нему.

– И что?

– Пока работа стоит, рабочие каждый день теряют тысячи крон, а это многим не нравится. Это обычные люди, они вложили свои средства, они ждут изменений. Надеются на них. И с каждым днем злятся все сильнее.

– Тем лучше, – не уступал папа.

– Ты же не всерьез.

– Тем больше внимания мы привлечем.

– По-моему, вы и сами не понимаете, какую кашу заварили.

– Так это я заварил?

– Да. Ты.

– Не я придумал пустить по трубам реку, не я продал землю, не я купил право на использование водопадов. И не я вышел замуж за главного инженера «Ринг-гидро».

Мама – дело в ней, опять. Речь снова о них двоих, это никогда не закончится. Расставание длится вечно.

– Нам с этим еще много лет жить, – повторил Сёнстебё, – достаточно уже мостов взорвали. – Говоря это, он смотрел на меня.

После этого настроение в лагере переменилось. Песни стихли, смех тоже. Теперь мы просто ждали.

Они явились через два дня – к тому времени мы уже двадцать один день там жили.

Был вечер, и сперва мы увидели блики, а потом услышали шорох шин по мокрой дороге.

Машины ехали колонной, длинной, конца не видно, они останавливались на обочине, дверцы распахивались, и из каждой машины выходили мужчины, в каждой сидело четыре-пять человек, кто-то приехал на мотоцикле, а один – даже на тракторе.

Они дождались друг друга и пошли к лагерю, мы встали – мы выходили из палаток, бросали готовку, шикали на детей, убирали гитары в футляры, прятали в карманы трубки. Наши гости были похожи на нас, а мы – на них, я узнала нескольких фермеров, рыбаков, сослуживцев Свейна с электростанции – знакомые лица, люди, воплощавшие для меня место, где я выросла, безопасность и предсказуемость, люди, над которыми я, возможно, слегка подсмеивалась, над их основательной немногословностью, невежеством, недостатком образования, но которых, однако же, уважала – за трудолюбие, за способность радоваться той жизни, что дана им. И тем не менее я никогда особо не думала о них, воспринимала как должное, они просто жили рядом, вытаскивали из моря рыбу, жали пшеницу, собирали яблоки, день за днем, в дождь и ветер и под палящим солнцем.

Они несли с собой плакаты, написанные от руки, как наши, вот только содержание отличалось.

Убирайтесь из нашей деревни!

Проваливайте, откуда пришли!

Хиппи, валите домой!

Мы двинулись к концу дороги, они тоже, мы приближались с разных сторон, словно магниты к полюсу.

Один из них вышел вперед. Это был Свейн. В руке он держал мегафон, а на голову натянул толстую вязаную шапочку, хотя обычно носил шляпу. Он поднес мегафон к губам и оглядел нас. Мне показалось, он заметил меня, однако заострять внимание на этом не стал.

– Мы, жители муниципалитета Рингфьорден, – начал он, – пришли к вам с ультиматумом. – Он вытащил листок бумаги и принялся зачитывать: – Мы требуем, чтобы до полуночи сегодняшнего дня вы освободили территорию и не препятствовали строительным работам, решение о которых принято законодательно.

Магнус подошел ко мне и взял меня за руку.

Свейн продолжал:

– Если вы добровольно не освободите территорию в указанный срок, может случиться все, что угодно. Повторяю: все, что угодно.

Он опустил мегафон, убрал бумажку, и его спутников охватило ликование. Они кричали и потрясали кулаками.

Магнус стиснул мне руку и тихо прошептал:

– Хватит, Сигне. Все, хватит.

– Мы и не такое выдержим, – сказала я.

Он выпустил мою руку и направился к нашей палатке.

Я стояла и смотрела на папу. К нему подошли Ларс и еще несколько человек, и все они принялись что-то негромко обсуждать. Я сделала несколько шагов вперед.

– Я останусь, пока меня отсюда не вынесут, – яростно шептал папа.

– Нет, – возразил Ларс, – ты же их видел. И понимаешь, на что они способны. Пора заканчивать.

Тем временем наши гости из Рингфьордена заволновались: послышались выкрики, и толпа стала наступать на нас, медленно, словно крупное, двигающееся ползком животное, и я вздрогнула, увидев, как поблескивают ножи.

Они показывали нам ножи.

Свейн вышел вперед, встал между нами и ими, попытался утихомирить их, однако те по-прежнему кричали и размахивали руками.

– Поганые хиппи, валите в свой Осло!

Свейн заговорил громче, просил их успокоиться, а потом повернулся к папе с Ларсом.

– Дайте нам ответ – и если ответите прямо сейчас, то мы позволим вам спокойно собраться и уйти.

Ларс с папой тревожно совещались, папа сердито насупился:

– Нет. Им нас не победить.

Но Ларс развел руками.

– Тут дети. А они злятся… Из этого ничего хорошего не выйдет.

Все остальные закивали, папа единственный не соглашался, я подошла к нему и встала рядом.

– Если мы уйдем, то проиграем.

Папа вздрогнул.

– Сигне, нет. Ты давай уезжай.

– Но ты-то сам останешься?

– Вы с Магнусом, – голос у папы сорвался, – уезжаете. Прямо сейчас. Ясно тебе?

Ларс усмехнулся.

– То есть собственную дочь тебе жаль, а чужих нет?

Папиного ответа я не слышала – резко повернулась и пошла к палатке, к Магнусу, чувствуя, как горят щеки. Папа не берет меня в расчет, я для него по-прежнему ребенок, маленькая девочка, и это приводило меня в ярость, к тому же мне было стыдно за папу, потому что я, как и Ларс, считала, что он все делает правильно, как полагается, а на поверку, когда ему приставили нож к горлу, вышло, что в своем безрассудном эгоизме он ничем не отличается от других. Папа хотел походить на Ларса, однако до Ларса ему было далеко.

Я подошла к палатке. Смеркалось, и я споткнулась, но все же удержалась на ногах, и в ту же секунду услышала за спиной шаги. Кто-то окликнул меня по имени.

Она бежала ко мне. Сперва я ее не узнала. В кроссовках и куртке она смахивала на мальчишку, а двигалась с прежней легкостью, словно ни на день не постарела.

Это была мама.

Мама и Свейн, Свейн и мама – разумеется, она приехала с ним сюда, а Эльсу оставили присматривать за мальчиками, моими единоутробными братьями, которых я едва знала. Мама приехала сюда поддержать Свейна, поддержать деревню и показать, за кого она – за отель, конечно, но прежде всего за свою новую семью. Зря, подумала я, очень зря. Вовсе необязательно, с тобой и так все ясно, мы знаем, чего ты стоишь, чего тебе хочется, чем ты зарабатываешь деньги и как собираешься обеспечить твоим детям будущее. Зачем ты приехала сюда, чтобы снова продемонстрировать это, только другим способом, зачем опять показываешь, что отрекаешься от меня и всего того, что принадлежит мне, от того, что когда-то было для вас с папой общим?

Я остановилась. Мне хотелось закричать, но нельзя было, потому что с криком пришли бы и слезы, я чувствовала, как они подступают, и потому замерла и ждала, что она скажет, ждала, как она в очередной раз, растравляя мне рану, расставит приоритеты.

Но сказала она нечто совершенно иное:

– Доченька… – Она шагнула ко мне. – Солнышко, ты перепачкалась совсем…

Я сглотнула, слезы рвались наружу, потому что я и правда перепачкалась, и мама это видела. И хотя она больше ничего не сказала, я вдруг поняла, о чем она: пойдем со мной, пойдем домой, полежишь в ванне, пойдем домой, я налью тебе ванну, до краев наполню ее горячей водой, и пену налью, пену, которая пахнет чистотой, пену, которую я для себя берегу, налью, сколько захочешь, я помою тебе голову шампунем «Тимотей», буду долго втирать шампунь тебе в кожу, я потру тебе спину жесткой мочалкой, сотру отмершие клетки кожи, сделаю тебя мягкой, словно младенец, подниму тебя, заверну в самое большое, чистейшее полотенце, стану вытирать тебя, пока кожа не запылает, дам тебе свой халат, просторный и мягкий, и останусь с тобой, на этот раз не брошу тебя и не уйду ругаться с твоим отцом, не забуду тебя в ванне с остывающей водой, на этот раз я буду с тобой, пока ты не уснешь.

Я могла бы поехать с мамой, тогда, в ту минуту. Могла сесть в мамину теплую чистую машину, где двигатель работал тише, чем во многих других машинах, и поехать с ней в отель, в наше крыло, домой.

Я перевела дыхание.

Нет.

Нет.

Она хочет купить меня, это двойное предательство, она приехала показать, на чьей она стороне, возможно даже, показать, что она главная, и вдобавок хочет купить меня. Неужто для нее вообще ничего святого нет?

Я отвернулась и пошла прочь, быстрее, к Магнусу и палатке, надеясь, что вид моей удаляющейся спины отобьет у нее желание разговаривать со мной, однако мама зашагала следом.

– Погоди, Сигне, стой!

Теперь и Магнус ее заметил и бросил свое занятие – палатку он уже наполовину разобрал.

– Ты что это делаешь? – спросила я. – Не трогай палатку.

Но Магнус смотрел на маму.

– Ирис?

Мама подошла к нам и протянула ко мне руки, словно собираясь обнять, но я скрестила руки на груди.

– Доченька, – сказала мама, – как бы я хотела, чтобы ты меня поняла. Ведь я думаю о тебе и о мальчишках.

– Ты обо мне думаешь? – Как бы я ни старалась говорить спокойно, голос у меня дрожал. – Думаешь обо мне и творишь такое?

Тогда мама повернулась к Магнусу.

– Я же говорила, что будет так.

– Что-о? – возмутилась я. – Вы это обсуждали? Вы меня обсуждали?

– Мы переживаем за тебя, Сигне, – сказала мама.

Мы?

– Это еще что такое? – Ко мне вернулся мой обычный голос. – У вас что, кружок кройки и шитья, где болтают о том, как живется Сигне?

Я переводила взгляд с мамы на Магнуса. Уму непостижимо, как они умудрились спеться.

– Я думала, главное – это водопады, – добавила я, – и Эйдесдален. Разве нет?

Мама с Магнусом переглянулись. Спокойные, уравновешенные, они словно по команде повернули головы и посмотрели на меня с тем же удивлением, какое я прежде замечала в глазах Магнуса. Я тотчас же почувствовала себя высокопарной громогласной дурочкой, лишней в их компании, эти двое так похожи, а я совсем другая, и вот они пытаются постичь эту мою непохожесть, стараются изо всех сил, но все без толку. Потому что прагматику не понять, что такое страсть.

– По-моему, тебе тут не место. Особенно теперь, – сказала мама.

Я обернулась к Магнусу. Сдерживать слезы больше не получалось. Он обо всем ей рассказал.

– Я остаюсь, – бросила я Магнусу, – ты чего, не понял? Отвали от палатки, я остаюсь!

Магнус отшвырнул все, что держал в руках, и протянул руки ко мне, словно сдаваясь или желая заключить перемирие, уж не знаю, да и какая разница, у меня сил не было смотреть на него, на его самообладание, слушать его спокойный голос. Но на этом все не закончилось, так легко мне не отвертеться, потому что у Магнуса для меня имелись и другие новости.

– Свейн устроил меня на работу, Сигне. Я хотел раньше сказать, но тут это все началось. Твоя мама и Свейн взяли меня на работу в «Ринг-гидро». Им инженеры нужны, и мы с тобой теперь сможем домой вернуться, зарплата у меня будет лучше, чем еще где-нибудь, тебе даже и работать не придется, и на ребенка нам хватит, ты сможешь писать, в море выходить, как ты любишь, а жить будем здесь, и заживем мы хорошо, Сигне. Хорошо.

Именно этого он всегда и хотел, об этом мечтал: дом на берегу, скамейка на склоне, где мы, состарившись, будем сидеть и любоваться видом, сад у причала для моей «Синевы», я буду выходить в море, он – копаться в саду, время от времени, по воскресеньям, даже ужин готовить станет, чтобы гости потом восхищались, но прежде всего, он мечтал, как каждый день будет уходить из этого дома и возвращаться туда – представлял себе, как наденет костюм, символ надежности и правильности, может, и папку для документов захватит, представлял себе, как будет сидеть в кабинете, как со временем у него и секретарь появится с пишущей машинкой, и шкафчик для бумаг, представлял себе, как его повысят, надежный запах чернил, копировальной бумаги и свежесваренного кофе, и зарплатную ведомость тоже себе представлял, как он каждый месяц получает это незыблемое доказательство собственной нужности и несет его в банк, где деньги будут множиться, так что со временем он купит дом побольше, машину получше, стильные торшеры в гостиную и зимнюю одежду своим двум детям, мальчику и девочке.

Совершенно обычная, относительно неплохая жизнь – вот чего он хотел, жизнь без острых углов и без шума, в которой будет поменьше всего того, из чего состою я.

Как обернулась бы моя жизнь, если бы в тот день я сдалась? Если бы согласилась воплотить его мечту? Может, мы и по сей день были бы вместе? Обзавелись бы домом на берегу фьорда? Детьми? Скамейкой? И зажили бы хорошо? И я тоже?

Но я не согласилась – ни на его мечту, ни на него самого.

Я бросилась бежать.

Я бежала, прочь от мамы и Магнуса, прочь от папы, Ларса и Свейна, мимо недовольных, которые кричали мне вслед, осыпали бранью девчонку, ту самую, что выросла в их же деревне и когда-то была одной из них.

Но никто меня не тронул – они позволили мне бежать.

Я бежала вниз по дороге, мимо выстроившихся на обочине машин, их там больше сотни было, и в каждой человек по пять, то есть разбираться с нами явилось пятьсот человек.

Со мной разбираться им не пришлось.

Я бежала, шла, снова бежала.

Лишь у пристани я остановилась, вдохнула влажный воздух фьорда, запах морской воды, но это не помогло.

Давид

Я ревел, пока всего себя не выплакал.

А после уселся на койке и, как Лу, поджал ноги.

Во мне поселилась какая-то незнакомая тишина. Наверное, такая тишина бывает внутри ракушки. Ракушка, мидия без моллюска.

От слез на отросшей у меня на щеках щетине осела соль. Из-за соли кожа казалась жесткой и сухой.

Я облизнул губы. Тоже соленые.

Соленый от слез, соленый от пота.

Соль.

Она иссушила меня до трещин. Она пробудила меня и заставила вспомнить.

Если я хоть в чем-то смыслю, так это в соли.

Я опустил ноги на пол. Вошел в салон.

Если я хоть в чем-то смыслю…

Я открыл картплоттер. Вытащил карты. Развернул их обратной стороной, той, где ничего не нарисовано.

Там же отыскал огрызок карандаша с ластиком на конце.

И принялся чертить.

Насос. Мне нужен насос. Возможно, подойдет тот, что здесь, на борту. И станцию надо будет как-то присоединить к нему.

Емкость. Придется поискать по окрестным дворам. Где-нибудь наверняка найдется подходящая.

И цилиндр. Трубка. Тома называл ее сигарой.

Я постарался припомнить все, чему он учил меня об обратном осмосе.

И делал зарисовки – тоже старался быстрее.

Вода попадает в «сигару». Там создается эффект движения по спирали. Вода и ее мельчайшие молекулы пропускаются внутрь. Таким образом вода полностью опресняется. То, что осядет снаружи – Тома называл этот остаток концентратом, – сбрасывается обратно в море.

Соотношение составляет восемь к двадцати. На каждые двадцать литров чистой воды приходится восемь литров концентрата.

Тома показывал мне цилиндр. Внутри была трубка с дырками. Наверное, такой вполне можно сделать. В трубке лежала сетка, похожая на мелкую рабицу. Такую тоже раздобыть несложно.

А вот сама мембрана… Карандаш завис над бумагой.

Тут нужно что-нибудь плотное. Ткань. Очень плотная, почти непроницаемая. И чтобы тем не менее пропускала мелкие молекулы воды.

Я встал. И поспешно слез с яхты.

Бросился через рощицу в дом.

Обошел все спальни. Обшарил все шкафы и ящики, но ничего пригодного не нашел.

Свитера, носки, футболки. Все пахло старостью, словно лежало там уже долго.

Я добрался до прихожей. На стене на крючках висела верхняя одежда.

Я приподнял куртки и возле самой стены наткнулся на желтый дождевик.

Штормовка, старого фасона.

Дождевик. Было время, когда мы нуждались в дождевиках.

Я пощупал материал. Плотный. И совершенно водонепроницаемый. А что, если…

– Папа…

Я обернулся.

Позади стояла Лу. Я и не слышал, как она вошла. В руках у нее я заметил свой чертеж.

– Это что? – спросила она.

Ни слова о том, как я ее удерживал. О том, как она ругалась на меня.

Она подняла взгляд. Посмотрела на меня. Ждала.

Я тоже ждал. Мы что, соревнуемся, кто сильнее?

Нет. Мы начали все заново – моя дочка и я.

Я вздохнул.

– Нам надо соорудить бак, – сказал я, – бак для воды.

Она медленно кивнула.

– Для какой воды?

– Соленой. Из моря. Мы наполним его до краев, – я показал на нарисованный бак, – вода будет уходить вот в эту трубу. Через этот материал. – Я взмахнул дождевиком.

– И тогда вода сделается пресной? – догадалась она.

– Да, тогда мы ее опресним, – ответил я.

Умничка моя, уж это-то она знает.

– И можно будет ее пить?

– Да.

– Когда мы будем на море.

– Да, когда мы будем на море.

Она кивнула.

– Тогда вода нам не понадобится. Только море.

Лу едва заметно улыбнулась. Тяжесть у меня в груди исчезла.

– И там можно будет на несколько недель остаться, – продолжал я, – или месяцев. Сколько захотим. Будем питаться рыбой и делать собственную воду. Вообще всю жизнь у моря проживем.

– Мне хотелось бы, – кивнула Лу.

– И мне, – сказал я.

Она немного помолчала. Улыбка улетучилась.

– Но сперва надо туда как-то добраться, – тихо проговорила она.

Я шагнул к ней.

Хотел обнять, но чувствовал, что еще рано. Вместо этого я растянул губы в самой широкой своей улыбке.

– Главное – чтобы дождик пошел, – сказал я, – дождевая вода наполнит канал.

– Да, – согласилась она, – главное – дождик.

– А дождь рано или поздно обязательно пойдет.

– Думаешь?

– Знаю. Рано или поздно дождь пойдет.

В последующие дни Лу вопросов не задавала, ни единого.

Она молча работала вместе со мной. Бродила по окрестным домам в поисках еды и материалов. Таскала то, на что хватало сил, больше, чем я ожидал.

Безо всякого нытья съедала ту скудную пищу, которой я кормил ее.

Не жаловалась, когда было невкусно. И когда не наедалась.

И вообще говорила мало.

Даже по вечерам не задавала вопросов.

Мы сидели на палубе и смотрели на огни над деревьями. Лагерные огни.

Иногда оттуда доносились разные звуки, пронизывающие тишину вокруг.

Выстрелы.

Крики.

Зря я позволял ей смотреть на огни и слушать все эти звуки. Но первые несколько вечеров я и сам словно на раскаленных углях сидел.

Потом я стал укладывать ее раньше.

И ложился рядом.

Когда она, как мне казалось, засыпала, я крадучись возвращался на улицу.

Однако Лу снова просыпалась. Каждый вечер. Она возвращалась и садилась рядом, так же завороженно глядя на огни, как и я. И так же чутко прислушиваясь к звукам людей, которых мы когда-то знали.

Лишь один раз она спросила:

– Калеб, Кристиан и Мартин – они сейчас где?

С ответом я замешкался. Не знал, как ответить. А потом придумал.

– У них теперь трактор есть, – сказал я, – помнишь, они трактор забрали?

– Да.

– Так вот они взяли его и уехали.

– Хорошо придумали.

– Да. Очень хорошо.

С каждым вечером огней становилось все меньше. Криков и выстрелов тоже.

И вот, наконец, однажды вечером небо над деревьями осталось темным. В лагере было тихо. Словно и не существовало никогда никакого лагеря.

Лу и тогда ничего не спросила.

Она никогда не спрашивала о Франсисе. И о Маргерите.

Сигне

В последний раз мы виделись с тобой, Магнус… В последний раз разговаривали… Это было сразу после Лондона.

Я уехала туда, никому ничего не сказав, просто взяла и уехала – сперва из Эйдесдалена до Бергена, сняла со счета все, что у меня имелось, и купила билет на паром до Англии, который уходил в тот же вечер. До сих пор помню запах на борту – кисловатого сигаретного дыма, пива и картошки фри, потемневших кожаных сидений и засаленных пластиковых столов, дизеля из машинного отделения.

Было сильное волнение и свежий ветер, море пенилось, валы накатывались друг на друга, поверхность бурлила, как бывает только в Северном море.

Словно мало меня тошнило.

Лондон с его неровной брусчаткой и прокуренными пабами принял меня, но я принимать его не собиралась, мне он был не нужен. Никакого адреса у меня не было, к кому обратиться, я не знала. Как говорили, надо спросить доктора, а все остальное само собой уладится. Может, зря я сюда поехала, большинство женщин обращались в Комитет, и некоторые получали разрешение, но неужто я должна их умолять? Плакать перед ними? Помню, я ужасно разозлилась. С какой стати так все усложнять, ведь выбор-то все равно за мной.

Я зашла в привокзальную гостиницу, и администратор вручил мне ключ. Я стояла перед ним – в руках ключ, за спиной тощий рюкзак, на мне пестрая вязаная кофта, светлые волосы собраны в практичную косичку – и, наверное, выглядела очень наивно и очень по-норвежски, впрочем, это, считай, одно и то же, и неважно, с косичкой ты или нет.

– Могу я еще чем-нибудь помочь? – спросил администратор, полный и благодушный, увидев, что я не ухожу. – Anything more I can do for you, love?

Он склонился над стойкой и по-отечески взглянул на меня, а может, надумал склеить меня: он был в таком возрасте, когда и то и другое возможно, не исключено, что он и сам еще не решил. Но мне надо было задать ему этот вопрос, ведь иначе я не знала, как действовать.

– Мне нужен врач, – сказала я, – доктор. Э-хм… Женский доктор?

Он резко отпрянул, улыбка исчезла.

– Right… – проговорил он. – Врач нужен…

Ответил он не сразу, да я и не ожидала, потому что видела – я тут не первая такая, он уже немало нас повидал, иностранных девушек вроде меня, туристическая отрасль во многом на нас и держится, мы приезжаем в одиночку, нас не интересуют ни Биг-Бен, ни Ковент-Гарден, а все, что нам надо, – упаковка болеутоляющих, грелка и тихий номер с хорошей звукоизоляцией, чтобы спокойно выплакаться.

– Значит, тебе женский доктор нужен, – повторил наконец администратор.

Голос его звучал бесстрастно, но глаза он отводил.

Он нерешительно замер, словно не зная, как поступить. Значит, собирается отказать?

Но потом он написал что-то в блокноте, вырвал страничку и протянул мне. Я взяла листок. Почерк мужской, уверенный, с сильным наклоном влево. Имя и адрес.

Я подняла голову и пробормотала:

– Спасибо.

– Тебе бы замуж, – сказал он, – тогда не пришлось бы этого делать.

С ответом я не нашлась. Не могла же я сказать, что он не прав, что ничего мне не «пришлось» и что есть человек, согласный на мне жениться, если я сделаюсь такой, как он хочет, вот только он мне не нужен, да и ребенок его тоже, что мир не нуждается в этом ребенке, в еще одном ребенке, уж наш-то ребенок точно лишний, и, если бы администратор спросил почему, я бы сказала, что объяснять тут нечего, все и так очевидно, и объясняют пускай те, кто хочет детей, а не мы. Возможно, я некоторое время думала иначе, это Магнус пытался меня переубедить, но после Эйдесдалена я лучше, чем когда бы то ни было, понимала, что права.

Я лишь снова поблагодарила его, подняла рюкзак и попыталась закинуть за плечи. Далось мне это с трудом, однако администратор помогать мне не стал.

– Hope you’ll enjoy London[6], – бросил он и отвернулся.

Я вызвала лифт, подождала, но лифт не приходил.

Администратор уселся на свое место и, скорее всего, видел, что я стою и жду, и тем не менее не сделал и попытки объяснить, сказать, что лифт ходит медленно или, может, не работает, он лишь молча сидел за стойкой.

В конце концов, я поднялась по лестнице.

До пятого этажа я дошла вся в поту.

У врача мне пришлось ждать целый час, но, когда я вошла в кабинет, решилось все в два счета. Он позвонил в больницу и записал меня туда на следующий день. Всего ночь, думала я, одна ночь – и все закончится.

Тем вечером я бродила по улицам. Прошла мимо Английской национальной оперы, Национальной галереи, по Трафальгарской площади, но ничто не вызывало у меня интереса, я оставляла позади все эти колоссальные сооружения, напоминающие о былом величии англичан, их способности подчинять себе мир. Это всего лишь камень, думала я, весь город – один сплошной камень, красный кирпич. На меня накатывала тошнота – от этой обожженной глины, рукотворного материала, тщательно разрезанного на брусочки и превращенного в стены домов, со всех сторон, куда ни повернись.

Я добрела до Темзы, здесь воздух был более свежий и более влажный, я вдыхала его открытым ртом, словно хлебая, долго стояла на мосту и смотрела, как там, внизу, течет речная вода.

Потом под мостом прошел корабль, я обернулась и проводила его взглядом. Он нырнул под мост и вынырнул с другой стороны, шел на восток, возможно к морю.

Река соединяла город с морем, море соединяло страну с миром. В каждом большом городе непременно есть река, так мне папа когда-то сказал. Большие города появляются благодаря рекам, реки – самые важные во всем мире дороги. Папа, вспомнила я вдруг, папа. Что бы он сказал, если бы знал, что бы сказал, будь он сейчас здесь? Может, следовало заранее ему рассказать, может, он – единственный, кому я и впрямь должна была рассказать, я бы позвала его с собой или позволила ему привезти меня сюда, мы стояли бы вместе на этом мосту и разговаривали о реках, о рукотворной природе, которая тысячи лет назад появилась возле всех созданных человеком водных путей, он рассказал бы о Евфрате, о реке Тигр, созданной шумерским божеством Энки, богом источников и океанов, изобретений и созидания, который заполнил пустыню журчащей водой… Все папины анекдоты, его слова – нет, они мне ни к чему, в них мне не утонуть. А мама – что бы сделала мама, окажись она здесь? Увела бы меня прочь, налила мне ванну? Попыталась отговорить от принятого решения?

Мимо плыл мусор, медленнее, чем корабль, подчиняясь темпу реки, и я вгляделась, стараясь рассмотреть, что там: обрывок троса, скрученный в большой узел, а рядом – полусгнившая сигаретная пачка и бутылка спиртного, по-прежнему с крышкой. Эта картинка отпечаталась у меня в сознании, словно штамп: обрывок троса, размокшая сигаретная пачка и бутылка плывут по воде, которая некогда была чистой. А я стою на мосту, одна. И пусть так оно и будет.

Я стояла там до тех пор, пока от холода не застучала зубами, пока промозглый холод Темзы не заполз в каждую клетку тела – лишь тогда я пошла обратно, нырнула в кирпичи. Я пыталась идти побыстрее, чтобы согреться, и чувствовала, как обожженный кирпич проникает ко мне внутрь.

Наутро, в больнице с выкрашенными в белый стенами, мне опять вспомнились те красные кирпичи, я словно пробовала их на вкус, жевала кирпичную крошку, как будто именно из-за нее на меня накатывала тошнота. Их вкус – последнее мое ощущение перед тем, как я заснула, и первое – когда проснулась, этот вкус я привезла с собой домой, и кирпичная пыль скрипела на зубах, когда я рассказала Магнусу о том, что сделала, меня по-прежнему подташнивало, пока он кричал на меня, пока он плакал. Вкус этот сохранялся и потом, когда я лежала, свернувшись, у себя в комнате, когда рыдания, обжигая, рвались наружу, разрывали на части мое тело и я силилась плакать тише, бесшумно, чтобы не прослушать, если Магнус постучится, если он вернется. Помню, мне хотелось этого, хотелось, чтобы он вернулся, хотя я не раскаивалась, хотя во мне кипел гнев, у меня в голове не укладывалось, что все так закончится.

Однако он не вернулся. Или я плакала недостаточно тихо.

Давид

Было утро. Я сидел в рубке, в тени натяжного тента, который мы соорудили.

Разбитый – я теперь все время совершенно разбитый. Толком не сплю. Все время прислушиваюсь, не стучат ли капли. Не пошел ли дождь.

Я чувствовал, как на лбу выступает пот, и это несмотря на раннее утро. Скоро пора приниматься за работу. А у меня нет сил пошевелиться.

Лу заправляла в салоне наши кровати, тоненьким голоском напевая: «Братец Жак, братец Жак, ты все спишь? Ты все спишь?»

Анна обычно пела ее, присев на кровать.

Я чувствовал голод, хотя мы только что поели.

Я обшарил все окрестные дома. Нашел кое-что съестное – немного муки, несколько банок консервов, упаковку риса. По моим подсчетам, хватит, чтобы продержаться девять недель. Если мало есть.

Но полмиски вареного риса недостаточно.

И меня мучила жажда. Я отхлебнул из бутылки, хоть и знал, что зря. Воду туда я налил из бака в саду. Добыл все, что там было. Прокипятил. Процедил. И Лу дал не сразу – сперва на себе проверил. Вкус у воды был землистый, а еще она отчего-то горчила. Во рту надолго оставалось послевкусие. Но я не заболел.

Не думать об этом. Не думать. Работать. Жить одним днем, и каждый день – новые задачи. Медленно достраивать яхту. Достраивать опреснитель.

Чтобы, когда наконец пойдет дождь, быть готовыми.

А дождь пойдет, я уверен.

Когда пойдет дождь, оставшейся в топливном баке солярки хватит, чтобы пройти весь канал.

До побережья.

Когда пойдет дождь.

А потом, наконец, до Атлантики.

Надежной Атлантики. Где видно всех, кто приближается, все, что приближается, на много миль вокруг.

Мы с Лу – на яхте мы будем вдвоем.

Наш путь на запад займет много недель, может, месяцев. Возможно, мы навсегда останемся в море. А может, доберемся до самой Южной Америки.

Лу говорила об этом. Что в Южной Америке под землей есть вода. Что если море нам надоест, можно отправиться туда. Надо лишь дождаться.

Ждать и работать. И экономно распределять воду и силы.

Вокруг нас все высыхало. Даже грязь в канале превратилась в пыль.

Лу больше не пела. Мир умолк. Насекомые почти затихли, я теперь даже цикад не слышал. Неужто они тоже исчезли?

Я отхлебнул еще воды. Все, нельзя. Теперь попью только через час. Воды нам хватит на двадцать дней. Всего двадцать дней. А потом – что потом делать? Буду смотреть, как Лу иссыхает, как ее мучают судороги и ужасные головные боли? Или лучше избавить ее от мучений? Дождаться, когда она уснет, и положить на лицо подушку?

По тенту вдруг что-то застучало. Я вскочил.

Капли. Это же капли?

Я замер. Прислушался.

Это точно капли.

Я выглянул из-под тента. Посмотрел на небо.

Синее. Ярко-синее. От синевы у меня голова закружилась.

Но значит, где-то есть и туча.

Я вышел на палубу. Отсюда видно было все небо.

Глаза резало. Солнце палило. Оно будто бы увеличилось в размерах. Словно с каждым днем все пухло и пухло. Грозило проглотить весь мир.

Я обернулся. И увидел на берегу человека.

Маргериту.

Возможно, она стояла там уже давно. Смотрела на яхту, смотрела на меня. Ждала.

В сухой траве позади нее стоял чемодан на колесиках. Когда-то давно он немало стоил. Но сейчас чемодан был пыльным и грязным.

Чемодан? Как она умудрилась, несмотря ни на что, сохранить его? И как умудрилась дотащить его сюда, да и вообще из своей прошлой жизни?

– Я поднимусь? – спросила она меня.

Почти как ни в чем не бывало.

Я не ответил. Лу вышла из салона и заулыбалась.

– Привет, Маргерита.

– Привет, Лу, – сказала Маргерита, – можно я к вам поднимусь?

– Да!

– Нет, – встрял я, – я сейчас сам спущусь.

– И я, – сказала Лу.

– Ты тут сиди, – велел ей я.

– Нет.

– Да.

К счастью, она послушалась.

Я спустился вниз, чувствуя, что дрожу. Потому что Маргерита жива, господи, она жива.

– Пошли, – сказал я.

Я зашагал к рощице – не оглядывался, но шаги ее за спиной слышал.

Там, где Лу нас не видела, мы остановились. Меня отделял от нее лишь метр, я пожалел, что она остановилась так близко.

Ее лицо, глаза – Маргерита стояла передо мной, она по-прежнему существовала. Она исхудала еще сильнее, отощала. И какая же она была грязная и высохшая. На щеках виднелись грязные разводы.

– Я не знаю, что мне делать, – тихо проговорила она.

Отвечать у меня не было сил.

– Я не знаю, что делать, Давид.

– …

– Мне некуда идти.

– …

– И еды почти не осталось.

– …

– Давид… Давид… Лагеря больше нет.

И тут ее подкосило, прямо у меня на глазах. Ноги подогнулись, и все ее худое тело опустилось на землю. Она стояла передо мной на коленях, умоляя:

– Воды. Пожалуйста.

На глазах у нее блеснули слезы. Так вот как она выглядела со слезами на глазах. Вот как она выглядит, когда плачет. Странная мысль. Вот как она выглядит со слезами на глазах. Она зарыдала. Нет. Заплакала. Такие, как она, плачут.

Я словно на картину смотрел. На фотографию. Она словно превратилась в фотографию.

Не плачь, Маргерита, думал я, не трать воду. У нас ничего нет, нам нечем поделиться. У меня есть Лу, только она, и я не могу поить водой никого, кроме нее.

– Тебе пора, – сказал я, – пора.

Но она даже не попыталась встать.

– Тебе надо уходить.

Я отвернулся.

– Давид, подожди, – окликнула она.

Я не выдержал и остановился. Не выдержал и посмотрел на нее.

– Что ты собираешься делать? – спросила она. – Как?..

– Мы с Лу уйдем отсюда.

– Но как? – По щекам у нее текли слезы. Она плакала. Я отвел глаза.

– На яхте уйдем, – ответил я, – уйдем в море. Когда пройдет дождь. Когда канал наполнится.

И тут она рассмеялась. Она сидела на земле. Была намного ниже меня. И тем не менее громко смеялась.

Слезы исчезли. Остался лишь смех. Смех, лишенный тепла. Наверное, так она смеялась раньше, проводя отпуск в Провансе, разгуливая в шелковых платьях, смеялась над такими, как я.

И я знал, почему она смеется. Сопляк с ребенком и лодкой посреди высохшего канала. У меня не было ничего, даже плана.

Смех вдруг стих, так же внезапно.

Маргерита поднялась, с трудом, уж слишком она исхудала, однако она старалась этого не показывать.

Ничего больше не говоря, она отвернулась и двинулась назад, к стоящему на берегу канала чемодану. Но чемодан не взяла, просто спустилась на дно канала. Прошла мимо яхты и зашагала дальше.

– Маргерита? – окликнула ее Лу.

Та не ответила.

– Ты куда?

Тогда Маргерита повернулась и посмотрела на меня.

– К морю. Я иду к морю.

И она опять поплелась по каналу. Спина ее между бетонными стенами канала казалась особенно худенькой. Но голову Маргерита держала высоко.

Она чуть пошатывалась.

Из-под ног в воздух поднимались клубы засохшего ила.

Вскоре она скроется из виду и пыль уляжется.

Вот только чемодан ее по-прежнему стоял на берегу. Чемодан, последнее, что у нее осталось.

Я схватил его и бросился за ней.

Она обернулась и вопросительно посмотрела на меня. В глазах мелькнул едва заметный отсвет надежды.

– Держи, – сказал я.

Надежда угасла.

– Зачем он мне?

Тем не менее она взялась за ручку чемодана и потащила его за собой.

Колесики зарывались в пересохшее дно, но Маргерита все равно тянула чемодан, поднимая в воздух еще больше пыли.

Ну и ладно, я же в последний раз ее вижу, думал я. В последний раз вижу ее, спину, канал, пыль, чемодан. Шорох колесиков по высохшему илу – последний ее звук. Вот так она выглядит, когда уходит. И этот звук еще, а больше ничего. Ни слов, ни криков, ни плача.

Но я забыл про Лу. А она уже рядом, спустилась с яхты так, что я и не заметил, и видит она то же, что и я.

И воздух наполнился ее звуками, ее словами, ее криками и плачем. Снова она вопила и билась у меня на руках, снова не желала соглашаться с моим решением. И на сей раз ее было не остановить.

– Не уходи, Маргерита! Папа, пускай она не уходит! Она должна остаться с нами!

Во мне все замерло – и все вновь ожило. Я наконец-то послушал собственного ребенка.

И побежал. К клубам пыли впереди. К чемодану. К Маргерите.

Сигне

Я пошла на корму приготовить швартовы, но уселась на палубу и прислушалась: здесь, далеко от моря, такая тишина, я и не знала, что такая бывает, подо мной беззвучно стелется канал, ветра нет, старые деревья опустили в воду неподвижные листья, и ни птиц, ни насекомых тут тоже не слышно.

Ощущение запертости, зажатости, но не из-за шлюзов, тут вся природа такая: подчиненный человеку канал, высаженные по прямым линиям деревья, плоские сельскохозяйственные угодья вокруг узкой полоски воды. Это ощущение не исчезало, даже когда канал шел через лес, как будто лес здесь тоже подчиняется человеку. Трусливая, беззубая природа, скучнейшая, прирученная. Подумать только – променять горы с их разломами, суровостью, захватывающими дух перепадами на это?

Я встала, взялась за швартовочный трос и быстро размотала его. Я сейчас рядом с Тембо и уже сегодня найду дом Магнуса, найду его самого.

Сегодня я брошу ему в лицо лед.

Вот последний лед, скажу я, все, что осталось. Разобьешь на кубики и в бокал себе бросишь.

Магнус будет изумленно таращиться на лед.

Все остальное, как тебе наверняка донесли, я выкинула в море, добавлю я, и он растаял. Ну и пускай, правда? Тебе же главное, чтобы он растаял, какая разница где. Нет, спрашивать я не стану, я это заявлю.

Может, из дома и Трине выйдет и замрет вроде как удивленно, но на самом деле со свойственным ей равнодушием.

В руках у них будет по бокалу вина, я брошу туда пару кубиков льда и, возможно, скажу: вековой лед. А все остальное брошу на землю, и если у него гостят внуки, то они тоже выбегут на улицу… Впрочем, пошли они в задницу, внукам все равно плевать, для них, кроме компьютерных игр, ничего не существует, ну, зато Магнус рот разинет так, что язык будет видно, синеватый от вина, и еще Магнус примется озадаченно почесывать надувшийся живот под льняной рубахой, недешевой, но все равно чересчур свободной. И тогда я повернусь и уйду, но перед уходом напоследок скажу: «Я слежу за тобой, Магнус. Только попробуйте вырубить еще хоть кусок льда – я снова его выкраду, пока ты не бросишь эту свою затею, я свое дело тоже не брошу».

Я свое дело не брошу…

Нет…

Так говорить не надо, так нельзя.

Я слежу за тобой.

Господи.

Они будут озадаченно переводить взгляд с меня на лед, потом на бокалы в руках, друг на друга, многозначительно переглянутся. Чего, мол, ей опять в голову взбрело? А затем Магнус повернется ко мне и наградит меня мягкой рассеянной улыбкой. «Сигне, ну что ты такое творишь?» – спросит он, подумает он.

А потом они приберутся, спрячут упаковки со льдом в просторный гараж на две машины, нальют еще по бокалу дорогого красного вина и заговорят о том, как им хорошо вместе и какую славную жизнь они прожили, о внутренней гармонии и обо всех чудесных моментах, которые они берегут, как прекрасно встретить старость, преисполнившись умиротворения, в таком доме с таким садом, когда рядом такой супруг, а на душе такая радость – как чудесно встретить старость, зная, что сделал правильный выбор.

А я… Я вернусь на «Синеву», сяду в пустом салоне и буду тосковать по льду – ведь у меня ничего, кроме него, не было, в упаковках льда пряталась моя ярость.

Я свое дело не брошу.

Или можно развернуться, отправиться назад, прорваться через все уже знакомые мне шлюзы, поставить мачту, избавиться от автомобильных покрышек, выйти в море, взять курс на запад, исчезнуть в Атлантическом океане и выбросить лед где-нибудь там, прямо в упаковках, вместе с упаковками, в море и так уже полно пластика, несметное количество, каждый год в море сбрасывают восемь миллионов тонн, и всем плевать, пускай и эти упаковки плавают там с остальным пластиком, туда им и дорога, и лед, вода, растворится в море, превратится в соль, непригодную для питья, бесполезную, станет частью соленой пустыни, которую представляет собой наш Мировой океан, пустыни, которая постоянно растет.

– Нет, – вдруг громко выпалила я. Мой голос прорезал тишину.

Ты добралась сюда, проделала весь этот путь, столько пережила, ты уже здесь, ты и яхта… Этот выбор ты уже сделала, и, строго говоря, Сигне, строго говоря, терять тебе почти нечего.

Яхта скользит по воде, приближаясь к его дому – я забила его адрес в навигатор, – пейзаж здесь плоский, взгляд цепляется лишь за поросший лесом холмик чуть поодаль. Возможно, местные называют его горой, но на самом деле это просто неизвестно откуда взявшаяся кочка.

Пятьсот метров, сто метров – и я на месте. Его дом находится за густой рощей на берегу канала.

Вот только швартоваться тут негде, на канале – ни единого крепления, к тому же пришвартуйся я тут – и буду мешать навигации.

Я снова набираю скорость и двигаюсь дальше.

Здесь жарко и безветренно, с меня стекает пот, волосы жирные, выгляжу я, скорее всего, не очень, а пахнет от меня лодкой – сочетание застоявшейся морской воды, мокрой одежды, пластика, антисептика и дизеля, но мне плевать, я должна осуществить то, ради чего явилась.

Наконец-то порт, прямо в центре Тембо, я быстро пришвартовалась, но когда спрыгнула на берег, сердце заколотилось: я поняла, что лед с собой не дотащу, придется пока оставить его тут, а я сперва пойду налегке – найду дом Магнуса.

Я взяла напрокат велосипед – современный мужской велосипед с колесами для бездорожья. До педалей я доставала с трудом, а сиденье то и дело отсоединялось и сползало назад, так что мне приходилось удерживать его на месте собственным весом, отчего на велосипеде я восседала, странно выпрямившись.

Город оказался как раз таким, как я и ожидала, – миленький, очаровательный, с ухоженными садиками, небольшими, чуть покосившимися домиками, выкрашенными в разные цвета, буланжерией, лавочкой мясника и пышным цветочным магазином. Я проехала через исторический центр городка, мимо фахверка вокруг мощенной брусчаткой площади, и от вида мальв, лаванды и свежевыкрашенных кованых ворот у меня дух захватило.

Я сползла вперед на сиденье, стараясь не горбиться, велосипед повело в сторону – колесо попало в ямку, брусчатка здесь лежит чуть неровно, – и я едва не упала, но успела выпрямиться и покатила дальше, оставив позади площадь и центр города. Я выехала из городка с противоположной стороны, мимо фабрики по производству навесов, свернула и поехала вниз по дороге, высматривая указатель, но не нашла.

Указатель появился на следующем углу, однако название там другое, я это поняла, когда подъехала ближе, значит, я не там свернула, слишком поздно.

Пришлось развернуться и поехать в обратном направлении. Пот лил с меня ручьем. Наконец я остановилась возле перекрестка, где на одном из указателей написано нужное мне название. Вот она, его улица. Дорога обсажена деревьями, солнце пятнами пробивается сквозь их кроны, тень от листьев находится в непрерывном движении, хотя ветра нет.

Я задрожала. Надо сосредоточиться на велосипеде, главное – не упасть, не потерять равновесие, ехать медленно, но медленно не получалось, неустойчивый велосипед не позволял сбросить скорость.

А тут и дом показался, и сперва я не поверила, что добралась, что я здесь, однако, судя по номеру, все правильно, и я смогла рассмотреть и сам дом. Милый, типично французский, с толстыми каменными стенами и зелеными ставнями, обнесенный кованой оградой. Как раз такой, каким я себе его представляла.

Впрочем, не совсем. Этот дом существенно меньше и довольно простенький, стены облупились, цветы в вазонах требуют ухода, ставни сломаны, а ограду уже много лет не красили.

Я остановилась и поставила рядом велосипед.

На двери висел молоток, звонка там не было, вместо него – латунный молоток в виде собачьей головы. Я подняла руку и постучала – один раз, два – и опустила руку. Я провела пальцами по брюкам, жалея, что явилась с пустыми руками, мне следовало бы принести лед.

Я прислушалась, но шагов не услышала, лишь жужжанье насекомых, птичье пение и далекий гул какой-то сельскохозяйственной техники.

Снова подняв руку, я взялась за латунную собаку и опять постучала, на этот раз громче.

По-прежнему ничего.

Его нет дома. Никого нет дома.

Я опустилась на крыльцо, мне вдруг ужасно захотелось пить, но воды с собой у меня нет, сейчас бы лед пригодился, ледяной обломок на языке, он тает и заставляет язык неметь, да, лед сейчас не помешал бы.

Я сидела на ступеньке – неподвижно, но объятая движением. Крыльцо, запертая дверь, я здесь, ничто не меняется. Вот и все.

Но потом он появился.

Быстрые шаги по асфальту – их я услышала первыми, быстрые, легкие шаги, я подняла голову, он быстро направляется ко мне, уже заметил меня, он тоже потный, возвращается с пробежки, на нем шорты, застиранная футболка, стоптанные кроссовки, которые когда-то были белыми.

Какой он худой, осунувшийся, черты лица стали острее, а может, это и не он вовсе, может, я толком не разглядела, надо было очки надеть, нет, это не он, он иначе выглядит, да еще и бежит, а бегал Магнус разве что в детстве, однако он бежит, на удивленье легко, подошвы ритмично отталкиваются от асфальта.

Потому что это он, он бежит, бежит ко мне, вбегает в ворота, и я встаю, сама того не замечая, он подбегает ко мне, он вспотел, я чувствую запах, но не мерзкий, а обычный запах свежего пота, я спускаюсь с крыльца и стою перед Магнусом.

И он обхватывает меня руками.

Обнимает меня и смеется.

Давид

Тем же вечером мы переселились в дом. Только там, в прохладных каменных стенах, построенных с расчетом на жару, я осознал, насколько тесно и жарко было на яхте.

Приятно, когда вокруг столько пространства. Лу носилась по комнатам. Сколько же тут места – к такому она не привыкла.

Она три раза заново выбирала себе спальню. Остановилась на оклеенной обоями в мелкий цветочек, словно предназначенной для маленькой девочки. С кружевными занавесками и мягкими подушками на кровати.

Там она и будет спать… Несколько дней. Сколько осталось.

Всю нашу воду я перелил в прозрачный пластиковый бак. Он стоял на кухне.

Нас стало трое, а значит, и вода закончится быстрее. Намного быстрее.

Она закончится до того, как пойдет дождь. Жить нам осталось недолго, но другой жизни, кроме этой, здесь и сейчас, у нас не было.

Собаки воспринимают время иначе, чем люди. Для них каждый день – все равно что несколько недель. А у муравьев дни еще длиннее. Об этом я думал, мы думали, об этом разговаривали мы с Маргеритой.

Мы больше не бились, не боролись. Просто жили, просто были друг у друга. Превращали оставшиеся дни в жизнь.

Когда Лу укладывалась под цветочным небом, когда она сворачивалась клубочком под чистыми простынями, просыпались мы с Маргеритой.

Силы, которые прежде уходили у нас на борьбу, на битву за жизнь, мы тратили теперь друг на друга.

Я отдавал все силы ей, а она свои – мне. А жара удваивала силы.

Мы побывали повсюду в доме. Сперва на кроватях. Потом на диване. На разделочном столе на кухне. В ванной, под выключенным душем. На столике в гостиной.

Но настал вечер, когда жара сделалась невыносимой и находиться в доме было невозможно.

Тогда мы вынесли на улицу одеяло, расстелили его на сухой траве под деревьями, возле желобка в земле, который когда-то был ручьем, и провожали угасающий день.

Здесь мы снова накинулись друг на друга. Торопливо. Жара подгоняла.

Потом мы, тяжело дыша, лежали рядом. Я лениво оглядывал сумеречный пейзаж. Деревья, сбрасывающие сухие листья. Почти оголившиеся ветви, на которые больше не садились певчие птицы.

Перевел взгляд дальше, на темное пространство меж стволами.

И вздрогнул. Потому что там стояла Лу. Я смотрел прямо на ее бледное личико. До нее медленно доходило, что именно она видит, и выражение у нее на лице менялось.

Наконец в глазах блеснули слезы, она развернулась и побежала.

Дьявол!

– Лу!

Теперь все пойдет наперекосяк, думал я, последние дни будут мучительными. Нам и так осталось всего ничего, а теперь и это испорчено.

Я кинулся следом за ней, в рощицу.

Голый, босой. Споткнулся обо что-то. О камень, наверное. Как же дико больно!

Я замер, переводя дыхание.

А когда поднялся, Лу уже исчезла.

– Лу? Лу!

Маргерита поспешила ко мне. Она надела майку и шорты. И протянула мне одеяло. Я завернулся в него.

– Лу?! – крикнула Маргерита.

На меня снова навалилась жажда, во рту совсем пересохло. Пот каждую минуту отнимал у меня жидкость.

Наконец мы нашли ее. Лу неподвижно стояла у подножья единственного в окрестностях холма. Я побежал к ней.

– Лу! Погоди!

Но, заметив меня, она снова бросилась бежать.

– Лу!

Она упрямо забиралась на холм.

Дыхание у меня сбивалось, ноги были в кровь исцарапаны, но я не сводил глаз с ее спины.

Я нагнал ее лишь на вершине. На самой высокой точке в окрестностях.

Здесь было светлее. Светлое вечернее небо не пряталось за деревьями.

Она склонилась вперед, и мне почудилось, будто она плачет. Я подумал, что Лу согнулась, потому что рыдает.

Однако потом понял, что она разглядывает что-то на земле. Она постучала рукой. Раздался какой-то странный звук. Пустой.

Набравшись смелости, я подошел к ней.

И посмотрел туда же, куда и она.

Большие пластиковые упаковки. Сложены в два ряда и наполовину закопаны в землю, почти скрытые сухой листвой.

Лу попыталась поднять одну упаковку, но никак не могла ухватиться.

Я попробовал помочь ей, однако контейнер оказался тяжелым. Синий пластик, гладкий и плотный, выскальзывал из пальцев.

К нам присоединилась Маргарета. Переводила вопросительный взгляд с Лу на меня.

– Мы что-то нашли, – объяснил я, – Лу что-то нашла.

Маргерита ухватилась за другую упаковку. И отшатнулась, поняв, какая та тяжелая.

– Там, внутри, что-то есть?

– Да, – ответил я.

Потому что изнутри доносился вполне определенный звук. Плеск.

Вытащив упаковку, я поставил ее перед собой и попробовал отвинтить крышку. Она не поддавалась. Руки у меня тряслись. Я подобрал палочку, попробовал проковырять дырку, но нет, слишком толстая.

Нашел другую палочку. Более подходящую. Вставил ее в отверстие между крышкой и упаковкой.

И пластик наконец поддался.

Мы, все втроем, склонились над контейнером.

Внутри была еще одна упаковка – пакет. Той же самой палочкой я проткнул в нем дырку.

Лу опустила внутрь палец. Вытащила его. И сунула в рот.

Я последовал ее примеру. Опустил в пакет руку, как когда-то дома опускал руку в море. Но на этот раз я облизнул палец.

Вода. Там была вода.

Сигне

Дом ветхий, да и сам Магнус тоже, внуки приезжали к нему в гости один-единственный раз, а с Трине они разошлись, почему – спрашивать я не стала.

Мы идем в сад, Магнус наливает нам растворимого кофе, помешивает в чашках потемневшей серебряной ложечкой, пока порошок не растворяется.

Держа в одной руке чашку, я смотрела, как пар капельками оседает на ее стенках, а затем накрыла чашку ладонью, которая тут же сделалась теплой и влажной.

– Так я и знал, что это ты. Подобное никому больше и в голову не пришло бы, – сказал Магнус, – и еще кто-то сказал, что у причала «Синеву» видели и что ты домой заглядывала, – тут уж я и сомневаться перестал.

– Я знаю многих, кто на подобное способен, – сказала я.

– В твоем мире да. Твой мир другой.

– Мир у нас с тобой один.

– Разве? – Он улыбнулся.

– По-твоему, это смешно? – спросила я. – Что я выкинула лед?

– Нет… По-моему, нет. По-моему, ты вообще никогда не давала повода над тобой смеяться.

– А что толку? – вздохнула я.

– Ты же не знаешь, каким был бы мир, если бы ты бездействовала, – сказал Магнус.

Мы оба помолчали, прихлебывая кофе, который из горячего постепенно сделался теплым.

– Ты бегаешь, – проговорила я.

– Каждый день, – кивнул он, – чем-то же надо заниматься.

– А сад как же? И дом?

– В смысле?

– Обычно пенсионеры ими и занимаются.

– Плотничать я не люблю. Да и в земле копаться тоже.

Он посмотрел на меня поверх чашки, и, несмотря на всю его серьезность, глаза смеялись.

– Ты по-прежнему надо мной смеешься, – сказала я, – все никак не уймешься. Люди часто высмеивают то, чего не понимают.

– Нет, – возразил он, – я не смеюсь над тобой.

– А в чем тогда дело?

– Сигне, неужели ты не понимаешь?

Я смотрела на него, не зная, как ответить, потому что и впрямь не понимала.

– Ты что, не понимаешь… Каждый раз, уходя на пробежку, с того самого дня, как я начал бегать, хотя нет, намного раньше, да вообще всю жизнь… Каждый раз, выходя из дома… Из каждого дома, где когда-либо жил, из номера в отеле, каждый раз, уходя оттуда… я хотел, хоть и не всегда одинаково сильно, порой это желание было совсем слабым, но в последнее время все сильнее… Каждый раз мне хотелось, чтобы, когда я вернусь обратно – из поездки, с работы, с пробежки, – чтобы, когда я вернусь оттуда, куда ухожу… на крыльце сидела бы ты.

И он снова обнял меня, потянулся, наклонился и обхватил меня руками, а я все еще держала чашку, так что чашка горячим твердым комком застряла между нами, и я попыталась убрать ее – какие же мы неуклюжие, прямо как подростки.

Даже разжав руки и усевшись рядом, он ухватил меня за локоть, точно желая убедиться, что я настоящая. Отстраняться я не стала.

– Почему ты так поступил? – спросила я.

– Как?

– Почему одобрил вырубку ледника?

Он вздохнул, но не ответил.

– Чтобы я приехала? – продолжала я. – Чтобы заставить меня действовать? Чтобы я пришла к тебе? Ты знал, что я не стерплю?

С ответом Магнус замешкался.

– Нет, Сигне, нет. Лучше бы оно так и было. Хотел бы я соврать и сказать, что это правда. Хотел бы я, чтоб это пришло мне в голову. Ты… ты способна на подобное. Но не я.

– Тогда почему?

– Потому что… Я же такой, какой есть. Потому что цены на электричество упали. Потому что это возможность увеличить доходы. Гарантия сытой жизни. Вырубку я запретил. Но уже слишком поздно.

– Ты не изменился.

Он кивнул.

– Только постарел.

– И я тоже, – сказала я.

Мы еще немного помолчали.

– Но ты хорошо сохранилась, – наконец проговорил он.

Я с трудом сдерживала улыбку.

– Это комплимент?

– Нет. Наблюдение.

– Принимая во внимание обстоятельства, я бы сказала, что твое высказывание можно интерпретировать как комплимент.

– Тогда оставим простор для интерпретации.

– Интерпретации?

– Да.

– Ладно, учту.

– Ага, учти.

Мы снова умолкли.

– Я лед привезла, – сказала я, – двенадцать контейнеров.

Мы принесли лед и сложили контейнеры возле дома Магнуса.

– Что нам с ними делать? – спросил он.

– Не знаю, – ответила я.

Магнус положил руку на один из контейнеров.

– Отличные. И пластик такой толстый, прочный.

– Нефть, – сказала я.

– В смысле?

– Сделаны из нефти.

– А нефть имеет растительное происхождение.

– Пластик не разлагается.

– Он вечный.

– Тысячи лет может просуществовать.

Открывать контейнеры мы не стали – оставили их возле стены.

После завтрака я часто ухожу на «Синеву», привожу яхту в порядок – дела там всегда найдутся: трос поменять, кранец отрегулировать, а еще, бывает, кто-нибудь швартуется чересчур близко и чужая лодка трется об обшивку.

Однажды, вернувшись к дому, контейнеров я не увидела, побежала в сад, но Магнуса там не нашла, огляделась, высматривая его повсюду, и наконец заметила его на самой вершине холма, который он называет горой, на самой высокой точке окрестного ландшафта.

Я бросилась к нему через рощу, продираясь сквозь густорастущие деревья и высокую траву, добралась до ведущей наверх тропинки. Когда я дошла до вершины, то совершенно выдохлась.

Магнус стоял, склонившись над контейнерами, но, когда я пришла, обернулся и заулыбался.

– Прошу!

Он составил контейнеры друг на друга, по два в высоту, по два в ширину и по три в длину, а нижние наполовину прикопал в землю.

Магнус похлопал по ближайшему контейнеру. Послышался глухой звук, и одновременно я различила плеск воды.

– Присядешь? – предложил он.

Видно отсюда далеко, природа здесь спокойная и ухоженная, со всех сторон – поля, ничто не режет взгляд, ничто не бросается в глаза, внизу, за деревьями, прячется дом, видна лишь красная крыша, часть двора и ручей, а по зеленым полям лентой тянется канал.

Мы просто сидим там.

Двое стариков на скамейке.

Давид

Несмотря на жару, я укрыл Лу простыней.

И двинулся к двери.

– Спокойной ночи, Лу.

– Спокойной ночи.

Она лежала тихо, молча глядя в темноту, погруженная в себя. А потом, не глядя на меня, спросила:

– Папа… а вы опять… опять это делать будете… сегодня ночью?

– Нет, – ответил я, – не будем.

Я говорил правду. Сегодня вечером мы просто будем сидеть рядом – Маргерита и я. Потому что теперь у нас наконец-то есть время.

Лу вздохнула, хотела было еще что-то спросить, но не нашла нужных слов. Мне бы поговорить с ней об этом, подумал я, объяснить все, чтобы она не считала это отвратительным. Чтобы понимала, что это не разъединяет нас, а наоборот, сплачивает, всех троих.

Но не сейчас. Сейчас для меня важнее другое. Да и для нее тоже.

Мы принесли контейнеры к дому. Всего двенадцать штук получилось – чистая, прозрачная вода, давным-давно упакованная в пластик. Двенадцать раз сходить пришлось. Пять раз – Маргерите и семь – мне. А Лу бегала от меня к ней и без умолку болтала от радости.

Теперь контейнеры стояли посреди гостиной.

Воды в каждом было наполовину, во всех одинаково.

Сегодня вечером мы заперли дверь, впервые с того дня, как перебрались в дом. Мы обладаем сокровищем, двенадцатью сундучками с драгоценностями. Этого хватит надолго.

Мы все высчитали. Достаточно, чтобы три месяца прожить. Еще понадобится еда, но ее мы отыщем. Главное, вода есть, а с остальным мы справимся.

– Вдруг я завтра проснусь, а они исчезли, – сказала Лу.

– Никуда они не денутся, – успокоил ее я.

– Но вдруг?

– Мы заперли дверь.

– Точно?

– Да.

– А ты проверил?

– Да.

– А проверишь потом еще разок?

– Да… Хорошо.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Хорошо.

– Спокойной ночи, Лу.

– Папа?

– Что?

– Как же я обожаю воду.

– И я.

– Папа?

– Что?

– Давай снова поиграем?

– В игру про дождь?

– Да. Да! Про дождь!

– Лу, поздно уже.

– Ну пожалуйста!

Долго уговаривать меня не пришлось. Мне эта игра тоже нравится.

Я подошел к Лу и уселся рядом с ней на кровать. Лу лежала неподвижно, но я видел, как она напряглась. И широко раскрыла глаза, в которых не было ни намека на усталость.

– Начинай! – скомандовала она.

– Ага, – кивнул я, – закрывай глаза.

Она зажмурилась.

– Утро, и ты как будто бы спишь, – начал я.

– Я сплю. – Она нарочито громко захрапела.

– Вокруг все тихо-тихо, – продолжал я, – но тут ты слышишь, как по крыше что-то стучит. И просыпаешься.

– Нет, – Лу открыла глаза, – пока я ничего не слышу. Настоящий дождь не сразу начинается.

– Да, точно, – согласился я, – не сразу. Сперва он моросит.

– А когда моросит, это не настоящий дождь.

– Да, изморось – это когда капли рассеяны в воздухе. Вроде тумана.

– И я просыпаюсь, – сказала она.

– Просыпаешься просто так, – добавил я, – и спускаешься ко мне.

– Потому что ты тоже проснулся. – Лу села. – И мы вместе выходим на улицу. И Маргерита с нами.

– И снаружи понятно, что изморось, – сказал я.

– Почти как туман.

– Но мы видим на листьях капельки.

Лу запрокинула голову к потолку.

– Я говорю: похоже, дождь пошел.

– А я говорю: да.

– Мы садимся и ждем.

Мы уселись рядом друг с дружкой на кровати. И оба не сводили глаз с потолка.

– Потом закапало сильнее, – сказал я, – и капли становятся тяжелее. Слышно, как они стучат.

– Мы их слышим, – сказала Лу.

– Помнишь, как дождь стучит? – спросил я.

– Да, – ответила она и задумалась, – …нет.

Я осторожно застучал пальцами по тумбочке.

– Вот так.

Она кивнула.

– Точно, вот так. – Она положила свою маленькую ручку рядом с моей и тоже забарабанила пальцами.

– Настоящий ливень. – Мои пальцы быстрее забегали по дереву. – Капель все больше. И они все тяжелее и тяжелее.

– Они прямо огромные! – воскликнула Лу.

– И тишины больше нет. Все вокруг хлюпает. Струится. Капает. Льет. Проходят дни. Мы засыпаем и просыпаемся под стук дождя о крышу. Мы разговариваем громче, перекрикиваем миллионы капель, которые все время падают на дом, землю, деревья.

Лу свернулась рядом со мной калачиком.

– Струи дождя падают с неба, – говорил я, – и связывают все воедино.

Вода висит в воздухе. И канал меняется. Капли падают на его дно, проскальзывают между сухими листьями, размягчают землю.

– А что мы будем делать каждое утро? – спросила она. – Расскажи, что мы будем делать каждое утро!

– Каждое утро, – начал я, – мы бежим к каналу. Стоим на берегу и смотрим, сколько воды прибыло за ночь. И мы видим, что происходит с яхтой.

– И что же?

– Вода очень быстро добралась до корпуса. Вот уже и киля не видно. А вода все поднимается. Наконец яхта начинает покачиваться на воде. Приходится нам ее пришвартовать к берегу.

– А я стою и ловлю трос.

– Я бросаю трос, а ты его ловишь и обвязываешь вокруг большого дерева.

– Завязываю на много узлов.

– Да.

– Чтобы яхта не сбежала от нас.

– И однажды утром мы, наконец, видим, что воды в тачке до краев. И сила тяжести яхту больше не удерживает.

– Сила тяжести?

– Та сила, которая удерживает нас на земле. Благодаря ей все предметы падают вниз. А не вверх. И когда яхта встает на воду, мы понимаем: нам пора.

– Мы переселяемся на яхту.

– Собираем вещи и переносим их на яхту.

– Все втроем.

– Я завожу двигатель.

– Нет, это я его завожу.

– Ты заводишь двигатель.

– И мы плывем по каналу!

– Наша яхта медленно идет по каналам. Мы проходим через шлюзы. Мимо Бордо. К побережью.

– И мне можно будет постоять у штурвала!

– Да, можно.

– Торопиться нам некуда. Мы любуемся пейзажем вокруг. Наблюдаем, как он меняется. Как все зеленеет. Как вода вымывает серость. Земля больше не похожа на пыль, теперь она твердая и надежная. И деревья тоже больше не черные – на них шелестят листья. Наконец, мы замечаем, что воздух изменился. Ты сидишь на палубе, а я передаю Маргерите штурвал, подхожу к тебе и сажусь рядом. Прижимаю тебя к себе.

Я обнял ее, притянул ее живое худенькое тельце к себе, вслушиваясь в дыхание, быстрое, чуть неровное, детское.

– А дальше? – прошептала она.

– Ты тоже замечаешь, – сказал я, – что происходит нечто удивительное. Сперва нам кажется, будто мы все напридумывали. Но чем дольше мы так сидим, тем сильнее убеждаемся, что правы. Ты смотришь на меня – вроде как спрашиваешь, чувствую ли я то же, что и ты. А я киваю.

– И что?

– В воздухе появилось что-то новое. Обычно воздух сухой и пыльный, в горле от него першит, но сейчас он будто очищается. Дышать становится легко. Мы приближаемся к чему-то новому. Движемся к нему. Мы добрались. Воздух свежий. Чистый. Новый. И тем не менее знакомый. Потому что есть в этом воздухе нечто знакомое. Мы его знаем. Этот воздух, и влажность, и простор. Мы им прежде дышали. Именно таким был воздух дома.

– Дома.

– Тогда я тебя спрошу: чувствуешь? Чувствуешь, какой здесь воздух? Чувствуешь запах соли?

Благодарность

Огромная благодарность всем специалистам, помогавшим мне в работе над этим романом: гидрологу Лене Мерете Таллаксен, Уле Бьёрну Хельбергу, ранее работавшему строителем и взрывником, руководителю отдела связей с общественностью Анне Гравдал и научному консультанту Норвежского музея гидроэнергии и промышленности Дагу Эндре Опедалу, руководителю производства компании «Istad Kraft AS» Гейру Блакстаду, Карлу Эрику Фюглесангу из компании «Profinor», зоологу Петтеру Бёкману, научному консультанту Кристиану Бёрсу Линду и бывшему генеральному секретарю Общества охраны природы Перу Флатбергу, пожарному Ёрунду Лоте Салвесену, генеральному директору компании «Fivas» Юнасу Однею Холмквисту, старшему советнику Фонда сельвы Эллен Хофсванг и писателю Эрику Мартиниуссену. Я также благодарю моих талантливых редакторов Нору Кемпбелл и Хильде Рёд-Ларсен и всех сотрудников издательства «Aschehoug» и «Oslo Literary Agency», которые ежедневно с профессионализмом и неугасающим энтузиазмом работают над моими книгами.

Особая благодарность – организации «Капля в море», благодаря которой я смогла посетить лагерь для беженцев Скарамангас в окрестностях Афин, волонтеру Анне-Лене Бьёрклунд за неоценимую помощь, а также всем тем, кто принял меня с распростертыми объятьями: Нэнси Фогель Клифтон, Хешаме Джрееду, Фахимзие Ахмади, Халитиму Мохамеду Рафику, Сэму Алосо и Сайеду Хашими. И особое спасибо Джеку за то, что пригласил на свой двенадцатый день рожденья.

Моя последняя, но самая большая благодарность – Кари Ронге, Стейну Лунде и Гюнн Эстгорд, разделившим со мной свои жизни и знания как на суше, так и на море, а еще Стейнару Стурлёккену, Йесперу, Йенсу и Линусу за то, что моя жизнь – это вы.

Осло, сентябрь 2017 г.

Майя Лунде

Основные источники вдохновения

Knut H. Alfsen: Klimaendringer i Norge, forskernes forklaringer. Universitetsforlaget, 2013

Finn Alnæs: Svart snø. Aschehoug, 1976

Bredo Berntsen og Sigmund Hågvar (red.): Norskemiljøkamper. Naturvernforbundet, 2015

Sam Bozzo: Blue Gold – World Water Wars (фильм), 2008

Robin Clarke: The Atlas of Water. Earthscan, 2004

Oddvar Einarson: Kampen om Mardøla (фильм), 1972

European Environment Agency: Climate change, impacts and vulnerability in Europe, 2016

Knut Grove: Eidfjord 1891–2010. Fagbokforlaget, 2010

Lars Martin Hjorthol: Alta: kraftkampen som utfordret statens makt. Gyldendal, 2006

Toni Liversage: Fra Gandhi til Greenham Common: om civil ulydighed og ikke-vold. Gyldendal, 1987

Irena Salina: Flow – for the Love of Water (фильм), 2008

Ivar Sekne: De temmet vannet, Statkrafts tekniske kulturhistorie. Universitetsforlaget, 2011

Terje Tvedt: Vann: reiser i vannets fortid og fremtid. Kagge Forlag, 2011

В романе приводятся цитаты и отсылки к следующим произведениям

Ханна Арендт. Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме

Джони Митчелл. River

Симона де Бовуар. Второй пол

Джошуа Слокам. Один под парусом вокруг света

Примечания

1

Ух ты, снег (англ.).

2

Хотела бы я, чтобы у меня была река (англ.) – строчка из песни Джони Митчелл «River».

3

Хотела бы я, чтобы у меня была река, по которой я могла бы умчаться на коньках (англ.).

4

Плавать по морю – значит жить (лат.).

5

У вас нет шансов (англ.).

6

Надеюсь, Лондон вам понравится (англ.).

Content

Майя Лунде
Синева

Сигне

Давид

Сигне

Давид

Сигне

Давид

Сигне

Давид

Сигне

Давид

Сигне

Давид

Сигне

Давид

Сигне

Давид

Сигне

Давид

Сигне

Давид

Сигне

Давид

Сигне

Давид

Сигне

Давид

Сигне

Давид

Сигне

Давид

Сигне

Давид

Сигне

Давид

Сигне

Давид

Благодарность

Основные источники вдохновения

Примечания